Дмитрий Верхотуров

Сталинская экономика Победы. «Было время – и цены снижали»

© Верхотуров Д., 2015

© ООО «Издательство «Яуза-пресс», 2015

* * *

Введение

Шаг за шагом, постепенно, мы осуществляем переоценку сталинского периода истории нашей страны. Теперь уже становится понятно, что этот период, пришедшийся ровным счетом на 30 лет, с начала 1920-х и до начала 1950-х годов, был одним из самых значительных периодов в истории России. Опровергнуты и отвергнуты практически все мифы, которые ходили в пору перестройки, что якобы Советский Союз при Сталине представлял собой один сплошной ГУЛАГ, в котором половина сидела, а другая половина дрожала.

Напротив, это было время небывалого хозяйственного, научно-технического, культурного и образовательного роста страны, что потребовало таких колоссальных сил и упорства, что совершенно абсурдно полагать, что все эти выдающиеся достижения были якобы достигнуты одним только трудом заключенных.

Однако, если уже и так расставлены все точки над «i», что еще можно такого добавить к сталинской теме? Оказывается, что можно. Существует известная фраза, приписываемая Черчиллю: «Сталин принял Россию с сохой, а оставил с ядерной бомбой». Скорее всего, это чистый апокриф, выдумка, но, надо сказать, исключительно удачная выдумка. Она в короткой фразе подчеркивает тот колоссальный рост страны от того состояния, когда крестьяне в ней пахали деревянной сохой, почти как во времена Ярослава Мудрого, до того состояния, когда СССР стал одной из крупнейших в мире индустриальных держав, вооруженный мощным и хорошо развитым промышленным комплексом, способный успешно противостоять индустриально развитым империалистическим державам. И способный самостоятельно изготовить и поставить на вооружение столь сложные системы вооружения, как ядерная бомба и баллистическая ракета.

Этот процесс оказался настолько значительным, что историкам трудно его охватить во всей полноте и своеобразии. Каждый исследователь, также и автор этих строк, выбирал для себя какой-то аспект, через который показывал процесс бурного развития страны и ее общества. Сталинская эпоха дробилась на части: довоенная, военная и послевоенная, и это определенно мешало охватить сталинский период во всей его красе и величии. Это, конечно, было объективное деление, и действительно, Советский Союз претерпевал резкие изменения, но все же надо иметь также и целостную картину.

Просто поразительно, насколько колоссальную работу пришлось провернуть Сталину за это время. Мы тратим годы на то, чтобы понять и разобраться, а он все это осуществлял сразу, в режиме, так сказать, реального времени, принимая во внимание все существенные обстоятельства и факторы, и находил в большинстве случаев верные решения, а также быстро учился на допущенных ошибках. Редко в истории встречаются люди такого масштаба.

В этой книге предпринята попытка дать такую целостную картину. Выбран аспект, который явно был ключевым во всей сталинской эпохе, – мировая война. Советский Союз готовился к этой войне, участвовал в ней, а также устраивал свою послевоенную жизнь, и в особенности послевоенную безопасность. Этим вопросам уделялось приоритетное внимание, и это красная нить всей сталинской эпохи, позволяющая проследить основные процессы исторического развития сталинского СССР. Ряд аспектов, конечно, пришлось выпустить из внимания, но думается, что читатель, уже знакомый с соответствующей литературой, без труда дополнит эту картину работами других историков.

Также была сделана попытка преодолеть один существенный порок имеющейся литературы по сталинскому периоду. В большинстве случаев события показываются в отрыве от международной обстановки, от положения в других странах, в особенности тех, которые считались или действительно стали противниками в мировой войне. Между тем, судя по публикациям того времени, велась неустанная работа по изучению и анализу положения за рубежом, и результаты этого, несомненно, оказывали влияние на принятие решений и постановку задач. Сведения о том, что делалось у противников, показывают многие сталинские решения совершенно в другом свете, показывают их логичность и обоснованность, иногда самым наглядным образом. Чем спорить, был ли Сталин гением или посредственностью, лучше проанализировать его решения и планы, их реализацию и результаты, их соответствие наличной обстановке (тем более что все эти факторы сейчас могут быть достаточно полно изучены) и самим сделать вывод.

Помимо целостной картины сталинской эпохи, картины бурного роста и развития Советского Союза, меня всегда интересовал вопрос, как это делалось: какие были предпосылки, как руководство видело свое будущее, какие решения принимались и почему, что предпринималось для решения поставленных задач. На мой взгляд, это имеет колоссальное практическое значение, поскольку с таким опытом, применяя его творчески и сообразно обстановке, можно не бояться никаких кризисов и трудностей. Действительно, мало что сравнится с тем, что пришлось пережить Советскому Союзу во время войны. По сравнению с этим все наши нынешние кризисы есть не более чем легкая турбулентность. Именно по этой причине стоит изучать сталинское время, побольше внимания уделяя деталям, причинам поражений и побед, с целью извлечения из этого практического опыта, применимого для решения современных проблем.

Итак, целостная картина сталинского периода и опыт того, как это делалось, – вот что должна показать эта книга.

Верхотуров Д. Н.

Часть первая. Война на горизонте

Глава первая. Грядущая война

Не успели высохнуть чернила под Версальским мирным договором, подписанным 28 июня 1919 года, как все, кто разбирался в международной политике, уже знали, что будет еще одна мировая война, и вой-на эта абсолютно неизбежна. Причем эта грядущая война будет гораздо более масштабной, более кровопролитной и затратной, нежели первая (тогда ее еще так не называли; просто – мировая война).

В такой оценке ближайшего будущего вполне сходились все стороны: и победившие, и проигравшие империалисты, а также большевики. Грядущая вой-на в 1920-х годах была вовсе не дежурной страшилкой публики, как иногда сейчас население пугают вой-нами и экономическими кризисами. Грядущая война тогда была предметом детального анализа, который ложился в обоснование дальнейшей экономической, военной и внешней политики целого ряда государств.

Конечно, СССР также не был в стороне от этих процессов. Советское руководство разделяло общее убеждение в том, что большая война после Версальского мира абсолютно неизбежна, внимательно читало работы иностранных авторов, многие из которых переводились и издавались в СССР, анализировало тенденции грядущей войны и формулировало на основе полученных выводов свою дальнейшую политику. От этих выводов зависело очень многое, включая само существование советского государства.

Наиболее очевидный аргумент

Сегодня мы можем подумать, что рассуждения о грядущей войне могли быть выражением чьей-то агрессивности, тем более что ревизионистская литература всеми силами пытается забить в головы читателей мысль о том, что Советский Союз изначально вынашивал агрессивные планы, якобы вытекающие из идеологии мировой революции. Разумеется, это не так, и характер грядущей войны для Советского Союза тогда формулировался совершенно по-другому, о чем будет сказано ниже. Но пока что мы рассмотрим вопрос о том, почему тогда считалось, что грядет новая война, она будет неизбежной и еще более кровопролитной, чем только что отгремевшая.

Первый и наиболее очевидный аргумент был прост до смешного. После окончания Первой мировой войны не произошло ни сокращения армий и флотов, ни разоружения, ни прекращения гонки военных технологий. Наоборот, милитаризация и вооружение взяли повышенные темпы. Скажем, в начале 1914 года в армиях ведущих империалистических держав было 7 млн. человек, а в 1921 году, после мировой войны, их стало 11 млн. человек[1]. Армии стран-победителей – Великобритании и Франции – не сократились после войны. В английской армии в 1921 году было 880 тыс. человек, а во французской – 740 тыс. человек. Или вот данные по странам-победителям (Великобритания, Франция, США, Италия и Япония). В 1913 году в этих странах общая численность армий достигала 1,84 млн. человек, в 1923-м – 1,91 млн. человек, а в 1930 году – 2,14 млн. человек[2]. Новые страны, появившиеся по итогам Версальского мира, также создали крупные армии, например, Польша довела численность армии до 500 тыс. человек. Казалось бы, война кончилась, зачем держать под ружьем сотни тысяч человек?

При этом во время Первой мировой войны утверждалось, что эта война будет-де «последней войной» в истории человечества, после которой наступит мир, согласие и всеобщее процветание. Советские публикации на тему грядущей войны, приводя эти факты и цифры, злорадствовали: ну, и где ваш мир, процветание и согласие? Несоответствие деклараций и реальности бросалось в глаза: «После Версальского договора с исключительной резкостью обнаружилась ложь красивых фраз о международной солидарности, полная несостоятельность обещаний лидеров империализма об организации мирового хозяйства на началах справедливости»[3].

Но это еще весьма сдержанные слова. Ленин, к примеру, оценивал Версальский мир в очень резких выражениях. «Когда была побеждена Германия, Лига Наций, воюя против нее, кричала о том, что это война освободительная, демократическая. Германии был навязан мир, но мир этот был ростовщический, мир душителей, мир мясников, потому что они разграбили и раздробили Германию и Австрию. Он лишили их всех средств жизни, оставили детей голодать и умирать с голоду, этот мир неслыханный, грабительский. Таким образом, что такое Версальский договор? Это неслыханный, грабительский мир, который десятки миллионов людей, и в том числе самых цивилизованных, ставит в положение рабов. Это не мир, а условия, продиктованные разбойниками с ножом в руках беззащитной жертве», – говорил Ленин на совещании председателей уездных, волостных и сельских исполкомов Московской губернии 15 октября 1920 года[4]. Последующее вооружение стран-победителей только подтверждало правоту ленинских слов и наглядно показывало, что империалистические разбойники вовсе не собираются откладывать нож в сторону.

Далее, в странах-победителях начались масштабные программы развития вооружений, создания и производства новых образцов оружия и техники. Прогресс за 1920-е годы, по ходу обсуждения самой темы грядущей войны (в 1930-е годы эти обсуждения почти прекратились), был значительный. К примеру, увеличилась дальнобойность артиллерии, возросла скорость самолетов, увеличилась нагрузка бомбардировщиков и их радиус действия, войска получили в больших количествах автоматы и ручные пулеметы, что резко подняло огневую мощь войск. Процесс роста численности войск сопровождался солидным качественным развитием вооружения.

Разумеется, что тут не могло быть двух мнений: бурное развитие вооружений и численный рост армий крупнейших держав явно говорят о подготовке войны, более кровавой и ожесточенной, раз прежние, весьма немаленькие арсеналы, накопленные за Первую мировую войну, перестали генералов и политиков удовлетворять.

Количественный и качественный рост армий в межвоенное время продолжался вплоть до самого начала войны, когда армии основных участников уже в мирное время стали приближаться к численности армий военного времени, сформированных во время Первой мировой войны. Резко выросли качество и мощь вооружений, особенно в авиации, бронетанковой и автомобильной техники. То есть основной признак подготовки новой войны в начале 1920-х годов уловили верно.

Что толкало мир к войне?

Конечно, у подготовки грядущей войны были свои причины. В наиболее ясной форме эти причины выразил С. В. Тухачевский в брошюре, выпущенной в 1924 году в Вятке (Кирове) для нужд губвоенкомата. Хотя это был не тот самый маршал Тухачевский, а, видимо, его однофамилец, или это был псевдоним такой, тем не менее автор этой небольшой брошюры, отпечатанной неровным шрифтом на желтоватой бумаге, отличался необычайной прозорливостью.

Он писал по поводу причин грядущей войны: «Итак, перед нами четыре основных фактора, подготовляющие войны, во-первых, нарушение экономического равновесия, во-вторых, нарушение политического равновесия, в-третьих, угроза национальных войн и, в-четвертых, необычайный рост милитаризма в послевоенную эпоху»[5].

Уже рассмотренный выше вопрос о росте армий и развитии вооружений – это четвертый пункт в аргументации С. В. Тухачевского. Теперь кратко остановимся на остальных пунктах.

Фактор первый – нарушение экономического равновесия означало то, что в результате войны была разрушена система мирового хозяйства, которая складывалась десятилетиями до этого, в которой формировался и урегулировался баланс между торгующими странами, между ввозящими и вывозящими странами, между отраслями промышленности и так далее. Все это было грубо сломано.

Во-первых, за годы войны серьезно поднялась промышленность как в воюющих странах, так и в колониях. Производство военной продукции заставило сооружать новые заводы, привлекать новых рабочих, искать новые источники сырья и энергии. Это удалось, но после войны это стало проблемой. В Европе, наоборот, производство сильно сократилось по сравнению с довоенным временем.

Во-вторых, резко сократился платежеспособный спрос на основных рынках. Население европейских стран сильно обнищало, вернулись миллионы солдат и офицеров, которые за четыре года лишились работы и профессиональных навыков. О масштабах этого явления говорит хотя бы то, что в США, стране, принявшей прямое участие в боевых действиях лишь в конце войны, было мобилизовано 4 млн. человек[6]. Вернувшись, они должны были найти работу, Кроме того, появились сотни тысяч калек и инвалидов, вдов и сирот, не имеющих средств к существованию.

Тогдашний капиталистический мир ничего не сделал для решения этих социальных проблем, и сразу же после окончания боевых действий крупная буржуазия категорически отвергла все и всякие попытки планировать производство и сбыт продукции, что делалось во время войны. Фабриканты спешили перевести свои предприятия на выпуск мирной продукции и старались побыстрее сбыть ее, не особенно считаясь с низким платежеспособным спросом. Это стремление породило экономический хаос и порочную спираль. Острая конкуренция за рынки приводила к попыткам снижать себестоимость и сбивать цену. Страны стали отгораживаться друг от друга высокими заградительными и запретительными таможенными пошлинами, квотами, запретами, вплоть до настоящих таможенных войн. Экономические связи разлаживались, сбыт сокращался или прекращался совсем, что вело к недопроизводству, закрытию фабрик и безработице, отчего спрос на товары только еще больше падал.

Вера в низкую цену считалась в конце 1920-х годов достаточной причиной для начала войны[7]. Борьба за рынки сбыта должна была дойти до такой степени накала, что привела бы к вооруженному столкновению. Однако если смотреть на дело из нашего времени, то видно, что авторы этих прогнозов не учли то обстоятельство, что капитал в сложившихся в 1920-х годах условиях в мировом хозяйстве будет избегать инвестиций в производство, будет переходить в финансовую и посредническую сферу, в ценные бумаги, что приведет сначала к буму ценных бумаг, а потом к краху всей мировой финансовой системы и депрессии, какой еще не видел мир. Великая депрессия почти на десять лет отсрочила вооруженное выяснение отношений в мировом масштабе.

Наконец, структура мирового хозяйства между мировыми войнами была сильно перекошена оттого, что Версальский мирный договор превратился в настоящее ограбление побежденной Германии, осуществленное двумя крупнейшими колониальными державами мира: Великобританией и Францией. Формально Германию обязали возместить убытки, понесенные гражданским населением в ходе войны. Однако исчисленная сумма – 269 млрд. золотых марок представляла собой, по сути дела, контрибуцию. Для сравнения: сумма всего народного дохода Германии в 1913 году исчислялась в 45–50 млрд. марок[8]. Сумма репараций, таким образом, соответствовала довоенному народному доходу всей Германии за пять лет. В понятие «народный доход» статистика того времени включала доходы всего населения, и размеры его определялись обычно по данным обложения подоходным налогом. Иными словами, все немцы должны были ни есть, ни пить в течение пяти лет, чтобы выплатить такую огромную сумму репараций. Потому, еще до подписания договора, 8 мая 1919 года президент Германии Фридрих Эберт заявил, что репарационные требования настолько тяжелы, что не могут быть выполнены немецким народом даже при крайнем напряжении сил, и сделал предсказание, что в Европе будет новая война, большая и кровопролитная.

Возникшая после Первой мировой войны экономическая система не давала миллионам людей заработать средства к существованию, вела к массовой безработице, обрекала целые страны на голод и нужду. Понятно, что в такой системе рано или поздно кто-то да возьмется за оружие.

Фактор второй – нарушение политического равновесия. Из экономических проблем возникали проблемы политические, связанные с противоречиями между великими державами. Каждая держава в 1920-х годах старалась урвать себе кусок пожирнее и воспрепятствовать обогащению своего недавнего союзника. Особенно острая борьба такого рода развернулась между Англией и Францией, в силу чего в середине 1920-х годов считалось, что грядущая война начнется именно с их столкновения. Франция и Великобритания боролись за доступ к нефти на Ближнем Востоке и на Балканах.

Отмечалось противоречие между европейскими державами и США, поскольку британцы и французы сильно зависели от американских долгов, набранных во время войны. Американцы, пользуясь своим финансовым рычагом, постоянно вмешивались в европейские дела, в частности во взимание репараций с Германии. Американский банкир Чарлз Дауэс предложил снизить репарации до 132 млрд. марок, кредитовать германскую промышленность и ориентировать немецкую экономику на торговлю с СССР, доходами от которой будут покрываться репарационные платежи. Американцы не дали французам подмять под себя германскую экономику целиком, французские империалисты были недовольны, но выбора у них не было: им были нужны уступки по военным кредитам. Еще один узел противоречий затягивался на Тихом океане в виде борьбы Японии и США за контроль над ресурсами Китая, впавшего в затяжную гражданскую войну. Впрочем, Япония рассчитывала получать ресурсы не только из Китая, но и из всей Юго-Восточной Азии и островов Тихого океана, что шло вразрез с американскими интересами.

И третий фактор – национальные войны. Территориальный передел привел к тому, что во многих европейских государствах образовались обширные национальные меньшинства, повсеместно дискриминируемые в своих правах. К примеру, в созданной Версальским миром Польше проживало около 1 млн. немцев, а потом поляки захватами в ходе советско-польской войны добавили к ним еще белорусов и украинцев. Довольно крупные немецкие меньшинства проживали также в Чехословакии, Венгрии, Румынии, Югославии. Венгры оказались поделены между собственно Венгрией и Румынией, Чехословакией и Югославией. В сочетании с общей тяжелой экономической ситуацией наличие крупных, дискриминируемых в своих правах национальных меньшинств превращало всю Восточную Европу в пороховую бочку. Межнациональные столкновения, начинавшиеся обычно с кулаков и камней, легко могли перейти в вооруженную стадию и привести к войне.

Так ситуация смотрелась в середине 1920-х годов. Конечно, далеко не все прогнозы оправдались. Сейчас предсказания войны между Великобританией и Францией вызывают улыбку, а Германия и Италия в этих предположениях вообще никак не фигурируют. Однако часть прогнозов оказалась верной, как общая оценка тенденции, что экономические, политические и национальные противоречия доведут до новой мировой войны, причем в скором времени.

Даже сейчас это старое и в основном сбывшееся предсказание выглядит весьма веско. Но тогда, в середине 1920-х годов, когда события Первой мировой и Гражданской войн были еще свежи в памяти, сила воздействия такого прогноза была очень значительной. В общем, что толкало мир к новой мировой войне, было понятно уже в начале 1920-х годов.

Точные теоретические предсказания

Помимо чисто политических прогнозов, анализировались основные тенденции развития как тех вооружений, которые скорее всего будут использованы в грядущей мировой войне, так и способов их применения. К этим теоретическим исследованиям приступили сразу же после окончания войны. По всей видимости, первой такой работой была книга германского генерала от кавалерии и военного историка Фридриха фон Бернгарди «О войне будущего», которую он написал в начале 1920 года. Хотя она была написана очень тяжеловесным и старомодным слогом и не содержала в себе каких-то конкретных данных, она быстро привлекла к себе внимание, тем более что автор уже занимался анализом современного на тот момент военного дела до начала Первой мировой войны. В РСФСР книга Бернгарди была переведена и издана в 1921 году очень приличным тиражом – 10 тыс. экземпляров.

Бернгарди вдохновил других участников мировой бойни на размышления о том, какой будет новая, грядущая мировая бойня, и в 1920-х годах книги об этом посыпались как из рога изобилия. В СССР этой теме также уделялось повышенное внимание.

Если свести рассуждения и выводы разных авторов в единую систему, то грядущая война представлялась им следующим образом.

Во-первых, это будет война массовых армий. На это указывал тот факт, что после войны армии ведущих держав не только не были сокращены, но и стали расти в численности. Анализ опыта Первой мировой, мобилизации и развертывания армий в ее ходе также показывал, что потребуются многочисленные вооруженные силы.

Впрочем, этот вопрос не был столь очевиден, и ряд военных, в первую очередь французских, считали, что развитие техники приведет к сокращению численности армий и вообще можно будет воевать дистанционно управляемой техникой. Советские авторы в большинстве своем заняли точку зрения, которая афористично выражалась следующим принципом: «А раз массовое применение техники – значит, и массовая армия, приводящая в движение эту технику»[9]. Первым эту точку зрения сформулировал М. В. Фрунзе, который указал, что без человека любое оружие есть только бездвижный металл и что технизация армии должна усиливать человека, а не заменять его.

В СССР особенно упирали на массовую армию и спорили с выкладками зарубежных военных экспертов, предсказывавших то «войну авиации», то «войну машин», указывая, что в капиталистических странах попросту боятся массовой мобилизации населения в армию, поскольку эта вооруженная масса, в основном состоящая из рабочих и крестьян, под влиянием большевистской пропаганды может повернуть оружие против своих господ и превратить империалистическую войну в гражданскую. Для немногочисленной, до предела техницизированной армии, а особенно для авиации, не так трудно подобрать политически надежные кадры. Во Франции также увлечение военной техникой было призвано компенсировать нехватку людей и прогнозируемое ухудшение мобилизационного контингента[10]. В СССР Красная Армия строилась в том числе на политических основах, в ней была сильная политическая подготовка командиров и красноармейцев, и в возможности собрать большую и политически надежную армию советские военные эксперты видели свое большое преимущество перед капиталистическими странами.

Во-вторых, как считалось в 1920-е годы, решающим военно-техническим фактором, который определит лицо будущей войны, будет «газ, помноженный на авиацию»[11]. Газовые атаки во время Первой мировой войны произвели огромное впечатление и на военных, и на общество в целом. Известны случаи, когда во время газовых атак за какие-то 20 минут полки несли потери в 90 % личного состава. Хотя появились и стали массово производиться средства защиты (так, Франция за войну произвела 47 млн. противогазных масок), тем не менее новые виды отравляющих веществ (такие, как иприт или арсениды) могли поражать кожу или проникать сквозь маску, а применение химических снарядов позволяло создавать концентрацию газов почти независимо от погодных условий и ветра.

Бурное развитие самолетов привело военных экспертов к мысли, что распыление отравляющих веществ с воздуха будет самым эффективным средством как против войск, так и против гражданского населения. В 1921 году итальянский генерал Джулио Дуэ выдвинул концепцию, что в грядущей войне авиация будет самым гибким средством ведения войны, способным проникать и наносить внезапные удары в глубине вражеской территории. Рисовались апокалиптические картины поражения газами городов, железнодорожных узлов, промышленных предприятий, массовой гибели гражданского населения от этих химических атак. Противовоздушная и противохимическая оборона становилась, таким образом, важнейшим элементом подготовки к войне.

Уже в 1924 году стало понятно, что для противодействия химической атаке с воздуха надо развивать собственную авиацию, собственную химическую промышленность, проводить обучение населения навыкам противохимической обороны, а также готовить города к защите от химических атак[12]. Именно этими взглядами объясняется появление в СССР в 1925 году Осоавиахима, возникшего из слияния Общества друзей воздушного флота и Доброхима, а потом и слияния с Обществом содействия обороне СССР. Осоавиахим окончательно оформился в январе 1927 года. Впоследствии он сделал огромный вклад в военное обучение населения и организацию гражданской обороны.

В-третьих, авторы, более глубоко анализировавшие развитие военной техники и вооружений, помимо самолетов и газов, также отмечали большую роль артиллерии, резко увеличившей свою дальнобойность, высокую роль моторизации, в особенности в виде автотранспорта и массированного применения танков, ну и смену винтовок на автоматическое оружие – ручные пулеметы и автоматические пистолеты (или пистолеты-пулеметы).

Уже цитированный С. В. Тухачевский дал художественную картину начала новой войны: «В день объявления войны тысячи самолетов вступят в воздушный бой. Победившие спокойно полетят в страну противника и своими бомбами будут уничтожать войска, все живое, разрушать города, сооружения, железные дороги и морской флот и даже высадят отряды в тылу. Но такую победу сразу выиграть трудно, найдутся резервы самолетов.

Тогда начнется сухопутная война всеми средствами.

До наступления будет выслана техническая конница и тысячи танков и броневиков для разведки. Произойдут сильнейшие бои, и победивший быстро подвезет пехоту (на грузовиках) и вышлет сотни тяжелых танков, и все они с помощью пехотных самолетов внезапно нападут на армии противника.

Если армии сблизятся – начнется химическая война газами и снарядами. Автоматный и артиллерийский огонь будет сметать все живое. Война будет всеуничтожающей»[13].

Еще раз подчеркну, что эта работа издана в 1924 году, за 17 лет до нападения Германии на СССР. Но в ней начало войны обрисовано исключительно точно. Этот прогноз почти полностью подтвердился, за исключением лишь применения химического оружия. Поразительной адекватности этого прогноза не помешало даже отсутствие некоторых терминов, и автор вынужден был называть штурмовик иносказательно – «пехотным самолетом».

Уже в начале 1930-х годов многие авторы стали серьезно задумываться о создании таких видов вооружений, которых в Первой мировой войне не было. В 1932 году безымянный автор упоминал в своей большой брошюре ракетный самолет, развивающий большую скорость в верхних слоях атмосферы, применение звукового и инфракрасного пеленгаторов самолетов, телемеханику, а также управляемые инфракрасным лучом снаряды[14].

Таким образом, можно сказать, уже в конце 1920-х годов военные эксперты в целом довольно хорошо себе представляли боевую технику, вооружение и тактику грядущей мировой войны. Хотя многие авторы имели разные склонности, некоторые из них преувеличивали значение авиации и химического оружия, шли споры по поводу ручного стрелкового оружия и предпочтения ручного пулемета, автоматической винтовки или пистолета-пулемета, тем не менее общий образ войны был теоретически предсказан. Эти предсказания можно было положить, в силу их ясности и определенности, в основу оборонной политики и программ перевооружения армии.

Характер будущей войны и подготовка к ней

Безусловно, что всех военных экспертов занимал также вопрос о том, каким будет военное хозяйство в пору грядущей мировой войны. Опыт Первой мировой войны показал, что обеспечение армии в условиях такой крупномасштабной войны потребует напряжения всего хозяйства, мобилизации гражданской промышленности и транспорта. Эти положения были уже в работе Бернгарди, а потом они были дополнены и развиты.

В СССР внимание к военно-хозяйственным вопросам было еще сильнее, чем за рубежом, и не только в силу экономической отсталости страны и последствий послевоенной разрухи. Причиной этому было особое положение СССР на мировой политической арене в межвоенный период.

Конечно, цель войны для Антанты состояла в том, чтобы установить свое полное экономическое и политическое господство в мире. Цели этой достигнуть полностью не удалось по двум причинам. Во-первых, напряжение Великобритании и Франции оказалось столь велико, что им пришлось прибегнуть к американской помощи и кредитам, что выдвинуло США на роль весьма весомого и влиятельного заправилы послевоенного мира. Европейские победители оказались в долговой зависимости от США.

Во-вторых, внезапно, когда уже господство Великобритании и Франции казалось прочно установленным, в созданном после Первой мировой войны миропорядке возникла огромная пробоина. В России произошла революция, к власти пришли большевики, которым удалось отбить натиск Антанты и ее союзников, разгромить белогвардейцев, за спиной которых стояли все те же колониальные державы – Великобритания и Франция. Огромная страна с большим рынком и колоссальными ресурсами вышла из-под контроля мировых колониальных держав. И не просто вышла, а противопоставила себя Версальскому миропорядку. Ленин говорил, что война с Польшей была еще и войной против Версальского мира. Он подчеркивал в своем выступлении в октябре 1920 года: «Красная Армия показала, что этот Версальский договор не так прочен… Весь мир увидел, что есть сила, для которой Версальский договор не страшен, и что никакие Версальские договоры не сломят силы рабочих и крестьян, если они умеют расправляться с помещиками и капиталистами»[15]. Ленин особо подчеркнул в своем выступлении: «И Советская Россия летом 1920 года выступила не только как сила, обороняющаяся от насилия, от натиска польских белогвардейцев, она выступила на деле как всемирная сила, способная разрушить Версальский договор и освободить сотни миллионов людей в большинстве стран мира»[16].

Советский Союз, таким образом, самим своим существованием и своей социальной политикой угрожал самому существованию капиталистического мира и послевоенного миропорядка. Это обстоятельство делало неизбежным столкновение империалистических держав и Советского Союза. Из этого были сделаны важнейшие выводы.

Первым, кто основательно проанализировал перспективы обороны СССР в грядущей войне, был М. В. Фрунзе. Все последующие оценки положения так или иначе основывались на его высказываниях и аргументах. Знаменитый военачальник еще в начале 1920-х годов теоретически сформулировал все основные принципы подготовки СССР к обороне.

В начале первой пятилетки, в 1929 году, была издана книга М. Пермского «Будущая война и оборона СССР», в которой давался всесторонний анализ перспектив грядущей войны и давались рекомендации по поводу обороны страны. Это было вовсе не упражнение в рассуждениях. Книга была написана для гражданского партактива, то есть выражала взгляды партии на вопросы обороны и давала директивы, которые каждый член партии должен был выполнять.

В ней были сделаны такие ключевые выводы. Во-первых, неизбежность войны вытекает из классовой борьбы и политики империалистических держав: «Если с этой точки зрения подойдем и к будущей войне против СССР, то мы увидим, что эта война явится результатом империалистической политики господствующих классов капиталистических стран против пролетарской революции и ликвидации тем самым преград для экономической экспансии капитализма на обширную, обладающую огромными естественными богатствами и стопятидесятимиллионным населением, территорию пролетарского государства»[17]. Фрунзе исходил из того, что война является частью политической деятельности, а военная стратегия является частью политической стратегии, причем рассматривал эти положения в неразрывном их единстве, хотя большинство военных специалистов тогда следовали этому принципу больше формально. Взгляды Фрунзе были обобщены так: «Война в конечном счете вытекает из внутренней политики страны, а следовательно, и из ее внутреннего состояния. Внутренняя политика определяет и внешнюю, они в основном определяют характер стратегии и ведение операций воюющим государством»[18].

Из этого марксистского тезиса следовало, что империалистические державы, чьи экономика и общества базировались на эксплуатации трудящихся, а внешняя политика базировалась на захвате внешних рынков и ограблении других стран, не могут не вести агрессивных, захватнических и грабительских войн. Советский Союз, по мнению партии, был костью в горле капиталистов, желавших пограбить весь мир (этот тезис не требовал тогда доказательств, достаточно было посмотреть на то, как грабили репарациями Германию), и эту преграду они желали бы устранить: «Разгром Советского Союза развязал бы руки мировой контрреволюции, дал бы возможность империалистической буржуазии во сто крат увеличить гнет народов колониальных и зависимых стран, неимоверно усилить эксплуатацию рабочих, окончательно разгромить все политические и экономические организации рабочего класса и установить во всем мире жестокий режим буржуазно-фашистского террора»[19].

Из этого вытекал вывод, что война против СССР не будет определяться какими-то случайностями или текущими противоречиями, следовательно, не будет скоротечной и легко разрешимой. Это будет война за существование, которая будет жестокой и упорной. Фрунзе сформулировал этот тезис ясно и четко: «Это не будет столкновение из-за пустяков, могущее найти быстрое разрешение. Нет, это будет война двух различных, исключающих друг друга общественно-политических и экономических систем. Откуда это вытекает? Из этой же классовой природы нашего государства»[20].

Интересно то, что М. Пермский в 1929 году предсказал оборонительный характер войны: «Будущая война будет оборонительной для СССР независимо от того, как сложатся военно-стратегические действия»[21]. Это объяснялось тем, что это капиталисты больше всего желают сокрушить и уничтожить первое в мире пролетарское государство, а также тем, что советское государство не поставит огромные достижения революции на карту ради каких-либо военных авантюр.

Будет ли война грядущая краткосрочной или затяжной? М. Пермский склонялся к затяжной войне. Это обосновывалось, помимо того, что это будет схватка за выживание, еще и тем, что мировая война потребует мобилизации всех экономических ресурсов, на что требуется время: «Этот кульминационный пункт достигается лишь тогда, когда все экономические ресурсы страны поставлены на службу войне. А это обстоятельство, в силу того, что мобилизация экономических ресурсов требует более или менее длительного времени, способствует затяжному характеру войны»[22]. Был также и чисто военный аргумент. Если Красная Армия пойдет вперед и будет теснить напавшие войска, то по мере их отступления их сопротивление будет нарастать. «Всякое отступление, наоборот, приближает войска к снабжающим их базам и тем облегчает их снабжение. Уже одно это обстоятельство создает известные преимущества отступающей армии перед наступающей в таком важном для боепособности армии деле, как регулярное снабжение»[23]. Нарастающее сопротивление замедлит темпы наступления и потребует немалого времени, чтобы добить врага и окончательно его сломить. Это предсказание сбылось в 1945 году, когда Красная Армия во время своего победоносного наступления вышла к границам Германии, она встретила ожесточенное сопротивление, и потребовалось четыре месяца самых ожесточенных и кровопролитных боев, чтобы это сопротивление сломить и добиться полной победы.

Если война будет затяжной, то из этого следовало, что никаких предвоенных запасов для ее ведения не хватит, стало быть, потребуется мобилизация всего народного хозяйства, промышленности, ресурсов. Производство и масштаб применения техники и вооружений будут определяться наличными производственными возможностями. Автор сделал категорический вывод: «Короче говоря, подготовка народного хозяйства страны к войне в основном упирается в индустриализацию страны, которая одновременно выдвигается стоящими перед нами задачами социалистического строительства»[24].

Таким образом, оборона страны есть ее индустриализация. К началу первой пятилетки это была официальная точка зрения, базирующаяся на анализе перспектив грядущей войны, сделанном М. В. Фрунзе. По его докладу III Всесоюзный съезд Советов в мае 1925 года принял решение: «…провести необходимые меры по поднятию обороноспособности страны путем соответствующего расширения военной промышленности и такого построения всей остальной государственной промышленности Союза, которым еще в мирное время учитывались бы нужды военного времени»[25].

Военная подоплека сталинской позиции

Обзор литературы на тему грядущей мировой войны, которая была выпущена в СССР в 1920-х годах, показывает, что у советского руководства уже в середине 1920-х годов, а точнее в 1924–1925 годах, было довольно точное и ясное представление о будущей войне: ее характере, вооружении, тактике и необходимой военно-хозяйственной подготовке. Сейчас мы можем определенно сказать, что эти прогнозы и предсказания оказались в целом точны и объективны.

За всеми этими книгами и их авторами, бесспорно, стоял Сталин. Он знал эти прогнозы и теоретические выкладки, разделял их и положил в основу своей политики. Все принципы, теоретически намеченные в работах середины 1920-х годов, впоследствии были полностью реализованы.

Таким образом, у экономических побед Сталина изначально был прочный фундамент. Он ясно представлял себе, к чему надо готовиться, основные положения необходимой военной и хозяйственной политики прямо вытекали из этого всестороннего и хорошо обоснованного анализа перспектив грядущей войны. Он эту политику проводил в жизнь настойчиво и не-уклонно, и потому в течение всех 20 довоенных лет в ней не было шараханий и метаний.

В своей предыдущей книге[26] я показывал, какое огромное значение для Сталина и его борьбы за власть, для утверждения его в качестве вождя партии и государства имел план индустриализации страны, разработанный вчерне в ВСНХ СССР под руководством Ф. Э. Дзержинского – план ОСВОК. В декабре 1925 года на XIV съезде ВКП (б) Сталин в своем докладе сформулировал основной принцип хозяйственного развития Советского Союза: «Отсюда вывод: мы не должны строить наше хозяйство так, чтобы наша страна не превратилась в придаток мировой капиталистической системы, чтобы она не была включена в общую систему капиталистического развития, как ее подсобное предприятие, чтобы наше хозяйство развивалось не как подсобное предприятие мирового капитализма, а как самостоятельная экономическая единица, опирающаяся главным образом на внутренний рынок»[27].

К своим прежним выводам о сталинской прозорливости я должен добавить теперь, что у этой прозорливости Сталина по поводу плана индустриализации определенно была военная подоплека. Она-то и послужила одной из главных причин, что Сталин повел именно такую линию. Во-первых, уже в тот момент было ясно, что будет большая война, и было ясно, какой именно будет эта война. Во-вторых, было ясно, что СССР неизбежно станет объектом внешней агрессии со стороны капиталистических государств или их коалиций. В-третьих, война будет упорной и затяжной, что потребует создания большой армии, напряжения всего хозяйства, и подготовка к такой войне требует индустриализации страны. Приняв этот прогноз, Сталин сделался убежденным сторонником индустриализации, в особенности развития тяжелой промышленности. Тем более что индустриализация одновременно служила двум целям: строительству социалистического государства и его защите от врагов. Убедившись сам в нужности этого курса и убедившись в реалистичности плана индустриализации, Сталин сумел убедить в этом же своих сторонников в партии, подавить оппонентов в целой цепи внутрипартийных дискуссий, а потом сделался главным руководителем выполнения этой грандиозной про-граммы.

Глава вторая. Как подготовиться к войне?

Итак, в основе экономических побед Сталина лежал правильный прогноз о перспективах новой мировой войны. Его значение получается огромным, поскольку он определил и оформил основные черты последующего экономического, социального и политического развития Советского Союза. Принимая во внимание эту двойную функцию индустриализации – как средство построения социализма и как средство укрепления обороны страны, мы можем по-новому взглянуть на сталинскую эпоху и увидеть причины многих событий и явлений, которые раньше казались труднообъяснимыми.

То, что раньше приписывалось некоему «красному милитаризму» и даже врожденной агрессивности советского строя, в контексте многочисленных прогнозов и анализа будущей войны, имевшихся в 1920-е годы, предстает реакцией на эту прогнозируемую реальность. Повальное увлечение авиацией было ответом на тезис о том, что в будущей войне авиация будет занимать важное место: стало быть, надо готовить конструкторов, техников, летчиков, штурманов, развивать производство самолетов разного типа. Повальная военная подготовка и увлечение спортом были ответом на тезис о том, что в будущей войне будут создаваться массовые армии. Фрунзе, например, считал, что военная подготовка должна вестись не только Наркоматом обороны, но и Наркоматом просвещения. Индустриализация также, помимо стремления утолить «металлический голод» в народном хозяйстве и стремления поднять жизненный уровень трудящихся, была ответом на главную военно-хозяйственную задачу, поставленную грядущей войной.

Французский опыт подготовки к войне

В то время в СССР очень внимательно изучали заграничный хозяйственный опыт, который тут же использовался в развитии собственного народного хозяйства. В журнале «Плановое хозяйство», издаваемом Госпланом СССР, регулярно помещались обзоры зарубежной экономики, технических и теоретических достижений.

Одновременно с этим собиралось большое количество информации, касающейся развития вооруженных сил и военной промышленности за рубежом, происходящей как из агентурных сведений, так и из открытых источников. Наиболее важные материалы либо переводились на русский язык, либо публиковались в обзорах советских авторов. Иногда эти работы приобретали характер целого исследования.

К примеру, в 1928 году, то есть в момент завершения составления первого пятилетнего плана, когда окончательно определялись и утверждались его цифры, была выпущена очень интересная работа С. Вишнева «Экономическая подготовка Франции к будущей войне», в которой систематически и довольно детально рассматривалось военно-хозяйственное развитие Франции после завершения Первой мировой войны.

Эта работа продемонстрировала картину тотальной подготовки страны к войне. В 1927 году был принят «Закон о всеобщей организации нации для войны», который предусматривал поголовное участие граждан в военных мероприятиях в том или ином качестве. В 1927 году была проведена перепись в промышленности с целью учета производственных мощностей на случай войны. Всей этой милитаризацией руководил Высший совет национальной обороны, созданный еще в 1901 году.

Вишнев обратил внимание на ряд интересных сторон военно-хозяйственной подготовки Франции. Во-первых, она была централизованной, проводившейся под контролем Высшего совета национальной обороны, а также под управлением созданного в январе 1925 года Государственного экономического совета, по своей структуре очень похожего на Госплан[28].

Во-вторых, она проводилась на основе долгосрочных планов. Так, упоминается десятилетний план развития металлопромышленности (то есть металлургии и металлообработки), а также пятнадцатилетний план развития производительных сил страны, разработанный в 1926 году Министерством общественных работ Франции[29]. Таким образом, и у главного вероятного противника СССР в течение 1920-х годов тоже было планирование, и появилось оно не со столь большим разрывом. Первые долгосрочные планы в СССР были составлены в 1924–1925 годах.

В-третьих, вся экономическая подготовка проводилась под лозунгом достижения максимально возможной экономической самостоятельности Франции в условиях грядущей войны. Франции не хватало угля, порядка 30 % от потребностей, совершенно не было нефти, и моторное топливо ввозилось из-за границы (в середине 1920-х годов только одного бензина ввозилось около 1 млн. тонн). Не было меди, цинка, магния, остро не хватало каучука, который приводился из колоний. В общем, положение со стратегическим сырьем было во Франции очень тяжелым.

В решении этих важнейших проблем применялись методы, которые не могли не вызывать интерес в СССР. К примеру, часть потребностей в угле планировалось заменить электрификацией, строительством гидроэлектростанций в Пиринеях и в Альпах, а также рационализацией использования энергии. Для решения угольной проблемы французы брали репарации с Германии натуральными поставками угля и кокса, а также интенсивно эксплуатировали угольные месторождения Саара, отданные Франции до 1935 года, в которых был коксующийся уголь. Развивались проекты производства синтетического бензина из угля, производства синтетического каучука, заменителей цветных металлов. Резко увеличилось производство черного металла. После войны, вместе с Сааром, Франция выплавляла 11 млн. тонн стали, что было вдвое больше, чем в 1913 году[30].

Помимо этого, Франция активно развивала внешнюю торговлю теми видами ресурсов, которые были в избытке, и среди них – торговля бокситами и алюминием, а также старалась укрепить свои экономические интересы везде, где только возможно, но из-за сильной конкуренции со стороны Великобритании это можно было сделать только в Восточной Европе: в Польше, Румынии и Чехословакии.

Эти материалы, насколько можно судить, принимались во внимание при составлении первого пятилетнего плана, и особенно после его редактуры Сталиным в феврале 1928 года. Советское руководство и так исходило из того, что воевать придется при экономической блокаде и извне ничего не дадут. Французские материалы, говорящие о такой же политике Франции, только укрепили их в этом мнении.

Впрочем, было и обратное влияние, поскольку европейские страны столь же пристально следили за СССР и его хозяйственными успехами. Так, С. Вишнев пишет, что во время образования Государственного экономического совета во Франции делались ссылки на опыт советского Госплана. Или другой пример. В 1927 году в СССР прошло трестирование военных предприятий по принципу производимой продукции. Было образовано пять военно-промышленных трестов:

орудийно-арсенальный – 14 предприятий,

патронно-трубочный – 8 предприятий,

военно-химический – 12 предприятий,

оружейно-пулеметный – 5 предприятий,

авиационный – 11 предприятий[31].

Практически одновременно с этим аналогичное трестирование военной промышленности произошло в Польше, конечно, в гораздо более скромных масштабах. Польская военная промышленность появилась почти в буквальном смысле на глазах у большевиков, поскольку еще в 1918 году в Царстве Польском не было ни одного военного завода. После советско-польской войны в 1921 году Польша имела производство боеприпасов, взрывчатых веществ, стрелкового оружия, орудий. С 1923 по 1928 год было построено 20 военных заводов: четыре артиллерийских завода, два завода взрывчатых веществ, два завода по производству стрелкового вооружения, два авиазавода, авиамоторный завод и завод бронетанковых машин. На военное производство было переведено 100 частных заводов[32]. В 1927 году в Польше был создан Государственный концерн по производству вооружения, в который включили две фабрики, производящие винтовки и пулеметы, – в Варшаве и Радоме[33]. Польша выпускала столь много взрывчатых веществ, что экспортировала их в союзные страны: Румынию, Югославию и страны Прибалтики.

Поляки также стремились к индустриализации оборонного значения. Идея Центрального промышленного округа, расположенного в центральной части Польши, в междуречье Вислы и Сана, выше Сандомира, который стал бы центральной базой снабжения польской армии, была высказана еще в 1921 году. В 1927 году был подготовлен первоначальный проект развития этого округа, а в марте 1928 года президент Польши даже подписал указ о предоставлении льгот для тех предприятий, которые будут создаваться в этом округе[34]. Однако реализовать этот проект поляки не смогли из-за начавшегося экономического кризиса и последующей Великой депрессии.

Поверженная Германия также не особенно скрывала своего стремления к ремилитаризации. Широко известно сотрудничество СССР и Германии в области разработки и производства новых типов вооружения, обучения военных специалистов, полигонных испытаний и т. д. Однако и в открытой печати раздавались иной раз многозначительные намеки на то, что Германия в любой момент может приступить к производству оружия и военных материалов. В работе Г. Реймана подчеркивалось, что основные отрасли химического производства легко перевести на выпуск военной продукции: «Вместо платья из искусственного шелка из того же самого сырья мог бы получиться динамит, а вместо веселой кинопленки – страшное содержимое гранат»[35]. Действительно, производство красителей легко обращалось в производство отравляющих веществ, а производство искусственного шелка – в производство взрывчатки.

Эти мощности у Германии сохранились. В Первую мировую войну еще не было опустошительных бомбардировок, а после войны не проводился демонтаж военной промышленности. У Магдебурга, в Центральной Германии, в 1916 году был построен гигантский комбинат – Лёйна, который производил аммиак, синтезгаз из бурого угля, а потом и синтетическое топливо. После войны завод перешел на выпуск азотных удобрений, но оборудование допускало его быстрый перевод на военные нужды.

Аналогичное положение было и в машиностроении. Хотя Германии было запрещено строить танки, боевые корабли и подводные лодки, боевые самолеты, тем не менее верфи, заводы и фабрики, во время войны занимавшиеся выпуском этих видов вооружения, остались, вместе с оборудованием и инженерным персоналом. Заводы и верфи Круппа смогли частично сохранить технологию военно-морского кораблестроения тем, что союзническая Контрольная комиссия разрешила производить запасные части для оставшихся у Германии военных кораблей. Владелец крупнейшего и ценнейшего авиазавода Тони Фоккер сумел тайно вывезти большую часть оборудования завода, 220 самолетов и более 400 авиадвигателей в Голландию. Подводные лодки разрабатывались в Гааге, а производились в Финляндии, новые танки создавались фирмами «Крупп», «Даймлер-Бенц» и «Рейнметалл», а испытывались в СССР, на полигоне под Казанью. В 1934 году все эти секретные разработки были извлечены из тайников и сейфов для запуска в производство первых партий нового вооружения[36].

Контролирующие процесс разоружения Германии союзники часто не обращали внимания на нарушения условий Версальского мира, особенно французы и американцы. Хотя они знали о создании новых типов вооружений, о существовании нелегального Генерального штаба, подготовке военных специалистов, тем не менее они не предали эту информацию огласке. Видимо, расчет был на возможное участие Германии в грядущей войне в качестве союзника.

Все это показывает, что военная направленность индустриализации в СССР вовсе не была чем-то исключительным по меркам того времени и что подготовка к войне вовсе не была следствием предвзятости или каких-то «агрессивных замыслов». Милитаризацией в те годы занимались очень и очень многие страны, схожие инициативы появлялись в разных странах с минимальным разрывом по времени. Военно-промышленная гонка разных стран шла буквально «ноздря в ноздрю», и советское руководство не могло этого не учитывать. Примеры интенсивной милитаризации, тайных разработок вооружений, колоссальных затрат (Франция в 1920-е годы тратила 12,5 % госбюджета на военные нужды, а за вычетом платежей по долгам – 20 %; Польша тратила 33–34 % своего бюджета на военные нужды) были весьма убедительными.

Изучение иностранного опыта также позволило выбрать наиболее рациональный путь индустриализации, подготовки к будущей войне и организации военной промышленности.

Правильное сочетание

Это был остро дискуссионный вопрос: оставить военную промышленность как обособленную отрасль производства либо распределить военное производство по гражданским предприятиям, в соответствии с характером выпускаемой продукции. Споры на эту тему велись нешуточные, и от разрешения вопроса зависело очень многое.

В пользу распределения военного производства по гражданским заводам и фабрикам выдвигались следующие аргументы. Во-первых, военное производство может вестись в рамках гражданского, и тому примерами было множество частных фирм и машиностроительных заводов, производивших также вооружение и боевую технику. В России самым крупным предприятием такого рода был завод А. И. Путилова, в годы войны национализированный. В нем были отдельные мастерские, выпускавшие военную продукцию по заказам военного ведомства. Во-вторых, военное производство зависит от гражданского, в силу того что получает оттуда полуфабрикаты и сырье, в особенности военное машиностроение. В-третьих, в годы войны воюющие страны довольно быстро привлекли большое количество гражданских фабрик и заводов для выпуска предметов вооружения, снаряжения, техники и боеприпасов. В России в 1915 году генерал С. Н. Ванков создал целый трест из 442 заводов для организации производства трехдюймовых снарядов[37]. «Организация Ванкова» произвела 12 млн. трехдюймовых снарядов, что составило 44 % от их общего производства. Ссылались и на опыт Первой мировой войны в индустриально развитых странах, в которых также по мобилизации на войну работали сотни заводов, а специально военных было не так много. Например, в Германии специальных заводов по производству орудий было всего четыре, а всего на выпуск артиллерии работало 586 заводов. Отсюда делались выводы, что военное производство надо распределить на гражданские производства. Одним из сторонников этой точки зрения был М. Н. Тухачевский.

Контаргументы на эту распространенную точку зрения начальник ГУВП ВСНХ СССР П. И. Богданов и его помощник по военно-техническим вопросам проф. В. С. Михайлов изложили в своем докладе «Об организации военной промышленности», представленном 2 марта 1924 года в Реввоенсовет, Совнарком и СТО[38]. Доклад этот делался в рамках военной реформы, проводимой под руководством председателя Реввоенсовета М. В. Фрунзе.

Первый и наиболее весомый аргумент состоял в том, что все предметы вооружения и снабжения армии должны изготовляться внутри страны и базироваться только на собственном сырье. Второй аргумент состоял в том, что стрелковое оружие требует очень точной и сложной обработки, выпуск оружия и боеприпасов требует массового производства, а изготовление взрывчатки, порохов и химических веществ требует строгой техники безопасности. Передача этого производства на гражданские заводы требует длительного освоения, в течение 1–3 лет, что во время войны сделать не всегда возможно. Они должны производиться специализированными военными предприятиями.

Орудия, военные корабли, самолеты, танки, оптические приборы, радиооборудование могут производиться на гражданских заводах, но при этом требуется точная увязка выпуска с производством специальных военных заводов, как, например, выпуск корпусов снарядов должен быть увязан с выпуском пороха, тротила, гильзы, капсюля, взрывателя, дистанционной трубки, чтобы получилось конечное изделие. Их тоже предлагалось передать на специальные заводы, оставив остальные производства, способные выпускать эту продукцию, в «запасе» на случай мобилизации.

Наконец, вещевое, интендантское и саперное имущество может производиться гражданскими предприятиями, и тут никакой специфики нет.

Соответственно, возникло разделение военного производства на специализированные, «кадровые», военные заводы и на гражданские, «запасные», предприятия, привлекаемые по мобилизации. В этой же записке Богданов и Михайлов изложили основные задачи «кадровой» военной промышленности СССР:

«1) Изготовлять в мирное время предметы вооружения для накопления мобилизационных запасов вооружения и боеприпасов;

2) Поддерживать технику военных производств на уровне современных требований;

3) Разрабатывать новые образцы вооружений и осваивать их в производстве;

4) Служить ядром, около которого будет мобилизоваться остальная промышленность, а для мобилизации последней подготовить кадры рабочего и технического персонала, запасы рабочего и проверочного инструмента, запасы материалов и прочее;

5) С объявлением войны – быстро, до максимально возможных размеров, развернуть свое производство и пополнить исчерпанный в первый период войны запас вооружения и боеприпасов, – пока идет мобилизация всей остальной промышленности»[39].

Иными словами, выдвинутое решение предусматривало как сохранение определенной обособленности военного производства, так и установление регулярных технологических и кооперационных связей с гражданскими предприятиями и отраслями для нужд мобилизации в случае войны. Первое нужно было для достижения максимально высокого технического уровня, а второе – для максимального расширения производства в случае войны.

Справедливости ради отметим, что это решение также опиралось на опыт Первой мировой войны. Аналогичное решение было предложено в 1916 году в докладе, представленном в Особое совещание по обороне начальником Главного артиллерийского управления генералом А. А. Малиновским. Он предлагал для каждого отдельного производства боевого снаряжения создать особую группу заводов, ядром которых были бы казенные заводы. Они, в свою очередь, должны руководить частными подрядчиками, обеспечивая техническую и административную помощь. Также Малиновский выделил предметы боевого снаряжения, которые на 100 % должны производиться казенными заводами: винтовки, пулеметы, ружья-пулеметы, взрывчатые вещества и снаряжение снарядов и гранат[40]. Однако ГУВП в своих предложениях по организации военного производства хоть и использовало ту же самую аргументацию, но пошло значительно дальше мнения генерала Малиновского.

Сформулировав этот принцип, в СССР расстались окончательно с традицией организовывать военное производство на немногочисленных казенных заводах, как в Российской империи, или передавать заказы частным или, в условиях отсутствия частного капитала в промышленности Советского Союза, гражданским заводам. С началом мобилизации военно-промышленный комплекс должен был вобрать в себя все гражданские производства, более или менее подходящие по профилю, быстро и решительно их реорганизовать. Чем больше производств вберет в себя военно-промышленный комплекс при мобилизации, тем мощнее армия и тем ближе победа в новой мировой бойне: «Единственная известная нам граница массового применения технических средств борьбы на фронте – общий уровень технических и производительных сил, на которых базируется боевое снабжение армии»[41].

В такой формулировке задача милитаризации и подготовки к войне подпирала политику индустриализации, выдвинутую XIV съездом ВКП (б). Чем сильнее вообще вся промышленность советской страны, чем больше она производит продукции, тем, стало быть, больше производств может быть мобилизовано и тем сильнее будет армия и ее техническое оснащение. Между добычей угля и выплавкой стали, с одной стороны, и производством пушек, танков, снарядов – с другой стороны, пролегала, таким образом, прямая логическая связь.

Чтобы не казалось, что тут разъясняются прописные истины, стоит отметить, что другие варианты сочетания военной и гражданской промышленности дали бы совершенно другой результат, а вовсе не массовое производство новейшего оружия. Если бы военная промышленность была обособленной от остального хозяйства, как было с казенными дореволюционными заводами, то такая военная промышленность не смогла бы освоить по-настоящему масштабное производство, потребное для нужд большой войны. Если бы военное производство было распределено по гражданским заводам, по примеру принятия военных заказов частными заводами, то такой подход делал бы невозможным или очень трудным разработку и освоение передовых и сложных видов вооружения и военной техники, а производство не гарантировало бы стандартного качества изделий и массового выпуска.

По этому пути – организация отдельных государственных заводов и отдача части заказов на частные заводы – пошли в Польше, и результат был удручающим. Хотя оборонная промышленность к концу 1930-х годов в Польше значительно увеличилась, с 48 предприятий в 1931 году до 280 в 1939-м, посильный им объем производства не покрывал потребностей польской армии в случае войны. Так, шестимесячное производство покрывало мобилизационные потребности по минометным минам на 4 %, по снарядам к 150-мм пушкам – на 9 %, к 155-мм гаубицам – на 17 %. Производство малокалиберных боеприпасов покрывало месячную потребность во время войны на 17 %, по орудийным выстрелам – на 24 %, по гаубичным выстрелам – на 19 %[42]. Польская промышленность выпускала иностранные образцы вооружения: зенитные и противотанковые пушки «Бофорс», карабины «Маузер», ручные и станковые пулеметы «Браунинг».

Это зримое выражение неправильного выбора курса развития военной и гражданской промышленности. Итог известен и выражен словами знаменитой ноты Молотова: «Польское правительство распалось и не проявляет признаков жизни. Это значит, что Польское государство и его правительство фактически перестали существовать». С такой военной промышленностью Польша потерпела быстрое и сокрушительное поражение в войне.

Таким образом, принципиальный вопрос сочетания военной и гражданской промышленности был решен еще в середине 1920-х годов, причем решение впоследствии оказалось правильное и потом было подтверждено практикой предвоенного перевооружения Красной Армии и войны. От него не отступали, несмотря на ряд реорганизаций в военной промышленности: организацию в 1926 году военно-промышленных трестов, создание всесоюзных объединений в 1930-м, перевод в 1932 году военных предприятий в Наркомат тяжелой промышленности с образованием ряда управлений и трестов. Но даже в этот период, когда военные и гражданские заводы пребывали под управлением НКТП СССР, существовал отдельный список из 68 «кадровых» военных предприятий, которыми управляло Главное военно-мобилизационное управление наркомата. С конца 1936 года снова началось выделение «кадровых» военных заводов в отдельные организационные структуры, что будет рассмотрено ниже.

Если мы подведем некоторые промежуточные итоги, то увидим, что вопросы военно-хозяйственной подготовки были принципиально решены еще в середине 1920-х годов, до начала индустриализации как таковой, даже до составления первого пятилетнего плана, работа над которым началась в 1926 году. К этому времени уже существовало твердое убеждение в неизбежности новой войны, базирующееся на трудах целого ряда военных экспертов и теоретиков. Были определены основные черты этой будущей войны, вооружения и тактики. Также была проведена реформа Красной Армии и сформулированы основные принципы организации военной промышленности в мирное и военное время.

Слово теперь оставалось только за хозяйственниками и плановиками, которые должны были обеспечить подготовку к войне с экономической стороны: обеспечить ее металлом, топливом и сырьем, рабочей силой, средствами производства, транспортом. Вот это и было одной из главных задач индустриализации, и именно в этой области Сталину и его товарищам предстояло одержать первую крупную экономическую победу.

Глава третья. Основные задачи индустриализации

Прогнозы о перспективах будущей мировой войны, с вытекающими выводами для развития народного хозяйства СССР, пришлись в очень нелегкое время. В первой половине 1920-х годов в среде советских хозяйственников и плановиков шла упорная идейная борьба между коммунистами и буржуазными специалистами. Последних было больше, на их стороне был многолетний хозяйственный опыт и весьма детальное экспертное знание экономики в целом и отдельных отраслей. Без их участия советские хозяйственные органы обойтись на тот момент не могли, но они всеми силами проталкивали линию восстановления дореволюционного хозяйства, со всеми его пропорциями и отношениями. Они выступали за рыночные отношения, их позиция подпитывалась стихией НЭПа, которая, как позже выяснилось, подпитывала их в том числе и материально.

Коммунисты же выступали не только за скорейший подъем хозяйства, но и за то, чтобы его реконструировать, повысить роль тяжелой промышленности, изменить его отраслевую и территориальную структуру. Эти их идеи были выражены в плане ГОЭЛ-РО, над которым буржуазные специалисты втихомолку издевались.

Итак, шла борьба между двумя тенденциями: восстановительной и реконструктивной. Поначалу доминировали сторонники восстановления, которые сильно влияли на советское хозяйственное руководство, на часть коммунистов, работавших в хозяйственных органах. Однако в 1925 году все изменилось, и господство перешло в руки сторонников коренной реконструкции народного хозяйства.

Военно-хозяйственные вопросы, очевидно, стали одними из веских факторов, которые привели к резкому изменению положения. Это видно сразу по нескольким событиям. Во-первых, III Всесоюзный съезд Советов в мае 1925 года принял решение о развитии государственной промышленности с учетом потребностей обороны. Во-вторых, в течение 1925 года в ВСНХ СССР под руководством Ф. Э. Дзержинского составлялся первый план масштабных капитальных вложений в развитие промышленности – ОСВОК. В Госплане СССР началась систематическая работа над планами, в том числе перспективными планами на 15 лет вперед. В-третьих, XIV съезд ВКП (б) в декабре 1925 года провозгласил политику индустриализации СССР. Наконец, в-четвертых, в начале 1925 года коммунисты в Госплане СССР захватили господство в журнале, издаваемом этим органом, – «Плановое хозяйство». В первом номере за 1925 год было провозглашено: «Журнал будет вести борьбу с идейной бесхребетностью, экономическим ликвидаторством, буржуазным реставраторством и мелкобуржуазным уклоном, обильно питающими свои корни от стихии НЭПа». Кржижановский в своей статье в этом же номере провозгласил лозунг связи между собой планирования, техники и обобществленного хозяйства: «Новая техника, техника ХХ века, все более и более явственно становится техникой обобществленного производства, ибо лишь при наличии последнего она может выпрямиться во весь свой гигантский рост»[43].

Эта линия коммунистов и так определялась их стремлением создать мощную промышленность, в особенности промышленность средств производства, провести социальную реконструкцию общества и увеличить в нем долю пролетариата, заложить хозяйственные основы социализма, в конце концов. Однако, по всей видимости, прогноз, утверждавший неизбежность будущей мировой войны и необходимость всесторонней к ней подготовки, выступил катализатором их активности, побудил коммунистов отбросить колебания и выступить единым фронтом. Если война неизбежна, то нельзя терять времени. Надо действовать здесь и сейчас! Такое у них тогда было настроение.

Важнейшие задачи

Впрочем, поставить задачу индустриализации было значительно проще, чем ее выполнить. Советский Союз в середине 1920-х годов был страной бедной, в основном крестьянской, со слабо развитой промышленностью, в которой слабее всего были как раз наиболее передовые отрасли: станкостроение, двигателестроение, автомобилестроение, электротехника, металлургия качественных сплавов, и которая не выпускала целый спектр жизненно необходимой продукции. В то время делались попытки освоить выпуск этой продукции полукустарными способами. Так, например, первые советские трактора «Фордзон-Путиловский» были изготовлены на Краснопутиловском заводе в Ленинграде вручную, при помощи зубила и напильника.

Прежде чем браться за работу, нужно было сначала определить хотя бы основные задачи, которые надо было решить в самом ближайшем будущем. Вплоть до начала первого пятилетнего плана в 1929 году это была важнейшая задача для плановиков и хозяйственников.

Первая задача была в определенном смысле самоочевидной и была уточнена в работах Особого совещания по восстановлению основного капитала (ОСВОК) ВСНХ СССР – острая нехватка металла. В. И. Межлаук подчеркивал во введении к материалам ОСВОК по металлической промышленности, говоря о стоящих проблемах: «Первая из них – проблема устранения диспропорций между развитием металлургии и металлообрабатывающей промышленности. Всемерное форсирование металлургии, построение новых заводов и переоборудование старых должно быть первой задачей в области металлопромышленности все ближайшие 10 лет…»[44]

От металла зависело все, в том числе, конечно, выпуск промышленной продукции, и, как следствие, возможности производства вооружения и снаряжения больших армий. В материалах ОСВОК приводятся некоторые показатели необходимых затрат металла в расчете на определенный объем продукции. Так, на 1 млн. рублей сельскохозяйственной продукции требовалось 9416 рублей сортового железа (то есть проката). На 1 млн. рублей промышленной продукции – 17 286 рублей, на 1 млн. рублей продукции металлообработки – 269 000 рублей, и на 1 млрд. пудоверст грузооборота железных дорог требовалось 27 500 рублей сортового железа[45]. По оценке Главметалла, потребность в черных металлах составляла в 1925/26 году – 377 млн. пудов, в 1926/27 году – 411 млн. пудов, в 1927/28 году – 445 млн. пудов, в 1928/29—480 млн. пудов, а в 1929/30 году – 517 млн. пудов[46].

План ОСВОК, предусматривающий увеличение выплавки на 100 млн. пудов чугуна, поднимал душевое производство металла до 1,8 пуда на душу населения. Чтобы поднять выплавку до уровня в 3,5 пуда на душу населения, требовалось выплавлять около 500 млн. пудов чугуна[47].

Столько советские металлургические заводы выпустить не могли. Максимальная довоенная производительность русской металлургии составляла 350 млн. пудов в год. В ходе войны было уничтожено около 25 % мощностей, и СССР располагал мощностями по выплавке 260 млн. пудов, из которых 120–150 приходилось на южные заводы, а 30–40 млн. пудов – на Урал. Проанализировав положение в металлургии, ОСВОК сделал вывод: «Единственной возможностью развивать производство выше 410 млн. пудов является сооружение новых заводов»[48].

Из этого вытекала программа реконструкции металлургических заводов, расположенных в Донецком районе, с увеличением выплавки чугуна и стали на них, программа реконструкция старой и технически отсталой черной металлургии Урала, а также программа создания нового металлургического производства на новых месторождениях железной руды и угля, на Урале и в Сибири (в 1925 году был составлен первый вариант плана развития Урало-Кузнецкого металлургического комбината, который должен был дать 200 млн. пудов металла[49]). Борьба за металл стала главной задачей первого пятилетнего плана.

Далее, важнейшей задачей была также добыча угля и обеспечения промышленности и железных дорог топливом. Топливный дефицит преследовал Россию в годы Первой мировой войны, очень остро стоял в годы Гражданской войны, так, что от нехватки топлива останавливались заводы и грозили встать поезда. Нехватка топлива преследовала советское хозяйство и в начале индустриализации. В 1925/26 году план по добыче топлива был выполнен на 97 %, а потребление составило 102,4 % к плану. Расхождение – 5,4 %, в натуральных показателях около 140 млн. пудов условного топлива.

Разумеется, советские плановики искали пути разрешения топливного дефицита. Так, В. А. Ларичев в начале 1925 года сделал примерный подсчет потребления топлива до 1937/38 года, в котором главный упор был сделан на Донецкий бассейн. Так, суммарные потребности в 1932/33 году определялись в 3160 млн. пудов угольного эквивалента, а в 1937/38 году в 3791 млн. пудов, при этом добыча в Донецком районе должна была составлять в 1932/33 году – 1550 млн. пудов, а в 1937/38 году – 2100 млн. пудов угля. Для Кузнецкого бассейна добыча определялась в 1932/33 году в размере 150 млн. пудов, а в 1937/38 году – 845 млн. пудов[50].

Из этого следовали выводы, что без серьезной реконструкции Донецкий бассейн не в состоянии выполнить столь высокую программу, поскольку в 1925/26 году 210 крупнейших шахт добывали 1130 млн. пудов и были нагружены свыше 100 % своей добывной способности[51]. Помимо этого, нужны другие источники топлива и другие угольные базы. Крупным центром добычи угля должен был стать Кузбасс, на Урале интенсивно велись изыскания на угольных бассейнах, готовилось начало разработки Карагандинского угольного бассейна в Казахстане.

Задачи получения металла и угля настолько тесно сплетались между собой различными связями, что в 1930-х годах они объединились окончательно, и в лексиконе советских хозяйственников появился термин «угольно-металлургическая база». Это понятие обозначало соединение запасов железной руды и каменного угля в рамках одного комбината, производящего в крупных масштабах чугун и сталь. Первой угольно-металлургической базой считался Донбасс: донецкий уголь, криворожская руда и крупные металлургические заводы «Югостали». В годы первой пятилетки к ним добавили также электроэнергию Днепрогэса. Второй угольно-металлургической базой стал Урало-Кузнецкий комбинат: магнитогорская руда и кузнецкий уголь. На полную мощь он заработал в годы второй пятилетки.

Помимо этого, существовал еще ряд металлургических центров и отдельных заводов, таких как Керченский металлургический завод, перерабатывавший фосфористые руды Керченского железорудного месторождения; старые, древесно-угольные металлургические заводы на Урале, вырабатывавшие качественный металл, а также отдельные небольшие заводы передельного цикла, выпускавшие чугун, литье из чугуна и стали, в том числе для нужд машиностроения.

В конце 1930-х годов началось строительство третьей металлургической базы: воркутинский уголь, железная руда Ковдорского месторождения на Кольском полуострове, с размещением крупного металлургического завода в Череповце. Эта база должна была освободить ленинградскую промышленность от дальнепривозного топлива и металла. Однако к началу войны необходимые для минимального пуска комплекса объекты не были достроены.

С топливом была тесно связана задача электрификации, поставленная еще в плане ГОЭЛРО. За первую пятилетку этот план должен был быть завершен и превышен. К 1929 году из запланированных в ГОЭЛРО 1425 тыс. кВт установленных мощностей было построено 607 тыс. кВт. Выполнение ленинского плана предполагалось нагнать в ближайшие же годы. 30 районных электростанций должно было быть построено и введено в 1929 году. В течение еще следующих двух лет планировалось запроектировать и построить еще 19 районных электростанций общей мощностью в 730 тыс кВт сверх указанных в плане ГОЭЛРО. Так что уже в 1930 году плановики рассчитывали приступить ко второму плану электрификации, по итогам которого должно было быть в народном хозяйстве 3143 тыс. кВт мощностей, что вдвое превышало показатели плана ГОЭЛРО[52].

Остальные задачи хозяйственного развития на уровне государственного планирования объединялись проблемой темпов. Рост машиностроения, легкой промышленности, сельского хозяйства, транспорта, каждой конкретной отрасли и даже каждого отдельного предприятия определялся тем, как быстро будет развиваться все народное хозяйство. Потому третьей важнейшей задачей индустриализации было определение темпов роста.

Это был остро дискуссионный вопрос, споры по которому шли все 1920-е годы и прекратились только с началом первой пятилетки, официально, силой закона, зафиксировавшей темпы роста. В этой длинной дискуссии было три фракции. Первая, представленная буржуазными специалистами, хоть и предлагала на пятилетку высокие темпы роста, порядка 10–12 %, считала, что в конце пятилетки темпы должны были сократиться до «нормальных» 3–5 % роста экономики в год. Коммунисты решительно эту позицию оспорили, назвав ее «теорией затухающего роста». Под их напором первоначальные, затухающие темпы первой пятилетки были пересмотрены. Вторая фракция была представлена Госпланом СССР во главе с Кржижановским, который выступал за 12–15 % роста в год на протяжении всей пятилетки. Наконец, третья фракция была представлена ВСНХ СССР во главе с В. В. Куйбышевым, который выступал за максимальные темпы 17–20 % в год, а также были и такие, кто, при поддержке Куйбышева, предлагал запланировать по 40–50 % роста в год.

Скажем, В. Е. Мотылев, который сделал большой вклад в разрешение вопроса о темпах, в 1926–1928 годах провел обработку обширного статистического материала о темпах роста в наиболее развитых капиталистических странах: США, Великобритании, Франции и Германии – с целью отыскать закономерности в темпах роста и найти способ, в наибольшей степени подходящий к хозяйственным задачам в СССР. Мотылев считал: «Далеко не все мыслимые методы ускорения темпа оказываются в нашей системе хозяйства целесообразными и реальными»[53]. Он рекомендовал следовать американскому типу индустриализации и предлагал установить годовые темпы роста отраслей народного хозяйства по оптимальному плану: для сельского хозяйства – 8—10 %, для легкой промышленности – 17–20 %, для тяжелой индустрии – 25–30 %[54].

В целом коммунисты выступали за высокие темпы, или, как говорил С. Г. Струмилин, «поэтому заведомое преуменьшение возможного темпа развертывания нашего народного хозяйства может оказаться еще более вредным для нашего будущего, чем не совсем осторожное преувеличение наличных возможностей хозяйственного строительства. Преувеличенные планы строительства равно ведь придется осуществлять в меру наличности реальных ресурсов для их осуществления»[55]. Споры шли лишь о том, какие именно выбрать и как они будут распределяться по отраслям промышленности и всего народного хозяйства.

Найти истину в спорах не удалось, и потому вопрос об определении темпов роста перешел к партийному руководству. Пленум ЦК и ЦКК ВКП (б), состоявшийся 29 июля – 9 августа 1927 года, взял руководство составлением контрольных цифр в свои руки и выработал директивы по их составлению.

Контрольные цифры – это некий абрис пятилетнего плана, его основные черты, на основе которых разрабатываются детальные планы и конкретные плановые задания. Куйбышев имел в ЦК ВКП (б) больший вес, и победила его точка зрения. Разработанные контрольные цифры на 1927/28 год перечеркивали пятилетнюю проектировку Госплана СССР и устанавливали более высокие показатели темпов роста. Ускорение роста промышленности, с добавлением 2,6 % к государственной промышленности и 4,4 % к промышленности группы «А», объективно ломало все пятилетнее построение Госплана. При таких темпах вполне реально было бы выполнение запроектированной Госпланом пятилетки за три или три с половиной года[56].

Следом были составлены директивы к пятилетнему плану. 29 сентября 1927 года Политбюро образовало комиссию по составлению директив для разработки пятилетнего плана, в которой также главную роль играл Куйбышев, составивший со своими специалистами из ВСНХ СССР основную часть директив.

Разработка Куйбышева была утверждена пленумом ЦК И ЦКК ВКП (б) 21–23 октября 1927 года и опубликована к XV съезду ВКП (б). Базовые предпосылки состояли в следующем: вероятность военного нападения на СССР и вытекающая из нее задача укрепления тех отраслей народного хозяйства, от которых зависит обороноспособность, а также вероятный неурожай хлебов в течение ближайшего пятилетия[57]. Таким образом, первый пятилетний план полностью соответствовал принятой политике. Он был одновременно планом военно-хозяйственной подготовки к войне и планом создания основ социалистического хозяйства в СССР.

Отдельной директивы удостоился вопрос о темпах: «Здесь следует исходить не из максимума накопления на ближайший год или несколько лет, а из такого соотношения, которое обеспечивало бы длительно наиболее быстрый темп развития»[58]. ВСНХ СССР под руководством Куйбышева запроектировал рост промышленности на 107 % к 1931/32 году по сравнению с 1926/27 годом, то есть увеличение продукции более чем в два раза.

В итоговом варианте первого пятилетнего плана среднегодовые темпы развития промышленности составляли: по всей промышленности – 21–25 %, по промышленности группы А (то есть производство средств производства) – 25–28 %, по промышленности группы Б (то есть производство предметов потребления) – 18–22 %[59]. Таким образом, спор решился в пользу более высоких темпов.

Вот эти основные задачи: обеспечить страну металлом, топливом и электроэнергией, заложить основы нового индустриального комплекса, в первую очередь развитого машиностроения, – требовалось решить прежде, чем страна окажется втянутой в новую мировую войну.

Если бы не индустриализация…

Индустриализация СССР обычно рассматривается вне контекста перспектив грядущей мировой войны, и во мнениях по поводу ее итогов нет недостатка. С точки зрения военно-хозяйственной подготовки индустриализация, бесспорно, удалась. Главное приобретение индустриализации состояло в двух вещах. Во-первых, была создана вторая угольно-металлургическая база в СССР – Урало-Кузнецкий комбинат, основы которого были заложены как раз в первую пятилетку. Во время Второй мировой войны, когда немцы оккупировали Украину, захватили угольную и металлургическую промышленность южного района, именно уральский металл и сибирский уголь стали главными источниками топлива и металла для производства вооружения. Без Магнитогорского и Кузнецкого металлургических комбинатов вполне реально было бы проиграть войну просто из-за нехватки металла и неспособности произвести достаточное количество вооружений и боеприпасов. Без угля могли остановиться железные дороги и нельзя было бы перебросить пополнение на фронт.

Во-вторых, Советский Союз в ходе индустриализации обрел способность производить современную технику, как гражданскую, так и военную. Такие важнейшие для обороны отрасли, как танкостроение, тракторостроение, автомобилестроение, авиастроение, встали на ноги именно в ходе индустриализации. Именно насыщение войск разнообразной военной техникой сыграло решающую роль в победах Красной Армии над немецкими войсками. Опыт 1941 и 1942 годов, когда из-за потери и эвакуации значительной части промышленности приходилось воевать при недостатке техники, вооружения и боеприпасов, самым наглядным образом показал, что одна пехота, при всем героизме и упорстве, мало что может сделать против хорошо технически оснащенного противника. Если бы в ходе индустриализации не было создано производство современной техники, то людские ресурсы Советского Союза сгинули бы в многочисленных «котлах», что привело бы к неминуемому поражению.

Неспособность советской военной промышленности того времени произвести необходимое вооружение и боеприпасы – это вовсе не голословное утверждение. Вскоре после окончательного утверждения первого пятилетнего плана, в июле 1929 года, были составлены мобилизационные заявки и планы на военные заказы. Наркомат по военно-морским делам в своей заявке на 1930 год требовал 3250 орудий, 45 млн. штук снарядов, 900 тыс. винтовок и 5 млрд. винтпатронов, 1055 танков и 4360 самолетов. Однако, в силу слабости военной промышленности и обеспечивающих ее отраслей, в заказе на 1929/30 год значилось 999 орудий, 2,3 млн. штук снарядов, 150 тыс. винтовок и 250 млн. винтпатронов, 340 танков и 1232 самолета[60].

Это было разительное, радикальное сокращение военного заказа до таких объемов, которые едва покрывали потребности существующей армии мирного времени, но были абсолютно недостаточны для войны и мобилизации. Скажем, заказ по артиллерийским орудиям не только был в 3,2 раза меньше, чем в заявке, но и количество выпускаемых снарядов на выпускаемый ствол упало с 13,8 до 2 тыс. С таким производством боеприпасов Красная Армия неизбежно обрекалась на «снарядный голод», столь хорошо знакомый по Первой мировой войне. Развитие военной промышленности было крайне недостаточным, и с этим надо было что-то делать.

Многие считают темпы индустриализации нереальными и завышенными, хотя если рассматривать дело с военно-хозяйственной точки зрения, то была более чем веская причина для всемерного ускорения индустриализации, приложения максимальных усилий для скорейшего развития индустриального ядра народного хозяйства. Угроза войны была вполне реальной и в конце 1920-х годов, и в начале 1930-х.

Тогда основным противником СССР считалась коалиция восточноевропейских государств: Польши, Румынии, Чехословакии под руководством Франции. Французское военное и политическое руководство прилагало немало усилий, чтобы сколотить блок союзных себе государств в Восточной Европе. В 1921–1922 годах появилась так называемая «Малая Антанта», или военный блок Румынии, Югославии и Чехословакии против Венгрии, а затем, через договор с Румынией, к ней фактически присоединилась Польша. В течение 1920-х годов Франция, заключив с этими странами ряд соглашений, встала во главе этого объединения. Хотя формально «Малая Антанта» была направлена против возрождения монархии в Австрии или Венгрии, тем не менее этот блок мог быть развернут и против СССР. Во всяком случае, вплоть до конца 1930-х годов именно восточноевропейские страны в СССР считались главными вероятными противниками.

Причем надо отметить, что эта коалиция обладала весьма серьезными военными и военно-хозяйственными возможностями по сравнению с СССР, еще не прошедшим индустриализацию. Эти данные можно выразить в такой таблице, данные в которой приняты на 1930 год, а советские данные – на 1928 год, то есть до начала индустриализации:

Таким образом, до того как экономическая история Европы резко изменилась в результате индустриализации в СССР и Великой депрессии в капиталистических странах, даже «Малая Антанта» заметно превосходила СССР по военному и военно-хозяйственному потенциалу. По суммарной численности войск эта коалиция превосходила Красную Армию вдвое, по добыче угля – в 3,3 раза, по выплавке стали – в 2,5 раза. У СССР было преимущество только по нефти, которой добывалось вдвое больше, чем в странах «Малой Антанты».

Конечно, под влиянием дальнейшей истории и столкновения с Германией мы как-то привыкли недооценивать другие варианты нападения на СССР, которые могли бы состояться при несколько другом исходе событий. Опасения войны с Польшей, которые в Советском Союзе времен первой пятилетки руководили военными приготовлениями, часто считаются теперь чуть ли не ошибочными. Однако цифры показывают, что «Малая Антанта» до Великой депрессии обладала весьма солидными возможностями для ведения большой войны.

Если мы рассмотрим вариант возможной войны «Малой Антанты» против СССР около 1930 года, то есть в тот момент, когда индустриализация только началась, то она была бы очень тяжелой. Это была бы схватка не только против более сильной в военном и экономическом отношении коалиции. В СССР тогда было слабо развито производство новейших видов вооружений: танков и самолетов, тогда как Франция обладала на тот момент наиболее развитой в мире военной авиацией. Воздушный флот Франции состоял из 6114 самолетов против 1285 самолетов в ВВС РККА. Польская армия имела 498 самолетов. Превосходство в авиации у «Малой Антанты» было более чем в 5 раз. Франция также поставляла Польше много современного вооружения, в частности самолеты и танки. Имелось даже специальное судно «Вилья», которое перевозило военные грузы из Шербура в Гдыню.

Франция имела также крупный флот, резко превосходивший советские военно-морские силы того времени. В его составе было 8 линкоров, авианосец, 16 крейсеров, 66 лидеров и эсминцев, 77 подводных лодок, причем большая часть этого флота была построена и введена в строй после 1922 года. Французский флот только одними крейсерами по водоизмещению превосходил весь советский флот в конце 1920-х годов.

Чтобы противостоять этой коалиции, весной 1928 года комиссией под руководством К. Е. Ворошилова были разработаны основные установки дальнейшего развития Красной Армии. Суть их сводилась к следующему: «По численности – не уступать нашим вероятным противникам на главнейшем театре войны… по технике – быть сильнее противника по двум или трем решающим видам вооружений, а именно – по воздушному флоту, артиллерии и танкам»[61]. Эти тезисы встретили похвалу со стороны Политбюро ЦК ВКП (б), однако для их реализации нужны были пушки, танки и самолеты в наличии, их следовало еще произвести, а для этого довести промышленность, и военную, и гражданскую, до нужной кондиции. Пока этого сделано не было, преимущество, и весьма немалое, было на стороне противника.

Подобное военное превосходство вполне позволяло «Малой Антанте» осуществить нападение на СССР, и в таком случае французские, польские и румынские войска смогли бы оккупировать Белоруссию, Украину, захватить Донбасс, а также Закавказье и бакинские нефтепромыслы, которые для Франции, испытывавшей острый дефицит нефти, были бы первоочередной целью войны. Потеря донецкого угля и металла, потеря бакинской нефти были бы для Советского Союза катастрофическими. Конечно, что-то можно было компенсировать за счет нажима на уральскую металлургию, на кузнецкий уголь, на самые жесткие методы экономии и рационализации в стиле Гражданской войны. Но все же это проблему не решало, и при потере важнейших экономических районов СССР ничего не сумел бы всерьез противопоставить этой коалиции интервентов. Имевшихся производственных возможностей Центрально-промышленного района, Урала и Кузбасса было бы совершенно недостаточно для отражения интервенции. В лучшем случае дело кончилось бы огромными и очень болезненными территориальными уступками, а в худшем привело бы к появлению несоветского правительства – Франция была весьма заинтересована в том, чтобы взыскать царские долги, она требовала этого у П. Н. Врангеля, когда тот был в Крыму. Вне всякого сомнения, нашлись бы желающие «возродить Россию» французскими штыками, вместе с царскими долгами и их выплатой.

Судя по материалам процесса «Промпартии», подобные планы вполне себе вынашивались французским руководством: налаживались контакты, собиралась разведывательная информация, готовились экономические диверсии и саботаж. Возможным сроком нападения назывался 1930 год. Но эти планы не сбылись. Возможности для интервенции в СССР подрубил мировой кризис – Великая депрессия. Знаменитый «черный вторник» 24 октября 1929 года случился через полгода после утверждения первого пятилетнего плана в СССР.

Глава четвертая. Что дала Сталину Великая депрессия?

Великая депрессия сильнейшим образом изменила расстановку сил в мире, дав шанс странам-аутсайдерам. В течение 1920-х годов никто не рассматривал Германию в качестве активного участника новой мировой войны. Все прогнозы исходили из того, что вооруженное выяснение отношений будет между главными империалистическими державами: США, Великобританией и Францией, а также между США и Японией на Тихом океане. В это время Франция активно строила свой флот, явно имея в виду противостояние с Великобританией, а США разрабатывали планы войны с Великобританией в Канаде, которая тогда была британской территорией, и в Северной Атлантике. Причина вынашивания этих планов была прозаической. США потребляли для нужд автомобильной промышленности много каучука, который на 80 % производился в британских владениях, и его продавали в США с большой наценкой. США также ввозили 100 % олова и 98 % никеля, которые шли в автомобилестроение, и 92 % марганца, без которого нельзя выплавить качественную сталь. В основном эти продукты поставлялись из британских владений. Ради того, чтобы сбить цены на эти продукты, США готовы были на войну.

Но мировой экономический кризис подорвал экономику этих стран и выдвинул на авансцену те страны, которые не рассматривались как серьезные военные державы, – Германию, Италию. Открывшимися возможностями также воспользовалась Япония, бросившаяся укреплять свою империю за счет Маньчжурии и Китая. Стала формироваться совершенно новая ситуация, совершенно новый расклад сил в мире, серьезно отличный от предыдущих прогнозов на грядущую мировую войну.

Кризис нес также целый ряд новых возможностей и для СССР. Во-первых, резко сократился экономический разрыв между ведущими капиталистическими странами и СССР. В 1929 году производство стали в США, Германии, Франции и Великобритании составляло 92,5 млн. тонн, а в СССР – 4,3 млн. тонн. Превосходство капиталистов составляло 21,5 раза. В 1932 году разрыв сократился до 4 раз[62]. Военно-промышленный потенциал СССР и «Малой Антанты» практически сравнялся. В 1933 году Франция, Польша, Чехословакия и Румыния выплавляли вместе около 8,5 млн. тонн стали, тогда как производство стали в СССР поднялось до 6,8 млн. тонн. СССР имел, таким образом, 80 % от выплавки стали в странах «Малой Антанты», при том, что программа развития черной металлургии, запланированная на первую пятилетку, еще не была выполнена и на полную мощность еще не заработал Магнитогорский металлургический комбинат.

Обычный американский эгоизм…

В литературе часто отмечается, что экономисты до сих пор не пришли к согласию относительно причин грандиозного мирового кризиса, поразившего капиталистический мир в начале 1930-х годов. Причины ищут в денежной политике, в банковской сфере, во взглядах различных экономистов, в частности Дж. М. Кейнса.

Однако причины столь масштабного и острого кризиса нужно искать в сложившейся после Первой мировой войны мировой хозяйственной системе, в Версальском мире и его последствиях. Важнейшими результатами мировой войны стало не только превращение Германии в плательщика огромных репараций, но и превращение Франции и Великобритании в должников США. Долги эти, набранные за время войны, были огромными. Скажем, Великобритания должна была выплатить 11,1 млрд. долларов долга и процентов, срок погашения которого заканчивался в 1984 году. Великобритания получала 23 % германских репарационных платежей, и из 650 млн. ежегодных платежей 149,7 млн. долларов приходилось на Великобританию. При этом английские платежи по долгам в пользу США составляли 138 млн. долларов в год. Иными словами, германские репарационные платежи через английский и французский долги перекачивались в США.

Для американцев экономическое развитие Германии было, таким образом, гарантом выплаты союзнических долгов. США вытащили Германию из сильнейшего экономического кризиса 1923–1924 годов, наступившего вследствие французско-бельгийской оккупации Рейнской области и резкого падения производства. Именно американский банкир Чарлз Дауэс предложил новый план выплаты германских репараций и предложил, чтобы Германия выплачивала их из доходов от торговли с Советским Союзом. По этой же причине американские банкиры инвестировали в Германию в 1924–1929 годах на сумму 63 млрд. золотых рейхсмарок, при том, что репарационные выплаты за это время составили 10 млрд. золотых рейхсмарок. Пожива была сразу по нескольким направлениям: с репарационных выплат через союзнические долги, с кредитов, предоставленных Германии (из суммы инвестиций 30 млрд. рейхсмарок были именно кредитами), и через участие в прибылях немецких концернов. Это был тщательно рассчитанный бизнес. США в 1928 году получили с размещенных за границей 16,5 млрд. долларов капиталов 850 млн. долларов прибыли[63].

В конечном счете золотой поток платежей по репарациям и долгам, доходы от экспорта и вывезенного капитала хлынули в США.

Только это оказалось прологом к грандиозному кризису. После Первой мировой войны США стали крупнейшим в мире производителем промышленной и сельскохозяйственной продукции. На долю США в 1927 году приходилось 40 % добычи угля в мире, 50 % выплавки стали, 70 % добычи нефти, 65 % производства кукурузы, 55 % хлопка, 20 % пшеницы, 25 % свинины. В 1920-е годы проводилась активная работа по увеличению производства за счет увеличения производительности, широкой стандартизации деталей, за счет развития электрификации в промышленности. Приток капиталов из-за рубежа содействовал расширению производства, в особенности в новых отраслях, связанных с автомобилестроением и авиастроением. Достаточно сказать, что автомобильный парк в США вырос с 7,5 млн. единиц в 1919 году до 26,5 млн. единиц в 1929 году, а всего было произведено 33 млн. автомобилей. За это же время было продано 13 млн. радиоприемников, 1,5 млн. холодильников, 5,5 млн. стиральных машин[64].

Автомобили потянули за собой другие отрасли. На приобретение и содержание автомобилей было потрачено 14 млрд. долларов, а всего все расходы, связанные с автомобилизацией, составили 100 млрд. долларов. Автомобили потребляли 85 % каучука, 75 % стекла, 18 % стальпроката, 28 % алюминия. Автомобилизация была не просто символом процветания и богатства, она существенно расширяла возможности для поисков работы или бизнеса.

Крупной сферой вложения капитала было также строительство, в особенности коммерческой недвижимости, дорог, плотин. Строительные контракты составили 68 млрд. долларов. Во Флориде и Калифорнии начался сильный строительный бум.

После Первой мировой войны, немедленно освободившись от государственных регулирований, наложенных военными условиями, капиталисты бросились в наживу. В США для этого были наилучшие условия, поскольку страна не только не пострадала из-за войны, но и значительно увеличила свое богатство и производственные возможности. Вся проблема состояла только в том, что сбыть все эти товары было затруднительно. Покупательная способность населения после войны существенно упала, особенно в Европе, и потому на экспорт вряд ли можно было надеяться. Но в США приток денег из-за границы в виде платежей по союзническим долгам сделал возможным финансирование потребления.

В итоге продажа огромного количества производимых товаров велась в значительной степени в кредит или в рассрочку. 75 % автомобилей, 65 % пылесосов, 80 % патефонов продавалось в середине 1920-х годов в рассрочку. Автомобиль в розничной торговле занимал видное место, в среднем до 28 % розничного оборота. Сумма продаж в кредит достигала 5–8 млрд. долларов в год[65].

Вовлечение населения в банковские операции и рост кредитования довольно быстро привели к тому, что население стало постепенно втягиваться в биржевую торговлю, в целях извлечения быстрого дохода, которым можно было или покрыть кредиты, или приобрести тот же вожделенный и широко разрекламированный автомобиль. Одновременно и крупные монополии, и банки вкладывали свои капиталы в биржевую торговлю. Эта тенденция отмечалась по всему капиталистическому миру: трудности сбыта промышленной продукции, тем более что, кроме США, никто в то время не мог себе позволить кредитовать потребление, вели к тому, что капитал искал более легкие пути и более выгодные сферы приложения. Он перетекал из промышленности в торговлю, посредничество и в биржевую торговлю.

В 1920-е годы в США был биржевой бум, чрезвычайно развита была спекуляция акциями и ценными бумагами, которые позволяли извлекать огромные прибыли буквально из воздуха. В целом ряде случаев выпуск акций превращался в типичную финансовую пирамиду. Возможность легкой наживы привлекала не только американские капиталы, но и зарубежные. Франция и Великобритания в то время, помимо платежей по долгам, страдали от большой утечки капитала за границу, главным образом в США. Крупные банки финансировали биржевую спекуляцию. К 1929 году банковские займы биржевым брокерам достигли 8,5 млрд. долларов. Около 1 млн. человек специально занимались только куплей и продажей ценных бумаг.

Все это происходило на фоне политики президента США Кальвина Кулиджа, который был решительным противником регулирования экономики и ограничения прибылей предпринимателей. В США было процветание, показное богатство. Так, богачи в 1928 году потратили на роскошь 21 млрд. долларов – почти вдвое больше всего английского долга!

В общем, огромные богатства, доставшиеся США после Первой мировой войны, в Америке были потрачены на автомобили, недвижимость (25 % из которой было построено в Нью-Йорке) и роскошь. Правда, пользоваться всем этим могло лишь небольшое меньшинство. В 1927 году, по данным Сенатской комиссии, роскошно жило 1,7 % населения страны, а 18,5 % населения находилось в крайней нужде.

В конечном счете американская финансовая пирамида рухнула. Всего за несколько дней октябрьского кризиса 1929 года исчезли состояния на сумму 50 млрд. долларов. В основном это был спекулятивный капитал, только вот выплачивать взятые для спекуляции кредиты требовалось твердым долларом. Банкиры, финансисты и биржевые маклеры стали стреляться и прыгать из окон. У населения осталось на руках кредитов на 35 млрд. долларов, которые они не были в состоянии выплатить. Резко упал сбыт товаров[66]. Такие потери нельзя было закрыть никакими внешними притоками. В отчаянных попытках погасить кризис в 1930 году США вводят очень высокий таможенный тариф, чтобы оградить свой рынок от иностранных товаров. Вслед за США такие же тарифы вводят и другие страны, в результате чего внешняя торговля рушится. Если в 1928 году мировой ввоз составлял 34,7 млрд. долларов, а вывоз – 32,8 млрд., то в 1933 году эти показатели упали по ввозу до 12,5 млрд. долларов, а по вывозу – до 11,7 млрд. долларов[67]. В 1932 году начали лопаться банки. В 1933 году шесть стран, которые больше всего были должны США, отказались вносить платежи по долгам.

Таким образом, решающая причина Великой депрессии состоит в том, что США в 1920-е годы использовали свое экономически господствующее положение сугубо нерациональным образом: колоссальные средства, доставшиеся им в результате развития промышленности и войны, они спустили на автомобили и роскошь, на колоссальных размеров финансовую пирамиду, которая в конце концов рухнула. Обычный американский эгоизм.

Такими средствами можно было распорядиться и получше, например, провести коренную социальную реконструкцию общества, обеспечить каждого американца жильем с обстановкой, автомобилем, образованием, здравоохранением. Насколько колоссальные средства были выброшены, по сути, на ветер, показывает такой момент. Сумма капитальных вложений в промышленность первой пятилетки составляла 24,8 млрд. рублей. По официальному курсу 5,3 рубля за доллар это составит 4,6 млрд. долларов. Сущие мелочи в сравнении с тем, что тратилось в США. Американские богачи только за счет своих расходов на роскошь могли полностью профинансировать три советские довоенные пятилетки.

Уже острая фаза кризиса, которую Е. С. Варга датировал 1929–1933 годами, привела к резкому падению военно-хозяйственного потенциала основных капиталистических держав. Во-первых, на дальнейшее вооружение просто не было денег. Потому уже в 1930 году капиталистов вдруг охватила неудержимая тяга к разоружению, первым делом выразившаяся в сокращении наиболее капиталоемких программ – строительстве флотов. Состоялась Лондонская конференция по разоружению, которая приняла решение о сокращении флотов и установлении пропорций тоннажа между крупнейшими морскими державами. Адмиралы всех стран-участников дружно критиковали это соглашение, но у политиков был свой резон. Президент США Герберт Гувер протолкнул утверждение Лондонского соглашения через конгресс США, посулив, что этим будет обеспечена экономия в 1 млрд. долларов в течение шести лет. Это был весомый аргумент, поскольку в кризисные годы миллиард долларов был большой суммой. Скажем, капитал Реконструктивной финансовой корпорации, призванной спасти разоряющиеся корпорации и банки, в 1932 году составлял 3,8 млрд. долларов.

Во всех капиталистических странах резались расходы на вооружения и армию, произошел отказ от целого ряда проектов индустриализации для военных нужд. Готовность армий этих стран к войне резко упала.

Во-вторых, кризис привел к разрушению промышленности. Останавливались заводы и фабрики. В целом ряде случаев это означало невозможность восстановления производства без крупных капитальных вложений, что в особенности касалось черной металлургии. Доменную печь легко потушить, но потом трудно задуть снова. А в США из 285 домен было потушено 239. В сущности, целые металлургические заводы проще было построить заново, чем восстановить. Затоплялись брошенные угольные шахты и рудники, часто оборудование фабрик и заводов скрапировалось и продавалось как лом. Положение усугублялось тем, что рабочие, выставленные за ворота, всего за год-два теряли квалификацию и превращались в бродяг.

Это обстоятельство подрывало возможность мобилизации промышленности для новой большой войны. Гражданскому производству и так требуется год или два, чтобы перейти на массовый выпуск военной продукции. Это уже считалось неприемлемым и побуждало создавать в довольно больших масштабах чисто военную промышленность. Но поднять до требуемого военного производства стоящие и разукомплектованные фабрики и заводы требовало несравненно больше сил и времени. Так что, ввязавшись в войну, капиталистические страны в начале 1930-х годов рисковали быстро израсходовать скудные военные запасы, сократившиеся из-за сокращения военных расходов, остаться без вооружения и боеприпасов и, как следствие, проиграть войну.

Влияние кризиса на военную сферу во Франции и Великобритании было настолько велико, что не предпринимались даже те военные усилия, которые были необходимы. Так, Франция отказалась воспрепятствовать вводу германских войск в демилитаризованную Рейнскую область в марте 1936 года по той причине, что была не в состоянии нести финансовые расходы на мобилизацию необходимых сил, которые, по оценкам генерала Мориса Гамелена, должны были составить 30 млн. франков в день. Месяц мобилизации – 1 млрд. франков. Через неделю после ввода германских войск в Рейнскую область французское правительство находилось на грани банкротства и спаслось лишь чрезвычайными мерами. Потому Гитлеру не препятствовали, хотя Франция легко могла разгромить пока еще слабые немецкие войска.

Потому в ходе 1930-х годов ведущие капиталистические страны изыскивали другие способы выяснения отношений. Например, британцы в начале 1930-х годов стали вытеснять американцев отовсюду, куда они смогли проникнуть в 1920-е годы, скупали акции. Положение Великобритании было весьма тяжелым, но ее спасали огромные колонии и торговля с ними. Были попытки вести «дистанционные войны», как, например, война между Боливией и Парагваем за Чако финансировалась американскими банкирами, предоставившими Боливии кредит на покупку вооружений. В Чако были крупные месторождения олова и нефти. Были также попытки использовать дипломатические способы и Лигу Наций для разрешения конфликтов, как, например, было во время вторжения Японии в Маньчжурию и Китай и вторжения Италии в Эфиопию.

Все эти причины на несколько лет отложили в сторону милитаристские замыслы крупнейших капиталистических держав.

Вместе с тем кризис и последующая депрессия вовсе не снимали мировую войну с повестки дня. Мир резко изменился и стал разгорожен почти непроходимыми таможенными барьерами. Для капиталистической экономики, в особенности для европейских стран, испытывавших нехватку сырья, вопрос внешних рынков встал ребром. На эти рынки нужно было попасть, а чтобы попасть, нужно было сломать все запретительные барьеры, что можно было сделать только силой. Вопрос о репарациях и выплатах долгов подвис в воздухе. Нежелание платить тоже надо было как-то сломить, и тоже военной силой. Германия, Италия и Япония стали всерьез думать о перекройке мировой колониальной системы, о приобретении «жизненного пространства» и обеспечении своего процветания. В Германии к власти пришел Гитлер, который сразу же поставил задачу борьбы за «жизненное пространство» и милитаризации страны. Также капиталисты многих стран жаждали хорошей конъюнктуры и заказов, приходя к выводу, что новый бум может создать только большая война.

Великая депрессия изменила также позицию Великобритании, Франции и США. Для них важнейшей задачей стала защита своего рынка сбыта от натиска конкурентов, в особенности от агрессивных планов Германии, Италии и Японии, жаждавших поживиться колониальными владениями. Колонии во время кризиса прибрели огромное экономическое значение, поскольку торговля с ними позволяла сгладить последствия упадка мировой торговли и разделения мира заборами из торговых ограничений и запретительных таможенных пошлин. В особенности колонии были значимы для Великобритании. Далее, колонии обеспечивали промышленность этих трех стран промышленным и сельскохозяйственным сырьем, продовольствием и топливом.

В течение 1930-х годов сложился блок колониальных держав в составе Великобритании, Франции и США, которые имели огромные владения. Колонии Великобритании занимали площадь 33,8 млн. кв. км (в 1,5 раза больше, чем площадь СССР в 1940 году, после присоединения новых республик) с населением 465,3 млн. человек. Франция имела колонии на площади 11,9 млн. кв. км с населением 66,8 млн. человек. США имели колонии на площади 1,8 млн. кв. км с населением 15,3 млн. человек[68]. Можно еще добавить Голландию, чьи колонии имели площадь в 2 млн. кв. км с населением 30 млн. человек. Эти страны были кровно заинтересованы в том, чтобы не допустить передела колониальных владений, и у них возникла общность глобальных политических интересов, толкавшая их к военному союзу.

Если посмотреть на прогнозы на грядущую мировую войну, сделанные в 1920-х годах, в которых предполагалось столкновение между большими колониальными державами за господство, то надо отметить, что трудно было предположить, что американцы, заполучившие колоссальные богатства, настолько увлекутся роскошью, легкой наживой и биржевой игрой, что доведут свою экономику до краха. Все же авторы прогнозов исходили из рациональных предпосылок, а не из того, что на роскошь будут выбрасываться суммы, достаточные для коренного переворота в хозяйстве весьма немаленьких стран, и что бриллиантовое колье для дочери миллиардера будет покупаться по цене крупного металлургического завода. За исключением этого пункта, который трудно было предусмотреть, прогноз оказался верен.

Новые задачи

Великая депрессия дала Сталину очень и очень многое для того, чтобы завершить начатую индустриализацию и обеспечить свою первую экономическую победу. Во-первых, время, несколько лет, в течение которых нападение на СССР было, в общем, маловероятным. Когда стало понятно, что кризис в капиталистическом мире очень глубокий и продлится продолжительное время (советские экономисты тогда тщательно следили за событиями в мире и оперативно анализировали положение дел), на Пленуме ЦК и ЦКК ВКП (б) в январе 1933 года было принято решение снизить годовые темпы с 21–22 % до 13–14 % на вторую пятилетку, были снижены плановые задания и капиталовложения.

Во-вторых, во время кризиса и депрессии значительно расширились возможности внешней торговли: капиталистические фирмы, особенно в Германии и США, охотно продавали в СССР новейшие машины и оборудование, новейшие технологии. Советские представители в эти годы разъезжали по капстранам и придирчиво выбирали, что они купят для оснащения новых заводов. Начальник Тракторостроя В. И. Иванов писал: «Мы сталкивали капиталистические фирмы лбами. Брали у них лучшее, что имела Америка. Она работала на нас, на наши новые заводы, для которых мы закупали оборудование, но не слепо копировали, а пытались синтезировать достижения американской техники»[69]. Закупалось оборудование и технологии для ключевых отраслей: черной металлургии, автомобиле– и тракторостроения, производства шарикоподшипников, паровых турбин, электрогенераторов, станков, изучались и приобретались новые технологии строительства. Помимо этого, закупалась необходимая промышленная продукция и сырье из того, что еще не было освоено в СССР: прокат черных металлов, цветные металлы – медь, никель, олово, химические продукты, хлопок.

В-третьих, создались условия для того, чтобы получше обучить рабочих работать на новых предприятиях и новейшем оборудовании, подготовить и выпустить из высших учебных заведений первую массовую волну советских инженеров и ученых, которые потом составили костяк инженерно-технических кадров в военные годы. Без подготовленных кадров самое лучше оборудование – не более чем кусок железа, только в сочетании с технически грамотными и квалифицированными кадрами заводы и фабрики оживали и превращались в мощные источники индустриальной мощи.

Наконец, в-четвертых, на вторую пятилетку были запланированы работы, превращающие народное хозяйство в целом, недавно возникшие новые предприятия в единый индустриальный комплекс, способный производить колоссальное количество промышленной продукции, а также было запланировано заложить основы для дальнейшего развития промышленности, в особенности в ранее слабо или совсем не освоенных районах СССР.

В советской экономической литературе огромное место занимала апология бурного промышленного развития СССР, пафоса первой пятилетки, героизма строительства индустриальных гигантов. Что же, это правда. Первая пятилетка действительно была героическим временем, наполненным трудом и свершениями, отчаянной борьбой с трудностями, радостью добытых побед. Даже отголоски той великой эпохи, оставшиеся на пожелтевших страницах прессы и публикаций того времени, захватывают дух. 3 апреля 1932 года, в 6.30 утра из только что построенной домны № 1 Кузнецкого металлургического комбината выпустили первый сибирский чугун. Главный инженер строительства И. П. Бардин писал об этом моменте: «Была ночь, апрельская сибирская ночь. Дежурившие около печи люди, не спавшие уже несколько ночей, счастливые и возбужденные, обнимали друг друга. Люди в каком-то радостном исступлении кричали «ура»[70]. Радость свершения того, что еще несколько лет до этого казалось невозможным.

Однако, если посмотреть трезвым взглядом, в 1933 году Советский Союз еще не мог себя причислить к промышленно развитым странам. По результатам первой пятилетки, СССР пока что не догнал Германию, чья промышленность сильно пострадала от кризиса и депрессии. Скажем, в СССР выплавлялось 6,1 млн. тонн чугуна, в Германии в 1933 году – 6,8 млн. тонн, стали в СССР – 5,9 млн. тонн, в Германии – 9 млн. тонн, каменного угля в СССР добывалось 64,4 млн. тонн, в Германии – 120,4 млн. тонн[71]. При этом в Германии был запас мощностей, в определенной степени поддающийся восстановлению, а советская металлургия работала на пределе возможностей, вплоть до выплавки чугуна на недостроенном Магнитогорском металлургическом комбинате.

Далее, большой успех в машиностроении, в резком росте выпуска тракторов, автомобилей, станков, другой машиностроительной продукции, в 1933 году имел и негативную сторону, которая отмечалась во многих работах и исследованиях. Новые предприятия были островками новейших технологий в море довольно отсталой пока советской промышленности, были в крайне недостаточной степени обеспечены сырьем и полуфабрикатами, не имели необходимых предприятий-смежников, что, конечно, отражалось на выпускаемой продукции. Скажем, работа Сталинградского тракторного завода или Горьковского автомобильного завода в середине 1930-х годов – это постоянная, напряженная борьба с некачественным металлом, поставляемым с металлургических заводов, срывами поставок полуфабрикатов и заготовок, перебоями в работе этих новейших предприятий, с конвейерной технологией.

Требовалось поднять все народное хозяйство, весь необходимый набор предприятий, улучшить транспорт, укрепить сырьевую базу, чтобы эти заводы-флагманы стали работать на полную мощность. Сами по себе заводы-новостройки еще не могли вытянуть весь объем необходимого производства, и тут требовалась более систематическая работа.

В силу этих обстоятельств задачи второго пятилетнего плана были кардинально отличными от задач первой пятилетки. Во-первых, требовалось превратить промышленность страны в единый индустриальный комплекс, сделать его комбинатом, как и предусматривалось в идеях, заложенных в планы первой пятилетки. Для этого требовалось завершить электрификацию и создать мощные, объединенные энергосистемы. За вторую пятилетку нужно было создать восемь крупных энергоузлов, которые будут превышать по совокупной мощности крупнейшие энергосистемы Европы и США и вырабатывать в 1937 году 25 млрд. кВт. ч электроэнергии[72].

Во-вторых, требовалось в достаточной степени развить производственный комплекс, все необходимые отрасли промышленности. Главный упор делался на развитие машиностроения. Из 1000 объектов тяжелой промышленности было 150 машиностроительных заводов. Машиностроение развивалось под задачи обороны: «При планировании размещения машиностроения должна быть проведена сугубая дифференциация видов машиностроения под углом требования обороны СССР…»[73] Под дифференциацией понималось рассредоточение машиностроительных предприятий по районам СССР, подальше от границ, там, где имелись для этого необходимые условия. В силу этих причин новые машиностроительные заводы стали создавать в Поволжье и на Урале, где были энергетические мощности (в том числе планировалось сооружение крупных волжских ГЭС), и эти заводы можно было снабжать углем и металлом как с донецкого, так и с уральского и сибирского районов. Появлялись новые машиностроительные заводы в Сибири, а также началось строительство нового машиностроительного центра на Дальнем Востоке в Комсомольске-на-Амуре. Машиностроение строилось с запасом мощностей: «При вводе в эксплуатацию новых основных фондов стоимостью 7 млрд. рублей план намечает создание в машиностроении, особенно в решающих производствах, значительных резервных мощностей»[74]. Этот резерв задействовался тогда, когда для него будут готовы обеспечивающие производства.

В-третьих, эти машиностроительные заводы требовалось обеспечить углем и металлом. Во второй пятилетке большое внимание уделяли развитию металлургии и добычи угля. Планировалось построить 130 мартеновских и 45 доменных печей, 108 прокатных станов, 258 угольных шахт, 24 комбината цветной металлургии.

Для нужд машиностроения была создана мощная качественная металлургия, производившая большой объем и широкую номенклатуру сталей и сплавов, без которых невозможно построить современную технику. В 1937 году производилось 2,5 млн. тонн проката качественных сталей, 850 тыс. тонн высококачественной электростали (4,8 % общей выплавки стали), 440 тыс. тонн ферросплавов[75]. Почти весь качественный прокат – 1,9 млн. тонн – шел в машиностроение.

В цветной металлургии создавались новые мощные производства продукции, которая раньше либо совсем не производилась, либо выпускалась в крайне недостаточном количестве. Строительство новых предприятий основывалось на геологических открытиях первой пятилетки. Например, в 1931 году на Урале открыли два месторождения бокситов, и уже в 1934 году началась добыча бокситов и заложен Уральский алюминиевый завод в Надеждинске[76]. Во второй пятилетке в голой степи, где даже казахи не всегда кочевали, был построен Балхашский медеплавильный комбинат, базирующийся на открытом в 1928 году Коунрадском медно-порфировом месторождении. Это была исключительно трудная стройка, на которую были брошены лучшие силы, и в 1938 году комбинат дал первый концентрат и черновую медь.

В Уфалее, на Урале, в 1933 году вручную и кустарными способами осваивали выплавку никелевого штейна, а в 1934 году был выплавлен первый чистый никель[77]. Во второй пятилетке Уфалейский никелевый завод перешел на передовой метод плавки в электропечах.

В 1935–1936 годах возникло производство магния на Днепровском магниевом заводе, а также на Соликамском магниевом заводе. Первый был расположен рядом с Днепрогэсом, поскольку выплавка магния – дело энергоемкое, а второй – рядом с колоссальным источником сырья. В 1937 году в Кабардино-Балкарии заработал Тырнаузский вольфрамо-молибденовый комбинат.

Однако разведанных в первую пятилетку запасов полезных ископаемых было мало, и в течение второй пятилетки советские геологи должны были увеличить запасы и разведать 3 млрд. тонн железной руды, до 20 млн. тонн марганцевой руды, 1,2 млн. тонн меди, 8,8 млн. тонн цинка, 8,8 млн. тонн свинца, 224 тыс. тонн никеля, 10,8 млрд. тонн угля[78]. Если открывалось новое месторождение, то возле него сразу планировалось строительство добывающего и перерабатывающего предприятия.

Например, экспедиция А. Е. Ферсмана, работавшая на Кольском полуострове, в 1931 году открыла в Хибинах крупное месторождение магнетитовых руд, а в 1932 году были открыты железистые кварциты в Мончегорской тундре. Несколько ранее, в 1930 году, экспедиция проф. А. А. Чернова открыла крупное месторождения угля в устье р. Воркуты[79]. Сразу же возникла идея создания крупного металлургического производства на основе открытых месторождений. 13 июня 1933 года в Леноблплане, в присутствии С. М. Кирова, обсуждались первоначальные наброски плана создания металлургической базы. Киров ухватился за эту идею, поскольку это была возможность избавить ленинградскую промышленность от завоза металла из Донецкого района.

Разработка этих вновь открытых богатств началась незамедлительно. Воркутинский уголь уже в 1931 году добывался для нужд Печорского пароходства, в 1933 году первую партию угля доставили в Архангельск. В 1934 году началась добыча железной руды и производство концентрата. Одновременно вырабатывался план объединения этих ресурсов в единую угольно-металлургическую базу. Для этого требовалось построить железную дорогу Котлас – Воркута, построить рудник и агломерационные фабрики на Кольском полуострове, а также построить металлургический комбинат в Череповце. Однако окончательное решение о строительстве было принято только в июне 1940 года, до начала войны необходимые объекты достроить не успели. Но этот пример наглядно показывает, что вновь открытые полезные ископаемые не откладывались в сторону, а немедленно, хотя бы и огромными усилиями, вовлекались в использование. В других случаях, когда открытые месторождения располагались не в столь далеких и труднодоступных районах, возле них довольно быстро возникало перерабатывающее производство.

В-четвертых, для обеспечения бесперебойной работы всего этого мощного промышленного комплекса, для поставок сырья и отгрузки готовой продукции требовалось существенно улучшить транспортную систему, в которой главное место занимали железные дороги, перевозившие почти 85 % грузооборота. В транспорт направили 19,9 % капитальных вложений, предусмотренных пятилетним планом, – самый высокий уровень за всю советскую историю.

Главная идея транспортного плана состояла не в том, чтобы построить побольше новых железных дорог, таких – как Турксиб, магистраль Москва – Донбасс, прозванная «Магнитостроем транспорта», или приступ к Байкало-Амурской магистрали. План второй пятилетки предусматривал техническую реконструкцию: электрификацию важнейших линий, введение мощных паровозов и новых вагонов (на железнодорожное машиностроение во второй пятилетке было отпущено 11,7 млн. тонн проката, или 25 % от всего проката, произведенного за эти годы), капитальный ремонт и усиление 53 % железнодорожной сети (45 тыс. км), введение новейших методов организации перевозок и так далее.

Вторая пятилетка, таким образом, коренным образом отличалась от первой по самому характеру поставленных хозяйственных задач. Если афористично сформулировать то, к чему стремился Сталин в это время, то можно сказать так: задача состояла в том, чтобы встать вровень с ведущими европейскими индустриальными державами, и не только по валовому производству промышленной продукции, но и по структуре народного хозяйства и промышленности, по техническим возможностям.

За те несколько мирных лет, которые были отпущены Великой депрессией, эта работа была в основном выполнена. Структурно советское хозяйство резко изменилось и стало больше походить, скажем, на германское. В особенности большое сходство было между восточной частью УССР – Днепровским и Донецким районами – и Рурской областью в Германии. Сосредоточение угля и стали, развитого машиностроения, химической промышленности, электроэнергии. Кузница индустриальной и военной мощи. Подмосковный комбинат стал похож на Среднюю Германию: Саксонию, Тюрингию и Берлин. Сосредоточение точных и сложных производств, электротехники, научно-исследовательских институтов и лабораторий.

Советский Союз в конце 1930-х годов был вовсе не той, полукрестьянской и отсталой страной, которая нам известна по эпопее первой пятилетки. Это была новая, только что отстроенная, современная индустриальная держава, мало в чем уступавшая своим потенциальным противникам в Европе. Именно достижения второй и отчасти третьей пятилетки стали тем реальным фундаментом военно-хозяйственных успехов СССР в ходе Второй мировой войны.

Если бы не Великая депрессия, то этого результата сталинской индустриализации могло бы и не быть. Интервенция в 1930-м или в 1932 году, вне всякого сомнения, сорвала бы этот процесс завершения индустриализации и доведения промышленной структуры до нужной кондиции. Так что американский эгоизм, приведший к Великой депрессии, сыграл для Советского Союза весьма и весьма положительную роль.

Глава пятая. Советский арсенал перед войной

Вторая пятилетка, завершившаяся в 1937 году, увенчалась успехом. Советская промышленность и все народное хозяйство в целом стали гораздо сильнее, чем были до начала индустриализации. Резко поднялись позиции Советского Союза в мировом промышленном производстве. В 1937 году СССР имел 13,7 % мирового промышленного производства[80]. До начала индустриализации доля СССР в мировом производстве была около 5 %.

СССР вышел на уровень ведущих европейских промышленных держав и практически сравнялся с Германией. В 1937 году в обеих странах производство основной промышленной продукции было следующим[81]:

В ноябре 1936 года Германия и Япония подписали Антикоминтерновский пакт, к которому в ноябре 1937 года присоединилась также Италия. Эта коалиция превосходила СССР по военно-промышленному потенциалу, в особенности по добыче угля в 1,8 раз и по выплавке стали в 1,5 раза[82]:

Однако это превосходство лагеря противников было не столь драматическим, как превосходство «Малой Антанты» над СССР до начала индустриализации. К тому же советское хозяйство продолжало бурно развиваться, осваивались новые промышленные районы, укреплялась сырьевая база, в которой СССР имел явное преимущество перед своими противниками. Им, в особенности Италии и Японии, приходилось воевать за источники сырья, значительная часть запасов находилась в колониях или захваченных странах, а также в зарубежных концессиях, помимо этого, значительная часть потребностей покрывалась ввозом. К тому же Япония и Италия выплавляли стали значительно больше, чем чугуна (тогда как по технологии того времени чугун шел на передел в сталь и выступал главным сырьем сталеплавильного производства), что объяснялось, с одной стороны, скудной сырьевой базой по железной руде, что сдерживало выплавку чугуна, а с другой – ввозом стального лома из-за рубежа, в первую очередь из США. С началом войны этот ввоз сырья, несомненно, отпал бы, в силу чего страны Антикоминтерновского пакта теряли свое преимущество в черной металлургии.

СССР же имел сырьевую базу на своей собственной территории такого богатства и разнообразия, о чем противники могли лишь мечтать да делать подсчеты в предвкушении грабежа. Советская черная металлургия после индустриализации прочно стояла на собственной сырьевой базе и имела возможности к дальнейшему расширению за счет начала разработки новых месторождений на Кольском полуострове, в Казахстане, на Урале и в Сибири.

Если рассматривать сталинскую индустриализацию с военно-хозяйственной точки зрения, то результат налицо. Было создано хозяйство, способное обеспечить всем необходимым большую армию, нужную для участия в большой войне. Хотя СССР все еще уступал противникам по военно-промышленному потенциалу, но этот разрыв уже не был столь резким, как раньше, и уже не приводил к гарантированному поражению в войне, как могло было быть в 1920-е и в начале 1930-х годов.

Время укреплять оборону

Конец второй пятилетки совпал по времени с важными международными событиями. Во-первых, оформилась коалиция агрессивных, жаждущих захватов держав: Германии, Японии и Италии. Хотя, конечно, они готовы были напасть на любого, тем не менее в своем соглашении – Антикоминтерновском пакте они явно дали понять, что видят в СССР своего главного врага.

Во-вторых, эти страны от слов перешли к делу и развернули ряд военных операций. В октябре 1935 года Италия начала войну в Эфиопии и в мае 1936 года оккупировала большую часть страны. В марте 1936 года Германия ввела свои войска в демилитаризованную Рейнскую область. В июле 1936 года началась Гражданская война в Испании, в которой франкистам активно помогали Германия, Италия и Португалия. В июле 1937 года Япония напала на Китай. Войны в Эфиопии и Китае велись самыми жестокими методами, вплоть до применения химического и бактериологического оружия.

Готовилась к войне и Германия. Скажем, в 1935 году была введена всеобщая воинская повинность, и уже к 1938 году Вермахт вырос до 3,7 млн. человек и стал в 1,9 раза превышать Красную Армию по численности. На вооружении немецкой армии появились новые виды и образцы вооружения и боевой техники. Пока немецкие пушки еще не стреляли, но было очевидно, что наступление этого момента не за горами.

В-третьих, затяжной экономический кризис приводил к тому, что Франция и Великобритания фактически отказывались от сопротивления агрессивным поползновениям нового военного блока, а США самым беззастенчивым образом продавали Италии и Японии стальной лом, хлопок, нефтепродукты, цветные металлы, автомобили, станки и оборудование, прекрасно понимая, что все это идет на войну. Агрессоры тут же старались выкачивать из захваченных территорий нужные им ресурсы. Кроме того, во всех этих странах, как было видно советским экономистам, появились явные признаки ускорения подготовки к войне. Так, скажем, в 1936 году Япония прекратила публикацию статистики. В начале 1937 года в Германии провозгласили о начале выполнения четырехлетнего плана с явным уклоном в автаркию, что также означало подготовку к войне (стремление к обеспечению производства собственными ресурсами необходимо в первую очередь для военного производства).

Иными словами, обстановка в мире стала ощутимо нагреваться. Нужно было предпринимать меры по укреплению обороны. Конец 1930-х и начало 1940-х годов в СССР прошли под знаком интенсивной и масштабной военной и военно-хозяйственной подготовки, которая затронула все сферы и все отрасли народного хозяйства и общества.

Поскольку индустриальный фундамент был уже заложен и основные задачи индустриализации были уже решены, то главное внимание советского руководства и лично Сталина было направлено на превращение полученного в ходе индустриализации хозяйственного потенциала в военную мощь. Началось бурное развитие армии, флота и военной промышленности.

В августе 1937 года был составлен, а в ноябре 1937 года после доработки представлен в руководящие органы «Перспективный план развития РККА в 1938–1942 гг.». Этот первоначальный план не предусматривал большого численного роста армии, но уже предусматривал ее качественное усиление в сторону повышения мобильности и огневой мощи[83]. Планы развития Красной Армии до начала войны неоднократно пересматривались в сторону увеличения показателей, и в 1939 году была поставлена задача роста численности с 1,9 млн. человек до 5,4 млн. человек в середине 1941 года.

В 1937 году была разработана десятилетняя программа строительства огромного морского флота до 1947 года, в котором должно было быть 80 крупных кораблей (в том числе 15 линкоров, 15 тяжелых крейсеров, 28 легких крейсеров и два авианосца), а также 20 лидеров, 144 эсминца, 96 сторожевых кораблей, 204 тральщика, 42 минных и сетевых заградителя, 6 мониторов, 355 подводных лодок и более 500 боевых катеров. Хотя эти планы утверждены не были, тем не менее в СССР началось строительство 3 линкоров, 2 линейных крейсеров, 5 тяжелых крейсеров, 7 легких крейсеров, 50 эсминцев и около 100 подводных лодок. Правда, из-за нехватки металла и мощностей судостроительных заводов, а также потребностей оборонного строительства в присоединенных территориях в октябре 1940 года пришлось отказаться от строительства одного линкора и от закладки четвертого линкора.

Однако все эти оборонные мероприятия требовалось обеспечить военным производством. Укрепление военной промышленности стало одной из главных и наиболее важных задач. Несмотря на то что за первые две пятилетки народное хозяйство существенно укрепилось, военная промышленность тем не менее не справлялась со своими задачами и работала крайне неритмично. В таблице приведены данные по процентному выполнению военных заказов[84]:

Подобная работа военной промышленности сильнейшим образом нарушала развитие Красной Армии и ее планомерное перевооружение. По существу, при таком характере выполнения заказов размер поставок вооружений, техники и боеприпасов в войска становился сугубо гадательным, поскольку не просматривалось какой-то закономерности в работе военной промышленности. Недовыполнялись и повышенные, и сокращенные планы. Например, из заказанных 4607 артсистем в 1934 году было изготовлено 89,4 %, а в 1935 году заказ в 5554 артсистемы был выполнен на 78,9 %. При этом, скажем, заказ на 86 крупнокалиберных орудий в 1934 году был выполнен на 87,2 %, а из заказанных в 1935 году 52 крупнокалиберных орудий было сделано только 14–26,9 %. При этом очень велика была доля брака. Так, в 1935 году по военному машиностроению брак составил 7,2 % объема выпущенной продукции, что соответствовало месячному выпуску[85].

В тот момент вся военная промышленность была сосредоточена в семи главках и двух трестах Наркомата тяжелой промышленности. При этом, хотя на других машиностроительных и химических заводах НКТП существовала возможность выполнения военных заказов, наркомтяжпром Г. К. Орджоникидзе шел на это только в самом крайнем случае, снимая спецзаказы сразу же, как только в этом отпадала необходимость. Этим руководство НКТП, по существу, препятствовало развитию военной промышленности и росту мобилизационных возможностей промышленности.

Неспособность НКТП справиться с военным производством побудила взяться за реорганизацию военной промышленности, тем более что события в мире неотложно требовали улучшения ее работы. В январе 1937 года был образован Наркомат оборонной промышленности, в котором было 11 управлений по различным отраслям военного производства: авиация, судостроение, боеприпасы, артиллерия и т. д. В состав наркомата включили 219 военных заводов, 9 государственных проектных институтов, 25 научно-исследовательских институтов, 17 конструкторских бюро[86]. Реорганизация пошла на пользу, и в 1937 году Наркомоборонпром увеличил производство вооружения и техники в 1,3 раза по сравнению с 1936 годом и освоил капиталовложений вдвое больше, чем в предыдущем году. Улучшилось исполнение военных заказов при увеличении объема заказов. Так, исполнение заказов по артсистемам составило в 1937 году 84,8 %, а в 1938 году – 91,8 %, при том, что заказ увеличился с 6417 орудий до 13 813 орудий. Заказ по винтовкам был выполнен на 87,2 % в 1937 году и на 101,3 % в 1938 году при увеличении заказа с 650 тыс. до 1155 тыс. винтовок[87]. Аналогичное положение было и по другим видам вооружений, боевой техники и боеприпасов. Военная промышленность стала производить большее количество продукции. Хотя, конечно, далеко не все проблемы были разрешены. Недовыполнение военных заказов отмечалось и в последующие годы, однако это обстоятельство в значительной степени зависело от нехватки сырья, в первую очередь цветных металлов.

11 января 1939 года Наркомат оборонной промышленности СССР был разделен на четыре отдельных отраслевых наркомата, каждый из которых разрабатывал и производил определенный вид вооружений, техники или боеприпасов. Цель этой реорганизации состояла в том, чтобы создать в каждой отрасли военной промышленности целостный производственно-технологический комплекс, объединить под единым руководством технологически однородные производства.

Военные заводы и НИИ распределили между этими наркоматами:

Наркомат авиационной промышленности – 86 заводов, 9 НИИ и КБ,

Наркомат боеприпасов – 53 завода, 12 НИИ и КБ,

Наркомат судостроения – 41 завод, 10 НИИ и КБ,

Наркомат вооружения – 38 заводов, 8 НИИ и КБ.

В тех случаях, когда военное производство по технологическим причинам можно было объединить с гражданским, военные заводы передавались в гражданские наркоматы. Так, три танковых завода – № 183, 174 и 37 были переданы Наркомату среднего машиностроения, а военно-химические заводы передали в Наркомат химической промышленности. В этом случае Наркоматы среднего машиностроения, тяжелого машиностроения, общего машиностроения, химической промышленности превращались во вспомогательные ведомства, выполнявшие часть военных заказов, причем в весьма существенных масштабах. Если Наркомат вооружений в 1940 году производил продукции на 5,03 млрд. рублей, то Наркоматы среднего машиностроения и тяжелого машиностроения производили вместе военной продукции на 3,4 млрд. рублей.

Наркоматы военной промышленности становились технологическим ядром военного производства и в случае мобилизации должны были обеспечить оперативное и техническое руководство теми гражданскими предприятиями, которые переводились на выпуск оборонной продукции, помочь им квалифицированными специалистами, инструментами, помочь наладить технологию производства.

Впрочем, чисто организационными методами дело не ограничилось. На предприятиях Наркоматов военной промышленности проводилась техническая реконструкция производства, создание более или менее замкнутого цикла. К примеру, заводы, выпускавшие артиллерийские орудия, строили металлургические цеха, оснащенные сталеплавильными печами, литейные цеха оснащались оборудованием для конвейерного формирования литейных форм, кузнечно-прессовые цеха оснащались более мощными прессами с манипуляторами. В течение первых двух пятилеток военное производство очень страдало от полукустарных методов производства, огромного расхода ручного труда, незавершенного производства, брака. После реорганизации военной промышленности был взят курс на максимально возможную механизацию производства и внедрение поточных, конвейерных методов, в особенности в производстве артиллерийских орудий, танков и самолетов.

Мобилизация промышленности и новые задачи

В это же время улучшилось и составление мобилизационных планов в промышленности, чем раньше занимались главки НКПТ. После реорганизации военной промышленности мобилизационные планы по вооружению, боевой технике и военно-техническому имуществу передали в Наркомат оборонной промышленности, мобпланы по машинам и механизмам – в Наркомат машиностроения, а мобпланы по металлу, топливу и электроэнергии – в Наркомат тяжелого машиностроения. При Совнаркоме СССР в 1938 году был создан Комитет Обороны, при котором была создана Военно-Промышленная комиссия под руководством Л. М. Кагановича, которая занималась согласованием отраслевых мобилизационных планов.

Одним из первых решений Комитета Обороны при СНК СССР стало введение в силу нового мобилизационного плана в промышленности МП-1, пришедшего на замену устаревшему плану МП-33, который действовал до конца второй пятилетки. В новом плане было подсчитано не только количество вооружения, необходимого на год ведения войны, но и потребные запасы сырья для его производства. Потребности в вооружении в МП-1 определялись в 51,8 тыс. орудий, 27,2 тыс. самолетов, 19,2 тыс. танков, 5,7 тыс. бронемашин, 82,3 тыс. тракторов, 2,7 млн. винтовок.

Для выпуска этого количества вооружений потребовалось на год войны 9,5 млн. тонн стали, 5,8 млн. тонн проката, 305 тыс. тонн меди, 154,1 тыс. тонн свинца, 131,1 тыс. тонн алюминия, 12,1 тыс. тонн никеля, 11,1 тыс. тонн олова, 88,2 тыс. тонн цинка[88].

Этот подсчет военных потребностей показал, что достигнутых мощностей по производству цветных металлов недостаточно для покрытия нужд мобилизационного плана. Если мощностей черной металлургии было достаточно для работы военной промышленности и мобилизационные потребности потребовали бы 53 % производства стали и 44,6 % производства проката, то вот производство цветных металлов существенно не дотягивало до нужного уровня. По достигнутому уровню производства в 1937 году до полного покрытия военных потребностей не хватало 206 тыс. тонн меди, 91,1 тыс. тонн свинца, 94,1 тыс. тонн алюминия и 10,2 тыс. тонн цинка. Недостаточное производство цветных металлов превращалось в «узкое место» всей военной промышленности. Нехватка сырья негативно сказывалась на производстве всей военной продукции, в первую очередь на выпуске боеприпасов, самолетов, танков. Абсолютный приоритет в потреблении цветных металлов был у авиационной промышленности, и нарком авиационной промышленности А. И. Шахурин вспоминал, что его наркомат получал все в первую очередь и забирал почти весь алюминий, магний, кобальт, легированные стали. Ради самолетов жертвовали потребностями других отраслей промышленности, в том числе и военной.

С учетом того, что по третьему пятилетнему плану наркоматы, производившие вооружение, должны были увеличить объем продукции с 17,9 млрд. рублей в 1937 году до 49,4 млрд. рублей в 1942 году, то есть в 2,75 раза[89], подъем цветной металлургии превращался в важнейшую военно-хозяйственную задачу.

Кроме потребления цветных металлов непосредственно в производстве вооружений, боеприпасов и боевой техники, было еще значительное потребление цветных металлов в черной металлургии в производстве легированных и качественных сталей. Нехватка сырья тормозила и эту важнейшую отрасль черной металлургии. Например, нехватка никеля приводила к тому, что потребности промышленности в нержавеющей стали удовлетворялись на 25 %. По третьему пятилетнему плану производство качественных сталей должно было вырасти с 2,5 до 5 млн. тонн, что ставило трудные задачи перед цветной металлургией. Эта задача должна была быть решена «в лоб», поскольку альтернативный путь – замена цветных металлов пластмассами и синтетическими смолами – в то время был еще менее доступен, чем наращивание добычи и выплавки цветных металлов и их сплавов. Производство пластмасс только было создано и в 1940 году достигло 10,6 тыс. тонн. Такие мощности не могли покрыть потребностей в цветных металлах за счет их замены.

Поразительно, но во всей советской экономической литературе, посвященной экономическому развитию СССР в предвоенные годы, цветной металлургии отводится крайне незначительное внимание, и о том, что именно цветная металлургия стала одной из главных проблем в развитии промышленности, не говорится ни слова. Словно бы и проблемы такой не существовало.

Между тем нехватка цветных металлов вынудила решиться на строительство крупного заполярного медно-никелевого комбината в Норильске, причем с плавкой штейна (каменного сплава с содержанием металлов, пригодного для дальнейшей переработки). Уже по проекту 1935 года он должен был дать 10 тыс. тонн никеля в штейне. В 1938 году мощность комбината была увеличена до 33,8 тыс. тонн файнштейна, в котором должно было быть 10 тыс. тонн никеля, 17,1 тыс. тонн меди, 100 тонн кобальта, 6,85 тонн платины, 18,5 тонн палладия. Файнштейн должны были перерабатывать на Красноярском рафинадном заводе. В 1940 году, после детальных исследований руды, технологическую схему комбината изменили и перешли от производства полуфабриката к непосредственной плавке металла – меди и никеля.

Никелевое производство развивалось и на Кольском полуострове, на рудах, обнаруженных экспедицией академика А. Е. Ферсмана в Мончегорской тундре. Новостройка второй пятилетки – комбинат «Североникель» – должна была освоить производство катодного никеля, черновой меди, кобальта и платиноидов. В феврале 1939 года был получен первый штейн, а в 1940 году – первый чистый, электролитический никель.

Острая нужда в цветных металлах заставляла строить крупные промышленные предприятия в труднодоступных и неосвоенных районах, без надежного транспортного сообщения, без энергетической базы. Практически все крупные предприятия цветной металлургии, построенные в СССР во второй половине 1930-х годов, созданы в прежде почти совершенно не населенных районах: заполярной тундре, казахстанских полупустынях, в труднодоступных горных районах. За строительство этих индустриальных гигантов расплачивались огромными затратами, тяжким трудом вольнонаемных и заключенных, жертвами и лишениями. Впрочем, труды и жертвы военных лет на производстве цветных металлов многократно превзошли все, что было до этого.

Глава шестая. Сплошные неудачи?

В литературе о предвоенном времени и начале Великой Отечественной войны нет никакого недостатка. Даже наоборот, всю гору книг, написанных на эту тему, не прочитать и за всю жизнь. В огромном большинстве из них проводится нехитрая мысль, что будто бы все, что ни делалось до войны, было ошибочным, было просчетом или провалом. Первый пятилетний план якобы провалился, поскольку не был выполнен. Коллективизация была ошибкой или просчетом, в зависимости от позиций автора. Оружие делали не то, и не так, и не в таком количестве. Мобилизационные планы были нереальны и ошибочны. От Великой чистки 1937 года вообще сплошной ущерб. Подобных оценок столь много, что их перечисление и краткая характеристика заняли бы пухлый том.

От обзора всего этого возникает только один вопрос: если было столько ошибок, неудач и просчетов, то как же Советский Союз выстоял в войну и одержал победу над Германией? Обычно ошибки и просчеты приводят к поражению в столь суровом испытании, как мировая война. А тут какая-то историческая аномалия. Все 1930-е годы просчитывались, ошибались да терпели неудачи и вдруг победили в мировой войне, а после нее еще даже создали ядерную бомбу. Конечный результат явно не такой, какой должен был быть следствием ошибок и просчетов.

Это простое соображение заставляет усомниться в широко распространенных оценках сталинской индустриализации и подготовки к войне, позволяет отвергнуть их. Это вовсе не означало, что в 1930-е годы не было ошибочных и нерациональных решений, не было неудач. Однако интерес к истории больших хозяйственных решений заключается в том, чтобы изучить опыт как достижений, так и неудач, чтобы извлечь из него необходимые уроки. Хозяйственные неудачи тоже могут быть весьма и весьма поучительными, могут показывать неверный алгоритм принятия решения, недооценку или переоценку каких-либо факторов и тем самым учить науке преодоления такого рода ошибок. Все это имеет значение и для нашего дня, поскольку и современное российское хозяйство сталкивается с похожими проблемами. На мой взгляд, без внимательного изучения сталинского опыта вообще невозможно всерьез двинуть вперед российское народное хозяйство и промышленность.

Можно ли считать хозяйственную подготовку в СССР к мировой войне неудачной? Нет, нельзя. Мы видели вначале, что еще до начала индустриализации у советского руководства был довольно точный прогноз по поводу неизбежности новой мировой войны, прогноз ее основных черт и характера, который оказался в итоге верным. За исключением политических комбинаций и массового применения химического оружия, прогнозы 1920-х годов верно предсказали, какой будет грядущая мировая война.

Далее, из этого прогноза советское руководство: Сталин, Куйбышев, Фрунзе, Ворошилов и другие – сделало верный вывод – Советскому Союзу, для того чтобы выстоять и победить в этой грядущей войне, потребуется масштабная индустриализация, коренное изменение структуры промышленности, транспорта, сельского хозяйства, транспорта, в общем, всего народного хозяйства. Потребуется освоение производства широкой номенклатуры самой современной техники. Они не только сделали этот вывод, но и осуществили программу индустриализации. Война велась за счет того, что было построено в ходе первых трех пятилеток, то есть военно-хозяйственных ресурсов, полученных в ходе индустриализации. Прежняя сырьевая и промышленная база, на которую опиралось хозяйство Российской империи – Донецкий район, – была оккупирована врагом и потеряна на время решающих сражений. Если бы не индустриализация, то СССР потерпел бы неминумое поражение.

Итак, правильный прогноз, правильный вывод из прогноза и правильная программа. Таким образом, главная линия советского руководства в 1930-е годы была правильной.

Трудности черной металлургии

Сталинская индустриализация столкнулась с многочисленными препятствиями и трудностями, которых не было или почти не было в развитых капиталистических странах. Преодоление этих трудностей вело советскую хозяйственную политику по настоящему лабиринту, в котором требовалось отыскать верное и целесообразное решение; эти задачи отнимали немало сил и времени, требовали изобретательности и упорства.

О том, как разгрызали в пору индустриализации те или иные технические и хозяйственные задачи, можно написать отдельную и весьма объемную работу. Техническая отсталость, нехватка квалифицированных кадров, оборудования и новейших технологий вынуждали пускаться в копирование иностранных образцов техники на скудной технологической базе, часто полукустарными методами. Достаточно вспомнить историю сотворения первого трактора «Фордзон» на Краснопутиловском заводе (в 1934 году его переименовали в Кировский завод) в 1923 году. На завод доставили американский трактор, разобрали его и составили чертежи для всех его 715 деталей. После этого началось их изготовление. Несмотря на то что завод имел самую лучшую в СССР производственную базу, изготовление трактора шло с большим трудом. Эпопея его изготовления описывается в истории Кировского завода:

«Шли недели. В автомобильной мастерской не смолкал гул станков. Синеватой стружкой завалили даже проходы. Чтобы собрать трактор, надо было изготовить около 700 деталей. Многие из них требовали безупречной обработки. Не всегда выручало и высокое мастерство краснопутиловцев: часто не удавалось точно скопировать деталь американского «Фордзона». Инструмент крошился, выходил из строя. Тут же изготовляли новый…

Люди выбивались из сил, подготавливая к обработке эту основную часть трактора (речь идет о блоке двигателя. – Авт.). От непрерывного грохота молотков переставали слышать друг друга. На ладонях появлялись мозоли. А дьявольски крепкий чугун с трудом поддавался зубилам. Сколько этих зубил выкрошилось, сколько побросали их на свалку!

Долго и упорно бились над коленчатым валом. Его делали из целого куска, строгали, точили, фрезеровали, опиливали напильником, снова точили, полировали наждачной шкуркой…

Так же возились с другими деталями – поршнями, шатунами, поршневые пальцы обрабатывались резцом на обычных токарных станках. Таким же способом приходилось доводить до заданных размеров цементированные и каленые детали. Из-за отсутствия допусков в чертежах размеры выдерживались на глазок, детали часто не подходили. Напильники же и наждачная шкурка выручали не всегда. Даже при тщательной обработке редко удавалось достигнуть нужной чистоты…

Уже в который раз разбирался трактор. Вместе с конструкторами Седовым, Гороховым, Рогозиным механики осматривали каждую деталь. Не так-то просто было выявить дефект. Из-за небрежного исполнения сальниковых уплотнителей цилиндры забивались мелкой пылью. От плохого сопряжения деталей за-едали кулак переключения скорости, фрикционы, толкатели клапанов. Долго мучились с намагничиванием магнитных держателей: не было в этом деле опыта. Когда не удалось достать нужные ролики подшипников для червячной передачи, решили сделать их сами. Правда, выходившие из-под резца лучших цеховых токарей подшипники не достигали нужной точности, но использовать их было можно»[90].

Два трактора делали с июля 1923 года по апрель 1924 года, они были готовы к первомайскому параду 1924 года. Они оказались не хуже американских. Однако такое полукустарное производство тракторов, производившихся в небольших количествах (скажем, Коломенский паровозостроительный завод с 1923 по 1930 год произвел 203 трактора), вовсе не могло удовлетворить потребностей тракторизации сельского хозяйства и всего народного хозяйства. Так было практически со всеми видами техники, производство которой осваивалось в СССР. Первые ее образцы сплошь и рядом изготовлялись вот такими методами, с доводкой вручную – напильником и наждачной шкуркой.

Помимо огромных трудностей, связанных с освоением новой техники, была еще проблема налаживания ее массового производства. Новая техника поддавалась копированию, для оснащения новых производств можно было закупить заграничное оборудование, технологию, иностранных консультантов. Однако для массового производства требовалось сырье и материалы, и эту задачу советским хозяйственникам предстояло освоить самостоятельно.

Первым делом нужно было укрепить базу черной металлургии, найти и разработать запасы каменного угля и железной руды. И тут возникли трудности, которых не было ни в Великобритании, ни во Франции, ни в Германии, ни в США. В этих странах эти важнейшие полезные ископаемые часто находились невдалеке друг от друга и были известны еще с древности. Например, один из важнейших металлургических центров Великобритании Дин-Форест, между реками Вэй и Северн, к западу от Бирмингема, развивался на основе железорудных месторождений, известных еще римлянам. В XVIII веке там даже перерабатывали шлаки, оставшиеся от римских кузниц[91]. Выгодное сочетание железной руды и каменного угля позволило Британии еще в середине XIX века стать мировым лидером по производству железа. В 1926 году Великобритания имела запасов угля в размере 141,4 млрд. тонн и запасов железной руды в размере 1,3 млрд. тонн.

Геологические условия предопределили бурное развитие тяжелой промышленности в северо-восточной части Европы: севере Франции, в Бельгии, Люксембурге и в Западной Германии. Здесь крупные запасы железной руды близко соседствовали с крупными запасами каменного угля. Это были огромные ресурсы, например, в 1926 году Франция имела запасов железной руды в пять раз больше, чем СССР, – 5,6 млрд. тонн[92].

В США еще в середине XIX века стали разрабатывать богатые железные руды в районе озера Верхнее, а также огромные запасы качественного каменного угля в штате Пенсильвания. В начале ХХ века в США сформировались два крупных района черной металлургии – в Пенсильвании и Чикаго, куда железную руду доставляли по Великим озерам водным транспортом. США в 1926 году имели запасов угля в размере 3,8 трлн. тонн, то есть в 7,9 раз больше, чем в СССР, и запасов железной руды в размере 9,8 млрд. тонн[93]. Причем все это были высококачественные запасы, сырьевым неликвидом американские промышленники не интересовались.

В развитых индустриальных странах запасы важнейших видов сырья были сосредоточены либо в сравнительно небольших по площади районах, либо в районах, соединенных между собой сетью крупных судоходных рек, связанных между собой каналами. Этот фактор, который сейчас практически не упоминается, сильнейшим образом содействовал их индустриальному развитию.

В СССР было не только значительно меньше угля (скажем, в 1926 году подтвержденные запасы оценивались смехотворным объемом 57 млн. тонн, а геологические, вероятные запасы – 58,3 млрд. тонн; царская Россия практически не уделяла внимания геологическому обследованию своей обширной территории и открытию полезных ископаемых) и меньше железной руды, но и эти запасы были разбросаны по огромной территории и не были соединены ни речными, ни морскими маршрутами. Перед началом индустриализации в СССР основные запасы железной руды находились на Украине, в Кривом Роге (283 млн. тонн), в Керчи (450 млн. тонн), на Урале (395 млн. тонн) и в Сибири, главным образом в Кузнецком Алатау (40 млн. тонн)[94].

Самым крупным месторождением железной руды было, как ни странно это сейчас прозвучит, Керченское месторождение, откуда руду можно было вывозить по Азовскому морю и Дону к металлургическим заводам, ну или, наоборот, донецкий уголь подвозить в Керчь. Да вот только керченские руды были фосфористыми, требовали особой технологии (томасовский процесс) и специальных печей, которые не были достаточно хорошо освоены. В 1930-е годы на восстановленном и сильно расширенном Керченском металлургическом заводе изрядно намучились, прежде чем смогли получать продукцию пригодного качества. Донецкая металлургия снабжалась качественными криворожскими рудами, которые везлись по железной дороге. В плане ГОЭЛРО и в первом пятилетнем плане был предусмотрен проект строительства железнодорожной сверхмагистрали Кривой Рог – Донбасс для обеспечения сырьем черной металлургии. Крупнейшее в мире железорудное месторождение – Курская магнитная аномалия, в Курской и Белогородской областях, – было открыто только в 1931 году, когда планы развития советской черной металлургии уже были определены и шла интенсивная стройка Магнитогорского и Кузнецкого комбинатов. Поразительно, но эффект необычного поведения магнитной стрелки в этом районе наблюдался дважды, в 1773 и в 1883 годах, но к практическим выводам это не привело.

Подобные проблемы были везде. На Урале в конце 1920-х годов было открыто много железной руды на горах Благодать и Магнитная, но на Урале было мало каменного угля, да и тот был сернистым и не годился для доменной плавки. В Кузбассе было много хорошего, коксующегося угля, но было очень мало железной руды. Перед строительством Кузнецкого металлургического комбината велись разведки, которые смогли расширить запасы Тельбесского железорудного месторождения, однако и его не хватило для крупного металлургического производства. Эта проблема была решена Н. Н. Колосовским, который в 1927 году побывал в Кузбассе и предложил уникальное в своем роде решение: организовать встречные перевозки угля на Урал, а железной руды – в Кузбасс. Между ними было 2200 км, однако использование одного и того же подвижного состава с исключением порожнего пробега, на что тратился тот же самый уголь, сделали проект развития крупной черной металлургии на Урале и в Сибири не только технически возможным, но и рентабельным. При такой организации перевозок и тарифе в 0,32 копейки за тонно-километр железные дороги еще получали прибыль[95].

В это время шла дискуссия по поводу развития уральской и сибирской металлургии, в которой руководитель комиссии по металлургии Госплана УССР Я. Б. Диманштейн доказывал невозможность и нерентабельность создания уральской и сибирской металлургии и призывал практически всю выплавку сосредоточить на Украине. Диманштейн формулировал свои выводы очень резко: «Не только урало-кузнецкий проект, в разных его вариантах, но и всякая концепция создания на Урале металлургии, работающей на сибирском топливе, представляется бесконечно вредной»[96]. Его аргументация была разбита детальной проработкой плана Урало-Кузнецкого комбината и в особенности предложением Н. Н. Колосовского. Победа Уралплана в этой дискуссии открыла путь к развитию новой угольно-металлургической базы, исключительно важной для военно-хозяйственных целей. На основе этого опыта планировались и другие угольно-металлургические базы, в частности Северная, на кольской руде и воркутинском угле.

Трудности на этом не закончились. Дело в том, что до момента пуска Магнитогорского и Кузнецкого комбинатов вся выплавка чугуна в мире велась в районах, климат которых был просто курортным по сравнению с уральским и сибирским. В приморских районах Великобритании, Франции, Германии даже зимой было тепло. Американские районы развития черной металлургии, например штат Пенсильвания, подальше отстояли от моря, чем европейские, однако из-за влияния Великих озер климат и там был весьма хорош. Зимой температуры в этом штате редко опускаются ниже -4 °C, а средняя зимняя температура +1 °C. Это прохладная зима по американским меркам. Просто удивительно, что практически вся мировая черная металлургия, производившая основной объем металла, находилась в зоне с примерно равными средними зимними температурами: Великобритания + 4 °C, северная Франция, Бельгия +2 °C, Западная Германия (Эссен и Аахен) +3 °C. Япония была, пожалуй, самым холодным местом развития черной металлургии, и средняя зимняя температура на о. Хонсю была -5 °C.

Урал и Кузбасс – совсем другое дело. Средняя зимняя температура составляла -11 °C, а резко континентальный климат приводил к резкому колебанию температур и сильным морозам в годы первой пятилетки до -35-40 °C. Столь же сильно изменялось атмосферное давление, которое падало, когда приходил циклон, и поднималось, когда приходил арктический антициклон с ясной и холодной погодой. На работе доменной печи все это отражалось не лучшим образом.

В общем, иностранные специалисты считали, что плавить чугун зимой на Урале и Сибири, особенно при сильных морозах, невозможно. У них просто не было такого опыта. Между тем первые домны Магнитогорского и Кузнецкого комбинатов не только были выстроены по лютому холоду, но и задувались в морозы. Так, в январе 1932 года консультант Магнитостроя Хейвен даже писал Г. К. Орджоникидзе с просьбой отложить пуск доменной печи до теплой погоды и обосновывал, почему на морозе нельзя плавить чугун. Орджоникидзе ему в этом отказал. При -35 °C начались подготовительные работы, завалка шихты, розжиг печи. При этом замерзали системы охлаждения домны, которые спешно продувались горячим паром. 1 февраля 1932 года первая магнитогорская доменная печь дала свой первый чугун – вопреки всей мировой практике в черной металлургии[97]. Правда, через полтора месяца после пуска домны, в марте 1932 года, мороз взял свое: замерзла система охлаждения, в печи металл прожег футеровку, и домну пришлось остановить на ремонт. Обращение с охладительными системами зимой потребовало определенного опыта и искусства, но первая магнитогорская доменная печь принципиально показала возможность плавки чугуна в суровых уральских условиях. До аварии домна вышла на проектную мощность.

Пуск первой доменной печи Кузнецкого комбината прошел тоже по холоду, хоть и не столь сильному, поскольку дело было в начале апреля 1932 года, и обошлось без драматических происшествий. Кузнецкие домны мороз настиг в январе 1933 года, когда смерзлись механизмы подачи и завалки руды, а потом, при взятии печи на тягу, произошел сильный взрыв, наполовину разрушивший дымовую трубу. Американские консультанты тут ничего не могли посоветовать, поскольку на их заводах механизмы не замерзали. В ту же самую холодную зиму 1932/33 года лихорадило и магнитогорские домны. Резко упала выплавка чугуна, из водопроводов системы охлаждения текла вода, которая замерзала огромными сосульками, ломавшими конструкции, а в конце января 1933 года намертво смерзлись механизмы, которые удалось привести в порядок только через месяц.

Мало того что советская черная металлургия имела меньшие и невыгодно расположенные запасы железной руды и угля, так еще пришлось опытным путем осваивать выплавку чугуна в такие холодные зимы, о которых иностранные специалисты не могли и помыслить.

На вторую пятилетку, как уже говорилось, была поставлена задача прирастить запасы угля и железной руды. В 1932 году было решено, что в ходе второго пятилетнего плана советские геологи должны были разведать запасы в 3 млрд. тонн железной руды и 10,8 млрд. тонн каменного угля[98]. Советские геологи поработали на славу и перевыполнили эти планы в совершенно невероятной степени. По итогам работ получилась следующая картина, которую можно отобразить в таблице:

* – [99]

** – [100]

В эти цифры можно и не поверить, настолько они велики. Однако же это реальность. Были открыты и учтены колоссальные запасы железистых кварцитов, которые содержат от 25 до 40 % железа: Кривой Рог, Курская магнитная аномалия и Кольский полуостров. Криворожское месторождение, которое в конце 1920-х годов даже считалось близким к исчерпанию, после этих работ стало крупнейшим в мире. Железистые кварциты добавили к примерно 1 млрд. тонн богатой руды еще около 20 млрд. тонн руды, или примерно 7,5 млрд. тонн чистого железа. После войны были открыты также криворожские железистые роговики, с запасами 16,9 млрд. тонн.

В общем, по СССР набралось 256,5 млрд. тонн железистых кварцитов, что по ресурсам железной руды вывело СССР в абсолютные мировые лидеры, на советские ресурсы приходилась примерно половина мировых запасов, а американские запасы были в 2,5 раза меньше.

По запасам угля, главным образом пришедшиеся на переучет запасов Кузнецкого, Воркутинского и Карагандинского угольных бассейнов, СССР стал превосходить все европейские страны, вместе взятые, и на 43 % уступал американским запасам угля.

Сырьевые проблемы черной металлургии были, таким образом, решены с огромным перевыполнением, которое совершенно нельзя было прогнозировать до начала геологических работ. В советской истории бывали еще подобные открытия. Так, огромные запасы сибирской нефти были открыты в 1958 году вопреки мнению большинства геологов, считавших, что в Западной Сибири нет и не может быть никакой нефти.

Тут может возникнуть ехидный вопрос, что, мол, если были открыты такие запасы сырья, почему же СССР не нарастил выплавку чугуна и стали? Тому были следующие причины. Железистые кварциты – весьма ценное сырье, но для него требовалось разработать технологию обогащения и превращения в концентрат, пригодный к переплавке. Эти руды не являются, конечно, чистым открытием, они были известны до революции, но горнопромышленники их просто выбрасывали, поскольку не могли переработать и ими совершенно не интересовались. В отличие от богатых магнетитовых и гематитовых руд с содержанием железа в 68–70 %, которые поддавались переплавке при минимальном обогащении и агломерации, железистые кварциты нужно было дробить, потом подвергать сепарации (электромагнитной или флотационной), и только потом получался годный рудный концентрат. Для этого требовались значительные энергетические мощности, которых в Кривом Роге до революции не было. Только электрификация и постройка Днепровской ГЭС позволили приступить к освоению технологии переработки этих ресурсов.

Руды Курской магнитной аномалии, в основном представленные теми же железистыми кварцитами, залегали довольно глубоко, требовалось строить шахты или закладывать глубокие карьеры, что дореволюционной технике было не по зубам. Советское машиностроение создало для этого техническую базу, однако до войны и еще долго после войны курские руды разрабатывались на вывоз, поскольку для создания крупного металлургического производства в этом районе не было запасов угля, а возможности Донбасса и так использовались на пределе. Только в 1974 году, с новейшими технологиями прямого восстановления железа и электроплавки, использующими западносибирский природный газ и электроэнергию крупных тепловых и атомных электростанций, в Старом Осколе началось строительство крупного завода, выдавшего первую сталь в 1984 году. Это уже другой уровень технологии, недоступный в 1930-е годы. Так что пришлось повозиться, чтобы освоить переработку этих ресурсов, открытых в годы второй пятилетки.

Жертвы ради цветного металла

Столь же тяжелые трудности поджидали советское хозяйство и в развитии цветной металлургии, жизненно важной для народного хозяйства и военного производства. В этом деле пришлось идти на неслыханные жертвы, дабы получить цветной металл. Даже эти жертвы, впрочем, вовсе не гарантировали достаточно удовлетворительного результата.

Встречается такая оценка, что якобы Сталин допустил просчет в развитии алюминиевой промышленности, из-за чего сильно задержалось развитие авиации и оказалось невозможным в больших количествах производить бомбардировщики, в частности, прекрасную машину ТБ-7 (Пе-8), которая с 1936 по 1944 год была выпущена в количестве 93 единиц, включая два прототипа. Этот самолет в начале войны был лучшим стратегическим бомбардировщиком в мире, и его превзошел только американский B-29. Виктор Суворов в своей книге «День М» пишет, что якобы Сталин отказался от производства этого бомбардировщика, потому что в «агрессивной войне» такие самолеты были не нужны. Однако решающей причиной отказа от крупносерийного производства этих машин была нехватка сырья для выплавки дюралюминия. На постройку одного самолета шло около 18 тонн алюминия, с учетом технологических отходов, в результате чего на постройку серии из 1000 самолетов потребовалось бы 18 тысяч тонн алюминия, что составило бы 48 % годового производства алюминия в СССР. Решение о массовом производстве ТБ-7 означало бы, что другие самолеты, истребители и штурмовики, не получат металла. Между тем, как мы уже видели, авиастроение и так потребляло почти весь выплавленный алюминий, и подобное решение грозило отставанием в других отраслях авиастроения, в частности в истребителях и штурмовиках, которые нужны были не меньше, чем бомбардировщики. В ходе войны, когда были потеряны два главных алюминиевых завода – Волховской и Днепровский, и при этом встала задача восполнения огромных потерь в авиации в первые месяцы войны, постройку большого количества стратегических бомбардировщиков пришлось окончательно отменить. От крайнего дефицита металла советские авиаконструкторы прибегали к дереву и даже создали цельнодеревянный самолет Як-6.

Американская «Суперкрепость» В-29 была тяжелее ТБ-7, и на ее постройку расходовалось около 30 тонн алюминия. Весь выпуск 3970 машин потребовал около 119 тысяч тонн алюминия. Для США это была вполне посильная программа, поскольку уже в 1939 году выплавка алюминия составила 148 тыс. тонн, в 1941 году поднялась до 280,4 тыс. тонн, а в 1943 году – до 835 тыс. тонн[101]. С таким производством металла американцы смогли построить колоссальный воздушный флот более чем в 300 тысяч единиц, который приводил японских летчиков в состояние ужаса. Среди эти самолетов были и В-29, превратившие японские города в огромные костры.

В этом месте начинается заламывание рук и вопли о том, что якобы Сталин допустил «алюминиевый просчет». Однако, если внимательно рассмотреть существо дела, причина слабого развития советской алюминиевой промышленности состоит в худой сырьевой базе. Европейские страны и США обладали хорошими запасами качественных бокситов с низким содержанием вредных примесей, в особенности кремнезема. Скажем, французские бокситы имели содержание окиси алюминия в 57–62 %, содержание кремнезема – 3–5 %. Американские бокситы – 57–60 % окиси алюминия и 4–7 % кремнезема. Венгерские и югославские бокситы, которые во время войны эксплуатировались Германией, содержали от 48 до 62 % окиси алюминия и от 1 до 7 % кремнезема. Тихвинские бокситы, которые до войны были главным источником сырья для производства советского алюминия, имели в среднем 47 % окиси алюминия и 13,2 % кремнезема. Американские капиталисты поначалу пытались получить концессию на тихвинские бокситы, но потом отказались, заявив, что такое сырье перерабатывать нельзя. Действительно, западные методы не годились, и советским химикам пришлось изрядно потрудиться, прежде чем выработать подходящую технологию переработки этого сырья. Было выработано два метода, один из которых применялся на Волховском алюминиевом заводе, а другой – на Днепровском алюминиевом заводе.

В 1920-х и 1930-х годах бокситы искали по всей стране: в Закавказье, на Донбассе, в Дагестане, но найденные месторождения минералов и глин не поддавались переработке. Лишь в первой пятилетке были обнаружены крупные и хорошие месторождения бокситов на Урале. На Северном Урале были открыты месторождения в районе г. Серов и Ивдель с содержанием 56 % окиси алюминия и 3,5 % кремнезема. На Среднем Урале было обнаружено Соколовское месторождение бокситов с содержанием окиси алюминия в 31,7 % и 5,8 % кремнезема. На Южном Урале были обнаружены бокситы с содержанием 53–57 % окиси алюминия и 5–7 % кремнезема, а сверху были пласты белого боксита с фантастически высоким содержанием окиси алюминия до 78 %.

Однако это были в то время слабоосвоенные районы, в особенности Северный Урал. Тут был выбор между суровой горной тайгой и сухими степями Южного Урала. Капиталисты же добывали бокситы в куда более благоприятных и развитых районах. К примеру, французские бокситы добывались в департаменте Буш-дю-Рон, на юге Франции, невдалеке от крупного морского порта Марсель. Это Лазурный Берег, курорт, куда богатые туристы едут отдыхать. Американские бокситы добывались в то время в основном в штате Арканзас, граничащем с крупной судоходной артерией – Миссисипи, а место добычи Литл-Рок находилось на пересечении двух железных дорог. Климат в штате субтропический, влажный. Также в распоряжении капиталистов были месторождения бокситов в Гвиане, в Южной Америке, в Гвинее, в Африке, на Ямайке и в других подобных местах. Все эти районы были просто курортом по сравнению с Уралом, были расположены вблизи морских портов.

Проблемой также был криолит – искусственный минерал, без которого нельзя выплавить алюминий. До 1933 года он импортировался, но во второй пятилетке по всему Советскому Союзу искали месторождения плавикового шпата, необходимого для его производства. Сырье было найдено, но снова в труднодоступных и слабоосвоенных районах: в Забайкалье, в Средней Азии и в Заполярье. В 1933 году было создано производство криолита из советского сырья на Полевском криолитовом заводе на Урале.

Однако делать нечего: пришлось закладывать шахты, строить железные дороги, энергетические мощности и алюминиевые заводы и в труднодоступных районах СССР. Стройки в основном велись силами НКВД: Кандалакшский алюминиевый завод (35 тыс. тонн алюминия), Богословский алюминиевый завод (100 тыс. тонн глинозема и 15 тыс. тонн алюминия), Тихвинский алюминиевый завод (15 тыс. тонн алюминия и 50 тыс. тонн глинозема), Кольский глиноземный завод (100 тыс. тонн алюминия), Маткожненский алюминиевый завод (30 тыс. тонн алюминия). Эти мощности, суммарно 90 тыс. тонн алюминия, должны были быть введены в строй в 1943 году. Производство алюминия должно было достичь 132 тыс. тонн в год. До начала войны в полной мере этого сделать не успели (строительство было отменено 28 июня 1941 года), хотя восточные районы уже в 1940 году давали 49 % бокситов, и этим объясняется дефицит алюминия в СССР, столь негативно сказавшийся на советском авиастроении. В войну алюминиевой промышленности пришлось выдержать драматическую схватку за металл, подробности которой будут рассмотрены ниже.

Не менее упорной была борьба за медь – важнейший цветной металл для народного хозяйства и военной промышленности. Медь добывалась и до революции, но в годы Гражданской войны заводы были разрушены и почти прекратили выплавку. За 1920-е годы их восстановили и сразу же принялись искать новые месторождения меди. Те, что имелись, были очень малы. В 1926 году общий ресурс по меди при 80 %-ном извлечении из руд оценивались всего в 605 тыс. тонн металла[102].

Запасы меди нашли, конечно, но в труднодоступных районах. Так, вблизи Карсакпайского завода в центре Казахстана геолог К. И. Сатпаев разведал крупное медное месторождение – Джезказганское. Содержание меди в рудах было 1,84 %, а запасы составляли 2,3 млн. тонн меди. Была проделана колоссальная работа по разведке, пробурено 838 скважин. И все это в центре сухой, выжженной солнцем казахской степи. Для освоения этого месторождения были брошены все силы, в том числе и заключенных. Была построена железнодорожная ветка протяженностью 420 км, до ввода которой в 1937 году грузы доставлялись на грузовиках и верблюдах. К 1940 году было построено Кенгирское водохранилище, остро нужное для производства и снабжения рабочих. Но все эти труды померкли по сравнению с тем, что пришлось вынести во время войны ради меди. В первые годы войны Джезказган утроил добычу медной руды и довел ее до 1 млн. тонн.

Разведка и строительство Коунрадского медного рудника и Балхашского медеплавильного комбината также шли в исключительно тяжелых условиях. Грузы туда также доставлялись лошадьми и верблюдами, как в Средние века. Зимой 1932 года много лошадей и верблюдов пало от холода и буранов, из 600 лошадей, отправленных со Спасского завода на Балхаш, назад вернулось только 50. Из 40 отправленных автомобилей назад вернулось 26. На этой гибельной дороге то тут, то там попадались брошенные машины, оборудование, скелеты павших лошадей и верблюдов. В Казахстане в это время бушевал голод.

Балхашская медь потребовала преодоления чудовищных трудностей: голода, холода, безводья (на Балхашстрое питьевая вода выдавалась по норме), за нее было заплачено тысячами павших лошадей и верблюдов, человеческими жертвами. Пока в 1935 году не была достроена железная дорога Караганда – Балхаш, добраться до стройки было проблемой. Все приходилось возводить вручную, тяжелых механизмов на лошади не привезешь.

После строительства железной дороги дело пошло веселее. Поступало оборудование с крупнейших советских заводов: только что построенных Уралмаша и Ново-Краматорского заводов и других, всего работало 150 заводов. Был возведен кирпичный завод, строился поселок, электростанция. В марте 1935 года была проведена первая опытная плавка меди, в июне 1937 года – первый штейн, а в ноябре 1938 года из собственного штейна получили первый слиток балхашской меди.

Капиталисты имели ресурсы меди гораздо большие и лучшие, чем в СССР. Скажем, в США в штате Мичиган еще в середине XIX века были открыты огромные запасы медной руды. Об их богатстве говорит тот факт, что в месторождении Кальюмет-Хекла была обнаружена самородная медь – почти чистый металл. Оруднение тянулось полосой шириной 3–6 км и длиной 120 км, начальные запасы составляли около 6 млн. тонн меди. Кроме них, еще были медистые песчаники. Разумеется, что при таком богатстве запасов руды США стали абсолютным мировым лидером по выплавке меди еще до начала индустриализации в СССР, и в 1925 году выплавка составляла 706 тыс. тонн меди, что было больше, чем всех ресурсов, известных в СССР. Ничего удивительного нет в том, что в США до Второй мировой войны так далеко шагнула вперед электротехника. Она не испытывала нехватки сырья, в отличие от советской промышленности.

Поиски меди и никеля заставляли советских геологов обследовать самые удаленные уголки Советского Союза. В годы индустриализации были открыты крупные запасы сульфидных медно-никелевых руд на Кольском полуострове и на Таймыре, а острая нужда заставила срочно взяться за их освоение.

Про освоение Норильского медно-никелевого месторождения уже говорилось выше, но первым делом взялись за те ресурсы, которые были поближе, на Кольском полуострове. Здесь в спешном порядке строился крупный комбинат. Медно-никелевый комбинат «Североникель» отличился тем, что рудник Наттис-Кумужье со всем хозяйством, включая здание рафинировочного цеха и 110-метровую дымовую трубу, в 1938 году был сооружен всего за шесть месяцев. При том, что строители не имели квалификации, на стройке не было никакой механизации, даже строительного крана. Спешка вела к ошибкам. В рафинировочном цехе из-за ошибки переустанавливали конвертеры, на месте из подручных материалов изготовляли недостающие детали оборудования. Часть операций выполняли вручную из-за того, что не прибыло заказанное оборудование. Ватержакетные печи выходили из строя из-за неопытности плавильщиков. Трудностей, оперативно решаемых на месте, когда изобретательностью инженеров, когда совещанием и даже голосованием, было столько, что участники стройки и пуска комбината все их не помнят.

В 1939 году «Североникель» передали в НКВД, и развернулась стройка электролизного цеха, где сочетались неопытность строителей-заключенных, копка котлованов лопатами, полное отсутствие механизации с передовыми технологиями строительства, вроде электроподогрева железобетонных конструкций, которые заливали зимой, на 30-градусном морозе. Укладка футеровки в электролизные ванны прошла неудачно, они дали течь, что стоило прорабу свободы, дальше он работал как заключенный. Вообще, участник проектирования комбината «Североникель» Я. Д. Рячинский вспоминает, что отношение к заключенным было своеообразное: из них стали готовить эксплуатационный персонал производства, а Л. П. Берия как-то раз заявил главному инженеру комбината И. С. Бересневу, что заключенные ничем не отличаются от обычных рабочих[103].

Однако в результате всех трудов в конце 1940 года был получен первый катод никеля, который Рячинский повез в Москву.

К слову сказать, когда в 1935 году канадская фирма ИНКО «Mond nickel» стала строить предприятие по добыче никеля в Петсамо, совсем недалеко от «Североникеля», они не предполагали получать там катодный никель, а ограничивались добычей 200 тыс. тонн никелевой руды и плавкой 7 тыс. тонн файнштейна, который должен был вывозиться для окончательной переработки в Канаду. К началу советско-финской войны рудник, ГЭС и завод не были достроены, захвачены советскими войсками и в апреле 1940 года в целости были переданы Финляндии. После захвата немцами Норвегии IG Farbenindustrie пробралась на это предприятие. Рудник был запущен в эксплуатацию, и начался вывоз никеля в порт Киркенес, а далее морем в Германию. Немцы смогли достроить ГЭС и завод, запустить электропечи только в январе 1943 года, хотя им не угрожал захват, тогда как «Североникель» был частично демонтирован.

Так что перед самой войной на Кольском полуострове шла упорная борьба за ценнейший и важнейший цветной металл – никель. Это подает историю комбината «Североникель» совсем в другом свете. В итоге СССР в этой никелевой гонке вышел победителем: мы смогли получить катодный никель, а канадцы и немцы – нет.

Люди гибнут за металл. Обычно эта фраза относится к золоту, но в СССР был еще один металл, добыча которого была оплачена тысячами жизней. Это олово. Этот металл шел на выплавку бронзы, на баббитовые сплавы, используемые в подшипниках, припои для пайки радиооборудования. Оловом лудили жесть для консервных банок, котлы полевых кухонь. Двуокисью олова шлифовали оптические стекла прицелов и перископов, без которых пушки и танки не могут стрелять.

Добыча олова в Российской империи была незначительной, было мало известно о его месторождениях, и СССР зависел от импорта олова, в основном из Великобритании. Британия была лидером по добыче олова в своей колонии, в Малайе, на острове Калимантан, где в 1938 году добывалось 26 % всего мирового олова, около 50 тыс. тонн. Общая добыча в британских колониях достигала 70 тыс. тонн. Олово также добывалось в Нигерии, Боливии, Таиланде, Бельгийском Конго, Нидерландской Индии (будущей Индонезии). Месторождения в Юго-Восточной Азии были самыми лучшими в мире, это были касситеритовые россыпи, добываемые вблизи рек и в прибрежных районах морей, в песчаных наносах, легко обогатимые. Колонизаторы нещадно эксплуатировали дешевый труд малайцев и китайцев. Во время Великой депрессии, в 1931 году, колониальные державы создали мировой картель по олову, чтобы не допустить падения цен на него, и стали ограничивать сбыт. В Советском Союзе развернулись поиски олова. Первыми были открыты оловорудные месторождения в Читинской области, где в 1934 году вступили в строй Хапчерагинский рудник и обогатительный комбинат. Во второй пятилетке олово стали добывать в Казахстане, в Подольске вступил в строй оловянный завод и начато сооружение Новосибирского оловянного завода.

Однако самые крупные месторождения олова были найдены на северо-востоке СССР, на территории комбината особого типа «Дальстрой». В 1933–1937 годах были открыты крупные месторождения олова, в том числе знаменитый Бутугычаг. В 1937 году «Дальстрой СССР» провел первую плавку олова, а вскоре была развернута целая сеть лагерей по добыче касситерита. Наряду с добычей золота «Дальстрой» стал добывать олово.

Бутугычаг был одним из самых страшных колымских лагерей. Заключенные вручную рубили горную породу (на Колыме было мало россыпей, в основном коренные месторождения), катали вагонетки, поднимали руду из шахт ручными воротами. Суровые зимы, тяжелый труд, болезни и голод косили заключенных сотнями и тысячами. Этими жертвами был оплачен рост добычи олова с 357 тонн в 1938 году до 3200 тонн в 1941 году. Во время войны годовая добыча олова «Дальстроем» колебалась около 3,7 тыс. тонн в год. За все время войны добыча олова в СССР составила 15,5 тыс. тонн, из которых «Дальстрой» добыл 14,4 тыс. тонн, или 92 % добычи. Но и это не покрывало всех потребностей, и по лендлизу было получено 29 тыс. тонн олова. То есть «Дальстрой» дал 32 % всех наличных ресурсов олова за годы войны.

Повредили ли советской промышленности – репрессии?

Про репрессии 1937–1938 годов написано немало литературы, в основном обличительной, в которой проводится мысль о том, что аресты нанесли огромный ущерб промышленности. Мол, были арестованы лучшие кадры, лучшие инженеры и так далее в таком же духе. Поразительно, что за двадцать с лишним лет подобных обличений никто из подобных нисповергателей Сталина не сделал ни одной попытки сравнить состояние промышленности до репрессий и после них и вообще даже не упоминал о том, что в третьей пятилетке, которая началась уже после основной волны репрессий, советская промышленность работала и развивалась лучше, чем когда-либо до этого.

В общем-то, все это давно известные факты. Выполнение третьего пятилетнего плана в середине 1941 года составило 86 % по валовой продукции промышленности, 90 % по продукции промышленности группы «А», 80 % по продукции промышленности группы «Б». За три с половиной года третьей пятилетки было построено около 3 тыс. промышленных предприятий, в том числе крупные, осваивались капиталовложения в размере 192 млрд. рублей, что было больше, чем за две первые пятилетки, вместе взятые, пущены новые производства, освоен выпуск новой техники. Достаточно сказать, что станкостроение освоило выпуск 500 новых типов станков. Значительно подросла черная металлургия, чей среднемесячный выпуск чугуна вырос на 25 % по сравнению с 1937 годом, стали – на 29 %, проката – на 26 %. Продукция машиностроения выросла на 75 %. Военная промышленность нарастила свой выпуск в 2,8 раза по сравнению с результатами второй пятилетки. Эти результаты совсем не вяжутся с заявлениями об огромном ущербе для промышленности от репрессий.

В 1928 году в промышленности было 137 тыс. инженерно-технических работников (ИТР). Все годы первой и второй пятилеток велась интенсивная подготовка кадров, в результате чего в 1937 году их численность выросла до 870 тыс. человек. В 1938 году, то есть как раз во время репрессий, отмечается снижение численности ИТР до 800 тыс. человек, то есть убыль персонала, частично связанная с репрессиями (хотя в этом итоге учтена вся убыль в результате увольнений, заболеваний, смерти и т. п. причин), составила 8 % всех ИТР, занятых в промышленности. Однако уже в 1940 году численность ИТР поднялась до 1023 тыс. человек[104], то есть убыль в ближайшие же годы не только была компенсирована, но и добавилось еще 153 тыс. человек ИТР, что было больше, чем всего было инженерно-технических кадров в промышленности до начала индустриализации.

Могут сказать, что все это были новички, тогда как старые, опытные кадры были почти целиком уничтожены. Однако же статистика совершенно не подтверждает этого заявления. В конце 1939 года 62,8 % инженерно-технического персонала в промышленности непрерывно работало свыше двух лет, а доля тех, кто работал более 6 лет, составляла 28,1 %[105]. К примеру, доля рабочих на предприятиях с таким же стажем составляла 15,2 %. Доля тех, кто пришел на работу в промышленность после волны репрессий и имел стаж до двух лет, составила 37,2 %, но это и неудивительно: новые предприятия, которые возникали тысячами, требовали инженерно-технического персонала, который комплектовался за счет выпускников вузов. Эта статистика позволяет сказать, что большая часть инженерно-технических кадров, пришедших в промышленность до репрессий, благополучно их пере-жила.

Анализ списка советских хозяйственников, приведенный в биографическом энциклопедическом словаре «Империя Сталина», включающий в себя 93 фамилии[106], показывает, что из них было арестовано и расстреляно 32 человека, из которых только один имел высшее техническое образование. Были вычищены те руководители, которые попали на свои посты за счет революционных заслуг, но способностей и подготовки которых явно не хватало для управления новой, мощной и технически сложной промышленностью. После чистки на высших хозяйственных постах остался только один человек без высшего технического образования – Л. М. Каганович, но в его способностях никто не сомневался.

Таким образом, мы можем сказать, что репрессии не только не нанесли советской промышленности того «огромного ущерба», о котором столь часто писали, и это подтверждается результатами третьей пятилетки, но и способствовали улучшению кадрового руководящего и инженерно-технического персонала промышленности.

Далее, именно в эту пору в советской промышленности шла повальная механизация и начинали пробиваться первые ростки автоматизации производства – дела очень сложного и требующего крепкой научно-технической подготовки. Например, в черной металлургии за один только 1939 год было высвобождено 5113 рабочих в результате мер механизации операций. В Донбассе механизация добычи угля шла недостаточно быстро, и постановление СНК СССР и ЦК ВКП (б) от 31 марта 1940 года установило план оборудования донецких шахт машинами: 1000 комбайнов, 300 тяжелых врубовых машин, 600 легких врубовых машин, 21 тыс. пневматических и электрических отбойных молотков, 3500 конвейерных приводов, 1520 транспортеров и другое оборудование. Это все должно было быть сделано за 1940 год, и фактически каждая шахта в Донбассе получала целый комплект механизированного оборудования. В итоге механизация добычи угля достигла очень высокой степени: зарубка угля – 94,8 %, откатка угля в забоях – 90,4 %, погрузка в вагоны – 86,5 %[107].

За вторую и третью пятилетки промышленность была насыщена станками, в результате чего в среднем по промышленности на одного рабочего стало приходиться 2,4 станка в 1939 году[108]. Более того, накопился даже избыток оборудования. Маленков в своем докладе на XVII Всесоюзной конференции ВКП (б) в 1941 году указывал, что в промышленности не установлено 33 тыс. металлорежущих станков, 6 тыс. единиц кузнечно-прессового оборудования, 170 тыс. электромоторов суммарной мощностью в 2 млн. кВт, а также 4522 генератора мощностью в 340 тыс. кВт[109].

Изобилие станков, появление большого количества специализированных полуавтоматических и автоматических станков позволяли рабочим переходить к многостаночной работе, когда один стахановец обслуживал сразу несколько участков. Это давало резкий прирост производительности труда и особенно благотворно сказывалось на самых новых, прекрасно оснащенных предприятиях. На одном «Фрезере» 179 рабочих обслуживали 990 станков[110]. По общим данным на 1 июля 1939 года, на 62 заводах НКТП было 4430 станков на многостаночной работе, и 3245 рабочих вырабатывали 7700 станко-смен[111]. Помимо этого, появились первые образцы полностью автоматизированных производств, таких как автоматический блюминг на Макеевском металлургическом заводе, и автоматическая линия по обточке ступиц направляющего ролика гусеничного трактора «СТЗ-НАТИ», созданная И. Иночкиным на СТЗ.

Прекрасные хозяйственные достижения, бурный рост промышленности, резкий рост технического уровня и освоение новых видов техники – все это показывает, что рассказы о том, что якобы репрессии нанесли «огромный ущерб» промышленности, ни на чем не основаны.

Вот какая была подоплека всех этих так называемых «неудач» сталинской индустриализации. Решение народно-хозяйственных и военно-хозяйственных задач сталкивалось с колоссальными трудностями, во многом предопределенными геологией Советского Союза. Советские полезные ископаемые были, как правило, качеством хуже, чем в капиталистических странах и их колониях, и были расположены в таких диких, суровых и неосвоенных местах, куда людей можно было загнать только силой. Еще раз подчеркну, что районы, где капиталисты черпали свои ресурсы, были просто курортом по сравнению с Уралом, Сибирью, Средней Азией, Заполярьем. Невысокое качество сырья заставляло изобретать новые технологии, которых не было у капиталистов и которые были им не нужны. Эта изобретательность потом очень пригодилась во время войны.

Советские хозяйственные достижения, в силу этих условий, обильно политы потом и кровью людей, и освоение природных богатств по своей тяжести мало чем отличалось от войны. По-моему, разглагольствуя о «неудачах», мы сами на себя клевещем. Советский Союз выдержал эту войну с суровой природой, и потому мы имеем полное право отвергнуть все и всякие разговоры о «неудачах», а, напротив, считать их выдающимися хозяйственными победами.

Часть вторая. Война

Глава седьмая. Гонка вооружений

Предвоенные два года, то есть с нападения Германии на Польшу в сентябре 1939 года, вполне можно выделить в особый период, который больше связан с войной, чем с мирными довоенными пятилетками. Это было время, когда скорое начало войны мало у кого вызывало сомнения, и оно было наполнено лихорадочной военно-хозяйственной подготовкой, производством вооружения, увеличением армии. Хотя по большей части в литературе этот период особо не анализируется, тем не менее он очень важен, поскольку открыл новую эпоху в экономических победах Сталина, когда ему пришлось схватиться с мощным индустриальным монстром, возникшим на западных границах, – Германией.

Некоторые германские планы насчет Украины

Советское руководство и лично Сталин понимали агрессивную сущность гитлеровского режима еще в те времена, когда тот только пришел к власти. И не только понимали, но и сообщили об этом советской общественности. В 1934 году вышла книга С. Бовдаренко «Германский фашизм и Советская Украина», в которой со всей определенностью говорилось о том, что нацисты заинтересованы в захвате Украины. Этот план был высказан Альфредом Розенбергом еще весной 1933 года, который во время визита в Лондон провозгласил основные черты будущего плана подготовки к большой войне с СССР. По сообщению газеты Daily Telegraph, план этот состоял в следующих пунктах:

1) Германия поглощает Австрию;

2) объединенные Германия и Австрия либо целиком поглощают Чехословакию, либо отторгают от нее Моравию, Словакию и Прикарпатскую Украину;

3) от Польши отторгается Западная Украина, и одновременно «исправляются» польские западные границы, причем к Германии отходит не только польский коридор, но и Познанское воеводство, а также часть Плоцкого и Каминского воеводств;

4) «попутно» Германия поглощает прибалтийские страны – Литву, Латвию и Эстонию;

5) реорганизованная таким образом Германия окажется «зажатой между Россией и Францией» и начнет борьбу за отторжение Украины от Советского Союза[112].

Этот план, в общем и целом, был выполнен в 1938–1939 годах, что говорит о его достоверности. В действительности Германия поглотила сначала Австрию, потом Чехословакию (разделив страну и выделив зависимую от Германии Словакию), а затем напала и разделила Польшу. Разница действительности и этих планов состоит лишь в том, что Германии не удалось поглотить Прибалтику, а перед тем как начать наступление на Украину, Германия сокрушила Францию и оккупировала часть ее.

План Розенберга в такой формулировке был, очевидно, предназначен для того, чтобы заинтересовать британские политические круги перспективами расчленения Советского Союза и ликвидации зоны влияния Франции в Восточной Европе. Гитлер, как известно, до определенного момента большие надежды возлагал на Великобританию, правда, из этих надежд ничего не вышло.

Впрочем, С. Бовдаренко вовсе не ограничился приведением этого плана. Он провел детальный анализ захватнических планов германских империалистов, которые были составлены до и во время Первой мировой войны, и показал, что Розенберг явно черпает из этого источника, а местами рабски следует своим предшественникам и что значение Украины для Германии очень велико. Это не только земли, зерно и промышленное сырье. Украина была для Германии ключом к нефти в Баку, Иране и в Персидском заливе. Немцы еще до Первой мировой войны старались дотянуться до Персидского залива путем строительства железной дороги Берлин – Багдад, но уже тогда теоретики захватнических планов в Германии указывали на то, что маршрут Варшава – Киев – Ростов – Тифлис – Тебриз является более близким и что эта железная дорога уже построена и ее нужно лишь захватить[113]. В советское время железные дороги на Украине и Кавказе только улучшились, появились новые нефтепроводы из Баку в Батуми и сеть нефтепроводов на Северном Кавказе, ведущая к Новороссийску и Туапсе, так что захват Украины для немецких нацистов стал еще более выгоден. Действительно, во время войны немцы приложили колоссальные усилия и жертвы, чтобы ликвидировать Черноморский флот, захватить нефтяные месторождения Кавказа, превратить Черное море и Дунай в немецкую «нефтяную реку» и открыть себе дорогу к Персидскому заливу.

Этот план представляет пакт о ненападении между Германией и СССР в новом свете. Одним из главных аргументов, который заставил Сталина пойти на соглашение с Германией, состоял в том, чтобы не дать немцам создать за счет захвата Польши и ее восточных частей выгодный плацдарм для наступления в советскую часть Украины. Помимо того, что это было возвращение территорий, утраченных в ходе Гражданской войны, соглашение с Германией несколько отодвигало немцев от захвата остальной части Украины. Судя по некоторым сведениям, мысль о том, что Германия может после Польши напасть на СССР, рассматривалась в советском военном руководстве как весьма и весьма вероятная. Во всяком случае, нарком обороны К. Е. Ворошилов 12 октября 1939 года представил в Комитет Обороны СССР записку о заказе вооружений и боевой техники на 1940 год, который предусматривал военный заказ на небывалую сумму – 30,9 млрд. рублей (при том, что все расходы на оборону в 1939 году составляли 44,9 млрд. рублей), из чего вполне вытекало, что предлагается начать мобилизацию военной промышленности, без которой выполнить такой заказ было явно не по силам. Этот план нельзя было предлагать, если не было уверенности в том, что Германия готовит нападение на СССР.

Однако, этот план был отклонен, а заявка на 1940 год была урезана до 17,2 млрд. рублей[114]. Причина этого заключалась в том, что Германия предложила переговоры о длительном мире и разделе сфер влияния, а в феврале 1940 года было заключено советско-германское торговое соглашение. На данном этапе Германия нуждалась в мире с СССР, поскольку перед походом на Восток требовалось разделаться с Францией. Сталин пошел на переговоры и некоторое потепление отношений, явно рассчитывая, что Германия увязнет в войне с Францией, израсходует свои ресурсы и это изменит ситуацию в пользу Советского Союза. Трудно было предположить, что одна из сильнейших военных держав мира, да еще в союзе с другой сильнейшей военной державой мира – Великобританией потерпит сокрушительное поражение всего за полтора месяца.

У пакта о ненападении была еще одна сторона – он не позволил осуществить планируемое Розенбергом поглощение Прибалтики, которая отошла в сферу влияния СССР, и в 1940 году они превратились в советские союзные республики. Это было важное достижение, поскольку, если бы немцы укрепились в Прибалтике, они могли бы прямо и непосредственно угрожать Ленинграду – одной из главных военно-индустриальных баз.

Правда, у этого решения была и негативная сторона. Индустриальное и транспортное развитие присоединенных к СССР территорий было настолько низким, что оно не обеспечивало развертывания и снабжения войск. Сразу же после их присоединения развернулась их спешная индустриализация. Прошла национализация промышленности, стоявшие предприятия восстанавливались и пускались в ход. Скажем, в Западной Украине было восстановлено 978 предприятий, в Бессарабии – 498 и заново построено 47 предприятий. Кроме восстановления этих ранее существовавших предприятий, которые, по советским меркам, больше подходили для местной промышленности, развернулось строительство новых, более мощных, оснащаемых советским оборудованием. В Белостоке была построена новая текстильная фабрика и начато строительство завода авиационных двигателей и нескольких машиностроительных предприятий. На Западной Украине была восстановлена добыча нефти и газа, построен газопровод Дашава – Львов и начато строительство газопровода Калуш – Станислав.

В странах Прибалтики реконструировались крупные заводы в Латвии и Эстонии, например латвийский VEF, металлургический завод и вагоностроительный завод, а в Эстонии была реконструирована и расширена знаменитая Кренгольмская мануфактура. В прибалтийских республиках в начале 1941 года были приняты годовые планы, с набросками индустриализации на период 4–5 лет.

Во всех новых западных территориях велась интенсивная реконструкция железных и автомобильных дорог. Самые большие трудности были с железнодорожным транспортом, который в крайне сжатые сроки нужно было перешить на советскую колею, перестроить станции, перегоны, мосты под советские технические стандарты, построить новые ветки и уложить вторые пути. Эта масштабная строительная программа на железных дорогах должна была быть завершенной в конце 1941 года, но война началась в самый разгар строительства. Как следствие этой реконструкции, частичной перешивки дорог на советскую колею, начатой реконструкции ключевых станций, пропускная способность железных дорог резко упала, что сильнейшим образом сдерживало развитие народного хозяйства этих территорий, военно-хозяйственную подготовку и развертывание войск. Немцы же, захватившие ту часть Польши, где железные дороги были несравненно лучше, получили очень значительное транспортное преимущество, позволившее им обеспечить численное преимущество и сформировать мощные ударные группировки на советской границе.

Кто произведет больше?

Военно-хозяйственный потенциал Германии рос буквально на глазах. Каждая новая захваченная немцами территория увеличивала их запасы сырья, промышленные мощности и резервы рабочих рук. По немецким данным, прирост экономического могущества Германии в результате захватов выражался в следующих цифрах[115]:

Фактически немецкие захваты создали уникальную в своем роде ситуацию: объединение ресурсов всех промышленно развитых стран Европы под немецким началом, по существу, в руках Гитлера. Это, конечно, кардинальным образом меняло обстановку. Исследователи истории немецкого военного хозяйства в ГДР давали такое военно-хозяйственное соотношение сторон на 1941 год[116]:

В этой схеме в колонке «Германия» учтено также производство на оккупированных территориях. Даже без учета промышленных возможностей союзников Германии: Японии, Италии, Венгрии, Румынии, Словакии, Финляндии, без учета военно-хозяйственного сотрудничества Германии с нейтральной Испанией, Германия за считаные месяцы получила значительный военно-хозяйственный перевес над СССР. К этому надо добавить, что в Германии до войны провели большую работу по созданию производства синтетического сырья и различных заменителей (связанный азот, искусственное волокно, синтетическое горючее и каучук, заменители цветных металлов), которые покрывали до 25 % всех потребностей сырья и обеспечивались собственным сырьем[117]. Зависимость Германии от импортного сырья снизилась. Кроме этого, в оккупированных странах были захвачены значительные запасы сырья, полуфабрикатов и топлива, которые были использованы для развития военного производства и снабжения Вермахта.

СССР перед самой войной снова оказался в той же самой ситуации, что и перед началом индустриализации: противник превосходит по военно-хозяйственному потенциалу и, стало быть, может собрать и вооружить большую армию, может дольше вести вой-ну. Военно-хозяйственное преимущество обязательно скажется на поле боя. Особенно болезненным был перевес Германии в алюминиевой промышленности: немцы захватили всех основных европейских производителей бокситов и алюминия: Францию, Норвегию, Югославию, Грецию, а также получили бокситы от своего союзника – Венгрии. Контролируемое немцами производство алюминия вдвое превысило даже американское производство этого важнейшего стратегического металла. Немцы также не собирались останавливаться на достигнутом, и в самом начале войны с СССР, 23 июня 1941 года, был утвержден «Leichtmetallausbauplan», то есть план развития выплавки алюминия. Он предусматривал увеличение выплавки в Норвегии с 30 тыс. тонн в 1939 году до 260 тыс. тонн[118]. Столь огромное производство алюминия позволило немцам построить мощный воздушный флот и обеспечить себе превосходство в воздухе на первую половину войны.

Здесь нужно отметить, что Германия очень интенсивно готовилась к войне. В 1933–1936 годах было построено 300 новых военных заводов, в том числе 80 артиллерийских, 60 авиационных, 45 бронетанковых и автомобильных, 15 военно-судостроительных, 70 военно-химических предприятий[119]. Станочный парк Германии в 1941 году составлял 1700 тыс. единиц, и еще в 1941 году было выпущено 126 тыс. станков. После захвата Чехословакии, Польши, Франции и Бельгии Гитлер резко усилил свою военную промышленность мощностями имевшихся в этих странах промышленных предприятий.

Причем все эти мощности вовсе не простаивали. Гитлер был противником накопления запасов, он требовал все сырье обращать в предметы вооружения и боеприпасы, пригодные для немедленного использования. Когда было принято решение о подготовке нападения на СССР, стартовала программа довооружения Вермахта, так называемая «Augustprogramm», поскольку она была составлена в августе 1940 года. Она предусматривала значительное укрепление вооружения и оснащения Вермахта. Как результат выполнения этой программы, количество артсистем к началу июня 1941 года удвоилось по всем основным категориям. Например, 75-мм пехотных пушек в апреле 1940 года было 3327, а в апреле 1941 года их стало 4176, 80-мм минометов было 6796, а стало 11 767, 105-мм полевых гаубиц было 5381, а стало 7076[120]. В итоге у Вермахта перед началом войны было 27,9 тыс. пушек и минометов калибром свыше 75 мм.

Советская военная промышленность старалась не отставать в этой гонке вооружений. Скажем, по артиллерии военный заказ на 1940 год был выполнен с большим перевыполнением плана. Было заказано 8266 орудий всех калибров, а выпущено – 13 724 орудия, или 166 % от плана. Вместо заказанных 22,1 тыс. минометов было выпущено 38,3 тыс. штук, или 192,9 % от плана. К ним также выпустили 18,2 млн. мин, сделав план на 149,7 %. Военная промышленность била все рекорды. Как итог, Красная Армия в 1941 году имела 34,2 тыс. орудий калибром свыше 75 мм и 17,9 тыс. минометов калибром свыше 82 мм, что было значительно больше, чем в Вермахте.

Интересным получается разброс данных по минометам, которых в 1940 году выпустили больше, чем имелось в войсках в 1941-м, при том, что минометы выпускались и раньше. Это показывает, что в предвоенное время часть вооружения и боеприпасов производилась в запас. Также эти цифры говорят о том, что планы по военному производству были существенно скорректированы по ходу выполнения и ресурсы были переброшены на производство артсистем и минометов. По остальным видам вооружения планы не были выполнены, но и в этом случае производилось немалое количество вооружений и боеприпасов: 14,9 млн. артснарядов, 7,6 млн. авиабомб, 1,4 млн. винтовок и 2,8 млрд. винтпатронов, 10,5 тыс. самолетов и 2790 танков[121].

Именно в это время СССР проходил через первоначальную стадию мобилизации, с неизбежным ростом военных расходов. В 1940 году расходы на оборонные нужды подскочили с 44,9 до 63,4 млрд. рублей, или 17,2 % всего народного дохода. Если добавить к этому ассигнования на военно-промышленные наркоматы, Осоавиахим, Управление государственных резервов, ГВФ и другие военизированные ведомства, то сумма расходов увеличивается до 90,5 млрд. рублей, или 24,6 % народного дохода, добравшись практически до уровня оборонных расходов во время войны[122]. Мобилизация в промышленности уже в 1940 году стала реальностью.

Большинство историков рассматривают предвоенный период через призму поиска виноватых в поражении в 1941 году и потому считают, что почти все, что было сделано в 1939–1941 годах, было или ошибочным, или неудачным. Сталин якобы был доверчив, не верил в нападение Германии и все такое. Однако это определенно неправильный взгляд. Советский Союз в то время находился в состоянии самой интенсивной военно-хозяйственной подготовки, буквально в гонке вооружений с Германией. Красная Армия росла в численности, проходила реорганизацию и насыщалась новой техникой. Интенсивность военного производства по мере приближения к войне только повышалась, причем военную промышленность подгоняли с самых верхов новыми заказами, заданиями и мобилизационным планами, которые в 1940–1941 годах перерабатывались четыре раза, в том числе и знаменитым мобилизационным планом МП-41, который практически во всех работах характеризуется как нереальный и невыполнимый. Да, не все удалось сделать, что планировалось, но и достигнутый результат оказался далеко не бесполезен. Именно благодаря крайнему напряжению военной промышленности в 1940-м и в начале 1941 года, этим самым «нереальным» планам, Германия летом 1941 года не смогла реализовать свое военно-хозяйственное превосходство над СССР, Вермахт не смог разбить Красную Армию в запланированные в плане «Барбаросса» сроки, не смог захватить основные промышленные районы западной части Советского Союза. Война сразу приняла затяжной и ожесточенный характер.

Глава восьмая. Темные пятна эвакуации

Эвакуация промышленности во время войны считается одной из наиболее выдающихся транспортных операций за всю советскую историю. Действительно, перевести сотни предприятий со всем их оборудованием, заготовками и запасами сырья, рабочими и их семьями было очень нелегко. Масштаб перевозок был огромен: 1360 крупных предприятий, вывезенных в летние месяцы 1941 года, и около 10 млн. человек гражданского населения, 1,5 млн. вагонов эвакуационных грузов. Иногда эвакуация проводилась в самый последний момент, под огнем противника. Перевезенные в глубокий тыл предприятия должны были как можно быстрее возобновить выпуск военной продукции.

Обо всем этом принято говорить с восторженным придыханием или с трагическими нотками. Однако обращает на себя внимание, что подавляющее большинство авторов, пишущих на тему эвакуации промышленности, даже Г. А. Куманев, избегают давать целостную картину эвакуации в связи с событиями на фронте. Казалось бы, чего проще: есть даты, описывающие продвижение фронта летом 1941 года, есть даты взятия противником городов, есть даты начала эвакуации. Достаточно составить карту, показывающую, как промышленность отступала вместе с армией на восток. Но отступала ли?

Эвакуация из-за нехватки рабочих

Попытки привести сведения в систему, хотя, конечно, неполные и неточные, показывают нечто совсем другое. Эвакуация началась и фактически проводилась вплоть до осени 1941 года в значительной степени в отрыве от событий на фронте. Конечно, много пишут о том, что эвакуация часто проводилась под огнем противника (такие случаи бывали), но при этом нельзя упускать из виду тот факт, что многие предприятия и многие районы начали эвакуацию, когда враг был за сотни километров и непосредственно не угрожал. Например, из статьи Г. А. Куманева следует, что эвакуация населения Москвы началась 29 июня 1941 года, то есть на восьмой день войны, когда немецкие войска были еще очень далеко. Однако же Пассажирское управление НКПС СССР (24 июня 1941 года нарком путей сообщения Л. М. Каганович был назначен председателем Совета по эвакуации при СНК СССР) сформировало специальные эвакопоезда и за месяц, до 29 июля, вывезло из Москвы 959,9 тыс. человек[123]. При этом приказ об эвакуации Москвы последовал только 15 октября 1941 года, когда немецкая армия уже действительно приблизилась к городу.

Эвакуация Ленинграда и области началась 28 июня 1941 года по постановлению Военного совета Северного фронта, хотя немцы в это время еще не дошли даже до Пскова и непосредственной угрозы захвата города ни немецкими, ни финскими войсками не было. Финские войска, которые были к Ленинграду гораздо ближе, чем немецкие, довольно много времени потратили на прорыв обороны по новой границе и сумели это осуществить только 21 августа 1941 года, а 29 августа взяли Выборг. 4 сентября финны дошли до Карельского укрепрайона и остановились до июня 1944 года.

Для упорядочивания перевозки эвакогрузов на железных дорогах проводились переписи вагонов с эвакогрузами, с указанием номера вагона, маршрута, принадлежности груза. Первая такая перепись была проведена 14 июля 1941 года, то есть через три недели после начала войны. Это показывает, что уже в тот момент поток эвакогрузов был достаточно велик.

В принципе могут сказать, что эвакуировалось самое ценное, самое нужное, и этим объясняется то, что это стали делать задолго до того, как враг появился на горизонте. Однако же нет, самое нужное эвакуировали в самый последний момент. Это промышленность Запорожья и Донбасса – главный источник топлива и металла для советского хозяйства. Именно там произошла большая часть случаев, когда заводы демонтировали и вывозили прямо у немцев из-под носа. Эвакуация Донецкого района была объявлена 9 октября 1941 года, когда немцы уже перешли Днепр и вели бои на территории самого района. На эвакуацию оставалось буквально несколько дней. Например, Мариупольский металлургический завод приказали эвакуировать 5 октября 1941 года, а немцы его захватили уже 8 октября. Из огромного промышленного района, насыщенного шахтами, заводами, электростанциями, железными дорогами, различными объектами, вывезли всего только 11,8 тыс. вагонов с людьми, оборудованием и материалами[124].

Итак, факты явно не сходятся с общепринятой трактовкой событий. Эвакуация в первые месяцы войны подчинялась какой-то другой закономерности, нежели передвижение линии фронта. На это указывает и то обстоятельство, что представитель тыла Красной Армии – начальник Главного управления тыла Красной Армии генерал-майор М. В. Захаров – был введен в состав Совета по эвакуации только 16 августа 1941 года. Если эвакуация проводится в связи с приближением противника, то это выполняется по указанию тыловых органов армии и в значительной степени ее силами. Упомянутое решение в этом смысле весьма красноречиво.

После живописания трудностей и опасностей эвакуации обычно следует констатация, что в силу этого обстоятельства военная промышленность сократила выпуск вооружения и боеприпасов, что стало одной из причин многочисленных неудач и поражений Красной Армии в 1941 и 1942 годах, и что Красная Армия стала побеждать только тогда, когда военная промышленность возобновила свое производство на новом месте. Между тем есть указания на то, что спад в объеме промышленного производства начался до того, как пошла массовая эвакуация крупных промышленных предприятий, во всяком случае, еще до того, как началась эвакуация крупных промышленных центров на Украине, в Белоруссии и в западных районах РСФСР. Уже в июле 1941 года отмечается резкое падение производства по целому ряду промышленных наркоматов. Л. М. Кантор, известный специалист в области планирования и ценообразования в промышленности, приводит следующие данные снижения производства в июле 1941 года:

Наркомат электротехнической промышленности – 17 %,

Наркомат пищевой промышленности – 39 %,

Наркомат лесной промышленности – 28–30 %,

Наркомат черной металлургии – 25 %,

Наркомат электростанций – 20 %[125].

Добыча угля упала в три раза, значительно сократилась погрузка вагонов на железной дороге, что частично объяснимо ростом военных перевозок, но при этом были случаи, что не отгружались и не отправлялись даже остро необходимые грузы.

Этот интересный факт все переворачивает вверх дном. В июле 1941 года немцы еще не захватили крупных промышленных районов на Украине. Да, БССР была весьма неплохо развитой республикой, но ее доля в промышленном производстве СССР в 1940 году составляла 2 %, и эвакуации белорусских предприятий было явно недостаточно, чтобы вызвать такие последствия во всем народном хозяйстве. Эти явления падения производства отмечались повсеместно. Что же произошло? Л. М. Кантор, подметивший это обстоятельство, связывает столь резкое падение промышленного производства с резким сокращением численности рабочей силы. Скажем, в промышленности союзного и республиканского подчинения в июне 1941 года работало 7 млн. рабочих, а в ноябре осталось только 4 млн., или 57 %. Всего в народном хозяйстве работало 31,5 млн. рабочих и служащих, а в декабре 1941 года их осталось 18,5 млн. человек.

Таким образом, главной причиной крупного падения производства в промышленности в первый месяц войны была массовая мобилизация в армию. 22 июня 1941 года в Красной Армии было 5,3 млн. человек, а 31 августа 1941 года численность армии подскочила до 6,8 млн. человек, при том, что армия в прошедших сражениях потеряла 2,5 млн. человек. Итого, в армию в июле-августе 1941 года пришло около 4 млн. человек.

С 10 июля по 1 сентября 1941 года было сформировано 26 новых армий (всего до конца 1941 года сформировано 40 новых армий, а их число дошло до 63). В значительной части новые армии формировались в крупных промышленных районах. Например, 42-я армия, которая с начала сентября 1941 года обороняла Ленинград, была сформирована с 31 июля по 2 сентября 1941 года в Гатчине, главным образом из ленинградцев (в составе этой армии было две дивизии народного ополчения). В Ленинграде мобилизация шла с огоньком, за два дня войны в военкоматы явилось более 100 тыс. человек, и такой наплыв добровольцев позволил приступить к формированию Ленинградской армии народного ополчения, в которой уже 6 июля 1941 года было 96,7 тыс. человек. К сентябрю численность дивизий народного ополчения, истребительных полков и батальонов достигла 160 тыс. человек. В основном это были рабочие ленинградских заводов, служащие учреждений и организаций.

Подобное же ополчение шло и в другом крупном промышленном центре – Москве. 2 июля 1941 года в Москве началось формирование дивизий народного ополчения, до конца месяца было сформировано 12 дивизий, в которых было 160 тыс. человек, и они вошли в состав армий Резервного фронта, образованного 30 июля 1941 года. В него входило пять свежих, только что сформированных в Московском военном округе армий. Вместе с Московской областью число добровольцев превысило 300 тыс. человек. В истребительные батальоны вступило 12,5 тыс. человек.

Народное ополчение – это не мобилизация в армию. Туда шли те, кого не призывали. Хотя часто говорится, что это была творческая интеллигенция в очках (они, конечно, тоже шли в ополчение), тем не менее костяк этих формирований составили квалифицированные рабочие с бронью. Завод «Красный пролетарий» (крупнейшее станкостроительное предприятие в СССР) – 1000 человек, «Калибр» (завод измерительных инструментов) – 650 человек, 1-й Государственный шарикоподшипниковый завод – 200 человек, Трансформаторный завод – 300 человек[126]. И это несмотря на то что Военный совет Московского военного округа требовал не брать в ополчение работников крупных промышленных предприятий, имевших огромное значение для военного производства. То же самое делалось и на Украине, где уже 5 июля 1941 года было сформировано 657 истребительных батальонов численностью около 45 тыс. человек. ЦК КП (б) Украины сообщал, что есть возможность мобилизовать в крупных промышленных городах Украины еще 390 тыс. человек ополчения, но их уже нечем вооружить.

Итак, как это все трактовать? Приведенные выше факты позволяют сделать предположение, что в ряде промышленных районов, таких как Москва и Ленинград, эвакуация населения и предприятий была вызвана вот этой повальной мобилизацией как в Красную Армию, так и в народное ополчение. Производственный процесс на многих предприятиях из-за этой добровольной мобилизации оказался расстроен, и встал вопрос о том, чтобы перевезти оборудование на те заводы, где были рабочие руки. Скажем, в Ленинграде массовая эвакуация заводов началась 11 июля 1941 года, когда немцы только взяли Псков и были в 280 км от города. Вокруг города сооружались оборонительные рубежи, и некоторое время еще было в наличии.

Решение это было, конечно, нерациональным, но вынужденным. Первые итоги приграничного сражения, быстрый захват Минска, продвижение немцев в Прибалтике и на Украине – все это было, конечно, крайне удручающе. Это сейчас мы знаем, что, несмотря на потери, боевая мощь Красной Армии еще не была исчерпана. Немцам удалось нанести крупное поражение только Западному фронту, который к 9 июля 1941 года потерял 417,7 тыс. человек, или 66 % своей первоначальной численности. Остальные фронты сумели отступить, сохранив основные силы, занимали новые рубежи и оборонялись. Потери Северо-Западного фронта составили 88,4 тыс. человек – 17,8 % от первоначальной численности, Юго-Западного фронта – 241,5 тыс. человек, 27,9 %[127].

Но это мы сейчас знаем эти цифры, а тогда, в начале июля 1941 года, быстро и точно разобраться в положении дел было очень тяжело: поступали разноречивые донесения, со многими соединениями не было связи. Поражение на какое-то время создало у командования впечатление полного разгрома Красной Армии, неспособности защищаться, что и побудило к самым решительным действиям, невзирая на последствия. Не только начать массовую мобилизацию, но и сформировать дополнительные силы народного ополчения в качестве резерва и усиления сил фронтов. Видимо, тогда считалось, что немецкий рывок на Москву и Ленинград есть дело ближайших недель, потому надо спешить. Эти силы народного ополчения, целая армия, дивизии, многочисленные истребительные полки и батальоны были сформированы ценой оголения многих важных производств. На Москву и Ленинград приходилось 2/3 советского военно-промышленного комплекса, то есть эти формирования делались ценой мобилизации рабочих и этих предприятий. О последствиях этого начали думать потом, когда прошла мобилизационная горячка первых недель войны.

Как итог, в начале 1942 года в военной промышленности был дефицит рабочих в 248,4 тыс. человек[128]. Особенно пострадали Наркомат тяжелого машиностроения, Наркомат боеприпасов, Наркомат танковой промышленности, Наркомат вооружений и Наркомат авиационной промышленности, на которые приходилось 86 % этого дефицита рабочих рук. Вот эти недостающие кадры, в основной своей массе, полегли на разного рода рубежах в конце 1941 года, а заменить их было очень трудно. В конце 1941 года стали прибегать к мобилизации другого рода – в строительные батальоны и рабочие колонны, которыми комплектовали военные и промышленные предприятия. К концу 1941 года в них было около 700 тыс. человек, а в феврале 1942 года началась мобилизация трудоспособного населения, которая собрала еще 733 тыс. человек, не считая тех, кого привлекали на временные и сезонные работы (1,4 млн. человек)[129].

Таким образом, эвакуация многих предприятий в первые недели войны была связана вовсе не с угрозой захвата их противником, а с тем, что рабочие оставляли станки и брались за оружие. Производство резко сокращалось. В этом смысле наиболее иллюстративным является пример уже упомянутого комбината «Североникель». П. Ф. Ломако, второй нарком цветной металлургии, занимавший этот пост с 1940 года, то есть лицо осведомленное, пишет, что оборудование комбината стали разбирать уже 26 июня 1941 года, оно отправлялось в Норильск и на «Южуралникель». Чтобы противник не догадался, пошли на хитрость: в дымовых трубах комбината жгли дымовые шашки, имитируя работу[130].

К этой душещипательной истории стоит только добавить, что наступление горнострелкового корпуса «Норвегия» на участке Петсамо – Луостари началось только утром 28 июня, то есть через два дня после начала демонтажа, в направлении на Мурманск. При этом Мончегорск располагался в 115 км к югу от Мурманска. У противника были широкие планы. Так, немецкий корпус должен был блокировать Мурманск, выйти на берег Белого моря и захватить Архангельск, но в реальности их главной задачей была оборона никелевых рудников в Петсамо, и наступление их остановилось на берегу реки и губы Западная Лица. До Мончегорска и его комбината было еще очень далеко. Однако все же причина в эвакуации комбината была. В первый день войны Мурманская область была объявлена на военном положении, и мобилизация тут прошла быстро и решительно. В первые же дни войны с комбината в армию ушло 1600 человек, не считая формирования полка народного ополчения и истребительного батальона. В Норильск было эвакуировано вместе с оборудованием комбината около 4 тыс. человек работников комбината и членов их семей. То есть мобилизация в первые дни войны обескровила комбинат, оторвала от него значительную часть рабочих и поставила вопрос о том, чтобы передать неиспользуемое оборудование тем предприятиям, которые могут еще поддерживать производство.

Итоги эвакуации

Эвакуация в первые военные месяцы велась бесплановым порядком, поскольку до войны таких планов разработано не было. Генеральный штаб Красной Армии 18 июля 1941 года в своем письме, направленном в Совет по эвакуации, отмечал, что эвакопланов нет, и просил разработать план вывоза предприятий хозяйственных наркоматов, определить эвакобазы и районы для эвакуируемого населения[131]. В середине июля стали составляться планы на каждую текущую декаду, которые утверждались ГКО, а на железных дорогах прошла первая перепись вагонов с эвакогрузами. Первые планы предусматривали вывоз оборудования и населения в районы ближайшего тыла, но они были опрокинуты быстрым наступлением немецких войск.

Вопрос об эвакуации решался на месте партийными, хозяйственными и военными органами по своему усмотрению. Так, эвакуацию БССР запросил лично у Сталина первый секретарь ЦК КП (б) Белоруссии П. К. Пономаренко 23 июля 1941 года. Он оказался весьма распорядительным руководителем и сумел обеспечить эвакуацию 83 крупнейших предприятий, вывезти 16,5 тыс. единиц оборудования, 3400 вагонов продукции, 2130 вагонов металлолома, запасы цветных металлов, кабеля, зерно, сельхозтехнику. Всего из Белоруссии было вывезено 109 предприятий и 1,5 млн. человек населения.

Бесплановая эвакуация закончилась в середине августа 1941 года. 16 августа в Совет по эвакуации был введен начальник Главного управления тыла Красной Армии. В этот же день ЦК ВКП (б) и СНК СССР утвердили «Военно-хозяйственный план на четвертый квартал 1941 г. и на 1942 г. по районам Поволжья, Урала, Западной Сибири, Казахстана и Средней Азии». Этот план предусматривал создание новой индустриальной базы в восточных районах страны, увеличивал долю капитального строительства оборонных предприятий до 40 %, а также остановил все стройки, которые нельзя было завершить в течение года. План также предусматривал восстановление 825 уже эвакуированных предприятий и выделял на это необходимые средства.

О причинах этого решения в обширной советской литературе по истории военного хозяйства не говорится ни слова. Складывается полное впечатление, что план этот не имел никаких особых предпосылок, ну, кроме тяжелого положения на фронте. Между тем причина была, и очень веская. Причина этого решения – 15 августа 1941 года немцы взяли Кривой Рог, лишив южную угольно-металлургическую базу железной руды. Это означало, что главная угольно-металлургическая база СССР лишилась своего важнейшего источника сырья и дальше долго не протянет, независимо от положения на фронте. Даже если немцев можно было удержать на правом берегу Днепра, все равно коллапс металлургического производства в Донбассе был лишь вопросом весьма короткого времени, и с этим надо было что-то делать. Выход был только один – использовать по максимуму уральско-сибирскую угольно-металлургическую базу и перебазировать на нее львиную долю металлоемкого военного производства.

Помимо этого, возникла угроза захвата Днепропетровска с его Днепровской ГЭС, алюминиевым заводом и еще целым рядом важных промышленных предприятий, а также возникла угроза блокирования Ленинграда и захвата Тихвина и Волхова – источника бокситов и второго алюминиевого завода с Волховской ГЭС.

Потеря этих предприятий лишала советскую промышленность основной части алюминия, бокситов и электродов для электролизных ванн. За их эвакуацию развернулась драматическая борьба. 18 августа 1941 года по решению ГКО все эти заводы были остановлены на полном ходу, отключено питание. «На шинах напряжение упало до нуля; все мотор-генераторы остановились, и через несколько минут на преобразовательной подстанции наступила абсолютная тишина»[132]. Тишина – это признак свершившейся катастрофы. После этого рабочие принялись разбирать и грузить в вагоны оборудование. Работали до упаду, никуда с предприятий не отлучались. На Днепровском алюминиевом заводе, который разбирался на виду у немцев, загнали много эвакуированного скота, который тут же забивался и шел в пищу рабочим. Для механизации требовалось электричество, и тут предприняли рискованный шаг. Рабочие протянули высоковольтный кабель на насосную станцию «Запорожстали», которая была в 250 метрах от немецких позиций. Последний эшелон с завода ушел 27 сентября 1941 года, оборудование пошло на расширение Уральского алюминиевого завода. Были также вывезены из Запорожья магниевый и электродный заводы.

Несмотря на все труды и жертвы, итог эвакуации все же был весьма скромный. На оккупированной к концу 1941 года территории находилось 31 850 крупных и средних предприятий, на которых работали 4 млн. человек. Из них было эвакуировано 2593 завода, или 8,1 % от общей численности оставшихся на оккупированной территории, в том числе 1500 военных заводов. Г. А. Куманев сомневается в этой оценке, поскольку часть оборудования вывозилась в самый последний момент и шла по железным дорогам, будучи бездокументными грузами, непонятно откуда взятыми и куда направляемыми. В этой статистике были учтены только те предприятия, которые сохранили в какой-то степени комплектность оборудования и часть прежних рабочих кадров.

Хотя надо отметить, что вывезенные заводы в 1940 году давали продукции на 46 млрд. рублей, из всей валовой промышленной продукции СССР в том же году в размере 138,5 млрд. рублей[133], то есть 33 % валовой промышленной продукции всей страны. Среди вывезенных предприятий было 93 завода черной металлургии, 150 машиностроительных заводов, 40 заводов электротехнической промышленности. Наркомат электростанций сумел демонтировать и вывезти 72 паровые турбины, 75 турбогенераторов, 83 паровых котла, 18 гидротурбин, существенно сократив оставляемые на оккупированной территории энергетические мощности[134]. Ядро тяжелой промышленности все же удалось вывезти у немцев из-под носа.

Приоритетное внимание обращалось на эвакуацию военных предприятий, так что из 501 завода шести военно-промышленных наркоматов было намечено к эвакуации 328 заводов, осталось действовать 177 заводов[135]. Из намеченных в эвакуации к концу 1941 года было демонтировано 269 заводов. Часть заводов, видимо, уже была практически без рабочих (всего вместе с оборудованием прибыло 30–40 % рабочих и инженерно-технического персонала), в силу чего оборудование их распределялось по другим предприятиям. Так, завод № 60 по выпуску стрелковых боеприпасов был распределен среди пяти разных заводов от Кирова до Фрунзе и от Казани до Иркутска. Харьковский авиационный завод № 135 вообще был ликвидирован, а его оборудование было разделено между тремя авиационными заводами.

Начало эвакуации промышленности Харькова и Донецкого района, Москвы, проведенная уже эвакуация предприятий Днепровского района и Ленинграда поставили новую задачу – скорейшего восстановления эвакуированных заводов, в силу чего 29 октября 1941 года было принято постановление СНК СССР о графике восстановления.

Потери были очень велики. На оккупированной территории осталось около 30 тыс. предприятий, энергетические мощности, крупные запасы сырья. Было утрачено 175 тыс. металлорежущих станков, 34 тыс. молотов и прессов, 5 млн. кВт мощностей электростанций[136]. Была потеряна угольно-металлургическая база в Донбассе: 124 коксовые батареи, 61 доменная печь, 204 мартеновские печи, 16 конвертеров, 150 прокатных станов. Среднемесячная выплавка чугуна упала с 52,4 тыс. тонн в июне 1941 года до 12,1 тыс. тонн в декабре, стали с 65,2 тыс. тонн до 22,6 тыс. тонн, выпуск проката сократился с 48,5 тыс. тонн до 15 тыс. тонн[137]. Советский Союз был отброшен назад в своем военно-хозяйственном развитии. Среднее годовое производство чугуна сократилось до 7,8 млн. тонн, стали до 11,3 млн. тонн, добыча угля до 110,4 млн. тонн. Германия же имела гораздо более высокие показатели среднего годового производства во время войны: чугун – 24,5 млн. тонн, сталь – 33,4 млн. тонн, уголь – 537,6 млн. тонн[138].

Наступила тяжелая пора. Красной Армии остро не хватало техники, вооружения и боеприпасов. Производство вооружения и боеприпасов резко упало. С августа по ноябрь 1941 года выпуск артвыстрелов сократился с 5 млн. до 3,2 млн. штук, самолетов с 2046 до 448 штук, винтовок с 317,7 тыс. до 221,2 тыс. штук. Красная Армия потеряла 20,5 тыс. танков, а получила новых 5,6 тыс.[139].

Дело доходило до того, что новые танки и пушки ГКО распределял между фронтами поштучно. Оборона держалась с трудом и оплачивалась большой кровью. Вплоть до конца 1942 года, когда военная промышленность восстановила свое производство, война велась за счет личного мужества солдат и офицеров Красной Армии.

Так как же оценивать результаты эвакуации промышленности? Большинство исследователей считают это выдающимся результатом и цитируют при этом высказывания американских и английских журналистов. Однако если посмотреть на цифры, то совершенно очевидно, что это было грандиозное военно-хозяйственное поражение. Немцы сумели полностью ликвидировать промышленность на Украине, Донецкую угольно-металлургическую базу, практически перестал действовать Ленинградский промышленный узел, из которого была вывезена большая часть предприятий, а также на несколько месяцев был выбит Московский промышленный узел, пожалуй, важнейший во всей системе военно-промышленных предприятий. Погибли сотни тысяч мобилизованных в народное ополчение квалифицированных рабочих. Сильное падение промышленного и военного производства поставило Советский Союз на грань военного поражения.

Если окинуть взглядом опыт эвакуации промышленности во время Первой мировой, Гражданской и Второй мировой войн, то становится совершенно очевидно, что эвакуация неизбежно ведет к сильнейшей дезорганизации производства, прекращению выпуска многих видов продукции, резкому снижению общего объема производства. В особенности, когда эвакуация производится заблаговременно, без непосредственной угрозы предприятиям со стороны противника. Между тем фронту оружие и боеприпасы нужны здесь и сейчас, а не через несколько месяцев, когда эвакуированные предприятия разместятся и возобновят работу.

Завод должен работать до последней возможности

Впрочем, нет худа без добра. Из этой ошибки 1941 года были сделаны выводы. После этого эвакуация предприятий если и проводилась, то непосредственно перед появлением противника, а также при первой же возможности производство восстанавливалось на старом месте – реэвакуация.

Казалось бы, абсурд – действующий завод в ближнем тылу армии. Но у этого была веская для армии выгода. Войска могли получать вооружение и боеприпасы прямо с завода, могли там проводить ремонт подбитой техники. В заводских условиях, руками квалифицированных рабочих, подбитый танк уже через несколько часов оживал и возвращался в строй. Военная практика показала все выгоды работы военного завода до самого последнего момента, даже когда на его территории уже рвутся вражеские снаряды. Когда уже нет возможности для работы, завод быстро превращался в укрепрайон, взятие которого было весьма нетривиальной задачей.

Во время боев под Ленинградом оставшиеся предприятия, в том числе знаменитый Ижорский завод, давали не только бойцов в батальоны народного ополчения, но и выполняли работы для фронта. Так, в октябре-ноябре 1941 года на заводе приваривали на танки дополнительную броневую защиту. Как вспоминает И. М. Голушко, пригодился им бумажный комбинат в Невской Дубровке, где они подобрали брошенные материалы и станки, оборудовав ими свое танкоремонтное подразделение[140]. Кировский завод, находившийся у самой передовой и работавший под обстрелом, выпускал танковые двигатели, которые доставлялись на Металлический завод, где шел ремонт танков. Кировский завод также ремонтировал тяжелые танки КВ. Все это делалось в холодных цехах, на голодном блокадном пайке.

Ленинград, пока находился в блокаде, не прекращал производство вооружения. За время блокады было изготовлено 2 тыс. новых и капитально отремонтированных танков, 1500 самолетов, 4500 орудий, 12 тыс. минометов, 12 тыс. ручных и станковых пулеметов, 200 тыс. автоматов, 7,5 млн. снарядов и мин[141]. Все это вооружение немедленно шло войскам, сражавшимся на защите блокированного города и пытавшимся прорвать блокаду изнутри.

Огромную помощь войскам оказал Сталинградский тракторный завод, выпускавший танки Т-34. В августе 1941 года, из-за эвакуации харьковских заводов на Урал, он оказался единственным предприятием, способным выпускать танки. Кроме него, еще Т-34 производились на заводе № 183 «Красное Сормово» в Горьком. На Сталинградском заводе находился заместитель наркома танковой промышленности А. А. Горегляд, который лично отвечал за танки. Поскольку завод столкнулся с нехваткой стали, резины, электрооборудования, подшипников, ему пришлось много импровизировать, чтобы обеспечить производство. Конструкторы завода изменили и организовали производство 300 деталей танков. Когда кончились танковые дизели, 300 штук смогли вывезти из Харькова, танки оснащались авиационными двигателями. Их смогли собрать 1100 штук. Замена была неравноценной, танки с авиадвигателями получились не слишком надежными, но за это время на заводе было организовано производство дизелей В-2. В августе 1942 года, когда немцы прорвались к заводу, он работал на полную мощь: суточный выпуск – 20 танков.

23 августа 1942 года немцы оказались в нескольких километрах от завода. На СТЗ были созданы рабочие отряды, были собраны все танки, и готовые, и те, которые можно было отбуксировать на позиции. Командующий XIV немецким танковым корпусом генерал фон Виттерсгейм потом докладывал, что на поле боя и в танках обнаружены убитые рабочие, одетые в спецовки. Ничего подобного немецкий генерал раньше не видел.

Пока шли бои, СТЗ в сентябре 1942 года выдал 200 танков и 40 моторов. Завод эвакуировался, но часть оборудования оставлялась, чтобы вести ремонт подбитых машин, который продолжался до 5 октября, пока цеха окончательно не разрушили обстрелами и бомбардировками и пока не остановилась электростанция. Однако рабочие продолжали вывозить оборудование и ценные материалы. После 20 октября вывоз стал невозможен, оставшиеся станки и материалы утопили в Волге.

Военный опыт показал, что целесообразнее не поддаваться панике, продолжать производство до последней возможности, а потом, по мере эвакуации, сворачивать завод до ремонтных мастерских. Оставшееся оборудование нетрудно взрывчаткой превратить в металлолом и пустить на укрепление оборонительных позиций. Если же ситуация на фронте изменится и противника отгонят, то у своих войск будет в тылу ремонтная база, а вскоре завод можно будет восстановить и возобновить на нем производство.

Глава девятая. Как это делалось?

В общем, за нерациональные решения первых месяцев войны пришлось поплатиться самым суровым образом. Значительная часть военной промышленности и целого ряда гражданских заводов, которые могли бы производить военную продукцию, в конце 1941 года, в самый разгар битвы за Москву, обратилась в гору оборудования, лежащего в вагонах, на эвакобазах и на площадках, которое еще предстояло поставить на ход.

Надо было как можно быстрее наверстать то, что было потеряно, причем сделать это на неподготовленных площадках, при острой нехватке всего: стройматериалов, оборудования, металла, рабочих рук, электроэнергии. До войны, конечно, никто не планировал такого резкого перемещения промышленности на восток, и той индустриальной базы, которая была создана в восточных районах в годы предвоенных пятилеток, было явно недостаточно для обеспечения потребностей эвакуированной промышленности. Но выбора не было, надо было использовать то, что есть.

При живописании возрождения промышленности на новом месте принято подчеркивать преодоленные трудности. Рабочие жили в наскоро сооруженных землянках, бараках, в переуплотненных до предела квартирах и домах, работали на износ, на холоде и полуголодном пайке. Преодоленных трудностей действительно было немало, однако никакая стойкость не способна разрешить тех задач, которые перед ними ставили. А ставили задачи поистине невыполнимые, невозможные. Например, организовать за месяц производство танковых дизелей. Или построить завод за четыре месяца, или вдвое-втрое нарастить выпуск военной продукции, не имея достаточного сырья, оборудования, топлива.

В литературе по истории военной промышленности в годы войны очень редко подчеркивается главное – изобретательский подвиг рабочих и инженеров, которые нашли способ выполнить задачи, перед которыми опускались руки. Очень интересно, как это делалось, как решались те или иные производственные задачи, какие применялись методы, ведущие к успеху?

Завод за четыре месяца

В драматической битве за алюминий, которого Советский Союз практически лишился в конце 1941 года, перед работниками отрасли была поставлена именно такая, невозможная и невыполнимая задача – построить за четыре месяца завод. Оборудование Волховского алюминиевого завода в августе 1942 года было вывезено в Кузбасс, где в Новокузнецке требовалось построить новый завод. План предельно жесткий – в январе 1943 года дать первый алюминий.

По довоенным методам требовалось 2–3 года, чтобы построить столь крупный завод. Сначала строительство котельной, электростанций, вспомогательных цехов, потом строительство основных цехов, потом монтаж оборудования, потом пусконаладочные работы. Одновременно строился город для работников завода, прокладывались дороги, сооружались водопровод и канализация.

Военные условия подвигли к тому, чтобы решительно отбросить стереотипы. Инженеры и конструкторы, проанализировав свой опыт, выдвинули решение под названием «минимальный пусковой комплекс». Для минимума было взято 20 электролизеров, было определено, что нужно построить, чтобы эти 20 электролизных ванн заработали. Проекты необходимых помещений делались по упрощенному варианту, перекрытия выполняли из дерева, ну и строили, конечно, наспех – лишь бы стояло. На некоторых заводах, основанных в то время, еще сохранились цеха военных лет. Как правило, это небольшие кирпичные сооружения с низкими потолками, стоящие впритык друг к другу, образовывая что-то вроде лабиринта. Кирпичная кладка поражает своей небрежностью и торопливостью. Строителям было не до украшательств.

В этих наскоро сооруженных цехах устанавливались электролизеры, велся монтаж другого необходимого оборудования. Строительство Новокузнецкого алюминиевого завода началось в сентябре 1942 года, а уже в конце ноября пусковой минимум был завершен, и в декабре 20 электролизеров были поставлены на обжиг. 7 января 1943 года завод выдал свой первый алюминий, попутно заложив начало алюминиевой промышленности в Сибири.

Одновременно с этим вокруг цехов пускового минимума велась интенсивная стройка. Сооружались цеха для остальных электролизеров, строились капитальные сооружения, прокладывались постоянные коммуникации, которые должны были заменить временные схемы пускового минимума. Новокузнецкий алюминиевый завод в начале 1943 года стал выплавлять алюминий и одновременно превращался из строительной площадки в полноценное предприятие. В этом и состояла суть замысла пускового минимума: сначала навалиться на узкий фронт работ, дать военным заводам хоть минимум металла, а потом уже достроить и пустить все остальное, поднять производственную мощность до проектной. Электролизер в военные годы давал около 310–320 кг алюминия в сутки, так что минимальный пусковой комплекс давал в сутки 6,2 тонны металла. Это – выпуск трех истребителей.

Эвакуированным заводам старались выделять хоть какие-то производственные площадки, хотя бы и совершенно не подходящие к профилю производства, но имеющие какие-то строения, инфраструктуру. Только не всем так везло, поскольку в восточных районах СССР, несмотря на интенсивную индустриализацию в предвоенные годы, не было столько промплощадок, способных вместить все эвакуированные предприятия. Да и сами площади часто были слишком маленькими. В целом ряде случаев новые заводы приходилось создавать практически с нуля, в чистом поле. Например, в Красноярск прибыло эвакуированное оборудование Брянского паровозостроительного завода «Красный Профинтерн», которое должно было разместиться на площадке недостроенного завода «Сибтяжмаш» на правом берегу Енисея. Не хватало погрузочных механизмов, транспорта для вывоза станков с железнодорожной станции. Тогда рабочие стали разбирать станки на станции на части и их санями перевозили на завод. Потом была сооружена узкоколейная дорога, по которой вагонетки с оборудованием катали вручную. Таким образом зимой 1941 года на завод доставили 5 тыс. вагонов оборудования.

Не было помещений, использовались даже непроизводственные здания, такие как конюшни и дровяные сараи. Зимой развернулось строительство цехов, и, не дожидаясь, пока завершатся строительные работы, приступали к производству. На только что залитые фундаменты ставили станки, которые временно подключали к энергоснабжению. Завод стал производить корпуса снарядов и мин, а также остро необходимые металлургическим заводам краны. Возле станков ставились жаровни, у которых можно было отогреть руки. Вокруг работающих станков шла стройка: выкладывали стены цехов. Заводские помещения были достроены только к лету 1942 года.

«Краслесмаш», до войны – Красноярский механический завод, принял оборудование Онежского машиностроительного завода и в декабре 1941 года уже установил станки и приступил к изготовлению корпусов мин и снарядов. Часть станков и тут была установлена под открытым небом и работала на трескучем морозе. Подобных примеров было немало, многие эвакуированные машиностроительные заводы начинали зимой 1941/42 года производство под открытым небом, на морозе.

Это необычное решение пускать производство до того, как были достроены цеха и сооружения новых заводов, было продиктовано острейшей обстановкой на фронте и нуждами войны. Снаряды и мины нужны были сейчас, а не через полгода. Это решение требовало изрядной смелости и технического расчета, разрыва с устоявшейся практикой. Оказалось, что это возможно. Это была не новая идея, нечто подобное делалось в годы первой пятилетки, но именно во время войны методика «минимального пускового комплекса» переживала свой расцвет и была обогащена многочисленными практическими примерами.

Общая черта подобных примеров ускоренного строительства новых заводов заключалась в том, что на новом месте сначала создавался временный завод, без проекта, без тщательно разработанной технологии и расстановки станков, с временной схемой электропитания, собранной из разномастных кабелей, какие оказались под рукой. Не делалось внутризаводского транспорта, материалы и заготовки переносились вручную, и после разгрузки тысяч вагонов это уже не казалось невыполнимым делом. Инженеры руководствовались идеей: как можно быстрее и лишь бы работало.

Но этого было мало, нужно было восстановить завод целиком. Как это делалось, можно проследить на примере Киевского завода им. Артема, который вывезли в Куйбышев. Завод выпускал вооружение для самолетов. Эвакуированным повезло лишь отчасти, им дали площадку деревообрабатывающего предприятия, но там не было ни водопровода, ни канализации, ни достаточных энергомощностей, ни дорог. Они не избегли периода временного завода и стали давать продукцию через 14 дней после прибытия. Что же делать дальше? Во-первых, инженерно-технические работники завода взялись за проектировку нового завода, проектируя все сразу: планировку, размещение цехов, расстановку оборудования, прокладку сетей. Во-вторых, весь коллектив завода был разбит на бригады по специальностям: строители, монтажники, такелажники, электромонтеры и т. д., во главе с инженерами. Концентрация сил ускоряла проведение работ. Был составлен сменно-суточный график восстановительных работ, в котором планировалась потребность в инструменте, транспорте каждой бригады. Работы шли по-военному. Перед началом бригада выстраивалась, получала задание, и проводился развод по рабочим местам. Были также созданы особые бригады для сортировки документации, оснастки, инструмента, подготовки станков. В-третьих, работы были поставлены на поток. Сооружались стены и кровля цехов, затем бетонировались полы, на что отводились сутки. Как только цемент схватывался, в цех такелажники и монтажники вкатывали вереницей станки, устанавливали их, и тут же следующая бригада их подключала, приводила в порядок и готовила к работе. 5 августа 1942 года завод был запущен и уже в сентябре перевыполнил план.

Вот это есть настоящий военно-хозяйственный подвиг. Результаты такого ускоренного восстановления военной промышленности были очень велики. В декабре 1942 года выпуск военной продукции вырос по сравнению с декабрем 1941 года по самолетам в 3,3 раза, по авиадвигателям – в 5,4 раза, по танкам – в 2 раза, по орудиям – в 1,8 раза, по пулеметам – в 1,8 раза. Уже в марте 1942 года военная промышленность восточных районов СССР производила военной продукции столько же, сколько до войны.

Невероятная концентрация

Еще до войны, во время реорганизации военно-промышленных наркоматов, было принято решение о создании цельных индустриальных комплексов, специализирующихся на отдельных видах военной продукции. Для этого выделялись группы заводов, производящих самолеты, танки, орудия, военные суда. Во время войны эта практика только усилилась и появились еще более специализированные наркоматы, такие как Наркомат танковой промышленности или Наркомат минометной промышленности. Их специализация понятна из их названия.

Однако этого советским хозяйственникам было мало. Во время эвакуации стали создавать крупнейшие и наилучшим образом оснащенные предприятия, которые должны были дать львиную долю военной промышленности. Таких заводов раньше не было, и их создавали из оборудования и кадров сразу нескольких эвакуированных предприятий.

Наиболее характерный пример – Челябинский тракторный завод (ЧТЗ), который во время войны стал знаменитым «Танкоградом». Этот завод вплоть до IV квартала 1941 года выпускал трактора, а потом на него потоком пошло оборудование эвакуированных заводов. В Челябинск была переброшена основная часть оборудования и кадров Кировского завода из Ленинграда, и уже с января 1941 года ЧТЗ стал выпускать танки КВ. В августе-сентябре 1941 года на завод прибыло оборудование Харьковского танкового завода, и сразу же, без раскачки, было организовано производство танков Т-34, первый из которых вышел за ворота 8 декабря 1941 года. Туда же переехал Харьковский дизельный завод № 75, который за 35 дней возобновил производство танковых дизелей.

Также на ЧТЗ вывезли оборудование целого ряда заводов: «Красный пролетарий», завод шлифовальных станков, завод «Стальконструкция», несколько цехов с завода «Динамо» из Москвы, а также Харьковский завод им. Молотова. В 1942 году они были ре-эвакуированы в Москву, оставив в Челябинске часть своего оборудования. В 1942 году сюда перебросили оборудование Сталинградского тракторного завода и Воронежского завода паранитовых изделий. Помимо эвакуированных заводов, к ЧТЗ присоединили еще несколько уральских предприятий: Уралмаш, уральский турбомоторный завод № 76, броневой завод № 200.

Челябинский тракторный, который и до войны был большим предприятием, превратился в мощный индустриальный гигант, в котором соединились конструкторский опыт Кировского завода (завод за вой-ну создал 13 новых типов танков и САУ, 6 типов дизелей) и опыт самого Челябинского завода по поточному выпуску техники. Производство средних и тяжелых танков было поставлено на поток. Поточным образом работало 70 % оборудования по производству частей танка Т-34. Всего в «Танкограде» было создано 50 поточных линий[142]. Как итог, завод произвел за годы войны 18 тыс. танков и САУ, 48,5 тыс. дизелей и 17,7 млн. снарядных заготовок.

Это было нелегким делом – объединить в рамках одного завода производства столь разных заводов, каждый из которых имел свой подход и свои традиции. Так, ленинградцы больше напирали на опыт и квалификацию рабочих, а челябинцы – на поточное производство с высокими требованиями к технологии, инструменту, оснастке. Вопрос был решен предоставлением каждой части нового гигантского производства определенной автономии, чтобы каждый коллектив мог использовать свои сильные стороны. Были образованы два конструкторских бюро: СКБ-1 и СКБ-2, первое из которых было ленинградским, а второе – челябинским. Харьковчане составили третье конструкторское бюро – СКБ-75. В 1942 году на завод было переброшено КБ Военной академии моторизации и механизации. Концентрация инженерных кадров в «Танкограде» была невероятной, на каждых 5–6 рабочих приходился один инженер. Это позволило быстро раскусить все многочисленные трудности организации массового производства танков и дизелей. В мае 1943 года завод давал 20 танков Т-34, 10 танков КВ, 50 дизелей и 110 комплектов топливной аппаратуры к дизелям в сутки.

Советские хозяйственники и до войны знали, что концентрация мощностей и кадров очень благотворно сказывается на промышленном производстве. Однако в мирные годы было очень трудно реализовать такую концентрацию из-за ограничений по рабочей силе, по поставкам материалов, по энергетическим мощностям. В военных условиях все эти ограничения отпали. «Танкоград» был важнейшим машиностроительным предприятием, перевозки в адрес которого имели статус срочных военных перевозок. Выполнялись любые его заказы и требования. Эвакуация тут также помогла, позволив сконцентрировать на одном заводе силы крупнейших и лучших предприятий танковой промышленности.

Таким образом, ЧТЗ в годы войны превратился в крупнейший танковый комбинат, который мог производить все необходимые заготовки, части и детали к танкам. То же самое делалось и в других отраслях военной промышленности: «Авиационная, танковая и другие отрасли военной промышленности располагались по отдельным районам в виде целых комплексов предприятий, каждое из которых вырабатывало отдельные детали или узлы для одного сборочного предприятия, расположенного в том же районе»[143]. Предприятия Наркомата вооружений, производившие артиллерийские орудия и стрелковое вооружение, имели в среднем по 5 тыс. рабочих, то есть были крупными предприятиями, и были организованы как комбинаты с полным циклом, от стального литья до сборки готового изделия.

Концентрация военного производства и формирование крупных военно-промышленных комбинатов в Поволжье и на Урале позволили достичь невероятно высокого выпуска военной продукции в условном расчете на определенный объем промышленной продукции. По этим показателям СССР был абсолютным лидером во время войны[144]:

Эта таблица наглядно показывает, насколько интенсивно в Советском Союзе использовались наличные экономические ресурсы. Советская военная промышленность добилась не только наиболее высокого удельного расхода электроэнергии и стали на производство боевой техники. Но и в огромной степени рационализировала их использование. В ход пускались любые изобретения и усовершенствования, которые обещали сокращение расхода материалов, электроэнергии, труда на выпуск необходимой продукции. Для изобретателей это было время, когда им совершенно не чинили никаких препятствий.

Изобретательство по нужде

Об очень важной странице экономических побед во время войны обычно говорится очень кратко и мимоходом. Речь идет об изобретениях и рационализаторских предложениях. К примеру, на железных дорогах было внедрено свыше 42 тыс. рационализаторских предложений, которые дали экономию в 232 млн. рублей. Всего экономический эффект в 11 отраслях промышленности составил 3,3 млрд. рублей[145].

Лишь в некоторых специальных работах и обзорах дается характеристика изобретений и рацпредложений по существу. Например, есть публикация «И в тылу мы победу ковали: изобретено во время Великой Отечественной войны»[146], в которой рассматривается 50 изобретений, сделанных в военные годы. Это один из немногочисленных примеров работ, специально посвященных изобретательской активности. В большинстве же случаев примеры изобретений и рационализаторских предложений упоминаются, так скажем, по ходу дела.

Только такой подход вовсе не отображает того, что сделала изобретательская мысль для усиления военного производства. Во-первых, изобретений было сделано очень и очень много, называются различные цифры. Например, в Наркомате вооружений за годы войны было сделано 45,6 тыс. изобретений. Из армии поступило около 90 тыс. изобретений и так далее. Точную статистику вряд ли получится установить, поскольку многие изобретения просто не фиксировались и не защищались патентами. Однако, без всякого преувеличения, их были сотни тысяч.

Мерить результат изобретений в рублях – это значит не понять, что они принесли. Работники, их делавшие, во время войны меньше всего были озабочены этим, финансовым, результатом. Их интересовали другие задачи. Их можно так классифицировать:

– создать лучшее оружие, технику, боеприпасы;

– повысить характеристики существующего вооружения;

– упростить конструкцию, повысить надежность;

– сократить расход труда, материалов и энергии на единицу продукции;

– придумать заменитель дефицитных материалов;

– приспособить оборудование, изначально созданное для других целей.

Все эти цели сводились в конечном счете к одному – увеличить эффективность действий войск на поле боя и приблизить тем самым разгром врага. Если бы изобретатели гонялись за рублевым эффектом, то войну мы бы проиграли.

Для промышленности важнейшее значение имели четыре последние цели: упрощение конструкции, сокращение расхода труда, материалов и энергии, введение заменителей и приспособление того, что подвернулось под руку. Внимание именно к этим видам изобретательского творчества объяснялось тем, что планы и задания давались, как правило, нереальные и непосильные и требовалось придумать, как их выполнить.

Безусловно, изобретательство не было чистой игрой разума. Оно стояло в связи с общей военно-хозяйственной обстановкой и положением на фронте. В промышленности чаще всего приступ изобретательства случался после того, как заводы лишались необходимых материалов, сырья, энергии, комплектующих.

Танковая промышленность была одним из бастионов изобретательства, поскольку на них давили не переставая и требовалось выпускать танков как можно больше. Нужда заставляла искать решения. Например, «узким местом» танкового производства оказалась термообработка ответственных деталей: шестерней бортового редуктора, поршневых пальцев и других. Цементация в печи занимала 70 часов. В 1942 году на завод прибыла Лаборатория электротермии, которая разработала метод закаливания этих деталей токами высокой частоты. Результат – сокращение термообработки деталей до 37 секунд.

Примеров изобретений, сделанных в танковой промышленности, можно приводить много: внедрение автоматической сварки брони, штамповка башни, замена ковки на литье и так далее. Над Т-34 изобретатели поработали столь интенсивно, что можно сказать, что уже в начале 1942 года танк был совсем другой машиной, только внешне похожей на первоначальный образец. Практически все детали танка были изменены, изменилась их технология производства. Если в мае 1941 года для сборки Т-34 и КВ нужно было выпускать 23 453 части, то в конце 1941 года было достаточно 9 тыс. частей. Причем так делалось не только в «Танкограде», но и на других заводах тоже, в силу чего Т-34, выходившие из ворот разных заводов, несколько отличались по конструкции.

Кировский танковый завод в городе Челябинске (так ЧТЗ назывался во время войны и до 1958 года) имел еще одну вескую причину для массового, так сказать, поточного изобретательства. Единственный способ организовать массовый выпуск танков состоял в том, чтобы организовать поточное производство, тем более что 67 % рабочих завода были новобранцы, не имевшие никакой квалификации и способные выполнять только самые простые операции. Но это требовало максимально возможно упростить конструкцию всех деталей, отточить технологию до такой степени, чтобы можно было их делать одним ударом пресса, ну или с минимум операций, во всяком случае. Челябинцы сумели это сделать для Т-34 и КВ, преодолев сопротивление кировчан, склонных к мелкосерийному производству руками квалифицированных мастеров.

Однако на пике технического прогресса в годы войны было буквально несколько предприятий, которые имели столь большое значение, что им давали все необходимые ресурсы за счет других. Остальные заводы решали несколько другие задачи, в основном связанные с ремонтом износившегося оборудования (что также требовало известной изобретательности), с применением заменителей, а также с использованием всякого рода неликвида и негодного оборудования, разнообразных самоделок.

Уральскому алюминиевому заводу в Каменск-Уральском пришлось туго, поскольку на него – единственное в начале 1942 года работающее предприятие отрасли – свалили все, что требовали с алюминиевой промышленности. Он должен был принять оборудование с Днепровского алюминиевого завода и выстроить вторую очередь. Осваивалось производство кристаллического кремния и силумина (алюминиевый сплав для танковых двигателей), карбида кальция, магнезита, криолита, увеличилось производство своего основного сырья – глинозема.

Завод был исключительно важен. Здесь лично находился нарком цветной металлургии П. Ф. Ломако, который контролировал стройку и производство. Оно и неудивительно – алюминий и силумин (сплав кремния с алюминием), без них нельзя сделать самолет и танк. Заводу дали лучшие кадры: работников с Волховского и Днепровского алюминиевых заводов, проектировщиков и ученых из Ленинграда, строителей, снятых со стройки Дворца Советов в Москве, специалистов Московского метрополитена для прокладки рудничных штреков.

Завод развивался в двух направлениях: строительство новых цехов и интенсификация эксплуатации имеющегося оборудования. Это дало свой эффект. В 1941 году Уральский алюминиевый завод выплавил 31,1 тыс. тонн алюминия против 13,3 тыс. тонн в 1940 году, и он один заместил всю довоенную алюминиевую отрасль. После ввода в строй второй очереди (ее ввели в строй в июне 1942 года в составе глиноземного и электролизного цехов), когда на заводе стало 418 электролизеров, его выплавка поднялась до 51,7 тыс. тонн.

Еще в 1926 году Г. Риттер писал, что во время войны будет всеобщее безудержное самоусовершенствование, подталкиваемое стеснительными обстоятельствами и военной нуждой. Он считал, что нужно, чтобы это чувство жило и в мирное время. «В мирное время оно должно жить внутри нас. Необходимо вообразить себе стеснительные обстоятельства войны, и дух найдет дорогу к новым формам. Наука и техника сумеют претворить их в жизнь»[147]. В советской промышленности война смела все и всякие возражения, ссылки на авторитеты, всякий консерватизм. В ход шли любые изобретения, если они хотя бы ненамного увеличивали выпуск военной продукции.

В конце 1941 года промышленности нужен был силумин. Но на Уральском алюминиевом заводе цех кристаллического кремния только достраивался, печи для плавки силумина не были готовы. Тогда в литейном отделении электролизного цеха решили дать сплав внепечным способом. С Днепровского завода прибыло несколько вагонов кристаллического кремния, который разводили в ковшах с жидким алюминием. Качество полукустарно сработанного сплава было невысоким, но эта выдумка позволила продержаться до окончания строительных работ. С 1942 года завод выпускал силумин высшего качества по нормальной технологии.

От непосильной работы (завод нагружали заданиями, исходя из потребностей фронта, и за всю вой-ну он ни разу не выполнил установленный план) ломались механизмы. В декабре 1942 года лопнула и развалилась ферма мостового крана на рудном складе глиноземного цеха. Пока руду грузили вручную, конструкторы и инженеры из деталей, привезенных из Запорожья, за месяц собрали и установили новую ферму. Износилась защита рудоразмольных мельниц в том же самом глиноземном цехе. Пришел на помощь Уралмаш – необходимые плиты отлили из броневой стали. Лопнули стальные ролики печи кальцинации в глиноземном цехе, а запасных не было. Было придумано решение: внутри лопнувшего ролика сварили стальной каркас и залили его бетоном. Изобретение оказалось удачным, ролики исправно работали многие годы и были сняты только после войны[148]. Рабочие электролизного цеха ввели целый ряд улучшений в конструкцию электролизеров. В итоге всех этих усовершенствований Уральский алюминиевый завод в 1944 году выплавлял 72,4 тыс. тонн, а в 1945 году 71,5 тыс. тонн алюминия. Рост производства за войну составил 5,5 раза.

Потеря значительных мощностей по производству порохов, взрывчатых веществ и боеприпасов поставила перед Наркоматом боеприпасов и Наркоматом химической промышленности сложную задачу. Из строя выбыли 303 завода, которые могли производить 8,4 млн. корпусов снарядов, 2,7 млн. корпусов мин, 5,4 млн. средств воспламенения, 2 млн. корпусов авиабомб, 7,9 млн. взрывателей, 7,8 тыс. тонн порохов, 3 тыс. тонн тротила и 16 тыс. тонн аммиачной се-литры.

Наркомат боеприпасов во время войны решал задачу по развертыванию производства с исключительной интенсивностью, привлекая к производству частей боеприпасов любые предприятия, которые для этого мало-мальски годились. Кроме собственных заводов (в начале 1942 года Наркомат боеприпасов располагал 51 действующим заводом[149]), было также привлечено 1300 предприятий. Для целых отраслей, например для сельскохозяйственного, лесного, химического машиностроения, на годы войны корпуса снарядов, мин и авиабомб стали основной продукцией. При этом заказы выдавались любым предприятиям и мастерским, которые могли с этим справиться. К примеру, детали реактивных снарядов к БМ-13 изготовляли в ремонтно-механических мастерских на Исовском прииске треста «Уралзолото», Красноуральском, Кировградском медеплавильных комбинатах (последний завод выпускал олеум для производства взрывчатки), Карабашском медеплавильном заводе, Пышминском медьэлектролитном заводе[150].

Корпуса снарядов, авиабомб, гранат и мин производили сталелитейные и чугунолитейные цеха всех машиностроительных заводов. От этого заказа не был свободен даже «Танкоград», хотя его освободили от всех поставок в адрес других предприятий. Любое литейное или механическое производство старались приспособить к выпуску боеприпасов. Эти усилия уже в 1942 году дали свой результат. Производство артиллерийских выстрелов увеличилось в 2 раза, авиационных выстрелов – в 6,3 раза, мин – в 3,3 раза, реактивных снарядов – в 1,9 раза, авиабомб – в 2,2 раза.

Дефицит чугуна и стали толкал на то, чтобы искать заменители. Химические предприятия делали пластмассовые детали для сборки выстрелов. Появились даже «бумажные» авиабомбы. Группа химиков во главе с Н. Подклетным разработала способ отливки корпусов авиабомб из измельченной макулатуры и древесной массы. Испытания показали, что такие бомбы для штурмовиков так же хороши, как и стальные.

Для увеличения выпуска взрывчатых веществ пустились в использование самых разных заменителей. Например, в Ленинграде Невский суперфосфатный завод выпускал взрывчатку «Сигнал», смесь аммиачной селитры и древесных опилок, которой начиняли гранаты, противотанковые мины и авиабомбы. Во время битвы за Москву применялась взрывчатая смесь аммиачной селитры и керосина «СК». На такие меры пришлось пойти из-за острой нехватки тротила. Впоследствии был разработан ряд составов, в которых к аммиачной селитре примешивался тротил в определенных пропорциях. Аммиачной селитры хватало, поскольку с Украины удалось вывезти оборудование ряда азотно-туковых заводов, которое разместили на Березниковском, Кемеровском и Чирчикском химзаводах. Большую роль сыграло продолжение еще довоенных разработок в производстве гексогена, который в конце 1942 года стал главной начинкой выстрелов танковых и авиационных пушек, противотанковой артиллерии.

Общим местом для военной и мобилизованной промышленности была нехватка оборудования, станков, подъемных механизмов. В ход пошли смекалка и изобретательность рабочих и инженеров. Все старое и списанное оборудование было отремонтировано и введено в строй. На заводах и в мастерских изготовляли необходимые краны, подъемники, запчасти. Хотя это часто были полукустарные изделия, тем не менее они выручали и использовались очень широко. П. Ф. Ломако писал: «Работали по принципу: есть местное топливо – используй его, не жди привозного; есть возможность изготовить станок, заменить инструмент – делай их на месте, не надейся на заявки; есть возможность уменьшить расход реагентов, флюсов – сокращай его»[151].

Особенно тяжко приходилось предприятиям цветной металлургии, расположенным на окраинах страны, которые не могли рассчитывать на быстрые поставки необходимого оборудования, материалов и топлива. Использовались любые методы, чтобы получить продукцию. К примеру, Джидинский вольфрамовый комбинат в Бурятии разведал Баянгольское угольное месторождение, заложил шахты и построил собственную электростанцию, использовав для этого старые, отремонтированные генераторы и старые паровозные котлы. Напряженная битва за вольфрам развернулась в Киргизии, поскольку Тырнаузский вольфрамо-молибденовый комбинат на Кавказе был потерян во время сражения за Кавказ в 1942 году. Лянгарское месторождение вольфрама было высоко в горах, грузы туда сбрасывали с самолетов с парашютом. Рабочие в альпинистской обвязке забирались на 200-метровую отвесную скалу, рубили штреки и добывали вольфрамовую руду, которую спускали вниз и вывозили на вьючных лошадях на переработку. Нечто подобное делалось и при добыче ртути. На высокогорное месторождение киновари – основного сырья – привозили вьюками портативную печь, запас угля и тут же выплавляли из киновари ртуть, вывозившуюся теми же вьючными лошадями.

«Дальстрой СССР» развернул целую сеть мастерских на золотодобывающих приисках, которые строили токарные станки, делали экскаваторы, изготовляли запчасти к дизелям и паровозам. В 1942 году в Оротукане была даже построена мартеновская печь для выплавки стали, обеспечившая потребности в металле местного производства.

Это все, конечно, лишь ничтожно малая часть из того потока изобретений, которые были сделаны во время войны. Однако эти примеры позволяют понять, что такое было это изобретательство военной поры, какое это было напряжение ума и смекалки сотен тысяч рабочих и инженеров военной промышленности. Они работали, думали и изобретали не ради экономии рублей, а ради скорейшей победы над врагом. Результат этой интенсивной работы был грандиозным. По сравнению с 1940 годом в 1944 году прирост валовой продукции в Наркомате боеприпасов составил 312,1 %, а в Наркомате вооружений – 214,8 %. Выработка на одного рабочего выросла по Наркомату боеприпасов в 2,5 раза.

За годы войны было произведено колоссальное количество вооружения:110,3 тыс. танков, 505,5 тыс. артиллерийских систем (из которых 100 тыс. произвел один завод № 92), 363 тыс. минометов, 1,5 млн. пулеметов, 13 млн. винтовок, 6,1 млн. пистолетов-пулеметов, 1,7 млн. пистолетов и револьверов[152]. Оружия было так много, что его хватило не только на вооружение Красной Армии, но и на оказание помощи различным национальным формированиям, сформированным на территории СССР, а также на помощь партизанам в оккупированных немцами странах.

Все же известный бравурный лозунг «Все для фронта, все для победы!» был рожден кабинетными пропагандистами. Рабочие выражались куда более определенно. Пожалуй, лучший лозунг, отражающий настрой рабочих в промышленности во время войны, дал рабочий электролизного цеха Уральского алюминиевого завода Г. Н. Виноградов: «Насмерть работать!»

Глава десятая. Борьба за восстановление

Впрочем, история промышленности оккупированной территории с эвакуацией не закончилась. В годы войны развернулась напряженная битва за ее скорейшее восстановление и использование для нужд военной промышленности и снабжения армии, причем обеими сторонами. В 1943–1944 годах эти промышленные предприятия пытались восстановить и запустить немцы, а потом, после освобождения этих районов, развернулась эпопея их восстановления. Несмотря на огромные разрушения и ущерб, основная угольно-металлургическая база СССР успела сделать свой вклад в победу уже после освобождения от оккупации. Немцы же в этой военно-хозяйственной битве потерпели сокрушительное поражение.

Немецкий провал

Для немцев захват Украины был одной из важнейших целей в войне, поскольку гитлеровское руководство рассчитывало использовать экономические ресурсы Украины. Хотя чаще всего упоминается об эксплуатации сельскохозяйственных ресурсов, заготовках продовольствия и фуража, тем не менее немецкие планы простирались и на эксплуатацию полезных ископаемых, и на использование мощностей захваченных предприятий.

Немцам досталось множество предприятий и объектов на оккупированной территории, но в основном это были средние и мелкие предприятия, принадлежащие местной промышленности и кооперированным кустарям. С крупной промышленностью, которую старались эвакуировать, положение было совсем другим. Во многих случаях немцы находили пустые цеха и фундаменты, с которых исчезло оборудование. Например, на заводе «Запорожсталь», который в 1940 году производил 780 тыс. тонн чугуна, 735 тыс. тонн стали и 497 тыс. тонн проката, в том числе 70 % всего советского тонколистового проката, немцы нашли всего четыре крана и несколько станков[153]. Им удалось запустить лишь небольшой прессовый цех, который штамповал 70 гильз для снарядов в сутки. Металлургический завод им. Дзержинского в Днепродзержинске в результате эвакуации был подчищен столь же тщательно, и при немцах там удалось организовать только полукустарную мастерскую по производству инструментов и железнодорожных костылей, которых штамповалось 80 тыс. штук в месяц.

От мощного Днепровского алюминиевого завода остались только неисправные электролизеры, в которых при остановке производства застыл металл. Немцы смогли вынуть из них кусками около 250 тонн алюминия. Этот завод ими восстановлен не был.

Крупных энергетических мощностей им также не досталось. На электростанциях немцы находили искореженное оборудование, пустые фундаменты, совершенно ни к чему не пригодные. Для снабжения немецких частей электроэнергией на Украине технические войска Вермахта пригнали три энергопоезда, созданные на базе французских паровозов для скоростных поездов. Пар высокого давления вращал турбины и генерировал ток. Один такой энергопоезд работал в Киеве, другой – в Харькове, а третий – в Виннице[154]. В Белоруссии немцы захватили крупные электростанции, однако не смогли ими воспользоваться, поскольку партизаны довольно быстро уничтожили все линии электропередачи[155]. В результате и в Белоруссии немцы использовали маломощные источники энергии.

Вывоз крупных предприятий и фактическое разрушение энергосистемы привели Вермахт и оккупационные власти к тому, чтобы восстанавливать только самые мелкие предприятия и мастерские, имевшие собственный двигатель. Они приспособлялись для ремонта вооружения и техники, для производства снаряжения и вещевого имущества, в небольших количествах выпускались боеприпасы. Эти восстановленные оккупационными властями предприятия не только были небольшими, но и крайне немногочисленными. По приблизительным подсчетам, им удалось восстановить около 200 предприятий.

Только в Белоруссии, которую захватили быстро, немцам досталось достаточно много крупных предприятий на ходу. Минск, по всей видимости, был самым крупным промышленным городом, работавшим на немцев во время оккупации. В ноябре 1941 года в Минске работало 51 предприятие, а через год – 140 предприятий, с общим числом работавших 46 тыс. человек, в том числе евреев и пленных. В Минске концерн Daimler-Benz пытался построить крупнейшее предприятие на оккупированных территориях – ремонтный завод Großwerk-K, который должен был ремонтировать 100 танков в месяц, автомобили и другую технику. Летом 1942 года завод приступил к работе. Но это был чуть ли не единственный такой успех оккупационных властей и экономических штабов.

В остальном же немцы не смогли организовать в оккупированных районах СССР крупное промышленное производство, что имело стратегические последствия. Даже в Белоруссии крупнейшей отраслью промышленности во время оккупации были торфозаготовки. Расчет на то, что получится воспользоваться плодами советской индустриализации, не оправдался. Немецкие войска снабжались вооружением, техникой и боеприпасами из Германии, и это делало их уязвимыми перед ударами по транспортным артериям. Для партизан нападения на железные дороги, организация крушений поездов и подрывы рельс стали главными видами боевой деятельности. Масштабные разрушения по всей транспортной системе оккупированных районов надрывали немецкий тыл и сильно ослабляли немецкие войска на фронте.

Потому реальными трофеями в захваченной промышленности стали главным образом не вывезенные запасы. В Никополе было захвачено 70 тыс. тонн марганцевого концентрата. На «Запорожстали», где не осталось оборудования, были брошены большие запасы металла: 13,5 тыс. тонн чугуна, 5 тыс. тонн высококачественной стали, 15 тыс. тонн марганцевой руды, 40 тыс. тонн железной руды и 4 тыс. тонн хромистой руды. На Никитской базе Главметаллсбыта на Украине немцам досталось 70,5 тыс. тонн проката, 68,5 тыс. тонн слиток и заготовок, 63,5 тыс. тонн чугуна и 21,2 тыс. тонн труб[156]. Все это, конечно, быстро было вывезено в Германию, но это был не такой результат, на который рассчитывало гитлеровское руководство.

Оставалось лишь эксплуатировать запасы железной руды и каменного угля. Немцы уже в августе 1941 года, еще до захвата Донбасса, создали предприятие Berg– und Hüttewerk Ost GmbH (BHO), которое должно было заняться добычей угля на захваченных шахтах. Но то, что обычно достаточно легко проходило в европейских угледобывающих бассейнах, на Донбассе оказалось трудным делом. Шахты оказались затопленными, а все попытки откачать из них воду потерпели неудачу. BHO сумел за семь месяцев, до марта 1942 года, добыть только 40 тыс. тонн угля, и еще 400 тыс. тонн угля было найдено на складах и в отвалах[157].

Положение для немцев складывалось угрожающее, поскольку угля, достаточного даже для снабжения войск, они получить не смогли. Огромная оккупированная территория снабжалась углем из Силезии, и летом 1942 года ежемесячно завозилось 120 тыс. тонн, из которых около 25 тыс. тонн шло в Прибалтику, а 5–7 тыс. тонн – в Белоруссию. Это был самый голодный минимум, и 28 июня 1942 года Гитлер отдал приказ о восстановлении угольной промышленности Донбасса при поддержке группы армий «Юг». На шахты было отправлено около 100 тыс. военнопленных, прибыло 1700 специалистов-горняков из Германии, и в конце 1942 года месячную добычу удалось поднять до 392 тыс. тонн. Похоже, что это был наилучший результат, достигнутый немцами в Донбассе.

После того как немецкие войска изгнали с Донбасса в августе 1943 года, Экономический штаб «Восток» составил в сентябре того же года записку, в которой с немецкой педантичностью был проанализирован крах попыток добывать захваченный уголь. Результат был просто ничтожным. Всего с ноября 1941 года по август 1943-го на оккупированной территории было израсходовано 26,9 млн. тонн угля, из которых 19,5 млн. тонн, или 72,4 %, было ввезено из Германии и оккупированной Польши. С учетом расхода угля на перевозку получается круглым счетом 20 млн. тонн. Основная часть этого ввезенного количества – 15 млн. тонн – пошла на нужды железных дорог. Вся добыча в Донбассе составила 4,1 млн. тонн, или 1,5 % от довоенной добычи бассейна, или было добыто 730 тыс. тонн бурого угля. Было произведено 200 тыс. тонн кокса и 40 тыс. тонн брикетов. Захваченные запасы составили 2,6 млн. тонн. Таким образом, добыча покрывала немногим более 15 % всей потребности захватчиков в топливе[158]. Немцы не просто ничего не получили с Донбасса, но и затратили на его обеспечение весьма немалые ресурсы, постоянно отрывали на завоз угля в оккупированные районы пропускную способность железных дорог, которая и без того таяла под ударами партизан.

Столь же низкими были результаты по эксплуатации рудных месторождений. За все время оккупации в Германию было отправлено 1,15 млн. тонн железной руды, хотя Криворожский бассейн в 1940 году добывал 18 млн. тонн руды, – 6,3 % от довоенной годовой добычи.

Вообще, это довольно интересный результат для столь технически развитой страны, как Германия. Обладая значительным технологическим и военно-хозяйственным перевесом, немцы тем не менее не смогли справиться с задачей восстановления сильно разрушенной во время эвакуации и боев промышленности. Причин тому несколько. Во-первых, немцы мало что конкретно знали о шахтах и заводах Донбасса, поскольку при эвакуации документация была или вывезена, или спрятана. Оставшийся на месте персонал отказывался сотрудничать с оккупантами. Рабочих агрегатов немцам почти не осталось, а без помощи местных специалистов очень трудно было определить, что восстанавливать в первую очередь, а за что не стоит и браться. Во-вторых, немцы не могли отвлечь на восстановительные работы значительное число своих собственных специалистов, а среди тех, кто их поддерживал, например западноукраинских или прибалтийских националистов, людей, знакомых с техникой крупного промышленного производства, было ничтожно мало. В-третьих, на Донбассе во время оккупации постоянно действовали подпольные и засылаемые диверсионные группы, уничтожавшие то, что не удалось уничтожить при отступлении.

Провал немецких попыток восстановления Донбасса имел для Германии стратегические последствия. Немецкая армия вела войну на чрезмерно растянутых коммуникациях. Восстановление Донбасса могло бы решить эту проблему совсем или значительно сократить потребности в перевозках из Германии. Но этого не произошло, а после открытия в 1943 году партизанами «второго фронта» в Белоруссии немецкая армия стала все чаще испытывать нехватку снабжения, топлива и боеприпасов. Одновременное разрушение железных дорог во время знаменитой «рельсовой войны» стало одной из причин поражения немецких войск в Курской битве.

Возрождение донецких шахт

В 1943 году наступил момент, когда Советский Союз должен был сделать свой, так скажем, «подход к штанге». Задача та же самая – сильно разрушенное хозяйство и промышленность Донбасса, которые надо как можно быстрее восстановить и обратить на военное производство, поскольку война еще не кончилась.

Задача тут несколько усложнилась, поскольку отступающие немцы добавили разрушений. Они старались вывезти в Германию все, что представляло мало-мальскую ценность, а то, что не могли увезти, старались разрушить и уничтожить. Масштабы разрушений были огромны. Так, все 882 угольные шахты Донецкого района были затоплены, в них было 585 млн. кубометров воды, было разрушено 2800 км горных выработок, взорвано или разрушено 6,2 млн. кубометров производственных зданий и сооружений (92 % всех сооружений), подорвано 280 шахтных стволов[159]. Немцы вырвали всю кабельную сеть, снабжавшую шахты электроэнергией, демонтировали и разрушили районные подстанции и все крупные электростанции. Была полностью уничтожена система водоснабжения, которую создавали все 20 предвоенных лет, взорваны плотины водохранилищ. Немцы сняли рельсы подъездных путей. Иногда делались страшные находки. Так, шурф шахты № 4/4-бис в Сталино (Донецке) глубиной 375 метров оказался на 310 метров завален трупами казненных людей. Эту старую шахту так и оставили братской могилой. В общем, это была картина полного разорения.

Главным было восстановить шахты и добыть угля. Восстановление угольных шахт начиналось незамедлительно, сразу же после освобождения этих районов Красной Армией. Так, к практическим работам по восстановлению Наркомат угольной промышленности приступил в феврале 1943 года, после того как был взят Ворошиловград (Луганск). Поскольку освобождение остальной части Донбасса было уже не за горами, то Госплан СССР разработал, отчасти на основе старого опыта еще Гражданской войны, план скорейшего восстановления угольной промышленности. Метод был опробован еще в начале 1920-х годов. Приоритетное внимание – восстановлению самых крупных и самых продуктивных шахт, а также восстановлению шахт, относительно мало разрушенных. Было запланировано восстановить 120 основных шахт. Пока ведутся восстановительные работы, запланировано было построить рядом с железными дорогами 400 небольших и неглубоких шахт, которые как можно скорее должны дать угля военной промышленности, войскам и населению. Их суммарная суточная добыча составляла 20 тыс. тонн угля.

В общем, к моменту Донбасской операции, которая состоялась 13 августа – 22 сентября 1943 года, были уже проведены подготовительные работы и была готовность приступить к восстановлению шахт, как только они будут заняты советскими войсками. Трест «Сталинуголь» начал действовать 8 сентября 1943 года, в день освобождения Сталино (Донецка). Вскоре прибыли многочисленные рабочие отряды и колонны.

Перед приходом немцев горняки спрятали много инструмента, деталей машин, оборудования. В ноябре и декабре 1943 года все это было извлечено из тайников. Среди спрятанного оказалось 228,5 тыс. инструментов, 48 тыс. единиц разного оборудования, 22,3 тыс. единиц запасных частей, 1695 аккумуляторов, 3480 шахтерских ламп, 699 электромоторов. Это позволило кое-что привести в порядок, но спрятанного было явно недостаточно, чтобы восстановить шахты в полной мере. В плане восстановления Донбасса было указано восстановление 11 заводов горношахтного машиностроения, размещенных в Донбассе. Пока эти заводы проходили сложную стадию возрождения, горняки изготовили кустарными методами много всякого вспомогательного оборудования, например самодельные паровые лебедки, подъемники, конные ворота.

Осушение донецких шахт было вовсе нетривиальной задачей, недаром немцы не смогли с ней справиться. Воды было не только много, но и ее приходилось откачивать с глубин 200–750 метров из вертикальных стволов и из протяженных наклонных выработок длиной 500—1000 метров и более. На каждую шахту приходилось в среднем около 1 млн. кубометров воды. При этом половина шахт была соединена друг с другом сбойками, а также имела между собой гидравлическую связь через породы или завалы. В некоторых районах были соединены между собой группы шахт, иногда до 25. Это требовало тщательного планирования откачки воды, согласования работ на нескольких соседних шахтах, определения режима и решения других подобных задач. Схемы осушения сбитых шахт разрабатывались особенно тщательно. Немцы об этом не знали, и потому у них ничего не вышло.

До конца 1943 года из донбасских шахт было откачано 60 млн. кубометров воды. Были разработаны весьма простые и эффективные методы осушения шахт. Помимо разнообразных насосов, применялся эрлифт – подъем воды с помощью сжатого воздуха[160]. Откачка воды продолжалась весь остаток войны и в послевоенные годы. Последние затопленные выработки осушили только в 1947 году.

Первоначальные меры сразу дали хороший результат. В конце 1943 года суточная мощность мелких шахт достигла 32 тыс. тонн, или 15 % довоенной добычи. Они давали 70 % всего добываемого угля. За 1943 год донбасские шахты дали 2,5 млн. тонн угля. В 1944 году были построены и восстановлены шахты с суточной добычей в 28 тыс. тонн угля. Годовая добыча за 1944 год составила 21 млн. тонн угля. О таком результате восстановительных работ гитлеровцы не могли и мечтать.

Через три месяца – первый металл

Таким же образом требовалось восстановить черную металлургию Донбасса. В начале 1943 года знаменитый металлург и первый главный инженер Кузнецкого металлургического комбината И. П. Бардин разработал в общих чертах план восстановления предприятий черной металлургии. Впоследствии, по мере освобождения заводов, их осматривали специальные группы, оценивавшие степень разрушений и вносившие в этот план необходимые исправления и уточнения. 4 сентября 1943 года было освобождено Енакиево с крупным металлургическим заводом, на который вскоре выехала комиссия под руководством И. П. Бардина.

Завод был чудовищно разрушен, он больше напоминал нагромождение кирпича и стали. Немцы подорвали все, что только могли, постаравшись нанести максимальный ущерб. В металлургических печах взрывами они старались разрушить рабочее пространство печей, чтобы затруднить восстановление. Енакиево стало первой задачей, которую надо было решить, и во многом енакиевский опыт определил план восстановления других металлургических заводов, разрушенных не в меньшей степени.

Восстановительные задачи, при острейшей нехватке инструментов, оборудования, запчастей, превращались в целый лабиринт из изобретательских загадок. Нужно было изобрести, как решить ту или иную задачу, как можно скорее, используя лишь подручные материалы и жалкие остатки некогда могучего технического оснащения крупных заводов. Однако это была уже не новая задача: годом ранее кадры, брошенные на восстановление донецкой черной металлургии, уже прошли суровую закалку эвакуацией и восстановлением производства на новом месте. Потому в конце 1943 года они действовали смелее, увереннее и вырабатывали остроумные решения.

Первым делом надо было дать воду, а для сборки насоса требовалось изготовить несколько деталей. Поначалу слесари точили на станке, который крутили вручную, а потом приспособили генератор к уцелевшему паропутевому крану и дали ток. Его хватило на несколько станков механической мастерской. Потом немного переделали уцелевшую паровую машину прокатного стана 550, добавив к ней редуктор и генератор, и получили импровизированную электростанцию, которую хватило на нужды завода. Паровая машина потом, после восстановления электростанции, снова стала приводить в движение клети прокатного стана.

Доменщики сумели успешно ликвидировать «козла» – слиток застывшего в чугунном миксере металла весом 150 тонн. Его оставили в октябре 1941 года немцам на память, и представители передовой европейской технической нации ничего с этим «козлом» сделать не смогли. Советским доменщикам эта задача оказалась по плечу. В слитке металла просверлили вручную отверстия, заложили взрывчатку и ювелирно подорвали, не повредив миксер. Коксовики долго не могли прогреть коксовальные печи (до войны это делалось электрическими нагревателями, но где же было достать столько электроэнергии в только что освобожденном Донбассе), пока не решили дать газ из двух пускаемых печей в третью, прогреть ее и начать коксование угля. Вскоре в ночном небе над батареями вспыхнули языки пламени – пошел коксовый газ. 23 декабря 1943 года домна № 6 была задута и стала давать чугун. Успех позволил ускорить пуск домны № 4, в которую дали воздух в воздуходувки домны № 6. 25 декабря 1943 года была задута вторая домна восстановленного металлургического завода. Этот успех был отмечен поздравлением лично Сталина.

Уже в декабре 1943 года, то есть через три месяца после освобождения Донбасса, были восстановлены две доменные печи на Енакиевском металлургическом заводе, четыре мартеновские печи на Макеевском и одна мартеновская печь на Константиновском металлургическом заводах. Также были восстановлены три коксовые батареи на Староенакиевском коксохимическом заводе.

В восстановлении донецкой металлургии есть примечательная история домны № 4 комбината «Азовсталь». Немцы при отступлении подорвали колонны домны, она хоть и не разрушилась, но осела и сдвинулась. Огромная масса стальконструкций и кирпича грозила в любой момент обрушиться. Это была крупнейшая доменная печь в Донбассе, с полностью автоматическим управлением. Комиссия постановила ее разобрать и построить заново. Однако группа инженеров: П. А. Мамонтов, А. С. Каминский и С. С. Крупенников – разработала очень смелый план выправления домны без перестройки. На месте взорванных колонн укладывали штабелями стальные брусья, на которые ставили мощные гидравлические домкраты. Дальше проводилась операция ювелирной точности: с помощью домкратов доменную печь весом 2600 тонн сантиметр за сантиметром выправляли в нормальное положение. 25–27 ноября 1944 года при помощи домкратов печь была выправлена, и началось восстановление опорных конструкций.

Доменная печь № 3 Енакиевского завода потребовала еще более сложной операции. Немцы подорвали три из шести опорных колонн домны, печь осела на 3,2 метра и накренилась на 10 градусов. Печь оставили при отступлении заполненной шихтой и с «козлом» застывшего металла, потому немцам она также не пригодилась. Пока выбирали шихту, печь с треском лопающихся стальконструкций стала крениться на только что восстановленную домну № 4. Люди разбежались во все стороны, но печь не рухнула. Ее закрепили тросовыми расчалками, заводить их полез главный механик завода Ю. Е. Червинский. После закрепления они разработали метод, очень похожий на метод восстановления домны «Азовстали»: сложили на месте взорванных колонн штабеля из стальных брусьев, выправили печь гидравлическими домкратами, а потом аккуратно подняли ее на два метра и сдвинули на прежнее место. Эта напряженная, нервная и очень тонкая работа была проведена за 15 дней. Рядом работала другая домна, и ошибки были исключены.

В начале 1945 года на бывшей оккупированной территории было восстановлено 11 доменных печей мощностью в 2,1 млн. тонн стали, 43 мартеновские печи мощностью 1,8 млн. тонн стали, 22 прокатных стана. В том числе, в Донбассе действовало 8 доменных, 24 мартеновские печи, два бессемеровских конвертера, 15 прокатных станов, 60 коксовых батарей. Были восстановлены криворожские рудники мощностью 5,4 млн. тонн, так что донецкая черная металлургия снова обрела свою сырьевую базу.

Конечно, в конце войны далеко не все в Донбассе было восстановлено. Многие крупные предприятия все еще лежали в руинах. Например, разборка завалов и восстановление «Запорожстали» затянулись до 1947 года. На восстановленных предприятиях еще хватало развалин, разрушенных цехов, зданий и сооружений. Оснащение заводов оборудованием было далеко от идеала, и работающие мощности составляли едва 15–20 % от довоенного уровня. Однако главное дело было сделано. В 1944 году было восстановлено пять металлургических заводов, которые выплавили 1,18 млн. тонн металла[161]. Этот металл незамедлительно пошел на производство вооружения и боеприпасов, на нужды восстановительных работ.

Таким образом, список экономических побед Сталина пополнился феноменальной победой над почти полным разрушением промышленности в освобожденном Донбассе. Эта победа ценна еще и тем, что именно в выполнении этой военно-хозяйственной задачи Советский Союз на голову превзошел Германию. Немцы, столь много кичившиеся своим техническим уровнем, почти ничего не смогли сделать в восстановлении донецкой угольной и металлургической промышленности, хотя в конце 1941 года она была разрушена куда меньше, чем в конце 1943 года. Не досталось им ни угля, ни чугуна со сталью.

Советские же инженеры и рабочие выполнили эту задачу, чуть более чем за год воссоздав крупное промышленное производство в Донецком районе. Уже через три месяца после освобождения Донбасс дал первый уголь и первый чугун. Кроме этих важнейших отраслей, были также восстановлены основные энергетические мощности, крупные машиностроительные предприятия, рудники, железные дороги, мосты, жилые дома, больницы и школы.

Отработанная методика

Дальнейшее восстановление народного хозяйства в бывших оккупированных районах шло по уже опробованной в эвакуации и на Донбассе методике.

Сначала инженерные части Красной Армии восстанавливали дороги и мосты в прифронтовой зоне, что диктовалось необходимостью транспортного обеспечения войск. Железнодорожные войска восстанавливали железные дороги и станции в той мере, в какой это было необходимо для обеспечения движения. Войска также старались чем-то помочь местному населению, например помогали в посевной кампании (освобождение западных районов СССР началось как раз весной 1944 года), передавали технику, упряжной инвентарь, инструменты, иногда восстанавливали жилые дома и школы. Объем этой работы зависел от конкретных задач той или иной армии. В наступлении на такую помощь оставалось слишком мало сил и времени, а если армии долго стояли в обороне, то командование выделяло значительные силы для помощи местному населению. 1-й Белорусский фронт, перед тем как пошел в наступление летом 1944 года, построил в Белоруссии 400 бань, восстановил 15 больниц, что позволило избежать эпидемии сыпного тифа. Немцы свозили тифозных больных в специальные концлагеря, и 35 тыс. заключенных в них прошли карантин и санитарную обработку.

Далее, в освобожденные районы прибывали группы партийных и советских работников, ранее живших и работавших в этих местах. Еще в 1943 году среди эвакуированных стали подбирать кадры и формировать группы, которые должны были отправиться в свой район, город или область сразу же после его освобождения. Такая работа систематически проводилась ЦК Компартий Украины и Белоруссии. Эти республики были оккупированы целиком, и задачи восстановления переплетались с организацией партизанского сопротивления в еще оккупированных районах. В эти группы восстановления старались включать также бывших партизан как наиболее надежные и проверенные кадры. В ряде мест, например на Правобережной Украине или в Литве, обстановка мало чем отличалась от боевой – действовали многочисленные партизанские отряды националистов, и представителям советской власти надо было быть готовыми ко всему.

Эти группы партийных и советских работников, прибыв на место, восстанавливали органы власти: советы и исполкомы, колхозы и совхозы, оценивали масштабы разрушений и нанесенного оккупацией экономического ущерба (который почти везде был велик: немцы при отступлении грабили население подчистую и старались вывезти все, что только можно), составляли первоначальный план восстановительных работ, заявки на стройматериалы, технику и рабочую силу.

После согласования и утверждения плана восстановления в районы и города завозились необходимые материалы и оборудование, насколько их можно было дать в условиях еще воюющей страны. Например, за 1944–1945 годы Белоруссия получила 20 тыс. тонн цемента, 540 тыс. кв. метров пиломатериалов, 30 тыс. кв. метров стекла, что, конечно, не покрывало всех потребностей. Как правило, заявки удовлетворялись далеко не полностью, и местным властям чаще всего приходилось рассчитывать на свои силы. В ход шел стройматериал, полученный из разбора развалин, местные заготовки и производство полукустарными методами. Поскольку в освобожденных районах осталась едва треть или четверть довоенного населения, то уже в 1944 году развернулась реэвакуация населения, из Поволжья, Урала и Сибири на запад перебрасывались группы рабочих, специалистов, работников.

Первым делом – восстановление и строительство жилья. К примеру, в Белоруссии из 107,7 млн. кв. метров довоенной жилой площади после освобождения осталось 2,7 млн. кв. метров, то есть 2,5 %[162]. Восстановительные работы велись обычно по четкому плану. Постройки осматривались, определялось, что может быть восстановлено, а что стоит разобрать на материал. Сильно поврежденные дома разбирались на кирпич. Такой подход позволял экономить силы, рационально использовать наличные материалы и быстро сдавать восстановленное жилье. По мере наличия рабочей силы и материалов приступали к строительству новых домов.

Далее – восстановление технического оснащения колхозов, совхозов и МТС, поскольку была острая нужда в продовольствии, на внешнюю помощь нельзя было рассчитывать всецело, а без тракторов и комбайнов хорошего урожая не соберешь. В первую очередь воссоздавались ремонтные мастерские. Для них искали станки, доставали спрятанное перед приходом немцев оборудование и инструмент, обыскивали поля в поисках разбитой и трофейной техники, которая шла на запчасти. Белорусские МТС в 1944–1945 годах получили 2170 тракторов и после войны еще 2,6 тыс. тракторов, большей частью переданных из армии. Это позволило восстановить 73 % довоенной посевной площади, однако не избавило от ручного труда. В 1945 году 158 тыс. гектаров земли вскопали вручную лопатами[163].

Восстановление промышленности шло гораздо легче, поскольку опиралось на опыт Донбасса, были учтены многие уроки и исправлены допущенные ошибки. Вперед высылались группы, которые должны были осмотреть завод, определить степень разрушения, составить детальный план восстановления, организовать первоначальные строительные работы. В это время оборудование еще работало по месту эвакуации. После того как были восстановлены первые цеха и обеспечена возможность начала работы, начиналась реэвакуация оборудования. Обычно часть станков и машин оставлялась на месте эвакуации, дооснащение реэвакуированных заводов производилось уже новым оборудованием.

Из опыта Донбасса, где на заводах были вынуждены делать импровизированные электростанции, был вынесен урок. Наркомат электростанций, скорее всего по немецкому образцу, создал 19 энергопоездов, состоящих из старого паровоза, установленной на 50-тонной платформе турбины с генератором, вагона с распределительными устройствами. В Белоруссию было отправлено 14 энергопоездов общей мощностью 48 тыс. кВт[164]. Они направлялись на важнейшие стройки и работали до тех пор, пока не восстановят местную или заводскую электростанцию. После чего энергопоезд перебирался на другое место. В некоторых районах Белоруссии энергопоезда работали до 1953 года.

Планомерность работ и большой накопленный опыт позволили восстановить колоссальные, труднопредставимые разрушения народного хозяйства за очень короткий срок. В 1949 году восстановительные работы были в основном завершены. Это при том, что была крайняя нехватка рабочих рук, и значительную долю рабочих, иногда 70–80 %, в строительстве и промышленности составляли женщины. При том, что не хватало материалов и оборудования, машин, механизмов, инструментов. Дефицит всего этого подсказывал решение – сосредоточить усилия на восстановлении ключевых объектов, важнейших заводов и фабрик, а потом уже переходить ко всему остальному.

Немаловажный фактор успеха восстановления состоял в том, что трудные и тяжелые моменты войны были позади. Красная Армия била и гнала врага, вступила на территорию европейских стран. Конец войны был не за горами, и это воодушевляло. Кроме того, повидав за войну всякого, люди жили простым лозунгом: «Глаза боятся – руки делают!»

Глава одиннадцатая. Сталин и ядерная война

Война принесла Советскому Союзу огромные материальные потери. Прямой экономический ущерб исчислялся в размере 679 млрд. рублей, что было вдвое больше вложенного за годы предвоенных пятилеток, а все расходы на войну, потери и ущерб оценивались в колоссальную сумму: 4734 млрд. рублей, или 893 млрд. долларов. Никакие репарации, которые можно было взять с поверженной Германии и ее союзников, не возмещали этих потерь. Да и сама Германия, сильно разрушенная в ходе войны, не могла выплатить большие репарации, и потому СССР на Ялтинской конференции ограничил выплату в пользу СССР и Польши в размере 10 млрд. долларов.

Вывоз оборудования, демонтированного на территории Германии и ряда других европейских стран, составил, по разным оценкам, от 14 до 21 млрд. долларов. В счет текущего производства было поставлено немецкими предприятиями в советской оккупационной зоне Германии продукции на сумму 5,9 млрд. рейсхмарок, или 2,3 млрд. долларов[165]. Некомплектного оборудования, материалов и запасов было получено на сумму 5,7 млрд. рублей, или 1 млрд. долларов. Кроме того, 2,1 млн. немецких военнопленных, привлеченных к восстановительным работам, выполнили работ на 50 млрд. рублей, или 8,9 млрд. долларов, при этом часть из них компенсировала расходы на содержание самих военнопленных[166]. Итого, из всех источников СССР получил репараций 26,2 млрд. долларов (оценки вывезенного оборудования взяты по минимуму), что составило 2,9 % общего экономического ущерба, понесенного в результате войны.

Промышленное производство в СССР, несмотря на все усилия по восстановлению, составило 59 % довоенного выпуска чугуна, 66 % стали и 65 % проката, производство машиностроительной продукции упало по разным отраслям в 2–5 раз. Крупнейшая угольно-металлургическая база СССР на Украине в 1945 году производила 26,6 млн. тонн угля, 68,8 млн. тонн железной руды, 700 тыс. тонн чугуна, 800 тыс. тонн стали, 600 тыс. тонн проката[167]. Развитие этого важнейшего народно-хозяйственного района было отброшено к 1880-м годам.

Трудности послевоенного периода увеличивались еще и тем, что в мае 1945 года были упразднены Наркоматы боеприпасов, минометного вооружения и танковой промышленности, их предприятия передавались в гражданские промышленные наркоматы и переводились на выпуск гражданской продукции. От военного производства осталось неустановленного оборудования, запасов сырья и материалов на сумму около 5 млрд. рублей. Освобожденные от выпуска военной продукции предприятия сократили военное производство на 5,5 млрд. рублей в III квартале 1945 года, но нарастили гражданское производство только на 274 млн. рублей[168]. В 1946 году было запланировано сокращение военного производства на 40 млрд. рублей. В общей сумме продукции промышленности СССР в 1946 году в размере 106 млрд. рублей доля военного производства составляла 14,8 %, или 15,7 млрд. руб-лей.

Демобилизация промышленности представляла, таким образом, крайне сложную задачу, связанную с резким падением промышленного производства, с резкой перестройкой предприятий и выпускаемой ими продукции. Эта болезненная перестройка часто приводила к недовыполнению военных заказов, хотя, конечно, дала значительный рост производства гражданской продукции.

Впрочем, и от военного производства не отказывались. В 1946 году был составлен пятилетний план до 1950 года, который предусматривал выпуск 38,2 тыс. танков и САУ, 25,7 тыс. самолетов, 1,2 млн. карабинов, 300 тыс. автоматов, 30 тыс. станковых пулеметов, 19,6 тыс. орудий[169]. Однако, в силу того что отношения с бывшими союзниками быстро портились и началась «холодная война», уже в 1947 году в СССР стали составлять первые послевоенные мобилизационные планы по производству порохов и взрывчатых веществ, снарядов и авиабомб. Министерство Вооруженных сил СССР стало требовать увеличения выпуска военной продукции, вооружения и техники. Потребовалось также делать крупные капитальные вложения в оборонную промышленность для компенсации колоссального износа основных фондов за время войны.

Одновременно проходила модернизация вооружения, разработка и пуск в серийное производство новых видов боевой техники. Например, к 1950 году доля реактивных самолетов в объеме выпуска составила 65 %, тогда как в 1946 году – 1 %. Был разработан и пущен в производство новый танк Т-54, новые бронетранспортеры БТР-152 и БТР-40. На вооружении армии, авиации и флота появлялись баллистические ракеты, зенитные управляемые ракеты, самонаводящиеся авиабомбы, радионавигационные и радиолокационные станции. В 1951–1955 годах планировалось построить новый военно-морской флот – 1811 единиц, в том числе 18 тяжелых и 16 легких крейсеров.

В общем итоге объем военного производства с 1950 по 1955 год возрастал с 38,6 до 95,5 млрд. рублей в ценах 1950 года, то есть за пятилетку он должен был вырасти в 2,4 раза. Но это были далеко не все затраты. Особым порядком шли расходы и затраты на создание новых систем вооружения и боевой техники.

Сталинский концепт ядерной войны

Одним из наиболее известных крупных научно-технических проектов, осуществленных в послевоенном СССР, был, конечно, «Урановый проект», связанный с созданием ядерной бомбы. СССР планировал серьезные работы в области изучения цепной реакции урана и создания урановой промышленности еще до войны. В 1940 году был составлен план работ на 1941 год, который предусматривал проведение необходимых научно-исследовательских и конструкторских работ, разведку и начало добычи урана. А. Е. Ферсман считал, что в 1942–1943 годах возможна добыча 10 тонн урана в год[170]. 31 декабря 1940 года «Известия» напечатали статью об энергетических перспективах атомной энергии. Выполнение этого плана было сорвано войной.

Во время войны все работы в этой области приняли военный характер. Несмотря на крайне тяжелое положение на фронте, на прорыв немцев к Волге, 27 июля 1942 года ГКО принял постановление о начала добычи урана в Таджикистане, на Табошарском руднике, в размере 4 тонны урановых солей в год. Месторождения урана в Средней Азии были открыты еще в годы первой и второй пятилеток.

Ядерная бомбардировка японских городов придала урановому проекту в СССР высшую степень важности. Было очевидно, что американцы, получив в руки столь мощное оружие, несомненно, попробуют его использовать против СССР либо в виде «ядерного шантажа», либо в качестве оружия нападения. Сейчас мы знаем, что американское политическое руководство и военное командование выступали за второй вариант и разработали несколько планов ядерной бомбардировки СССР.

В то время ядерное оружие еще не стало всеобщей страшилкой и угрозой мирового Апокалипсиса, а рассматривалось как спецбоеприпас, вроде знаменитой британской авиабомбы Tallboy, крушившей бетонные укрытия для немецких подводных лодок, подземные заводы и другие подобные объекты. Ядерная бомбардировка японских городов вовсе не выглядела чем-то исключительным на фоне 66 городов, сожженных американскими налетами, и жертвы в Нагасаки уступали по численности жертвам ночной бомбардировки Токио 10 марта 1945 года, когда в огненном смерче погибло около 100 тыс. человек. Однако если для Токио потребовалось 334 бомбардировщика В-29, то с Хиросимой справился только один. Применение ядерных авиабомб вело к сокращению на несколько порядков количества необходимых самолето-вылетов для уничтожения военных и промышленных объектов и открывало возможность сделать то, что предсказывал итальянский генерал Джулио Дуэ, – нанесение масштабного и опустошительного воздушного удара. 200–300 бомбардировщиков с ядерными бомбами могли за один вылет нанести колоссальный ущерб военной, транспортной и промышленной инфраструктуре. Это, конечно, изменило бы ход любой войны.

Однако для Советского Союза ядерная бомба несла угрозу не только и не столько военно-промышленным предприятиям. Они были рассредоточены на огромной территории, вдалеке от границ, в результате эвакуации и последующего восстановления появились многочисленные заводы-дублеры в восточной части СССР. Да и после военных разрушений напугать советское руководство ядерной бомбардировкой было нельзя. У Сталина имелась своя оценка новой угрозы, на основе которой он и построил всю работу по созданию новых видов боевой техники и вооружения.

Сталин сыграл совершенно исключительную роль в военно-хозяйственном развитии Советского Сою-за как до войны, так во время войны и после. Выше мы уже говорили о том, что план индустриализации был построен на прогнозе неизбежности новой мировой войны, и Сталин принимал самое непосредственное участие в составлении планов индустриализации и их осуществлении. В военное время Сталин, как председатель ГКО, руководил всеми военными и военно-хозяйственными делами. Но руководил не в том смысле, что председательствовал на заседаниях, заслушивал доклады и принимал отчеты. Он ставил задачи и определял приоритеты. Например, в производстве танков, самолетов, орудий Сталин лично ставил задачи перед наркомами соответствующих военно-хозяйственных наркоматов, требовал увеличения выпуска и улучшения качества производимой боевой техники и вооружения.

Во время войны у Сталина, как у Верховного главнокомандующего и председателя ГКО, была главная задача – обеспечить численное и качественное превосходство Красной Армии над немецкой армией. С этой точки зрения его участие в планировании и осуществлении чисто военных операций было делом второстепенным. ГКО с 1 июля 1941 года по 4 сентября 1945 года принял 9971 постановление, среди которых примерно 2/3 были посвящены военно-хозяйственным вопросам: мобилизации промышленности, решению отдельных задач, разработке и принятию на вооружение новых видов вооружения и боевой техники, назначению руководящих кадров и так далее. Задания детально конкретизировались в приложениях к постановлениям ГКО. Все эти решения имели силу законов военного времени и подлежали безусловному исполнению.

При этом ГКО вовсе не был бюрократическим учреждением. Решения могли оформляться от имени ГКО или любого другого правительственного учреждения, военные и хозяйственные руководители могли сами обратиться в ГКО, если ситуация того требовала. Все процедуры согласования были упрощены до предела, и часто это осуществлялось прямо на совещаниях. В этой методике работы были, конечно, свои недостатки, поскольку иногда принимались взаимо-исключающие решения, а из-за трудности контроля за выполнением решений и огромного вала работы некоторые решения оставались невыполненными. Однако оперативность работы этого высшего органа перекрывала все эти недостатки. Государственный Комитет Обороны стал прямым развитием идеи, выработанной еще во время Гражданской войны, когда в 1918 году В. И. Ленин создал Совет труда и обороны (в состав которого входил Сталин), ставший главным органом власти и решавший все вопросы.

Сталин имел концептуальное представление о войне и руководил всей военно-хозяйственной работой, исходя именно из этого. Хотя вряд ли сохранились документальные подтверждения существования этого концептуального видения, тем не менее по ряду решений можно достаточно уверенно реконструировать, что он думал по тому или иному поводу. Например, решения по развитию артиллерии, минометов и танков ясно указывают, что Сталин отводил для артиллерии решающую роль в войне, роль главного средства огневого воздействия на противника. Потому он требовал от хозяйственных руководителей любыми средствами увеличивать выпуск танков и артиллерийских систем. Потому вес залпа советской стрелковой дивизии поднялся с 547,8 кг в 1941 году до 2040,4 кг в 1945 году.

Решение о создании ядерного оружия, ракетного вооружения и системы ПВО также было продиктовано подобными же концептуальными представлениями Сталина. Судя по набору решений, принятых в этой области, Сталин руководствовался следующими положениями.

Во-первых, американское ядерное оружие вряд ли представляло собой существенную угрозу для военной промышленности главным образом в силу того, что сразу после войны основные военно-промышленные мощности в СССР были сосредоточены в восточных районах, до которых трудно добраться даже стратегическим бомбардировщикам, а промышленность Украины разрушена и полностью не восстановлена, так что ее уничтожение ядерными ударами ненамного сократит военно-промышленный потенциал СССР. Но при этом остается возможность нанесения сосредоточенного ядерного удара по Москве, которая и столица, и место размещения руководящих органов, и крупнейший в стране узел связи, и крупнейший в стране железнодорожный узел, и сосредоточение военно-промышленного и научно-технического потенциала. Уничтожение Москвы может создать условия для поражения в войне.

Во-вторых, отсюда задача – создание надежной системы ПВО Москвы, гарантирующей уничтожение американских бомбардировщиков всех до одного. Прорыв их к столице в новых условиях совершенно недопустим. Как этого добиться? Для этого нужна мощная радиолокационная система, новейшие зенитные ракеты и реактивные истребители-перехватчики.

В-третьих, нужно иметь возможность дать сдачи. Для этого нужна собственная ядерная бомба и необходимо средство доставки. В силу того, что у СССР не было стратегических бомбардировщиков достаточной дальности действия, чтобы нанести удар по территории США (хотя оперативно был скопирован интернированный во время войны В-29, ставший Ту-4), не было авиабаз, с которых можно было нанести такой удар, а также не было морского флота, достаточного, чтобы захватить такие заморские базы, как нет и возможности его быстро построить, требовалось какое-то другое решение. Им стали баллистические ракеты.

Частично эти решения стали формироваться еще во время войны. Так, постановление ГКО о начале добычи урана вышло 27 июля 1942 года, во время битвы за Кавказ и немецкого прорыва к Волге, вскоре после падения Севастополя, когда, казалось бы, судьба страны поставлена на карту. Это решение показывает, что Сталин уже тогда думал о том, что хорошо было бы обзавестись новым оружием большой мощности. Далее, Совет по радиолокации при ГКО был создан 4 июля 1943 года, буквально за несколько часов до начала немецкого наступления на Курской дуге. Третий элемент – ракеты добавился уже после войны, когда были собраны трофеи, относящиеся к немецкой ракетной технике. Немецкие прототипы баллистических и зенитных ракет позволили Сталину завершить свой новый концептуальный замысел, в общих чертах очерченный выше.

Компоненты этого замысла реализовались в виде спецкомитетов, сформированных в 1945–1947 годах. Спецкомитет № 1 ведал разработкой и созданием ядерного оружия и всей необходимой для этого производственной инфраструктуры. Он был образован 20 августа 1945 года под непосредственным влиянием американских ядерных бомбардировок. Спецкомитет № 2 был создан 13 мая 1946 года, и он решал вопросы создания ракетной техники, в том числе баллистических ракет, способных забросить ядерный заряд на территорию США. Спецкомитет № 3 был образован в июне 1947 года на базе Совета по радиолокации, работавшего с 1943 года, и он занимался созданием радиолокационной техники, в том числе радаров обнаружения и радаров наведения зенитных ракет, радиолокационных взрывателей и т. п. изделий. В 1950 году по инициативе Л. П. Берии были объединены работы по созданию РЛС, реактивных истребителей и зенитных ракет в отдельный комитет, который занимался созданием системы противовоздушной обороны Москвы. После этой реорганизации комитеты получили новые названия: 1-е Главное управление при Совете министров СССР (ядерное оружие), 2-е Главное управление при СМ СССР (ракетная техника) и 3-е Главное управление при СМ СССР (ПВО Москвы).

В этом сталинском замысле нельзя выделять и брать отдельно одно только ядерное оружие. Здесь все три элемента были тесно взаимосвязаны и обеспечивали победу Советского Союза в условиях ядерной войны. Сталин сформулировал главную мысль в советской доктрине ядерной войны: прикрыть Москву от удара и самим нанести ответный ядерный удар. Он настаивал на реализации этого замысла, несмотря на то что ракетная техника первоначально была далека от минимальных требуемых характеристик, несмотря на сопротивление некоторых видных руководителей, военных и конструкторов. Сталин не дожил до первого успешного перехвата зенитной ракетой самолета-мишени, который состоялся 25 мая 1953 года, и до принятия всей системы на вооружение в мае 1955 года.

Воплощение плана… уже после Сталина

Но чтобы претворить идею Сталина в жизнь, потребовалось провернуть много работы. В те годы аббревиатура «ТГУ» расшифровывалась острословами как «тяжелое главное управление», а «ПГУ» – как «полегче главное управление». Перед каждым этим главным управлением стояли свои задачи.

Спецкомитету № 1, или 1-му Главному управлению, требовалось создать целую промышленность по получению обогащенного плутония и урана. Хотя советская разведка добыла секретные сведения об американской атомной программе, это еще мало что значило. Сведения нужно было проверить, а потом реализовать. В отличие от США, где еще до начала Второй мировой войны собрались лучшие физики Европы, советский урановый проект мог рассчитывать только на свои кадры. Нужно было решить те же самые технические задачи переработки урановой руды, наработки плутония, его выделения и получения в металлическом виде, его обработки, добиться требуемого изотопного состава. Все это была неизведанная территория, каждый шаг по которой требовал многочисленных научно-исследовательских изысканий. Все работы нужно было сделать как можно быстрее, поскольку отставание в ядерной гонке грозило началом новой крупномасштабной войны. Работа с плутонием требовала риска. Так, при прессовании полусфер из плутония для РДС-1 5 августа 1949 года участники процесса не были уверены, что не произойдет ядерного взрыва. Риска и жертв потребовала эксплуатация реактора-наработчика, переработка плутония, в ходе чего сотрудники получили высокие дозы облучения.

Успех уранового проекта потребовал колоссальных затрат. По данным Н. С. Симонова, на создание ядерной бомбы в 1947–1949 годах было затрачено 14,5 млрд. рублей, или 2,7 млрд. долларов[171]. Сроки создания бомбы и затраты на нее оказались в СССР и США примерно одинаковыми. 2 года и 7 месяцев в США и 2 млрд. долларов затрат; 2 года и 8 месяцев и 2,7 млрд. долларов затрат в СССР. Несколько большие затраты советского уранового проекта были связаны с тем, что ПГУ было разрешено выполнять все работы без проектов, смет, по фактической стоимости и по рабочим чертежам, что иногда приводило к многочисленным переделкам оборудования и даже к бесполезной работе. Кроме того, в эту сумму также входит строительство целых закрытых городов и обеспечение строжайшего режима секретности.

Кроме того, что был создан и испытан первый советский ядерный боеприпас РДС-1, была также создана целая отрасль промышленности, занимающаяся переработкой урана. Если в 1945 году СССР добывал 18 тыс. тонн урановой руды, или 14,6 тонны металлического урана, то в 1950 году добыча составила 2056,8 тыс. тонн руды, или 416,9 тонны металла. Большая часть этой добычи, правда, приходилась на страны Восточной Европы, где имелись давно разрабатываемые месторождения урановой руды: Чехо-словакия, Польша, Болгария, а также советская оккупационная зона Германии (с 1949 года – ГДР). Добыча за пять лет составила 1072 тонны урана, что давало до 100 кг обогащенного плутония в год. Это 16 зарядов типа РДС-1, а переработка урана давала 7,6 тонны высокообогащенного урана, чего хватило бы на 600 зарядов типа РДС-2. Пока использовались европейские ресурсы урана, в СССР были открыты новые месторождения в Средней Азии, на Кавказе, на Украине, в Забайкалье, а также на Колыме (рудник Бутугычаг, дававший золото, стал урановым рудником), которые позволили обеспечить развитие советского ядерного потенциала собственным сырьем.

Появился производственный комплекс полного цикла, обеспечивающий переработку урана и изготовление всех компонентов ядерного заряда. В состав отрасли входили не только профильные предприятия, вроде знаменитого комбината № 817 в Челябинской области, но и многочисленные машиностроительные, химические, приборостроительные, электровакуумные, металлургические предприятия, которые обеспечивали атомную отрасль необходимым оборудованием, материалами, приборами, химикатами, инструментами. В основной своей массе все это изготовлялось с очень высокими требованиями к качеству, часто по технологиям, ранее не применявшимся, и, конечно, в обстановке строжайшей секретности.

Вся эта большая, сложная и разнообразная промышленная инфраструктура была построена в считанные годы, в основном в 1947–1951 годах. Тут чувствуется опыт войны. Под строительство предприятий атомного комплекса передавали военные и гражданские предприятия, они подвергались коренной реконструкции, переоборудованию. Новостройки проектировались целиком, со всеми необходимыми сооружениями, оборудованием и коммуникациями (последнее было особенно важно, поскольку многие предприятия атомной отрасли требовали расхода колоссального количества воды. Так, переработка одной тонны облученных урановых блоков требовала около 2 тыс. кубометров воды). Быстрое строительство атомной промышленности объясняется тем, что этими работами руководили самые опытные кадры, прошедшие суровую военную закалку, способные справляться с невыполнимыми задачами.

После испытания РДС-1 советский атомный комплекс пополнился двумя новыми комбинатами: № 816 в Томске-7 и № 815 в Красноярске-26. В ноябре 1951 года на комбинате № 817 был запущен тяжеловодный реактор-наработчик, для обеспечения которого было создано новое производство тяжелой воды. Советская атомная промышленность встала на ноги, и 6 октября 1951 года Сталин заявил, что испытания атомных бомб будут проводиться и впредь по плану обороны страны.

Развитие ракетной техники поначалу базировалось на изучении немецких разработок. Несмотря на то что немецкий научный центр и испытательный полигон Пенемюнде и подземный завод по производству ракет Фау-2 в Нордхаузене оказались в советской оккупационной зоне, тем не менее американцам досталась большая часть секретной документации, образцов техники и большая часть немецких специалистов во главе с Вернером фон Брауном. Спецкомитет № 2 собрал сравнительно немногочисленные трофеи: 8 жидкостных ракет, 8 твердотопливных ракет, 41 ракетный двигатель, 32 прибора управления, 186 образцов ракетного топлива и 80 образцов твердого ракетного топлива. Это ничтожные крохи, если учесть, что завод в Нордхаузене в месяц производил до 1000 ракет Фау-1 и Фау-2, а также 200 реактивных двигателей Jumo. Однако трофейные образцы демонстрировали развитие основных типов новейшего ракетного вооружения: крылатых ракет, баллистических ракет и зенитных ракет. Также были реактивные и кумулятивные снаряды.

К 1950 году, в результате изучения и переработки немецкого опыта, было создано три образца ракет, поступивших на вооружение, и велась отработка 12 других типов ракет и реактивных снарядов. Среди них доводилась до кондиции зенитная ракета С-25, потом ставшая основным оружием системы ПВО Москвы (этими ракетами были вооружены 56 ЗРК в составе двух колец противовоздушной обороны столицы), а также крылатая ракета «Буря» с дальностью полета до 8 тыс. км. Хотя в 1960 году работы по «Буре» были прекращены, тем не менее эта ракета оставила после себя технологию обработки титана и титановых сплавов, сыгравшую потом исключительную роль в развитии советского вооружения.

На основе Фау-2 С. П. Королев создал баллистическую ракету Р-1, испытанную в 1947 году и поступившую на вооружение в 1949 году. Хотя ее дальность полета была не более 300 км, Сталин распорядился продолжать работы. После того как ОКБ-1 Королева уже завершило работы над баллистической ракетой Р-2, в феврале 1952 года было принято решение перепрофилировать Днепропетровский автомобильный завод, построенный в четвертой пятилетке и выпускавший грузовые автомобили и амфибии. Завод успел произвести только 2 тыс. грузовиков. Автомобильное производство передали на ЗиС, а завод стал вместо наземной техники делать ракетную. Решение вполне в духе военных лет: взять более или менее подходящий завод и переделать его на выпуск военной продукции.

Для развития радиолокации пришлось с очень низкого уровня создавать радиоэлектронную промышленность, создать производство электровакуумной техники (на что особое внимание обращал Сталин), радиодеталей. В августе 1949 года было принято решение о реконструкции и достройке 54 заводов и 19 НИИ по радиолокационной тематике. Эта промышленность должна была за пятилетку 1951–1955 годов произвести радиолокационного оборудования на сумму 33,4 млрд. рублей, а годовое производство должно было увеличиться в 10 раз. Даже во время войны не выдвигалось столь жестких и напряженных задач для военной промышленности. В список намеченных к выпуску входило 28 радиолокационных станций дальнего обнаружения, 1995 подвижных радиолокационных станций, 23 440 наземных запросчиков радиолокационного опознавания, 312 станций радионавигации и слепой посадки. Для флота должно было быть выпущено 2141 береговая и корабельная радиолокационная станция, 2550 приборов радиолокационного опознавания и для авиации 13 415 бортовых радиолокационных станций и 2604 прибора навигации и опознавания[172].

На освоение этой техники были израсходованы колоссальные суммы. С 1947 по 1955 год общие затраты составили 79,3 млрд. рублей. В 1950 году эти специальные затраты составили сумму, эквивалентную 2 % всего государственного бюджета СССР. Эти средства – в условиях советского народного хозяйства это не построенные жилые дома, школы, больницы, Дома культуры, не произведенные товары народного потребления – были взяты из народного благосостояния, и без того невысокого после опустошительной войны. Стоило ли дело таких жертв? Определенно стоило.

20 февраля 1956 года баллистическая ракета Р-5 М, оснащенная ядерной боеголовкой, взлетела с полигона Капустин Яр. Преодолев 1200 км, ракета доставила ядерный заряд в расчетную точку, и раздался взрыв мощностью. 80 кт. Он возвестил о том, что положение в мире кардинально изменилось. В эти дни проходил ХХ съезд КПСС, на котором Н. С. Хрущев провозгласил, что угроза неизбежной новой мировой войны теперь снята.

Сталинский замысел был реализован. Его идея подарила Советскому Союзу несколько десятилетий мирной жизни.

Заключение

Все это представляет историю Советского Союза в несколько ином, неожиданном свете.

Во-первых, для всей сталинской эпохи обнаруживается стержневая идея, вокруг которой вращались все остальные планы и замыслы. Эту главную идею можно сформулировать так: выстоять в мировой войне. Хотя сама по себе эта мысль не новая, тем не менее у нее появилась новая трактовка, отличная от всех ранее высказанных позиций. Мнение о том, что советские люди мирно трудились, а потом на них напали, определенно не соответствует действительности. Сталин с самого начала знал и ясно понимал, что грядет мировая война. Этот вопрос был весьма тщательно проанализирован еще в начале 1920-х годов, когда он только пришел к власти, и в обоснованности этого тезиса особых сомнений не возникало. И мы сейчас, с позиции сторонних наблюдателей, можем сказать, что прогноз этот был верным. Сталин его положил в основу всей своей партийной и государственной деятельности, всей своей политики.

Сталин предстает как автор общей концепции развития и обороны Советского Союза, которую он осуществлял все 30 лет своего руководства и которая затронула все без исключения стороны и аспекты исторического развития советской страны и советского общества.

Во-вторых, сформулированная Сталиным позиция на предмет участия СССР в этой грядущей мировой войне изначально была оборонительная. Он исходил из того, что против СССР скорее всего выступит коалиция развитых империалистических держав, обладающая военно-хозяйственным превосходством. Вопрос стоял, таким образом, ребром: получится ли выстоять в этой войне или нет. Сталин это сформулировал в своем известном высказывании: «Мы отстали от передовых стран на 50—100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».

Военно-хозяйственное развитие Советского Союза ограничивало политические замыслы и сводило их к чисто оборонительным задачам по той банальной причине, что, несмотря на все усилия, так и не получилось достичь превосходства над капиталистическим лагерем. Схватку с Европой, консолидированной Гитлером в единую коалицию, СССР, конечно, выиграл, но ценой огромных потерь. На что-то большее просто не хватало военно-хозяйственных ресурсов. Так, Сталин вынужденно отказался от строительства большого океанского флота, без которого распространение социализма во всем мире было неосуществимым делом.

Из этого вытекает, что Сталин не мог вынашивать каких-либо агрессивных замыслов или распространять революцию, поскольку расстановка сил в мире этого определенно не позволяла. Такая позиция, конечно, не исключала поддержки коммунистов в других странах по мере сил и возможностей. Сталинская политика была оборонительной по своей сути с начала и до конца, и даже сталинский концепт ядерной войны, сформулированный им в конце 1940-х годов, также был оборонительным. Он поставил задачу создать такой комплекс ракетно-ядерного вооружения, чтобы он гарантировал нанесение ответного удара и удержал бы горячие головы в противоположном лагере от попыток вооруженного вторжения.

Тут нужно подчеркнуть, что мы до сих пор пользуемся этим сталинским наследством и наш ракетно-ядерный щит скроен по сталинской мерке.

В-третьих, «пробежать» отставание оказалось крайне нетривиальной задачей, не только в силу слабого хозяйственного развития страны, не только необходимости кардинально перестроить общество, изменить его социальную структуру, мышление и мировоззрение, но также в силу неблагоприятных условий для хозяйственного развития. СССР относился к тем странам, где создание крупной и развитой промышленности в принципе возможно, но давалось это ценой огромных технических трудностей, необходимости добывать нужные ресурсы в суровых и неосвоенных районах, часто ценой больших лишений и жертв. Эти ресурсы были, как правило, еще качеством хуже, чем у капиталистов, и для их освоения пришлось немало потрудиться. Геологический и природно-климатический факторы сыграли в советской истории очень большую роль, жестко ограничив развитие советского народного хозяйства и не позволив ему превзойти капиталистов, которые развивались в, без особого преувеличения, тепличных условиях. Эти факторы систематически игнорируются, причем как ниспровергателями Сталина, так и его апологетами.

В-четвертых, нет худа без добра. Огромные трудности многому научили и самого Сталина, и остальное советское руководство, хозяйственников, вплоть до простых рабочих. Они развили в себе способность преодолевать эти неблагоприятные условия, где «трудом насмерть», где изобретательностью, где упорством. Без этого навыка победа в войне была бы совершенно невозможна; любая другая страна от таких потерь, какие понес Советский Союз, просто потерпела бы поражение, сдалась бы на милость победителя, примерно как Франция. В прямом военно-хозяйственном столкновении в Донбассе, в схватке за его восстановление, советский метод превзошел немецкий, что послужило одной из веских причин поражения Германии в войне; им не удалось решить одной из главных целей войны, состоящей в захвате крупной индустриальной базы на востоке.

Этот же метод пригодился и после войны в создании нового ракетно-ядерного вооружения, трудности чего были велики и неисчислимы, и в этом деле СССР также в полной мере столкнулся и с неблагоприятными условиями, и со своим отставанием от крупнейших капиталистических держав. Однако упорство и изобретательность пересилили и эти трудности.

Вот такие они были, экономические победы Сталина. Перечислим их:

– индустриализация;

– создание мощной военной промышленности и сильной армии;

– достижение военно-хозяйственного превосходства над Германией и победа в войне;

– восстановление разрушенного войной народного хозяйства;

– создание ракетно-ядерного вооружения.

Все они имели и имеют до сих пор колоссальное значение как для нашей страны, так и для всего мира.

Примечания

1

Тухачевский С. В. Будущие войны и развитие милитаризма. Вятка: «Издание Посекра Губвоенкомата», 1924. С. 26.

2

Жигур Я. Размах будущей империалистической войны. М.: «Московский рабочий», 1930. С. 20.

3

Бруксон Я. Европа перед будущей войной. М.: «Работник просвещения», 1928. С. 23.

4

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 41. С. 353.

5

Тухачевский С. В. Будущие войны и развитие милитаризма. Вятка: «Издание Посекра Губвоенкомата», 1924. С. 29.

6

Howenstine, Jay E. The Economisc of Demobilization. Washington, «Public Affairs Press», 1944. Р. 5.

7

Бруксон Я. Европа перед будущей войной. М.: «Работник просвещения», 1928. С. 27.

8

Фалькнер С. А. Народный доход современной Германии и его социально-экономическая структура//Плановое хозяйство, 1930, № 4. С. 195.

9

Пермский М. Будущая война и оборона СССР. М.-Л.: «Госиздат», 1929. С. 43.

10

Вишнев С. Экономическая подготовка Франции к будущей войне. М.-Л., «Госиздат», 1928. С. 20.

11

Эйдеман Р. Химия в войне будущего. Харьков: «Государственное издательство Украины», 1924. С. 21.

12

Эйдеман Р. Химия в войне будущего. Харьков: «Государственное издательство Украины», 1924. С. 44.

13

Тухачевский С. В. Будущие войны и развитие милитаризма. Вятка: «Издание Посекра Губвоенкомата», 1924. С. 41.

14

Роль техники в будущей войне. Л.: «ЛОИЗ», 1932. С. 19, 21.

15

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 41. С. 354.

16

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 41. С. 355.

17

Пермский М. Будущая война и оборона СССР. М.-Л.: «Госиздат», 1929. С. 11.

18

Голубев А. М. В. Фрунзе о характере будущей войны. М.: «Госвоениздат», 1931. С. 11.

19

Пермский М. Будущая война и оборона СССР. М.-Л.: «Госиздат», 1929. С. 14.

20

Голубев А. М. В. Фрунзе о характере будущей войны. М.: «Госвоениздат», 1931, С. 21

21

Пермский М. Будущая война и оборона СССР. М.-Л.: «Госиздат», 1929. С. 20.

22

Пермский М. Будущая война и оборона СССР. М.-Л.: «Госиздат», 1929. С. 59.

23

Пермский М. Будущая война и оборона СССР. М.-Л.: «Госиздат», 1929. С. 60.

24

Пермский М. Будущая война и оборона СССР. М.-Л.: «Госиздат», 1929. С. 104.

25

Голубев А. М. В. Фрунзе о характере будущей войны. М.: «Госвоениздат», 1931. С. 112.

26

Верхотуров Д. Н. Экономическая революция Сталина. М.: «ОЛМА-Пресс», 2006.

27

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков) 18–31 декабря 1925 года. Стенографический отчет. М.-Л.: «Госиздат», 1926. С. 37.

28

Вишнев С. Экономическая подготовка Франции к будущей войне. М.-Л.: «Госиздат», 1928. С. 38.

29

Вишнев С. Экономическая подготовка Франции к будущей войне. М.-Л.: «Госиздат», 1928. С. 27.

30

Вишнев С. Экономическая подготовка Франции к будущей войне. М.-Л.: «Госиздат», 1928. С. 130.

31

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс в СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: «РОССПЭН», 1996. С. 56.

32

Братковский Ю. Польский фашизм – форпост интервенции. М.-Л.: «Партийное издательство», 1932. С. 22.

33

Grabowski T. Inwestycje zbrojeniowe w gospodarce Polski międzywojennej. Warszawa: «Wydawnictwo Ministerstwa Obrony Narodowej», 1963. С. 55.

34

Samecki W. Centralny Okręg Przemysłowy. 1936–1939. Wstępna faza programu uprzemysłowienia Polski. Wrocław: «Wydawnictwo Uniwersytetu Wrocławskiego», 1998. С. 111.

35

Рейман Г. Грядущая война и германская химическая промышленность. Л.: «Прибой», 1928. С. 13.

36

Лобов В. Н. Военная хитрость. М.: «Московское военно-историческое общество», «Логос», 2001. С. 117–120.

37

Сидоров А. Л. Экономическое положение России в годы Первой мировой войны. М.: «Наука», 1973. С. 112.

38

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс в СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: «РОССПЭН», 1996. С. 32.

39

Сидоров А. Л. Экономическое положение России в годы Первой мировой войны. М.: «Наука», 1973. С. 136–138.

40

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1996.

41

Пермский М. Будущая война и оборона СССР. М.-Л.: «Госиздат», 1929. С. 43.

42

Grabowski T. Inwestycje zbrojeniowe w gospodarce Polski międzywojennej. Warszawa, «Wydawnictwo Ministerstwa Obrony Narodowej», 1963. С. 125–126.

43

Кржижановский Г. М. Плановые вопросы//Плановое хозяйство, 1925, № 1, С. 43.

44

Материалы особого совещания по воспроизводству основного капитала при Президиуме ВСНХ СССР. Серия 1. Пятилетние гипотезы по отраслям промышленности. Кн. 23. Металлическая промышленность. М.-Л.: 1926. С. VI.

45

Материалы особого совещания по воспроизводству основного капитала при Президиуме ВСНХ СССР. Серия 1. Пятилетние гипотезы по отраслям промышленности. Кн. 23. Металлическая промышленность. М.-Л.: 1926. С. 52.

46

Материалы особого совещания по воспроизводству основного капитала при Президиуме ВСНХ СССР. Серия 1. Пятилетние гипотезы по отраслям промышленности. Кн. 23. Металлическая промышленность. М.-Л.: 1926. С. 43.

47

Федорович И. Урало-Кузнецкая проблема. М.-Л.: 1926, С. 19–20.

48

Материалы особого совещания по воспроизводству основного капитала при Президиуме ВСНХ СССР. Серия 1. Пятилетние гипотезы по отраслям промышленности. Кн. 23. Металлическая промышленность. М.-Л.: 1926. С. 79.

49

Федорович И. Урало-Кузнецкая проблема. М.-Л.: 1926. С. 24–26.

50

Ларичев В. А. Топливные перспективы на ближайшие пятнадцать лет//Плановое хозяйство, 1925, № 3. С. 55, 64, 67.

51

Ларичев В., Федорович И. Этапы топливного хозяйства за пять лет (1921/22—1925/26 операционные годы)//Плановое хозяйство, 1926, № 3. С. 135.

52

Пятилетний план народно-хозяйственного строительства СССР. Т. 2, Ч. 1. Строительная и производственная программа плана. М.: «Плановое хозяйство», 1929. С. 60–63.

53

Мотылев В. Е. Проблема темпа развития СССР. М.: 1929. С. 11.

54

Мотылев В. О типе индустриализации СССР//Проблемы экономики, 1929, № 1. С. 38.

55

Проблемы планирования (итоги и перспективы). Стенографический отчет I съезда президиумов Госплана СССР и гос-планов союзных республик с участием представителей местных плановых органов в Москве 10–17 марта 1926 года. М.: «Госплан СССР», 1926. С. 88.

56

Гринько Г. Ф. Народно-хозяйственный план 1927/28 года// Плановое хозяйство, 1927, № 9. С. 21.

57

КПСС в решениях и резолюциях съездов, конференций и пленумов ЦК. Ч. II. 1925–1953. М.: «Госполитиздат», 1953. С. 278.

58

КПСС в решениях и резолюциях съездов, конференций и пленумов ЦК. Ч. II. 1925–1953. М.: «Госполитиздат», 1953. С. 279.

59

Пятилетний план народно-хозяйственного строительства СССР. Т. 2, Ч. 1. Строительная и производственная программа плана. М.: «Плановое хозяйство», 1929. С. 72.

60

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1996. С. 69.

61

Кен О. Н. Мобилизационное планирование и политические решения (конец 1920-х – середина 1930-х гг.). М.: «ОГИ», 2008. С. 85.

62

Варга Е. С. Избранные произведения. Т. 2. Экономические кризисы. М.: «Наука», 1974. С. 121.

63

Лан В. И. США от Первой и до Второй мировой войны. М.: «Госполитиздат», 1947. С. 252.

64

Лан В. И. США от Первой и до Второй мировой войны. М.: «Госполитиздат», 1947. С. 178.

65

Лан В. И. США от Первой и до Второй мировой войны. М.: «Госполитиздат», 1947. С. 182–183.

66

Лан В. И. США от Первой и до Второй мировой войны. М.: «Госполитиздат», 1947. С. 287.

67

Варга Е. С. Избранные произведения. Т. 2. Экономические кризисы. М.: «Наука», 1974. С. 142.

68

Лиф Ш. Война и экономика Японии. М.: «Политиздат при ЦК ВКП (б)», 1940. С. 20.

69

Тепляков Ю. Операцию начнем на рассвете… М.: «Издательство политической литературы», 1975. С. 93.

70

Стальное сердце Сибири. Кемерово: «Кемеровское книжное издательство», 1982. С. 49.

71

История социалистической экономики. Т. III. Создание фундамента социалистической экономики в СССР. 1926–1932 гг. М.: «Наука», 1977. С. 157–158; Gleitze B. Ostdeutsche Wirtschaft. Industrielle Standorte und volkswirtschaftliche Kapazitäten des ungeteilen Deutschland. Berlin, «Dunker & Humblot», 1956. С. 192.

72

Чернышев А. Основные линии развития электроэнергетики СССР//Плановое хозяйство. 1936, № 1. С. 25.

73

Резолюция первой Всесоюзной конференции по размещению производительных сил СССР во второй пятилетке 15–25 апреля 1932 года. М.-Л.: 1932. С. 23.

74

Второй пятилетний план развития народного хозяйства СССР (1933–1937 гг.). Т. 1. М.: «Госплан СССР», 1934. С. 93.

75

Грановский Е. П. Советская промышленность в Великой Отечественной войне. М.: «Госполитиздат», 1949. С. 14.

76

Цветная металлургия в годы Великой Отечественной войны. М.: «ЦНИИцветмет экономики и информации», 1995. С. 18.

77

Цветная металлургия в годы Великой Отечественной войны. М.: «ЦНИИцветмет экономики и информации», 1995. С. 21.

78

Резолюция первой Всесоюзной конференции по размещению производительных сил СССР во второй пятилетке 15–25 апреля 1932 года. М.-Л.: 1932. С. 12–13.

79

Дьяков Ю. П. Северная угольно-металлургическая база СССР: возникновение и развитие. М.: «Мысль», 1973. С. 21, 32.

80

Грановский Е. П. Советская промышленность в Великой Отечественной войне. М.: «Госполитиздат», 1949. С. 9.

81

Верхотуров Д. Н. Виктор Суворов врет! Потопить «Ледокол». М.: «Яуза-Пресс», 2013. С. 195.

82

Лиф Ш. Война и экономика Японии. М.: «Политиздат при ЦК ВКП (б)», 1940. С. 11.

83

Захаров М. В. Генеральный штаб в предвоенные годы. М.: «Воениздат», 1989. С. 120.

84

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1996. С. 84, 93.

85

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1996. С. 94.

86

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1996. С. 99.

87

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1996. С. 112.

88

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1996. С. 120.

89

Третий пятилетний план развития народного хозяйства Союза СССР (1939–1942 гг). М.: «Госпланиздат», 1939. С. 51.

90

Костюченко С., Хренов И., Федоров Ю. История Кировского завода. 1917–1945. М.: «Мысль», 1966. С. 194–197.

91

Манту П. Промышленная революция XVIII столетия в Англии. М.-Л.: «Госиздат», 1925. С. 198.

92

Киржнер Д. М. Горная промышленность в цифрах (краткий справочник). М.: «ЦК Союза горнорабочих СССР», 1926. С. 111.

93

Киржнер Д. М. Горная промышленность в цифрах (краткий справочник). М.: «ЦК Союза горнорабочих СССР», 1926. С. 44, 111.

94

Киржнер Д. М. Горная промышленность в цифрах (краткий справочник). М.: «ЦК Союза горнорабочих СССР», 1926. С. 113.

95

Тоцкий Н. М. Экономические проблемы сверхмагистрали сибирского направления/Проблема сибирской сверхмагистрали. М.: «Госплан СССР», 1929. С. 44.

96

Диманштейн Я. Б. Проблемы районирования металлопромышленности в связи с условиям промышленного развития Украины и Союза. Выводы работы комиссии по металлу при Госплане УССР. Харьков, 1927. С. 202.

97

Галигузов И. Ф., Чурилин М. Е. Флагман отечественной индустрии. История Магнитогорского металлургического комбината им. В. И. Ленина. М.: «Мысль», 1978. С. 8.

98

Резолюция первой Всесоюзной конференции по размещению производительных сил СССР во второй пятилетке 15–25 апреля 1932 года. М.-Л., 1932. С. 12–13.

99

Киржнер Д. М. Горная промышленность в цифрах (краткий справочник). М.: «ЦК Союза горнорабочих СССР», 1926. С. 44, 111.

100

Итоги выполнения второго пятилетнего плана развития народного хозяйства Союза ССР. М., 1939. С. 75.

101

Кантор Л. М. Промышленность СССР в годы Великой Отечественной войны. СПб.: «Издательство Санкт-Петербургского университета экономики и финансов», 1991. С. 10.

102

Киржнер Д. М. Горная промышленность в цифрах (краткий справочник). М.: «ЦК Союза горнорабочих СССР», 1926. С. 133.

103

Мончегорск – сплетение судеб. Сборник воспоминаний. – http://mig.org.ru/wp-content/uploads/2013/11/spletenie_sudeb.pdf

104

Страна Советов за 50 лет (Сборник статистических материалов). М.: «Статистика», 1967. С. 58–62.

105

История индустриализации СССР 1938–1941 гг. Документы и материалы. М.: «Наука», 1972. № 59.

106

Залесский К. А. Империя Сталина. М.: «Вече», 2000.

107

Кравченко Г. С. Военная экономика СССР 1941–1945. М.: «Военное издательство», 1963. С. 44.

108

Юнович И. Многостаночное обслуживание в машиностроении //«Плановое хозяйство», 1939, № 11. С. 81.

109

Большевик, 1941, № 3–4. С. 19.

110

Григорьев А. Новая форма социалистического труда //«Плановое хозяйство», 1939, № 9. С. 28.

111

Юнович И. Многостаночное обслуживание в машиностроении //«Плановое хозяйство», 1939, № 11. С. 81.

112

Бовдаренко С. Германский фашизм и Советская Украина. М.-Л.: «Соцэкгиз», 1934. С. 21.

113

Бовдаренко С. Германский фашизм и Советская Украина. М.-Л.: «Соцэкгиз», 1934. С. 52.

114

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1996. С. 133.

115

Eichholtz D. Geschichte der deutschen Kriegswirtschaft 1939–1945. Bd. 1. 1939–1941. Berlin, 1971. S. 223.

116

Eichholz D. Geschichte der deutschen Kriegswirtschaft 1939–1945. Band II: 1941–1943. Berlin, «Akademie-Verlag», 1985. S. 10.

117

Вишнев С. Экономические ресурсы Германии. Экономическая база Германии в новой европейской войне. М.: «Соцэкгиз», 1940. С. 53.

118

Eichholz D. Geschichte der deutschen Kriegswirtschaft 1939–1945. Band II: 1941–1943. Berlin, «Akademie-Verlag», 1985. S. 15.

119

Кравченко Г. С. Военная экономика СССР 1941–1945. М.: «Военное издательство», 1963. С. 31.

120

Eichholz D. Geschichte der deutschen Kriegswirtschaft 1939–1945. Band II: 1941–1943. Berlin: «Akademie-Verlag», 1985. S. 7.

121

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1996. С. 129.

122

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1996. С. 133.

123

Куманев Г. А. Война и эвакуация в СССР. 1941–1942 годы //Новая и новейшая история, 2006, № 6.

124

Куманев Г. А. Война и эвакуация в СССР. 1941–1942 годы //Новая и новейшая история, 2006, № 6.

125

Кантор Л. М. Промышленность СССР в годы Великой Отечественной войны. СПб.: «Издательство Санкт-Петербургского университета экономики и финансов», 1991. С. 6.

126

Иванов В. К. Особенности формирования дивизий народного ополчения (1941 г.)//Московская правда, 3 июля 1991.

127

Лопуховский Л. Н. Июнь. 1941 год. Запрограммированное поражение. М.: «Яуза», «ЭКСМО», 2010. С. 28.

128

Кравченко Г. С. Военная экономика СССР 1941–1945. М.: «Военное издательство», 1963. С. 95.

129

Кравченко Г. С. Военная экономика СССР 1941–1945. М.: «Военное издательство», 1963. С. 96.

130

Цветная металлургия в годы Великой Отечественной войны. М.: «ЦНИИцветмет экономики и информации», 1995. С. 38.

131

Куманев Г. А. Война и эвакуация в СССР. 1941–1942 годы //Новая и новейшая история, 2006, № 6.

132

Цветная металлургия в годы Великой Отечественной войны. М.: «ЦНИИцветмет экономики и информации», 1995. С. 39.

133

Загорулько М. М., Юденков А. Ф. Крах экономических планов фашистской Германии на временно оккупированной территории СССР. М.: «Экономика», 1970. С. 62.

134

Загорулько М. М., Юденков А. Ф. Крах экономических планов фашистской Германии на временно оккупированной территории СССР. М.: «Экономика», 1970. С. 64.

135

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1996. С. 140.

136

Грунин О. А., Царева С. О. Экономика – арсенал победы в Великой Отечественной войне. СПб.: «ИуиЭ», 2005. С. 18.

137

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1996. С. 146.

138

Грунин О. А., Царева С. О. Экономика – арсенал победы в Великой Отечественной войне. СПб.: «ИуиЭ», 2005. С. 36.

139

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1996. С. 145.

140

Голушко И. М. Танки оживали вновь. М.: «Воениздат», 1977.

141

Грунин О. А., Царева С. О. Экономика – арсенал победы в Великой Отечественной войне. СПб.: «ИуиЭ», 2005. С. 88.

142

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1996. С. 150.

143

Кантор Л. М. Промышленность СССР в годы Великой Отечественной войны. СПб.: «Издательство Санкт-Петербургского университета экономики и финансов», 1991. С. 18.

144

Грунин О. А., Царева С. О. Экономика – арсенал победы в Великой Отечественной войне. СПб.: «ИуиЭ», 2005. С. 132.

145

Советская экономика в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М.: «Наука», 1970. С. 288.

146

И в тылу мы победу ковали: изобретено во время Великой Отечественной войны. Кемерово: «ГУК Кемеровская ОНБ им. В. Д. Федорова», 2010.

147

Риттер Г. Война и оружие будущего. М.-Л.: «Госвоениздат», 1926. С. 26.

148

Цветная металлургия в годы Великой Отечественной войны. М.: «ЦНИИцветмет экономики и информации», 1995. С. 59–63.

149

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1996. С. 141.

150

Цветная металлургия в годы Великой Отечественной войны. М.: «ЦНИИцветмет экономики и информации», 1995. С. 32.

151

Цветная металлургия в годы Великой Отечественной войны. М.: «ЦНИИцветмет экономики и информации», 1995. С. 34.

152

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1996. С. 162.

153

Загорулько М. М., Юденков А. Ф. Крах экономических планов фашистской Германии на временно оккупированной территории СССР. М.: «Экономика», 1970. С. 143.

154

Hampe E., Dermot B. Die Unbekannte Armee. Die technische Truppen im Zweiten Weltkrieg//Studien zur Militärgeschichte, Militärwirtschaft und Konfliktforschung. Band 21. Osnabrück: «Biblio Verlag», 1979. S. 192–131.

155

Олехнович Г. И. Экономика Белоруссии в условиях Великой Отечественной войны (1941–1945). Минск: «Издательство БГУ им В. И. Ленина», 1982. С. 52.

156

Загорулько М. М., Юденков А. Ф. Крах экономических планов фашистской Германии на временно оккупированной территории СССР. М.: «Экономика», 1970. С. 250.

157

Дятчин М. В. К вопросу снабжения углем промышленных предприятий и действующих частей Вермахта на оккупированной территории СССР в период Второй мировой войны//Экономическая история России: проблемы, поиски, решения. Ежегодник. Выпуск 9. М. – Волгоград: «Издательство ВолГУ», 2007. С. 306.

158

Дятчин М. В. К вопросу снабжения углем промышленных предприятий и действующих частей Вермахта на оккупированной территории СССР в период Второй мировой войны//Экономическая история России: проблемы, поиски, решения. Ежегодник. Выпуск 9. М. – Волгоград: «Издательство ВолГУ», 2007. С. 308–309.

159

Поляк Г. Б. Послевоенное восстановление народного хозяйства. М.: «Финансы и статистика», 1986. С. 48.

160

Игнатов Н. Н., Гейер Г. В., Чернавкин Н. Н. Откачка шахт при восстановлении Донбасса. М.-Л.: «Углетехиздат», 1950.

161

Мавроди В. И. Борьба Коммунистической партии Советского Союза за восстановление тяжелой промышленности Донбасса (1943–1945 гг.). М., 1961. С. 9.

162

Олехнович Г. И. Экономика Белоруссии в условиях Великой Отечественной войны (1941–1945). Минск: «Издательство БГУ им В. И. Ленина», 1982. С. 58.

163

Олехнович Г. И. Экономика Белоруссии в условиях Великой Отечественной войны (1941–1945). Минск: «Издательство БГУ им В. И. Ленина», 1982. С. 120–123.

164

Олехнович Г. И. Экономика Белоруссии в условиях Великой Отечественной войны (1941–1945). Минск: «Издательство БГУ им В. И. Ленина», 1982. С. 89.

165

Пянкевич В. Л. Репарации и труд военнопленных как источники восстановления экономики СССР после Второй мировой войны (вопросы историографии). СПб.: «Нестор», 1999. С. 9.

166

Пянкевич В. Л. Репарации и труд военнопленных как источники восстановления экономики СССР после Второй мировой войны (вопросы историографии). СПб.: «Нестор», 1999. С. 28.

167

Поляк Г. Б. Послевоенное восстановление народного хозяйства. М.: «Финансы и статистика», 1986. С. 55.

168

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1996. С. 195.

169

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1996. С. 196.

170

Создание первой советскоя ядерной бомбы. М.: «Энергоатомиздат», 1995. С. 36.

171

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1996. С. 242.

172

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1996. С. 259.

Content

Дмитрий Верхотуров
Сталинская экономика Победы. «Было время – и цены снижали»

Введение

Часть первая. Война на горизонте

Глава первая. Грядущая война

Наиболее очевидный аргумент

Что толкало мир к войне?

Точные теоретические предсказания

Характер будущей войны и подготовка к ней

Военная подоплека сталинской позиции

Глава вторая. Как подготовиться к войне?

Французский опыт подготовки к войне

Правильное сочетание

Глава третья. Основные задачи индустриализации

Важнейшие задачи

Если бы не индустриализация…

Глава четвертая. Что дала Сталину Великая депрессия?

Обычный американский эгоизм…

Новые задачи

Глава пятая. Советский арсенал перед войной

Время укреплять оборону

Мобилизация промышленности и новые задачи

Глава шестая. Сплошные неудачи?

Трудности черной металлургии

Жертвы ради цветного металла

Повредили ли советской промышленности – репрессии?

Часть вторая. Война

Глава седьмая. Гонка вооружений

Некоторые германские планы насчет Украины

Кто произведет больше?

Глава восьмая. Темные пятна эвакуации

Эвакуация из-за нехватки рабочих

Итоги эвакуации

Завод должен работать до последней возможности

Глава девятая. Как это делалось?

Завод за четыре месяца

Невероятная концентрация

Изобретательство по нужде

Глава десятая. Борьба за восстановление

Немецкий провал

Возрождение донецких шахт

Через три месяца – первый металл

Отработанная методика

Глава одиннадцатая. Сталин и ядерная война

Сталинский концепт ядерной войны

Воплощение плана… уже после Сталина

Заключение

Примечания