Пучков Лев

Профессия – киллер

Лев Пучков

Профессия — киллер

Глава 1

Он стоял в кустах, что росли левее валуна, мимо которого две минуты назад прошли мои пацаны, никого и ничего не обнаружив.

Я всегда в таких случаях больше доверяю автоматизмам — таламусу, потому что по опыту знаю: та часть серого вещества, которая отвечает за анализ, в какой бы распрекрасной голове она не находилась, прежде чем начать прилежно функционировать, некоторое время валяет дурака. И хотя это длится всего пару секунд, от них порой зависит, останешься ты жить или нет.

Вот и сейчас в голове запрыгали три совершенно никчемных вопроса: откуда он взялся? Как далеко ушли пацаны? Что делать?

Нельзя сказать, что я растерялся. Меня не напугало это. Но ситуация осложнялась тем, что накануне я вывозил свой автомат в песке и теперь отсоединил магазин, снял крышку ствольной коробки, вытащил пружину, затвор, аккуратно разложил все это на броне и преспокойно чистил, свесив ноги в люк…

БТР находился в трех километрах от села, где мы «проводили операцию». Так это называлось. На самом деле всю ночь тряслись от холода в кустах, а под утро прищучили-таки четверых гоблинов, которые приперли в село ящик мин ПОМЗ-2М и 12 автоматов.

Мы взяли их без труда. Они несколько часов тащились из долины вверх по горной тропе и шатались от усталости, когда мои парни, злые как черти после бессонной холодной ночи, выпрыгнули из-за кустов и просто-напросто отобрали у этих вояк их мьюнишн[1], на всякий случай надавав тумаков. Те даже не пикнули. Стало ясно, что это не профессиональные гоблины: слишком они были молоды, испуганы и на удивление легко сдались.

Ах да! Гоблины — это боевики. Мы их так зовем. Помните Диснея? Представьте себе безобразное существо, заросшее до глаз густой бородой, с огромными носом и ушами, переполненное злобой против человечества и страшное в своем тупом упорстве при достижении цели. Оно может стрелять в женщин и стариков, ставить мины под двери детского садика и на глазах обезумевших от ужаса людей под стволом автомата насиловать несовершеннолетних девчонок. Это гоблины. Они есть и с той, и с другой стороны. Я ненавижу их самой лютой ненавистью. Я буду уничтожать их, пока имею такую возможность. Потому что это нелюди. Спросите любого солдата, прошедшего Кавказ. Я не утрирую.

«Оккупанты», как еще совсем недавно называли наших солдат средства массовой информации и у нас и за рубежом, получают за боевой день 30 000 рублей (20 000 — в районе боевых действий, 10 000 — по месту дислокации). Это контрактники. А военнослужащие по призыву получают 40 000 рублей в месяц. Банка пива в районе боевых действий стоит в среднем 10 000 рублей, примерно столько же — пачка сигарет.

Чеченский боевик за день войны получает до 2000 баксов. Плюс за каждого «подтвержденного» убитого солдата две тысячи баксов и пять тысяч баксов за убитого офицера. Цена за голову спецназовца постоянно колеблется. Но тоже не мало.

Пусть на совести некоторых миротворцев-правозащитников останутся громогласные заявления, что против России воюет гордый чеченский народ, а не боевики-рецидивисты, которым до одного места, кого убивать, лишь бы бабки платили. Наши парни не гордые, поэтому получают тридцать штук в день, а чеченский народ — он гордый, потому-то и платят каждому его представителю с автоматом по две тысячи баксов.

Четверых гоблинов, захваченных нами, утром забрала вертушка вместе с начальником разведки ВОГ. Он формально руководил операцией. Полетел рапортовать. А мы возвращались вниз на коробочке, и я, дурак, разрешил остановку здесь: пацаны попросили спуститься с дороги метров на четыреста к персиковому саду.

Они, разумеется, проверили все вокруг, прежде чем удалиться от машины. Более того, с противоположного борта на бугре находилось боевое охранение — сержант и рядовой. Оба они изучали свои сектора наблюдения, повернувшись к БТРу спиной. Чего туда смотреть? Там сам командир.

Все было тактически правильно — в одну сторону ушли бойцы, по пути прочесав местность, с другой стороны стоял дозор, который обозревал окрестности самое малое на полторы тысячи метров… Гоблина наблюдатели видеть не могли. Он находился в мертвой зоне: от них его скрывал БТР.

Гоблин держал на правом плече РПГ-7ВМ, направленный в меня и улыбался. Его левая рука была отведена в сторону открытой ладонью кверху.

Рядом с ним стоял на коленях еще один такой же. Я его сначала не заметил в кустах. Он прикручивал пенал порохового заряда к кумулятивной гранате. Делал это очень сноровисто и на тот момент, когда я его увидел, практически закончил работу.

Гоблины находились метрах в двадцати от БТРа. Не возникло ни малейшей надежды, что гранатометчик промажет. Уверенность была просто написана на его заросшей до глаз харе. В моем распоряжении имелось от силы пять секунд. Столько времени ему понадобится, чтобы вставить заряд в ствол и тщательно прицелиться, хотя вряд ли была необходимость целиться с такого расстояния. Я бы, например, с его позиции человеку, находящемуся на броне, смог попасть гранатой в голову. А уж шлепнуть в борт…

Автоматизмы сразу рванули мышцы тренированного тела. Кувыркнуться с БТРа, откатиться в придорожную канаву и дурным голосом заорать: «К бою!.»

Но дозорные стояли на расстоянии что-то около ста метров. Они в любом случае не успевали. И еще — самое главное — в БТРе оставались двое парней. На матраце возле моторов спал корреспондент окружной газеты, который увязался с нами на операцию. И водила — он тоже, как только остановились, отрубился на своем месте. После попадания гранаты в борт эти парни уже не проснутся никогда.

У меня на ноге висел НРС — и все. Лифчик с экипировкой я снял, и он теперь лежал внизу, возле водилы — далекий и бесполезный.

Пока я оценивал обстановку, второй номер подал выстрел гранатометчику, который тут же вставил его в трубу. и прицелился.

ВСЕ.

С того момента, как я их заметил, до момента прицеливания прошло не больше трех секунд…

Такую ситуацию трудно охарактеризовать, даже используя полный набор наиболее эмоциональных и острых выражений. Это просто беда. Иначе не скажешь. Беда, потому что опытный боевой офицер, который мог бы одной очередью из автомата завалить гранатометный расчет, неожиданно возникший в двух десятках метров от него, как несмышленый новобранец, беспечно разобрал свой автомат, и гоблины это видели. А еще этот боевой офицер снял разгрузку и бросил ее в люк, отпустил наводчика вместе с другими за персиками… В общем, сделал столько ошибок, что гоблины могли бы, прежде чем убить, вынести благодарность.

До того стало обидно, аж выть захотелось! В ста метрах пост наблюдения, по другую сторону в трехстах метрах — целое отделение до зубов вооруженных ловких парней, в метре — кнопки электропуска двух танковых пулеметов, которые заряжены и смотрят в сторону гоблинов. Однако вот не дотянуться до тех кнопок.

— Давай слезай. Только молчи и не делай резких движений, — тихо и очень отчетливо, почти без акцента приказал гранатометчик.

Второй коротко мотнул слева направо стволом автомата, который он поднял с земли и направил на меня после того, как передал выстрел первому номеру.

— У тебя там внутри кто-то есть и он спит, — произнес гранатометчик, продолжая смотреть в окуляр прицела. — Иначе ты давно бы уже спрыгнул в канаву и дал сигнал своим.

Догадливый встретился гоблин. Прозорливый. Я уже стоял внизу и изучал врага. Два автомата, в разгрузках что-то топорщится, наверное, гранаты. У обоих на правом бедре тесаки плюс один гранатомет и три раздельных выстрела ПГ-7ВМ. Четвертый, снаряженный, в данный момент смотрел в борт коробочки.

Соображалка лихорадочно работала. Если сразу не долбанули, значит, хотят взять себе БТР с боекомплектом и, возможно, прихватить двух заложников. Очень нагло и беспрецедентно — в буквальном смысле увести из-под носа у спецназа боевую технику. Мне останется только застрелиться от позора, хотя, возможно, гоблины раньше помогут мне расстаться с жизнью. Для них хороший спец — мертвый спец. Адекватное, впрочем, отношение с нашей стороны…

— Повернись мордой к броне, — так же тихо и отчетливо скомандовал гоблин с РПГ, и я выполнил распоряжение.

У них может получиться. Элементарно. Стоит только забраться в БТР и закрыть люки. Водила спит без задних ног: один удар ножом в шею, и — привет. Корреспондент — не боец. Он нормальный парень, бывалый и обстрелянный, но не сумеет правильно себя повести, когда проснется от шума двигателей и обнаружит, что на него направлен ствол. Если вообще проснется. Это ведь гоблины, им все равно.

И потом, они могут быть уверены, что никто из моих парней не выстрелит по броне из гранатомета, зная, что там, внутри, находятся заложники. Если есть хоть один шанс из тысячи спасти человека, мы не будем им пренебрегать. Гоблины это знают.

Остаюсь я. Учитывая тот факт, что гоблины опытные, думаю, они прекрасно понимают: в качестве заложника я очень неудобен. Более того, если они подойдут близко, я просто не дам им забраться на броню. Выходит, они будут меня убирать по возможности без шума.

— Сделай шаг назад, — попросил первый.

Он именно просил — тихо, без эмоций, — и это было очень плохо: значит, он очень опытный. Наверно, убил немало людей и сотворил массу пакостей, так что эта акция для него — дело плевое. Голос не вибрирует. Не нервничает он, хотя ситуация еще та… Руки у него не дрожат, и он точно целится. И, не колеблясь, нажмет на спусковой крючок, если ошибусь.

Я отступил назад, как просили.

— А тыпар упры руки на калысо и ширако раздвынь ноги, — подал голос второй, более нетерпеливый.

Я тут же выполнил и это. Хорошо. Прекрасно! Он должен будет подойти ко мне для того, чтобы сунуть нож под лопатку или стукнуть по кумполу.

Они правильно сделали: обыкновенный человек, стоя с широко разведенными ногами, под углом в 45 градусов к земле, когда вся тяжесть тела переносится на согнутые руки, не может даже быстро выпрямиться, а не то что оказать активное сопротивление. Но я не обыкновенный.

Судя по голосу, у второго поигрывают вазомоторы — в отличие от первого. Похоже, он немного скован и комплексует. Это также значит, что он не шибко хорош в ближнем бою и я даже из такого положения успею убить его, как только он замахнется для удара. Ладно. Гранатометчик будет в замешательстве, наверное, не больше одной секунды. Его брат-гоблин окажется в этот момент у брони и обязательно пострадает при выстреле, если что. Мне хватит этой секунды, чтобы перехватить автомат второго номера, а с двадцати пяти метров по ростовой я не промажу даже из-под колена. Ладно!

— Подожди! — неожиданно вмешался первый и что-то сказал нетерпеливому гоблину на своем языке.

Одно слово я понял — «спецназ». И уловил недовольство в его голосе. Это он напомнил второму, что я спецназовец и просто так ко мне подходить опасно.

— Сядь и сделай шпагат, — попросил он.

Я обернулся и хотел возразить, что так сесть не смогу, но гоблин не позволил мне открыть рот. Он угрожающе качнул гранатометом.

— Сядь, сядь. Я же видел, как ты слезал с БТРа. Ты можешь. Не бойся, мы тебя убивать не будем, только наденем наручники. Ты нам нужен…

Так я вам и поверил. Нужен я вам, как голой заднице ежик. Однако делать нечего: сел на землю, сделал шпагат и уперся руками в колесо. Вот теперь уже неладно. Сопротивляться действительно сложновато: для того, чтобы свести ноги, придется отталкиваться от колеса, прогибаться и упираться руками в землю. Это долго.

Опытный гоблин что-то тихо сказал своему помощнику. Я понял, что он отправил его ко мне. Благодаря обострившемуся от напряжения слуху я уловил короткий скрежещущий звук: второй достал нож. Так же звучит извлекаемый из ножен НРС.

Пока он подходит, есть несколько секунд, чтобы сообразить. Так-так… Нож на правом бедре, чуть выше колена. Значит, правша. Будет бить правой, а в левой держать автомат… Или нет? То, что нож на правом бедре, еще ничего не значит. Так как же?! Да, правша. Точно, правша! Гранату держал левой рукой, а прикручивал пороховой заряд правой. Потом поднял автомат с земли — тоже правой и наставил автомат на меня, положив указательный палец правой руки на спусковой крючок… Есть.

Будь ты даже горой скальных мышц с отличной реакцией и хорошо срабатываемыми автоматами — грош тебе цена, если в считанные секунды не успел прокачать все параметры противника до того, как вступил с ним в контакт.

Он подошел и на миг замер, оценивая, представляю я опасность или нет. Я уже успел три раза прогнать ситуацию и более оптимального варианта, чем тот, что высветился сразу, не обнаружил. Ну!!!

Он ударил на выдохе, хекнув, как это делают сельские забойщики свиней.

Я сместил корпус вправо, насколько позволяла растяжка, и одновременно поднял левую руку.

Рука с ножом нырнула вперед, завязнув локтевым сгибом у меня под мышкой.

Все. Он уже был мой. Не вставая со шпагата, я сломал ему руку. Почти одновременно подтянул его головой впритык к колесу и свернул ему шею.

И тут с ужасом обнаружил, что его автомат от рывка упал и съехал по гальке в канаву. Мне стало страшно: не успеваю!

Сколько действий, думаете, можно произвести за две секунды? Отвечаю: много. За эти две секунды я успел высвободиться из-под вздрагивающего, но уже мертвого гоблина, сомкнуть ноги, дотянуться до тяжелого кинжала с железным набалдашником на рукоятке, удобно перехватить его, обернуться — и услышать щелчок бойка…

Выстрел из РПГ здорово отличается от выстрела из автомата. Так, если в тебя стрельнули из автомата и не попали, ты сначала наблюдаешь вспышку, а потом слышишь выстрел. это если достаточно далеко. При стрельбе из РПГ между щелчком бойка и непосредственно выстрелом проходит что-то около двух десятых секунды.

Мне удалось за это время прыгнуть вперед, в сторону живого гоблина, и метнуть в него нож. Я не Тарзан, чтобы с двадцати метров нанести ножом смертельный удар, но интуитивно выбранный способ решения задачи оказался верным.

Уловив периферийным зрением, что в него что-то летит, гоблин чисто рефлективно дернулся назад. Буквально чуть-чуть! Но этого хватило. Вместе с гоблином на пару сантиметров сместился гранатомет и рванувшаяся в этот момент из ствола граната…

Я всегда очень уважительно относился к секундам, мгновениям, мигам. В обычном течении жизни о них забываешь. Время измеряется в минутах, десятках минут — в часах. Рабочий день — в часах, сутки — в часах. Никто не скажет, договариваясь о деловом или интимном свидании: встретимся у фонтана в тысячу семьсот тридцать шесть секунд пополудни.

Помните кино про Штирлица: «Не думай о секундах свысока…»? Я солидарен. Секунды, миги, мгновения — это другое измерение, другой уровень существования. Меняется скорость биохимических реакций в организме, исчезает возможность спокойно проанализировать обстановку, поскольку на этом уровне само время как таковое будто исчезает.

В этом измерении — война. Часть войны — ожидание: утомительные марши, засады, долгий и мучительный плен госпитальной койки. Другая часть — схватка, ближний бой с физическим контактом, когда все, буквально все пропадает куда-то и остается только — кто кого.

Гоблин, не смотря на свой большой боевой опыт, использовал этот миг почему-то так, как среагировал бы на его месте любой нормальный человек: зажмурился, присел и прикрылся гранатометом. Мало ли чего! При взрыве противотанковой гранаты, даже если она кумулятивная, бывают неприятные сюрпризы, когда цель находится слишком близко. Типа куска раскаленного железа, летящего с бешенной скоростью в обратном направлении. Видимо, гоблин это хорошо знал, а потому потратил миг, чтобы позаботиться о своей жизни.

Этого мига мне хватило, чтобы, зажав уши, покрыть в десяток прыжков разделяющее нас пространство. Когда он открыл глаза и увидел меня перед собой на расстоянии трех метров, было уже поздно переводить автомат из-за спины: для этого требовалась еще треть мига, и он это понял. Действительно опытный был гоблин.

Вместо ненужных действий он поднял автомат на уровень лица и низко присел, пропуская над собой мое тело, летящее ногами вперед.

Мои подошвы просвистели буквально в двух сантиметрах над его головой. Я приземлился в низкую стойку и следующие полмига боролся с инерцией.

Мне надо было срочно назад, к гоблину, а инерция полета на эти полмига оторвала меня от него!

Он воспользовался этим, чтобы выпустить из рук гранатомет, перевести автомат из-за спины и прочно ухватить его, направив ствол в мою сторону.

Я в ужасе сжался и стиснул зубы — сейчас очередь разорвет мое тело на части…

И в этот момент за спиной гоблина оглушительно рвануло.

Сработал самоликвидатор выстрела, который он собственноручно выпустил несколько секунд назад, будучи уверенным на двести процентов, что не промажет. Но он промазал, а с момента нажатия на спусковой крючок прошло много мигов — и он забыл, забыл, что, если граната не находит цель, она самоликвидируется.

Поэтому он чисто рефлекторно обернулся и присел чуть-чуть — всего на полмига, но этого было достаточно, чтобы я справился с инерцией и прыгнул к нему, нанося с отмашки удар кинтасами правой в здоровый нос и одновременно ухватывая левой ствол и дергая его влево-вниз.

Он успел нажать на спусковой крючок до того, как я, закрепляя результат, заехал ему кулаком в висок, и ствол неприятно вибранул в моей руке — довольно неожиданно, так, что я чуть его не выпустил.

От второго удара гоблин заметно поскучнел и обмяк, но я еще раз крепко угостил его локтем в лобешник. После этого он мешком рухнул наземь.

Схватка закончилась. Можно было перевести дух и опять жить в нормальном ритме, перестав считать мгновения.

Я увидел, что из-за брони показались настороженные лица моего боевого охранения, а над броней почти одновременно возникли взъерошенные головы корреспондента и водилы. Проснулись, мать вашу так! А ведь могли и не проснуться…

Ощупав поверженного врага, я убедился, что он жив — башка крепкая, однако. Мог бы и ласты завернуть — бил я его очень серьезно. Я снял его автомат через голову, разгрузку с экипировкой и пояс с ножом и отточенной как бритва пехотной лопаткой.

Через минуту с низу прибежали взбудораженные любители персиков, и на месте происшествия, как это обычно бывает «после того, как», мы начали оживленный обмен мнениями.

Я внимательно осмотрел валун, рядом с которым возникли гоблины, кое-что нашел и показал своим пацанам. До этого они меня уверяли, что обследовали каждую пядь, прежде чем спуститься к саду.

С закрытого кустами бока под валун уходила широкая нора. Предположить, что ее выдолбили в каменистом грунте за полчаса, было бы глупо. Значит, после того, как мы вечером поехали наверх, гоблины всю ночь трудились, а потом ловко замаскировались плащ-палаткой, которая сейчас валялась в этой норе, и преспокойно ждали.

Смущало то, что расчет гоблинов полностью оправдался: именно в этом месте был наиболее удобный спуск к персиковому саду и хороший обзор, создающий ощущение безопасности. Гоблины не сомневались, что пацаны захотят персиков, а я, несколько разомлевший после бессонной ночи, разрешу остановку… Тьфу!!! век живи — век учись. На ошибках учатся! Умный учится на чужих ошибках, а дурак на своих.

В это время корреспондент уже щелкал «коникой» и, сложив перед отключенным гоблином его экипировку, попросил меня встать рядом так, чтобы на заднем плане был виден труп второго. Только автомат брать не надо. Будет прекрасный снимок к репортажу о том, как один ловкий парень голыми руками завалил двух вооруженных до зубов боевиков.

Я категорически отказался, напомнив возбужденному корреспонденту, что меня изнасилуют в извращенной форме, если узнают, что я был с голыми руками! А куда я засунул свое оружие?! Нет, спасибо.

— И вообще, — сказал я, собирая автомат, — забудь об этом эпизоде. Давай-ка поскладнее сочиним, как мы все вместе дружно отразили нападение этих негодяев. Лады?

Андрюха пожал плечами: больно заманчивый получался сюжет и вдруг — облом. Но ему еще не раз придется работать на передовой, и, если он кому-то сделает пакость, ему просто никто руки не подаст. Семафорная почта в «горячих точках» работает неслабо. Вот так.

— А как ты объяснишь прокуратуре, что свернул шею одному из боевиков? Не боишься, что тебя обвинят в дурном обращении с пленными?

— Расслабься, Андрюха. Они не пленные, потому что мы не воюем с ними. Ты это прекрасно знаешь. А насчет шеи, это надо еще обмозговать. Не думаю, что оставшийся в живых будет давать какие-то показания, которые мне как-то навредят, однако… В общем, надо поразмыслить.

Мы немного посовещались с пацанами и решили, что при прочесывании местности эти двое внезапно выскочили из-за кустов и хотели взять меня в заложники. Произошел физический контакт, и вот — результат. Пойдет? Вполне. Ничего, что эта версия расходится с действительностью, о чем может заявить оставшийся в живых гоблин: его просто никто не станет слушать. Они. Выгораживая себя, подчас такую чушь несут, что уши вянут. Ага…

Через пару часов, прибыв на базу, я плотно позавтракал и, искупавшись в «человечьем» душе(бочка с водой и сосок внизу), завалился спать.

А еще через полтора часа меня растолкал возбужденный комендант района, которого я спросонок едва не лягнул ногой в живот.

— Это… Ну, как его… Короче, сдали мы этого твоего гоблина местным властям… А он с… бался, сука, выломал решетку на окне и с…бался. Вот мразота!

Комендант добавил еще несколько плохо редактируемых, но хорошо известных выражений и поскреб заросший щетиной подбородок.

— Не, — недовольно произнес я и подождал, не скажет ли он еще чего-нибудь.

Что гоблин ушел, не бог весть какая крутая новость. Дураку понятно, что у них тут все связано, и девять из десяти задержанных боевиков сваливают из мест предварительного заключения при весьма загадочных обстоятельствах. Из-за этого он меня будить не стал бы.

— Ну, это… Ну, я только что приехал! — вдруг сорвался на крик комендант. — я, бля, не мог угадать, что этот мудак такую х…ю отмочит!

Я насторожился. Уже три недели работал с этим комендантом и знал его как неглупого, тертого мужика, не дающего волю эмоциям.

— Федорыч, ты не монди давай. Что случилось?

— Да зам мой — он же только три дня назад прибыл… Ну, не сообразил он, не был он раньше…

Комендант отвернулся, избегая смотреть мне в глаза.

— как только мы этого боевика сдали в райотдел, он накатал на тебя жалобу: они, мол, простые мирные жители, оружие им подсунули, а ты с ними плохо обращался, издевался и убил его брата. Ну, как обычно, сам знаешь… Вот звонит прокурор района в ВОГ и выдает все это. А трубку взял мой зам, я не подъехал еще… Ну и перетрухал, бедолага. С перепугу дал местному прокурору все твои координаты — якобы для оформления уголовного дела…

Комендант на несколько секунд смолк, ожидая, как я прореагирую. Я молчал, переваривал.

— И это… Вот… — Комендант протянул мне свернутый в трубочку листок и опять спрятал глаза. — Ты только не психуй, командир. Он же не нарочно…

Я совсем не собирался психовать. Что толку, если дело сделано?

На листе было написано — кровью, я ее достаточно насмотрелся, чтобы спутать с чем-нибудь другим:

БАКЛАНОВ, ТЫ УБИЛ МОЕГО БРАТА. ТЕПЕРЬ ТЫ МОЙ КРОВНИК. Я ЗНАЮ, КАК НАЙТИ ТЕБЯ И ТВОЮ СЕМЬЮ.

И подпись внизу: ТИМУР.

Писано было аккуратно, без единой орфографической ошибки. Видимо, тот, кто писал, не торопился и выводил буквы иглой или заостренной спичкой, макая кончик в кровь.

— Откуда это? — спокойно спросил я коменданта.

— Это на КПП какой-то местный пацан принес. Сказал: передать командиру спецназовцев. — Комендант вдруг схватил меня за локоть. — Только я прошу, ты не психуй, а?!

Он умоляюще посмотрел на меня, и мне стало немного неудобно: все-таки немолодой уже мужик, работяга, упрашивает, можно сказать, мальчишку — из-за какого-то ублюдка…

Я медленно поднялся с кровати и, подойдя к окну, облокотился о широкий мраморный подоконник. Стал рассматривать залитые летним ярким солнцем горные хребты, на которые уже наплывала от горизонта синеватая туманная дымка. Красота-то какая!

А дело дрянь. Я неоднократно получал угрозы в свой адрес — служба такая. Все эти угрозы оказывались пустыми словами. На самом деле за ними ничего не стояло и стоять не могло. Потому что для местного населения мы всегда были безликой группой в камуфляже. И только.

Есть такой закон о внутренних войсках МВД РФ. Он подписан Президентом России и является обязательным для всех. Те, кто работает в зоне ЧП, очень строго соблюдают этот закон, особенно раздел «Гарантии личной безопасности…»

Но бывают исключения. Этих допускающих такие исключения я бы назвал преступниками и отдал под суд, будь моя воля. А еще лучше — дать такому «исключенцу» автомат и посадить на КПП где-нибудь на перевале. Чтобы он сутками смотрел на эти бородатые лица и с тревогой ждал, что вот-вот кто-нибудь из них достанет гранату из внутреннего кармана «вареной» куртки и бросит в досмотровую группу.

А потом, если этому «исключенцу» посчастливилось бы остаться в живых да в добавок убить этого типа до того, как он выдернет предохранительную чеку, хорошо бы его оставить там же, возле дороги. Пусть понаблюдает, как часто подъезжают гоблинообразные и настойчиво интересуются: кто да как здесь нес службу, как погиб их родственник.

Но «исключенцы» не стоят на КПП и блокпостах, не делают рейдов. Они сидят в уютных кабинетах и за ящик коньяка, а в некоторых случаях и за кое-что более ценное выписывают всевозможные пропуска и документы.

С тех пор я часто видел во сне Тимура. И хотя в реальности схватка закончилась моей победой, во сне я сидел на броне со связанными руками, а Тимур целился из РПГ в борт БТРа, в котором находились мои жена и сын…

Эта дрянь мне обычно снилась после обильного приема на грудь или сильной нервной встряски, и я всегда просыпался в холодном поту с ощущением полной безысходности и противного липкого страха.

Так было и на этот раз. Я сидел в темноте, тяжело дыша, а перед мысленным взором еще стояли его глаза — глаза волка-оборотня на заросшем лице. Тимур…

Глава 2

Из раскрытого окна на третьем этаже пропикало шесть раз и голос диктора довел до сведения оригиналов, слушающих радио в это время, что в столице двадцать два часа.

Я аккуратно потянулся, хрустнув суставами, поудобнее устроился и чертыхнулся про себя. Интересно, как эти «синяки» умудряются часами лежать в таких неудобных позах, совершенно не меняя положения? Оп! Замер. Послышался неискренний девичий смех и обрывок тихого разговора: мимо подъезда прошла парочка, слегка отпрянув при виде моего тела.

Они тормознули метрах в двух-трех от меня, и девица высказала предположение, что, возможно, я и не пьян вовсе, а свалился в связи с сердечным приступом или почечной недостаточностью. Галька, дескать, рассказывала, что недавно у них мужик возле дома вот так же лежал — никому до него не было дела — и через пару часов окочурился. Узнать бы надо, почему и я валяюсь, и помочь, если что.

Я дышал через раз, чувствовал, что начинаю испытывать к незнакомой Гальке чуть ли не ненависть. Если подойдут и не дай бог посмотрят мне в лицо, позже у меня могут возникнуть серьезные проблемы.

Парень, однако, как этого и следовало ожидать, оказался не столь чувствительным. Он потянул подругу за руку, и я расслышал его заключение:

— Здесь медицина бессильна. Не волнуйся.

Он ей объяснил, что я — это Гоша, который примерно через день надирается непонятно за чей счет и валится возле этого подъезда или любого другого соседнего, благополучно почивая, потому как время летнее и тепло, да и идти все равно некуда, поскольку — БОМЖ.

Я ему мысленно поаплодировал и облегченно вздохнул. Парочка скрылась за углом.

Осторожно вытянув из-под себя руку. Я поправил козырек засаленной, потерявшей былую форму кондукторской фуражки, чтобы можно было хоть частично обозреть местность.

Но обозревать было нечего. Рядом не имелось во дворе никакого освещения, если не считать нескольких бледных световых пятен на асфальте от окон первого этажа. И ни одной живой души.

После объявления времени по радио прошло, может, всего около трех минут. Он вот-вот должен был появиться, с минуты на минуту, поскольку педант и практически не изменяет привычкам.

Я потратил две недели для того, чтобы изучить до мельчайших подробностей уклад его существования. То, что он был, как немец, пунктуален, значительно облегчало задачу.

Впрочем, дельцы его типа и не могли позволить себе роскошь свободно распоряжаться своим временем. Они вынуждены были просчитывать каждую минуту своего пребывания на этом свете, поскольку при любом отступлении от схемы просто рисковали вылететь в трубу.

Прошли те времена, когда частное предпринимательство, освободившись от пут тоталитарного режима, только начинало вставать на ноги и любой мало-мальски предприимчивый парень мог закрутить дела, получить сногсшибательные бабки и, обалдев от радости, пуститься во все тяжкие.

Теперь «предприимчивых парней» было не просто много, а очень много. Больше, чем надо. Началась сильнейшая конкуренция, напоминавшая отношения между крысами в бочке, которые в свое время довольно живописно изобразил товарищ Чабуа.

Выживали только спортсмены, отличные спортсмены — те, кто азартно рвался вперед, не сбивая дыхания и наращивая темп.

Чтобы победить, нужны великолепная реакция, стальные мускулы и строгое соблюдение режима. Сам был спортсменом, знаю. В противном случае тебя просто обгонят, оттеснят к обочине, где трудно бежать, поскольку постоянно приходится наступать на неровную кромку. А могут и просто сбросить в канаву: локотком — ррраз!

Он был, возможно, самым жизнестойким, потому что строго придерживался режима. За две недели наблюдения удалось установить, что отклонений от нормы не было, и я всерьез задумывался, не с киборгом ли имею дело. А что? При современном уровне технологий такое вполне возможно. Если же учесть, какую роль этот тип играл в размещении инвестиций из разряда черного нала, он должен был, по моим не особо профессиональным прикидкам, обладать качествами ЭВМ последнего поколения.

Ровно в 8.30 он выходил из дома. Пять минут требовалось, чтобы открыть-закрыть гараж, вывести машину. Пятнадцать минут он ехал к месту работы и в 8.50 входил в здание банка. Обедал скорее всего в офисе или вообще не обедал. Я туда не заходил по вполне понятным причинам.

В 18.00 он выходил из здания банка и через десять минут подъезжал на своей «девятке» к кафе «Раб желудка» — элитарному кормящему заведению, над входом в которое висела аляповато раскрашенная вывеска с изображением пожилого мужика, прикованного за ногу огромной ржавой цепью к анатомически правильно нарисованному желудку — почему-то ядовито-зеленого цвета: возможно, чтобы глазу было приятнее.

С 18.10 до 18.30 он поглощал свой обычный ужин. Большой стакан персикового сока выпивал за пять минут до приема пищи. Потом ему приносили овощи — помидоры, огурцы и прочее, а так же зеленый лук и укроп… Причем я сразу обратил внимание, не нарезали: на тарелках все лежало целиком и в отдельности. Вторым блюдом служила сваренная без соли осетрина или что-то из лососевых. Я специально наведался на кухню под предлогом поиска работы, чтобы выведать, чем его кормят, еще толком не зная, пригодится мне это или нет.

После ужина он поднимался на второй этаж кафе и до 19.20 играл сам с собой в бильярд: в это время, кроме него, в бильярдной никого не было.

С азартом погоняв шары в течении пятидесяти минут, он спускался вниз, садился в машину и катил к элитарному же спортивному клубу, который располагался в пяти минутах езды от «Раба».

В 19.30 он, уже переодетый в короткие спортивные штаны, занимал свое место напротив постоянного партнера по корту — такого же, по-моему, двинутого банкира или бизнесмена, только значительно старше. Этот старикан тоже никогда не опаздывал.

В 20.50 он заканчивал игру, делал ручкой партнеру и отправлялся в зал восточных единоборств, где до 21.30 в медленном темпе оттачивал удары по груше и макиварам — с резкими выдохами-выкриками, заканчивая упражнения пятиминутным комплексом тайцзи. После контрастного душа покидал клуб.

Чтобы выяснить все эти подробности, мне пришлось зависать на водокачке, пользуясь парашютными стропами, или притворяться служащим клуба.

Сначала я хотел напоить вахтера и таким образом добыть информацию, однако вовремя осознал, что мне ни к чему прямой контакт с потенциальным свидетелем. Остановило и то, что вахтер постоянно сидел возле входа и, сами понимаете, не мог располагать исчерпывающими сведениями о чьем-либо пребывании в клубе.

За всем происходящим в этом клубе можно было элементарно наблюдать с помощью бинокля, удобно разместившись на крыше соседнего дома.

А когда в один из вечеров я захватил с собой узконаправленный микрофон, информации было добыто даже с избытком. Владельцы клуба не ставили никакой защиты от прослушивания. Секретные разговоры здесь не велись. Наоборот, сюда приезжали, чтобы хоть на час забыть о делах.

В 22.05 он подъезжал к дверям своего гаража, расположенного в двадцати метрах от дома, с тыльной стороны. Через десять минут он заходил в подъезд, поднимался по лестнице на третий этаж, отпирал дверь квартиры, шел целовать старушку-мать, а иногда она встречала его в прихожей, затем до 23.30 читал в своей комнате книгу.

Это мне удалось установить заранее, поднимаясь на этаж выше, а потом забираясь на чердак соседнего пятиэтажного дома довоенной постройки, откуда я продолжал наблюдение, используя бинокль.

В 23.30 он гасил свет и ложился спать.

Так происходило шесть дней в неделю. Исключение составляло воскресенье.

В воскресенье клиент спал до 10 часов утра, затем садился в машину и направлялся на свою дачу, которая располагалась в 20 баксах езды от его дома.

Да-да, именно так. Таксист-кровопийца сначала ни в какую не хотел преследовать машину клиента и все требовал показать удостоверение, которого, естественно, я не имел. Позже удостоверение вполне заменили 20 долларов. Не странный ли эквивалент?

В течение всего воскресенья клиент планомерно решал сексуальные проблемы, не по-человечески многократно трахая какую-то телку, которая приезжала к нему на дачу на своей машине. В перерывах между траханьем он разгуливал в голом виде по территории дачи, окруженной глухим двухметровой высоты забором.

Все прелести дачной жизни клиента открылись передо мной, забравшимся в мансарду очень кстати пустовавшего дома по соседству. Предварительно пришлось открыть замок входной двери отверткой.

В ходе наблюдения также удалось выяснить, что клиент обладает прекрасно развитой мускулатурой и конячьей выносливостью, судя по тому, что его партнерша по сексу к концу дня едва передвигала ноги, не заботясь об изяществе походки, в то время как он сам садился в авто довольно прытко, беззаботно смеясь и насвистывая веселый мотивчик.

Половая жизнь с элементами нудистской культуры заканчивалась где-то в 20.00, после чего следовали прощание и разъезд по домам. Чем в дальнейшем занималась дама, я не интересовался: не было необходимости.

Клиент приезжал домой, ужинал (наверное, ужинал, но не могу утверждать это, поскольку его кухня с наблюдательного пункта не просматривалась), читал перед сном и в 22.00 укладывался спать. А с понедельника все повторялось сначала — строго по расписанию.

Во время наблюдения я неоднократно задавал себе вопрос: почему у этого типа нет охраны? Он был настолько важной фигурой в деле отмывания денег, что те, кто благодаря ему процветал, могли бы нанять для него целый взвод охранников.

Вариантов ответа было несколько. Но, поразмыслив, я пришел к выводу, что парень имеет настолько мощное прикрытие, настолько высокий теневой рейтинг, что здесь просто никому в голову не придет предпринимать в отношении его какие-то враждебные действия. Вот так. А потому, подготавливая акцию, я досконально изучал пространство и внимательно оглядывался вокруг. Если в чем-то промахнусь, ошибусь, то меня вмиг раздавят.

Вообще-то этого парня можно пожалеть. Он был рабом системы, которую сам для себя создал. Сам заключил себя в жесткие рамки и теперь просто уже не волен был выйти из них.

Система не позволяла ему обзавестись женой и детьми. На них он тратил бы большое количество времени в ущерб работе. Поэтому он жил один с престарелой матерью в роскошной пятикомнатной квартире в два яруса — знаете, такие дома с непонятной системой лифтов, которые завозят куда-то не туда, и электронным вахтером на каждую секцию П-образного дома.

Зачем?! Зачем человеку пятикомнатная квартира, если он один с матерью? Зачем солидный счет в банке, даже, вернее, в нескольких банках, которые наименее подвержены воздействию инфляции и прочих негативных факторов?! Целая куча денег, которые он никогда не растратит, поскольку тратить не умеет!

Я ненавидел его — и не только потому, что он имел счастье быть самым продуктивным отмывалой черного нала. Это, как раз, волновало меня меньше всего. Я ненавидел их всех — вот таких умненьких, благополучных фанатов вышибания средств, умеющих работать как папа Карло, и расслабляться, не употребляя ни капли спиртного. Может быть, тут еще играло значительную роль то обстоятельство, что сам я был подобран с улицы — из милости и черт знает каких альтруистических побуждений, а на улицу меня толкнула безысходность, отчаяние, которое, насколько я понимаю, вот таким белковым роботам, функционирующим по расписанию, было просто недоступно, как и проявление прочих слабостей заурядной личности…

Мимо подъезда проехала его машина. Судя по времени и характерному звучанию двигателя, именно его машина. Это только непосвященным кажется, что все машины одной марки работают одинаково. Попробуйте послушать две недели какую-нибудь «девятку». Если у вас все хорошо со слухом, то уверяю, что вы, встав в транспортном потоке в час пик с завязанными глазами, узнаете ее говор среди сотен других.

Машина завернула за угол. Я сосредоточился, потягивая мышцы, окаменевшие от долгого лежания.

Мысль насчет Гоши, как и все прочие, тоже не возникла случайно. В ходе наблюдения выяснилось, что почти каждый день, за редким исключением, настоящий, реальный Гоша в непотребном виде добредал до одного из подъездов этого дома и замертво валился почивать до утра.

Странную приверженность Гоши именно к этому дому я объяснить не мог. Да и вряд ли бы это помогло в подготовке акции. Потому и не стал докапываться до сути, воспринял все как есть.

Обычно клиент, заходя в подъезд, брезгливо морщился и осторожно обходил бомжа, не возмущаясь и не проявляя интереса, пьян этот человек или просто умер.

Так вышло и на этот раз. Только сейчас настоящий Гоша лежал на ступеньках подвала, вход в который находился в этом же подъезде. Потом вряд ли кто вспомнит, что возле дома ошивался посторонний. Только Гоша, а на него никто никогда не обращал внимания.

Клиент приближался. Я хорошо слышал его шаги и напрягся, поудобнее сжав крепкую суковатую палку, которая служила Гоше посохом — он хромал на левую ногу.

Еще раз проверив свои ощущения, я пришел к выводу, что все в порядке: сомнений нет. Это очень важно — отсутствие сомнений. Вы даже не представляете, насколько важно. Если бы у этого типа были дети или хотя бы только жена, которая, как выяснилось бы в ходе наблюдения, любила его и сама по себе была бы неплохой девчонкой, я вряд ли бы смог все довести до конца. Бросил бы. Да, у него есть мать. Но с этим просто пришлось смириться. Не буду развивать положение о том, что он работал на сытых парней с большими рожами и такими же кулаками, на преуспевающих бывших уголовников. Он мешал моему боссу, и этого было достаточно.

Я напряженно слушал: кроме его шагов, не раздавалось никаких других звуков. Он уже рядом.

Представляю, как он сморщился, разглядев в полумраке темнеющее возле двери скрюченное тело. Попытался обойти Гошу, прижался вплотную к косяку. Но на этот раз Гоша завалился прямо на проходе, и после некоторых размышлений ему пришлось перешагнуть через бомжа.

Когда он занес надо мной ногу, я быстро выставил Гошин посох поперек дверного проема и, извернувшись, обеими ногами пнул его в зад. Этот прием я несколько раз репетировал дома из того же положения, в котором находился сейчас, и здесь в подъезде все получилось как надо.

Споткнувшись о посох, он полетел вперед и, будучи хорошо тренированным, успел бросить кейс и вытянуть руки, амортизируя удар. Раздался короткий тупой стук, и его тело, пару раз дернувшись, обмякло.

В подъезде было темно: как обычно, юное поколение вышибло лампочку. Возможно, из рогатки или как-то иначе. Но их хулиганство работало на меня. При подготовке акции я продумал все до мелочей, все предусмотрел. Учел и то, разумеется, что в подъезде не будет света, а возвращается клиент так поздно, что темно уже и во дворе.

Он не мог видеть, что на нижней ступеньке лестницы примостилось сооружение, заботливо смастряченное моими руками. Я заранее снял гипсовый слепок с одной ступеньки. Когда клиент подъехал к дому, я установил эту псевдоступеньку в нужном месте, а под ней разместился бетонный блок, один из тех, что валялись в подвале.

Он, несмотря на отменную реакцию, буквально врезался головой в сооружение из блока и псевдоступеньки. Ни одна экспертиза не определит, что этот парень умер вследствие какого-то насильственного воздействия. Было темно. Оступился. Неудачно упал. Несчастный случай.

Я сделал расчет. Без моего сооружения вероятность смертельного удара при таком падении составляла не более 60–70 процентов. Вот почему мне и понадобилось «нарастить» ступеньки. Мое сооружение резко качнуло маятник в сторону смерти.

Все произошло в течение минуты. Удивительный был человек: и Гошу хотел обойти молча, и, когда падал, не издал ни звука.

Я прислушался. Было тихо.

Теперь надо действовать быстро. Надев драные сандалеты (до этого был босиком), я вскочил и, осветив место происшествия фонариком, занялся уничтожением улик. Очень хорошо, что этот тип умер сразу. Иначе мне пришлось бы добивать его, а я не знаю, смог бы это сделать или нет — очень трудно прикончить беззащитного человека, который не угрожает тебе.

Я вытащил из-за пазухи большой пластиковый мешок и, аккуратно приподняв голову трупа, извлек из-под нее сооружение, которое, к моему удивлению, оказалось совершенно чистым — удар пришелся на переносицу, и кровь, хлынувшая из носа, обильно залила пятачок площадки, но не попала на то, что находилось выше.

Согласно плану, я упаковал псевдоступеньку в пакет, а блок пихнул в подвал. Извлечь оттуда невнятно ругающегося спросонок Гошу и водрузить его на обычное место возле подъезда было делом простым и недолгим.

Все это время я нервно прислушивался, готовый при малейшем намеке на внезапное появление свидетелей сломя голову броситься через декоративные кусты в направлении автострады.

Никакого шума. Тихо. Железная дверь надежно блокировала вход в секцию — если кто-то будет выходить оттуда, ему придется несколько секунд возиться с замком, и я услышу скрежет. По моим расчетам, этого времени мне хватило, чтобы скрыться. Я учитывал и то, что человек, наткнувшись в темноте на мертвое тело, напугается, растеряется… В любом случае для меня это дополнительное время, я окажусь уже довольно далеко от этого дома.

Еще раз осветив фонариком место происшествия, я взял руку клиента и несколько секунд сжимал запястье, стараясь обнаружить пульс. Дыхания не было слышно. Но вдруг он еще жив? Может, сердце еще бьется? Нет, пульса тоже не было.

Пройдя пару кварталов, я вышел к небольшому пустырю с мусорными бачками. Оглядевшись, сорвал с себя лохмотья, которые незадолго до акции подбирал, стараясь, чтобы они точно повторяли Гошину одежду, и сунул в мусорку. Теперь я остался в тенниске и трико. О совершенном акте напоминали лишь рваные сандалии, которые я сожгу дома — не топать же через весь город босым. Тут же под бачком я нащупал заранее приготовленный металлический пруток, которым быстро разбил гипсовую псевдоступеньку, и разбросал кусочки по нескольким бачкам.

Покинув пустырь, я прошел еще пару кварталов, после чего снял медицинские одноразовые перчатки и сунул их в оконце подвала близлежащего пятиэтажного дома — они выполнили свою функцию. Если кому-то вдруг взбредет в голову снять отпечатки пальцев с Гошиного посоха, найдут только многочисленные отпечатки хозяина и, если повезет, какую-нибудь микронитку от штанов погибшего.

Об этом я размышлял, когда голосовал на обочине автострады, и вдруг тихо рассмеялся: придурок, столько мер предосторожности! Перестраховался на нескольких этапах, как будто расследование будут проводить немедленно и займемся этим непременно спецбригада из ФСБ! Вот так. Хотя, если признаться, я бы лучше предпочел иметь дело с ФСБ, чем с теми, кто завтра начнет выяснять причину смерти своего отмывалы.

Минут через пять меня подобрал таксист, который, с сомнением оглядев мой подозрительный прикид, все же согласился отвезти в Северный поселок — за десять баксов.

А еще через двадцать минут я жег сандалеты в камине, расположившись в кабинете моего покойного отца. Глядя на огонь, пил коньяк и еще раз прокручивал в голове всю акцию — теперь уже свершившуюся. Сколько дней я был в напряжении, следил, готовился!.. И вот теперь все позади. Вместе с теплом, которое распространилось по всему телу, пришло успокоение, а также уверенность, что я все сделал правильно и опасаться совершенно нечего.

Я несколько нарушил свой первоначальный план и вместо того, чтобы на другой день топать прямиком к Дону, решил позвонить ему. Для этого мне пришлось зайти на автовокзале в провонявшую мочой грязную будку, предварительно тщательно изучив свою физиономию в большом витринном стеклом. Я смотрел по видяшнику, что так делают опытные гангстеры или агенты спецслужб, желая убедиться, что у них никто не висит на хвосте.

Еще раньше я дал круг на кольцевом трамвае, вышел на две остановки раньше и доплелся до автовокзала пешком, периодически ныряя в попадавшиеся на пути проходные дворы, чтобы, затаившись на несколько секунд, вдруг высунуть один глаз на улицу — нет ли хвоста?

Хвоста, естественно, не было. Какой, в задницу, хвост? Нужно было иметь самонадеянность осла, чтобы предположить, что все стало достоянием соответсвующих органов или людей Корпорации и меня «ведут».

Я на осла непохож — по крайней мере так хочется думать, но это чувство новизны ситуации, как ни странно, стало мне нравиться. Приятно щекотало нервы ощущение опасности, сознание того, что я наконец сам себя перевел в ту категорию, которой больше всего соответствовал — категорию универсального солдата, способного выполнить любую задачу, недоступную простому среднестатистическому исполнителю.

Кроме того, я давно не бывал в неординарных ситуациях — в таких, когда кровь щедро снабжается адреналином, весь организм работает на пределе своих возможностей, показывая чудеса, которые опять же среднестатистическому человеку просто недоступны. Согласитесь, что ситуация, в которой тебе ничего хорошего не следует ждать (либо законная расправа, либо незаконная), очень возбуждает.

Еще одна мысль приятно ласкала мое сознание, отодвинув все нехорошие мысли в самый дальний угол. Совсем скоро, возможно, через полчаса, я получу такую сумму, которую мне на офицерской должности не заработать в течение трех-четырех лет. Может, и больше. Кто знает, во сколько Дон оценит оказанную ему мной услугу.

Я шел, размышляя а награде, и усмехался. Внезапно подумал: сколько бы мне пришлось пахать в армии, чтобы получить те бабки, которые я имею сейчас, практически не напрягаясь? Если учесть индексацию, что-то около четырех месяцев к одному. То есть бабки, которые я сейчас получаю за четыре недели (у нас платят понедельно), в армии я бы получил за четыре месяца. Во!

Четыре месяца дурацкой службы, во время которой тебя могут убить или искалечить, оскорбить или унизить, засадить за решетку или подставить твоих близких. А ты тяни лямку, потому что офицер, и никто не поинтересуется, можешь ты ее, эту самую лямку, тянуть или как? И есть ли у тебя все, чтобы ты делал это как надо? Нормально?! Хотя, мне кажется, любой хозяин заботится о том, что имеет: периодически проверяет, например, в каком состоянии находится его автомобиль или лошадь, чистит, снабжает всем необходимым. А не делай он этого, его авто не двинется с места, а лошадь просто сдохнет.

Вот с такими соображениями я, как уже сообщал раньше, забрался в обделанную будку и набрал номер своего патрона.

Трубку сняла его очередная пассия — Наташка. Я толком не знаю, какова степень серьезности их отношений, однако могу с уверенностью сказать, что она ему не просто забава, как было до того. Слишком долго она сумела продержаться в этом доме, где дамы ее категории, как правило, проводили не более нескольких ночей — с перерывом в неделю, а иногда и больше.

Услышав меня, она сразу же поинтересовалась, где я нахожусь и почему так долго не был. Прибавив металла в голосе, я потребовал Дона. Не люблю, когда женщины ее типа пытаются диктовать свои условия. С того конца провода не доносилось ни звука: должно быть, она сразу надулась. Я живо представил себе, как это выглядит, и внутренне обрадовался. Иногда испытываю злорадство, грешен.

Через пару минут на том конце провода возник Дон.

— Что-то не так?

Он был краток, как всегда в таких случаях.

Я выдержал паузу и сказал как можно солиднее:

— Надо поговорить. Приезжай к скверу Героев революции. Желательно побыстрее. Только будь один, лады?

Видимо, Дона мое предложение несколько озадачило, если только его вообще что-то может озадачить. Он многозначительно хмыкнул и спросил:

— Так что случилось? Объясни толком…

Я не дал договорить, жестко отрезал:

— Я все сказал. Приедешь — поговорим. Только приезжай один.

И повесил трубку.

Постояв некоторое время возле будки, я соображал, не перегнул ли в разговоре с Доном. Уж больно кратко все получилось — как будто оборвал. Ну да ладно! Победителей не судят.

Отойдя от будки, я направился вверх по улице, которая через три квартала завершалась тупиком, названным по прихотливой воле какого-то бывшего функционера сквером Героев Революции.

Уверен на все сто, что эти самые герои совсем не обрадовались бы в своем семнадцатом, когда бы узнали, какое место им посвятили благодарные потомки. А в незабвенные времена правления главного товарища, которого многие еще хорошо помнят, этого функционера наверняка пустили бы в расход, усмотрев в наименовании пустыря насмешку над героями, идеологическую диверсию и предательство.

Так вот, я направлялся к этому самому месту, не забывая периодически останавливаться у витрин попадавшихся на пути комков и обозревать отражавшуюся в этих витринах улицу — опять же на предмет обнаружения гипотетического хвоста.

Сквозь стекла на меня лениво смотрели пустые глаза с холеных торгашеских харь. Да, именно харь, так как лицом назвать то, что я видел в каждом киоске, можно было с большой натяжкой. Разве что когда сам ты пьян, сыт и тебе все до… Ну, вы понимаете конечно.

Так вот, они на меня смотрели, даже не на меня, а через меня, с некоторой долей презрения и брезгливости. На потенциального покупателя так не смотрят, потому что покупатель, как правило, подходит (или заходит, если это павильон) и спрашивает то, что ему нужно. Солидный покупатель, состоятельный.

Я пока таковым не являлся, несмотря на то, что Дон платил мне сумму, достаточную для того, чтобы кормить четыре капитанские семьи. Сами знаете: чем больше имеешь, тем больше хочется. Аппетит приходит во время еды. В общем, чем дальше в лес, тем своя рубашка ближе к телу.

Еще полгода назад я купил себе довольно приличный прикид, с удовольствием констатировав, что далее в воображаемом списке приобретений — хороший двухкассетник, потом видеодвойка, потом…

Короче, через очень короткий промежуток времени денег стало не хватать. Потому что я очень быстро приучился лопать ежедневно по три-четыре килограмма свежих фруктов и еще килограмма два переводил на соки. Еженедельно посещал заведения ресторанного типа, а потом, кроме всего прочего, вдруг залюбил коньяки. И не какие-нибудь, а те, что трудно достать и которые стоят очень дорого.

Я еще залюбил копченые окорока, маринованные грибочки, балычок, красную икорку, затем…

Ну ладно, я вас понял. Не стоит дальше. И так все ясно. Однако я вот что никак не могу понять: как это раньше на мою нищенскую получку мне удавалось содержать семью из трех человек? Заметьте, содержать, а не просто кормить. Не знаете? И я не знаю.

В очередной раз наткнувшись на презрительный взгляд, я вдруг представил себе, что, когда Дон отвалит мне значительную сумму (даже не знаю, сколько, но уверен, что много), так я так же вот, как и сейчас, остановлюсь у витрины какого-нибудь комка, долго буду рассматривать выставленные товары, потом спокойно, без суеты войду и попрошу жвачку. Не пачку, а одну пластинку — да-да, мне всего лишь одну пластинку — что-нибудь типа «Стиморол». Ха!

А когда это мурло своими толстыми пальцами вытащит из пачки одну пластинку и небрежно бросит ее на прилавок, я не спеша сниму обертку, засуну жвачку в рот, пожую и вдруг попрошу показать, допустим, вон то дамское платье сплошь из люрекса, зеленое с серебром… Это?.. Да-да, за пять тысяч баксов. Оно должно понравится моей даме.

Чего засуетился? Смотри со стремянки не упади, когда доставать будешь. У вас страховку не платят.

Будто не замечая выпялившихся на меня продавцов, отсчитаю эти самые пять тысяч, брошу их на прилавок, возьму платье и уйду. И плевать, что на эти бабки можно целый год кормить двух здоровых мужиков или трех баб пенсионного возраста — тех, что сидят с трясущейся рукой в том самом сквере Героев Революции. Плевать! Я трачу свои. А всех нищих и больных не накормишь.

Вечером я заявлюсь в «Интурист», предварительно заказав столик. Устрою себе шикарный ужин, буду сидеть и ждать, когда подойдет одна из продезинфицированных метром, отпадно прикинутых путан — из тех, что первоклассно обслуживают черножопых только потому, что у них в наличии «зеленые». Да. И презрительно смотрят на наших парней, потому что — совки. А как иначе? Презрительно и высокомерно.

Я, естественно, очарую ее и введу в заблуждение своим приличным английским, покормлю чем бог послал, а затем приведу к себе в номер, который сниму заранее, заплатив кому следует, и она пойдет как миленькая, поскольку будет знать, что я — америкэн бой и плачу «зелеными», и еще потому, что я буду спикать на международном языке, знание которого не выдули ветры Закавказья и не выбили металлические прутья обкуренных бакинских, ереванских и других парней, ибо этот язык старательно вкладывали в меня в спецшколе для шишкарских детей лучшие преподаватели.

Так вот, я приведу ее в шикарный номер, отправлю в ванную, а затем притащу оттуда, мокрую и в мыле, и буду иметь с таким остервенением, что у нее мозги повылетают и позвоночник высыплется в остатки ажурных трусиков, которые я заставлю ее надеть, когда извлеку из ванной, а потом разорву в клочья одним резким движением.

Я буду таскать ее по всему номеру, валять по полу, перекину через кресло, поставлю на подоконник… В общем, ей вскоре покажется, что это и не секс вовсе, а своеобразные работы. Я полагаю, что никто из черножопых так и не делает. Они образованны и искушены в вопросах любви. Во всяком случае, так их представляют в прочитанных мной книгах.

И вот, когда она совсем измотается и обессиленно завалится посреди роскошного номера на залитом зарубежными напитками и последствиями жарких соитий бархатном ковролине, я приму контрастный душ — мне потребуется для этого не больше пяти минут — потом оденусь по форме четыре и громко скомандую ей: «Подъем!»

Возможно, к тому времени она слегка закемарит и неправильно прореагирует на команду. По моему представлению, эти холеные сексуры не приучены к подобным вывертам. Тогда я повторю команду несколько раз, смешно коверкая ее, с английским акцентом. Она уставится на меня, грациозно отрывая от залитого чем-то ковролина прекрасную, недоступную простым рублевладельцам плоть, а я заставлю ее быстро принять душ: «Би куик, би куик, май дарлинг!» — и одеться, пояснив, что мы опять премся в кабак — жрать и глушить дринки за ее и без того железобетонное здоровье.

Но когда она приведет себя в порядок, наштукатурится и влезет в свою потрясающую униформу, не забыв натянуть извлеченные из сумочки (предусмотрительно запасенные) шелковые трусики, я, улыбнувшись обаятельно, ласковым жестом приобниму за талию, нежно поцелую под ушко и приглашу ее следовать к двери, а потом, лишь только она возьмется за дверную ручку, томно улыбаясь в предвкушении дармовой хавалки и дринева высшего класса, я, продолжая все так же широко улыбаться, вдруг хлопну себя ладонью по лбу с последующим плавным разводом рук в разные стороны под углом 45 градусов.

Затем, пробормотав с виноватым видом: «Ай м сорри, май беби, экскьюз ми!», я внезапно брошусь на нее и завалю тут же, в прихожей, загнув в черт-те какой позе, опять одним рывком уничтожу пресловутые трусики (с непременным рычанием) и безо всякой подготовки со всего маха засажу так, что она заверещит от неожиданности, а потом, залепив рот поцелуем, чтобы не орала, буду зверски драть, толкая от двери вглубь комнаты, упираясь носками скользящих туфель в ковролин. И на ходу буду в клочья разрывать платье, периодически прогибаясь и понимая голову, чтобы взглянуть в зеркало трюмо, как эта сценка выглядит со стороны. Я читал, что такие вещи здорово возбуждают…

Вскоре она поймет, что ее роскошным шмоткам приходит конец, и начнет извиваться и рваться из-под меня, выражая свое справедливое негодование. Но движения моего хорошо тренированного тела станут энергичнее, яростнее. Мне придаст силы не обычная страсть, именуемая похотью, а безысходная злоба совка, нищего, которому внезапно посчастливилось ухватить на богатом базаре большую свежеиспеченную булку, испускающую потрясающий ванильный аромат. И вот он пытается побыстрее ее схавать, жадно заглатывая огромные куски и давясь, злобно озираясь при этом — как бы не отняли, да вдобавок еще и прибили бы за эту самую булку какие-нибудь из сытых торгашей с пустыми заплывшими глазками.

Так вот, я буду пластать ее с удесятеренной энергией, и к ужасу сознания утраты прикида у этой стервозы еще прибавится внезапное постижение страшной истины, что я имею ее при полном отсутствии импортного, хорошо смазанного презерватива (в первом случае я его, так и быть, использую), который создает относительную безопасность.

А так как эти создания страшатся СПИДа, а еще больше СПИДа (по моему мнению) боятся забеременеть, она от ужаса совсем одичает и станет строить некрасивые гримасы.

И вот тут-то я заломаю ее еще круче, немыслимо загну холеные ноги где-нибудь у себя на затылке, загоню головой под диван и с дикими рыками завершу процесс в четыре мощных толчка — так, что она почувствует, как моя животворящая субстанция низверглась в ее продезинфицированное нутро, — почувствует и содрогнется от страшного предчувствия чего-то ужасного.

А потом я засеку время и буду лежать на ней, удерживая в своих объятиях ровно 11 минут, чтобы не дать вырваться и произвести гигиенические действия контрацептивного характера, — десять минут, положенные, как утверждают специалисты, для закрепления процесса, и плюс минута — так просто, на всякий случай.

И пусть она будет вырываться и плакать, размазывая слезы по щекам, пытаясь вызвать во мне жалость, — пусть! Если украл булку, нужно слопать ее до конца во что бы то ни стало.

Наконец я гордо встану и вытащу из кейса платье, купленное в комке, то самое, и брошу рядом с ней на пол — таким небрежным усталым жестом. И она, рыдая (злобно рыдая) и размазывая косметику по ставшему некрасивым лицу, схватит это платье и прижмет его к груди, бросая на меня полные ненависти испепеляющие взоры.

Но и это не все! В хорошей булке обычно бывает изюминка — в самом центре. Обкусав булку по краям, самый смак познаешь, когда отправляешь в рот эту самую изюминку. Обычно при этом закатываются глаза, а кадык судорожно дергается в последнем глотательном движении.

Я не буду закатывать глаза — это не в моих правилах, поскольку в определенное время и в определенном месте меня приучили во время общей большой еды держать глаза широко открытыми, иначе движение кадыка действительно может стать последним. Не только в этот прием пищи, а вообще — в жизни.

Я подойду к входной двери, оборвав попутно телефонный провод, вставлю ключ в замочную скважину с наружной стороны и спокойно сообщу, что ее, суку подчерножопую, только что отымел обычный совок, жена которого не всегда могла позволить себе роскошь приобрести новые трусья совдеповского производства, даже латала-штопала старые и берегла, потому как муж перебивался на зарплату, честно вкалывая, как папа Карло, в то время как другие — те, за кого он, придурок, пролил свою не разбавленную зарубежными напитками кровушку, — жировали, спекулируя и воруя. Это когда она у него была еще, жена, когда еще не сбежала отчасти из-за нищеты, отчасти из-за легкомыслия к армяну — торгашу шмотками…

Потом я запру дверь на ключ, оставив катающуюся от злобы по полу инвалютную штучку убиваться из-за своего поражения, и быстро-быстро спущусь вниз, в вестибюль. А там, в вестибюле, обязательно улыбнусь администратору и швейцару и, выйдя из стеклянного склепа, бесшумно растворюсь в вечернем мраке.

А можно для полнейшего кайфа (ведь попадаются иногда булки с двумя изюминками!) вызвать ничего не подозревающего администратора, которой по совместительству является и главсутенером, на крылечко, подальше от зорких глаз шкафоподобных ребят, тусующихся в холле, — вроде бы по делу — там, обаятельно улыбнувшись, крепко заехать ему в репу, подождать, когда его жирное тело войдет в соприкосновение с холодным мрамором крыльца, приподнять за лацканы хорошего пиджака от Зайцева и еще разок заехать, присоветовав (назидательным этаким тоном) проявлять бдительность и не пускать кого попало. А уже потом раствориться во мраке — таинственно и загадочно…

Глава 3

Полтора года, что ли? Да, около полутора лет назад из внутренних войск России меня уволили с должности командира группы спецназначения и лишили звания капитана, которое я имел в то время.

Сам я, дурак, виноват, нечего врагов искать. Если хотите, расскажу. Только начать придется с того, что у меня была красивая жена. Натуральная блондинка с голубыми глазами, точеной талией и ногами, что называется, от коренных зубов. Она меня никогда не любила, но это я уже потом, после разрыва, осознал своей не особо умной головой.

Я эту девочку прихватил, когда охранял ее папаньку, сопровождая его в полете на какую-то точку в горах Кавказа. Папанька был генералом, и при проверочных облетах его охранял специальный расчет — пятеро солдат, сержант и офицер. Этим офицером в тот раз оказался я — тогда еще молодой лейтенант, командир взвода спецназначения.

Получилось так, что генерал на некоторое время задержался в районе чрезвычайного положения. Обстановка была относительно спокойной. А если еще учесть, что там в изобилии имелись горы, солнце, хорошие вина, кавказское гостеприимство (это потом оно сменилось открытой враждой, приводящей местами к военным действиям), то…

В общем, в гости к генералу прибыла супруга с дочкой. Дама, скажем так, эксцентричная, охочая до романтики и ревнивая ужасно, на что были причины, потому что муженек ее здорово на слабый пол западал, несмотря на возраст. Жена его периодически проверяла, используя для этого любую возможность. В тот раз ее появление оказалось сюрпризом. На какой-то заставе чего-то там кончилось, генерал по радиосвязи приказал доставить немедля, до его убытия. Прилетел вертолет, и — нате вам… «Ха-ха» три раза.

В данном случае супруга генерала могла бы и не рисковать: ее опасения насчет времени и места не оправдались, поскольку горцы здорово хранят честь своих сестер и дочерей. Тут вместо клубнички можно отпробовать иное, острое, блюдо. Даже анекдот на эту тему ходит, но не стану злоупотреблять вашим вниманием. Суть в другом.

Так вот, получив сюрприз, генерал покатал желваки и — куда деваться? — организовал дамам кратковременный культурный отдых: охота на козлов (конечно, не сами дамы охотились), прогулки и потребление горного воздуха, вечера у костра, шашлыки, вино…

А я — молодой, стройный и, можно сказать симпатичный лейтенант. Я вообще в том плане скромный, но женщинам иногда нравлюсь, могу быть обаятельным. Вот я и прихватил дочку генерала у ручья. Сам не понял, как получилось. Именно прихватил. Вайнер весьма определенно охарактеризовал это в одном своем романе.

Наташе, дочке генерала, захотелось прогуляться к источнику, который призывно журчал на южном склоне, метрах в двухстах от опорного пункта. А уже стемнело, вот генерал и приказал сопроводить девушку.

Перед этим они довольно долго сидели за столом и выпили много вина, а кавказское вино коварно по отношению к равнинным жителям: оно обладает божественным ароматом и великолепным вкусом (разумеется, когда его готовят для себя, а не на продажу), и его пьешь так, как будто это компот. Но действует оно как хороший самогон вторичной перегонки. Причем весьма своеобразно: сидишь за столом, пьешь и прекрасно себя чувствуешь, весело и светло на душе, а когда встаешь, внезапно ощущаешь, что тело твое валяет дурака — нарушается координация движений и так далее.

Так вот, веду я дочку генерала аккуратно так под ручку, слежу, чтобы не спотыкалась, и млею: такая она красивая и недосягаемая. Я даже ни о чем таком и подумать не смел, молод был, субординацию ставил выше личных интересов. Как же, дочь генерала! Вроде бы тоже начальство.

Итак, болтая о всякой всячине (в одностороннем порядке — она болтает, а я отвечаю натужно, односложно так, типа: да, так точно, никак нет), добрались мы с грехом пополам до источника под спотыкания и «хи-хи». Попила генеральская дочь водички прозрачной, хрустальной, облокотилась о колоду и вдруг мечтательно так сказала: какая, мол, сегодня прекрасная погода, такой чудесный вечер, и вообще поэтому она хочет, чтобы я ее поцеловал…

А я стою ни жив ни мертв. Честное слово, мне страшно стало, женской плоти полгода в руках не держал. Сразу после училища рота, в которую я попал, улетела в эти самые дурацкие горы. Тогда дочка сама легко так меня обняла со смешком, приподнялась на цыпочки и поцеловала в губы.

Может быть, она хотела легонько поцеловать, для развлечения, но выпитое вино сыграло нехорошую шутку: голова, видимо, закружилась. Она всем телом навалилась на меня и впилась губами в долгом поцелуе. Я почувствовал каждый ее мускул, каждый бугорок, выпуклость…

В общем, получилось так, что я не смог совладать с собой. В голову ударил красный туман, перед глазами заклубились удивительные столбы фаллической формы. Она очухалась было и стала вырываться, но остановить меня тогда мог разве что хороший удар коварным сапогом в область затылка.

Я повалил ее прямо у источника, в грязь, где вечером топтались приходящие на водопой бараны, судорожно сорвал с нее все, что мешало, и в буквальном смысле слова изнасиловал со страстным мычанием — меньше чем полминуты, при этом так трясся от возбуждения, будто по меньшей мере схватил лихорадку…

До этого я уже неоднократно общался с дамами, поэтому заметил, что она, несмотря на весьма ранний возраст, уже не девочка. Более того, буквально на последних секундах нашего соития (возможно, мне тогда просто померещилось) она начала предпринимать попытки получить удовольствие (в грязи!) и очень разозлилась, что ничего из этого не вышло — слишком быстро я управился.

Но это было не самое страшное. Когда она, ругая меня последними словами, смывала с себя грязь у источника, а я, разумеется, что-то виновато бормотал в ответ, мое плечо вдруг просело под тяжестью твердой сильной руки.

Это был генерал!!! Как он умудрился подойти незаметно, ума не приложу. Он осветил нас фонариком и зловеще, как мне тогда показалось, произнес:

— Ну что, доигрались?

Однако не появление генерала потрясло меня больше всего, а то, как после неизбежной в такой ситуации немой сцены отреагировала на ситуацию его дочь. Она встала в позу и с гневными нотками в голосе заявила:

— Папа, у меня сейчас такой период, когда вероятность зачатия почти сто процентов!!! Ты понимаешь, что это значит?!

Вот так. Не о поруганной девичьей чести и внезапно постигшем несчастье, не плаксиво и с оправдательными нотками… А гневно и требовательно, мол, у меня такой период, папочка. Делай вывод. Как приказ. И папочка, надо вам сказать, немного стушевался — на что уж человек был решительный и слыл за прозорливого умника…

Мы отправились в лагерь, и Наташка после непродолжительной возни перебралась в палатку, где уже почивала ее перебравшая маман. Оказывается, мы довольно долго гуляли, и все решили отправиться на боковую.

Пилоты тоже здорово наклюкались и с тихим ругачом возились в своей палатке, изредка оглашая тишину пустынного лагеря пьяным смехом.

Мы с генералом немного посидели у догорающего костра за разграбленным столом. Потом он вытащил из нагрудного кармана плоскую металлическую фляжку, плеснул из нее в два наименее грязных стакана и один протянул мне:

— Пей!

Я выпил. Это был какой-то хороший коньяк. Я до спиртного в те времена был не охоч и в последний раз пил где-то с месяц назад с замполитом роты, когда ротный был в рейде, — у нас вообще это не поощрялось. Тем более постоянно находишься с бойцами, которые здорово ревнуют своего командира к разным порокам. Он должен в их понимании быть суперменом на все сто, чтобы было с кого парсуну писать, как выражался наш ротный.

В общем, мы выпили, помолчали некоторое время. Я тут же раскис, поплыл, и все происходящее перестало казаться мне трагедией. Генерал стал как-то ближе и роднее — обычный пожилой мужик, не монстр со стальным взглядом и жестокой волей правителя. Даже почему-то жалко его стало… Единственное из-за чего я переживал в этот момент, было то, что я так быстро все сделал — как испуганный кролик: трюх-трюх — и готово.

Генерал довольно долго смотрел на меня усталым тяжелым взглядом, изучающе так. Потом вздохнул и сказал:

— Ну что ж… Раз уж вышло… женишься.

Не предложил, не спросил — приказал, как привык повелевать всеми подобными мне, хоть и мягко, как-то по-домашнему.

— Девка видная — жаловаться грех. Через месяц восемнадцать будет. Легкомысленная, правда. Есть такое. Намучился с ней. Но дальше будут твои проблемы. На то и муж, чтоб воспитывать…

Как отрубил. Вот приказ, лейтенант: жениться! Хотелось вытянуться в струнку, щелкнуть каблуками и крикнуть: «Есть жениться, товарищ генерал!»

Не посмел, промолчал скромно. Я же говорил, что строго соблюдаю субординацию.

А генерал, считая разговор оконченным, отправился спать, не забыв предупредить, чтобы я выставил пост по охране лагеря. Пост уже давно стоял: что бы верхи не творили, низы всегда незаметно делают свою работу.

Я посидел немного у стола, тяпнул еще пару стаканов вина из ополовиненной большущей бутылки, что стояла на столе, вылил остатки на землю, чтобы пацанам не досталось, и тут же завалился спать прямо на лавке, укрывшись какой-то курткой — то ли генеральской, то ли летчицкой…

С той поры прошло пять лет. Я стал капитаном, командовал ротой, потом спецгруппой — после оргштатных изменений, хотя тесть неоднократно предлагал мне перебраться в штаб и припеваючи жить, не подвергая себя опасности. Я постоянно отказывался: просто не мог бросить своих парней. Нет такой причины, по которой настоящий мужик может добровольно бросить спецназ. И потом, как бы я посмотрел им в глаза, став штабным? Мне и так досталось: постоянно приходилось доказывать, что я хоть и генеральский зять, но сам по себе крутой мужик.

Жену свою я любил безумно. Сердце кровью обливалось, когда был вдали от нее. А она ко мне таких чувств не испытывала. Я это знал, видел, понимал… И старался себя обмануть. Боялся потерять ее.

Поначалу-то она отвечала мне взаимностью. По-моему, просто потому, что в молодости легко дать на проявление бурного чувства адекватный ответ. На время медового месяца я ушел в отпуск, и мы укатили загорать на Черноморское побережье Кавказа. Тесть устроил нам путевки.

Этот месяц был самым счастливым в моей жизни. Не буду описывать, как он прошел, — все, что ни скажу об этом, будет тускло и бесцветно. Поэтому лучше не говорить. Наверное, и слов таких нет, чтобы рассказать, какое я испытывал счастье…

А дальше закружило и понесло. Она жила в старом южном русском городе, в квартире, которую нам удалось получить благодаря тестю (практически все офицеры, молодые и не очень, проживали в это время в общаге или снимали хаты в частном секторе, поскольку там дешевле). Я по три-четыре месяца мотался по различным местам в южных республиках, валял там дурака (с точки зрения моей жены), приезжал домой на пару недель, ну, может, на месяц, а потом отправлялся обратно.

Что в это время поделывала моя супруга, я не интересовался, заранее прощал все женские слабости и… Я просто благоговел перед ней, чуть ли не молился на нее и, страшно тоскуя в разлуке, даже начал писать стихи, которые с любой оказией отправлял в письмах, типа:

А здесь в горах так пусто и тоскливо.

И неба край над гранью бытия.

Лишь теплится мыслишка сиротливо:

Когда, когда тебя увижу я?!

Короткий бой сметет расчет с пригорка,

Разрушив о тебе мои мечты.

А после будет радостно и горько:

Жив я, я цел… Я здесь, а где же ты?

Мой талисман — твоя любовь и верность.

Я буду жить, дыханье затая,

Пока ты ждешь, пока тебе я верю,

Пока завидуют рогатые мужья.

Вот такие изъявления нежного чувства типа «я вернусь»! и так далее…

Первая трещина возникла в один из периодов моего короткого пребывания дома. У меня был выходной. Мы с женой гуляли по городу. Захотел угостить ее мороженым, а к киоску была солидная очередь. Посадив свою «икону» на ближайшую лавочку, я встал за мороженым.

Вдруг рядом тормозит какая-то иномарка, из нее резво выпрыгивает хачекообразный мужик, преспокойно обнимает мою жену и, дыша страстью нежной, пылко целует ее в губы. О! Она, сверкая глазами, отталкивает его и кричит, что — как вы смеете! Я вывернулся из очереди и натуральным образом вбил этого типа в машину, а его приятель, который был за рулем, резво перегазовал и они, как говорится, скрылись в неизвестном направлении.

Вообще-то мы жили в южном городе, а кавказцев в нем — хоть пруд пруди. Они иногда пристают к женщинам, особенно их привлекают голубоглазые блондинки. Но…

Потом, ночью, после того, как Наташка была необыкновенно ласкова и горяча, я сидел на кухне, смолил «Кэмэл» и анализировал.

Дело в том, что в нашей части на меня некоторые смотрели с сочувствием, которое я просто-напросто отказывался воспринимать. Ходили какие-то слухи, кто-то о чем-то судачил, некоторые парни мне пытались что-то объяснить. Одному из них я заехал в репу. По-моему, зря, погорячился. Просто не желал ничего слушать. Знаете, возможно, как это бывает.

Так вот, смолил я, значит, этот самый «Кэмэл» и припоминал. Был еще один нюансик. Дело в том, что Наташка родила сына через полтора года после свадьбы. Но это в принципе не отклонение от нормы — через полтора года, так через полтора. Только вот были две небольшие неувязочки. Когда, оправившись от эмоций, я подсчитал срок зачатия, вышло, что ребенок — семимесячный.

Да-да. В апреле я укатил в командировку и прибыл домой только в конце июня. А наследник появился только в конце февраля. Но это само по себе ничего не значило: бывают и семимесячные дети. Только вот сын получился смуглым, с черными глазами и волосами цвета воронова крыла.

Тогда я здорово переживал. В роддом после того, как его увидел, больше не приходил. Запил и несколько дней не выходил на работу.

Потом за меня взялась теща. Притащила какого-то консультанта, который долго и пространно объяснял беспочвенность моих опасений, дал посмотреть какую-то книгу уважаемого автора, где черным по белому было написано: не важно, что у родителей нет черт, которые появились у ребенка, так как, возможно, когда-то у кого-то в роду кто-то был черненьким.

А чуть позже мне позвонила мать и отругала: не майся дурью, сам не блондин, отец твой тоже в свое время закатил скандал: мол, почему ты не рыжий, как он сам и не с голубыми глазами. А дело в том, что бабка по отцу у тебя грузинка. Но ведь грузины не черные, робко возразил я. Бывают и черные, успокойся. Ага.

В общем, попереживал я и отошел. Жена была ко мне ласкова, внимательна, на сколько это возможно…

И вот финал. Ничего страшнее в моей жизни прежде не было. Я неожиданно вернулся из командировки раньше, чем положено, и застал свою жену с хачеком — уже другим, по-моему, который так добросовестно обрабатывал мою жену в нашей постели, что я даже на некоторое время дара речи лишился.

Они настолько увлеклись, что забыли обо всем на свете и не накинули цепочку на дверь, которую я открыл своим ключом. Сын, вероятнее всего, был у тещи. В зале на столе стоял французский коньяк, той же страны шампанское, в вазе — горка фруктов, рядом большая коробка нерусских конфет.

Дверь спальни была приоткрыта, так что я вполне мог наблюдать действо и слушать звуковое сопровождение.

Хачекообразный рычал, как чудовище из фильма «Чужие-2», и так интенсивно дергал тазом, что я машинально отметил: непременно он там ей что-нибудь испортит.

А жена моя страстно визжала, задыхаясь, и кусала его за грудь. Спина у хачека была вся волосатая, что ваш пуловер, а вот на голове сияла плешь, которая ритмично двигалась туда-сюда, и на эту плешь, лоснящуюся от обильного пота, падал лучик света из наполовину пришторенного окна.

На секунду мне сделалось так нехорошо, что я в буквальном смысле отключился. Сел в кресло, помню. Сердце как-то резко заболело. Никогда не думал прежде, что у меня есть сердце, настолько хорошо был отлажен мой железный организм, который мгновенно адаптировался к любым нагрузкам.

Да, я сел в кресло, немного потискал лоб руками, механически взял конфетку из коробки и стал жевать. Потом, опять же на автопилоте, медленно налил полный фужер коньяка, машинально выбрав тот, на котором отпечатались следы губной помады, — из этого фужера пила моя жена, самый дорогой мой человек, а ею я не брезговал — так было всегда.

Потом они меня увидели. В тот момент, когда он кончил, жена моя повернула голову и взгляды наши встретились. Глаза ее выражали скорее досаду, чем удивление и страх.

А потом я ее ударил. Потому что она подошла ко мне, накинув рубашку хачека, — так делает женщина, закрывая свое тело от взгляда чужого человека: накидывает рубашку своего мужчины, хранящую его запах и тепло его тела. Наташка попыталась меня обнять и, насколько я могу припомнить, объясняла, как это все у них случайно получилось.

После моего удара она отлетела, опрокинув столик, и тут в поле моего зрения попал хачекообразный. Надо вам сказать, что лично против него я ничего не имел — он даже голый был такой солидный, мускулистый, уверенный в себе и, как ни странно, чувствовал себя, похоже, хозяином положения. Я помню, он наполнил фужеры и сказал: «Ничего, парень, не переживай. Мы тебе заплатим за моральный ущерб».

Тут он ошибся. Два раза.

Во-первых, он оценил мои физические качества. Сам он был на полголовы выше и в два раза шире меня. Очевидно, таская железо на досуге — хорошая грудь, мускулистый живот и мощные плечи. А я, честно говоря, когда одет и в неподвижном состоянии, бойцом не выгляжу. У меня кличка среди своих — Профессор, а наши дают клички очень точно, абсолютно адекватно сущности человека.

Во-вторых, он что-то там ляпнул насчет «заплатим». Вот так это выглядело: наглый, самоуверенный, хозяин жизни. Пришел, трахнул жену какого-то занюханного капитанишки и покровительственно этак похлопывает его по плечу: мол, не переживай, мол, заплатим. Тебе же лучше.

Я, помнится, дал ему в репу и промазал — скользком попал, потому что ничего не видел из-за навернувшихся на глаза слез. Он от этого удара даже не пошатнулся и принялся меня лапать — хотел удержать. Я стряхнул слезы и, ни слова не говоря, рубанул его локтем по диафрагме, затем пару раз надел на колено и методично бил по функциональным точкам до тех пор, пока он не перестал подавать признаки жизни. Потом собрал кое-какие вещи и ушел к парням в общагу.

События следующих дней я помню плохо. Мне тогда не то что анализировать, жить не хотелось. Я валялся на койке в общаге, ничего не ел, на службу не выходил. Командир отряда, зная о ситуации, меня не тревожил, и так тянулось несколько дней — до бригадного развода, когда-то из начальства обратил внимание, что такого-то нет.

Потом меня вызвал генерал. Я ему сказал, что служить не буду. По крайней мере здесь. И если он не желает скандала, пусть меня побыстрее уволят — неважно, по какой причине.

Я прокантовался в общаге где-то с месяц. Парни прикармливали. Спустя некоторое время меня уволили из войск, пропустив через офицерский суд чести. Это произошло очень быстро. Некоторые годами ждут и долго дуркуют, прежде чем их выкинут.

К тому времени я немного оклемался и начал задумываться, чем бы заняться далее. Как-то пошел погулять по набережной — под вечер, уже смеркалось, вполсилы светили немногочисленные рабочие фонари. Переходя дорогу, я увидел у светофора «Вольво», за рулем которого сидел тот самый хачек, который крыл мою жену.

Хачек тоже заметил меня, развернулся по кругу и скрылся в неизвестном направлении, покачав сердито головой. Я удивленно пожал плечами: против него я ничего не имел и не горел желанием выяснять отношения.

Когда я забрел куда-то на самый конец набережной, где река подмывала сгнившие сваи и земля сползала пластами в грязную пенную воду, у меня внезапно возникла мысль о самоубийстве.

Несмотря на то, что парни в общаге постоянно уговаривали меня плюнуть на случившееся и забыть все, я просто ничего не мог с собой поделать — здорово переживал. Как вспомню жену, слезы в глазах и такая обида поднимается к горлу здоровенным комом — с ума сойти можно!

А тут такая вот панорама: пустынная набережная, тускло освещенная морговским светом, кругом мусор, окурки, мутная вода, воняет чем-то… Жить не хочется на такой земле.

Вдруг сзади раздается скрип тормозов. Оборачиваюсь, смотрю — «Вольво», та самая, и за рулем сидит тот самый хачекообразный. Когда машина остановилась, из нее вышли трое парней и не торопясь затопали в мою сторону. Мне тогда абсолютно безразлично было, что со мной будет. Как бы со стороны наблюдал: вот они подходят, а я сижу на парапете и придурковато так ухмыляюсь.

Я, помнится, спросил вроде: что они, топить меня хотят или как? Тогда возник этот хачек, приятель моей жены, и пояснил, что они просто-напросто поучат меня вежливости, дескать, как надо вести себя с приличными людьми и что я зря тогда погорячился из-за какой-то бляди.

Напрасно он так сказал. Я просто автоматически выбросил ногу вперед, одновременно разворачивая бедро, и почувствовал, как вмялась его переносица под подошвой моего ботинка — с таким противным хрястом.

Парни, по всей видимости, были не новички в деле воспитания грубых мужей, и, насколько я понял, хачек просветил их по поводу моих бойцовских качеств. Они обступили меня треугольником, не подходя близко, и один из них, стройный симпатичный чеченец с маленькими усиками, загадочно улыбаясь, вытащил из-под мышки нунчаки.

Тогда я почему-то не думал об опасности, а оценивал качество этих чак. Они действительно были хорошие, я такие уже однажды видел у одного парня. Точеный стеклопластик коричневого цвета, латунные накручивающиеся набалдашники и двойная сварная цепочка. Такими чаками можно с одного удара разнести вдребезги пластмассовую пожарную каску, какие в свое время выдавали нашим подразделениям для защиты от камней.

— Малыш немного нервничает, да? — Чеченец красиво крутанул нунчаки перед собой, перебросил их с руки на руку. Было очевидно, что он ими неплохо владеет. — Мы сейчас малыша спатеньки уложим! Бай-бай!

Ей-богу, как в боевике с Ван Даммом! Я почему-то вспомнил один из похожих эпизодов и опять разразился дурацким смехом. Эти парни, судя по тому, как они двигались, секунд через пятнадцать слепили бы меня. Можете мне поверить. Нет необходимости драться с противником, чтобы определить степень его мастерства. Достаточно посмотреть на него в повседневной жизни, увидеть, как он двигается, как проявляет рефлексы и эмоции. В общем, я был потенциальный труп, если бы чечен чаки не достал. Это неправда, что кашу маслом не испортишь. Попробуй переложи — такая херовина получится!

Чеченец быстро шагнул вперед, продолжая крутить чаки, и ошибся: вместо простого, наотмашь, удара, от которого я должен был попятиться и попасть в зону рук-ног его приятелей, он сделал сложный финт за спиной, чтобы выхватить и мазануть вкруговую по голени. Когда он перебрасывал палки за спиной из правой руки в левую, я легонько пнул перехватывающую руку с подшагом вперед, и чаки завязались на моем голеностопе, после чего мне оставалось лишь подбросить их перед собой и схватить.

В общем, тех парней, что стояли несколько сзади, я просто ударил по разу. Они сразу вышли из игры, поскольку удары были очень быстрые и пришлись по черепам. А с чеченцем надо было немного повозиться. Он не хуже меня знал толк в рукопашной. В процессе я, кажется, сломал ему голень и оба предплечья, только после этого он подставил голову.

Хачека и трогать не стал, ему и так здорово досталось. Я открыл капот машины, вырвал оттуда все провода, что сумел ухватить, и, найдя на пристани здоровенный булыжник, методично уничтожил в машине все стекла, не забыв при этом бросить орудие преступления в воду…

На следующий день я решил навсегда уехать из этого города, который разбил мое счастье. Так, кажется, принято выражаться в подобных случаях.

Перед отъездом я зашел домой, чтобы забрать кое-какие вещи, и, разумеется, встретил Наташку. Она не работала: вроде бы был выходной.

Моя жена не особо переживала. Во всяком случае, выглядела она прекрасно. Открыв молча дверь, прошла на кухню, и все время, пока я собирался, просидела там, не проронив ни слова. Перед тем, как уходить, я остановился у двери.

Зря пришел сюда! Зря! Я почувствовал, как что-то закипело внутри, бешено застучало сердце. Жалость к себе и ненависть к неправильно устроенному миру задергалась в душе.

Наташка вышла из кухни и теперь стояла близко — рукой можно дотянуться, такая же красивая, как и всегда, как в те времена, когда мы были вместе и я не мог наглядеться на нее.

Господи! Ну и плохо мне было в тот момент!.. Я, здоровый мужик, не раз смотревший в глаза смерти, машина, запрограммированная на бой.

Я не мог говорить. Надо же было попрощаться, но что-то душило. Казалось, что в горле застряло что-то большое, шершавое… аж слезы из глаз!.. Я смотрел на нее, на эти руки, которые я так любил целовать, на мягкую копну волос, тех самых волос, в которых прятал свое лицо, вдыхая их аромат и забывая обо всем на свете…

Наташка спасла положение. Если бы она протянула руки, виновато что-нибудь прошептала, я бы сжал ее в объятиях и расплакался, как ребенок. Но она не прошептала, нет. Голос ее звучал сухо и неприязвенно:

— Ну что, за квартиру судиться не будешь?

Вот так. Спасибо, что не дала мне сорваться. Я сглотнул, прокашлялся.

— Зачем судиться? У тебя ребенок. — Я опять прокашлялся и махнул рукой. — Прощай…

Так расстался я со своим самым дорогим человеком. Вечером этого же дня уехал в свой родной город.

Некоторое время я катался по городу, собирая деньги: отец устроил меня инкассатором. Работа непыльная. Платили, правда, слабовато, но я жил у родителей, практически ничего не тратил и ни в чем не нуждался.

А потом случилось самое страшное несчастье в моей жизни. Мои родители, возвращаясь с дачи на своем автомобиле, попали в автокатастрофу. Были сумерки, самое паршивое время суток, когда фонари еще не разгорелись, а полумрак размывает очертания предметов. Видимо, поэтому отец проглядел выезжающий из-за поворота на трассу «КамАЗ», который двигался с выключенными фарами. Когда на место происшествия прибыла «скорая помощь», мои родители были мертвы…

Я никогда не верил в Бога, не увлекался модными ныне оккульными учениями и прочей мистикой. Но после того, что случилось, я стал думать, что рок за что-то преследует меня…

Не буду описывать дальнейшие перипетии своей безрадостной жизни, если это можно назвать жизнью. Скажу только, что я чуть не спился. Появились какие-то патологические хари, мелькавшие в алкогольном тумане, кто-то приходил, что-то приносил, пили, опять уходили, где-то шатались, опять пили — и так до бесконечности.

Из инкассаторов меня выгнали — кому нужен пьяница? Некоторое время помаявшись подобным образом, я в один прекрасный день стал перед фактом, который настоятельно требовал, чтобы над ним задуматься: у меня не осталось и крошки хлеба, собутыльники меня покинули, поскольку я им не мог ничего дать, кроме осложнений с участковым, который пригрозил всех отметелить, ежели не перестанут спаивать пацана, меня то бишь.

Так вот, я проснулся около полудня и обнаружил, что дома совершенно нет ничего из продуктов. Тогда я решил умереть от голода. Работать где-то на складах и таскать мешки с мукой очень не хотелось, а просить милостыню я не стал бы и под страхом расстрела.

Уже была зима. Оказалось, что и уголь кончился. Лежа в нетопленом доме на грязной постели, я рассеянно чесал места укусов вшей — уже и не помню, когда они начали одолевать.

Пролежал я так, уподобляясь великим стоикам прошлого, сравнительно недолго. Буквально к рассвету следующего дня хмель вместе с остатками шлаков и прочей сопутствующей дряни вышел полностью, и вместе со зверским голодом я внезапно ощутил жажду кипучей деятельности во благо своего желудка, тела и того, что осталось от души.

Мне одновременно захотелось — остро так, с надрывом, до ломотной боли в груди захотелось сразу — жрать до отвала, еще баню с крутым паром, веником и женщину! Ух!..

Я даже зарычал от внезапно навалившихся желаний, до того это было ново и остро. Уже и не помню, чтобы за последнее время я был трезвым и ощущал себя, что называется, в здравом уме и твердой памяти: все было как-то расплывчато, наполовину, без особой эмоциональной окраски и акцентов.

Однако надо было что-то предпринимать, ведь у меня, как я уже отметил, не было денег, не было угля — вообще ничего не было, чтобы вернуться к нормальной жизни. Я быстро оделся во что-то и бросился к соседям в надежде занять…

Соседи не пожелали мне ничего давать. Зато я узнал, что раньше уже выклянчил кучу денег и чуть ли не полгрузовика угля в соседних домах. Теперь, надо полагать, у соседей кончился лимит терпения, доверия и жалости.

Стыдно. Но убей меня бог, если я хоть что-то помнил…

Тогда мною овладела какая-то отчаянная злость: надо же мне снова стать нормальным человеком! Внезапно я вспомнил, что у меня есть телефон — уже и не знаю, когда я последний раз им пользовался.

Решил куда-нибудь позвонить, хоть в милицию, что ли: пусть приедут и заберут, навру, что я убил кого-нибудь. Пока будут разбираться, авось там накормят и помоют. А можно еще и в психдом звякнуть — я был уверен, что в таком состоянии запросто сойду за помешанного.

Немного успокоившись, я с трудом отыскал записную книжку с номерами телефонов и долго листал ее, соображая, кому бы позвонить. Наконец нашел несколько номеров старых приятелей и знакомых, к которым можно было обратиться, не опасаясь, что ответят отказом. Тут меня внезапно продрало: а вдруг телефон отключили?! Когда я платил за него последний раз? Не помню. Скорее всего вообще не платил, после гибели родителей как-то не до того было.

Телефонная трубка ответила умиротворяющим гудком. Похоже, что машина, которая должна автоматически отключать абонента, ежели он просрочит уплату, на сей раз засбоила или чего там еще. Может, просто по халатности не отключили, как это у нас бывает.

Первый номер отсутствовал. Когда набрал второй, мне сообщили, что никакого Сергея здесь уже давно нет. Это меня особо не расстроило, я стал набирать дальше… Звонил долго, упорно, но, должен признаться, результат был нулевой. Только двое из гипотетических кредиторов оказались на месте, но и те дали понять, что, мол, извини, паря, время суровое, тревожное, поэтому в ближайшие годы инвестиций не предвидится.

Я сник. Позыв на кипучую деятельность во благо тела внезапно сошел на нет, уступив место апатии. В самом деле, кому нужен какой-то давний знакомый, который после стольких лет молчания звонит и просит денег?

Машинально перебирая листы записной книжки, я добрался до последней страницы, на которой ничего не было, кроме тщательно заштрихованного ручкой прямоугольника. Видимо, раньше здесь было что-то написано, а потом кто-то счел нужным эту запись уничтожить. Я перевернул страницу и на внутренней стороне обложки разглядел слабый след записи. Внезапно всплыло в памяти читанное когда-то нечто из графологии: сильный нажим, однообразный наклон и постоянная величина букв свидетельствуют о цельности и твердости характера…

Совершенно спокойно, не зная еще, какой от этого будет толк, я подошел к окну и с трудом разобрал, тщательно вглядываясь, то, что осталось выдавленным на обложке — номер телефона и фразу: «Анечка, будет плохо — позвони».

Присев на диван, я попытался осмыслить полученную информацию. Аня — имя моей матери, царствие ей небесное, — так, кажется принято говорить, вспоминая об умерших. Я не мог примириться с тем, что мамы нет. Так пишут в книгах, когда хотят показать глубину скорби оставшихся здесь по тем, кто ушел. Я не то что не мог примириться, просто старался не думать об этом. Понимал: стоит только заострить на этом внимание, как я взорвусь изнутри от страшного чувства одиночества и осознания трагичности случившегося…

Не буду говорить о том, как я любил мать. Это было бы не просто перечислением стандартных понятий, которые в избытке имеются в любой мало-мальски «нравственной» книжонке. Скажу лишь, что она была необыкновенной женщиной. Все, кто с ней общался, понимали, что на них снизошла благодать Божья. Я не помню, чтобы она повысила голос или как-то выразила свое недовольство в резкой форме.

Помню еще, что я всегда был уверен: отец мой просто недостоин счастья иметь супругой такую женщину и ему повезло, как только может повезти на этом свете. Впрочем, похоже, что он сам так считал.

И еще. Я в юности был глубоко несчастен, как я думал, оттого, что не родился лет на двадцать раньше. Я был уверен, что, если бы это случилось, я сделал бы все, чтобы жениться на своей матери (впрочем, она тогда не была бы моей матерью), возможно, укокошил бы ее мужа, если бы он существовал. А поскольку все это из области фантастики, я в юности был глубоко несчастен, так как верил, что такую женщину, как моя мать, я в жизни не встречу никогда…

Так вот, я оглядел «оттиск» надписи и вяло соображал. Кто бы ни был этот тип, что написал для мамы на последней странице, он может мне помочь. Попытка не пытка. Я набрал номер без всякой надежды на успех и приложил трубку к уху. Через восемь гудков на том конце возник недовольный женский голос.

У меня болезненно-изощренное воображение, особенно когда организм находится в нетипичном состоянии, и я сразу же представил себе особу лет тридцати-тридцати двух в одном чулке (почему именно в одном, не знаю даже), с всклокоченными волосами, крашенными перекисью и торчащими в разные стороны, помятой и красной от прикосновения мужской небритой рожи физиономией. Особу, которая выскочила из спальни в прихожую и, нагнувшись к низенькому столику, держит одной рукой телефонную трубку, а другой перебирает полы халатика, укрывая самовольно выскальзывающую грудь.

Голос недовольно повторил: «Да!», как будто особу оторвали от самого важного и, возможно, последнего в ее жизни дела.

Собравшись с духом и стараясь придать голосу уверенность, я произнес:

— Хозяина позовите. Только побыстрее, я спешу!

Видимо, особу ответ не только не удовлетворил, а даже как будто взнервировал несколько, потому что она еще более, чем раньше, неприязненным тоном ответила:

— Какого хозяина? Ты куда звонишь, бедолага?

Ну вот. Сказать, куда звоню, я, естественно, не мог, поэтому на секунду-другую замялся, а эта дама на том конце провода, тут же этой заминкой и воспользовалась:

— Сообразисначалакудатебенадоапотомтрубку бери!

Эта фраза была выпалена с непостижимой уму быстротой, как будто репетировала полгода, и с такой энергией, что я даже задохнулся от возмущения и уже набрал было побольше воздуха, чтобы обматерить ее как следует, что вообще-то не в моих правилах, однако эта «скороговорка» бросила трубку. Вовремя, потому что досталось бы ей от меня, ответил бы ей достойно.

Ну надо же, а! Во мне тут же пробудились все чувства, что я испытывал сегодня, как проснулся. Признаться, после разговора с женой я испытывал ко всем без исключения женщинам что-то типа ненависти и желания каким-то образом отомстить — чувство низкое и недостойное, тем не менее оно имело место в глубине души, а иногда, при соответствующих обстоятельствах, вылезало наружу в неопределенной форме.

Вот и сейчас я не счел нужным отказывать себе в удовольствии и живо представил с мстительной радостью, как я, вот такой грязный, вонючий и блохастый, вваливаюсь в эту прихожую и хватаю особу в одном чулке, ничего не соображающую от неожиданности, и тут же, грубо содрав с нее халат, загибаю, засовываю ее голову меж своих колен и с размаху шлепаю по пышным розовым ягодицам, которые студенисто подрагивают от моих ударов, шлепаю, пока руки не отобью, а она визжит, как резаный поросенок, а я шлепаю и приговариваю: так тебе, самка, так тебе, шалава!!!

А из спальни, «кривоногий и хромой», с большим животом, плешивый и непременно в длинных семейных трусах оливкового цвета, выбегает ее любовник, тоже ничего не соображая от неожиданности. А я ловко нокаутирую его одним ударом — это мы можем — и при этом моралистически приговариваю, что, дескать, любое зло должно быть наказуемо.

А потом, когда ладони уже горят, я перехватываю эту визжащую особу, наваливаюсь на нее, перебрасываю через лежащего без сознания любовника и в извращенной форме грубо насилую — очень долго и мучительно, и все это непременно с дикими криками и подвыванием звероватым… Вот.

Насладившись сфантазированной местью и немного успокоившись, я позвонил вторично. Трубку на этот раз взяли очень быстро. Видимо, она сидела в засаде около телефона.

— Да!

— Слушай, шалава. Если ты сейчас же не позовешь хозяина, через сорок пять минут твоей дряблой задницей будут играть в футбол. Ты поняла?

Я довольно спокойно произнес заранее заготовленную фразу, возможно, как мне тогда показалось, с металлом в голосе.

В нашем телефонном общении возникла пауза, затем особа спросила уже без прежнего напора:

— Кто это?

— Это Черный Джо с мясокомбината, если ты так настаиваешь, май дарлинг. Зови побыстрее хозяина и моли своего еврейского бога, чтобы я забыл о нашем разговоре и вообще о твоем существовании.

С той стороны послышалось нечто напоминающее звук внезапно потухшей газовой горелки. А через полминуты ответил приятный мужской голос — чуть хрипловатый, низкий такой, знаете, который нравится женщинам.

— Да, Дон у телефона. Что вы хотели?

Тут настала моя очередь смутиться. Я уже было настроился на едчайший сарказм и беспощадную борьбу на телефонном фронте, и вдруг — так спокойно и вежливо…

— Мммм… Вы знали Анну Федорову? — Я пробормотал первое, что пришло в голову, причем автоматически назвал девичью фамилию матери, даже не знаю, почему так получилось.

— Что?! Кто это говорит? — Голос на том конце внезапно сорвался, сделался раздражительно-настороженным.

— Понимаете… Ну, в общем, я вас не знаю. Вы меня, по всей вероятности, тоже… Это говорит ее сын.

Глава 4

Насколько мне помнится, я не особенно удивился, когда примерно через полчаса после телефонного звонка входная дверь моего запустелого дома отворилась без стука и в прихожей появился приличный такой, спортивного вида мужик лет, может, сорока пяти.

Вошел он довольно робко, что ни коим образом не соответствовало его характеру, — это я уже потом, спустя некоторое время отметил. А тогда мне было совершенно не до анализа. Я пребывал в околокоматозном состоянии, потому что всплеск физиологической и психической активности сошел на нет и на смену ему пришло уже испытанное желание умереть голодной смертью.

Помнится, я равнодушно посмотрел на него, даже не пытаясь связать появление в моей убогой хате этого отпадно прикинутого типа с недавним разговором по телефону.

Если я ничего не путаю, кажется, он первым делом задал довольно странный для сложившихся обстоятельств вопрос:

— У тебя сохранился семейный альбом?

Вяло посоображав, я мотнул головой в сторону платяного шкафа, на котором, сколько я себя помню, всегда лежал этот альбом — в коробке из-под маминой шляпы.

Кажется, у меня в тот момент мелькнула мысль, что я этого типа где-то видел, и не раз, и он меня — соответственно, и что этот тип желает идентифицировать меня с тем образом, который был ему знаком. Настолько, видимо, я опустился, что он, глядя на меня, сомневался, действительно ли я тот, за кого себя выдаю.

Пришелец встал на цыпочки, осторожно достал коробку со шкафа, обрушив на себя тучи пыли, извлек из нее альбом и сел на продавленный диван рядом со мной, брезгливо поморщив нос — от меня, наверное, так несло…

Присев на диван, он несколько секунд подержал руки на обложке альбома, как будто не решался открыть его, потом начал аккуратно перелистывать жесткие страницы, внимательно рассматривая хранившиеся в альбоме фотографии. Я молча сидел рядом с ним и тупо смотрел перед собой, даже не поинтересовавшись, чем вызвана необходимость именно сейчас производить досмотр альбома, — наплевать на все было.

Сколько времени он был погружен в прошлое нашей семьи, я сказать затрудняюсь. Помню, дойдя до последней страницы, он тяжело вздохнул, снова раскрыл альбом где-то посередине и вытащил из прорези небольшую старую, но довольно хорошо сохранившуюся фотографию. И сунул мне ее под нос.

— Такие снимки еще есть? — Он говорил тихо, как с тяжело больным. — Вообще, есть еще где-нибудь фотографии?

Я немного помолчал и отрицательно помотал головой, поскольку, с трудом шевельнув извилинами, вспомнил, что, когда мне было лет восемь-девять, отец по какой-то причине уничтожил все другие фотографии.

Мама тогда принесла от родителей два своих альбома — школьный и институтский. Я частенько их разглядывал, когда бывал у бабки.

Мой отец был всегда спокойный. Мог иногда на меня повысить голос из-за каких-то моих шалостей, но на маму — никогда. Вот почему я так хорошо и запомнил, что именно в этот день отец сильно кричал на мать — не знаю, по какой причине, а потом тщательно перебрал все фотографии в этих двух альбомах, часть из них вставил в наш семейный толстенный альбом с бархатной голубой обложкой, а остальные сжег. Помню, что мама сильно плакала, а позже на мои бестолковые вопросы отвечала, что у папы неприятности на работе. После этого они с отцом неделю не разговаривали…

Этот тип тяжело вздохнул, поднялся с дивана и, как мне показалось, бережно положил альбом в коробку. Постоял молча около минуты, потом повернулся ко мне.

— Надеюсь, ты понял, что звонил сейчас мне. Я — Донатан Резоевич Чанкветадзе.

Он огляделся по сторонам, опять брезгливо поморщился — видимо, на этот раз ему здорово не понравилось место моего пребывания.

— Я забираю тебя с собой. Поехали, — сказал он и пошел к выходу, даже не оглянувшись: был уверен, что я последую за ним.

Больше он ничего не говорил и не спрашивал. Со временем я привык к способности этого человека оценивать любую ситуацию молниеносно, с одного взгляда.

Вообще-то к нему, к Дону, я испытываю весьма противоречивые чувства. Это непросто объяснить в двух словах, однако попытаюсь.

Дон годится мне в отцы. До начала всех этих реформ, которые и развалили благополучно тоталитарную систему, он был преподавателем истории в университете и жил, можно сказать, довольно сносно.

Для дельца он недурственно образован и вылощен. Если внимательно приглядеться, сквозь налет светской шелухи, сквозь то, что он на себя напускает, пытаясь сохранить начинающий увядать облик, можно обнаружить пытливый ум и беспомощный сарказм.

За это я его здорово уважаю, в некоторых случаях — боготворю, поскольку довольно часто он проявляет умение угадывать события на двадцать ходов вперед и чуть ли не читать мысли.

Кроме того, я его ненавижу — иногда. Потому что он, как мне кажется, может переступить через близкого человека, чтобы поднять ногу на очередную ступеньку своего благополучия.

А еще он не верит ни в какие проявления высоких чувств. Всегда опошлит и принизит до земного уровня, как сам он выражается — до уровня сточной канавы. За это я иногда готов его укокошить, ведь есть вещи, которых нельзя касаться, предварительно не мыв руки с душистым мылом.

В вообще, по сценарию, я должен быть предан Дону душой и телом. Потому что, как вы поняли, он мой благодетель. Он подобрал меня, вывел из состояния запоя — и только лишь потому, что когда-то был другом моего отца. Очень давно — тогда меня еще не было.

И еще один нюансик. Моя мать когда-то училась в том самом университете, где Дон преподавал историю. И… короче, была она невестой Дона, а потом ее, образно выражаюсь, отбил мой папа, хотя и был лучшим другом Дона.

Об этом Дон мне проболтался как-то спьяну, под настроение. Но, насколько я знаю, он в любом положении не теряет способности сохранять ясность сознания, даже если и сильно пьян. Вот так.

И еще. Мои родители погибли в автокатастрофе всего около года назад, до начала моей службы у Дона. Так вот: Дон на похороны не пришел — я не видел его, не помню. Очевидно, он был занят: дела какие-нибудь проворачивал или еще чего…

Да, так вот, значит, сказал он мне и вышел, а я, как говорят, тормозил, решал, стоит с ним ехать или послать его подальше, такого вот самоуверенного. «Беру с собой… Поехали…» А я не вещь! Ясно?!

И еще мне не понравилось, что он, перед тем как уйти, забрал снимок, который вытащил из альбома, и буквально прикарманил — положил в карман дубленки. Больше этого снимка я не видел никогда, но хорошо помню, что на нем была запечатлена мамина группа в день выпуска из университета.

На этом снимке мама стояла рядом с молодым стройным мужиком кавказского типа. Как она мне говорила, это был преподаватель истории. Знаете, как дети пристают: «Мама, мама, а кто этот дядя рядом с тобой? Это твой жених?» Позже, когда я вспомнил про прикарманивание снимка, догадался, что тот историк и есть Дон, Донатан Чанкветадзе.

Все-таки я решил последовать за своенравным типом и вышел из дому, ничего не взяв с собой. Нечего было, все пропил. И даже, кажется, не запер дверь — черт знает когда в последний раз видел ключи.

Я сел в автомобиль и через некоторое время оказался в двухэтажном особняке. А еще спустя короткий промежуток времени я сидел один в какой-то диковинной ванне, ранее виденной мной только в фильмах, — она была круглая такая, здоровенная, доверху наполненная пенной ароматной водой, которая каким-то чудесным образом бурлила вокруг меня.

Немного привираю: я был не совсем один. Меня мылила и терла какая-то женщина, молодая и сильная, поскольку сам я, полежав в горячей воде минут пять, что-либо сделать с собой был не в состоянии. Она тут же, вытащив голову за борт, стригла и брила меня, затем снова принялась за мытье, во время которого я умудрился пару раз заснуть — так расслабился. После того, как она меня вытерла и одела в иноземный спортивный костюм, я очутился за столом.

Передо мной были какие-то фрукты, зелень, мясо и куриный бульон. От вида и запахов пищи я вдруг до страшной боли внутри ощутил голод. Я начал что-то глотать, даже не успевая разжевывать, но тут же почувствовал острую резь в желудке, такую сильную, что не выдержал и застонал. После этого у меня все отняли, напоили куриным бульоном и затащили куда-то наверх, где запросто, без церемоний бросили на кровать.

Я уснул и проспал до обеда следующего дня, что меня позже удивило, поскольку накануне я ведь не трудился до потери сознания, а только валялся на своем продавленном диване и пытался умереть с голоду.

Проснувшись, я был до отвала накормлен, после чего опять завалился спать. А поздно вечером, наконец-то выспавшись, я поднялся удивительно бодрый и казался себе таким свежим и чистым, каким не был никогда в жизни.

После того как примитивные потребности были удовлетворены, я начал размышлять. Вернее, процесс шел и раньше, с того самого момента, как я попал в этот дом, но как-то вяло. Неопределенно, как принято выражаться у категории типов, желающих прослыть умниками, — спонтанно.

А сейчас я сидел — чистый, благоухающий немецким шампунем, накормленный хорошей пищей — и потягивал из высокого стакана через пластмассовую соломинку какое-то ароматное пойло с маленькими градусами и большим куском лимона. И соображал.

Ну, положим, этот друг семьи протянул мне руку помощи только из сострадания и в памяти о моей матери. Может быть. Однако я далек от мысли, что человек, имеющий такой вот дом — а в этом доме такое, чего я никогда и не видел раньше, — от нечего делать занимается благотворительностью, иначе говоря, бескорыстный альтруист. В противном случае он бы просто не имел такого дома, а жил, как все, в коммуналке или, на худой конец, в бетонной хате на седьмом этаже. Это мое личное мнение, и никто не переубедит меня.

А поскольку это так, значит, у этого типа на меня какие-то виды. Значит, я ему зачем-то нужен, и потому не стоит униженно возносить хвалу за благодеяние, а нужно вести себя с достоинством. Примерно как посол маленькой, но сильной страны на званом обеде у правителя страны большой.

Так я рассуждал, сидя в гостиной на первом этаже, совершенно один на один с коктейлем, и не торопясь разглядывал висящие на стенах картины.

Определившись в общих чертах с моделью поведения, я стал рассматривать детали интерьера и пытался по отдельным предметам раскрыть характер человека, приютившего меня. Если честно, мне не особенно везло в подобных изысканиях, несмотря на то, что я в свое время уделил немало внимания психологии и знал, что хороший психоаналитик, побыв несколько минут в чьей-нибудь квартире, мог, не видя хозяина, дать ему довольно подробную характеристику.

В данном случае задача была несколько неординарной, поскольку с первого взгляда прослеживались интересные подробности, отличавшие хозяина дома от тех обычных людей, с которыми мне приходилось общаться ранее.

Стены комнаты были оштукатурены под «шубу» и окрашены в светло-зеленый цвет. На них висели полтора десятка небольших картин в деревянных некрашеных рамках и у самого потолка, по периметру — сплошной висячий газон — прямоугольные деревянные корытца с густо посаженными стрельчатыми растениями, составленные один к одному, так что образовался прямоугольный пояс, окаймлявший комнату. Я такого раньше нигде не встречал, и это было для меня как-то своеобразно, ново.

На всем пространстве пола огромной комнаты лежал ковер с густым высоким ворсом и непонятными рисунками — преимущественно зеленой расцветки. Необычным казалось, что стены были, можно сказать, голые, если не считать картин, а пол покрыт ковром. Ведь у нас принято цеплять ковры на стены — даже, если я не ошибаюсь, говорят: «Коврами все стены увешаны», — когда хотят показать крутизну жилища в совковом варианте.

А тут комната не меньше сорока квадратов и — ковер во весь пол. На самым странным при ближайшем рассмотрении оказалось то, что ковер миллиметр в миллиметр прилегал к плинтусам, а между тем он нигде не был обрезан или подогнут, линии окантовки точно соответствовали общей композиции. Создавалось такое впечатление, что ковер ткали по заказу специально для этой комнаты. Или комнату делали по размеру ковра…

Вот так. Этого вполне хватило бы чтобы охарактеризовать хозяина как личность неординарную. Или необыкновенную — как вам будет угодно. Но при дальнейшем изучении комнаты обнаружились еще кое-какие детали.

В одну из стен был искусно вделан камин. По-видимому, с целью более декоративной, нежели практической, так как под подоконниками двух окон я обнаружил старого образца чугунные батареи, которые оказались горячими.

Однако камин удивил. Сначала я не разобрал, поскольку находился от него на значительном расстоянии, но потом, когда подошел поближе, даже присвистнул от неожиданности.

Весь большущий каминный зев обрамляла выгнутая синусоидой толстая доска из серебра. Я мог дать голову на отсечение, что это именно серебро, а не какой-то другой металл, поскольку мой дед был гравером и имел дело преимущественно с серебром, а я провел возле деда некоторую часть своей жизни и сильно интересовался особенностями его ремесла.

Я тут же попытался прикинуть, сколько может стоить вот такая отлитая из серебра дуга, и ничего у меня не вышло. Даже стоимость одного металла превышала самые смелые допуски, а нужно было еще приплюсовать тончайшую, можно сказать, филигранную работу гравера, который усыпал поверхность изящными арабесками.

Но самое непонятное — зачем?! Зачем эта плита, которая стоит огромных денег, торчит здесь, на камине? Она выпачкана в саже — по всей видимости, недавно камин зажигали, — потускнела от неухода, и скорее всего мало кто обращает на не внимание, не зная ее истинной ценности.

Очень интересно мне стало поближе узнать хозяина этого камина, этого ковра, всего этого дома. Я не мог подумать, что он спер эту плиту из какого-нибудь дворца в Петербурге, а ковер стащил, например, из дворца Ширван-шаха в Баку. Это трудно украсть. Деньги — легче. В общем, обзор только одной гостиной навел меня на очень грустные мысли.

Выходило, что хозяин дома украл так много, что этого вполне хватит, чтобы пару раз его расстрелять. А может, больше — я не слежу за ценами на серебро и ковровые изделия.

Мое удивление на этом не кончилось. Изучая камин, я испачкал сажей руки. Оглянувшись, поискал глазами, чем бы их вытереть, и вздрогнул.

В кожаном кресле, которое я покинул, отправившись к камину, теперь сидел сам хозяин дома. Он так неслышно вошел и сел, что я, обнаружив его, не мог не восхититься в душе этим проявлением одной из многочисленных его способностей, о которых мне предстояло узнать позже. Им я восхитился, а на себя разозлился, так как прежде никогда не страдал отсутствием слуха и осторожности.

— Привет, — негромко произнес он и рукой показал на стоящее напротив кресло, приглашая меня сесть. — Тебя заинтересовал мой камин?

Я опустился в кресло и некоторое время внимательно разглядывал своего благодетеля, как будто только что увидел его — владельца ковра и доски из серебра. Он также внимательно меня рассматривал, абсолютно не стесняясь и не пытаясь скрыть своего интереса.

Не знаю, какие мысли были в его голове насчет меня, какое я производил на него впечатление. Расскажу о том, кого видел я. Передо мной сидел спортивного вида мужик лет сорока — больше бы я ему не дал, с чистым и свежим лицом, как у совершенно здорового десятилетнего мальчугана, абсолютно без морщин, за исключением двух глубоких между бровями. Руки он держал скрещенными перед собой, поставив локти на колени. Сидел, чуть сгорбившись, и напоминал хорошо тренированного футболиста, пропустившего пару сезонов. Именно футболиста, пропустившего пару сезонов. Именно футболиста. Даже и не знаю, почему такое сравнение пришло мне в голову в тот момент.

— Красивый камин, не правда ли? — наконец прервал он молчание и слегка улыбнулся, как бы предлагая мне выразить свое мнение по поводу того факта, что именно у него имеется такой вот роскошный камин.

— Гм!..

Это все, что я смог тогда сказать. Больше ничего на ум не пришло. Несмотря на то, что я уже обдумал и решил, как мне себя вести в этом доме, с этим человеком, все же я был несколько подавлен и из-за обнаруженных богатств, и, как я предположил, из-за преступного прошлого человека, который сидел передо мной. Мне вдруг показалось, что он не только уловил мое настроение, но и прочитал мои мысли.

— Вот что… — Он посмотрел на меня, расцепил руки и указал средним пальцем правой руки куда-то в угол. — Подойди помой руки, потом будем разговаривать. Не люблю, у которых нечистые руки.

Последние его слова прозвучали, сами понимаете, как — двусмысленно, после чего я еще больше заподозрил у него способность читать мысли. Однако, судя по выражению лица, он и не думал меня уличать, упрекать… И все-таки сказал он о руках, надо признать, не очень вежливо, если предположить, что ничего не имел в виду… Я все же не стал лезть в бутылку и, встав, послушно направился куда указали. Как-никак я был в его доме и ел его хлеб.

В углу находился маленький бар. В стойку была вмонтирована раковина перламутрового цвета — судя по всему, для мытья посуды. Помыв руки, я быстро изучил содержимое бара и нашел, что тут есть на что обратить внимание и чему удивиться, несмотря на нынешнее изобилие нерусского питья даже в обычных палатках.

Похоже, хозяин неплохо разбирается в алкогольных напитках. Но он также хороший психолог и весьма наблюдателен, в чем я имел возможность еще раз убедиться. Я не поворачивал головы в его сторону, однако он успел заметить, что я бросил взгляд на бутылки, причем одну даже невольно тронул рукой. Но ему этого, видимо, хватило, чтобы понять мое настроение и мое удивление.

Я опять вздрогнул, когда сзади раздалось:

— У тебя хороший вкус. Открой этот «Двин», и давай выпьем.

Я перепробовал море напитков за свою короткую жизнь и понял, что «Двин» занимает в моем сердце первое место. Точнее, в желудке. Я имею в виду, конечно, настоящий «Двин», а не суррогат, который гонят в Дагестане, продувая под большим давлением спирт через дубовые опилки.

И вот этот удивительный человек говорит мне о моем любимом напитке.

Я не выдержал и обернулся. Он не шутил, лицо сохраняло бесстрастное выражение. Черт-те что! Он действительно мысли читает?!

Позднее мне предстояло еще не раз испытать подобное чувство. Я так и не сумел привыкнуть к его внезапным «разоблачениям» и вполне серьезно поверил в существование таких выдающихся людей, как, например, Шерлок Холмс, хотя раньше считал все это… как бы помягче выразиться… ну, в общем, плодом разыгравшейся фантазии.

А в тот раз я тяжело вздохнул, потому что именно на этот коньяк обратил внимание. В баре стояли самых причудливых форм сосуды с интригующими этикетками. Среди них я сразу увидел простую поллитровку с длинным горлышком и дрянной этикеткой, кое-как приклеенной, на которой коряво было написано, что этот напиток — коньяк «Двин» производства Молдавии. Не Молдовы, а именно Молдавии.

Так вот, я тяжело вздохнул, снял с верхней полки два коньячных фужера и налил в каждый на одну треть золотистой жидкости. Потом немного подумал — совсем немного, буквально пару секунд, — открыл маленький холодильник, оформленный под тумбу, обнаружил на дверце две плитки немецкого шоколада и половинку лимона, извлек все это и вместе с фужерами поставил на овальный поднос. Я не определил, из какого металла он сделан, но был он очень блестящий и весь покрыт затейливыми узорами.

Через минуту поднос оказался на низком столике между креслами, в одно из которых я осторожно уселся.

Хозяин взял фужер и, сделав маленький глоток, продолжал разглядывать меня, как бы оценивая. Я тоже взял свой фужер, поднес его к лицу и несколько секунд вдыхал аромат напитка — прекрасный, надо вам сказать, аромат: так коньяк делали только при коммунистах и то не везде. Насладившись ароматом, я тоже отпил чуть-чуть, подержал во рту, ощущая любимый вкус, и с удовольствием проглотил.

— Ты пока оправдываешь мои ожидания.

Хозяин говорил с едва заметным акцентом, который речи не портил, а напротив, придавал ей какой-то оттенок аристократичности. Кроме того, он произносил слова медленно, практически разделяя их по слогам, отчего фраза казалась весомой и чувствовалось, что этот человек уверен в себе.

— Пока…

Он прервался, очевидно, полагая, что я спрошу, какие такие ожидания оправдываю. Я не стал доставлять ему удовольствие и скромно промолчал.

— Похвально… Ты даже лучше, чем я предполагал. — На этот раз, как мне показалось, его голос звучал с едва заметной досадой. — Мы находимся в этой комнате более десяти минут. Я за это время сказал много слов, а ты ограничился единственным междометием… Ну ладно. — Он развел руками: дескать, вот неблагодарная скотина, даже говорить не желает. И продолжал: — Ты хорошо воспитан, сдержан, осторожен, не по возрасту — возможно, в жизни у тебя было много испытаний, которые приучили взвешивать каждое решение и не давать волю эмоциям. Ты хорошо владеешь английским и прекрасно подготовлен физически — так по крайней мере меня проинформировали, я наводил справки. кроме того, ты сейчас крепко сел на мель, тем не менее не лебезишь и держишься с достоинством, но не вызывающе. Это неплохо. В общем, ты меня устраиваешь.

И тут он прекратил свою речь, расцепил руки и сделал правой такое движение, как будто выбросил окурок: слева направо, слегка растопырив пальцы с аккуратно подстриженными ногтями аристократической, как утверждают, продолговатой формы. Потом допил коньяк.

Мне совсем не понравилось, что меня разложили по полочкам, абсолютно не стесняясь моего присутствия, однако я счел нужным прекратить молчание, а то мой благодетель, чего доброго сочтет, что я подвержен мании величия.

— Знаете… — начал я и замялся. Он сообразил почему.

— Дон, просто Дон. Ты можешь звать меня так. И обращайся на «ты», без стеснения. Я люблю простоту обращения.

— Но вы старше меня, и потом… разница в положении, — промямлил я и тут же обругал себя: проклятая армейская привычка строго выдерживать дистанцию, очевидно, останется у меня до конца жизни.

— Ну зачем об этом? — спокойно произнес он и невольно нахмурился, впервые за время общения проявив эмоции. — Я прекрасно знаю, что уже не молод, и не надо напоминать мне. Хотя возраст тут вовсе не при чем. Мне просто хочется, чтобы у нас с тобой как можно быстрее установились близкие отношения, чтобы возникло взаимопонимание. Кроме того, я уже сказал, что мне нравится простота в общении. Разумеется, эту простоту я позволяю не всем. Ты должен это учесть. А что касается возраста, мне гораздо больше, чем можно дать на вид. Я старше твоей матери на девять лет.

Тут он прервался, испытующе глядя на меня: как я отреагирую на упоминание о матери. Я отреагировал. Он кивнул головой и продолжал:

— Да-да. Мне сейчас 58 лет. — Он развел руками и слегка поклонился — вот какой, дескать, молодец. — А выгляжу на сорок с небольшим. Стараюсь. Поэтому сделай милость, обращайся ко мне на «ты» и называй меня Доном.

— Хорошо. — Мне не оставалось ничего другого, как согласиться. — Если ты позволишь, Дон, я хотел бы задать несколько вопросов.

— Пожалуйста. — Он слегка прикрыл глаза и всем своим видом показал, что готов отвечать на самые дурацкие вопросы, которые я пожелаю ему задать.

— Я хотел бы знать, кто вы… какое отношение ты имеешь к моей семье?

— К семье?! — Он как будто даже удивился. — К семье никакого, можешь не волноваться, если ты об этом. Твоей матери я преподавал историю в университете, а твой отец был моим другом. Затем твой отец женился на твоей матери, и они зажили отдельной от меня жизнью. С тех пор мы не общались. Так что к твоей семье я не имею никакого отношения.

— Понятно… — несколько растерянно пробормотал я, хотя на самом деле ничего понятно не было. Я до сих пор даже и не знал обо всем этом. — И потому… ты решил помочь мне?! Из чувства уважения к моим родителям?

— Считай, что так, — как-то лениво ответил Дон, и я понял, что он не желает продолжать разговор на эту тему.

— Ну хорошо… А какую работу ты мне хочешь предложить?

Дон хмыкнул. У него это вышло так, будто он отдельно произнес «х» и «м», абсолютно без эмоций.

— А тебе не все равно? Насколько я знаю, после того, как ты распрощался с армией, тебе не пришлось особо привередничать в плане добычи средств к существованию. Инкассатором работал, неделю мешки разгружал, а на последнем этапе кризиса бутылки собирал возле кафетерия…

Дон умолк, насмешливо разглядывая меня в упор. Как владелец богатого амбара со жратвой, в котором вдруг завелись мыши. И вот он, этот владелец, поймал на улице облезлую приблудную кошку и притащил ее в свой амбар — довольно комфортабельный по сравнению с сырой и холодной улицей. Единственная цель — чтобы кошара отловила и сожрала мышек, которые грызут его мешки с крупой. А тут вдруг кошка, вопросительно глядя на толстую рожу хозяина, начала мяукать: дескать, чего это ты меня сюда притащил? Что я должна делать?

Мне стало обидно. Потому что сейчас я был сыт, чист, хорошо одет и чувствовал себя человеком, который чего-то стоит в этом мире. Наверное, если бы Дон сказал это немного раньше, до того, как меня привели в чувство, я безропотно бы все стерпел и согласился на любое предложение — даже такое… ну, предположим, укокошить кого-нибудь…

— Да, все понятно. Спасибо за гостеприимство. Мне пора.

Я встал из кресла и с достоинством, как мне показалось, направился к выходу, стараясь держать голову ровно и гордо смотреть прямо перед собой. Возле двери я задержался на секунду и, медленно обернувшись, изрек:

— Кстати, уважаемый Дон, я не объел вас случайно? Если вы так считаете, можете составить счет. Я оплачу, когда заработаю…

Как ни странно, этот проклятый грузин разулыбался — хорошей такой улыбкой, обаятельной и обезоруживающей. Улыбка преобразила его, и это было удивительно: насколько простейшее проявление эмоций может изменить лицо человека, раскрыть его внутренний мир.

— Гордость — это хорошо. Это значит, что ты не будешь пресмыкаться перед сильными и не продашься тому, кто больше заплатит. — Дон как будто мыслил вслух, не обращаясь ко мне. — Очень хорошо. Даже в такой безвыходной ситуации ты не стал терпеть обиду и решил уйти, а не сыграл. Я в этом разбираюсь… Да.

— Отчего же безвыходное? — упрямо поинтересовался я. — Очень даже выходное: выхожу, и все — привет, благодетель, пишите письма!

— Нет, безвыходное, — Дон убрал улыбку. — Ты не можешь выйти отсюда, потому что твою вшивую одежду сожгли. А сейчас ты хочешь уйти в моем импортном спортивном костюме? Это грабеж, юноша, статья 145 УК России. Так-то вот. А голым тебе отсюда не уйти. Вряд ли, верно? На улице зима, и милиция не позволит голым перемещаться по городу. Думаю, нет необходимости доказывать дальше, что положение у тебя безвыходное.

На несколько секунд воцарилось молчание. Дон опять улыбнулся. А я вдруг понял, что никуда отсюда не уйду, потому что… кто же от добра уходит? Я представил свой дом — без тепла и уюта, чего было в избытке здесь, в жилище моего неожиданного благодетеля. Представил и понял, что не желаю возвращаться обратно голым и без гроша в кармане, метаться в поисках работы, которая даст нищенский кусок — не более. Вот так.

Понял и осознал, что буду работать на этого умного дядю. Только вот трудновато придется — перестраиваться под «шестерку». Не умею я этого, не могу. Я привык жать своей волей на психику подчиненных, добиваться повиновения, командовать вооруженными людьми, иногда теряющими человеческий облик и понимающими только язык грубой силы.

— Трудно будет перестраиваться под «шестерку», — задумавшись, сказал я вслух.

— Не надо под «шестерку», — покачал головой Дон и жестом пригласил меня вернуться на прежнее место. — Зачем под «шестерку»? я ничего еще не предложил.

— А что вы мне можете предложить? — Я пожал плечами. — Работать телохранителем или, на худой конец, водителем… Ведь вы коммерсант, я полагаю? Торгаш или деляга…

— Мы договорились обращаться на «ты», — поправил меня Дон. — Я не деляга в том смысле, который ты вкладываешь в это слово. И не торгаш. Я — президент фирмы, довольно солидной, с большими связями и огромным по нынешним масштабам капиталом. Администратор. В шоферах я не нуждаюсь — штат укомплектован. А насчет телохранителей… В моей фирме хорошо налажена служба безопасности во главе с профессионалом, которая насчитывает 42 человека охранников и собственно телохранителей. Общее количество человек, работающих на фирму, — более трех с половиной тысяч. Из них в различных службах заняты 285 человек. Только в головном офисе у меня работают 62 человека. Поэтому в качестве клерка ты мне тоже не нужен. Да у тебя и образования соответствующего нет. Мне нужен товарищ. Понимаешь?

Я покачал головой, собираясь вставить, что, мол, все товарищи перевелись в августе 1991 года, а теперь только господа и граждане, но он досадливо поморщился и опять ошарашил:

— Ты хочешь сказать, что все товарищи повывелись в августе 91-го, я знаю. Я не то имел в виду. В общем, мне нужен помощник — честный, порядочный, хорошо воспитанный, предпочтительно со знанием английского, поскольку придется часто встречаться с представителями инофирм.

— А вы сами?

— Сам я, кроме русского и грузинского, языками не владею. А когда пользуешься услугами переводчика, не можешь быть уверен, что он не агент конкурирующей фирмы.

— Да, это я понимаю.

— Кроме всего прочего, неплохо, если этот товарищ хорошо ориентируется в экстремальной ситуации и может в случае чего защитить.

— Но ведь у вас столько телохранителей.

— Телохранителей не всегда можно брать на некоторые мероприятия. Потом телохранители имеют свойство покупаться теми же конкурирующими фирмами. Ну и еще масса нюансов. Бывают такие поручения, которые никому, кроме самого верного человека, доверять нельзя. Понимаешь?

— Значит, я получаю должность «верного человека».

— Считай пока, что так. В структуре фирмы твоя должность будет именоваться «личный секретарь президента».

— Разве у тебя нет секретаря?

— Я не вводил должность личного секретаря, считая до недавних пор, что могу обойтись без него. Но я устаю, и мне нужен молодой сильный товарищ, который часть моих проблем возьмет на себя.

— Это при том, что только в главном офисе работает больше людей, чем в каком-нибудь магазине?

— Все мои помощники и заместители, все начальники отделов имеют соответствующее образование и определенные стремления. Если я буду допускать ошибки, это нанесет ущерб и делам, и моему авторитету.

— А почему кто-то из помощников не может взять на себя функции секретаря?

— С недавнего времени я стал искать человека в своей среде, долго прикидывал, перебирал и пришел к выводу, что нужно брать со стороны, нейтрального, так сказать. И чтобы этот человек обладал всеми теми качествами, что я перечислил раньше. Выбор пал на тебя.

— Так неожиданно…

— Ты мне подходишь еще и потому, что будешь зависеть от меня: в моем успехе будет твое процветание, это не трудно организовать. А еще я спас тебя. Возможно, от смерти, а уж от нищеты — это точно. Надеюсь, ты не из тех людей, которые такое забывают. Мне не нужно каких-то проявлений благодарности. Просто будь самим собой.

— То есть?

— Насколько я могу о тебе судить, ты человек порядочный.

— Спасибо.

— Ничего унизительного в твоих функциях не будет. Я дам тебе отдельный кабинет, наделю необременительными обязанностями, чтобы не особенно бросалась в глаза твоя главная задача — поддерживать меня во всем.

— А вдруг я вообще не смогу? Я ведь никогда в офисах не работал.

— У тебя будет испытательный срок — две недели. Я еще присмотрюсь к тебе, проверю в различных ситуациях, хотя думаю, что первое впечатление — самое верное. Об оплате и прочем позже договоримся. Так как?

— Я согласен.

Голос мой прозвучал твердо, успокаивающе: дескать, не дрейфь, старина, прорвемся. Это мне знакомо, это мне нравится — помогать, защищать…

— Ну вот и отлично!

Дон как-то устало потер лоб.

Глава 5

Поначалу мне у Дона пришлось туговато. Начнем с того, что в своей предыдущей жизни я привык работать до седьмого пота, надрывая мышцы и глотку, рискуя здоровьем, а подчас и жизнью, чтобы добиться определенного результата.

В армии, которую все, кому не лень, ругают и называют не иначе как «насквозь прогнившей» и «безнадежно устаревшей», как это ни покажется странным, люди вкалывают больше, чем на гражданке. Не знаю, как наверху, а внизу вкалывают. Конечно, при наличии умного командира, который умеет заставить подчиненных эффективно и с пользой трудиться.

В спецназе дураков-руководителей не держат, можете мне поверить на слово. Если это вас не устроит, сходите, пообщайтесь лично. Затем — наличие вполне конкретного результата: либо есть, либо нет. Либо ты научил своих пацанов всему, что необходимо, и сумел подготовить их так, что операция прошла без сучка без задоринки, либо завалил операцию и есть жертвы. В первом случае никто тебе не даст орден и не вознесет до небес — это норма, твоя работа. Во втором случае с тобой будут тщательно разбираться, а потом хорошо если ткнут в другое место или уволят, а могут отдать под суд — все будет зависеть от степени виновности и от количества жертв.

В общем, цель вполне ясна, понятны способы и средства ее достижения. Обстоятельства существования не дают возможности всерьез задуматься над альтернативами и сделать соответствующие выводы — насколько высок темп этого самого существования. Так я жил более пяти лет и привык к ощущению опасности, ответственности (за дело и людей), к постоянному напряжению.

Я уже рассказывал, что со мной случилось позднее. Если меня спросить, что тяжелее пережить — уход из армии, с которой теперь связано столько воспоминаний, или потерю любимой женщины, я отвечу, что… Не знаю. Не знаю, что тяжелее, поверьте. И то, и другое — как из машины на ходу выпрыгнуть. Повезет — отделаешься ушибами или переломами, а не повезет… Мне, похоже, повезло.

Было время, когда я не находил себе места, сходил с ума. Когда казалось, что жизнь кончилась, все дальнейшее бессмысленно. Еще позже имел место запой, чему я теперь сам удивляюсь, поскольку с детства ненавижу алкоголиков, тех, кто пьет без меры и без чувства. Я считаю, что выпить иногда чуть-чуть хорошего вина, хорошего коньяка — для настроения, для удовольствия. А мой запой был вызван весьма серьезной причиной, хотя, согласен, это меня не оправдывает. Но оправдываться я ни перед кем не собираюсь. Только разве перед самим собой.

Представьте себе, что женщина, которую вы боготворите, в один прекрасный день оказывается потаскухой. Из-за этого вы бросаете работу, которая вам очень нравилась. А позже ваши родители, в самом расцвете сил, здоровые и жизнерадостные, внезапно погибают в автокатастрофе и у вас на этом свете совершенно никого не остается…

И все-таки я выжил. Захотел выжить — и выжил. Пусть с чьей-то помощью. В сомнамбулическом состоянии я вынырнул в здоровенной ванне гостеприимного дома и, обнаружив, что меня взяли на службу, приготовился работать, как привык, — с полной отдачей, с напряжением.

Утром Дон привез меня в офис, предварительно вручив в обстановке, далекой от торжественной, полный прикид — трусья, носки, майку, сорочку, деловой костюм и дубленку с норковой шапкой, сообщив, что это — в счет аванса.

В офисе он представил меня начальникам отделов, собравшимся в его кабинете: мол, мой личный секретарь, прошу любить и жаловать. Начальники пожали мне руку и разошлись, а меня Дон проводил в маленький кабинет, дверь которого выходила в приемную-холл.

— Твое рабочее место, осваивайся, — сказал Дон и ушел, бросив меня на произвол судьбы.

Итак, мое новое рабочее место. Комната пять на три, два стола буквой Т, два мягких полукресла и компьютер. Да, еще огромный трехсекционный сейф без ключа.

Наличие сейфа и компьютера настораживало и давало повод предположить, что мне придется заниматься глобальной аналитической работой и обладать большим количеством секретов, каковые, несомненно, предстоит хранить в этом самом сейфе. Ничего, справимся!

Я хотел тут же отправиться к шефу, чтобы потребовать ключ от сейфа, но в приемной обнаружил скопление посетителей. Они непременно ломанулись бы в кабинет президента фирмы косяком (поскольку у каждого было срочное неотложное дело), если бы двери кабинета не оберегала молодая и очаровательная секретарша, которая на удивление ловко справлялась с напористыми деловарами и поддерживала порядок, обворожительно улыбаясь непрерывно, как запрограммированный на положительные эмоции робот.

Хм… ключ. Ладно, пока обойдемся. Я уселся за стол и стал ждать указаний, с интересом наблюдая через приоткрытую дверь кабинета за посетителями.

Спустя некоторое время ждать надоело и я впал в легкую панику: а может, про меня просто забыли? Ближе к концу рабочего дня я наконец уловил момент, когда поток посетителей начал иссякать, и нахально вперся к шефу, потребовав разъяснения по поводу моего положения.

Недовольно поморщившись, он очень кратко объяснил мне, что на данном этапе у меня нет обязанностей и я ни за что не отвечаю, но передо мной стоят три задачи, при невыполнении которых меня тут же выпрут.

Первая и наиглавнейшая — не лезть куда не просят. Вторая — выполнять все его распоряжения. Третья — самообразовываться и вникать туда, куда будет указано.

После чего меня вежливо попросили покинуть кабинет: дескать, не до тебя сейчас, парень.

Вот так. У меня появились: небольшая, но уютная комната с компьютером, возможность беспрепятственно пользоваться любой машиной фирмы вместе с водителем при условии, что она не понадобится другим, зарплата за четыре недели вперед и вагон времени, которое я мог использовать как мне заблагорассудится.

Так прошел мой первый день работы в фирме — официально он длился с 9.00 до 17.00 с получасовым перерывом на обед.

В 17.00 я обнаружил, что шеф продолжает работать, и, рискнув еще раз вызвать его неудовольствие, сообщил, опять же по укоренившейся армейской привычке, что если я ему не нужен, то желал бы отправиться домой. И нельзя ли мне воспользоваться машиной? Что? Убираться подальше вместе со всеми машинами? Это хорошо.

Я не стал заставлять шефа повторяться и занял его «Вольво», приятно отметив про себя, что после моего звонка в гараж до появления авто перед входом прошло не более полутора минут и водитель очень вежливо поинтересовался, куда бы я желал ехать, — на полном серьезе.

По дороге домой я от избытка чувств тормозил перед каждым мини-маркетом и в результате накупил кучу всякой дребедени — ранее у меня на руках никогда не было такой суммы: она раза в четыре превышала мою последнюю офицерскую получку даже с учетом инфляции (я не беру в расчет чужие деньги, которые возил, будучи инкассатором).

А когда машина остановилась у калитки моего двора, я вдруг вспомнил, что в доме — запустение, нет угля, чтобы протопить печь, и скорее всего выходная дверь нараспашку.

Вот идиот! Я пробыл у Дона три дня и, поскольку там было очень хорошо, перестал беспокоиться о своем заброшенном доме, будто особняк Дона и стал моим жилищем.

Порядком приуныв, я решил зайти взять кое-какие вещи и уехать в гостиницу. Ясно, что дом в том виде, в котором я его покинул, был непригоден для жилья: его необходимо было привести в порядок. А возвращаться в особняк Дона не хотелось: я не из тех, кто может злоупотреблять гостеприимством малознакомых людей, даже если эти люди сами протягивают тебе руку помощи.

Сказав водиле, чтобы обождал пять минут, я направился к калитке и привычно пихнул ее ногой: она болталась на одной петле и открывалась только путем приложения стопы на уровне колена — и то с сильным доворотом бедра. Калитка, к моему удивлению, не распахнулась. Озадаченно пожав плечами, я пошарил рукой и обнаружил, что пружинная щеколда, сломанная около полугода назад, в настоящий момент находится на месте и кем-то исправлена. Более того, у калитки появилась и вторая петля и, что уж совсем меня удивило, не было слышно ни малейшего скрипа.

Сразу же мелькнула тревожная мысль: заселились! Дом-то большой, добротный, с обширным двором — просто я его загадил здорово. Меня не было три дня, а желающих сейчас навалом.

Я пересек двор и подергал за ручку входной двери: заперто. Обойдя дом, я отметил, что кто-то убрал во дворе снег, а в окне с задней стороны сквозь шторы виден свет торшера в кабинете отца. Я хорошо помнил, что выкрутил лампочку из этого торшера пару месяцев назад для того, чтобы заменить перегоревшую в прихожей.

Точно! Заселились, скоты. Ну ничего, вы очень пожалеете об этом, прямо сейчас. Рысцой вернувшись к крыльцу, я легонько постучал указательным пальцем в окошко веранды. Тишина. Тогда — кулаком в дверь.

Через несколько секунд я услышал молодой мужской голос:

— Чего барабаните? Звонок есть!

Так-так, парень лет 25–30, крепкого телосложения, психически уравновешен, не нервничает — автоматически пронеслось в голове бегущей строкой. Нас учили определять по голосу, что за фрукт находится по ту сторону двери или стены: иногда от этого зависит твоя жизнь и жизнь тех, кто рядом… Ага! А еще я обратил внимание, что захватчик наладил звонок. Поторопился, урод!

— Открывай, — довольно спокойно скомандовал и присел в стойку на крылечке, прикидывая, порвутся брюки от костюма, который одолжил мне Дон, или нет, если я сильно ударю ногой по двери на уровне пупка.

Брюки не порвались. Но не потому, что были качественно сшиты. Просто ударять не пришлось. Дверь послушно растворили и сказали:

— Прошу! Вот ваши ключи. Было велено передать и опосля уматывать. Что и будет сделано.

От такого поворота я несколько опешил и дал субъекту беспрепятственно выйти, слегка при этом посторонившись и даже не успев разглядеть его как следует.

Войдя в прихожую, я так и не выпал из состояния сильного недоумения, граничащего с легким шоком, и продолжал чисто машинально накапливать информацию, не решив пока, как прореагировать на происходящее.

Вы не пробовали своими силами делать ремонт порядком загаженного особняка? Если даже и не пробовали, то, наверное, имеете представление, как все это выглядит и сколько нужно для этого затратить материалов, труда и времени.

За три дня в доме был произведен полный ремонт. Будто куда-то к чужим зашел. Сопоставив цены и объем работ, я пришел к выводу, что тут трудились бригада человек десять как минимум и обошлось все это мероприятие лимонов… ну, вы понимаете, надеюсь.

Подробно описывать не стану. Все было не хуже, чем у Дона. Еще немного пахло краской, лаком… На стенах очень аккуратно наклеены дорогие обои — по-моему, финские или германские, знаете, тисненые такие, с выпуклостями. Вместо истертого оргалита на полу во всем доме поблескивал двухцветный паркет.

Пока я топтался в прихожей, заглядывая в комнаты и не решаясь пройти, появился парень, который меня впустил. Он приволок пакеты со снедью из мини-маркетов, оставленные мной в машине.

Я разглядел его получше. Точно, лет 25–26, рост 175, уши сломаны — борец, ноги ставит косолапо, движется расковано, но тяжеловато — бывший мастер спорта или что-то в этом роде.

Он сгрузил пакеты на столик в прихожей и, заметив мой вопросительный взгляд, сообщил:

— Я только вас ждал. Если претензий нет, испарюсь. Да, Донатан Резоевич просил предупредить, что это оборудование фирмы. — Он указал пальцем в сторону отцовского кабинета, а потом, как и обещал, испарился.

Противоречивые чувства охватили меня. Сначала свалилась гора с плеч: значит, все это Дон устроил, а вовсе никто не заселялся. Затем к горлу подкатил теплый комок: обо мне никто так не заботился никогда. Вместе с тем что-то тревожно щелкнуло в сознании: анализатор включился… А за какие такие достижения я удостоился внимания, заботы и этих материальных благ? Только за то, что я сын своей матери? Сомнительно, очень сомнительно.

Войдя в кабинет отца, я присвистнул. Здесь стояла новая мебель орехового дерева — здоровенный стол, два книжных шкафа со стеклянными дверцами, тумбочки. Кресло на колесиках, обтянутое мягкой шероховатой кожей, с никелированными рычагами для изменения положения спинки и высоты сиденья. И айбиэмка — точно такая же, как у меня в офисе. Фантастика!

Я вышел из кабинета, подошел к входной двери и запер ее, решив, что новый засов, пожалуй, слишком массивен. Затем отметил, что шторы на окнах новые, но той же расцветки, что и раньше, и легко упраляются шнурами: один сдвигает, другой раздвигает.

Постоял, потягал шнуры туда-сюда, прислушиваясь к внутреннему беспокойству, стараясь оценить степень его объективности. Ого! Обнаружил между рамами красивые, сплетенные в узор решетки. У нас никогда не было решеток: только полный шиз мог додуматься залезть в хату зампрокурора области.

Не очень удивился, когда, раскрыв на кухне кем-то тщательно отмытый холодильник, обнаружил, что он набит нерусскими консервами, колбасами и напитками. Оп! Выдернул из двери бутылку пива, прихватил банку голландской ветчины и направился в кабинет, засунув пиво под мышку и открывая на ходу ветчину ключиком.

В кабинете плюхнулся в кресло — удобно! Раскупорил бутылку — зараза, стакан прихватить не додумался. Вставать не хотелось — сделал из горла мощный глоток, немного подышал, смакуя, и, вдруг почувствовав голод, в 20 секунд сожрал ветчину, пальцами выковыривая из жестянки нежное розовое мясо. Расслабился, вытер пальцы об майку и стал соображать.

Ясное дело, что не каждого своего потенциального сотрудника Дон обхаживал таким образом. Он примчался по моему первому звонку, узнав, что сын Анны Федоровой, женщины, которую, возможно, он когда-то любил… Тут все понятно. Но ведь это было черт знает как давно! Неужели только поэтому?..

Я взял жестянку из-под ветчины и отправился на кухню, где вымыл руки, захватил еще пива, пару банок с какой-то дребенью — попробую. Взял еще тарелку, вилку, нож и вернулся в кабинет.

В том, что мне предложат заниматься незаконной деятельностью, я не сомневался. В наше время только сильно увлеченные люди (фанаты) или дебилы трудятся в законных сферах, получая на пропитание жалкие гроши. Сам таким был. Но ведь я еще ничего не сделал для фирмы. За что же эти блага? Отдельный кабинет с компьютером. Ремонт в доме проведен по первому разряду… Нет, так не бывает.

А может быть, он гомосек?! И я ему понравился. Во! Почему бы и нет? Человек его достатка и возможностей вполне способен позволить себе такую маленькую слабость. Тут я припомнил многочисленные анекдоты…

Стоп, стоп! Прокачав характеристики Дона, можно с уверенностью утверждать, что он страстный поклонник женской плоти. Да вот хотя бы как он глянул на секретаршу, когда я зашел спросить, нельзя ли мне уже смотаться из офиса. А ведь он был уставшим после напряженного дня и по горло занят, да еще и раздосадовам тем, что я приперся и его отвлек. Тем не менее он выкроил несколько секунд, чтобы мысленно с рыком засадить секретарше, которая вошла вслед за мной, — по его взгляду это и дурак мог понять.

Я даже поразился, откуда столько страсти в его возрасте? Тогда мне показалось, что он сейчас выгонит меня и того полулысого типа, что сидел напротив, запрет дверь и, грубо бросив секретаршу на стол, с треском разорвет юбку, трусья и начнет активно совершать коитус, рыча и кусая нежные плечи.

Да, именно это я прочел в его глазах. Сам такой, понимаю я это дело. Нет, вариант с гомосеком отпадает. Значит, все же любовь к моей матери? Хм… Немного поразмышляв, я пришел к выводу, что в таком случае факт моего существования должен быть для Дона неприятным напоминанием о том, что его некогда любимая женщина принадлежала другому, ведь я сын своего отца. Любовь тоже отпадает.

Остается предположить, что Дон, человек вдумчивый и прозорливый, определенно рассчитывает в недалеком будущем извлечь из истории со мной ощутимую выгоду — на несколько порядков превышающую затраты на ремонт и мое содержание. Возможно, он просчитал мои возможности при помощи какого-нибудь хитрого западного тестирования и решил, что я тот, кто ему особенно необходим. И прямо сейчас.

Такая версия все объясняла и, пожалуй, самое главное, приятно тешила мое самолюбие. Именно потому-то я на ней остановился и не стал более вдаваться в подробности.

Напившись немецкого пива, я почувствовал, что немного захмелел. Захватил с собой одну бутылку на случай, ежели ночью вдруг возникнет жажда (со мной такое бывает иногда), выключил везде свет и отправился спать…

Вот началась моя работа у Дона. Ежедневно я прибывал в офис к 8.50, встречал в приемной хозяина, который изучающе меня оглядывал: наверное, у него были подозрения, не бухаю ли я по-прежнему. Но вид я имел вполне товарный.

Я вообще выгляжу нормально, даже на следующий день после крепкого перебора — следствие прежней отменной подготовки.

Убедившись, что отклонений не наблюдается, шеф как-то неопределенно хмыкал, чем всегда приводил меня в настороженное состояние (никогда не поймешь, что означает его ухмылка), и уходил в кабинет работать.

Насколько я понял, в тот период у моего покровителя возникли серьезные производственные проблемы. К нему толпой валили какие-то нахрапистые типы. Каждым двум из трех я бы с удовольствием дал в репу. Наблюдал за их поведением через приоткрытую дверь своего кабинета. Шеф постоянно проводил совещания и частенько куда-то выезжал — без меня.

Некоторое время помаявшись, я решил сам найти себе занятие. И нашел. А одновременно проверил степень устойчивости своего положения — посредством анализа независимых мнений.

Для начала я прошвырнулся по офису. Обнаружил в одном кабинете щуплого прыщавого типа а-ля Плюбум в огромных очках и с неуставной прической, который наяривал на клавиатуре компьютера. Вежливо попросил его обучить меня азам обращения с не нашей чудо-техникой.

Варианты ожидаемой реакции были следующие: «Отвали, не до тебя», «Как-нибудь потом», в лучшем случае — «А что я с этого буду иметь?». При любом раскладе я бы не обиделся.

Щуплый (позже я узнал, что он имеет имя Макс и работает оператором-программистом) секунд пятнадцать пристально смотрел на меня, беззвучно шевеля губами, а потом лицо его вдруг приняло осмысленное выражение и он пробормотал:

— Аааа… да-да, конечно! — Встав со своего места, он шмыгнул носом и вежливо сказал: — Пожалуйста. Я к вашим услугам, присаживайтесь.

Честно скажу, что я был потрясен. Представляете! Я жду, что меня пошлют или посмеются, а тут вдруг такой прием, так все уважительно и спокойно… О! Я намотал это на ус.

К обеду я вполне сносно чувствовал себя в обращении с японской техникой. Остаток дня провел у себя в кабинете, наедине со своей айбиэмкой.

На следующий день я позвонил Максу по телефону и попросил, если есть такая возможность, дать мне на какое-то время дискету с информацией о структуре фирмы и основных направлениях ее деятельности. Макс тут же притащил мне дискету и сказал, что я могу оставить ее себе. Я и это намотал на ус. И принялся изучать информацию. Это занятие увлекло меня. Так что я, можно сказать, не заметил, как пролетело время до пятницы.

А в пятницу, во второй половине дня, я совершил, поддавшись необузданному порыву, ужасный проступок, который, по моему разумению, ни один начальник не простил бы даже лучшему своему работнику, не то что такому, как я.

Короче, я шарахнул секретаршу Дона. Думаю, вы представляете себе, кем для начальника является секретарша, если только она не засушенная вобла с универсальной памятью и ярко выраженными аналитическими способностями.

Секретарша Дона, Мила, была просто лапочка.

По зимнему времени в офисе здорово топили, и я нарочно оставлял открытой дверь своего кабинета, чтобы полюбоваться, как она ходит туда-сюда в своей ажурной кофточке, состоящей преимущественно из черного кружева, сквозь которое виднелся лифчик, чудом не лопавшийся от упрого выпирающего содержимого, и мини-юбке с разрезом, которая при вхождении аккуратной попы в контакт с жестким стулом за письменным столом задиралась так, что аж слезы на глаза наворачивались. Но это еще не все.

Она ходила по офису без чулок!!!

О-о-о!

Да, совсем без чулок ходила, демонстрируя великолепную бархатистую кожу нежно-персикового цвета — остатки летнего загара.

Мне с первого дня показалось, что я ей понравился. Но с дамами у меня очень туго. Трудно заставить себя подойти, как это делают многие парни, и этак развязно предложить куда-нибудь вместе прошвырнуться. А вдруг последует отказ? Я же умру от стыда!

Кроме того, как я полагал, секретарша — собственность шефа. Поэтому мне оставалось делать вид, что совершенно не интересуюсь Милкой. Однако не забывал каждое утро класть на ее стол шоколадку и при этом сухо осведомляться о делах и здоровье.

Так вот, в пятницу все прошло наперекосяк. Во второй половине дня, бездельничая у себя в кабинете, я прикидывал, как бы мне провести уик-энд. Наблюдал по обыкновению за секс-чудом без чулок и вдруг почувствовал, что умру, если сейчас же ее не трахну.

Это было как приступ. Я вспомнил, что уже давно не имел счастья обладать женщиной: в период запоя было не до того, а последнюю неделю, образно выражаясь, ловил отходняк. Да, были порывы, но довольно слабые, и они быстро гасились различными обстоятельствами.

И вот надо же! Пять дней во мне формировалось желание, порожденное близким присутствием Милки, и теперь приперло так, что все остальное исчезло и все мои чувства и стремления сконцентрировались в месте умопомрачительного изгиба бедра, обтянутого черной шелковой юбкой.

Когда к Дону вломился последний томившийся в приемной посетитель, Милка оттащила им кофе. Я расслышал, как шеф громко сказал ей, стоящей уже в дверях, что его нельзя будет беспокоить в течение получаса.

До меня это мгновенно дошло. Я поспешно вышел в приемную, перевесил наружу табличку с надписью «Совещание» и запер изнутри дверь.

Я обернулся, втянул голову в плечи. Больше всего в тот момент боялся, что Милка будет наблюдать за моими странными действиями и тогда я не смогу преодолеть восемь шагов от двери до ее желанного тела. Но она уже уселась за стол и начала писать, мурлыкая что-то и откидывая непослушную прядь мягких волос, спадавшую на глаза.

У меня никогда так не стучало сердце. Казалось, что оно вот-вот проломит грудь и вывалится. Анализируя позднее свое поведение, и вынужден был признать, что утверждение моего бывшего ротного «если х…й в голове, то медицина бессильна» очень справедливо.

Дальнейшее запечатлелось расплывчато. Был как в горячечном бреду. Помню отчетливо только изумленные глаза, когда я вытащил ее из-за стола и, не говоря ни слова, сгреб в охапку и залепил поцелуем сахарные уста. О, Господи, что это был за поцелуй! Я за 20 секунд высосал из нее всю жизненную силу и чуть не задушил в объятиях.

Когда я приостановился, чтобы передохнуть, она начала хватать ртом воздух, как будто вынырнула с большой глубины. Я повалил ее тут же, у стола. Она начала извиваться и, боясь, как бы не услышал и не вышел шеф, отчаянно кричала шепотом:

— Прекрати! Прекрати! Что ты делаешь!.. — И еще что-то в таком духе.

Не обращая на это никакого внимания, я опять присосался к ее губам и, постанывая от переполнявшего меня желания, быстро совершил трясущимися руками все необходимые манипуляции — задрал юбку, стащил трусики и, несмотря на отчаянное сопротивление, раздвинул ноги. После этого, поборовшись еще секунд пятнадцать, я буквально втер ее в ковер и стал активно двигаться, с огромным трудом подавляя рвущийся наружу вопль сладострастия.

В ходе скоротечного коитуса мы оба смотрели на дверь кабинета Дона. Мысль о том, что в любую секунду может появиться шеф, очевидно, приводила Милку в отчаяние, а для меня это обстоятельство было острой приправой к происходящему.

Было просто потрясающе! Но очень скоро кончилось. А потом — все как обычно в таких случаях: неловкое вставание с колен, смущенное отведение взгляда, неловкое же натягивание и застегивание штанов. И так далее…

Когда Милка немного привела себя в порядок, я взял ее руку и попытался запечатлеть на ладошке поцелуй, но она резко отстранилась и очень тихо, ненавидяще сказала:

— Ты просто животное. Самое настоящее животное! Ты даже ни разу не сказал, что я тебе нравлюсь. И сразу вот так…

По истечении установленного срока Дон спровадил своего последнего посетителя, и, задержавшись в приемной, очень внимательно посмотрел на Милку. Что-то ему явно не понравилось.

Затем он так же внимательно посмотрел на меня. Я притаился за столом в своем кабинете и через приоткрытую дверь наблюдал за дальнейшим развитием событий. Посмотрев на меня, Дон опять перевел взгляд на Милку и наконец, хмыкнув, бросил мне:

— Зайди.

Едва переступив порог кабинета, я встретился с шефом глазами и по каким-то едва уловимым флюидам, исходившим от него, понял, что Дон знает о том, что произошло в приемной. Впоследствии я приноровился к его почти сверхъестественной проницательности, но в тот раз, помнится, мне стало не по себе.

— Ты знаешь, что нормальные люди не пакостят там, где живут?

Я согласно кивнул два раза: комплекс вины подсказывал, что покорность — единственно правильный вариант поведения в данной ситуации.

— Хм… Покорно соглашаешься. Подтверждаешь тем самым, что виноват. — Дон поднялся из-за стола и потянулся, наблюдая за моей реакцией.

— Я согласен на увольнение. Не оправдал доверия, нанес страшный удар в спину…

Дон прервал длинный выдох и застыл с заведенными за голову руками, уставившись на меня. В течение трех последующих секунд выражение его глаз менялось от удивленно-сосредоточенного до насмешливо-презрительного и остановилось на внимательно-озабоченном, четко отразив ко всему прочему беспокойство по поводу моих умственных способностей.

— Сядь.

Он махнул рукой, указывая на одно из кресел для посетителей. Я послушно присел на краешек, не рискуя полностью погружаться в податливую комфортабельную ловушку.

— Возможно, ты еще молод и поэтому не понимаешь некоторых вещей, которые в зрелом возрасте кажутся элементарными… Я не сплю с этой девочкой. — Тут он большим пальцем указал через плечо на дверь. — Несмотря на то, что иногда очень хочется… Во-первых, каждый человек в моей фирме занят своим делом. На полную катушку занят. Я не могу позволить себе роскошь держать в приемной не делового человека, а куклу — обстоятельства не дают.

Дон говорил довольно спокойно, отчего мне было еще больше не по себе.

— Мила — отличная секретарша, что называется, божьей милостью. Она держит в голове все связи и не склонна болтать. А еще она обладает несвойственным ее полу аналитическим мышлением и за три года совместной работы не раз выручала меня, потому что умеет укротить любого посетителя благодаря обаянию и такту. Ты думаешь, я плачу ей зарплату шести инженеров за сексапильность? Отнюдь, мой юный друг. В ней я ценю прежде всего профессионализм. А ты использовал ее для удовлетворения своей похоти, как обыкновенную девку, каких пруд пруди…

Тут Дон обличающе ткнул в мою сторону указательным пальцем и сделал паузу. Я неудобно сидел на краю кресла и чувствовал, что краснею. Очень сильно походила эта сцена на выволочку в учительской, устроенную педсоветом ученику, на которого возлагали большие надежды, а при ближайшем рассмотрении он оказался тупицей и бездельником.

— Вот так. — Дон заложил руки за спину и принялся ходить взад-вперед в моем тылу, так что мне пришлось вертеть головой, чтобы удерживать его в поле зрения. — И еще есть аспект, пожалуй, даже более значимый… Тебе на будущее. Никогда не мешай личное со служебным. Ни-ко-гда!!! Это понятно?! Никогда не сходись близко со своей секретаршей, со своим деловым партнером, вообще с кем-либо, кто хоть как-то связан с тобой по работе. Иначе ты тут же автоматически попадаешь в зависимость от этого человека…

Шеф пристально посмотрел на меня. Я молчал, считая, что так лучше. Сидел и внимал.

— Ладно, хватит, я думаю. Со временем ты сам до всего дойдешь. А сейчас я хочу быть уверенным, что это больше не повторится. У тебя с нашей секретаршей. — Дон сделал ударение на том, что секретарша — наша, хотя меня ее деятельность касалась постольку-поскольку.

— Да, — подтвердил я.

— У вас должны быть сугубо официальные отношения. Это мое требование. Понятно?

— Понятно! — Я помотал головой в знак согласия и с облегчением встал, предполагая, что разнос окончен, и радуясь, что так легко отделался.

— Разнос окончен, — сообщил Дон. — Я тут немного тебя упустил: проблемы кое-какие навалились. Так вот, с завтрашнего дня ты будешь трудиться как вол.

— С завтрашнего? — Я удивился. — Завтра выходной. Насколько я понял, служащие фирмы работают пять дней в неделю…

— Ах, выходной! — перебил меня Дон. — Для тех, кто работал. А те, кто валял дурака в течение рабочей недели, пашут в выходные. Кроме того, не забывай, что ты — мой личный секретарь и можешь сколько угодно бить баклуши, но если я сказал: работать — то будь добр. С завтрашнего дня я буду периодически брать тебя с собой — куда понадобится. И потрудись утром появиться вовремя. У себя на столе ты обнаружишь задание на день, которое до 17 часов необходимо выполнить. Все, что ты не успеешь сделать, автоматически прибавляется к заданию следующего дня, а оно будет на десять процентов больше. Понятно?

Я покачал головой, показывая, что проникся, и рискнул задать вопрос, который меня волновал:

— Это… ну, как сказать… с Милкой как?

— Что с Милкой? — не понял Дон.

— Ну, я хочу сказать, что, может, мне что-то надо сделать сейчас. У нее, наверно, сильная психическая травма… И вообще, — я вдруг выпалил то, чего говорить Дону в настоящий момент не собирался, — я не могу дать гарантий, что мои отношения с ней будут сугубо официальные. Потому что я ее люблю и буду всячески добиваться взаимности. Тем более после сегодняшнего случая…

— Стоп, парень. — Дон вдруг помрачнел. — А ты не интересовался, откуда я взял эту милую девушку в свою фирму?

— Нет, не интересовался. — Я пожал плечами. — Какое это имеет значение?

— Да уж имеет. — Внезапно голос Дона стал жестким, можно сказать, злым. — Мила — дочь моего приятеля, которого уже нет в живых. Когда ее отца прикончили во время разборки, мать не смогла прокормить двух детей — ее и младшего брата. Мила пошла на панель — содержала братишку и спившуюся через некоторое время мать. Четыре года назад я нашел ее в одном из притонов Баку. Почти год ушел на то, чтобы снять ее с иглы, вылечить в психическом плане и сделать из нее первоклассную секретаршу. Мамаша ее уже покоится на кладбище — умерла от белой горячки, а брат сидит за убийство… И она, конечно, прекрасная дама, тем более она была проституткой. Если у тебя такие серьезные намерения, подумай, сможешь ли ты забыть тех мужиков, которые ее того, а?!

Глава 6

После чрезвычайного происшествия на ковре приемной ритм моего существования действительно изменился. Я бы сказал, что изменилась моя жизнь, но это будет неверно, поскольку, как учит старик Конфуций, жизнь человека — это движение от одной точки, начальной, до другой, конечной. И каждый так или иначе этот путь проходит: один ускоренным шагом от привала к привалу, с привкусом крови во рту и по́том в ложбинке между лопаток, может быть, с вещмешком товарища, получившего тепловой удар; другой — позади общей колонны в санитарной машине, с любопытством наблюдая за страданиями других, поскольку он умудрился до старта превратить потертость на ноге в инфицированную рану… Во как!!!

Так что изменился только ритм моего существования. Я, как и обещали, начал вкалывать. А Дон, так я понял, с интересом присматривался, оценивал степень моей работоспособности. В одном только мой шеф слегка просчитался. Или, может, будет лучше сказать — не учел одного фактора.

При всей своей гениальности и совершенстве он никогда не был военным. Дон закончил университет, был преподавателем, стал бизнесменом, но с военным делом никогда не сталкивался.

Чем отличается военный от штатского? Да ничем, скажете вы: руки, ноги, голова (утверждают, что с одной извилиной — от фуражки) — все одинаково… Все, да не все! Сейчас объясню.

На гражданке люди работают и получают за это деньги. У разных граждан — разная степень ответственности, различное положение согласно табели о рангах. Но всех их объединяет одно: они работают и получают за это деньги.

А в армии деньги платят не за работу! Это военная тайна, но, поскольку она не значится в реестре нулевого допуска, я ее раскрою. Военные получают: оклад по воинскому званию, оклад по должности, за выслугу лет и продпайковые. И коэффициенты. Про работу, заметьте, ничего не сказано. Вот так. В армии не работают. Там решают задачи.

Существуют такие аббревиатуры: СБД и СБЗ. СБД — служебно-боевая деятельность. Для непосвященных: это то, чем занимаются подразделения и части. А служебно-боевая деятельность состоит из решения СБЗ — служебно-боевых задач. Задачи бывают перспективные, текущие — повседневные — и внезапно возникающие.

Вот об этих внезапно возникающих задачах я бы мог рассказывать очень долго, но боюсь утомить вас такой тягомотиной, поскольку по объему это тянет на отдельную книгу. А если вкратце, происходит все следующим образом.

Обычная войсковая часть. Все идет по плану: боевая учеба, караулы, служба разного рода, досуг, воспитательная работа и так далее. Это организовать несложно, если имеются опыт и соответствующие условия.

Теперь представьте себе штаб округа с непомерно раздутыми штатами, кучей отделов и массой подполковников и полковников, гнездящихся в тесных, но уютных кабинетах, получающих те же деньги, что и линейные офицеры, и не желающих расставаться со своими насиженными местами.

Так вот, чтобы как-то оправдать наличие своей должности, показать ее необходимость и значимость, полистает какой-нибудь подполковник в перерыве между обедом и чаепитием «руководящие» документы, заглянет в казарму батальона обеспечения на минутку — оп-па!!! Пирамиды желтого цвета. А что-то больно яркий для казармы колер, больно яркий… Угу!

И пошло-поехало. В течение недели — испарина на лбу, задумчиво-сосредоточенный вид, обоснование на 64 листах через интервал и — проект приказа: пирамиды должны быть шарового цвета (серые). И — к начальнику: трудимся! Вот и готово! Распоряжение за номером таким-то пошло в войска.

После чего в распорядке дня части появляется маленькая брешь. Командир части звонит командирам подразделений и полчаса ставит задачу. Те, оторвавшись, допустим, от заполнения книги службы, чешут затылки, выражая посредством широко распространенных слов узкоспециальной направленности свое отношение к тому, кто это распоряжение родил, в частности и ко всему управлению округа в целом.

Потом, дочесав затылок, вызывает старшину, который бросает инструктируемый наряд, и командиров взводов, поскольку пирамиды закреплены за взводами. Следует подробный инструктаж относительно нововведения, затем старшина отправляется добывать краску, кисти и так далее, а командиры взводов, похерив занятия, организуют вытаскивание оружия из пирамид.

Так проходит полдня. Получить что-либо на войсковом складе очень проблематично: завскладом, он же неуловимый Джо, начальник КЭС, который эту краску выписывает, — личность чрезвычайно занятая. А зам по тылу, который накладывает визу на всю эту лабуду, вообще очень похож на легендарного Зорро — в жизнедеятельности части присутствуют одни его автографы, а самого мало кто видел…

Затем, после получения всего необходимого, людей опять же отрывают от службы, от занятий по распорядку дня и засаживают аврально красить пирамиды. Вот вам маленький пример того, как демонстрация одним подполковником из округа своей активности напрямую влияет на распорядок дня части. А таких подполковников в округе — человек 150, и все они должны отстаивать существование своих должностей…

Они и отстаивают. В составе комиссий, комплексных и целевых групп и по отдельности каждый с завидной продуктивностью рожают многочисленные распоряжения и приказы, которые логически преобразуются в эти самые внезапно возникающие задачи. И получается вечный аврал, сумятица, сплошные противоречия и ситуативные отклонения — одним словом, бардак.

И в этой приятной обстановочке надо выполнять боевые задачи, воспитывать людей, кормить, одевать, сохранить им жизнь и здоровье, поскольку на десять призванных молодых людей три-четыре — социопаты с ярко выраженными стремлениями к жесткому давлению различными способами на более слабых духом и телом, один-два — с устойчивыми суицидальными наклонностями, один-два — со склонностью к психопатии различного толка и только пара-тройка — более-менее, и то — среда, знаете ли, влияет…

Офицеры подразделений и частей живут в такой обстановке постоянно и привыкли — не обращают особого внимания. А вот посторонние люди, окунувшись лишь на краткий миг во все эти хитросплетения, буквально теряются и задают вполне, по их мнению, закономерные вопросы: «Да как же вы так живете, ребята? Как у вас крыша до сих пор в более или менее стабильном состоянии?!» — «Да вот так и живем. Гнездо у нас тут…»

Потому-то я и сказал, что Дон просчитался, поставив меня перед фактом внезапно свалившихся трудностей. Он, наверное, заранее испытывал удовольствие, собираясь наблюдать, как я буду барахтаться и, возможно, просить помощи или послабления. А я просто попал, что называется, в свою стихию и стал от этого радостен и счастлив.

Уже тремя днями ранее я изучил составляющие деятельности фирмы и теперь только обобщил данные. В моем распоряжении были материалы, записанные на дискете, которую мне принес Макс: где что находится, что производится, реализуется, приобретается, порядок прохождения вложенных в тот или иной филиал средств от момента внесения суммы на корреспондентский счет до момента получения продукции торговой точкой и так далее, и тому подобное.

В самом начале своей коммерческой деятельности Дон, по всей видимости, — я могу судить из того, что узнал, — был честен и полон самых радужных надежд относительно своего дальнейшего будущего, как, впрочем, и многие другие начинающие деляги, сорванные ветром перемен с насиженных мест.

Насколько я знаю (он никогда сам не распространялся о начале своей деятельности, я располагаю только приблизительными данными, полученными от сотрудников фирмы), Дон довольно успешно стартовал, продав папашину «Волгу» и еще что-то и вложив эти средства в небольшой кирпичный завод в пригороде.

Время было — сами понимаете, завод дал тройной оборот уже через полгода. Еще через год Дон стал президентом фирмы, которая занималась поставками сельскохозяйственной продукции на некоторые предприятия общественного питания и имела в собственности помимо двух животноводческих ферм хорошо налаженное рыбное хозяйство.

Каким образом удалось бывшему преподавателю истории в университете за такой сравнительно недолгий срок столь хорошо освоиться в рыночной сфере, убей меня бог, не могу понять.

С течением времени, однако, оказалось, что дела обстоят не совсем гладко. Получалось, что прибыль фирмы после полного оборота капитала составляла весьма незначительную сумму — основная часть дохода уходила на оплату труда персоналу и рабочим и покрытие производственных затрат. Да еще помимо госналогов приходилось давать на лапу — и основательно давать — всем подряд: милиции и санэпидемнадзору, пожарной инспекции и народному контролю, появившейся позже налоговой полиции и многочисленным комиссиям и ревизорам, а еще поить-кормить периодически набегавших лиц, от которых зависело процветание фирмы, и т. д.

А немного позже, подняв голову, зашевелился и встал в полный рост рэкет — спонтанный по тем временам, хаотичный и потому неуправляемый, не зажатый, как сейчас, в структуру, производственных отношений синдиката.

Рэкет сделал фирму Дона практически убыточной. Несколько раз Дон сиживал в подвале черт знает где (ожидая, когда его сотоварищи отстегнут установленную сумму, которую накануне выплатить отказались), был неоднократно сильно потоптан, и в конце концов все кафе и рестораны, бывшие до того надежными клиентами, вдруг разом отказались от его продукции. Это произошло после паузы, возникшей в результате отказа заплатить за «охрану» предприятия…

Много еще чего было. Как говорится, не даром отдано. Позже фирма Дона вошла в состав своеобразного синдиката или, если хотите, Корпорации, которая не имела своего устава и вообще формально не существовала. Корпорация образовалась вынуждено, по стечению обстоятельств, когда получилось, что на одной территории одновременно были вынуждены мирно существовать различные легальные, полулегальные и нелегальные фирмы и группировки.

Такие образования имеются в каждом городе, в каждом административном центре, и в принципе их возникновение исторически обусловлено. Не будем вдаваться в подробности. Есть господа, которые получают за это дело хорошие деньги.

Итак, организация, которую возглавляет Дон, занимается поставками сельскохозяйственной продукции в пределах области (практически 90 процентов составляет переработка), а также координацией деятельности тех, кто производит, и тех, кто закупает эту самую сельскохозяйственную продукцию — на межрегиональном и межобластном уровнях.

Это выглядит так. Существует несколько самостоятельных фирм с полным производственным циклом от вскармливания, например, курицы до ее доставки в выпотрошенном виде на склад магазина. Эти фирмы объединены в одну большую с громким названием, которое можно услышать в ежедневных выпусках рекламы. Все это завязано на биржу, на поставки стройматериалов, посредничество при оформлении торговых операций и так далее, и тому подобное.

Вот говорят, идет реформа, да? И что же мы сейчас имеем? Хотя бы по нашему городу судить… Если вникать не особенно глубоко, можно сделать такой социальный расклад.

Просто граждане.

Ранее именовались совслужащими, рабочими и колхозниками-тружениками. Самый неимущий слой, который тем не менее тащит на своей широкой спине всех остальных.

Торгаши.

Ничего не производят, а живут за счет спекуляции: покупают в одном месте, везут в другое и там продают.

Мошенники.

Это каталы, наперсточники, жетонщики и так далее.

Игорный бизнес.

Катраны, казино, тотализатор (в нашем городе это скачки и неофициальные бои мастеров восточных и так далее единоборств). Есть даже нотариальная контора, где вы можете вполне официально заключить пари с кем угодно и на что угодно, при этом гарантируется полная тайна.

Сфера услуг.

Широко разветвленная сеть разнообразных домов свиданий, бюро добрых услуг, которые в любое время дня и ночи предоставят вам целый взвод девочек или мальчиков — только платите. На этом поприще появилась довольно молодая поросль кидал.

Боевики.

Группки спонтанного дикого рэкета превратились со временем в хорошо отлаженные и четко организованные коллективы, располагающие оружием и способные действовать в чрезвычайных условиях. На примере нашего города можно сделать вывод, что рэкет в такой форме — вполне приемлемое зло, если зло вообще. Уже давно никто из плечистых парней не ходит и не собирает бабки у торгашей, мошенников и иных любителей легких денег. В каждом киоске и магазине есть кнопочка под прилавком: если на торгаша кто-то дикий наедет, нужно только нажать на нее. Через пару минут подъедут к киоску два «жигуля», в которых сидят сильные и сноровистые ребята со стволами. Они и разберутся с диким.

Сильные и сноровистые ребята — это далеко не все. В инфрастуктуре нынешнего рэкета есть информационно-аналитические группы, которые следят за положением дел на бирже, за оптовыми и рыночными ценами и, в буквальном смысле, проводят ревизии в подведомственных торговых точках и им подобных заведениях — своеобразная налоговая инспекция. Это для того, чтобы определить, сколько подведомственные должны платить за услуги. А платить они должны столько, чтобы не обидеть «братву» и иметь интерес продуктивно и качественно работать. А иначе каков смысл существования?

Бизнесмены.

Деловые люди типа Дона. В общем-то, их деятельность практически легальна и облачена в респектабельную фактуру. Не совсем легальны бывают формы и методы воздействия на определенные объекты и на субъектов в ходе предпринимательской деятельности. Тут интересы таких, как Дон, и «братвы» пересекаются. Если вести предпринимательскую деятельность по закону, очень скоро все фирмы повылетают в трубу под марш Шопена. На пути предпринимателя столько преград, что можно сломать не только ноги, но и шею, двигаясь к светлому будущему. Эти люди часто обращаются к боевикам. Отдельным личностям намекают, что при таком-то раскладе могут пострадать их близкие. Бывают случаи. Отдельные личности оступаются в подъезде и калечатся здорово, некоторые случайно выпадают из окна и разбиваются. Кое у кого что-то там горит, кое-какая продукция оказывается безнадежно испорченной, а значит, колоссальные убытки — если неправильно себя ведут. Бывает и так, что рефрижератор, полный кур, где-нибудь на проселке останавливают товарищи в масках, вооруженные автоматами, сгружают этих кур, тут же наготове бензовоз… Это в том случае, если на базарах кур мало и стоят они бешеные деньги, а на складах таких, как Дон, птицы — хоть одним местом ешь. Цены можно формировать. Нельзя допустить, чтобы какая-нибудь Мордва или Чувашия привезла на рынок своих кур и продавала дешевле, чем у местных. Естественно, боевики за так ничего не делают. Они кровно заинтересованы в том, чтобы бизнесмены не могли обойтись без их помощи. Последние обладают широко разветвленной сетью легальных предприятий, где они отмывают деньги боевиков. Чем больше денег боевики вкладывают в какое-то предприятие, тем большие условия для деятельности они ему, этому предприятию, обеспечивают — это ежу понятно. Непонятно, каким образом дельцы умудряются сохранять паритет в отношениях с боевиками и не попадать к ним в кабалу.

И последнее — сам процесс отмывания грязных денег.

Допустим, кто-то украл некую сумму. Несет ее в банк и кладет на счет. И так постоянно: ворует, идет в банк и сдает на свой счет. Это способ самый простой и самый рискованный. При таком способе должен быть очень толковый банкир — настоящий профессионал, которого нужно здорово заинтересовать, поскольку этот банкир тоже не мало рискует.

Допустим, кто-то украл некую сумму, а у меня есть свиноферма — поросей так несколько. Он отдает деньги мне, и мы договариваемся, что я куплю еще пару поросей (это в глаза бросается не будет, ведь у меня уже есть несколько), приобрету комбикорм и прочее, а через семь месяцев отдам ему выкормленного поросенка, или двух, или бабки за них.

При расчете, естественно, я отдам ему поросенка не самого лучшего, а похуже, который будет стоить гораздо меньших денег, чем он когда-то мне дал, — даже с учетом инфляции. Он прекрасно знает об этом, но соглашается, поскольку постоянно ворует деньги и надо каким-то образом их пристраивать, а в округе, кроме меня, ему никто не поможет. Я тоже должен быть заинтересован в сотрудничестве, поскольку просто-напросто могу отказаться, если не буду получать прибыль.

Он, конечно, крутой парень, может сжечь мое хозяйство, а самого меня оттоптать, даже убить, но он прекрасно знает, что если наломает дров, ему некуда будет пристроить свои ворованные бабки. Слухами земля полнится. Сунется в другой район, с ним откажутся сотрудничать, зная его дурной нрав. Кроме того, в другом районе может быть свой крутой парень…

Тут, правда, имеется один нюансик: ежели он постоянно дает мне свои бабки, я должен его оформить как члена своего крестьянского хозяйства или сопредседателя кооператива. Иначе будет трудно объяснить, за какие такие услуги я ему плачу.

В общем, суть проста: он ворует, я работаю. А если кто-то вдруг начнет проявлять нездоровый интерес, почему хозяйство это процветает и ширится на фоне общего упадка, он ему, этому любознательному, мягко порекомендует заняться рыбалкой или чем попроще, а если он тупой, на него случайно наедет трактор или еще что-нибудь из сельскохозяйственной техники.

Вот такая схема. Примитивно, конечно, но зато верно. Помимо этого, существует еще несколько способов отмывания грязных денег, но все они предполагают тесное сотрудничество предпринимателя и представителя криминальных структур.

Ну что, делаем вывод? Пожалуйста. Все крупные состояния нажиты нечестным путем.

Прошу прощения у тех представителей криминального мира, которых не назвал, характеризуя население нашего города. Ну не аналитик я!

Да, вот еще что. Перечисленные действуют в тесном контакте с чиновниками — работниками правоохранительных органов, городской и районной администрации, органов различного контроля и так далее. От низового звена вверх — туда, куда смотреть трудно: голова кружится.

По этому поводу я как-то сильно поспорил с одним ментом — участковым нашего района. Участковый — крепкий неглупый мужик среднего возраста, которого в околотке все уважали — и шпана, и деловые, и прочие, поскольку он работал тут уже пятнадцать лет и за это время никого не подставил и не сподличал ни разу, хотя и посадил практически каждого третьего, кого сумел прищучить, — свято верил в честность представителей правоохранительных органов и считал, что только отдельные типы из его ведомства — предатели.

Устав доказывать ему обратное, я как-то предложил составить список деятелей криминальных структур на территории его околотка: перечисление известных личностей и рода занятий. Это его заинтересовало, и как-то раз, за хорошим столом (угощал я, поскольку он хорошо знал моего отца и как-то старался принять участие в моей судьбе, когда я остался один), мы совместно на пьяную голов под «хи-хи» составили такой список.

Получилось вот что.

Карманники — под предводительством Халявы. Сюда же относились мелкие воришки, которые промышляли на рынке. Что-то около 45 штук.

Домушники — ребята посерьезнее, которые планомерно и непрерывно чистили квартиры, располагая достоверными данными, что где лежит. Подозреваемые, которых не удалось поймать за руку (те, кого удалось поймать, уже сидели), — под предводительством Макета, ранее судимого по статье 144 два раза. Количество — что-то около 25 штук.

Гопники — еще более серьезные товарищи, которые промышляли разбоем на улицах и в укромных местах, перехватом машин, их угоном и т. д. опять же подозреваемые. Под руководством Аркаши, также ранее судимого по статьям 145 и 146 неоднократно. Количество — что-то около 30 штук.

Далее в списке шли проститутки и сутенеры под руководством такого-то, мошенники и прочие, которых и ранее перечислял.

Получился солидный список с указанием имен и кличек. Под пьяную руку я этот список упаковал в конверт и отправил по почте на имя начальника нашего райотдела, присовокупив в конце: дескать, я, участковый такой-то, раскрыл криминальную группировку и готов их всех пересажать, дайте только роту ОМОНа на трое суток. Глупость, конечно, шалость.

Через четыре дня нашего участкового перевели в горотдел с повышением. Он пришел ко мне обмыть событие и искренне удивился, когда я спросил его о судьбе списка: «Ты чего, парень? Какой такой список? Мы же хохмили!»

Вот так. На его место назначили какого-то неопытного пацана, который недавно уволился из армии и не нашел ничего более подходящего, как пойти работать в органы…

Итак, я углубился в сферу экономики, разного бизнеса. Легко разобрался со всей этой мудистикой, недоумевая, правда, для чего это может мне понадобиться. Ну да мало ли!..

Параллельно мне пришлось разбираться в работе биржи, в различных ценных бумагах и осваивать экономические термины, что показалось гораздо более трудным.

Тут, правда, я решил немного упростить задачу — смотался за угол, где потасканный гражданин неопределенного возраста торговал книгами, и приобрел у него новый словарь экономических терминов 1995 года издания. Я этот словарь заприметил еще раньше, только тогда мне показалось большой цена, да и не было необходимости.

Словарь я положил в верхний ящик стола и решил совсем не учить эти самые термины, а просто всех обо всем расспрашивать — так, мне кажется, гораздо легче их усвоить. Считаю, требование свободно владеть этими терминами вовсе не означает, что я должен тратить свое время на унылую зубрежку.

Больше всего, однако, пришлось поломать голову над поистине на первый взгляд неразрешимой проблемой. Не сходились цифры.

Я потратил на это дело чуть ли не весь свой первый настоящий рабочий день и прихватил еще часика три после 17.00, но так ничего и не добился.

Грубо взятый килограмм одного поросенка, купленного на свиноферме в январе за две тысячи и погулявшего несколько месяцев по необъятным просторам «фирменного» хозяйства, где-нибудь в октябре с учетом индексации и вычетом НДС и прочего давал пять тысяч чистой прибыли.

Аналогичная метаморфоза происходила с курятиной, гусятиной, телятиной и т. д. глина, взятая бесплатно, превращалась в кирпичи по две тысячи за штуку. Из почти бесплатно взятого в карьере сырья получался высококачественный цемент по 500 рэ за килограмм. Эти данные были запечатлены на дискете, такие же цифры стояли в гроссбухе, предназначенном для налогового ведомства и страховых компаний.

Из данных другого гроссбуха, который мне вручил Дон, кратко упомянув, что сия книжица предназначена исключительно для служебного пользования, следовало совсем иное. Выходило, что за килограмм курятины — пятнадцать, за килограмм цемента — две тысячи и так далее.

Тщательно перелистав второй гроссбух несколько раз и сличив его данные с цифрами на дисплее, я стал усиленно соображать, производить различные операции, входящие в круг моих возможностей, и в таком духе провел почти весь день, пытаясь увязать данные первого гроссбуха с данными второго.

Я так увлекся, что не пожелал прерываться на обед и заказал себе по телефону сосиски с томатным соком, которые сразу же слопал, не обратив абсолютно никакого внимания на их качество и товарный вид.

К 20.00 голова моя шла кругом, и когда я в очередной раз закрыл глаза, чтобы расслабиться, перед моим мысленным взором вращались мириады цифр, рассыпаясь на большие кучи, которые, в свою очередь, распадались, преобразовываясь в поросей, гусей, курей и телей, а те неорганизованно разбегались в разные стороны, спотыкаясь об изобильно разбросанные по всей видимой площади силикатные кирпичи и поднимая клубы высококачественного белого цемента…

Этого просто не могло быть. Потому что чистая прибыль от реализации каждого вида товара в соответствии с данными второго гроссбуха составляла рыночную цену на данный момент. То есть, если верить этим цифрам, получалось, что фирма продавала вышеперечисленные товары в торговые точки полным идиотам, которые живут в пещерах и абсолютно не интересуются рыночным курсом.

Или вот второй вариант. Фирма ни копейки не платит своим рабочим и служащим, не покупает корм и исходную продукцию и не вкладывает ни рубля в развитие производства, ремонт оборудования — ну вообще не тратит денег…

И надо быть полным дебилом, чтобы не догадаться, каким образом фирма такие деньги получает.

Я, смею надеяться, дебилом не являюсь и потому догадался. Проституции, подумал я, игорный бизнес, рэкет. А может, оружие и наркотики. Во!!!

И мне стало грустно.

Я прочитал достаточно много детективов, наших и не наших, и насмотрелся видео, чтобы предположить с большой степенью вероятности, что меня заманили в ловушку злобные мафиози — для того, чтобы потом подставить. А размах-то какой!

Как меня собирались подставить, я предположить не мог, но то, что подставят обязательно, это сто пудов. Я хорошо запомнил это выражение, которое частенько проскакивает у Чейза. Там то и дело какого-то простодушного и честного идиота подставляют, и он из-за этого попадает в различные малоприятные истории и борется со злом. И побеждает в итоге. Но у нас не Америка. С нашим злом бороться невозможно.

На некоторое время я впал в отчаяние. Все сходилось одно к одному: подобрали, накормили, хату отремонтировали, посадили в кабинет с компьютером…

Когда в мой кабинет вошел нарядно чисто одетый Дон, я уже был доведен до кондиции своими размышлениями и потому ничтоже сумняшеся с ходу сообщил о своих опасениях, присовокупив, может быть, немного агрессивно, что вот так просто я не дамся — не на того напали! И долго смотрел на него, как мне показалось, гордо и независимо.

Внимательно выслушав меня, Дон хмыкнул и почесал переносицу указательным пальцем.

— Ты, мой френд, однако не настолько испорчен системой, как можно было предположить.

Так вот сказал мой шеф, усаживаясь на краешек стола и беря в руки левый гроссбух.

— Фирма существует уже более десяти лет. На нее работают тысячи человек, и никого еще ни разу не подставили, как вы, сударь, изволите выражаться.

— А как же?..

— К перечисленным тобой видам деятельности криминального мира фирма никакого отношения не имеет. Непосредственного отношения… Кроме того, если тебе что-то вдруг покажется подозрительным, ты волен в любой момент нас покинуть. Держать никто не будет. Вот так, мой дорогой. Понятно?

Я неопределенно пожал плечами: не решил для себя, как отреагировать на опровержение моих слов.

— Ну ничего, все образуется, — успокоил Дон. — А теперь приведи себя в порядок. Через десять минут мы выезжаем на дело.

— На какое дело? — насторожился я и подумал: ага, началось!

— На важное.

— Это секрет? Время для работы, по-моему, не того… А?

— Отчего же? — Дон широко улыбнулся, и я понял, что он опять каким-то образом угадывает все мои сомнения. — Мы едем в кабак…

Глава 7

Итак, в конце моей первой рабочей недели, в субботу вечером, я впервые вместе с шефом отправился в абак, предварительно выслушав такое примерно наставление:

— Ты можешь пить, есть, слушать музыку и вообще получать удовольствие. Но запомни хорошенько, мой юный френд: именно в неофициальной обстановке — в кабаке, на пляже, в сауне, то есть там, где человек не связан узами официоза, более раскован и где появляется гораздо более реальная возможность очаровать его своим обаянием и заставить себе симпатизировать, устанавливаются лучшие контакты и налаживаются те отношения, которые впоследствии перерастают в прочные деловые связи… Понятно?

Я лишь неопределенно покивал в ответ, поскольку еще не утратил сомнений относительно своего положения. Мои тревоги тут же нашли отражение в рентгеноскопических глазах шефа, и некоторое время он пристально смотрел на меня, по всей видимости, борясь с желанием дать мне пинка и отправиться в кабак без меня, наплевав на первоначальный план.

Но, как бы там ни было, минут через пять мы все же уехали из офиса. По мере того как это мероприятие разворачивалось, оно мне нравилось все больше и больше.

Мы передвигались с эскортом: за доновской «Вольво» следовала «Шевроле» телохранителей, и я здорово купился на обстановку — даже забыл о своих сомнениях, хотя ранее не замечал за собой склонности к эффектам, да и мальчишка вроде бы уже…

Но представьте себе: ночной город, магистраль, поток огней, стереомузыка в комфортабельном салоне… Ну как?

Я на переднем сиденье, собранный и строгий, уверенный в себе и одновременно слегка расслабленный, вроде бы как до скукоты привыкший ко всему происходящему.

На заднем сиденье развалился мой шеф — один из крутых менов этого города. И я с ним на равных! Ну, пусть будет — почти на равных. Какая разница в данный момент!

А позади нас — «Шевроле» с телохранителями, неслабыми ребятами со стволами под левой рукой. О! И мы катим к шикарному кабаку — когда Дон сообщил мне название, я аж вздрогнул. Это самый крутой кабак в городе, где собиралась серьезная публика: деловары покрупнее, высшее звено администрации, творческая элита и сливки криминального мира. И телки — отпад. Судя по слухам.

Сам я этот кабак наблюдал только издали. Ничего примечательного снаружи он из себя не представлял: двухэтажное каменное здание послевоенной постройки, порядком облупившееся панно, с которого содрали лозунг «Наша цель — коммунизм», но оставили крестьянку и рабочего с мертвыми глазами наркоманов, да крытая черепицей двухскатная крыша, требовавшая ремонта.

Насколько я помню, с 1985 года побывать в этом заведении считалось событием из ряда вон. Если кто-то так небрежно выдавал: «А вчера с тем-то, тем-то вечерком заскочили в „Болдино“…» — все уважительно замолкали: значит, тип еще тот, раз пускают.

Вот и представьте себе: ночь, огни, две классные тачки, заводной музон, шикарный салон, крутой мужик Дон, телохранители — моща, я — отпадный кореш сам по себе, этакий джи-ай — ну просто обалдеть можно!

Правда, я довольно смутно представлял себе, что смогу сделать для шефа, ежели, предположим, нас у перекрестка обстреляют из спереди притормозившей машины. Ствола у меня не было, а рассчитывать на проворство следовавшей позади группы прикрытия в первые несколько секунд, которые, как говорится, решают все, не приходилось.

Более того, в случае такого расклада мы неизбежно рисковали оказаться между двух огней. Я далек от мысли, что наши шкафчики — отменные снайперы.

С другой стороны, Дон занимал довольно устойчивое положение в городе, судя по той информации, которую я успел получить, и в принципе на данный момент вряд ли у кого возникла необходимость производить его отстрел.

Тем не менее какой-то процент вероятности такого поворота событий имел место, а иначе зачем тогда телохранители вообще? И этот фактик привносил в обстановку определенный элемент риска, заставляющий несколько мобилизироваться и одновременно приподнимающий настроение — примерно так же, как при очень быстрой езде по нескоростной дороге с колдобинами, крутыми поворотами и не совсем трезвым водителем.

Я так расфантазировался, что вполне серьезно ожидал при подъезде к ресторану увидеть пару рослых швейцаров в сверкающих галунами ливреях, которые услужливо откроют двери нашего авто и, поклонившись, торжественно проводят в зал. Разумеется, почести будут оказаны Дону, но, поскольку я с ним, значит, отчасти и мне тоже. Во!!!

Но, увы, мы проехали мимо главного входа и зарулили в небольшой дворик за рестораном, освещенный неоновым фонарем. Там стояли четыре машины неотечественного производства, и, судя по толстому слою снега на этих авто, их хозяева уже давно ели и пили.

Я отряхнулся от мыслишек и вылез из машины. На улице медленно падал снег, и стояла тишина, нехарактерная для городского вечера, в которую очень грамотно вплеталось доносившееся через открытые форточки мягкое звучание духового оркестра. О! Духовой оркестр в кабаке в наше время рэпа и компьютерной музыки. В этом что-то было.

Я почувствовал, как сладко заныло под ложечкой. Ой, что-то будет! Между тем Дон тоже покинул автомобиль, и мы направились к тыльной стороне здания.

Открыв дверь черного входа, мы спустились в подвал, который представлял собой длинный, ярко освещенный коридор с закрытыми дверями по обеим сторонам. Мне показалось странным, что заведение не охраняется со стороны черного хода — я даже огорченно пожал плечами: выходит, уровень крутизны гораздо ниже, чем ожидалось!

Пятая от входа дверь, расположенная с левой стороны, была открыта. В довольно большой комнате находились трое парней спортивного телосложения.

Двое гоняли на экране «Панасоника» танки, пользуясь приставкой, а третий расслабленно сидел на круглом вращающемся стуле — типа как у стойки бара — и наблюдал за четырьмя маленькими экранами, на которых во всех ракурсах проецировалось изображение заднего дворика и входной двери.

На стене рядом с парнем примостился серебристый ящик с тремя буквами — БДШ. Чуть ниже ящика находилась большая красная кнопка, а еще ниже расположилась маленькая металлическая коробочка, от которой через всю стену на уровне бедра была натянута струна.

Когда мы проходили мимо, парни вежливо кивнули. Дон поприветствовал тем же способом, а я на пару секунд застопорился, рассматривая комнату, и почувствовал себя самонадеянным лопухом, поскольку при входе не заметил целых четыре камеры и не обратил внимания на зуммерное жужжание, когда открывал тяжелую входную дверь.

Эти парни лицезрели нас с того момента, как мы зарулили во двор, и, покажись им что странным, они бы не нажали кнопку, отпирающую электромеханический замок, а при желании один из них мог легким движением тронуть струну, отходящую от нижнего ящика, и привел бы в действие сигнал тревоги. Вот.

Миновав коридор, мы по ступенькам поднялись наверх, где открыли еще одну металлическую дверь, зажужжавшую при нашем приближении, и оказались в просторном помещении, которое отделяло кухню от зала.

У входа стоял стройный темноволосый мужик лет сорока в белой накрахмаленной сорочке с короткими рукавами и бабочкой.

Он улыбчиво поздоровался, но не подобострастно, а скорее с достоинством и сообщил: «Все готово. Может, еще чего?» — на что Дон отрицательно помотал головой и сказал, потыкав большим пальцем левой руки через плечо в мою сторону:

— Спроси. Может, этот тип еще чего пожелает.

Мужик при бабочке вопросительно посмотрел на меня, и я несколько смешался, поскольку малейшего понятия не имел, чего там шеф назаказывал. Переварив ситуацию в течение одной секунды, я, как мне показалось, небрежно и житейски опытно этак произнес:

— Плюс маринованных лангустов с артишоками и… и тошнотики, — чем понадеялся привести этого метра, или как его там, в недоумение.

Однако, как это пишут в романах, на его беспристрастном лице не дрогнул ни один мускул. Он только согласно кивнул и сделал жест рукой, на который из глубины зала тотчас же вышмыгнула очень симпатичная блондинка в атласной униформе с блокнотом в руках и ногами от ушей, при виде которых у меня сразу перехватило дыхание.

Метр что-то продиктовал блондинке, а мы с шефом уже перемещались по лестнице на второй ярус, и в процессе подъема я мгновенно представил, как хорошо было бы схватить эту запыхавшуюся милашку в охапку, перекинуть через стойку бара и, разорвав на ней юбку, с шумом и пыхтением отыметь под недоуменные взгляды почтенной публики…

И тут же почувствовал угрызения совести, заметив всепонимающий насмешливый взгляд Дона. И подумал: если я и не сексуальный маньяк, то уж точно двинутый на этой почве, поскольку каждую привлекательную особь противоположного пола, каким-то образом рискнувшую подчеркнуть достоинства своего экстерьера, мне обязательно хочется тут же отыметь на фоне имеющей место обстановки, причем непременно грубо и с наиболее возможным шумом.

Так вот, рентгеноскопы Дона безошибочно зафиксировали мой порыв, и, когда мы уселись за стол в кабинете, он резюмировал:

— Тебе надо организовать постоянного секс-партнера… Чтобы она ежевечерне утрахивала тебя до полного изнеможения. Думаю, через три дня такого режима при виде женщин в твоих глазах будет появляться только легкий интерес, а через неделю тебе на них смотреть не захочется. Поскольку ты еще не в курсе конъюнктуры, я организую это дело, — и небрежно махнул на меня рукой, когда я подался вперед, чтобы с достоинством сообщить, что я уже не мальчик и не нуждаюсь в такого рода протекции.

Я тут же надулся и принялся сосредоточенно изучать обстановку, решив, что не потерплю со стороны кого бы то ни было диктата в сфере своих интимных увлечений. А то что же получается? С этой нельзя — она такая-то. С этой тоже нельзя… А чтобы твоя эрекция не мешала продуктивному труду, я, так уж и быть, положу под тебя кого-нибудь, не переживай. Ха! Не потерплю.

Между тем обстановка в кабинете была самая заурядная — обычная, ничем не примечательная комната с тремя стенами, в одной из которых имелось здоровенное окно с широким низким подоконником, через которое хорошо просматривались не только машины во внутреннем дворе, но и люди, которые в них находились.

Четвертой стены не было. Комната одной стороной выходила на галерею; сидя за столом, можно было наблюдать за большей частью зала, в то время как нас разглядеть снизу представлялось затруднительным: кабинет очень скромно освещал небольшой световодный ночник, который вращался вокруг своей оси и мерцал голубовато-сиреневыми россыпями неярких светящихся точек.

Оправившись от смущения, я уже открыл было рот, чтобы задать шефу несколько дурацких вопросов, но тут вплыла та самая, с ногами, а следом за ней притащилась еще пара таких же. Они были похожи как сестры. Это меня удивило и позабавило. Так здорово подобраны по кондициям и одинаково одеты.

Троица быстренько сгрузила с подносов на стол целую кучу етьбы, и мне с очаровательной улыбкой сообщили, что тошнотики будут через двадцать минут. Затем, пожелав нам приятного аппетита, ноги быстро удалились. Я было опять сексанул, но исходящий от блюд аромат пробудил более сильный инстинкт, напомнив, что я ел часов восемь назад и это были малокалорийные худющие сосиски числом три.

Переборов, однако, внезапно проснувшийся аппетит, я снова предпринял попытку заговорить, но Дон махнул на меня рукой и приказал:

— Ешь давай. Только не торопись — здесь прекрасно готовят… Привыкай смаковать… А я отвечу на твои вопросы.

Я сглотнул, пожал плечами и пошарил взглядом по столу. Для начала налил стакан боржоми, выпил залпом и крякнул от удовольствия. Затем, пребывая в некоторой растерянности по поводу выбора блюд, начал скромно жевать салат, что стоял перед носом.

— Итак, — Дон плеснул немного коньяку в низкий пузатый бокал, понюхал, поставил опять на стол, — первый вопрос: почему мы зашли не с главного входа? Там яркое освещение, ковровая дорожка, швейцары в форме… Мы подъезжаем к ступеням, они нас встречают, и вот мы с помпой следуем через зал под изучающими взглядами публики… Ты на это рассчитывал?

Я чуть не поперхнулся; ну кто сказал, что телепатия — чушь собачья?!

— Так вот, — продолжил Дон. — Всех, кто приезжает в «Болдино», встречают именно так. А здесь бывают только те, кому положено. Будь уверен, постороннему просто не откроют двери. — Дон опять понюхал коньяк и медленно проглотил его, со смаком зажевав подсахаренной долькой лимона. — Среди здесь отирающихся много бывшего смерда, которому подобный прием чрезвычайно льстит. — Дон махнул рукой в направлении зала. — Вчера он шарил по карманам на толчке, а сегодня вывернулся — и вот вам, нате! Я презираю этих нуворишей, потому что у них, кроме бабок, нет ничего… Многие из них читали только «Муму» и «Анну Каренину» — по хрестоматии в школе. И то до сих пор некоторые из этих баронов не могут понять, за что же Герасим своего пуделька под паровоз пристроил.

Дон на несколько секунд умолк, наблюдая, как я расправляюсь с салатом, а потом спросил подозрительно вежливо:

— Кстати, о птичках. Ты когда-нибудь пробовал маринованных лангустов с артишоками?

Я внимательно посмотрел на него, стараясь уловить, насмехается он или просто интересуется, и, как обычно, не уловил и помотал головой — рот был занят.

— Ага, я так и предполагал. — Дон покачал головой. — На будущее: не надо шибко экспериментировать… Тебе здесь подадут и крокодиловое седло под «Анкл-Бэнсом», если попросишь, — и глазом не моргнут. Я же сказал: закажи, что пожелаешь, так сказать, от души. Ну да ладно, это мелочи… Так вот, я из принципа хожу сюда через подвал. Не потому, что боюсь чужих изучающих взглядов, просто не хочу себя ставить на одну доску с этими. — Он опять показал в сторону зала. — С этим понятно. Еще тебя, наверное, интересует, почему я оставил телохранителей внизу, да?

Я машинально кивнул и открыл крышку одной из кастрюлек, где оказались фаршированные горячие баклажаны.

— У них работа такая — охранять. — Дон развел руками. — Не то чтобы я держал их за людей второго сорта: просто у каждого своя работа, за которую каждый получает свои деньги. А насчет безопасности… Хозяин заведения отвечает за безопасность всех посетителей. Здесь нейтральная территория, и, самое главное, за последние пять лет в этом кабаке не было ни одного трупа. Это тебе о чем-то говорит?

Я опять кивнул и дал себе слово есть помедленнее, потому что первый баклажан проглотил в два приема — до того вкусно. Он был нашпигован, как я определил, слегка поджаренной копченой осетриной — я в таком сочетании эти продукты никогда ранее не пробовал, и сейчас это блюдо вызвало в моих мозговых центрах просто бурю восторга.

— Кушай, кушай — не смотри на меня, — ободрил шеф. — Я просто растягиваю удовольствие. За последние годы я стал настоящим гурманом — привычка получать кайф от хорошо приготовленной еды стала потребностью. Теперь я, если позволяют обстоятельства, затрачиваю на ужин часа три, если не более… А кроме того, как утверждают классики, тщательно пережевывая пищу, ты помогаешь обществу.

Дон почти ласково, с оттенком какого-то сожаления посмотрел на меня. Я опять кивнул, угукнув в ответ и представил себе, какой у меня в этот момент вид по сравнению с моим шефом: этакая, наверно, быстро работающая челюстями околоскотская харя… Я чуть не поперхнулся, на секунду застыл с набитым ртом и перестал жевать.

— Ничего, ничего, — успокоил Дон. — У тебя нормальный вид молодого здорового человека, который хочет жрать. Так что продолжай дальше в том же духе, — посоветовал он.

Я покачал головой и в более медленном темпе продолжил работать челюстями.

— Ну, с вопросами покончено. Теперь следующее: сегодня я сказал, что, будучи на отдыхе, можно довольно успешно продолжать заниматься делом. Было такое?

Я кивнул и навострил уши. Наверняка сейчас он объявит, что через определенное время припрутся какие-нибудь типы, чтобы в не скованной официозом обстановке поддаться его, доновскому, обаянию. И мне на секунду стало грустно: не хотелось напрягаться и соответствовать, хотелось есть, пить и слушать музыку, захмелеть, закурить сигарету — я иногда курю во хмелю — и наблюдать за залом: как-то там они, «новые русские»…

— Можешь не напрягаться. Сегодня никаких деловых встреч. Сегодня чисто аналитическая работа, непринужденная и вялотекущая. — Дон кивнул в сторону зала. — Когда прикончишь баклажаны, рассмотри людей в зале и попытайся составить об отдельных типах свое мнение. Я в это время немного пожую, а ты можешь хряпнуть коньяку — не повредит.

Я налил коньяк в свой стакан, попробовал его на вкус — он был чрезвычайно хорош — и уже собрался отправить содержимое стакана в себя, когда Дон, как бы развивая тему, спросил:

— Никогда не играл в такую игру — психологический портрет-пятиминутка?

Он лукаво сощурил правый глаз, а я неопределенно пожал плечами. Не распространяться же по поводу того, что мгновенно определить психологические и иные параметры типа, с которым предстоит иметь дело, — одно из главных слагаемых успеха моей прежней службы. Причем определить с максимально возможной точностью, иначе — неуспех. Смерть или увечье твое личное и тех, кто рядом.

Подумав, что вопрос о портрете-пятиминутке не случаен и Дон после незначительного времени, отпущенного на изучение публики, начнет в изрядном темпе задавать мне задачки по характеристике того или иного типа, я внутренне собрался и даже отставил в сторону бокал с коньяком; аналитические способности нового работника на сей раз не разочаруют работодателя — в этом я кое-что смыслю.

— Да ты расслабься, пей, ешь, — тут же отреагировал шеф. — Это не экзамен, и мне не нужны поверхностные оценки, притянутые к среднему образу бизнесмена или крутого. Я их и так всех знаю. Ты расслабься, смотри на кого хочешь и просто говори, что ты думаешь об этом человеке — без натяжек. А я буду тебя маленько корректировать, если возникнет необходимость.

Я недоуменно пожал плечами, с неудовольствием про себя отметив, что за последнюю неделю стал привыкать к этому дурацкому жесту, который в любой ситуации означал одно и то же — что тот, кто это делает, является лопухом.

Несколько секунд попереживав, решил, однако, духом не падать, употребил запланированный коньячок, немного подумал, налил еще пятьдесят граммов и опять употребил, потом даванул косяка на большое продолговатое блюдо, на котором расположились лангусты, переложенные какой-то дрянью — по-моему, этими самыми артишоками, — и решил последовать совету шефа и растянуть удовольствие.

Тут притащили горячие тошнотики — с пылу с жару, и я махом опробовал заказ. Оказалось, что в кухне этого кабака работают профи: так делала пирожки только моя бабка.

Немного погодя слегка ударило в голову, панорама спланировала слева направо и плавно вернулась на исходную, махом исчезла напряженность, и осталось лишь желание расслабиться и получать кайф, созерцая из укромного уголка сильных мира сего. А еще захотелось курить, затягиваться крепким ароматным дымом, который в непьяном состоянии меня просто раздражает — до острой неприязни к курильщику, не думающему о том, что соседи могут не переносить этот самый дым.

— Курить можно? — спросил я у Дона, слегка скоординировав движения взбрыкнувшего было языка.

— Если не будешь смолить одну за другой, хрен с вами, мой френд, — великодушно разрешил шеф. — Пару сигарет я стерплю. Вон телефон без диска. Подними трубку и попроси, чтобы тебе принесли отравиться…

Я ухмыльнулся — как мне показалось, тонко, одними уголками губ — и извлек из внутреннего кармана пиджака аккуратную пьезозажигалку и пачку «Мальборо». Насмешливо, с видом пожившего товарища глядя на Дона, я небрежно вытянул сигарету и изящно прикурил.

С наслаждением затянулся пару раз, отчего панорама снова качнулась.

— Ты знаешь, я не курю, — сообщил я шефу. — А сигареты использую как средство коммуникации… — И с удовольствием подумал, что, может быть, я и не совсем точно выразился, но сейчас настал черед моего патрона недоуменно передернуть плечами: один — ноль!

— Ну-ка, ну-ка, — прищурился Дон, — просвети недоумка.

— Если в разговоре с кем-либо, на деловой встрече, вообще при решении любого вопроса возникла какая-нибудь неувязочка или секундная заминка… — Тут я сделал жест пачкой сигарет в сторону Дона. — Не желаете ли? И вот — развязочка, пауза, собеседник чисто машинально берет сигарету, начинает прикуривать, отвлекается. У него появляется чувство временной зависимости, потому что он взял твою сигарету. Пусть это чисто подсознательно, но все же… Один балл в твою пользу. Вот так.

Я с видом сибарита выпустил струю дыма, отметив, что Дон внимательно и, кажется, с интересом меня слушает.

— Затем: даже девчонку в отеле где-нибудь сграбастал, а у нее вдруг кончилось курево, и она пожелала спуститься вниз за сигаретами. А ты ей — стоп! У меня есть, малышка, не надо тебе перемещаться! Вот и не сбежит она среди ночи и не прихватит с собой все твои бабки с одеждой под предлогом покупки сигарет…

Я опять ухмыльнулся и, посмотрев на Дона, некоторое время изучал его реакцию. И помрачнел быстро. Взгляд его при тщательном рассмотрении был совсем не таким, как мне бы хотелось: заинтересованным и внимательным. Голый сарказм, даже сквозь коньячный наплыв явственно ощутимый. Я недоуменно пожал плечами и скорее утвердительно, чем вопросительно, произнес:

— Что, опять дурака свалял?

— Да нет, собственно… Процесс обтесывания идет нормально.

Дон слегка поморщился, подвинул к себе салат из зеленого лука и свежих огурцов. Покачивая вилкой между пальцами, в очередной раз походя истоптал мое самолюбие:

— Во-первых, из тех типов, с которыми тебе придется общаться, как ты выразился, при решении какого-то вопроса, никто не курит — не престижно. Большинство из них даже мяса не едят и пьют только активированную воду — чего там говорить о сигаретах… Так что если ты, пользуясь твоим выражением, при внезапно возникшей неувязочке предложишь кому-то закурить, на тебя посмотрят в лучшем случае как на идиота. А потом, если возникнет такая неувязочка, что аж курить захотелось, то это все, провал! Вот так. — Дон смолк и несколько секунд жевал салат. — А насчет девочек… Ну, ежели тебе вдруг приспичило заниматься сексом в отеле, можешь не опасаться, что у тебя сопрут трусы из номера. Обслуживание в этом плане организовано на высоком уровне: безопасность клиента обеспечивается с особенной тщательностью. Это рынок, малыш…

Стыдно признаться, но за минуту шеф уложил меня на обе лопатки.

— И еще. Так, нюансик из личной практики. Да будет тебе известно, что приличные телки не курят «Мальборо» с синей нашлепкой Минздрава. — Дон перегнулся через стол и постучал вилкой по пачке. — Это самое «Мальборо» набивают из аналогичного вирджинскому кубанского табака во втором цехе «Дуката». А дамы, работающие, как ты выразился, в отелях, предпочитают сигареты, выпущенные для внутреннего рынка Штатов, с пониженным содержанием канцерогенов — они себе это могут вполне позволить… Угу…

Я опять пожал плечами, надулся и спрятал руки под стол. Возражать было просто глупо. Затем, подувшись некоторое время, я подумал: а может, обидеться и уйти, гордо бросив на прощание что-то типа: «Всего доброго, сударь, я довольно терпел на протяжении недели… Поищите себе другого мальчика для битья»?

Пока Дон ел, я в течение пары минут обсосал эту идею и уже почти утвердился в правильности ее. Только, пожалуй, следовало бы аккуратно положить на стол бабки: мол, отдыхай, Дон — уплачено! О! Так вполне сносно…

— Ну вот! Надулись. Теперь остается только гордо встать и уйти, сморозив на прощание какую-нибудь дичь, от которой за версту разит совдеповским душком. — Дон укоризненно покачал головой. — Если так пойдет дальше, тебе будет очень непросто адаптироваться в этом мире, малыш…

Я угрюмо насупился. Уходить расхотелось. В голосе шефа прозвучало искреннее участие, и я почувствовал, что он прав. Кто виноват в том, что я опять нарвался на оплеуху? Не выделывайся, мудак!

Дон плеснул себе коньяку, примерился и ухватил с тарелки здоровенную клешню. Я стал заинтересованно наблюдать, как он с ней поступит, поскольку раньше ракообразных и им подобных не употреблял и даже не имел понятия, каким образом этого заказанного мной лангуста следует уплетать.

Подержав клешню на весу, Дон вдруг отправил ее в рот и захрустел, задвигал челюстями, зажмурив глаза от удовольствия. Ух ты!

Пожевав некоторое время лангуста, мой патрон извлек изо рта то, что осталось, и аккуратно положил себе на тарелку.

— Ну что, отвлек внимание? — Он рассмеялся — незлобиво так, обаятельно. — У меня есть своя личная концепция. Я, разумеется, тебе ее не навязываю. Это просто моя точка зрения.

Тут он ухватил вторую клешню, что-то сделал с ней на тарелке ножом — я не успел заметить, потом в два приема высосал содержимое и показал мне хитиновую оболочку — внутри ничего не осталось.

— Вот так надо… Так вот, человек сам определяет отношение окружающих к себе. Это хорошо прослеживается, если каждый поведенческий эпизод проанализировать особо.

Мне ничего не оставалось, как внимательно слушать.

— Если ты почувствуешь, что ситуация начинает выходить из-под контроля, надо замереть, мысленно вернуться в исходную точку и, просчитав варианты возможных ошибок, принять меры к восстановлению баланса. Туманно?

Я кивнул: действительно, пока туманно.

— Это я насчет обид, — пояснил Дон. — Обиды — это очень скверная штука, мой френд. Это даже хуже, чем удар в челюсть средней силы. От обиды резко возрастает нагрузка на ЦНС, возникает явная предрасположенность к различным психофизиологическим сдвигам. Я уже давно не обижаюсь.

Тут мой патрон развел руками и склонил голову набок, как бы представляясь: прошу любить и жаловать. Вот ну совсем не обижаюсь, и все тут — с некоторой рисовкой. Я тут же решил, что он мне подыгрывает, опускается до моего уровня. Ну-ну…

— Да, не обижаюсь. Что есть обида? Несбывшаяся надежда, обманутое ожидание, неоправдавшийся расчет. Ты ожидал, что в отношении тебя поступят так-то и был уверен в этом, а поступили иначе. Ты рассчитывал, что к тебе или твоему поступку отнесутся так, как тебе этого хотелось, а получилось наоборот… Как в твоем случае: что бы ты не предпринял, над тобой всегда посмеиваются — пусть опытный, неглупый человек в два раза старше тебя, все равно обидно, черт побери! — ты же не котенок, который слепо тыкается носом в поисках оптимального положения для захвата титьки… Ты опытный, ловкий, бесстрашный боец, долгое время командовал людьми, которые привыкли иметь дело с опасностью, и наверняка они беспрекословно подчинялись тебе… А тут на тебе, всего неделю на новой работе и уже попал в разряд мальчиков для битья. Да еще положение твое не совсем прояснилось, трудно определиться с моделью поведения.

Дон на некоторое время умолк, лукаво рассматривая меня: видимо, ожидал какой-то реакции. Я спокойно и дружелюбно наблюдал за ним.

— Ну-ну… У меня такое правило: если, не дай бог, чувствуешь, что собрался обидеться, быстренько посмотри, где ты совершил ошибку… Да-да. Если ты обиделся, значит, ты ошибся — это аксиома. Это значит, что ты оказался глупее того, кто тебя обидел, потому что он на это рассчитывал, а ты не предусмотрел такой возможности. Ну а если не было никакого расчета, все получилось само собой, значит, ты лопух вдвойне, сам загнал себя в пиковую ситуацию… Тут надо моментально реагировать и уравнивать положение. Хуже всего, ежели ты обижаешься на одно и то же повторно. Это как в притче о трансформаторе и бутылке водки. Слышал?

— Нет, не слышал. — Я отвечал ровно. Уже успокоился и немного заинтересовался — что-то в этом было.

— Ну, трансформатор, он большой, страшный, гудит и, куда ни сунь голую руку, долбает током. У каждого человека разная сопротивляемость организма. Вот пришли к трансформатору трое мужиков, зная о том, что какой-то урод запрятал в будке пузырь. Один просунул руку между шин — его долбануло как следует, но остался жив. Больше не полез — хрен с ней, с бутылкой. Второй решил попытаться счастья — и так, и этак прилаживался, в конце концов его долбануло так, что он тут же и умер. А третий, понаблюдав за ними, взял длинную палку, потом поскреб подбородок, выключил рубильник, обесточив весь район, и даже после этого рукой туда не полез — достал пузырь палкой. Вот так-то, друг мой.

Я покачал головой: притча мне не понравилась.

Во-первых, очень было похоже, что Дон эту притчу тут же на ходу придумал для вящей убедительности, поскольку ничего похожего ранее я не слышал.

Во-вторых, он, по-моему, опять давал мне понять: ты, дебил, уже неделю общаешься с таким прекрасным человеком, как я, и так и не сумел подтянуться до необходимого уровня. А может, кажется?

— Ну, не бери в голову. — Дон взял бутылку и плеснул мне коньяку. — Ты довольно неплохо развит для своего возраста и имеешь массу достоинств, которые и побудили меня с тобой связаться. Я просто хочу немного тебя обтесать, если будет угодно — образовать. Ты уж, пожалуйста, не обижайся. Видимо, преподавательская привычка кроить младшего под себя очень живуча… Я думаю, ты понимаешь. А посему расслабься и наблюдай за публикой.

Я так и сделал. А про себя крутанул на память узелок. Мне всегда нравились доморощенные концепции, хоть чем-то отличные от традиционных или пусть не особо уж и отличные, но раскрывающие проблему с несколько иной точки зрения.

Ведь это очень просто, если разобраться. Почему я не догадался ранее анализировать свои обиды, доискиваться до сути, до первопричины, так сказать? Учитывая то обстоятельство, что я просто ужасно обидчив, эта концепция, возможно, в прошлом могла сослужить мне добрую службу. Возможно, как утверждает, шеф, моя ЦНС совсем не пострадала бы, освой я эту самую концепцию накануне развода…

Я расколупал несколько клешней, ничего замечательного для себя в них не обнаружил, попробовал фигурно нарезанные овощи — предположительно артишоки (я их ранее никогда не видел!). тоже так себе, дрянь какая-то. Потом уел пару кусков буженины, употребил коньяк, который наличествовал в стакане, и вдруг почувствовал себя совершенно сытым и в меру захмелевшим — даже говорить не хотелось.

Отодвинувшись от стола, я поудобнее устроился в кресле, закурил вторую по счету сигарету и принялся наблюдать за публикой.

Минут через пятнадцать Дон прервал процесс насыщения и поинтересовался:

— Ну как, оценил интерьер?

Я неопределенно пожал плечами. Сначала хотел было сделать заявление по поводу того, что готов с ходу разложить по полочкам любого, кто попадется в поле зрения, но потом вспомнил про обидную концепцию и решил не выкобениваться, а затаиться пока что.

— Тогда расскажи мне, пожалуйста, что ты думаешь вон про того типа, за третьими от эстрады столиком. Вон, прямо по центру…

Я кратко изложил свои соображения и оказался прав почти на сто. Дон удовлетворенно хмыкнул и, несмотря на свое обещание не особо меня напрягать, в течение около получаса гонял меня по оценочным характеристикам посетителей, явно преследуя какую-то цель. Внезапно он прекратил экзамен и предложил мне самому выбрать объект. Поискав взглядом по залу, я уже собирался было открыть рот, чтобы выдать свое мнение о намеченном представителе публики, и вдруг понял. и закрыл рот, в растерянности уставившись на шефа.

Дон понимающе усмехнулся и потер ладони:

— Тебе понадобилось достаточно много времени, чтобы понять очевидную истину, мой юный друг…

Знаешь, иногда очень трудно объяснить что-то на пальцах, практически невозможно. Но достаточно один раз показать в натуре, чтобы все стало непонятно… — Дон неожиданно достал из пачки, лежавшей на краю стола, сигарету, понюхал ее, повертел в пальцах и положил обратно. — Я когда-то очень много курил — в день по две-три пачки. Причем меня не устраивали легкие сорта — обязательно надо было что-то типа «Примы» или папирос «Север». Ты, наверно, и не застал такие… Мне стоило неимоверных усилий бросить. Потом я на протяжении долгих лет развивал в себе силу воли. Если ты заметил, в моем доме в самых доступных местах лежат целые блоки американских сигарет — настоящих американских. Поначалу это было схоже с мазохизмом. Представь себе: у тебя под носом лежат прекрасные сигареты и ничто тебе покурить не мешает. А ты не куришь. Потом я привык, настолько привык, что перестал их замечать. Кажется, мелочь. Однако, если ты себя приучаешь каждый день бороться с какой-то маленькой слабостью и борьба эта успешна, это имеет огромное значение. Каждый день — маленькая победа. Понимаешь? Любая победа — это радость, удар по какому-то комплексу. — Дон прикрыл глаза и потер переносицу большим пальцем левой руки. — Это я так, чтобы отвлечься. Что-то ты уж посерьезнел. Ладно. Я еще немного пожую, а ты не торопись с выводами, посоображай…

Я соображал. С того момента, как аппендикс истории лопнул и в брюхе нашей многострадальной державы развился перитонит, я, как и многие другие среднестатические совки, хотел поближе познакомиться, узнать, что же из себя представляют эти самые «новые русские» — крутые парни, бизнесмены и воротилы черного нала, нефте — и сельскохозбароны и так далее. Потому что мы о них толком ничего не знали. Мы, несмотря на происходящие где-то изменения и оглушительные крики о новой жизни и демократии, продолжали по инерции жить, как и прежде: молотили за получку, экономили гроши, простаивали в очередях и жрали что попало, ненавидя быстро надоевшую рекламу, которую пихали какие-то дебилы в самые интересные места телепередач, и с интересом смотря эсэнгэвские боевики, про мафию.

Даже сейчас, в относительно устоявшийся период свободного функционирования частного предпринимательства и ему сопутствующих структур, на улице и в других общественных местах бросаются в глаза молодые и среднего возраста люди, хорошо, как бы сказали лет десять назад, «по-западному», одетые, с холеными лицами и раскованными манерами, уверенные в себе. «Новые русские». На новых иномарках и почему-то почти всегда коротко стриженные. Ежики.

«С ежами зацепился, — так без задней мысли сообщил мне мой подчиненный пару лет назад, когда я поинтересовался, отчего это у него ухо надорвано. — Двоих чисто слепил, а с третьим повозиться пришлось: хотел, сучара, из ствола шумнуть. Пришлось его конкретно приложить».

Как потом выяснилось, мой лейтенант покупал пиво возле общаги и совершенно случайно попал в мини-разборку. Только благодаря тому, что я, уже к тому времени имевший определенный статус в том городе, где служил, успел оперативно законтачить с одним крутым и прояснить ситуацию, парень остался в живых. Вечером следующего дня пострадавшие намеривались устроить засаду, каким-то образом узнав, что тот собирается на свидание в другой район. Вот так вот.

Я, профессиональный военный, несмотря на то, что отдал армии почти десять лет, патологически не переношу однообразия. «Безобразно, но однообразно!» — лозунг, прочно въевшийся в психологию армии, которая есть плоть от плоти своего народа. Но в армии этот постулат оправдан суровой необходимостью: если каждый солдат по-своему заправит свою кровать, в казарме будет бардак, а ежели полевая форма офицера будет чем-то отличаться от солдатской в боевых условиях, снайперы с той стороны перещелкают все командование еще до начала боя. С этим можно согласиться.

Но зачем четко спланированное единообразие на гражданке? Одинаковые коробки домов, одинаковые квартиры с однообразной планировкой; в недалеком прошлом — одинаковая школьная форма, в которую были упакованы дети, обучавшиеся по одинаковой общеобразовательной программе; сотни тысяч костюмов и платьев, отштампованных на поточной линии, — носите одинаковое! Даже машины легковые — на огромную страну менее десяти моделей с незначительными вариациями, зато много и — одинаковые.

И вот на фоне однообразной совковой массы, этакого серого быдла, вдруг — холеный ежик на «БМВ»!

Я всегда с уважением относился к этим самым крутым. Они как бы бросали вызов, противопоставляли себя этому обществу, больному и разлагающемуся, для большей части которого высшей точкой наслаждения было нажраться до умопомрачения и, если повезет, устроить свинскую драку у чужого подъезда, с пьяными куражливыми криками, а если повезет еще больше, с грехом пополам задрать подол у такой же до опупения пьяной чужой жены и под взвизги и дикий ор подергаться между ног независимо от результата — потом можно будет долгими однообразными вечерами вспоминать об этих делах и смаковать подробности.

Я всегда считал, что это люди иной формации, действительно новые, будущее России… И вот в этом элитарном кабаке, хорошенько приглядевшись, я с изумлением обнаружил однообразной формовки публику…

Они были похожи, как манекены с одного завода. Холеные румяные лица средней толщины, практически маловарьированные одинаково хорошие наряды — в основном строгие классические костюмы, типа как у меня, одинаковые жесты и сленг, манера разговаривать. Я впервые заметил такое в передаче «Намедни», где, может, помните, так примерно с вами прощаются: «Пока».

Вот и эти практически все разговаривали именно так, как будто кто-то для этой элиты открыл курсы по освоению фальшивой интонации.

Даже женщины у них были одинаковые: практически все в мини-юбках или подчеркивающих прелести платьях, акцентировано чувственные, гиперсексуальные, какие-то игривые, готовые отдаться тут же, за столом, или на столе, сильно нервные и капризные — до той поры, пока самец в хорошем расположении духа.

Но самое главное — ежики. Не зависимо от возраста — ежики!

Я всегда носил очень короткую стрижку, но только потому, что приходилось вкалывать до седьмого пота, до отупения, как выражался мой бывший ротный.

А эти ежики большей частью сидят в офисах, в кабинетах. Чего они так стригутся? Или это отличительный признак кастовости: иномарка, баксы и ежик?

Я посмотрел на Дона. Он медленно поглощал грузди в сметане. Интересно, сколько сейчас, по зиме, стоят груздочки — отборные, крепенькие, в меру маринованные?

Дон был совершенно не похож на этих ежиков. Если его выдернуть из кресла и в центре кабацкого зала поставить на стол, он будет разительно контрастировать с окружающими. на фоне ежиков мой шеф, с утонченными чертами лица, одухотворенным взором и львиной гривой с красивой серебристой проседью, выглядел аристократом из лондонского высшего света годов этак двадцатых в немецкой пивной среди багроволицых бюргеров. И потом, многолетняя деятельность в сфере бизнеса не уничтожила его манер преподавателя университета.

— Ну что, анализ потихонечку завершается? — Дон пожевал грузди и оторвал меня от размышлений. — Мало было просто утверждения, что быдло и есть быдло, это просто сотрясение воздуха. Нужно было показать механизм в работе. Малыш, это не «новые русские», как ты их себе представляешь. Это твари, которым благодаря острым зубам урвать кусок получше и заскочить повыше, туда, где менее загажено. Для них всех главная задача — хапнуть и отвалить. Я многих из них знаю. — Дон потянулся через стол и прищурился. — Если задаться целью посчитать по-настоящему деловых, хватит пальцев одной руки. Остальные либо тянутся изо всех сил до этой категории, либо занимаются чистейшей воды уголовщиной там, где при небольшом приложении интеллекта им бы обломилась прибыль, действуй они в соответствии с существующим законодательством. Настоящих «новых русских», то есть прогрессивных деятелей, работающих на дальнюю перспективу, очень мало, друг. По крайней мере в нашем городе. Да вот тебе образчик. Видишь, за фикусом справа от эстрады сидит один в компании трех малолеток?

Я глянул туда. За столом развалился здоровенный азербайджанец с неуставной прической и серьгой в правом ухе. На нем была разноцветная приталенная рубашка с глубоким вырезом, открывавшим сильно волосатую грудь. На коленях он держал пьяную пташку лет шестнадцати или около того. Еще две такого же возраста белоголовые особи сидели рядом, лопали мороженное из хрустальных ваз и заразительно смеялись над чем-то, о чем рассказывал им хозяин. Соседи недовольно морщились, а когда оркестр смолкал, гоготанье трех нимфеток, по всей видимости, было слышно и на ближайшей автобусной остановке.

Я покачал головой и ухмыльнулся.

— А что, «новые русские» бывают такими?

Дон развел руками: дескать, чем богаты…

— Этот любитель девочек всего три года в нашем городе. И за это время он подмял под себя все коммерческие ларьки Центрального района. Вроде бы что такое ларьки? А это 80 процентов торгового оборота района. Улавливаешь? Его зовут Мирза, и он испытывает патологическую страсть к блондинкам-малолеткам. Как он объясняет, это основная причина, по которой ему пришлось уехать из Баку. Там очень мало блондинок, еще меньше малолетних блондинок и уж совсем мало блондинок-малолеток, которые дают напропалую даже не за бабки, а так: мужик клевый, потому что и в ресторан водит.

— А как же ему удалось за три года?..

— Он крутой парень — хитрый, как лиса, зубастый как крокодил, но при всем при этом он один из немногих в этом городе, кто придерживается перспективного планирования, поступается сиюминутной прибылью ради будущего процветания и обладает страшной работоспособностью, которая на фоне, я бы сказал, первобытного интеллекта дает потрясающие результаты.

Вот некоторые характеризующие моменты. Он регулярно, без задержек платит «братве». Однако же именно он два года назад договорился с главной группировкой района о постоянном контроле за безопасностью своих торговых точек и выложил солидную сумму на оборудование ларьков средствами сигнализации. Остальные до сих пор в случае чего бегут к автомату на углу — если получается добежать. А в его ларьках — кнопочка под прилавком. В его ларьках торгуют молодые и симпатичные. Не потому, что он их всех трахает. На такой объем его чисто физически не хватит.

— Я понимаю, потому что молодая и симпатичная может привлечь к прилавку больше клиентов.

— Правильно. Эти молодые и симпатичные — дочери и жены его знакомых. Он не берет продавцов с улицы и тем застрахован от случайностей. Он хорошо платит своим продавцам и делает щедрые подарки городским властям и боевикам — помимо платы, а это здорово располагает, сам понимаешь. Он никогда не обманывает налоговую службу боевиков.

Заметив, что я удивленно поднял брови, Дон пояснил:

— Периодически осуществляются проверки соотношения дохода и затрат. Бухучет, так сказать. Этим занимаются профессиональные экономисты, работающие на «братву». Четверо предшественников Мирзы умудрились в течение года крепко пролететь из-за своей жадности. А этот держится. И хорошо держится.

— А у него самого какое образование?

— У него? Окончил восьмилетку в горном селе. Он каждые полгода нанимает специалистов, которые путем анкетирования исследуют потребительский спрос. Поэтому в его ларьках есть то, что пользуется наибольшим спросом. Причем он разрешает своим «молодым-симпатичным» сбрасывать до 40 процентов стоимости товара, если кто-то покупает оптом.

— Проще было бы снизить цены на несколько процентов — сразу бы разобрали весь ларек, — ввернул я, как мне показалось, вполне резонно.

— Ну уж нет. — Дон усмехнулся. — Цены нельзя произвольно снижать — за это придется ответить. А вот мелкооптовая торговля со скидкой — это просто гениальный выход из положения. Банка пива стоит в ларьке три тысячи рублей. И в центре, и на окраине. А в упаковке — полторы штуки, если берешь всю сразу.

— Но так называемому среднему гражданину упаковку не потянуть, это же понятно.

— Понятно. А если пять мужиков скинутся, все получается.

— Да, пожалуй, — согласился я.

— В результате товарооборот Центрального района в два-три раза быстрее, чем у остальных.

— Соседи, наверное, на него зуб точат?

— Сидит Мирза крепко. Ему наплевать на этот зуб. В летние месяцы он делает большие бабки на торговле прохладительными напитками.

— Понятно. Жарко, пить всем хочется.

— Тогда почему остальные не получают и трети того, что имеет Мирза? — спросил Дон и хитро взглянул на меня.

— Потому что Центральный район самый многолюдный.

— Да? Но у нас в городе основная зона отдыха расположена в Кировском: парки, аттракционы и так далее.

— Тогда почему же?

— Основной вал у Мирзы получается на остановках. Представь себе: ларек стоит от остановки буквально в двадцати метрах, совсем рядом. И тем не менее утром с семи часов до девяти и вечером с пяти до семи Мирза высаживает «десант»: по две-три милашки с пятью или шестью аппаратами для охлаждения воды и одноразовыми стаканчиками.

— Для чего же? Ларек близко.

— А вот для чего. Человек спешит на работу и ждет автобус — боится опоздать. Потому он не побежит к ларьку за двадцать метров, и, кроме того, у ларьков с водой, как правило, скапливается очередь: трудно быстро отпускать в одно окошко. Вот представь: ты торопишься, глядишь на часы, а пить хочется. Решаешь рискнуть, бежишь к ларьку, выжидаешь минуты три в очереди, берешь стакан ледяной фанты — а вот и он, автобус! У тебя альтернатива — или застудить горло, залпом проглотив ледяной напиток, или бросить все и стремглав мчаться к автобусу. Верно?

— Верно.

— А тут ты стоишь на остановке, спокойно ожидая автобус, посматриваешь на дорогу и не торопясь смакуешь напиток, который тебе вручила «молодая и симпатичная». Рядом стоят еще две таких же. У них и магнитофончик играет, создает настроение. Вот ты с этим настроением и выпьешь еще стаканчик. Мелочь? Может быть. Но таких мелочей у Мирзы целая куча, и все они составляют его выдающееся положение в сравнении с остальными.

Мне оставалось только соглашаться со всем, о чем говорил Дон. Я и сам думал, что такие, как Мирза, — будущее нашей экономики, сервиса, создатели нашего хорошего настроения и комфорта — за бабки, разумеется. Они — «новые русские». Однако, пока их очень мало. Действительно можно по пальцам пересчитать. Зато хищников — пруд пруди. И это печально…

Парадные двери растворились, и по центру зала медленно прошествовала группа людей. Еще один ежик средних лет — здоровенный, упитанный с надменным видом. Рядом с ним шел метр, который встречал нас с Доном, и они о чем-то беседовали. Чуть поодаль перемещались трое шифоньеров, очень похожие на ежиков, но помоложе и настороженно оглядывали зал. благополучно продефилировав по центральному проходу, они поднялись по лестнице и скрылись в одном из кабинетов.

— Судя по тому, что этот тип приперся в сопровождении охраны, несмотря на безопасность заведения, можно предположить, что он основной мафиози, — осторожно выступил я, внимательно глядя на шефа: опасался нарваться на снисходительную усмешку.

Дон задумчиво проводил процессию взглядом и вопреки ожиданиям очень серьезно ответил:

— Это сложный случай, мой френд. Ты почти угадал. Это губернатор области. Ты, наверное, частенько видел его по телевизору… Только те, кто с ним, — не телохранители. Двое из них — члены городского Совета, а третий — замначальника УВД. Ты можешь мне не поверить, но все трое — сыновья губернатора.

— Вот это семейка!..

Глава 8

Итак, я ждал Дона в сквере Героев Революции.

Сквер полностью просматривался с того места, где я стоял, и в поле зрения попадались лишь алкаши пред — и послепенсионного возраста, почти все одетые в неудобоносимую рванину типа той, что имел Гоша.

Они вяло переругивались и трясущимися руками открывали разнообразные емкости, чтобы побыстрее опустошить их. Все были заняты и хорошо вписывались в окружающий загаженный пейзаж.

Здесь я заметил бы Дона с расстояния действительного огня из автомата, поскольку Дон — изрядно упакованный интеллектуал, которого можно было бы, как я полагаю, сразу выделить из порядочного скопления народа на любом светском рауте.

Прождав минут пятнадцать, я слегка обиделся и стал вслух обзывать Дона, награждая его различными незамысловатыми эпитетами, нечасто употребляемыми в прозе отечественных авторов. Еще через пять минут это занятие мне надоело. Я вообще никогда не мог рассердиться на шефа серьезно, несмотря на то, что поводов было — хоть отбавляй.

Я сел на лавку, что оказалась незанятой, в самом центре сквера, и принялся размышлять.

При детальном рассмотрении дело принимало скверный оборот. Раньше я как-то об этом не думал. В процессе подготовки к акции всем моим извилинам была задана установка на детальную проработку различных нюансов, которые могли бы возникнуть при каком-либо отклонении. Сработал хорошо отлаженный рефлекс военного — добросовестного военного, который, получив задачу, не думает о возможных последствиях, поскольку не сомневается в правильности этой самой задачи, а ищет только наиболее оптимальные варианты решения.

В данном случае мне никто задачу не ставил. Но я решил, что так будет правильно, и потому без страха и без сомнений занялся делом. Вот так.

А теперь, после выполнения акции, я засомневался: как-то Дон отнесется к моей скромной персоне? Это ведь убрать Берковича составляло определенную трудность, а в случае бесспорного установления факта насильственной смерти очень просто будет проследить, кому же это выгодно.

И на данный момент это в первую очередь выгодно Дону. И если с органами правопорядка у него не возникло бы особых осложнений, то с представителями этой самой Корпорации, членом которой он, хотел этого или нет, все же являлся — в силу объективных причин, подобные штуки просто так с рук не сходили.

Когда я твердо решил проводить акцию, я тщательно изучил среду обитания Берковича и прекрасно понимал, что он является важной фигурой в цепи сопредельной структуры. Его банк служил для безболезненной и относительно безопасной отмывки крупных сумм черного нала.

Я не особо разбираюсь в экономике, к стыду своему, хотя и провел почти полгода в фирме у Дона. Но одно знаю железно: теперь этой самой сопредельной структуре не оставалось ничего другого, как идти на поклон к Дону, поскольку в радиусе видимости и слышимости только он располагал различными предприятиями и организациями — они находились в его безраздельной власти. Я имею в виду легальные учреждения, которые могли из грязных денег делать чистые. Вот такой расклад.

Да, был еще вариантик. Эта самая сопредельная структура, если бы объявился предлог, могла начать войнушку местного масштаба и ухайдокать Дона и его людишек, так как она располагала более серьезными силовыми резервами.

Но предлог должен был оказаться серьезным. Все детали нынешнего механизма сосуществования настолько хорошо пригнаны и отлажены в течение многих лет, на его постройку ушло столько крови и средств, а сама работа его дала такой доход, что решиться сломать его можно было, лишь имея достаточный для этого повод.

Так вот, если бы вскрылось, что кончина этого гения бизнеса вовсе не несчастный случай в подъезде, а хорошо спланированная акция и акция эта исходит от Дона… Уффф!!!

Что я есть для Дона? Реальная опасность, ненужный уже исполнитель, единственный свидетель и убийца. Ежели Дон решит, что я недостаточно надежен, после того, как узнает об акции, возможно, уже вечером в морг клиники имени Семашко доставят еще одно тело. Вот так.

Раньше я об этом не подумал. А надо было. Сейчас я фактически находился в безвыходном положении. Все зависело от Дона.

Я встал с лавки, прошелся по аллее, полюбовавшись на пьющие в столь ранний час отбросы общества, вернулся обратно и, опять усевшись, стал напряженно размышлять.

Очень трудный человек Дон. Я много времени работал с людьми. Для своего возраста, не такого уж солидного, достаточно хорошо знаю особенности и личные качества различных натур.

Дон — это человек-загадка, хамелеон, метаморф психологического плана, если хотите.

Пожив с ним вместе полгода, я его не понял. И теперь припоминал, рылся в нюансах, пытаясь определиться — как же быть? Признаться? Поскольку, если не признаться, он все равно сделает соответствующий вывод, ежели уже не сделал. Или брать все, что есть ценного, и мотать куда подальше? От насиженного места, начавшей благополучно складываться жизни? Черт-те что!

Я ужасный трус. Сколько себя помню, всегда чего-нибудь боялся. В детстве боялся, что злые мальчишки отберут деньги и поколотят.

Став чуть старше, боялся, что буду гулять где-нибудь с красивой девчонкой и нас встретят бессердечные хулиганы и затащат в подвал, завывая от восторга, где меня, естественно, привяжут к трубе парового отопления, предварительно жестоко избив, а ее зверски изнасилуют на моих глазах. Поэтому я старался избегать красивых девчонок, чтобы полностью исключить такой вариант.

А для того, чтобы не быть избитым при других обстоятельствах, я прилежно посещал старика-китайца, который обучал меня и еще таких же шишкарских детей у-шу.

Когда я поступил в военное училище, там стал бояться, что как-нибудь на стрельбище меня подстрелит мой же товарищ-двоечник, не из злости, а так. Нам неоднократно зачитывали сообщения о том, как кто-то кого-то подстрелил из-за «преступной халатности».

Потом, окончив училище, я попал в войска, и не куда-нибудь, а в такое лихое подразделение, где надо было держаться изо всех сил.

Там я боялся, что какой-нибудь из так называемых «дедов» или целая группа каким-нибудь образом могут подорвать мое офицерское достоинство — предпосылок хоть отбавляй…

В этот период было много других страхов, но на них я подробно останавливаться не стану — это отдельный разговор, он скорее уместен будет в качестве хорошо продуманного трактата типа: «Некоторые особенности становления личности молодого человека в административно-командной системе». Почему-то никто такого трактата еще не накатал в помощь таким, как я, чтобы не набить себе синяков и шишек.

Нигде я не читал, что делать молодому лейтенанту, когда, например, подчиненный, будучи в два раза здоровее, посылает его при всей роте на три буквы, а больше никого из опытных офицеров поблизости нет. Как быть, если ты узнал, что насильно отпетушили одного из слабых бойцов? А ты в роте опять же один и надо срочно принимать какие-то меры. Что предпринять, если по команде неформала рота ложится на плац и ее ничем не поднимешь?

Есть обструганные и отшлифованные системы воспитания и методики поэтапной профилактики, состряпанные штабными полковниками и прочим ученым людом в погонах. Предписывают изжигать то, что закладывало общество в течение 18 лет в пацанов, призванных «с достоинством и честью защищать интересы народа».

Именно в этот первоначальный период, в обстановке ломки и жестокого прессинга, формируется характер и мораль будущего винтика, который крепит бронированные пластинки к непрочному каркасу империи. И от этого периода зависит, войдет этот винтик точно по резьбе, плавно и без скрежета, или его придется забивать кувалдой, срывая резьбу.

Так вот, один замечательный мужик, которого мне посчастливилось встретить на своем жизненном пути, изложил свою концепцию, которая помогает бороться со страхом. А может, это была не его концепция вовсе, а чья-то, заимствованная.

В первую очередь мужик этот меня успокоил, выслушав мою исповедь. Он заявил, что таких, как я, пруд пруди, если вообще не все. То есть я — явление не выдающееся, как до этого предполагал, а вполне ординарное. А не трусы — только явно выраженные идиоты или «мастера духа», как он выразился.

По его системе выходило, что страхи, преследующие человека в короткий промежуток времени, пока он находится на этом свете, не что иное, как толчки или сигналы, посылаемые из-за барьера. Вот…

Ах да, некоторые могут поинтересоваться, что это за барьер такой? Так вот, как считал мой приятель, человек — это патологический интеллектуальный и сенсорный калека. Другими словами, дебил Вселенной, как изволил выразиться господин Саймак, который Клиффорд.

Дебил — потому что, несмотря на большую мозговую массу и обилие самостоятельных мозговых центров, он почему-то пользуется только пятью чувствами и малой частью серого вещества.

Обидно, да? А обусловлено данное явление тем, что Некто (кто, мой приятель не стал называть, оставив мне это додумывать) заблокировал сознание человека, его сенсорные возможности, оставив в рабочем состоянии только необходимый участок мозга, пригодный лишь для самых элементарных ощущений и однотипных мыслительных процессов.

Для чего этот самый таинственный Некто такую штуку отмочил, приятель объяснять не счел нужным. Возможно, преследовал какие-то личные цели. Однако акцентировал внимание на том, что этого Некто человек вполне устраивает в таком качестве, как сейчас, и в ближайшее время не стоит надеяться на снятие барьера.

Ну вот, из-за этого самого барьера постоянно идут сигналы, которые мы считаем страхом. А сигналы эти — не что иное, как ответная реакция забарьеренного сознания на проблему, прошу прощения за доморощенную формулировку.

Ведь в самом деле у нас возникает столько проблем, требующих решения, которого мы не находим. Проблемы от этого тем не менее не пропадают, тяжелыми булыжниками залегают в самые дальние уголки долгой памяти, давят на психику, потихоньку делают нас ипохондриками или еще как там, неврастениками и т. д.

Сознание из-за барьера кричит, что проблему решить очень просто, а мы не понимаем, чего оно от нас хочет, и только ощущаем в некоторых случаях уколы смутного беспокойства, в других — постоянную безотчетную тревогу, а иногда панический страх, ужас то есть. В общем, дебилы.

Иногда, правда, что-то из-за барьера прорывается. Это у нас принято называть по-разному: либо эвристическое мышление, либо просто и скромно — гений.

Из этой концепции следует, что, пока есть страх, есть и решение любой проблемы. Если страха нет, то кеяк, проблема неразрешима.

Судите сами. Все знают: когда-нибудь придет старость, а за ней — неизбежная смерть. И никто этого не боится, потому что никто этого предотвратить не может. Все знают, что день кончится и на землю опустится мрак. Это никого не обескураживает, хотя, я думаю, что это обратимый процесс — исходя из этой самой концепции. Потому что многие ощущают чувство смутного беспокойства, когда наступает время заката.

Затем концепция предписывает… А впрочем, довольно.

Остановлюсь на борьбе со страхом перед насильственной смертью и болью. Эти страхи — самые сильные, базовые, можно сказать. Они во многом предполагают модель поведения субъекта в той или иной ситуации.

Основополагающее требование концепции предписывает всегда быть готовым к самому худшему и не делать из этого трагедии. А в принципе просто ежедневно анализировать ситуации, которые могут с тобой произойти, проигрывать их в самых разнообразных вариантах, предполагая самые наихудшие исходы.

Например, спишь дома в уютной постели в кромешной тьме и вдруг просыпаешься среди ночи от непонятно чего и вздрагиваешь от каждого звука, пытаясь определить его природу. Такое иногда бывает.

А ты представь себе, что в комнату через форточку проник мерзкий убийца с автоматом и в упор тебя расстреливает… Причем представь это в красках, напряги воображение, так чтобы сердце екнуло, адреналин в кровь поступил… Пули вонзаются в твое тело, оставляя ужасные раны, фонтанирует кровь. А?

Или идешь по улице возле какой-нибудь стройки, а в это время с работающей пилорамы срывается вращающийся диск и по прихотливой случайности тебе на ходу отрезает голову. Опять кровь, лохмотья кожи, мясо… Опять сердечко — ек, адреналин…

И так далее до бесконечности. Поначалу неприятно. Но потом привыкаешь и относишься к таким вещам философски.

Однако не поймите превратно. Концепция предполагает проработку всех кошмарных ситуаций с разными исходами, и большая часть из них зависит от того, как ловко вы обуздаете создавшееся положение. Типа видеоигры: отстрелялся — фанфары и второй уровень, нет — траурный марш и дубль первый.

В итоге должно получиться, что тебя никакая экстремальная ситуация врасплох не застанет, и потихоньку начинает пропадать изначальный страх перед болью как предвестником смерти и самой смертью.

Я горячий поклонник этой концепции, можно сказать, адепт, хотя поначалу над ней смеялся — слишком уж просто все. Лучшие умы человечества бились над проблемой смертного страха и продолжают биться, а тут на тебе. Играй в кошмарики и победишь! Однако, следуя советам своего приятеля, я со временем убедился, что концепция очень действенна и здорово помогает в жизни. Вот так.

В общем, всем она хороша, если не брать во внимание тот факт, что не так давно ее создатель «зажмурился», в ночь на Ивана Купалу, когда его сынишка, вредный шалопай двенадцати лет, который понятия не имел о папочкином учении, показал в окно родительской спальни тыкву со свечами внутри и пару раз рыкнул.

Мамаша, жена создателя концепции, истошно завопила и бросилась на улицу, чтобы надрать задницу негоднику. А папашка скоропостижно скончался от разрыва сердца.

Я, однако, оказался не совсем хорошим учеником, потому что, сидя в сквере на лавке в ожидании Дона, едва не вскрикнул от неожиданности, когда мне в затылок уперлось что-то твердое и кто-то тихо сказал:

— Шшшш… не делай резких движений. Пистолет с глушителем, так что будет только «пук», и все. Вставай и спокойно топай к выходу. Не оборачивайся. Если ты меня увидишь, я должен буду тебя убрать. Ну, давай — раз, два…

Когда меня здорово напугают, я почему-то начинаю очень быстро соображать. Возможно, это качество выработалось благодаря моей прежней деятельности: как-никак я прослужил шесть лет в спецназе, и при этом мне удалось скрыть от всех, что я безнадежный трус. А пугали там так часто, что, поверьте на слово, иногда это просто надоедало — сидеть и часами трястись.

Мы двигались по аллее к выходу из сквера. Точнее, не к выходу — его как такового просто не было. Просто аллея упиралась в ограду из декоративного кустарника высотой метр с чем-то. Проход через этот кустарник вел прямиком на проезжую часть безлюдной улочки.

Мы уже приближались к этому проходу. Через десяток шагов я смог разглядеть черную крышу какой-то нерусской машины, видневшуюся из-за кустарника.

Так. Убивать меня не собираются — по крайней мере сейчас. Иначе зачем машина и приказ не поворачиваться и не смотреть? Могли бы с успехом шлепнуть прямо на скамейке — пистолет с глушителем, и выстрел из него прозвучал бы не громче, чем хлопок пробки от шампанского. Хотя сомневаюсь, чтобы в этом сквере кто-то пил шампанское.

Как он, однако, собирается скрывать свое лицо от меня при движении в автомобиле? Там наверняка есть зеркало. Кроме того, я буду садиться в салон. На меня, по всей видимости, захотят нацепить наручники, а при этом они должны будут крутить меня из стороны в сторону. Потом я буду выходить из машины… Хм, а вот это не обязательно. Меня могут выкинуть на ходу, предварительно проломив голову чем-нибудь тяжелым или еще как-нибудь лишив жизни — придушив леской или платком…

Привычка прорабатывать ситуацию во всевозможных вариантах сказывалась и сейчас. Я прокручивал эти варианты один за другим, предполагая самую плачевную концовку.

За рулем машины сидел какой-то необъятный тип. Такого мощного торса и толстенных рук я, пожалуй, еще не встречал. Рядом с ним находился какой-то тощий субъект. Их как будто специально посадили рядом для того, чтобы кто-то со стороны поприкалывался.

Субъект почему-то даже не посмотрел в нашу сторону. На заднем сиденье оказались еще двое — судя по просевшим колесам машины (которая вблизи оказалась «Фордом-мустангом») и широченным плечам, эти ребята раньше, несомненно что-то таскали, толкали и метали.

Интересно, а куда же меня посадят? И почему никто из них не смотрит в нашу сторону? В машине я обязательно их рассмотрю. Не будут же они всю дорогу прятать от меня лица! Мешок на голову набрасывать неприлично — по городу будем перемещаться. Так-так…

Один из здоровяков высунул в окошко банку из-под майонеза, закрытую капроновой крышкой. В банке находилась какая-то тряпка. Тот, что стоял позади, ткнул меня стволом под ребра и вкрадчиво посоветовал:

— Открой баночку, вытащи тряпочку, прижми к личику и шесть раз глубоко вдохни, милейший. Давай, давай, у нас самообслуживание.

Я взял банку и несколько секунд помедлил, соображая. Так-так. Я вообще-то неслабый пацан, а судя по голосу, тот, что сейчас тычет мне в ребра стволом, опасности в физическом плане не представляет. Кроме того, он здорово ошибается, стоя так близко с оружием… Однако, если я выключу этого, остаются еще четверо. Причем неслабые парни и, разумеется, не без стволов. Нет, тот, что стоит сзади, не ошибается: по-видимому, он знает, что я тот сдержанный товарищ, который не станет бросаться на пушку в предвкушении перспективы запачкать своей кровью общественную мостовую, предварительно не убедившись, что другого выхода нет.

— Эммм… А что в баночке? — начал я.

— Не надо прикидываться, милейший, — без нажима сказал тот, что сзади. — В баночке хлороформ.

— Так им же отравиться можно! — возмутился я. — Вон сколько случаев — травятся пачками…

— Хорош выпендриваться! — Мой конвоир слегка повысил голос. — Здесь минимальная доза. Ты будешь в отключке буквально пятнадцать минут. Давай дыши и поехали.

Ну что ж, по крайней мере дышать разрешили — уже хорошо. Однако что-то долго я стал соображать. И потому не придумал ничего путного относительно модели поведения в сложившейся ситуации. А также у меня совершенно не было времени на обдумывание. Сейчас надышусь, а потом, очнувшись, окажусь носом к носу с вопросами, на которые надо немедленно ответить.

Ко всему прочему я еще и неисправимый врун. С детства приходилось изворачиваться. В отрочестве я покуривал, и отец меня за это дело, сами понимаете… Это мне не нравилось, естественно.

Однажды Васька Данилов научил меня, как обманывать, чтобы не учуяли запах. Раньше я применял лавровый лист, чеснок, зубную пасту. Но когда делаешь сильный выдох, из потаенных глубин легких в нос принюхивающемуся устремляется предательский запах. Даже спустя два часа после курения.

А метод таков: когда тебя заставляют дышать на нос родителя, воздух надо вдыхать, а не выдыхать. Старинный, между прочим, метод, но не для каждого удобен. Звук получается практически один и тот же, а чтобы не ощущалось отсутствие дуновения, надо в момент вдоха чем-нибудь отвлечь внимание «противника» — руками дернуть или с ноги на ногу переступить. И соответствующее выдоху движение грудью.

Мы с сообразительным Васькой долго тренировались и, скажу без ложной скромности, достигли блестящих успехов в этом деле.

Со временем я отточил мастерство и позже применял его на практике, когда учился в военном училище — здесь уже для сокрытия сивушного выхлопа, который получался в иных случаях совершенно ужасным вследствие употребления самогона или дешевого вина, доступного курсачам.

Может, попробовать? Разница лишь в том, что процесс диаметрально противоположный. Вдруг получится! А не получится, все равно хуже не будет. Разве что силой заставят подышать.

Сосредоточившись, я мгновенно проиграл ситуацию и, спокойно достав тряпку из банки, на секунду закашлялся, осторожно набирая полные легкие воздуха.

— Быстрее, любезный! — ствол опять вошел в контакт с моими ребрами. — Ты же не хочешь, чтобы он выдохся?

Итак — раз, два, три — я выдохнул через прижатый ко рту платок три раза, закидывая голову назад и к концу четвертого половинного выдоха полностью расслабился, заваливаясь назад в расчете на то, что сзади стоящий поймает, иначе будет серьезная травма.

Из машины выскочили сидевшие на заднем сиденье двое толкателей. С удивительным проворством, надо вам сказать, выскочили. Я не видел, но ощутил это. До фиксации моего падающего тела в их ужасных руках прошло, можете мне поверить, не более полутора секунд!

Так вот, меня зафиксировали и, как мешок с мусором, бросили в открытый услужливой рукой конвоира багажник «Форда». При этом замечательно произведенный актерский трюк едва не завершился провалом: при заброске я больно стукнулся головой о жестяную канистру, валявшуюся в багажнике, и, не удержавшись, вскрикнул. А потерявшему сознание, насколько я понимаю, кричать не положено.

Мои бросатели, по-видимому, здорово торопились и плюс к этому мой вскрик совпал с гулом канистры и щелчком захлопывающегося багажника. В общем, пронесло.

Когда машина тронулась с места, я поудобнее устроился и принялся размышлять. Могли вообще-то обойтись и без хлороформа: куда бы я делся из багажника?

Итак, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы увязать мое пленение с безвременной кончиной банкира. Значит, сейчас кто-то хочет со мной потолковать — по ряду причин. Потому что я работаю на Дона и, по их предположению, наиболее подходящая кандидатура для осуществления ликвидации.

Значит, они не верят, что их отмывала споткнулся в подъезде. И на всякий случай хотят застраховаться — мало ли что. Все правильно. Остальные люди Дона сейчас на работе, и было бы хлопотно воровать кого-то: шум бы поднялся. А я в отпуске. Две недели Дон мне дал, чтобы я отдохнул, хотя он здорово удивился, когда я заявил, что страшно устал.

А может быть, я им нужен для подтверждения лояльности Дона? Точнее, его непричастности к происшедшему, отсутствия у него притязаний на более высокую ступень в иерархии. Если выяснится обратное, будут катаклизмы, которые не нужны никому. И тем не менее они произойдут, чтобы другим было неповадно. Смотрите, мол, что с ним стало. А ведь такой крутой мужик был — не чета вам! Вот.

Понятно, что я здесь — винтик. Если они меня расколют, вместе с моей жалкой жизнью они могут забрать и жизнь Дона и многих других.

А если все образуется, Дон в скором временем станет более значительным — это как бы само собой. А я вместе с ним, возможно.

Только одно меня здорово обескураживало. Как они успели за столь короткий срок прокачать такую массу информации? Это же боевики, а не ФСК! В принципе труп могли найти сразу после убийства. Вполне допустимо.

Но это вовсе не значит, что о факте смерти Берковича немедленно оповестили всех «авторитетов», которых он обслуживал. И потом, они должны были собраться в кучу, принять какое-то решение — в общем, устроить что-то типа саммита. Разборки бывают после. Тотальные причем. Но чтобы сразу выйти на единственно верное решение…

Еще одно. Откуда они узнали, что я собираюсь встретиться с Доном именно здесь? Не поставили же они за столь короткий срок его телефон на прослушивание? А если поставили?

В таком случае надо резво придумывать причину, заставившую меня просить Дона об этой встрече. А то уж больно некрасивая картинка получается: сразу после гибели банкира — тайное свидание. Вот так влип я!

Интересно, каким образом они собираются заставить меня говорить? Пытать будут? Если честно, я не представляю иного. Сначала скорее всего они предложат мне работать на них и посулят бабки — это и ежу понятно. Но на такое предложение может клюнуть только конченый идиот, а я, смею думать, таковым не являюсь.

Минут через пятнадцать машина, перевалив через какое-то препятствие, остановилась. Так, внимание. Черт подери! А сколько, интересно, длится действие хлороформа? И на всякий случай я решил притворяться бессознательным как можно дольше.

Еще до остановки, во время движения, я устроился так, чтобы быть спиной к свету. И правильно сделал. Несмотря на то, что я постарался как можно лучше расслабиться, когда крышку багажника открыли, мышцы век самопроизвольно сократились пару раз — моргнул все-таки.

Сильные руки ухватили меня за конечности и довольно бесцеремонно вытянули из багажника, потащили без остановки куда-то, а потом — несколько шагов по ступенькам, открылись и закрылись три двери, меня бросили на что-то мягкое — на диван или тахту.

Я настолько усердно вошел в образ, что тут же уснул. Можете мне не верить, но я довольно неплохо преуспел в умении концентрироваться — без малого пятнадцать лет занимался у-шу, из них пять — под руководством опытного мастера.

Да-да, такой я хороший. Те, кто водку жрал и дурь курил, кое-чего в этой жизни достигли. А я вот занимался, книги читал — и в результате стал «шестеркой» Дона…

Ладно, не в этом суть. Я уснул и проснулся от того, что кто-то тыкал мне под нос ватку с нашатырем — надо вам сказать, премерзкий способ пробуждения. Но в целом получилось довольно естественно: я сидел на диване, ошалело таращась по сторонам, с очень даже тупым выражением лица.

Рядом стоял, наклонившись ко мне, необыкновенно здоровый дядька — видимо, один из тех, что сидел в машине. У дядьки на голове была лыжная шапка — такая, знаете, с дыркой посередине. В дырке поблескивали глаза, которые, похоже внимательно за мной наблюдали. В левой руке дядька держал вату и, по всей видимости, в данный момент пребывал в раздумье: нужно сунуть ее мне под нос еще разок или не нужно.

— Хватит! — совершенно неожиданно прозвучало откуда-то со стороны.

Я недоуменно оглянулся. Поначалу мне показалось, что в комнате, кроме меня и дядьки в шапке, никого нет.

— Он уже готов. Теперь выйди и закрой дверь поплотнее, а мы поговорим.

Я не особенно люблю косить под дурака, хотя некоторые утверждают, что это самый разумный способ существования. В данном случае что-то мне подсказывало, что следует именно так и поступить. Поэтому я медленно встал с дивана, потер глаза, неопределенно пожал плечами и спокойно двинулся к двери.

Дядька на миг застыл: иногда непредсказуемые действия ставят в тупик и более хрупких, а значит, и более башковитых особей.

— Стой. Бак, стой! А ты топай давай, не тормози! — Голос со стороны прозвучал так же спокойно, пожалуй, чуть выше тоном, чем в первый раз.

Ага! Вот оно что! Комната проходная, по всей видимости. Второй вход завешен плотной портьерой наподобие шторы во всю стену. Когда шапконаблюдатель, выходя, открыл дверь, в одном месте на портьере от сквозняка образовалось небольшое углубление. Ну-ну, фокусничать желаете? Пожалуйста, тем больше у меня шансов остаться в живых.

Это показывает также, что Дон занимает довольно солидное положение в так называемой корпорации. В противном случае сильный противник не постеснялся бы показать своих людей: какая ему разница, как прореагирует слабый.

— Бак, сядь на место и не маячь, — попросили меня из-за портьеры. — Если будешь выпадать из-под контроля, придется тебя мучить.

Понятно. Почему бы и не сесть?

Кстати, Бак — это я. Фамилия моя — Бакланов. Отсюда и Бак. Для определенного круга. Кличка во всем характеризует сущность, я твердо уверен в этом. В другом кругу меня называли Профессором. Это тоже служило характеристикой, определяло в какой-то степени отношение того круга ко мне. А на гражданке я — Бак.

Дело в том, что у меня неудобное имечко — Эммануил. И отчество соответствующее — Всеволодович. О чем думали мои родители?

Со школьной скамьи или, может, с детского сада, меня звали Баком. Если бы я был послабее и полегкомысленнее, непременно прозвали бы Бакланом — а ведь были, знаете ли, такие попытки. Но у меня глубоко сидящие глаза, тяжелый мрачный взгляд и привычка медленно, тихо говорить, с оттяжкой так, весомо. Мне так кажется по крайней мере. И поэтому я — Бак.

Не буду маячить и выпадать из-под контроля, поскольку совсем не желаю, чтобы меня мучили. Пока не буду.

— Сиди на месте, не вставай и не делай попыток посмотреть, с кем говоришь, — продолжал между тем голос. — Ответишь на несколько вопросов. Если мы будем уверены, что ты не врешь, отправишься домой. В противном случае мы будем добиваться истины различными способами, которые тебе вряд ли понравятся. Итак, я слушаю.

Он слушает! Интересно, какими же это способами они все-таки собираются заставить меня говорить?

— Как-то нехорошо получается, — выступил я, глуповато ухмыльнувшись. — Я даже не знаю, с кем говорю. И что такого может сообщить вам «шестерка» из окружения одного из рядовых дельцов? А потом это, как его…

— Стой, Бак, не гони… — Собеседник, возможно, поверил в мою туповатость. Так мне показалось, потому что голос прозвучал снисходительно, с некоторым презрением, что ли. В общем, по-моему, такие интонации не должны присутствовать при диалоге с равным противником.

— Не будь идиотом. Отвечай на вопросы. А то будем жать. Понял?

Конец фразы звучал угрожающе. По-моему: один — ноль. Глупому солдафону, коим я, несомненно, кажусь собеседнику, не будут задавать замысловатые вопросы и чутко прислушиваться к ответам, вылавливая иносказания и оттенки.

— Зачем ты хотел встретиться с Доном?

О! Сразу с козыря. Правильно я рассчитал: с солдафоном по-простому, чего его мурыжить. Однако, может, посмотреть, каким образом они будут меня жать? Времени навалом, да и репутацию дегенерата неплохо бы подтвердить.

— С чего вы взяли, что я с кем-то собирался встречаться? — Я постарался, чтобы ухмылка вышла тупой, без переигрывания — нечто между презрительной и наглой. — И кто такой Дон? Дон Кихот, что ли? Гы-гы…

Портьера приподнялась, подтвердив мои предположения относительно второй двери. В комнату просочились двое необъятных дядек. Напрасно они понадевали шапки с дырками. Я бы их в любой толпе по плечам узнал: таких выдающихся плеч отпускается по паре на десяток тысяч душ населения в четыре пятилетки.

Они спокойно, как бы нехотя направились ко мне. Я проворно отскочил в сторону, с тоской поглядев на затянутое металлической сеткой окно. Так. Естественным желанием, конечно же, было умиротворенно помахать руками — дескать, все, не буду больше — и снова скромно усесться. Так поступил бы любой здравомыслящий человек при ближайшей перспективе контакта с двумя ребятами, которые по всем параметрам тянут каждый вдвое более обычного человека в рукопашном бою.

Но поскольку я — узколобый солдафон, то по сценарию, кажется, не должен ситуацию воспринимать адекватно.

— Вам что, ублюдки, жить надоело?!

Похоже, презрительный тон вышел что надо. Апп! Я едва ушел от короткого бокового удара правой, который на удивление быстро нанес тот, что приблизился первым, и сразу же понял, что мне против двоих ловить нечего. Вот таких вот двоих. Потому что это были орудия для уничтожения, роботы-убийцы. Их движения грозили смертельной опасностью.

Помимо всего прочего, эти ребята были обучены действовать в паре. Это выглядело вроде четырехрукого, четырехногого и двухголового агрегата для узкоспециальных целей. Даю гарантию, что Ван Дамм пикнуть бы не успел, как был бы завязан морским узлом, буде этот агрегат вдруг вознамерился его отмочить.

Не буду утомлять скучнейшим описанием работы четырехрукого монстра. Это выглядело не просто, а очень просто. Ослепительно вспыхнуло в глазах — и вот уже текут слезы, я в выгнутом состоянии и ко всему прочему, похоже, завязан морским узлом.

После столь непродолжительной процедуры меня отпустили и оставили в комнате одного. Некоторое время я стонал — вполне искренне, с чувством, осторожно ощупывая конечности на предмет обнаружения дефектов. Таковых, к счастью, не оказалось.

Я осторожно уселся на диван. В голову заползла подлая мыслишка, которая раньше меня никогда не посещала.

Я прежде всегда считал себя чуть ли не суперменом. Этаким прожженным джи-ай, «солдатом удачи», который все повидал, и больше его нельзя ничем удивить. Который может найти выход из любой пиковой ситуации.

Периодически случавшиеся обострения только подтверждали эту уверенность. Честно говоря, я даже не бывал бит по-настоящему ни разу, настолько хорошую имел подготовку.

А сейчас я вдруг почувствовал себя маленьким и одиноким, слабым, больным и совершенно беззащитным.

И еще я понял, что раньше был не прав, когда с презрением воспринимал поведение торгашей, дельцов мелкого масштаба, которые безропотно платили дань, даже не делая попыток как-то противостоять.

Да. Я был не прав. Потому что эти торгаши и деляги не были профессионалами и крутыми парнями, а если после объятий агрегата чувство страха и беззащитности практически раздавило меня, бывшего в разных передрягах, что говорить об обычных людях. А еще в отличие от меня у этих обычных людей есть жены, дети и близкие, которые им дороги. Вот так.

Между тем я отметил, что обладатель голоса, по-видимому, неплохой психолог и вообще парень с головой. Ведь он мог бы меня жать сразу, как только сопротивление было сломлено, и наверняка получил бы информацию, близкую к достоверной. Однако он предпочел еще раз составить мнение об интеллекте противника — действительно тупой или маскируется?

На его месте я бы запугал объект воздействия и сразу же дожал, если бы ставил целью получение информации. Значит, определить мой умственный уровень для него важнее, чем собственно информация? Что же получается?

— Как мы себя чувствуем? — ласково осведомился голос. — Части все на месте? Вижу, что на месте. Значит, так. Ты на Дона не надейся. В этом деле он тебе не поможет. Это раз. Запираться тоже не стоит. Это два. При повторном сеансе могут ненароком поломать. И последнее. Советую тебе не стараться выглядеть глупее, чем ты есть на самом деле. Ты, конечно, избрал правильную линию поведения, это похвально. Только тут есть одна особенность. Как думаешь, какая?

Я угрюмо молчал, уставившись на портьеру. Пусть распыляется, он хозяин положения. Хотя в принципе, мог бы и не распространяться особо — я уже был почти уверен, что эта процедура закончится чем-то типа погружения в первый момент весьма прохладного паяльника в мой персональный анус с последующим включением его, паяльника, в сеть с частотой тока 50 герц.

Я тяжело вздохнул и подумал, что, если дело дойдет до паяльника, Дону не поздоровится: я вовсе не такой стойкий герой, чтобы молчаливо хранить тайну с раскаленным паяльником в заднице.

— Какая особенность? — наконец поинтересовался я, вопросительно уставившись на портьеру.

— Не туда смотришь, Бак! — неожиданно весело сообщил мне голос. — Подними глаза.

Я не задумываясь поднял глаза и увидел в правом верхнем углу небольшую прямоугольную коробку с тускло мерцающим глазком. Во как! Это называется ПТУ — промышленная телевизионная установка.

Ну-ну. если вы рассчитывали меня этим удивить — пустое. Такие штуки в наше время может себе позволить даже рядовой торгаш в комке, а не то что один из «авторитетов» Корпорации.

— Вот так-то лучше, — удовлетворенно произнес невидимка. — Впервые за нашу встречу я посмотрел в твои глаза и вижу, что ты окончательно запутался. Да, запутался, иначе это не назовешь.

— Ничего я не запутался, — недовольно возразил я. — Чего вы от меня хотите?

— Дело в том, что ты принимаешь нас за одну из группировок, так? И здорово ошибаешься. — Голос сделал паузу, видимо, давая мне время настроиться на новый этап разговора.

— А еще ты лихорадочно соображаешь, как бы получше соврать и доказать свою непричастность к убийству Берковича. Не так ли? Потому что, если выяснится, что убийца все-таки ты, Дону конец. Ну, естественно, и тебе. Да?

— Какого Берковича? — я посмотрел в объектив камеры кристально чистым взором первоклассника, своровавшего варенье, а у самого нехорошо что-то сжалось внутри: сейчас появится четырехрукий монстр… — Вообще, какую мокруху вы мне клеите?! Ты чо несешь?! — последняя фраза прозвучала вполне приблатненно-заполошно, аж самому понравилось. Я весь сжался в предчувствии начала активных действий.

— Фу, как нехорошо! — укоризненно протянул голос. — Ну разве будет бывший офицер так разговаривать? Может быть, все-таки хватит придуриваться? Это у меня просто сегодня настроение такое, вот и развлекаюсь с тобой. Давай уточним кое-что. Ты с видеоплеером обращаться умеешь? Включи-ка запись.

Я растерянно посмотрел по сторонам и вдруг увидел, как во встроенном шкафу неслышно отъехала в сторону панель, открыв видеодвойку «Панасоник».

— Смелее, — подбодрил невидимый хозяин. — Кассета уже стоит. Нажми кнопочку «плей».

— Сам знаю! — почему-то огрызнулся я и, подойдя к шкафу, протянул руку, чтобы нажать на кнопку, но в этот момент экран телевизора ожил и по нему побежали зигзаги и какие-то расплывчатые контуры. Я чуть не отдернул руку.

— Проверка на эмоциональную устойчивость, — радостно сообщил голос. — Хорошо, прекрасно владеешь собой, Бак. Только ты присядь, присядь, — мягко посоветовал голос, — а то грохнешься еще от удивления. И не делай глупостей. У нас, естественно, есть дубль, а за порчу казенного имущества мы тебя накажем, если вдруг что…

Я послушно опустился на диван, ожидая увидеть какую-нибудь гадость. По всей вероятности, у них на меня какая-то компра, которой они и собираются воспользоваться для черт знает там чего. Хотя, убей меня бог, не помню, что такого противозаконного я совершил, чем можно на меня давить.

Кровь внезапно ударила мне в голову и бешено запульсировала в висках, сердце комком скакнуло к горлу и застряло там, не давая дышать.

На экране очень четко, как будто освещенный невидимой лампой, возник знакомый подъезд. Некто, изогнувшись, устанавливает что-то на нижней ступеньке, затем поворачивается, и неожиданно, как удар, во весь экран — мое лицо с капельками пота на лбу, почему-то жутко красными глазами и таким же кроваво-красным ртом. Вурдалак. Вот я выглядываю из подъезда, воровато озираюсь по сторонам и укладываюсь поперек входа. Затем на экране пошли зигзаги и расплывчатые силуэты и — опять отчетливо, ярко — в кадре появился Беркович, попытался перешагнуть через меня. Палка поперек дверного проема, внезапный удар обеими ногами… И в четыре раза медленнее (видимо, невидимка как-то управлял видяшником) — падение Берковича…

Сказать, что я был ошеломлен, — значит, ничего не сказать. Я был сломлен, растоптан — в общем, уничтожен. Могущественный незнакомец молчал, вероятно, давая мне возможность проникнуться…

Трудно было поверить, что кто-то мог рассчитать ситуацию с четко спланированным и подготовленным актом ликвидации, вычислить момент исполнения и профессионально заснять его на видеокамеру в условиях почти полной темноты. Я знал, что существуют приспособления для ночных съемок, но чтобы кадры получились такими впечатляющими!

Да, я проникся. Только вот с кем же я имею дело? Если это одна из группировок, почему мне дали возможность безнаказанно убрать банкира, который для них очень много значил? А если не группировка? Что же это такое, черт подери?! Не ФСК же! Они, полагаю, не стали бы спокойно наблюдать, как совершается убийство.

— Ну что, Бак? Как тебе кино? — довольно спокойно спросил голос. — Не будем больше заниматься тестированием. Мы не группировка и вообще к «братве» не имеем отношения. А кто такие, знать тебе не обязательно. Эта акция с устранением Берковича была просчитана задолго до того, как сама идея пришла тебе в голову. Ситуация вполне ординарная. Не буду распространяться. Я всего лишь администратор. У нас работают хорошие аналитики, которые задолго до твоего так называемого озарения предположили, что события будут складываться именно так, а не иначе. Мы тебя сейчас отпустим. Ты не сможешь определить, где находился. Не пытайся даже разыскать тех, кто тебя сюда привез. Это ни к чему не приведет. В твоем окружении есть наши люди, поэтому я тебе не советую проявлять активность. Надеюсь, понятно? Наши специалисты, учитывая твое прошлое, считают, что ты перспективный исполнитель. Ты очень тщательно подготовил свою первую акцию — совсем не как дилетант. Из тебя получится классный ликвидатор. Компромат на тебя будет храниться у нас. Когда понадобишься, мы тебя найдем. Работай, как работал, и молчи. В противном случае Дону придется тебя убрать — при всем его к тебе расположении. Не думаю, что из-за тебя он позволит ломать себе жизнь. Ну… пожалуй, все.

Это свалилось на меня так неожиданно, что сразу переварить не получалось, несмотря на то, что мне удается довольно быстро ориентироваться в критических ситуациях. А тут даже ответить членораздельно не смог, а только что-то промычал.

— Тебя что-то не устраивает? — спросил незнакомец. — Давай изложи.

— Я не буду на вас работать, — мрачно заявил я. — Мне наплевать на Дона и на свою собственную жизнь. В конце концов, я могу просто свалить из этого города. Здесь меня ничто не держит, кроме перспективы заработать срок за преднамеренное убийство. А эти кадры не могут быть уликой… — Я запнулся на секунду и обрадовался, что правильно соображаю. — Да, не могут! Это просто монтаж!

— Ну конечно, конечно, — успокоил голос. — Этот вариант тоже предвидели. Кто тебе сказал, что кассета предназначена для передачи в правоохранительные органы? Ее просто покажут тем господам, которые понесут колоссальные убытки в связи с гибелью Берковича.

Он умолк, давая мне возможность поразмышлять. Я поразмышлял и сник.

— Мы знаем о тебе такие подробности, о чем ты и сам давно забыл. Или просто не хочешь вспоминать. Ты врешь, что тебе наплевать на свою жизнь. Хочу напомнить, что и без случая с Берковичем найдутся люди, которые очень сильно обрадуются, если им указать твое местонахождения и при этом воскресить некоторые эпизоды твоей военной деятельности. Ты ведь, кажется, не морковку пропалывал в своей прежней жизни, а?

Я поскучнел еще больше.

— Мы не собираемся заставлять тебя душить детей или беременных женщин. Если ты себя положительно зарекомендуешь, работая на нас, ты будешь прекрасно обеспечен и надежно прикрыт от случайностей: мы ценим хороших исполнителей. Но это не все. В отличие от мафиозных структур, которые славятся тем, что легко устраняют нежелательных свидетелей, даже и из своих рядов, наши исполнители совершенно ничего не знают об организации. Таким образом, отпадает необходимость избавляться от нежелательных свидетелей. И последнее. Мы с тобой заключим своеобразный контракт. Твои родители…

Тут невидимка сделал паузу. Я напрягся и ожидал продолжения. Прошло более минуты. Наконец я не выдержал:

— А что мои родители?! Они погибли в автокатастрофе.

— Твоих родителей убили. Это было заказное убийство, — по-прежнему спокойно сообщил невидимка. — Перед смертью твой отец впутался в одно дело. В общем, если ты будешь себя хорошо вести, мы скажем тебе, кто убийца, и предоставим неопровержимые доказательства.

Глава 9

Он обещал, что после разговора я буду свободен, так? Освободили меня весьма необычным способом. Тот вежливый тип, что в сквере тыкал мне стволом под ребра и предлагал самостоятельно опробовать хлороформа, по каким-то причинам больше уже не участвовал в связанной со мной операции. Другим занят? А может, это именно он со мной разговаривал в комнате, оставаясь за кадром? Ведь техника немного искажает голос. Этот тоже был довольно вежливый. Интересно, кто же они такие? Неужели никогда не узнаю?

После продолжительной паузы в комнате возникли две составляющие четырехрукого агрегата для узкоспециальных целей, в эффективности работы которого я имел возможность убедиться чуть ранее.

При их появлении я болезненно заморгал и вжался в мякоть дивана, стремясь максимально скрыть, спрятать свое свежепобитое тело.

В этот раз, однако, они обошлись со мной более ласково — всего лишь нашлепнули на лицо вонючую тряпку с хлороформом, по-моему, ту же самую, и через несколько секунд сознание мое потерялось во мраке, зафиксировав на прощание отчетливую оранжевую надпись с малиновым оттенком на черном фоне: «Отравят-таки, козлы траханные…»

Возвращение сознания сопровождалось весьма неприятными странными видениями. Прежде всего я почувствовал, что было холодно. Нет, не просто холодно, типа того, как просыпаешься с бодуна в неотапливаемом помещении где-нибудь в конце октября и вдруг обнаруживаешь, что зуб на зуб не попадает. Холод был просто ужасным, до ломотной боли в груди. Он обступал со всех сторон и ледяными шипами впивался в мозг, балансирующий на грани…

Помнится, у меня в детском саду была молодая воспитательница. Так вот, к ней часто в конце рабочего дня приходил вдрызг пьяный здоровенный хахаль. Он часто заходил на игровую площадку, забирался с грехом пополам под восторженное завывание детишек на деревянный бум и стоял на одной ноге, глупо усмехаясь и ожидая, на какую же сторону его перевесит — левую или правую. Да, помню, он кричал: «Эй, маленькие сволочи, а ну угадайте, куда я упаду — влево или вправо? А ну, куда дядя упадет?»

Примерно так же сейчас балансировало мое сознание, решая, что выбрать — полностью отключиться и впасть в анабиотический сон или предпринять какие-либо действия на пути к пробуждению.

Поколебавшись некоторое время, сознание сделало выбор и начало активно функционировать: по системе пошли импульсы-команды приступить к сбору информации! Сделав усилие, я с трудом разжал веки и не ощутил результата. Опять зажмурился и снова раскрыл глаза — тьма. Жуткая!

Одновременно заработало обоняние. Вернее, оно работало и до того, как прояснилось в голове, просто сознание не воспринимало эту информацию. А сейчас начало воспринимать, и информация эта, надо вам сказать, была того… в общем, вовсю фонило цитрусом. Предположительно апельсинами, даже скорее всего апельсинами. Это я поначалу сбился, поскольку у этих цитрусовых был такой душок…

Короче, сквозь устойчивый «цитрон» отчетливо пробивался аромат, почти что кожей ощутимый, ни с чем не сравнимый, специфический…

Пахло свежим трупом.

Свежим — в смысле не начавшим разлагаться.

За свою короткую жизнь — точнее, за последние шесть лет — мне приходилось неоднократно видеть трупы, как свежие, только что появившиеся, так и во всяких стадиях разложения.

Я знавал людей, которые рассуждали, что в принципе нет особого различия между запахом коровьей туши, разделанной на мясокомбинате, и только что заваленного человека — там и там мясо и кости.

Они здорово ошибаются. Это не так, совсем не так!

Труп человека пахнет иначе, чем мясо всех остальных теплокровных. Можно было бы долго философствовать, обратившись к физиологии и другим наукам… ну да не буду.

Скажу кратко. Труп пахнет трупом. Потусторонним могильным ужасом, способным парализовать сознание и лишить воли. И все. Не надо еще что-то объяснять. Хуже этого запаха нет ничего. Есть запахи резче, зловоннее, но хуже — нет.

Я видел, как в буквальном смысле парализовывало здоровых крепких бойцов — отличных спортсменов и крутых парней, когда они впервые посещали прозекторскую, выступая в качестве ассистентов патологоанатома.

Это входило в программу психологической подготовки. И, поверьте на слово, при всей своей неприглядности это очень нужное дело, потому что два часа, проведенные в прозекторской, в последующем неоднократно спасали человеку жизнь.

Боец спецназа должен быть готов ко всему. Он обучается для военных действий в нестандартных условиях, когда даже десятисекундный шок, вызванный видом внезапно погибшего или раненого на твоих глазах напарника, может обернуться собственной гибелью, смертью заложников или опекаемых и вообще — срывом задачи.

Разумеется, к этому нельзя привыкнуть. Какая может быть привычка! Я бы с удовольствием заехал в репу кому-нибудь из тех авторов, которые пишут, как такой-то там этак развязно шляется себе на месте происшествия, потому, дескать, что за двадцать лет работы в криминальной полиции он привык к трупам и относится к ним как к неизбежным издержкам своей службы.

Я не верю в это! Каждый труп — это сильнейшее нервное потрясение. Вот так. Другое дело, что у определенного типа людей, которые целенаправленно работают со своей психикой, вырабатывается своеобразная защитная реакция — что-то выключается в сознании и все происходящее воспринимается так, будто ты отделен от реальной действительности толстым стеклом и наблюдаешь откуда-то со стороны. Можете мне не верить, но это именно так. Щелк! Включилось реле, упал защитный экран, и ты идешь дальше и делаешь свою работу.

Правда, вследствие этого «привыкания» или адаптации психики к особенностям экстремальных ситуаций, с ней, этой бедной психикой, происходят метаморфозы — не в лучшую сторону, разумеется. Мне, дилетанту, трудно это объяснить по пунктам.

Да, искусство, любовь, цветы, конечно, лучше, чем кровь, стрельба и насилие, — кто же спорит? Да, спецы неудобны в общении: они замкнуты, молчаливы, они привыкли оценивать человека по его степени пригодности для использования в бою и порой не терпят компромиссов.

Но позвольте. Если хорошо подготовленная банда возьмет в заложники экипаж и пассажиров самолета и объявит, что через каждые полчаса одного из них будет убивать, — кто сможет обезвредить бандитов? Интеллектуалы-правозащитники и композиторы? Или поэты-диссиденты? А может быть, попробовать отправить на разоружение бандформирования, которое засело в горах, народный хор Северной Осетии? Они там поблизости. И горючее жечь не надо, чтобы доставлять в «горячую точку» спецназ.

У каждого своя работа, и надо с пониманием относиться к ее специфическим особенностям. Уффф! Опять занесло. Больная тема…

Итак, сквозь «цитрон» мощно пробивался запах свежего трупа. И это обстоятельство кувалдой бабахнуло по сознанию и подстегнуло реакции.

Резко заработала моторика. Я попытался рывком сесть и не смог. Что-то мешало. Если правая рука была свободна и чисто импульсивно приняла участие в попытке изменить положение тела, то левую я вообще не чувствовал. По всей видимости, она затекла, поскольку черт знает сколько времени под чем-то находилась. И это что-то ко всему прочему давило мне на грудь.

Еще не смея поверить себе, я ощупал рукой (правой) то, что лежало, навалившись на меня, и с ужасом убедился, что это окоченевший кадавр.

Полагаю, что нормальный человек реагировал бы адекватно, окажись он на моем месте. Судите сами: включается сознание — и ледяной мрак, неизвестность, кадавр в объятиях… Но я — не нормальный, потому что шесть лет служил в спецназе, где нормальных людей, в обычном понимании этого слова, не бывает — они там просто не выдерживают.

В общем, обнаружив, что ситуация нестандартна, мое сознание, в панике метнувшись туда-сюда, включило реле, забилось под стеклянный колпак и оттуда, сжавшись в комок, молча прислушивалось к происходящему.

Молча — это потому, что мне с огромным трудом удалось подавить рвущийся наружу крик, который хотел образоваться как нормальный результат обычной реакции на запредельную ситуацию.

Я запихнул его обратно, хотя, возможно, мне и не стоило этого делать — одной эмоцией больше, одной меньше. Осторожно вытащив левую руку из-под трупа, я ощупал окружающее пространство, стараясь не задевать соседа.

Слева была стена — гладкая и холодная — предположительно из пластика или аналогичного материала. То, на чем я сидел, а перед этим лежал, тоже было покрыто пластиком.

Я свесил ноги и нащупал пол, обнаружив с некоторым облегчением, что по крайней мере на моих ногах присутствует обувь. Затем мне пришло в голову обследовать свое тело путем поглаживания — оказалось, что я одет в футболку и джинсы. Лихорадочно перебрав варианты, я предположил, что каким-то странным образом оказался в холодильнике морга.

Однако здорово смущал запах апельсинов. Что за хреновина! Ну не должно быть в морге апельсинов! Должны преобладать ароматы антисептики, гашеной извести или еще там чего — но не апельсинов!

Встав, я пошарил по сторонам руками и определил, что интерьер именно тот, какой и можно было представить. Слева и справа находились стеллажи (две полки или больше) с пластиковым покрытием, и на этих стеллажах покоились жмурики, завернутые в простыни, а может, в чехлы — не определил.

Осторожно двинувшись по проходу, я вскоре уперся в стену и, пошарив руками чуток, нащупал дверные пазы. Обнаружив дверь я, повинуясь первому позыву, хотел было забарабанить в нее кулаками и заорать что есть мочи — авось услышит кто-нибудь. Однако, опять подавив нормальную реакцию, исследовал эту дверь и налег на нее слегка. Показалось, что она прогнулась. Я представил себе, где должны находиться петли или то, на чем она держится, и вообще — как это выглядит снаружи.

Затем, потянувшись хорошенько, я на ощупь примерился и долбанул ногой на уровне живота, концентрируя в точке приложения удара всю силу. Получилось даже лучше, чем рассчитывал, — дверь вынесло наружу вместе с петлями, или на чем она там держалась, и меня, по инерции, вместе с ней.

Кувыркнувшись через голову, я замер в низкой стойке, прикрыв голову руками и зажмурив глаза. Мгновенно определил, что там, куда я вывалился, освещение есть, и довольно яркое для глаз, привыкших к полному мраку. Слепо поморгал и прислушался. Похоже, что в помещении находился кто-то еще. Кто-то шевелился, значит, не кадавр.

Адаптировав зрение, я быстро осмотрелся. Ну точно — морг. Просторное помещение с цементным полом и аналогичным потолком, находившемся на высоте не более трех метров. Из одного угла под потолком через все помещение шла здоровенная вентиляционная труба, змееподобно извиваясь и исчезая в противоположном углу. Половину площади занимали трехъярусные стеллажи с облупившимся кое-где пластиковым покрытием — тут, по всей видимости, жмуриков складируют зимой, когда нет надобности в холодильнике.

Более ничего примечательного в помещении не было, если не считать двух молодых людей мужского пола в белых халатах и бахилах, которые расположились на нижнем ярусе одного из стеллажей и занимались этим… Ну, в общем, знаете… это, как утверждает юморист, — которые которых. Непонятно? Короче, один другого пользовал в задницу.

Видимо, эта процедура не доставляла им обоим особого удовольствия — так я подумал в первый момент, обратив внимание на кислое выражение их физиономий. А потом сообразил, что такая мимика, очевидно, естественная реакция на мое внезапное появление.

Как бы там ни было, они, остолбенев, смотрели на меня, прервав процесс, раскрыв рты и практически не моргая. Думаю, ежели бы нашелся авангардист, рискнувший по пьяному делу тесануть скульптурную группу, эта композиция могла бы называться так: «Пагубные последствия беспорядочного анального секса в условиях городского морга».

Поскольку я был уверен, что несостоявшиеся натурщики пьяного скульптора имеют непосредственное отношение к моему положению в холодильнике, то сейчас же, насупившись, покрыл двумя прыжками расстояние, нас разделявшее, и собирался уже было лягнуть того, кто находился сверху.

В этот момент пассивный пидор вдруг пронзительно закричал неожиданным для его хилой комплекции басом:

— Мертвяк!!! Мертвяк, бля!!! — и крепко зажмурив глаза, уткнулся в стеллаж лицом.

Я остановился в недоумении. Активный же пидор повел себя вообще в высшей степени странно. Он дрожащей левой рукой извлек из-за пазухи нательный крестик на золотой цепочке и, выставив его навстречу мне, правой стал быстро креститься, скороговоркой повторяя:

— Чур меня! Чур меня! Чур меня!

Я пожал плечами и неуверенно спросил:

— Вы чо, педерасты?! Не знали, что ли, что я там, а?

Я показал через плечо на холодильник. И тут увидел свою руку. А потом перевел взгляд на другую. Как уже отмечалось выше, при вываливании из холодильника я был ослеплен ярким подвальным освещением, слегка. Но все-таки не до изучения конечностей было. А сейчас…

Обе руки у меня были белые-белые, с синюшным оттенком — ну разве что не покрыты трупными пятнами. И рожа скорее всего такого же приятного колера.

А еще я вдруг ощутил, что смертельно замерз там, в холодильнике. Внезапно озноб продрал до пят, аж передернуло всего, зубы заклацали — начался отходняк.

Я присел на корточки и скрючился, обхватив себя руками, еле сдерживая рвущийся наружу крик. Ой, как же мне холодно было! Увидев такую картину, представители сексменьшинств поползли к выходу, тихо подвывая и придерживая штаны.

В этот момент откуда-то сверху раздался скрип давно не мазанных дверных петель, затем невнятное бормотание и быстрые шаги по ступенькам.

По лестнице, ведущей с первого этажа в подвал, буквально скатился дед — маленький, бородатый, смердящий за два метра бражкой или еще там какой гадостью, упакованный в здоровенный — размера на четыре больше, чем надо, — некогда белый халат с желтыми, спонтанно расположенными пятнами неизвестного происхождения.

Не обратив абсолютно никакого внимания на движущихся навстречу ему педерастов и полностью проигнорировав факт моего присутствия в помещении, дед рысью бросился к холодильнику.

Сорванная дверь на несколько секунд его озадачила. Потоптавшись около нее и продолжая бормотать под нос малопонятные изречения преимущественно восклицательного характера, дед рванул в холодильник.

Я с трудом переборол озноб и из любопытства последовал за ним, ослабив контроль за педерастами, которые, воспользовавшись этим обстоятельством, мгновенно исчезли из поля зрения.

Лишившись двери, холодильник был теперь освещен. Я заметил, что сверху на косяке находится рычажок с колесиком — что-то типа реле, по-видимому. Зайдя следом за дедом внутрь, я получил возможность осмотреть помещение, в котором некоторое время назад испытал ужас, граничащий с помешательством.

Ничего особенного, обычный промышленный холодильник. Стеллажи в три яруса — такие же, как и снаружи. На каждом — по два, а где-то и по три завернутых в простыню кадавра. Понятное дело, по летнему времени — дефицит лежачих мест. Зато стеллажи возле одной стены были полностью заставлены… ящиками с апельсинами. Тонны две, а то и все три — автоматически прикинул я. Во дают!

Между тем дедок добрался до стеллажа, на нижнем ярусе которого лежал всего один труп — с вытянутыми по швам руками, лицом вниз, наполовину укрытый простыней.

Озадаченно поприседав возле конечного пункта своего маршрута, дед всплеснул руками, развернулся и двинулся в обратную сторону. Поскольку я в этот момент подошел ближе, он уткнулся в мое плечо, поднял глаза и, обдав меня ужасным перегаром, растерянно пролепетал:

— А ты, это… А? — Опять развернулся к стеллажу, затем, покрутив головой, снова обратился ко мне. — Уже, да? Сам, что ли? А дверь, это… А?

После чего я окончательно убедился, что был не прав в отношении ни в чем не повинных пидоров, подозревая их в соучастии с теми, кто произвел закладку моего тела в этот мерзкий холодильник.

Дед — вот кто подлинный соучастник, гиена морговского дела, хранитель апельсинов, вбирающих в себя ядовитый трупный запах.

Придя к такому выводу, я без особых эмоций ухватил деда за бороду и, прижав к стойке стеллажа, легонько придушил нажимом предплечья, закручивая бороду на себя. Семь секунд спустя, когда морговская гиена захрипела и стала сучить ногами, я чуть отпустил, дал отдышаться и велел:

— Рассказывай: кто? Что говорили? Сколько дали? Быстро!

— Я их не знаю! — проверещал дед. Язык у него сейчас не заплетался. Очевидно, после шейного массажа. — Они тебя принесли на носилках… Сами в халатах… Врача с ними не было. Я им, дескать, давайте направление. — Дед завиновател взглядом. — Сказали, что пошутить хотят… Они мне пузырек дали. — Тут дед сделал паузу. Я тотчас же возобновил давление на горло, он затряс руками, тогда я чуть отпустил. — Пошутить хотели! Пусть, говорят, полежит минут десять. Как кричать начнет, откроешь… А я закемарил… Прибегаю, смотрю — Беркович лежит, а тебя нет… И дверь…

— Кто?!!

Меня будто током шибануло в затылок.

— Кто лежит?!

— Беркович… — Дед испуганно уставился на меня. — Я почему запомнил. Утром его на вскрытие возили, так была целая куча народу. И все: ах, Беркович! Ох, Беркович! Он на стеллаже один лежал, остальные по двое-трое, вот они тебя к нему, наверное, и подложили…

Оставив деда в покое, я сделал два шага, подтянул на трупе простыню повыше и, стараясь не задеть голого тела руками, повернул его лицом к себе. И тут меня аж передернуло — вспомнил, что некоторое время назад лежал с ним в обнимку на этом самом месте.

Однако весьма своеобразные шутки у моих новых знакомых.

Это был Беркович. Я сразу узнал его, несмотря на искаженное лицо, — недаром изучал каждый шаг банкира целых две недели.

От подбородка до паха он был разрезан ровно, словно по линейке. И зашит капроновой леской — внахлестку, неравномерными крупными стежками.

Как вы себя чувствуете, уважаемый читатель? Если хорошо, тогда дай вам бог здоровья и долгих лет жизни, вы в моем участии не нуждаетесь.

Можно сделать вывод, что у вас крепкие нервы. И что вас ничем не удивишь и не напугаешь. Вы уже привыкли к ежедневным сообщениям в газетах и по ящику, что там-то убили, там-то взорвали… вы вздыхаете (а может, уже и не вздыхаете) и говорите что-то вроде того, что, мол, всякое бывает…

Но в глубине души у вас есть уверенность, что бывает это «всякое» и еще будет с кем угодно, но только не с вами. С вами ничего плохого случиться не должно.

Я вам этого и желаю. И хочу дать несколько полезных советов, продиктованных ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО заботой о вашей безопасности.

Во-первых, вам следует как можно реже выходить из дома на улицу. При переходе через проезжую часть вас может сбить машина. Несколько тысяч человек погибли таким образом только за первую половину 1995 года. Поэтому не переходите улицу там, где не положено.

Если вы будете идти пешком по тротуару, вам на голову что-то может упасть: обломок кирпича, или цветочный горшок (из окна или с балкона вообще любая вещь может полететь вниз), или плохо закрепленный велосипед — кое-кто, знаете ли, в целях экономии площади привязывает велосипед с наружной стороны узкого балкона. А потому избегайте ходить пешком по улице вне проезжей части.

Если вы все же решили по улицам перемещаться, то упаси вас бог делать это на такси, в своей собственной машине, в любом другом автомобиле или на общественном транспорте. Потому что, ежели вы будете перемещаться на своей машине или на такси, на вас случайно наедет «КамАЗ», неправильно совершающий обгон или перестроение с соседней полосы.

Если же вы будете перемещаться на «КамАЗе» или каком другом тяжелом транспорте, на который наехать затруднительно, вы можете пасть жертвой лобового столкновения с аналогичным «КамАЗом» или панелевозом, водитель которого не справился с управлением, потому что оказался пьян, уснул за рулем, потерял сознание вследствие сердечного приступа или вообще случайно выпал из кабины — всякое бывает.

Кроме того, у любого транспорта есть колеса. Представьте, что на полном ходу одно колесо вдруг отвалится из-за плохого крепления болтов или еще почему-то. Это, знаете ли, сразу, вмиг решит все ваши проблемы с самочувствием.

Почему не стоит перемещаться на общественном транспорте? Вы рискуете оказаться впритирку, лицом к лицу, с сифилитиком, туберкулезным больным или ВИЧ-инфицированным, который вдобавок сумасшедший и втихаря колет себя иголкой, а потом так же втихаря колет этой иголкой всех подряд, кто подвернется под руку, а в общественном транспорте, знаете же, такая толкотня… А потому избегайте перемещаться по улице на общественном транспорте и на любом виде транспорта вообще!

Что, железная дорога еще есть? Да, конечно. Только вот… Очень суровое время сейчас наступило для тех, кто желает перемещаться по железной дороге.

Поезда сходят с рельсов как по расписанию. Сталкиваются локомотивы. Пассажиры где-то на стодвадцатикилометровом перегоне внезапно выпадают из неплотно прикрытых дверей и задыхаются в купе от дыма вследствие возгорания матраца, которое случилось из-за окурка попутчика-недотепы. Железную дорогу, которая и так сама по себе вот-вот развалится, частенько минируют — то ли старые партизаны, то ли новые.

Итак, на земле практически нет места, годного для любого рода перемещения, — сами понимаете. Остаются пути подземные, водные и воздушные.

Самолеты, вертолеты, воздушные шары, планеры и дельтапланы — от всего этого придется сразу же отказаться. Потому что они очень часто падают из-за различных поломок, технического несовершенства и использования нехорошими, но умелыми людьми разных плохих штуковин.

Часто летательные аппараты разносятся на части различными взрывными устройствами, подложенными какими-то маньяками, и, что особенно неприятно, происходит это обычно на высоте что-то около десяти тысяч метров, так что выбежать там, собственно, некуда. Кстати, современные террористы-захватчики, как нормальные, так и поехавшие на разных почвах, любят летательные аппараты едва ли не больше, чем общественный транспорт.

Теперь взглянем на огромные водные просторы. Не рекомендую использовать для перемещения пароходы, крейсера, прогулочные яхты, катера, лодки, плоты и любые другие плавсредства. Они часто опрокидываются, опять же взрываются, возгораются и тонут по различным причинам. Пожалуйста, не думайте, что чем больше плавсредство, тем оно надежнее. Вспомните «Титанник».

В метро люди часто падают с платформы, и так неудачно: или током убьет, или попадут под поезд. А в последнее время кое-кто использует метро в качестве полигона для испытания разных вредных газов и взрывных устройств.

Получается, что перемещается не стоит вообще. Не надо. Лучше сидеть дома — так спокойнее. Но — очень осторожно! Потому что дома вас тоже поджидает масса неприятностей.

Если вы любитель водных процедур, то, принимая душ, можете поскользнуться и удариться насмерть головой о край раковины или ванны. Ванна вообще крайне опасна. Ляжете в нее, а потом случайно захлебнетесь и утонете или мгновенно умрете от перепада температуры — если резко погрузитесь в горячую воду. А потому избегайте заходить в ванную.

В туалете вы тоже можете оступиться и стукнуться головой о край унитаза или компакт-бачка. А ежели бачок пристроен сверху, то надо быть особенно внимательным. Из-за плохого крепления этот бачок запросто может упасть на вас сверху. А потому крепко подумайте насчет туалета. Хорошенько подумайте и сделайте выводы.

Ни в коем случае не берите в руки электроприборы — пылесос, утюг, фен, миксер, электродрель, электрогрелку и так далее. Не рискуйте прикасаться к телевизору, холодильнику, магнитофону, проигрывателю. Не трогайте выключатели, розетки и лампочки. Вас может долбануть током — да так, что вы мгновенно завернете ласты. Если вам этого не хочется, то и не трогайте. Слушайте, что вам советуют.

Вы, конечно, можете совершить отчаянный поступок и удрать подальше от всех опасностей цивилизации — на природу. В лес, горы, степь, пустыню.

Но в лесу вас непременно укусит энцефалитный клеш, а потом, если вам удастся убежать от медведя, ближе к вечеру вас до полусмерти заедят комары, а вечером сожрут волки. Им глубоко наплевать на ваш интеллект, они мяса хотят.

В горах вы потеряете сознание от недостатка кислорода и моментально угодите в первую попавшуюся расщелину. И не умрете ведь сразу, а будете с неделю угасать в страшных мучениях.

Если в пустыне вы сразу не умрете от зноя и жажды, очень скоро вас цапнет за ногу какая-нибудь ядовитая змея. Если не успеет, то вы, потеряв от ужаса рассудок, броситесь прочь и непременно попадется в зыбун.

В степи вас обязательно сожрут уже знакомые волки, только эти более злобные — степные.

Все, уважаемый читатель! Некуда вам деться. Алеутская лодка. Каюк, то бишь. Вот потому-то я вас спросил о самочувствии. Вам до сих пор удается быть живым? Так радуйтесь! Помните: опасность поджидает вас на каждом шагу.

Возможно, вы удивитесь или даже попытаетесь возмутиться: чего это ты тут наплел? Зачем пугаешь?

Да нет, не пугаю. А предупреждаю. Вы попытайтесь поставить себя на мое место и все прекрасно поймете.

А ВЫ МОГЛИ БЫ?..

Надеюсь, еще не стерся в памяти рассказ о том, как Дон привез меня в кабак для избранных? Там произошел один инцидент, который чуть не разлучил нас.

Мы сидели в кабинете ресторана на втором этаже и изучали, глядя через балюстраду, веселившуюся внизу публику. Точнее, изучал я, потому что Дон знал всех как облупленных.

Я уже набил желудок и чуток принял на грудь — было так хорошо и покойно на душе, не думалось ни о чем. Дон от меня отстал на некоторое время и увлекся едой. Он тогда назаказывал всякой всячины. Вообще мой шеф не дурак пожрать и толк в еде знает.

Помню, я отодвинул кресло к окну и, лениво потягивая через соломинку ароматный коктейль, смотрел в окно. Снаружи горел фонарь, и в световом кругу медленно падал снег — так красиво, что дыхание захватывало.

Под фонарем стояли две машины, на которых мы прикатили в этот кабак. В них находились наши телохранители с водилами — трое в одной и двое в другой.

В свете мощного фонаря я довольно хорошо различал их лица и движения. Они о чем-то болтали и умеренно жестикулировали. Во второй машине довольно громко играла музыка — это я услышал, когда распахнул окно, чтобы подышать свежим воздухом.

В кабине был приятный полумрак. Горел только оригинальный светильник, который я впервые увидел только здесь: пучок толстых лесок, и на конце каждой светящаяся точка. Очень красиво!

На стоянке за окном находились, кроме наших, еще несколько машин — на этот огороженный низеньким заборчиком пятак у черного входа допускались только избранные, к числу которых относился и Дон. Остальные парковались напротив центрального входа вдоль тротуаров.

Так вот, среди этих машин немногих избранных не спеша продвигалась девчушка с лопатой — убирала снег. Молодая и довольно пригожая, как мне тогда показалось. Временно подрабатывает какая-нибудь студентка, подумал я.

Между тем один из наших телохранителей открыл дверь и пригласил девчонку в машину — погреться. Он так и сказал, я хорошо слышал через распахнутое окно: иди, мол, погреешься и музыку послушаешь.

Я, помнится, был почему-то уверен, что она откажется — время тревожное, доверять никому нельзя. Тем более предложение, как мне показалось, прозвучало не совсем серьезно — знаете, как обычно парни шутят, когда мимо проходит красивая девушка. Но она неожиданно согласилась и забралась на заднее сиденье.

В этот момент Дон о чем-то спросил меня — уже и не помню о чем, — я отвлекся минут на пять, а потом снова подошел к окну и увидел…

Они ее трахали. Ту девчонку, которую пригласили погреться. Причем, насколько я понял, в подобном деле у них имелся некоторый опыт. Наверно, непросто насиловать женщину, пристроившись втроем на заднем сиденье автомашины.

В том, что ее насиловали, не было никаких сомнений. Тот, кто сидел слева, держал девчонку замком за горло, прижав спиной к своей груди, и жестко фиксировал ее левую руку, перекинув на излом через спинку водительского сиденья. Она уже никак не могла вырваться.

В правом окне авто мелькало белое пятно — голая задница насильника. Телохранитель из второй машины пересел в этот автомобиль — то ли ждал, что и ему перепадет, то ли просто пришел полюбоваться. Водитель второй машины — немолодой усатый мужик — остался в одиночестве и сидел, качая головой: видимо, осуждал.

Нет, я не пионер-герой и не моралист. Но таких вещей почему-то не переношу. Возможно, во мне продолжает жить страх, испытанный когда-то в юношестве, страх перед возможным изнасилованием на моих глазах гипотетической подруги.

Так вот, каким-то образом я умудрился прыгнуть из окна второго этажа и ничего себе не повредить, хотя там было достаточно высоко, а я даже не посчитал нужным посмотреть, куда буду приземляться.

Автоматически сгруппировавшись, я упал на четыре точки, покрыл расстояние, отделявшее место падения от автомобиля, и автоматически же продолжал работать дальше.

Распахнув дверцу с той стороны, где располагался «держатель» — благо она оказалась незапертой, — я ухватил его под мышки и одним рывком выдернул наружу, долбанул коленом в затылок и тут же заблокировал переднюю левую дверь бездыханным телом.

Оставив «держателя» сползать инертной массой, я из очень неудобного положения сильно ударил ногой внутрь салона, целясь в голову насильника. Хорошо, что не попал, а то, наверно, убил бы. Нога пошла вскользь и встретилась с ключицей, которая треснула с противным хрустом. Насколько мне помнится, насильник здорово заорал тогда и мигом отпустил свою жертву.

В этот момент сидевшие впереди вывалились из машины и подтянулись к рубежу перехода в атаку. Совершенно напрасно. Это потом они сами признали. Деньги им платили не за это, я сам я их тогда вряд ли бы стал трогать.

Но они уже миновали рубеж безопасного удаления, а я находился в состоянии боевого транса. Один встал в стойку — правильно встал, я это оценил и ринулся в его сторону, подставляя голову, а когда он уже почти завершил мощный свинг правой, целясь в висок, я чуть поднырнул под его локоть и добавил парню ускорения, прижимая его  головой к краю крыши авто. И одновременно, шагнув вперед, вмял левую ногу в бок второго, который в нарушение техники парного боя находился за спиной у партнера.

Вот, пожалуй, и все. Девчонка убежала, обливаясь слезами и подтягивая на ходу гамаши. Вся операция длилась едва ли минуту. Потом я увидел Дона. В оконном проеме. Ко мне подошел какой-то служащий ресторана (ясно, что по просьбе Дона), и, сопровождаемый им, я поднялся наверх: одного бы меня вряд ли впустили, да еще в таком виде.

Тогда Дон ничего мне не сказал, только похлопал по плечу, вроде как одобряя, и заставил засадить полстакана водки. А минут через десять, когда я успокоился и поплыл, он произнес речь примерно следующего содержания:

— Ты напрасно это сделал. Если взрослая и самостоятельная баба возле кабака подсаживается в машину к незнакомым мужикам, видимо, она знает, что делает. Ты об этом не подумал? Ее все равно трахнут. Ты же не станешь караулить всех легкомысленных особ, которые ищут приключений. Если же она попала в такую ситуацию по наивности, то ты вообще оказал ей медвежью услугу. Теперь она будет думать, что на свете есть справедливость, а всякое зло наказуемо. Но это не так. Ты ее обманул. В следующий раз эту птичку трахнут в худшей обстановке и с худшими последствиями.

Так примерно расценил Дон мой благородный поступок. Вот после этого и кидайся на защиту чести и достоинства… Но это еще не все, что сказал мне тогда мой патрон. Я был осужден еще как минимум по двум статьям.

— Ты оставил меня одного, — обвинил Дон, — и махнул в окно, рискуя сломать себе шею. А если бы в этот момент в ресторане что-нибудь произошло? Я остался без защиты, тебя самого нет рядом, и мою охрану ты нейтрализовал. Очень удобный был для кого-то случай, чтобы со мной разделаться. А вдруг кто-нибудь именно на это и рассчитывал? Очень плохо.

Вот так. Получил я тогда, как видите, двойку или даже единицу за свое рыцарское поведение. Выходит, зря старался? И что еще обидно — опять, уже в который раз, облажался перед Доном. Как сопляк какой-нибудь. Он и отчитал меня, будто я проштрафившийся школьник. Ладно хоть в угол не поставил и не выпорол…

Помнится, я вспылил, обиделся и наговорил Дону кучу гадостей, налегая преимущественно на критику его образа жизни и главных принципов, жизненной позиции. А потом ушел из кабака, поймал мотор и отправился домой…

Правду говорят, что утро вечера мудренее. На следующий день с утра я подумал, что скорее всего Дон не так уж и не прав и зря я вчера взбрыкнул. Телохранителей прибил и, может, лишился хорошего места. Кто же такого мудака станет держать?

Я не захотел звонить и интересоваться своей дальнейшей судьбой: гордость не позволила. Сидел небритый, неумытый и думал — мрачные мысли одолевали.

Пятнадцать минут десятого зазвонил телефон. Я взял трубку с уверенностью, что сейчас мне сообщат об увольнении и, возможно, определят срок, в который необходимо вернуть потраченные на меня средства.

Я услышал голос самого Дона. Без всяких предисловий шеф мрачно осведомился, что за черт не позволил мне вовремя прибыть на рабочее место. А когда я не нашел, что ответить, он сообщил, что за нарушение трудовой дисциплины оштрафует меня на двухнедельный заработок. Я тихо порадовался и быстренько пошлепал в офис.

Так и быть, расскажу вам еще один случай, раскрывающий характер Дона.

Филиал фирмы, который занимался розыском и приобретением территорий, не смог купить под хлебопекарню подходящий во всех отношениях участок в черте города только потому, что на нем стояла халупа, где одиноко доживала свой век бабка лет восьмидесяти, наотрез отказавшаяся переехать куда-нибудь.

Ей предложили сначала двух-, затем трехкомнатную квартиру в одном из приличных микрорайонов города, но она уперлась — и ни в какую. Дескать, в этом доме ее родители жили, мать с отцом, а до того — ее дед и так далее до Батыева нашествия. В общем, память предков.

Другие деловары в аналогичных случаях очень просто поступали. Сами понимаете, долго ли помочь одинокой старушке благополучно завернуть ласты.

А вот Дон велел оставить бабку в покое — мол, такое трепетное отношение к памяти предков заслуживает соответствующего уважения. Вот так вот. Хотя в иных случаях он мог для достижения успеха пожертвовать чем угодно. И жизнью человеческой тоже. Даже не только для дела.

Неподалеку от нашего офиса располагается в очень уютном скверике Музей искусств. В обеденный перерыв мы гуляли возле этого музея — Дон, я и начальник службы безопасности фирмы. Неожиданно стали свидетелями неприличного эпизода.

Молодая учительница привела на экскурсию своих шалопаев — то ли из второго, то ли из третьего класса. Стояла поздняя весна, большинство молодых особей прекрасного пола уже повылезали из зимней шкуры, радуясь возможности ненавязчиво возбуждать сильный пол прекрасным экстерьером. Не составляла исключения и учительница. Когда ее шумные подопечные вливались внутрь музея, стоявший на ступеньках здоровый парень лет тридцати, успев разглядеть учительницу, с восторгом произнес ей вслед:

— Вот это жопа! Эх, как бы я ей впендюрил!

Он сказал это негромко и вполне искренне. Честно говоря, я был с ним солидарен в этом вопросе. Но получилось так, что дети услышали и стали хихикать, как-то по-своему поняв слова дяденьки.

Я на этом эпизоде внимания не заострял. А Дон вдруг помрачнел и спросил у Славика, начальника службы безопасности, знает ли он этого типа. Славик ответил утвердительно — он, по-моему, в нашем районе каждую собаку знает.

Так вот, по возвращении в офис Дон при мне позвонил куда-то и сказал, что, мол, живет в городе такой-то и он ужасный грубиян и сволота. Надо поучить его вежливости. Я тогда криво ухмыльнулся, потому что представлял, как это выглядит на практике, и спросил у Дона: не слишком ли круто? За какую-то дурацкую реплику, которую эта учительница даже не слышала вовсе.

В ответ Дон заявил, что мы сами сеем зло, позволяя всякой сволочи вести себя как ей вздумается. А детям, которые слышали его слова, нанесена ужасная душевная травма, которая впоследствии может роковым образом повлиять на становление молодых людей.

Тогда, помнится, я хотел было возразить шефу, что на улицах сплошь и рядом мат-перемат, экраны переполнены порнухой и кровью… Что, тоже звонить и просить со всеми разобраться? Но не стал, после некоторых размышлений вспомнил случай в ресторане и его назидания после изнасилования.

А на следующий день я узнал, что те «воспитатели», которые взялись поучить вежливости дурака, пришедшего в восторг от женского зада, но проявившего хамство, маленько перестарались. Парень больно здоровый попался. Видимо, сильно сопротивлялся, потому его и отоварили так, что он скончался в больнице.

Дон — личность абсолютно непредсказуемая. За полгода совместной работы я имел возможность неоднократно в этом убедиться.

Иногда, впрочем, я задавался мыслью: может быть, он непредсказуем только для меня? У меня, наверное, во многом армейское мировоззрение. Может, это только для меня во многих случаях неясны мотивы его поступков?

Во всяком случае, за последние полгода я так и не смог овладеть его стилем мышления, хотя, если честно признаться, цель такую перед собой ставил — самолюбие заело.

Дело в том, что практически все его поступки или суждения, которые в первый момент вызывали у меня либо недоумение, либо полное неприятие, в последующем я признавал правильными — иногда лишь частично, а чаще на все сто процентов.

Это обстоятельство меня здорово задевало. Получалось, что всегда я выглядел этаким упрямым ослом, которого хозяин, смеясь и терпеливо постегивая прутиком, заставляет помимо его воли идти туда, куда нужно ему, хозяину.

И осел, естественно, идет. Но только спустя некоторое время, а ведь поначалу артачился и орал — представляете? Наверное, как ишаки орут.

В общем, было обидно, тем более, что я не без некоторых оснований считал себя интеллектуалом. Надо вам сказать, что в армии ко мне относились с некоторой настороженностью — вовсе не из-за того, что тесть (ныне бывший) — генерал, а из-за лишней вдумчивости и начитанности. Даже было прозвище — Профессор, а это определенным образом характеризует, по-моему.

И вот теперь мне предстоял серьезный разговор с Доном — и не только об акции в подъезде, но уже и еще об одном неординарном событии, явившемся следствием первого.

В этот раз я совершенно упустил из виду противоречивость характера своего шефа. А если честно, было не до анализов его выкидонов. Я довольно много перетерпел за прошедшие сутки.

Судите сами: вечером акция, утром пленение и побои, чуть позже — морг и я с кадавром в обнимку. Я просто был уверен, что за все мучения заслужил пусть не шикарный особняк, так хоть кругленькую сумму в твердой валюте.

А потому, когда после моего сообщения о том, что некоторым образом причастен к скоропостижной кончине Максимилиана Берковича, Дон плюхнулся в кресло, издав звук, напоминающий шкворчание на раскаленной сковородке, и глубоко задумался, глядя поверх моей головы, я простодушно предположил, что он прикидывает, какую сумму выложить мне в качестве премии.

Еще я подумал, что правильно не послушался совета, который мне дали в комнате за портьерой, и все рассказал шефу: он умный, прозорливый и в два счета сообразит, что делать дальше. Только вот про вербовку я не сказал ничего, хотя поначалу намеревался. Даже и не знаю, что меня удержало и не позволило откровенничать до конца…

Дон вдруг перестал думать, опустил глаза и внимательно посмотрел на меря. Я бы сказал: с удивлением посмотрел, как будто в первый раз увидел.

— Ну и что, по-твоему, я теперь должен делать? — произнес он скучным до невозможности голосом.

Я насторожился: ничего хорошего такое начало не предвещало. Он продолжал внимательно смотреть на меня — так, как, мне кажется, смотрят на малолетнего преступника, которого за содеянное надо бы расстрелять, а нельзя — возраст не позволяет.

— Дон, ты чего? Ты же сам неоднократно говорил, что он тебе как кость в горле! Ты же теперь поднимаешься, круто поднимаешься…

Я старался говорить веско, растягивая слова, придавая интонации нотки разочарования, горечи, как человек, который сделал другому что-то неизмеримо хорошее и вдруг обнаружил, что за это ему отвечают черной неблагодарностью. Так вот, я говорил, а у самого между тем в душе креп страх: не совершил ли я роковую ошибку? Может, совет из-за портьеры был правильным?

Внимательно всмотревшись в глаза Дона, я не нашел в них обычной иронии, насмешки, что меня всегда раздражало. Глаза его в данный момент были колючими и опасными — как остро отточенный нож. И холодны, как морговский холодильник. Я поежился и сник.

— Что, все так плохо?

Мой голос прозвучал так жалко, что самому стало противно.

— Нет, все гораздо хуже, — ответил Дон, опять же без намека на улыбку, и после незначительной паузы продолжил: — Ты, верно, рассчитывал, что я подпрыгну от радости и закричу: «Вай! Какой маладэц! Ты меня осчастливил. Проси чего хочешь!» и я тут же тебе вывалю энную сумму баксами. Да?

Это было совсем плохо. Если в речи шефа начинал прослеживаться грузинский акцент — при всей его невозмутимости и внешней монументальной основательности, это означало, что он сильно волнуется. Такое происходило крайне редко, только по какой-либо очень серьезной причине.

Я опустил голову, чтобы избежать его взгляда. Он поднялся из кресла и принялся расхаживать по ковру от камина к окну и обратно, обходя мою неподвижно торчащую фигуру на середине его маршрута.

Сделав несколько «челночных рейсов», Дон продолжил:

— Если бы ты был сам по себе, я обязательно отдал бы тебя кому надо. Но ты со мной. — Он поднял указательный палец левой руки, концентрируя мое внимание. — И потому спрос будет с меня. Вот так… Да, если все утрясется, я буду в большом выигрыше. Но это очень спорный вопрос. Это только в том случае, если никто не свяжет меня с этой смертью. Ты понял? Если же они каким-то образом зацепятся за тебя, будь уверен: ты расскажешь все, что было, и даже больше — это тебе не уголовный розыск!

Дон опять прервался, подошел к бару и, налив себе рюмку коньяку, залпом выпил. Потом он вернулся ко мне и пристально посмотрел в глаза — пробуравил взглядом.

— Еще я думаю, зачем мне рисковать? Может, тебе лучше умереть? Кто даст гарантию, что ты не используешь это против меня? Потом, позже, когда все утрясется? Кто? — Тут он резко отвернулся и отошел к окну. И встал там, глядя на клумбы и раскачиваясь с пятки на носок.

Я молчал. Что мне можно было ответить? Буквально за три минуты меня сделали идиотом и ткнули носом в дерьмо.

Дон молчал долго. Я боялся помешать ему, ведь он что-то решал. Наконец, не оборачиваясь, он бросил мне через плечо:

— Значит, так. Пока не окончится разборка, будешь перемещаться только со мной или сидеть постоянно дома. У меня дома. — Он постучал пальцами по подоконнику. — Понятно?

— Ага, понятно, — быстро согласился я и с большим облегчением вздохнул. — А какая разборка?

Дон развернулся и смерил меня насмешливым взглядом.

— Мой френд, ты плохо представляешь себе механизм взаимодействия составляющих этой структуры. Устранение такого типа, как Беркович, неизбежно влечет за собой разборку непредсказуемого масштаба… Она обязательно будет, вот посмотришь. Если только уже не началась.

Глава 10

Насколько я понял, разборка набрала силу на следующий день. Головной офис фирмы располагался в красивом двухэтажном особняке, построенном в стиле барокко еще в позапрошлом веке.

В полуподвале особняка был оборудован первоклассный гриль-бар с дюжиной столиков, в котором мы обычно обедали. Вечером этот бар превращался в мини-клуб, этакий ночной катранчик для своих.

Я не любитель азартных игр. Можно играть с судьбой, твердо веря в свои силы, лицом к лицу с опасностью, что называется, когда исход ситуации зависит не столько от стечения обстоятельств, сколько от твоей личной подготовки, прозорливости, интуиции, если хотите.

Но нет никакого удовольствия испытывать судьбу вслепую, даже на пять процентов не будучи уверенным, что выпадет то, что тебе необходимо.

Дон же любил составить партейку-другую по-крупному. И всегда неожиданно. Засидится, допустим, до позднего вечера в офисе, потом заглянет в подвальчик и, подойдя к какому-нибудь столу, по-свойски так скажет:

— Петрович, иди освежись. Дай присяду за тебя на пару банчиков.

Ему никогда не отказывали: хозяин все же, хотя вообще-то каждый столик имел постоянный состав.

Здесь было очень по-домашнему, уютно и вольготно для тех, кто был «постоянным» — все хорошие знакомые, примерно одного уровня деловары и коммерсанты, желавшие в непринужденной обстановке провести вечерок-другой в неделю.

Не помню, чтобы за полгода сюда приперся кто-то посторонний или вообще что-нибудь потревожило покой завсегдатаев. Иногда здесь случались мелкие шалости — например, покуривали.

Симпатичные девушки разносили напитки, варили настоящий кофе по-турецки, убирали пепельницы и так далее, а две играли классику на виолончели и рояле, приткнувшемся в углу.

В общем, уютный мирок, куда полгода назад меня вряд ли бы пустили, чтобы хоть посмотреть. Но даже и теперь, бывая там, я чувствовал себя крайне неловко — посторонний я.

Правоохранительные органы этим местечком совсем не интересовались, потому что в городе хватало приятных заведений, доставлявших властям немало хлопот, с их почти ежеутренними жмуриками обоего пола, сомнительными кандидатами 117-й и 121-й и стопроцентными для 146-й и 108-й. Вот так.

Пробыв в офисе буквально полчаса, Дон вместе с начальником службы безопасности и тремя телохранителями куда-то укатил. Я за это время успел вздремнуть и чувствовал себя вполне сносно.

Когда шеф возвратился в офис, выглядел он каким-то разбитым, и теперь ему на вид нельзя было дать даже 45 лет. Интересно, где и кто ему так потрепал нервишки за столь непродолжительный промежуток времени?

О том, что в городе идет разборка, в теленовостях, естественно, не сообщали и объявлений не расклеивали на афишных тумбах. В офисе весь день царила тишина. Некоторые бестолково перемещались туда-сюда как сонные мухи. Основная же часть персонала практически даже не пытались изображать какую-либо деятельность — все настороженно ждали чего-то и сплетничали.

Посетителей сегодня не было — против обыкновения. Дон сидел в своем здоровенном кабинете и что-то вычислял на компьютере, а я в своем маленьком смотрел в окно, периодически звоня в бар, чтобы притащили кофе — с утра мучил сушняк после вчерашнего: вечером я единолично употребил бутылочку «Двина» из запасов Дона, пока он куда-то ездил со Славиком.

В обед мы спустились вниз и без аппетита пожевали, сказав друг другу при этом не больше десяти слов. Затем я направился к себе в кабинет, а Дон собрал всех начальников и сообщил, что мужская половина фирмы переходит на круглосуточный режим работы — дескать, конец квартала и так далее.

Никто не возник — все были в определенной степени осведомлены о создавшейся ситуации. Кроме того, каждый из тех, кто трудился рядом с Доном, был профессионалом в своем деле, прекрасно разбирающимся в тех или иных нюансах современного рынка. Люди привыкли не задавать глупых вопросов и отрабатывать на 200 процентов свой хлеб с бужениной, когда потребуется.

Все, кроме меня, пожалуй. Я был исключением. Несмотря на почти полугодовой срок пребывания в фирме, я до сих пор был лопухом в отношении ее деятельности и часто приставал к шефу с идиотскими вопросами, доставляя ему, как мне думается, много хлопот.

А поскольку фирма представляла собой хорошо отлаженный механизм, в котором каждая деталь выполняла свою функцию, жизненно необходимую для бесперебойной работы, я порой, будучи в околодепрессивном состоянии, недоумевал: чего это Дон не выбросит меня вон?

Когда полгода назад Дон предложил мне место, я приготовился к титаническому труду — исходя из специфики должности, которую получил. Судя по тому, что он тогда мне наговорил, требовалось взвалить на свои плечи значительную часть его забот, постоянно вертеть башкой на 360 градусов, чтобы предотвратить какую-либо пакость по отношению к нему как со стороны сотрудников фирмы, так и извне, участвовать во всех важных мероприятиях и вообще — соответствовать.

Исходя из этого я напрягся и замер, как перед броском.

Представьте: взвод лежит в грязи у подножия холма, зная, что наверху засел противник, у которого превосходство в численности и огневой мощи да еще заранее подготовленная позиция.

И вдруг прибывает великолепный генерал, поднимает первого попавшегося бойца, испуганного и чумазого, и ставит ему задачу: в одиночку забраться наверх и забросать пулеметный расчет гранатами, а не то сорвется наступление и с него, старика, «погоны сымут». Чумазый — грудь колесом и кивает, что все понял. Тогда — «Вперед, сынок! Моя судьба в твоих руках.»

Дон не взвалил на мои крепкие плечи никаких проблем. Иногда я присутствовал на каких-то встречах и переговорах, но только в качестве мебели. Щеки надувал. А в роли переводчика вообще ни разу выступить не пришлось — контактирующие с нами инофирмы не очень высокого полета действовали через своих российских представителей.

Приходилось мне участвовать и в неофициальных мероприятиях, которые носили характер деловых переговоров или знакомств в максимально благоприятной обстановке — в бане, на даче и в иных далеких от официоза местах.

Обычно во время этих «контактов» Дон обращался ко мне как к лицу сильно компетентному, хотя в большинстве случаев я был дуб дубом относительно существа вопроса, а он прекрасно это понимал.

Пришлось приспосабливаться, постигать правила его игры, чтобы не выглядеть конченым идиотом. Я освоил, как мне кажется, универсальный способ ответа: большим и указательным пальцем левой руки берусь за подбородок, затем — плавное движение этой же руки вперед с вывертом кисти, как бы подставляя под чашечку с кофе, а голова поворачивается вправо, губы сворачиваются трубочкой и — хлопок ресницами в знак согласия или многозначительное «ммм»…

Вот вам пример.

Дон (серьезно). Насколько я помню, Эммануил Всеволодович, первоначально выработка (чего-то там) в общем объеме производства (такой-то хреновины) составляла не более десяти процентов. Верно?

Я (рука к подбородку, губы трубочкой). Ммммм….

Дон (удовлетворенно). Да, значит, я не ошибся.

И разговор продолжается.

Сначала меня это раздражало. Особенно мне не нравилась манера прикалываться при посторонних, с подчеркнутой вежливостью величая меня по имени и отчеству: дескать, вот какой у меня секретарь — интеллектуал, не из простых, даже имечко у него еще то…

На Дона никто не нападал. Так что и в этом плане я был не нужен. Да и систему безопасности фирмы Вячеслав Викторович Завалеев (для своих просто Славик) организовал отлично. В прошлом он пятнадцать лет своей жизни отдал делу госбезопасности и в совершенстве владел всем, что необходимо для специфической профессии.

Под стать ему был его заместитель Серега Айдашев — симпатичный коренастый татарин сорока лет с добрым лицом и серьезными глазами. Когда-то он работал оперативником, поэтому знал каждый переулок города и его окрестностей и умел расположить к себе буквально с первой минуты общения.

Так что все сорок два охранника, обеспечивающих безопасность фирмы и ее служащих, имели отличное руководство. А мне туда соваться не следовало. И сам Славик это определенно дал понять, когда я предложил свою помощь в повышении боевой выучки наших парней. Что ж, на нет и суда нет. Зачем у кого-то отбирать кусок хлеба? Нечего мне проявлять инициативу.

— Занимайся своим делом, Бак, — коротко посоветовал мне Славик. — Когда мне понадобится твоя помощь, будь уверен, я не стану стесняться.

«Занимайся своим делом…» У меня не было дела! Для всех сотрудников были обозначены их прямые обязанности: в основном все указывалось в тексте трудового соглашения, которое заключалось с каждым принимаемым на работу. Разумеется, после этого никто не мучился вопросом «Что делать?» и не бродил по зданию в поисках какого-нибудь занятия.

Уже на второй день моего пребывания в офисе я проявил настойчивость, требуя у Дона изложить мне конкретно, что я должен делать. Дон досадливо крякнул, и через пять минут мне всучили фирменный бланк, на котором было отпечатано: «Личный секретарь подчиняется президенту фирмы. Он отвечает за делопроизводство головного офиса и обязан выполнять все распоряжения президента». И все.

Я немного смутился краткостью изложения моих обязанностей, но факт, что я отвечаю за делопроизводство, вдохновлял. Значит, я начальник штаба! А начальник штаба — очень важная фигура, второе лицо после командира и пахарь по специфике своего положения. Очень хорошо.

Однако очень скоро выяснилось, что собственно делопроизводства в головном офисе нет… Каждый отдел функционировал совершенно автономно, имея в своей структуре все необходимые составляющие для полноценной работы, и соотносились эти отделы друг с другом посредством общения их начальников на ежеутреннем совещании у президента, которое длилось не более десяти минут.

Меня обманули. Генерал поднял бойца, чтобы тот не валялся в грязи, и послал его обсушиться и подышать воздухом — при ближайшем рассмотрении противника не оказалось.

Когда я заявил Дону, что не желаю быть нахлебником, он быстро занял меня всякой дребеденью. Мне стало ясно, что ничего серьезного я не получу. Поэтому нечего и ныть. Чтобы не выглядеть занудой. Значит, шеф держит меня из каких-то своих стратегических соображений.

В 18.00 наши дамы сделали всем ручкой и отбыли. Мужики продолжали валять дурака, тихо распространяя сплетни обо всем, что удалось узнать за сегодняшний день.

Мы со Славиком сидели в моем кабинете и играли на компьютере в «побег из бункера». Это моя любимая игра, поскольку она практически не несет интеллектуальной нагрузки и в Штатах, насколько мне удалось расшифровать каталог, предназначена для детей дошкольного возраста и умственно отсталых.

Для начальника службы безопасности, обремененного внезапно свалившимися проблемами, Славик выглядел очень беззаботно, и мне так хотелось назадавать ему кучу вопросов относительно качества организации нашей охраны в настоящий момент.

Я сдерживался. Не из боязни быть посланным подальше, хотя и это не исключалось. И не из желания казаться спокойным или тем более безразличным. Просто я понимал, что у меня так называемый «профессиональный зуд» — отрыжка службы в спецназе, а волноваться-то особо не стоит.

Помню, спустя неделю после того, как он отверг мое предложение относительно повышения квалификации его парней, я забылся и позволил себе за обедом заметить, что надо бы повнимательнее следить за посетителями, а то, чего доброго, могут где-нибудь «жучок» прилепить. И в кабинете Дона неплохо было бы заменить гладкие стекла шероховатыми — чтобы исключить возможность сканирования извне…

Я сказал это не для рисовки или проявления своей компетенции. Просто много слышал о промышленном шпионаже и кое-что читал, а обстановка в нашем головном офисе была, как мне казалось тогда, преступно беспечная. Беззаботность какая-то сквозила во всем, что касалось безопасности, охранники и телохранители ягодицы отращивали, а начальник с заместителем, на мой взгляд, вообще умирали от безделья…

Славик тогда аж поперхнулся и перестал есть. И долго смотрел на меня как на законченного негодяя. Дон только усмехнулся неопределенно — как обычно. А после обеда Славик спросил у Дона разрешения и притащил меня в смежную с кабинетом шефа маленькую угловую комнату, имеющую одно окно на фасаде здания.

Там я стоял минут десять с открытым ртом и рассматривал аппаратуру, загромождавшую два стеллажа от пола до потолка, а Славик читал мне краткую лекцию о назначении того или иного прибора и об их общем совершенстве. Мораль лекции была такова: враг не пройдет, то бишь не прослушает, и не оставит в офисе, чтобы не заметили, даже иголку, а ты, молокосос, опять облажался…

В очередной раз совершив путешествие в сортир и перекинувшись с теми, кто попался на пути, парой фраз, я обнаружил, что у некоторых окон сидят телохранители. Сегодня они все находились в офисе, одного даже отозвали из отпуска.

В 20.00, не дождавшись шефа, мы со Славиком отправились ужинать в бар, где наскоро покидали в желудки остатки обеда: кухня почему-то не работала.

Поднимаясь наверх, я обратил внимание на то, что вместо пожилого сторожа, который обычно торчал в вестибюле, там теперь находились трое телохранителей и замнач службы безопасности.

Коротко ответив на вопрос Славика об обстановке, Серега занял кресло у зарешеченного окна возле давно запертой входной двери, из которого прекрасно просматривались подступы к особняку.

Еще рано утром, пока мы с Доном не отправились в офис, к его дому прибыли человек двадцать сотрудников периферийных отделений фирмы. Ранее я с ними встречался в процессе работы и примерно знал, что каждый из них отвечает за какой-нибудь участок с несколько сомнительной правовой основой.

На мой дурацкий вопрос о целях прибытия взвода деловаров, каждый из которых, судя по всему, прибыл не с пустыми руками, Дон невозмутимо сообщил, что собирается проводить семинар по менеджменту.

Половина из прибывших осталась в доме, остальные находились сейчас в офисе, рассредоточившись по всему зданию, точнее, разбрелись по кабинетам и точили лясы с местными сотрудниками.

Итак, фирма была переведена на осадное положение и из того, с какой легкостью и спокойствием все это организовывалось, я сделал вывод, что Славик не зря ест черную икру и что аналогичная ситуация здесь уже имела место. Может быть, даже не один раз.

Когда мы поднялись наверх, Славик отправился прошвырнуться по кабинетам, а меня через открытую дверь отследил Дон. Сказал, что если я желаю, то могу некоторое время посидеть у него.

По форме это звучало как предложение или просьба. Но я счел нужным воспринять его слова в виде распоряжения.

Затворив за мной дверь, Дон уселся за компьютер и продолжил дело, которым занимался до того, как заметил меня, — принялся гонять по дисплею какие-то символы и цифры.

Я уселся на широченный подоконник и, поглядывая через окно на пустынную улицу с загустевшим на глазах вечерним полумраком, пытался представить, что здесь может произойти в случае нападения.

В очередной раз прокачав ситуацию, я глянул на молчаливого шефа, который, сосредоточенно нахмурившись, продолжал издеваться над клавиатурой, и почувствовал себя по меньшей мере неудобно. До того вдруг мне не понравилась вся эта каша, которую сам же я заварил. Мне стало одиноко и тоскливо. Скорее всего закат оказал свое гнетущее воздействие: я всегда при заходе солнца ощущаю беспокойство и упадок духа.

Потом я посмотрел на часы и, чтобы не молчать, ляпнул:

— Что-то сегодня завсегдатаи нашего катранчика запаздывают…

Сказал и осекся. Дон перестал жать на клавиши, развернулся ко мне и посмотрел как на последнего ублюдка. И нехорошо цыкнул зубом. А потом покачал головой, сурово покачал, и спросил:

— Придуряешься?

— Ну почему «придуряешься»? — возразил я, хотя уже понял, что сморозил глупость. — Разборка нас только касается. А другие чего? — И умолк. Стыдно стало. Ведь все из-за меня завертелось.

— Это касается всех, — заговорил Дон, поколебавшись между желанием, обругав, выставить меня вон и нежеланием сидеть в одиночестве и ожидать черт знает чего. — Сейчас все улаживают свои проблемы — не до отдыха… — Он умолк и, крутанувшись на кресле, опять занялся компьютером.

Меня здорово разбирало, но спросить постеснялся — не хотелось выглядеть идиотом. Интересно, каким это образом остальные улаживают свои проблемы?

Я был в курсе относительно разборок между группками или отдельными представителями криминальных структур и имел понятие о том, каким образом они происходят. Но о разборке в масштабах Корпорации я ранее ничего не слышал, и любопытство было вполне естественным.

Дон, по всей видимости, прекрасно понимал мое состояние, потому что через пару минут снова повернулся ко мне.

— Ты, наверно, обратил внимание на то, что сегодня у нас не было посторонних. Только свои!

Я кивнул.

— А как ты думаешь, что сейчас происходит в других фирмах и организациях?

Я пожал плечами и ответил:

— Думаю, что там осадное положение, как и у нас. Чего-то ждут, трясутся…

Я опять пожал плечами. Ну что можно ответить на подобный вопрос, не имея представления об отношениях между структурными составляющими Корпорации, определенных на случай обострения ситуации? Вот если бы мне дали почитать учебно-методическое пособие типа «Методология разборок в корпорациях и синдикатах»… Я усмехнулся этому и тут же спохватился, что рискую быть неверно понятым.

Дон, однако, отреагировал отнюдь не бурно.

— Ухмыляешься? — Он устало помял лицо и покачал головой. — То, что сегодня к нам никто не заявился в течение дня, более того, никто не позвонил, — очень важно. Значит, пока мы держимся. Никто на тебя не вышел…

Я с опаской посмотрел на телефоны. Несмотря на уверения Славика о неуязвимости офиса, я всегда ожидал коварства со стороны возможного врага — жизнь приучила. Приложив палец к губам, я сделал круглые глаза. Дон в ответ скривился и махнул рукой.

— В этом городе никто не в состоянии прослушать мой кабинет. В природе просто не существует аппаратуры, которая могла бы противостоять той, что есть у нас.

Он потыкал указательным пальцем правой руки в сторону комнатки, где хранилось хозяйство Славика.

Тут я очень некстати вспомнил, как меня засняли в момент ликвидации Берковича, и покачал головой. Однако делиться своими сомнениями с шефом не стал по вполне понятной причине.

Закончив тыкать пальцем в сторону секретной комнаты, Дон задумчиво почесал затылок, затем встал и пошел к бару, из которого после недолгих размышлений извлек бутылку «Двина». Открыл ее и отпил прямо из горла, сделав два больших глотка, поморщился и довольно крякнул.

— Я здорово рискнул сегодня утром. И не жалею об этом. Более того, если продержимся некоторое время — по моим подсчетам, до исхода следующих суток, — можно считать, что первый раунд я выиграл. И буду тебе обязан.

Тут он ткнул в мою сторону указательным пальцем левой руки, а правой бросил мне бутылку с коньяком, которую я с большим трудом поймал, едва не свалившись с подоконника.

— Только это не значит, что ты получишь все, что захочешь. — Глаза Дона колюче сверкнули в полумраке кабинета. — Да-да. — Он утверждающе кивнул головой, как бы одобряя ход собственных рассуждений. — И будешь вести себя так, как тебе вздумается! Напротив. Я собираюсь ужесточить регламент твоего пребывания в офисе и взять под контроль времяпровождение вне работы.

Он опять умолк и начал мурлыкать «Вальс-фантазию», что во все времена означало его крайнюю озабоченность и интенсивный мыслительный процесс.

Я спросил, не включить ли свет, и, получив утвердительный ответ, задернул шторы и щелкнул выключателем. Затем, прокашлявшись, решил чуток прогнуться. Почему бы и нет? Старикан, как он утверждает, рисковал.

— Ты рискнул, не выдав меня Совету Корпорации?

Шеф посмотрел на меня с большой жалостью, как на переростка, так и не выучившего таблицу умножения.

— Кому?! Совету?! А почему не исполнительному комитету или, скажем, объединенному штабу? — Тут он громко хмыкнул и покрутил головой. — Ну ты же полгода в этой системе! А представления у тебя… Наверное, много читал о сицилийской мафии, да? — Он опять покрутил головой и пожал плечами. — Это, конечно, я виноват: излишне ограждаю тебя от забот. Хотя, думаю, впредь следует тыкать носом. Тогда, может, шкодить не будешь…

Я смотрел на Дона и старался показать своим видом: да, ты сам виноват. Я рвусь в бой, а ты держишь в тылу. Дон разъяснял как на лекции.

— Мы — каждый сам по себе. Каждый — маленький король в своем огороде. Конечно, угадывается довольно прочная, устоявшаяся система — банки, торговля, производство, биржа. Плюс проституция, рэкет и так далее… Это верно, система есть. Не знаю, правда, почему в обиходе ее называют корпорацией. Это в корне не правильно, как мне представляется. Ну да дело не в этом. Не стоит автоматически примерять на эту самую Корпорацию все структурные звенья, свойственные государственным институтам. Она, эта система, как раз и существует в противовес государственным структурам.

— Так в чем же я ошибся?

— В том, что нет никакого Совета. Все мы друг друга кормим, и потому друг от друга зависим. Вот и вынуждены время от времени общаться — взаимодействовать, так сказать. Жизнь заставляет. Иначе был бы беспредел — постоянные конфликты, разборки, резкий спад производства, нестабильность в регионе, активизация правоохранительных органов. Такое положение было десять лет назад. Ты представить себе не можешь, какой это кошмар.

— А теперь что, порядок?

— Да, поддерживается относительный порядок, который всем необходим.

— Значит, если я правильно понял, нет Корпорации как таковой.

— Верно, но существуют определенные законы, которые не принято нарушать. Опять же не из-за какого-то диктата, а в силу жизненной необходимости. Если нарушил — ответь. Может быть, ты имеешь на это право — при определенном стечении обстоятельств…

Дон опять умолк и, на некоторое время оставив тему, вполне будничным тоном попросил:

— Достань из шкафа шоколадку. И коньяк дай.

Я соскользнул с подоконника, принес ему бутылку, а потом шоколад. Он зашуршал фольгой, отпил из бутылки и минут пять жевал шоколад, отламывая квадратик за квадратиком. Было ясно, что он опять о чем-то думает.

Наконец шеф снова заговорил:

— Вчера вечером мы собирались. Те, кто имеет вес в нашем городе. Ареопаг, так сказать. Потолковали. Берковича на себя, естественно, никто не взял. Некоторые вообще считают, что это несчастный случай. На всякий случай решили, что каждый в своем кругу разбирается до утра сегодняшнего дня. Может, что-нибудь всплывет.

— А что сегодня?

— Сегодня утром опять собрались и обсудили ситуацию. Смерть Берковича выгодна не только мне. Однако именно меня это не то что выручает, а буквально спасает в настоящее время. Те, кто из-за кончины банкира потерпел убыток, предъявили счет. Так вот, я заявил, что отвечаю за своих людей, хоть у меня их и много. — Дон опять отхлебнул из бутылки, набил рот шоколадкой и, поработав челюстями, продолжил: — Это значит, что я после вчерашней встречи до сегодняшнего утра ни разу не присел и все перевернул вверх дном — проверял. А остальные не ответили. Тем самым они дали потерпевшим санкцию: разбирайтесь, как сочтете нужным. А поскольку потерпевшие — это в основном боевики, в настоящий момент в различных офисах, учреждениях, квартирах крепкие и сноровистые ребята проводят расследование. Со всеми вытекающими… — Дон поморщился, и я подумал, что у него, должно быть, с подобными расследованиями связаны далеко не лучшие воспоминания. — В общем, если чего и найдут, руководитель будет в стороне. Разумеется, если не найдется прямых доказательств его причастности. И кстати, «братва» дала хороший куш правоохранительным органам, чтобы обстоятельства смерти были расследованы со всей возможной скрупулезностью. Вот так, мой юный френд.

— Выходит, что они поверили тебе на слово? — спросил я. — Без всяких гарантий?

— Как же! Поверили! — Дон усмехнулся. — Поверила коза волку. Я же сказал: существуют законы, которые не принято нарушать. Я ответил за всех своих. Если окажется, что был не прав, то скоро найдут мой труп. И трупы тех, кто мне верен. А фирму приберут к рукам другие — все останется практически без изменений, потому что я не Беркович. Пока… потому я и держу вас всех в куче. Мало ли…

— Ты сказал про куш. Как это?

— Да очень просто. Отвалили денег на расследование. И за голову убийцы Берковича определили награду. То есть если кто-нибудь сумеет аргументированно доказать, что банкир умер насильственной смертью и повинен в этом такой-то, этот кто-нибудь получит ее.

— И какая сумма, если не секрет? — спросил я, криво ухмыляясь. — Или вы, сударь, желаете держать меня в неведении?

— А ты как полагаешь? Сколько можно отвалить за такого рода информацию? — В глазах Дона впервые за все время нашего разговора прыгнули озорные чертики.

— Ну сколько?.. — Я немного замялся. — Учитывая, как ты говорил, большие убытки потерпевших… лимонов пятьдесят. Ну, может, сто пятьдесят…

— Наших? — уточнил Дон.

— Ну не в баксах же! — Я хмыкнул и смутился: чего-то стало тревожно.

— Ага, понял. — Дон насмешливо покачал головой и выставил обличающий перст в мою сторону.

Меня всегда коробила эта привычка — тыкать пальцем. Обычно в таких случаях я начинаю кивать ему, потому что он тыкал исключительно в мою сторону. На других эта привычка почему-то не распространялась. В данный момент, впрочем, я не придал жесту никакого значения. Уж очень интересный ответ.

— Слабенько ты себя ценишь, мой френд, — с сожалением констатировал Дон: вот, дескать, олух!

— Ну так сколько?

— Двести тысяч. Баксов.

— Чего?! Баксов?!

— Ага. И плюс железные гарантии неприкосновенности для того, кто предоставит обличающие материалы. Золотая твоя голова! — Дон вдруг весело рассмеялся. — Ты чего смолк, а? И не подозревал, что такой дорогой?

Он встал со стула, подошел к двери, распахнул ее и крикнул вниз кому-то, чтобы спустились в бар и попросили подогреть чего-нибудь пожевать. Видимо, проголодался в ходе беседы, сопровождавшейся приемом на пустой желудок шоколада с коньяком. Может, как раз коньяк и пробудил аппетит.

А я, уставившись в экран дисплея и посоображав немного, пришел к выводу, что, пожалуй, влип гораздо круче, чем казалось при первоначальном анализе ситуации. Потому что, какой бы я ни был талантливый и перспективный убийца, за двести тысяч долларов меня бы, наверно, продали и КГБ, и ЦРУ, и МСЮ, вместе взятые.

Чего же говорить о какой-то непонятной организации, про которую я ничего не знал, кроме, пожалуй, того, что она держит на службе вышколенных парней с нестандартными антропометрическими данными и умеет хорошо отснять кассету с неопровержимыми доказательствами моей причастности к гибели Берковича…

Глава 11

В нашей стране каждый мальчик знает, кто такой Сильвестр Сталлоне, Жан-Клод Ван Дамм и Арнольд Шварценеггер. Известно так же, что такое Форт-Брэгг и кого там готовят. С красочных плакатов гордо смотрят презирающие смерть ребята в зеленых беретах. Абсолютно равнодушные к тому, что их ожидает в дальнейшем, крутые парни, которые ощущают, что за их мускулистыми спинами стоят мощные вооруженные силы страны.

Зачем, спрашивается, этой стране необходимо тратить огромные средства, заботясь о привлекательности своей и без того процветающей армии?

Девчонки-американки носят форменные рубашки с надписью «ЮС АРМ» на левом нагрудном кармане, мальчишки-американцы (кроме, пожалуй, тех, кто проживает в Бруклине и Бронксе — у тех свои кумиры) мечтают, когда вырастут, стать похожими на этих парней, подражают им во всем. Как же! Армия — гордость общества, а спецназ — элита армии!

Наше общество уже ничем, похоже, не гордится. Все заняты добыванием средств к существованию и защитой своей жизни и, разумеется, жизни своих близких. Криминогенная обстановка у нас каждый день катастрофически обостряется, и вскоре, возможно, без бронежилета и крупнокалиберного пулемета нельзя будет выйти на улицу.

Да что там на улицу! Если положение будет усугубляться, вы не сможете чувствовать себя в безопасности даже в кабинете своего офиса. Вы будете дрожать в своем доме, беспокоясь за жизнь своих детей, которых в любой момент могут похитить бандиты или вымогатели, за свою молодую жену, которую где угодно могут зверски изнасиловать и убить, за свое имущество, в конце концов.

Что делать? Вы и сами знаете что.

Нужно создать привлекательный образ защитника.

Нужно этого защитника хорошо защитить самого — законами, оружием, разной техникой обеспечить. Разумеется, все перечисленное должно быть совершенным.

Нужно этому защитнику очень хорошо платить. Чтобы он дорожил своим местом. Чтобы не смотрел налево. Чтобы мог не думать, чем кормить своих детей, а полностью отдаваться работе.

Нужно этого защитника отлично готовить к его службе, на которую он может попасть, только если выдержит конкурсные испытания. Чтобы он был на пару порядков выше в профессиональном плане, чем тот, кто ему противостоит. И чтобы он не доставлял задержанного преступника на общественном транспорте и не голосовал канистрой на трассе перед выездом на операцию.

Нужно, чтобы этот защитник был убежден, что он делает очень важное, очень нужное для общества дело. В этом он должен быть как фанатик, если угодно.

Представьте себе: наши улицы, наши города и села патрулируют опытные, хорошо подготовленные ребята — настоящие профи — на первоклассной технике, оснащенные компьютерами, спутниковой связью и вооружением, позволяющим каждому из них противостоять целой банде.

Их много — хватает, чтобы перекрыть все маршруты. Они не дрогнут перед любым преступником, поскольку уверены в защите со стороны общества, государства. Эти ребята не берут взяток и не закрывают глаза на кое-какие дела в своем районе.

Главный критерий в их работе — уровень безопасности граждан. При этом они всегда вежливы, потому что за грубость с них очень строго спросят, а они обладают такими правами, которые позволяют привести в чувство любого нарушителя, не прибегая к повышению голоса — не то что к грубой силе.

А еще им абсолютно наплевать, что распоясавшийся хулиган — сын какого-то там босса, или брат, или еще кто-либо. Нарушил закон — отвечай. Как положено… Представили? Неплохо, правда?

Существуют элементарные правила и нормы человеческого общежития. Хочешь хорошо жить сам, дай возможность хорошо, спокойно жить другому. Желаете процветать, быть богатым, сильным и здоровым? Не мешаем. Но и вы не мешайте. Чтобы все честно, справедливо. Взаимопомощь, меценатство, если хотите, сострадание — это ведь тоже не просто слова. Надо, чтобы были не только слова.

В нашей стране со всем этим вовсе не благополучно.

Я говорил об образе защитника… который бы как раз и следил, чтобы у всех и каждого была возможность спокойно жить и заниматься своим делом. Однако тут с самого начала все очень плохо — хуже просто некуда…

Самый уважаемый в нашей стране род войск — ВДВ. Воздушно-десантные войска. Это вполне понятно — крутые ребята, суперзадачи.

Но ведь десантник — это не защитник. Точнее, не «внутренний» защитник. Десантника целенаправленно готовят, чтобы он в ходе боевых действий уничтожал и захватывал наиболее важные объекты ВРАГА, проводил рейды в тылу ВРАГА, организуя диверсии, захватывая пленных, и вообще — всячески доставал ВРАГА в районе боевых действий. Понимаете разницу?

Почему же этих парней бросают в «горячие точки» и различные районы ЧП? Более того, иногда их заставляют патрулировать улицы наших городов. Очень бы хотелось у тех, кто дает команды на применение десантников не по назначению, спросить: «Что, у нас районы чрезвычайного положения — это вражья территория?»

Вот, уважаемый читатель, мы и подошли вплотную к сути. Защитники ваши — это органы правопорядка и внутренние войска. То есть малоопытные и плохо подобранные милиционеры с препаршивейшей экипировкой и зарплатой меньше, чем у вокзальной проститутки. И восемнадцатилетние вэвэшники, примерно на 40 процентов ограниченно годные к строевой службе, — увы, нехватка «призывного контингента». Вот эти люди и призваны непосредственно защищать честь и достоинство, покой и жизнь граждан — прошу.

Да, конечно, если вы — видный политик, деятель крупного масштаба, бизнесмен с солидным капиталом или глава районной группировки боевиков, вас охраняют прекрасно натренированные здоровенные парни, снабженные всем необходимым для успешного выполнения своих обязанностей. Отличная экипировка, современное оружие, мощная техника. Вы можете ехать в машине с пуленепробиваемыми стеклами в сопровождении телохранителей в хорошо защищенный офис, а оттуда отправитесь вечером в клуб, где создана надежная система охраны, как на особо важном объекте.

А если вы простой смертный, каких абсолютное большинство, вас защищает и охраняет недавно пришедший в органы паренек с ржавым пистолетом и постоянно неработающей рацией. Машины у него нет, маршрут патрулирования очень протяженный, поскольку не хватает сотрудников, чтобы перекрыть все необходимые места. И ходит патрульный по маршруту не очень шибко, поскольку от недоедания у него слабость — вот и не успевает пресечь, предотвратить. Вы должны такое положение понимать и довольствоваться тем, что есть.

Перед обедом второго с начала осады дня я услышал, как Дон произнес: «Будем лепить горбатого…»

Мне знакомо это выражение — лепить горбатого. Для разных людей оно имеет различный смысл — в зависимости от воспитания и степени испорченности. Но есть нечто общее — валять дурака или открыто издеваться над кем-либо.

Узнал я его, попав после училища в роту спецназа. Я был наслышан, что парни там еще те, и потому держался настороже, несмотря на то, что начальник отдела кадров сладкоречиво сообщил, передавая меня командиру роты, что, дескать, офицеры в подразделении живут дружно и они на первых порах всячески поддержат, так что бояться нечего.

Командир роты отвел меня в казарму спецов, не проронив по дороге ни слова. Я ожидал, что тут же последует церемония представления с общим построением и сопутствующим ритуалом — как учили.

Однако ротный ногой распахнул дверь, на которой висела табличка «Комната для подготовки к занятиям и отдыха офицеров», буркнул трем находившимся в комнате типам, которые мгновенно вскочили при его появлении: «Это тот, новенький. Объясните ему…» — и удалился в соседнюю комнату с табличкой «Канцелярия роты».

«Отдыхавшие офицеры» выглядели вполне нормальными ребятами. Только вот почему-то смотрели на меня исподлобья и все трое были подстрижены под ноль…

Познакомились. Никто из них почему-то не пожелал протянуть руку — кивали, и только. Двое, помоложе и покороче, оказались командирами первого и второго взводов — Саша и Леха. А тот, кто подлиннее и постарше, — инструктор по спецподготовке Виталик.

Тут же, что называется, не отходя от кассы, один из них спросил:

— К нам как — всерьез или перекантоваться?

Я ответил, что всерьез, очень всерьез.

Инструктор сказал:

— Мы тебя ждали.

Потом он обратился к командирам:

— Ну чо, будем лепить горбатого?

Взводные согласно кивнули. Тогда инструктор, ласково улыбаясь, вдруг ребром ладони рубанул меня по диафрагме, отчего я свернулся сразу — отличный получился удар. А Леха с Сашей очень сноровисто завели мне руки за спину и в секунду приковали к батарее невесть откуда взявшимися наручниками.

Саша пояснил:

— Не боись, это просто проверка: мужик ты или нет.

После такого разъяснения под мою задницу подсунули табурет и отодвинули от батареи на полметра, так что я сидел врастяжку — почти как на дыбе.

Виталик извлек из нагрудного кармана взрывпакет, перевязанный капроновой тесемкой, а Саша расстегнул мой брючный ремень, ширинку и оттянул штаны вместе с трусьями. Естественно, я бурно отреагировал и, чуть прогнувшись, попытался взбрыкнуть ногами. За это меня еще раз угостили по диафрагме и, прижав ноги, посоветовали не дергаться.

— Значит, так, — выступил Леха. — Виталик будет держать зажженный взрывпакет на тесемке у твоих яиц, а я буду считать до десяти. Шнур горит ровно десять секунд, знаешь. Ты должен за десять секунд выбрать — яйца или спецназ. Если до окончания счета скажешь «сдаюсь», взрывпакет убирается. Но тогда ты не мужик. И мы сделаем так, что ты очень скоро сам напишешь рапорт о переводе в другую, нормальную роту. Усек? Дергаться не советую: горящий шнур имеет очень высокую температуру. Давай, Виталик.

Виталик поджег шнур и опустил взрывпакет в недра моих трусьев. Вы когда-нибудь испытывали нечто подобное? Если нет, очень жаль. Незабываемое ощущение!

Конечно, при последующем анализе это выглядит как дикость по меньшей мере. И, здраво рассудив, обязательно приходишь к выводу, что не могут цивилизованные люди таким образом поступать с незнакомым человеком, который минуту назад влился в коллектив.

А с другой стороны, человек сразу проходит тяжелый тест в экстремальной ситуации, который показывает, на сколько тянет и что такое он есть на самом деле.

В общем, все произошло очень быстро, буквально в считанные секунды, я даже крикнуть не успел.

Однако парни немного лопухнулись: они отодвинули табурет на расстояние, достаточное для того, чтобы лишить подвижности обычного человека, пусть даже хорошо тренированного спортсмена, но не могли предвидеть, на что я способен благодаря своей гибкости.

Виталик подвесил пакет, Леха начал считать и убрал ноги с моих ступней, очевидно, полагаю, что я не буду дергаться из боязни обжечь свои причиндалы.

Я, естественно, не желал остаться без детородного органа. Но еще больше не желал расстаться со спецназом, потому что стремился к нему всей душой целых четыре года.

В моем распоряжении было всего десять секунд, чтобы доказать, чего же я стою. Надо вам сказать, что время летело очень быстро, а соображал я, наоборот, очень медленно.

На счете «три» я сделал круглые глаза, посмотрел на дверь и выпалил:

— Это мы шутим, товарищ полковник!

Не сработало. Даже не моргнув, Леха продолжал считать, а Виталик с Сашей недобро усмехнулись.

На счете «семь» я набрал в легкие побольше воздуха и что было сил заорал:

— Рота, сбор! Полная боевая!

Дверь была тонкая. Дневальный в коридоре немедленно сдублировал команду в казарменное помещение, где в это время шли политзанятия.

Мои испытатели недоуменно переглянулись. В коридоре хлопнула дверь канцелярии. Видимо, выскочил ротный. Затем послышалось отчетливое «Какого хера?!» на фоне топота множества бегущих ног.

От неожиданности Виталик выпрямился, и пакет вынырнул из моей ширинки сантиметров на десять, не больше.

Я тут же выгнулся немыслимой дугой на левую сторону, правой ногой подцепил табурет и легонько двинул им инструктора, попав ребром крышки ему под коленку.

После этого он хромал неделю и, как выяснилось, зря: во взрывпакете ничего не было, только запальный шнур. Заряд парни извлекли накануне, потратив на это дело уйму времени, — готовились к встрече новичка.

Рота поднялась по полной боевой за 1 минуту 50 секунд.

Я выдержал испытание, а парни, выслушав со смиренным видом все, что об этом думал командир роты, больше надо мною не прикалывались…

Так вот. Когда на второй день осады небритый Дон, потирая руки, тревожно цыкнул зубом и пробормотал: «Ну что?.. Будем лепить горбатого?» — я живо заинтересовался, что конкретно он под этим подразумевает.

Дон улыбнулся и кивком пригласил меня следовать за ним. Мы спустились в бар, где, кроме двух расположившихся у входа на стульях телохранителей, никого не было, и уселись за стол. Негромко играла музыка — второй альбом Стинга, пахло свежесваренным кофе и жареным мясом. На столе стояли закуски, водка и коньяк.

Мы посидели минут десять, я не выдержал и стащил несколько ломтиков ветчины, из-за чего Дон нахмурился и крикнул, чтобы принесли новую тарелку. Еще минут через пять в бар с улицы зашли трое чужих в сопровождении Славика.

Я с интересом наблюдал за вошедшими. Если при встрече с Доном в сопровождении охраны можно было сразу уверенно сказать, что Дон — шеф, а те, что рядом, — телохранители, то среди этих троих с первого взгляда я не сумел определить главного.

Все трое были одеты в одинаковые костюмы из «мокрого» шелка, имели практически одинаковую комплекцию и, на мой взгляд, однотипные физиономии. А еще я сообразил, что этих товарищей раньше не встречал, хотя за полгода имел удовольствие лицезреть практически всех мало-мальски значимых деловаров нашего города и области.

Значит, ребята — боевики. Мы не контактируем с этой структурой напрямую, и они стараются себя поменьше афишировать, по возможности не светиться, учитывая специфику своей деятельности.

Дон был знаком с кем-то из них. Он буднично поднял руку и жестом пригласил их за стол. Тут они начали перемещаться, и стало ясно, кто из них босс.

Один первым спустился со ступенек, ненавязчиво обогнав хозяина, и мгновенно окинув помещение внимательным взглядом, расположился так, что вклинился между нами и своим шефом, находясь при этом в стороне и не загораживая обзор. Вслед за хозяином спустился второй телохранитель и занял позицию за его спиной, как-то боком, контролируя одновременно двух наших телохранителей и Славика.

Наши даже не привстали. Думаю, что, если бы обстановка сместилась вдруг к применению оружия, эти двое за пять секунд слепили бы нас всех пятерых. Их шеф широко улыбнулся и, протягивая нашему шефу руку для пожатия, произнес хрипловатым баском:

— Гамарджоба, Дон! Давненько не общались.

В этот момент первый телохранитель, едва заметно сместившись, оказался у начальников на фланге. Ему достаточно было чуть довернуть корпус, и тогда он смог бы просунуть между нами руку. В то же время это выглядело вполне естественно — без лишней опеки. Оставалось только искренне восхититься профессионализмом парней. Думаю, наши шкафчики долго не смогут подтянуться на такой уровень.

Гость уселся за стол. Его телохранители разместились рядом, присев не очень близко к столу. При этом один из них оказался практически у меня за спиной, а второй — за спиной у Дона, чуть сбоку. В общем, при стрельбе они ни коим образом не попадали на линию огня друг к другу.

К моему неудовольствию, обедать никто не собирался. Усевшись, гость и Дон сразу заговорили о деле. При этом гость внимательно посмотрел на меня — как сфотографировал — и перевел взгляд на моего шефа. Дон только смежил веки и едва заметно кивнул. Гостю этого показалось достаточным.

Они говорили тихо. По-видимому, для того, чтобы не слышали сидящие возле двери Славик с телохранителями. Опускаю прямой диалог — процентов на семьдесят он шел на не очень понятном мне сленге — некой помеси юридических и экономических терминов, блатных и иных словечек.

Через три минуты после начала разговора я усек, что гостя зовут Феликсом, и почувствовал себя… ну, скажем, немного некомпетентным.

На двенадцатой минуте беседы я уловил наконец, что речь идет о покупке денег. Нет, не валюты, а именно «деревянных», наших, родных. Деньги — за деньги. Интересно. До сего момента я полагал, что достаточно хорошо осведомлен о способах отмывания черного нала.

Дон, взяв с самого начала беседы озабоченный тон, начал как-то туманно намекать на грядущие затруднения в связи со смертью Берковича и не окончившейся еще разборкой. В ответ гость, мило разулыбавшись, заявил, что он пришел самым первым — рискнул — и просил учесть это обстоятельство в дальнейшем. После этого Дон предложил подняться к нему в кабинет, чтобы он мог продемонстрировать кое-какие данные, заложенные в компьютер.

Все встали и дружно проследовали по маршруту: выход из кафе, вход в офис, лестница, приемная, кабинет. При этом телохранители Феликса опять сноровисто взяли его в бутерброд, умудрившись на всем протяжении маршрута ни разу не отдавить ему ноги и в то же время казаться как бы незаметными.

Наши парни, как и раньше, не шевельнулись. Только Славик проследовал в кильватере до приемной, где и остался. Я мстительно захлопнул дверь кабинета перед его носом. А может, Дон накануне обозначил степень его участия в данном мероприятии — не знаю.

В кабинете Дон что-то долго объяснял Феликсу, гоняя цифры по дисплею и употребляя выражения из вышеупомянутого сленга.

Минут через пятнадцать они взаимоудовлетворенно ударили по рукам, и мы спустились вниз — Дон, я, бутерброд из телохранителей и Феликса, а в кильватере — Славик. В бар гости зашли буквально на минуту. Феликс с Доном выпили по пятьдесят граммов за успех предприятия и распрощались.

Я прекрасно знал, что грязные деньги отмываются. Даже имел представление, каким образом это делается. В частности, в нашей фирме. Но вот то, что деньги покупаются, услышал впервые, и это мне показалось несколько странным.

Однако недоумения по этому поводу я высказывать не стал и держался непринужденно. А иначе какого, спрашивается, штаны протирать в уютном кресле, если не можешь врубиться в такие вещи?

Кроме того, я был уверен в том, что Дон обязательно похвалится, если он надул этого Феликса. А в том, что он собирался его надуть, я не сомневался. Иначе как объяснить его выражение «лепить горбатого»?

После ухода гостей Дон не стал обедать и направился к себе, велев мне явиться по окончании приема пищи.

Мы со Славиком наскоро откушали, но я успел наговорить ему кучу гадостей по поводу поведения наших телохранителей в сравнении с действиями гостей. Он мне ответил, что, дескать, мы у себя дома, а потому можем особо не осторожничать.

Я понял, что попал в точку, поскольку, если бы оказался не прав и все проходило должным образом, мне посоветовали бы заниматься своим делом — как всегда в таких случаях.

Испортив настроение начальнику СБ, я пожелал ему успехов и проследовал в кабинет шефа.

— Ну что, мой френд, дела у нас идут?

Вид у него был довольно усталый, но почти торжествующий. Я в ответ улыбнулся.

— Однако я заметил, что ты не совсем понял механизм сделки. Судя по твоему туманному взгляду…

— Я сегодня спал в кресле и утром не принимал душ, — попробовал я огрызнуться, но, уловив всепонимающий насмешливый взгляд шефа, сдался. — Ну да, кое-что весьма расплывчато…

— Очевидно, тебя смутила фраза «деньги за деньги»?

Дон весело рассмеялся и наставил на меня палец. Я решил не отпираться, только руками развел. Ну что тут поделаешь? Тупой у вас, сударь, личный секретарь… Шеф щелкнул пальцами и почесал висок. Ну это так — нюансики.

— Это один из способов отмыва черного нала, только более рисковый для отмывалы. В этом случае получается так, что тебе предлагают сумму, а ты тут же, спрогнозировав оборот и просчитав варианты, отвечаешь, сколько и в какой форме на эту сумму ты сможешь представить чистых денег. Допустим, тебе вручают сто тысяч украденных, а ты даешь сертификат на шестьдесят тысяч. Эти шестьдесят тысяч — чистые, отмытые добела, с обоснованием каждого рубля. Получается, что ты купил его паршивые сто штук за шестьдесят. Ясно?

— Угу… — Я кивнул головой. — Вполне. За деньги — деньги. А в чем риск?

— Риск в том, что ты отдал ему сразу чистые деньги, а сам остался с его грязными. Обстоятельства могут сложиться так, что ты их не сумеешь отмыть. Есть даже определенный допуск, процент неудачи. Не исключается и такое, например, что на отмывание у тебя уйдет больше средств, чем ты рассчитывал. Тогда ты окажешься в убытке. Обычно же его деньги крутятся у тебя в деле, и вы оба спокойно ожидаете конечного результата. Так гораздо надежнее для тебя: в случае чего он прикроет, чтобы не потерять свои деньги.

— Как это?

— Воспользуется связями или применит силу, но поможет тебе. Заинтересован. Зато, если в первом случае ты все правильно взвесил, за скорость и риск можешь сорвать неплохой процент. Вот так. А вообще, это, конечно, очень грубо. Но пока тебе хватит и такого объяснения.

— Пока хватит, — согласился я. — А скажи мне, чему ты радуешься?

— Я практически выиграл, малыш. — Дон тут же, спохватившись, постучал по крышке стола. Никогда раньше не замечал, что он суеверен. — Почти, потому что может случиться какая-нибудь пакость. Сам знаешь, никто не застрахован от неожиданностей. Гм… Этого типа, что приперся сегодня к нам в гости, насколько я понял, ты раньше не встречал. — Я согласно кивнул: нет, не приходилось. — Ну и хорошо, что не встречал. Тебе это ни к чему. В недавнем прошлом он был начальником уголовного розыска Октябрьского РОВД. А теперь бригадир боевой группировки этого же района. Тип еще тот. По самым скромным подсчетам, у него порядка ста пятидесяти «солдат» — хорошо обученное, организованное и дисциплинированное войско.

— Значит, он снимает пенки со всего Октябрьского района? А район приличный! Два рынка, барахолка, более десятка солидных кабаков, гостиницы и так далее.

— Да, у него система хорошо отлажена, средства поступают постоянно. Со смертью Берковича Феликс попал в наиболее затруднительное положение — как вкладчик, доверивший свои сбережения одному банку, пусть и солидному. Банк ведь может лопнуть…

— Но чтобы оттереть деньги до кристальной чистоты, необходимо решить немало серьезных проблем, так?

— Конечно. Меня радует, что ты это понимаешь. В данный момент в области существует несколько фирм, которые с относительной легкостью и достаточной степенью надежности могут этим заниматься. Наша фирма, скажу тебе по секрету, наиболее удачливый претендент на роль лидера в этом… ммм… ну, скажем так, небезопасном бизнесе.

— Поэтому Феликс и решил приехать именно к нам?

— Да. Очень хорошо, что Феликс пошел на контакт до окончания разборки. Он имеет репутацию ловкого дельца с острым чутьем, чуть ли не провидца. Еще сегодня, до исхода дня, остальные боевики узнают о нашей встрече и, если им не изменит здравый смысл, наперегонки помчатся ко мне. — Тут глаза шефа возбужденно сверкнули. — Потому что те, кто не поторопится, могут опоздать. Нашей фирмы на всех не хватит. Она не в состоянии переработать то количество черного нала, которое нам скоро предложат. Пока не в состоянии…

Глава 12

Никаких непредвиденных осложнений не возникло. До исхода следующего дня прибыли еще пять бригадиров боевиков для заключения договоров. И поступило двенадцать телефонных звонков с предупреждениями о том, что им («звонарям») доподлинно известно, какова истинная роль Дона в этом деле.

Предупреждения добросовестно записывал автоответчик, определитель фиксировал мерцающие красными цифрами номера абонентов. Первые два раза Славик ради интереса полистал справочник. Это были номера уличных таксофонов.

Ребята, которые приезжали для заключения договоров, имели довольно респектабельный вид. Они вполне прилично смотрелись бы в Госдуме, как мне кажется. Трудно было предположить, что их делом является насилие. Кроме вида, они имели такую же, как у первого посетителя, охрану, которая ненавязчиво, как бы мимоходом, контролировала ситуацию.

Я, бывший военный, не мог не отметить, что все боевики прибыли с интервалом в полтора часа и никто ни с кем не пересекся. Как будто где-то кем-то было составлено расписание или некий график, регламент.

Когда я сообщил об этом Дону, он удивился и заявил, что такого просто не может быть, поскольку каждая бригада действует исключительно автономно, в четко ограниченном районе и руководители общаются крайне редко — только при разборках в случае «пограничных» конфликтов.

Я уже достаточно хорошо ориентировался в хитросплетениях криминального мира, чтобы, не докучая шефу дурацкими расспросами, самому сделать выводы о ходе изменения ситуации.

Если фирма справится с притоком черного нала, то не надо быть Нострадамусом, чтобы предсказать: через очень короткий промежуток времени она поглотит неконкурентоспособных соседей, вернее, сравнительно безболезненно возьмет их под свою опеку и будет держать в области верх.

А через более продолжительный промежуток времени — кто знает — если все пойдет таким образом и не возникнет осложнений, может быть, Дону с его интеллектом и работоспособностью удастся подмять под себя все существующие сопредельные структуры? И… «братву»? тогда это будет уже держава. Таких результатов еще никто не имел. Но ведь мечтать не вредно, будем смотреть…

В 20.00 мы поужинали холодными бутербродами с пивом, и я поинтересовался: отчего бы не снять осадное положение и не напиться вдрызг в ознаменование славной победы?

Дон на мое предложение ответил, что надо еще кое-чего подождать, но не пожелал сказать, чего именно.

Я пожал плечами и отправился в свой кабинет. Но ответ шефа почему-то меня насторожил и несколько встревожил. В кабинете я вставил в компьютер дискету с «Побегом из бункера» и гонял своего побегушника часа полтора, периодически задавая себе вопрос: что же не понравилось мне в уклончивом ответе шефа?

В 22.00 Дон позвал меня к себе, и мы приняли по 50 граммов коньяка. Я тут же поинтересовался: он что, только за этим меня позвал? Оказалось, что нет. Но и отвечать шеф пока что тоже не желает.

Немного поскучав в кресле, я заявил, что хочу принять ванну и по-человечески выспаться. И пусть мне назовут причину, которая мешает мне осуществить желаемое.

Тяжело вздохнув, Дон посмотрел на часы, снял трубку телефона и, набрав чей-то номер, со скрытой надеждой в голосе кого-то спросил:

— Ну что? Нет? Вообще нуль? Ну давай! — И, положив трубку, устало помассировал лоб.

— Так вот, мой френд. Бери ствол, поедем домой. Ты по-прежнему живешь у меня.

Дон полез в сейф за моей пушкой. В нормальное время он не доверял мне хранение официально зарегистрированного на мое имя оружия черт знает по каким соображениям.

Я озадаченно хмыкнул. Похоже, старик перенервничал.

— А что, собственно, случилось? Все шесть районов к нам пожаловали. Можно и выдохнуть…

Дон закрыл сейф, вручил мне оружие и, нажав клавишу селектора, громко произнес:

— Можно по домам! Завтра в девять ноль-ноль всем быть в офисе. Охрана остается. Слава, зайди…

Я представил, как неожиданно в вечерней тишине прогремело его распоряжение и как парни встрепенулись в своих креслах — наверняка почти все устроились дремать. В течение трех минут были слышны отзвуки оживленного передвижения сверху вниз — люди покидали надоевшие за трое суток кабинеты.

Вскоре в двери показался Славик.

— Ну что, все? В смысле — закругляемся?

— Да, закругляемся, — подтвердил Дон. — Оставь первую смену, они будут ночевать у меня. И два человека из второй пусть постерегут офис. Сам тоже ночуешь у меня. Вопросы?

Славик катнул желваками и насупился, медля с ответом. Его недовольство было вполне понятным.

В обычное время офис охранял сторож Панкрат, который жил тут же, в каморке на первом этаже, поскольку в прошлом, до того момента, как Дон его подобрал и определил в сторожа, Панкрат был бомжем и хаты не имел. Кроме Панкрата, офис охраняли массивные решетки на окнах и современная сигнализация, выведенная на пульт ТСО в отдел охраны ГУВД.

Но даже если бы какому-нибудь придурку и удалось взломать монументальные входные двери, отключить сигнализацию и Панкрата, он обнаружил бы в кабинетах офиса запертые бельгийские сейфы с шестью степенями защиты.

Все бумаги, касающиеся деятельности фирмы (очень и не очень важные — все), по окончании рабочего времени запирались в эти сейфы. Этого требовал Славик (с молчаливого одобрения Дона). И он строго контролировал соблюдение этого правила.

В особняке Дона томились около десятка молодцев из деревень — при стволах. Так что требование оставить двух телохранителей сторожить офис, а самому ехать с тремя парнями домой к шефу было явной перестраховкой.

Славик уже открыл рот, и я подумал, что он сейчас напомнит Дону о том, что у него есть семья, и вообще… Но шеф, опередив его, очень мягко произнес:

— Так надо, Слава. Не буду настаивать, но… так надо.

И Славик тут же утух. Было у Дона такое умение: мгновенно дать понять человеку, как он его уважает и ценит, и как ему, Дону, необходимо то, что этот человек делает. Только вот почему-то в отношении меня он это умение применять не считал нужным.

— Я очень прошу: пусть ребята ночь не поспят. Надо постоянно осматривать кабинеты и подступы к офису. Хорошо?

— Не беспокойтесь, — только и сказал Славик, сочувственно посмотрел на шефа и вышел.

Все-таки классный мужик этот Славик! А наш патрон — хитрюга. Но ведь он предводитель, полководец, стратег…

За всю дорогу домой Дон не проронил ни слова. Я ни о чем не спрашивал, поскольку водила и расположившийся на переднем сиденье телохранитель не входили в число тех, с кем шеф мог вести доверительные беседы.

Дома мы довольно долго приводили себя в порядок. Потом ужинали вместе с телохранителями. А деловаров, оказывается, Дон отпустил в шесть вечера, позвонив домой из офиса.

За ужином мы с Доном на правах бездельников, опекаемых охраной, приняли на грудь изрядное количество замечательного зарубежного напитка крепостью 40 градусов, хранившееся энное количество лет в подвале этого дома.

Напиток оказал чрезвычайно хорошее, целебное действие на мой застрессованный организм, и я совсем забыл, какой вопрос мучил меня накануне. Решив, что больше не могу находиться за столом без риска ткнуться таблом в салатницу и уснуть, я пожелал всем спокойной ночи и покинул столовую.

Пробираясь в темноте через холл, я пару раз зацепился за что-то там стоящее, после чего вспомнил черта и экономику Дона с ее стремлением беречь электроэнергию.

Снимать с себя одежду мне почему-то было трудно.

Когда я, так и не сумев полноценно раздеться, повалился на кровать в комнате на втором этаже, где обычно почивал, и уже приготовился отбыть в царство Морфея, у моего изголовья вдруг возник Дон — как из тумана. Я глупо усмехнулся и выговорил, шевеля непослушным языком:

— Ты как пп… пфф-пффривидение, шеффф…

— Ну ты даешь, мой френд! — Голос его был на удивление трезв. — Вот твой ствол, не оставляй его где попало.

Он протянул мне пистолет. Я принялся соображать, где мог его забыть: в ванной или столовой? Плохо, очень плохо! Уже оружие теряем. Так и не сообразив, мазнул рукой, забрал пистолет и сунул его под подушку, с удовольствием вытянулся на кровати и закрыл глаза.

Тут же все поехало куда-то: отпечатавшийся в сознании интерьер комнаты, в которой я находился, здание офиса, какие-то потные смеющиеся хари со злыми глазами, вызывающие сильное желание врезать по ним, и — голос Дона, доносившийся откуда-то издалека. Напрягшись, я разобрал:

— …А ведь есть седьмой район, периферия…

Я с трудом разлепил веки. Дон сидел на подоконнике и говорил, глядя во двор, в непроглядную темень:

— Так получилось, что у меня с человеком, который командует периферией, не сложились отношения. Сам знаешь, у нас на периферии фермы и хозяйства. Они ему не подконтрольны — из-за моего высокого положения здесь, в городе. Так вот, в отличие от остальных боевиков он от Берковича не зависел. У него свои способы отмывания денег. Мой следующий ход — отнять у него вотчину. Он мешает мне развернуться. Раньше мне это было не по силам. А теперь, когда я прочно встану на следующую ступеньку, можно будет попробовать. Есть вариант — просто договориться. Но это маловероятно. Пока этот человек по кличке Грек никак не дал понять, что поддерживает меня. А должен бы сделать это, так как уже все боевики заключили со мной договор. Это очень плохо, малыш. Это почти как объявление войны. Но возникло еще одно скверное обстоятельство… Сегодня утром в городе появился Тимур…

Дон замолчал. Последние минуты я слушал его. Даже, можно сказать, внимательно слушал, несмотря на свое хмельное состояние. Сидел, прислонившись к спинке кровати, подложив за спину подушку.

Дон сказал о Тимуре? Это киллер с Северного Кавказа. По разным оперативным данным, которые невесть каким образом получал Славик, этот тип три раза появлялся в нашем городе на протяжении последних пяти лет. Он почти что мифическая фигура.

Каким-то образом узнавали, что Тимур был, или, как говорится, «работал» у нас, хотя вполне возможно, что его никто ни разу не видел. Как бы там ни было, появление этого призрака связывали со смертью нескольких человек.

В первом случае погибли двое сотрудников из отдела по борьбе с организованной преступностью, во втором и третьем — бригадиры «братвы».

Во всех трех случаях имели место разборки между районами. И во всех трех случаях убийства были организованы просто мастерски: без единого следа и малейшей улики. Только слухи — Тимур, дескать…

Это мне рассказал Славик, а он не склонен сочинять, поверьте. Еще Славик говорил, что Тимур — высококвалифицированный ликвидатор дореформенной закалки и убийц такого уровня в России и в бывших республиках можно по пальцам пересчитать. Вот насчет этого не уверен, нет. По-моему, это субъективное мнение. Может, Славик знает что-то про этого киллера, о чем не желает распространяться?..

Так или иначе, появление киллера в городе в период разборок наводило на грустные мысли.

— Он здесь уже целый день, — прервал мои размышления Дон. — Я обмозговал ситуацию и пришел к выводу, что его пригласили по мою душу…

дон все проанализировал. Ему это свойственно. А у меня включилась интуиция. Или… не знаю даже, как назвать… Что-то такое, благодаря чему я до сих пор остаюсь живым и невредимым, удачно выбираясь из передряг.

Если вдруг это что-то начинало шевелиться во мне (а это бывало, к сожалению, не во всех критических ситуациях: например, оно не появилось, когда меня снимали во время ликвидации Берковича), я старался к нему прислушиваться и поточнее определить, в связи с чем оно пробудилось.

Это есть у каждого — что-то вроде внутреннего голоса. Сейчас этот голос подсказывал мне, что Дон правильно оценил ситуацию. Опасения, которыми он приходил делиться, передались и мне.

Тимур уже сутки находился в нашем городе. Мой ли это знакомый, который объявил меня своим кровником, или не он, в данном случае не столь важно. В город прибыл киллер. Он находится где-то рядом. И, возможно, будет охотиться именно за Доном.

Вот и выходит, что, каким бы крутым ни был мой шеф, ему придется все-таки положиться на меня. Пусть выгляжу я балбесом во всем, что касается бизнеса, но когда ситуация выйдет из-под контроля и весь мир сузится до диаметра черного зрачка киллерского ствола, я один могу заменить дюжину телохранителей. Прислушиваясь к себе, к своему внутреннему голосу, я думал, что очень скоро это начнется.

Не знаю, сколько прошло времени. Я как-то незаметно уснул. Но лучше бы я не спал. Мне приснился кошмарный сон…

Тимур… Когда Славик впервые рассказал мне о киллере по имени Тимур, я не придал этому особого значения — Тимуров на свете много. Даже сегодня ночью, когда Дон пришел ко мне и поделился своими соображениями по поводу появления в городе известного киллера, на душе не стало очень уж тревожно. Ну да, я ведь был пьян.

И вот я проснулся в холодном поту от того, что он опять явился во сне — гоблин по имени Тимур, брата которого я убил два года назад.

Сначала я не сообразил, где нахожусь: показалось, что сижу в какой-то яме, сухой и душной, и еще показалось, что кто-то рядом есть в темноте и он, который рядом, на меня смотрит.

Я помял голову, пошарил вокруг руками, нащупал под подушкой пистолет и все сообразил. Встал с кровати, подошел к окну и отдернул штору. В комнате стало светлее: уже забрезжила заря.

Очень хотелось пить. Я облизал пересохшие губы. Осторожно открыл дверь и спустился вниз. Прошел через холл, где на ковре вповалку спали наши телохранители. На кухне обнаружил в холодильнике три бутылки пива, открыл одну о крышку стола и тут же, жадно глотая, опустошил, махнув рукой на возможную ангину. Полегчало. Мысли поуспокоились и приняли более стабильную форму, перестали мельтешить.

Взяв с собой оставшиеся две бутылки, я вышел в холл, проверил засов на входной двери и легонько пнул развалившихся на ковре наших «ангелов-хранителей», но они никак не прореагировали. Вот спасибо-хорошо! Охраняйте нас, охраняйте…

Поднявшись к себе, я растворил окно, подышал немного свежим утренним воздухом, выпил еще пивка и залез в кровать.

У вас не бывает иногда при пробуждении такого странного ощущения, что вы находитесь не там, где положено? Причем стойкого, стопроцентного ощущения — до мурашек по коже и судорожного сокращения ануса. Если нет, вы счастливый человек. Значит, вы ведете правильный образ жизни и обладаете абсолютно здоровой ЦНС.

Я проснулся и вдруг обнаружил, что нахожусь в коллекторе теплотрассы. Темно, душно, где-то журчит вода — внизу, по всей видимости; кроме того, еще до пробуждения, сквозь сон мне отчетливо слышалось жужжание небольшого мотора — возможно, где-то неподалеку перекачивали воду.

Сейчас моторчик молчал, но вода по-прежнему журчала, и я точно знал, что если сделаю одно неверное движение, то рухну вместе со своим ложем вниз, в вонючую жижу.

Несколько секунд, пока мое сознание подключалось к действительности, я пребывал в панике, пытаясь задержать дыхание и не двигаться.

Очухавшись окончательно, я облегченно вздохнул и тут же, шибанутый тревожной мыслью, полез под подушку. Ствол присутствовал. Я достал его, выщелкнул магазин и убедился, что патроны на месте.

На тумбочке рядом с кроватью была обнаружена целая бутылка пива, правда, теплого, но и такое через десять секунд оказалось у меня внутри.

Отдышавшись немного, я подошел к окну и раздвинул шторы. В комнату хлынул ослепительный поток солнечного света. Я распахнул окно и выругался. Не следовало закрывать его рано утром. Не было бы такого страшненького сна на грани с бредом.

За окном журчал фонтан. Струйки били довольно далеко, орошая множество цветов в большущих горшках, которые осенью затащат в дом.

Я еще раз выругался и сладко потянулся. Затем почесал грудь, зевнул и замер с открытым ртом.

Что-то было не так. Да, именно не так! Был солнечный августовский полдень — судя по солнцу, которое стояло в зените. Я отметил, что стоит прекрасная погода, обратил внимание, что имеет место здоровая «утренняя» эрекция, дом стоит на месте, я стою у окна, идиотски разинув рот.

В общем, все стояло, кроме машин, которые должны были находиться во дворе, на заднем плане у фонтана. Значит, Дон и охрана уехали и, как обычно, оставили дом на попечение дам — домработницы тети Даши и Наташки, пассии Дона в настоящий момент.

Нормально! По городу расхаживает киллер, который имеет конкретный заказ, а Дон преспокойно отправляется на работу, бросив на произвол судьбы жилье и даже не удосужившись меня разбудить.

Однако, прокачав все варианты возможной ликвидации шефа, я пришел к выводу, что скорее всего убийца не станет пользоваться снайперской винтовкой. Дона не будут душить проволокой и рвать гранатой на части. Слишком очевидно будет, что произошло заказное убийство.

К тому же многим известно, кто может стать заказчиком. В случае покушения на Дона начнутся разборки, но не такие, как после гибели Берковича, когда никто не знал, кто же посмел, а конкретные, с кровью.

А еще после ликвидации Дона появится много желающих из его окружения поквитаться за утраченное благополучие, налаженную жизнь и много другое.

Если заказчик не дурак, он должен учитывать все эти нюансы. И в первую очередь ему необходимо убрать меня, потому что, если я буду жив до начала акции, мне не составит труда испортить этим господам тщательно спланированное мероприятие.

Если же я останусь жить и после ликвидации Дона, у вражеской стороны появятся большие проблемы, поскольку я успел привязаться к Дону и после его смерти окажусь в буквальном смысле выброшенным на улицу.

Естественно, я буду мстить — жестоко и без особого выбора средств, как бы хрестоматийно это ни звучало. Именно так, по-другому не скажешь. Я, конечно, не Слай и не Ван Дамм, но в некоторых вопросах применительно к нашей действительности, пожалуй, даже покруче. Можете мне поверить.

Мне пришло в голову, что, наверное, вариант со снайпером все же исключать не стоит. Кто его знает! Я аккуратно пристроил подбородок на подоконник и внимательно осмотрел окрестности.

Особого удобства для снайпера сектор стрельбы не представлял. Со всех сторон двор окружал сплошной каменный забор. Сразу за забором росли раскидистые акации, высотой превосходящие его на одну треть. Ветки очень тонкие — ребенка не выдержат, не то что взрослого человека с ружьем. Близлежащие постройки были значительно ниже уровня крон.

Единственно возможным местом для снайперского гнезда могла быть только водонапорная башня, до которой, как я прикинул на глазок, отсюда было не меньше полутора тысяч метров. Значит, особо опасаться этого направления не стоило.

Если учесть разрешающую способность оптики и прицельную дальность стрельбы из наиболее типичного оружия снайпера — СВД (1300 метров), нужно быть просто волшебником, чтобы попасть в голову с такого расстояния.

Я покинул наблюдательный пункт и начал одеваться, морща лоб и решая, что мне прежде сделать — умыться или выпить пол-литра кофе. Извлек из-под подушки ствол, вставил магазин, снял с предохранителя, дослал патрон в патронник и, положив его рядом на кровать, завершил процесс одевания.

Ну, ты молодец, парень! Спокойно спал в никем не охраняемом доме часа четыре. Столько, по моим подсчетам, прошло времени после того, как уехал Дон. Нормально! Киллер мог зайти куда угодно. Перерезать мне глотку, потом без помех прошествовать к Дону в спальню, пару раз трахнуть его пассию и прикончить ее. Спуститься на кухню и приказать глуховатой тете Даше приготовить ему что-нибудь пожрать. Она скорее всего приняла бы его за одного из гостей, которые постоянно бывают в этом доме. Переждав, киллер мог спокойно поехать к офису и организовать наезд «КамАЗа» на машину шефа. И еще куча вариантов…

Лопух ты, Бакланов, что еще сказать… Я взял ствол и направился путешествовать по дому. Для начала спустился вниз и закрыл входную дверь на ключ, который постоянно висел на крючке в прихожей. Дон не имел привычки запирать свое жилище. К тому же дома постоянно была тетя Даша, оставался кто-то из гостей или очередная пассия.

Ну вот. Теперь, если в доме присутствует кто-то посторонний, ему не уйти — все окна на обоих этажах зарешечены, а второго входа нет.

На кухне я обнаружил тетю Дашу, которая готовила обед, и, объяснившись с ней с грехом пополам при помощи жестов, я понял, что Дон на работе, Наташку выставили к родственникам в деревню — на время и домохозяйка весьма недовольна тем обстоятельством, что я разгуливаю по дому босой.

На последнее замечание я махнул рукой и пошел из кухни прочь, соображая, каким образом более качественно прошмонать всю хату и не дать возможности гипотетическому врагу передислоцироваться из одной комнаты в другую.

Один вариант мне подошел. Все комнаты имели никогда не запирающиеся замки, ключи от которых висели в связке на стене в прихожей.

Завладев связкой, я еще раз убедился, что открыть изнутри входную дверь невозможно, затем в нерешительности остановился у порога и некоторое время гипнотизировал телефон.

Мне в голову вдруг пришла мысль, что, пожалуй, будет лучше, если я позвоню Дону в офис и попрошу прислать кого-нибудь сюда, а сам буду находиться радом с ним, на случай внезапного осложнения обстановки. А потом перевел взгляд под вешалку, где стояли мои туфли, и обнаружил, что в одной из них торчит свернутый в трубочку листок бумаги.

Я взял этот листок. На нем рукой Дона было написано: «Смотри за домом. Никуда не уходи» — и стояла его подпись.

Прочитал и подумал: если я сам потратил две недели на детальное изучение личности Берковича, профессиональному киллеру, пожалуй, понадобится не менее пяти-шести дней для тщательного ознакомления с жизненным укладом Дона, чтобы приготовить ему качественную «естественную» смерть.

Дон прав, надо присматривать за домом, поскольку это самое уязвимое место в обороне, и уж коль скоро я проспал, придется исправить оплошность и заняться тотальным обыском.

Я прошел на середину холла, плюхнулся в кресло и, положив пистолет на колено, быстро расслабился, впадая в медитативное состояние.

Отогнав назойливые звуки, доносившиеся с кухни, я попытался извлечь из подсознания возможную причину моего беспокойства. В сознании возникла бородатая морда с горящими беспощадными глазами. Ну вот, так и знал!.. Тяжело вздохнув, я поднялся из кресла и со связкой ключей в одной руке и стволом в другой поплелся наверх.

В доме не было никого. Оставалась малая доля вероятности, что кто-то проник сюда и затаился, пока я дрых. Но и эту долю я должен был исключить.

Одну за другой я обошел пять комнат наверху, внимательно изучая все места, где мог разместиться человек или оставить хоть какой-то след, свидетельство своего пребывания, скажем, коробку из-под сигарет или окурок. Обследовав комнату, тут же запирал ее на ключ.

Только одна комната для гостей, ничейная, оставалась незапертой, поскольку ключ от нее отсутствовал. Наморщив лоб, я в течение некоторого времени пытался припомнить: а был ли он вообще? И не припомнил. Потому что в этом доме никогда раньше не пользовались ключами.

Здесь, по-моему, вообще никто ключами не пользовался. Входная дверь на первом этаже запиралась изнутри на массивный засов. В доме в течение дня всегда находился кто-то из своих. Комнаты на втором этаже никогда не запирались, кроме той, в которой спал Дон — с примыкающей ванной: в ее дверь был вмонтирован английский замок, который при хлопке закрывался сам.

Посоображав немного, я решил особо не озадачиваться отсутствием ключа, но взять это себе на заметку. Затем я так же тщательно обследовал все помещения на первом этаже, включая примыкавшую к кухне кладовую, чем привел тетю Дашу в состояние сильного беспокойства, которое она выразила посредством яростной жестикуляции и усиленного мычания.

Мне пришлось потратить немало энергии, чтобы как-то объяснить и оправдать несанкционированное хозяином вторжение в ее владения. Наконец я написал на листке бумаги: «Злые люди хотят убить Дона. Будьте настороже!!!»

После этого тетя Даша сделала глаза по рублю, перекрестилась и, тревожно озираясь по сторонам, начала мычать, что-то изображать, описывая полушария вокруг головы. Видя, что я плохо схватываю, она вырвала у меня ручку и коряво написала ниже моего страшного объяснения:

«Прихадили сантьехники три штуки в 9 часов минять кран ванной навирху у хазяина кода ты спал».

Меня бросило в жар. Вот оно!!! Я только мельком оглядел ванную, примыкающую к спальне Дона. Там все гладко и спрятать что-либо проблематично. Черт! Вот лопух!

Я бросился к телефону и набрал номер офиса. Выслушав мой лепет, Дон сообщил, что где-то неделю назад он действительно вызывал сантехников: кран в ванной шипит и мешает спать. В жэке сказали, чтобы ждал, однако не очень-то торопились.

Узнав, что сантехники наконец-то появились в его ванной, Дон хмыкнул и посоветовал мне особо не напрягаться. А когда я предложил прислать домой кого-нибудь из охраны, с тем, чтобы самому приехать в офис, он категорически отказался, сославшись на то, что обстоятельства требуют, чтобы я некоторое время посидел дома.

Я несдержанно ответил, что прекрасно знаю про эти самые обстоятельства, и заявил, что не считаю, будто бы они так уж настоятельно диктуют необходимость моего заточения, на что мне было приказано заткнуться, тщательно осмотреть ванную и охранять дом. Затем последовало демонстративное кидание трубки на рычаг (с той стороны), после чего я подулся ровно десять секунд — времени больше не было — и стремительно бросился на второй этаж.

Возле двери в ванную я остановился и внимательно осмотрел спальню шефа. Осматривать было в принципе особенно нечего. Весь интерьер составляли: здоровенная двуспальная кровать, трюмо на гнутых ногах, платяной шкаф и полка у изголовья кровати, где Дон держал литературу — он любил почитать перед сном. Более ничего.

На обыск ванной у меня ушло минут десять. Тщательно обследовав каждую щелочку и простучав каждую плитку кафеля, я ничего не обнаружил и, осмотрев кран, убедился, что он действительно новый, не шипит и прекрасно работает. Более никаких следов деятельности сантехников обнаружить не удалось.

Еще раз проверив спальню, я залез под кровать и прощупал там каждый квадратный сантиметр. Глухо, как в танке.

Я сел на ковер, прислонился спиной к кровати и задумчиво наморщил лоб. Или я идиот, и это действительно были сантехники, или меня крепко обули. Но каким образом? Вот зараза! Хоть вой с досады!

Я собирался встать, как вдруг заметил на ковре пыль. Небольшое пятно белой пыли диаметром с донышко стандартного чайника. Было заметно, что кто-то недавно чистил ковер щеткой, но эти частички какого-то вещества засели-таки между длинных ворсинок. О!

Я тщательно осмотрел пятно. Пыли было совсем не много: если не приглядываться, не заметишь. Затем такому же тщательному обследованию подверглись кровать и потолок. Я даже его простучал, воспользовавшись для этого ножкой табурета-пуфика, которую тут же ловко отвинтил и потом бросил под кровать.

Ничего особенного — бетонная плитка, покрытая толстым слоем грунтовки и водоэмульсионной краски. На кровати тоже ничего не нашлось такого, чтобы порадовать самолюбие охотника.

Быстренько прокачав вариант с отравляющими веществами, я прикинул, насколько хватало базы, какие могут быть использованы эти самые ОВ; спустился вниз, где, настояв на своем, потребовал у тети Даши резиновые перчатки и марлю, а когда мне все это вручили, я, проигнорировав тети Дашино замечание в виде покручивания указательного пальца у виска, соорудил марлевую повязку и, прихватив здоровенный нож для разделки мяса и лист бумаги, пачка которой валялась на холодильнике для хознужд, поднялся наверх.

Тщательно соблюдая меры предосторожности, я наскреб на бумагу с ковра мизерное количество белого вещества, аккуратно свернул листочек, упаковал в пакетик, который также реквизировал у тети Даши, и после этого выбросил перчатки, нож и повязку в мусорный бачок. И тщательно вымыл руки с мылом.

Затем позвонил Дону, сообщив о проделанной работе и своих соображениях по этому поводу. На том конце провода воцарилось томительное молчание, затем Дон сказал, что сейчас пришлет ко мне Славика. Это прозвучало примерно как «Ну, ты там совсем навернулся!» — так я понял. Особенно, по-видимому, шефа задело то, что я два раза очень настойчиво потребовал направить пыль на химический анализ.

Минут через сорок действительно подъехал Славик, ни слова не говоря, забрал пробу пыли и смылся. Весь вид его свидетельствовал об окончательном разочаровании в моих умственных способностях.

Проводив Славика, я произвел скрупулезный осмотр двора и немногочисленных построек. Затем уделил несколько минут оранжерее, хотя там было пусто — лето, знаете ли. После этого я обошел по периметру забор и исследовал каждую его впадинку, открыл калитку и то же самое проделал снаружи, продираясь через кусты, и убедился, что там полнейший порядок.

Вернувшись в дом, я было присел отдохнуть. И подскочил как ужаленный. Чердак! Я не осмотрел чердак, хотя с него следовало бы начинать обыск.

Метнувшись на второй этаж, я застыл возле железной лестницы, расположенной для удобства в самом конце коридора. Люк не запирался. Строители не предусмотрели для этой цели никакого приспособления типа петель, пробоев или элементарной щеколды. Вот тебе раз!

Таким образом, в дом, хорошо защищенный от вторжения снизу, можно было запросто залезть через крышу! Подергав дверные ручки, я убедился что двери всех комнат, кроме ничейной, заперты. Заглянув на всякий случай в ничейную комнату, я вернулся к лестнице.

Осмотр ступенек и перил ничего не дал: они были абсолютно чистыми, поскольку сегодня тетя Даша делала плановую уборку, во время которой она обычно не пропускала ни одного квадратного сантиметра всякой поверхности.

В общем, лестница стояла свежевытертая и таинственная. Я закрыл глаза и расслабился, прислушиваясь, не скажет ли мне внутренний голос: есть там, на чердаке, кто-нибудь или нет. Не услышал и, тяжело вздохнув, приготовил ствол к немедленным действиям. И полез.

Конечно, переться в одиночку на чердак глупо. Если есть предположение, что там сидит тип, который хочет твоей смерти, да не просто тип, а профессиональный убийца, имеющий уже большой опыт, надо вдвоем (обязательно вдвоем!) бесшумно подкрасться к чердачному окну и по команде кого-то третьего или по часам, но секунда в секунду, одновременно вломиться на этот самый чердак со стволами на изготовку. Тогда да, выжить можно…

Еще лучше бросить туда гранату с хлорацетофеноном или, на худой конец, шашку «уч. я. д. г.» тогда тип сам спрыгнет. Я очень сомневаюсь, что у него с собой имеется противогаз.

Тетя Даша на роль напарника тянула очень слабо. И гранат для химической атаки в доме не было. Вот так.

Я уперся головой в люк и с сожалением констатировал: придется совершить подвиг, поскольку ждать прибытия Дона с ребятами — значит, самолично истоптать профессиональную гордость. Мол, есть предположение, что на чердаке засел киллер или там заложено взрывное устройство… Но видите ли, я один соваться не стал — мало ли чего…

А вдруг там пусто? Со стыда тогда сгореть можно!

Ухватившись левой рукой за последнюю балясину, я начал головой открывать крышку и направил ствол в сторону медленно расширяющейся щели. Когда крышка поднялась настолько, что можно было рассмотреть чердачное пространство, я замер и некоторое время смотрел и слушал.

Положенного в таких местах хлама типа садовых кресел и иной рухляди Дон на чердаке не держал, поэтому моему взору открылось чистое пространство, неплохо освещаемое через чердачное окно и посыпанное тонким слоем шлака.

Оставался небольшой промежуток сзади — люк был сделан на расстоянии 35–40 сантиметров от стены. Немного, но вполне достаточно, чтобы встать туда и хладнокровно ждать появления потного (от напряжения) затылка или лба.

Мне сделалось тоскливо. В любом случае у него преимущество. Он знает, кто я, поэтому суетиться не будет. Положение его в настоящий момент на 300 процентов лучше моего. Более того, если я сейчас захлопну крышку, он может спокойно всадить в нее несколько пуль, и я труп, поскольку крышка сделана из нескольких сухих досок и обита листовой жестью. Такую преграду спокойно возьмет даже тупая девятимиллиметровая пуля. А если револьверная остроконечная? Да со стальным сердечником?

Прокачивая эту версию, я стоял и чувствовал, что надо форсировать события, иначе можно умереть от кровоизлияния в мозг. И форсировал.

Прикинул угол, резко даванул головой на крышку, просунул руку в расширившуюся щель, изогнув ее по мере возможности, и произвел три выстрела. Затем резко откинул крышку и, ввалившись на чердак, быстро перекатился от короба, резко разворачиваясь головой к врагу…

На чердаке никого не было. Это я обнаружил, как только злополучная крышка рухнула обратно. Больше тут прятаться негде…

Я побродил по чердаку, разгребая шлак и всматриваясь в углы в надежде обнаружить следы пребывания посторонних — безуспешно.

При попытке вернуться обратно возникли непредвиденные осложнения. Не открывалась крышка люка. Она находилась на глубине сантиметров двадцать от верха короба и настолько плотно прилегала к стенкам, что не было ни малейших щелей. Если учесть, что крышка с обеих сторон была обита толстой жестью, открыть с чердака ее можно было только имея сверло по металлу или закаленное долото. Наверно, я напрасно плохо думал о строителях.

Решив действовать иначе, я направился к чердачному окну и тут обнаружил еще одну неприятную деталь. Здоровенное окно, живописно смотревшееся снаружи, было выполнено из множества ячеек, через которые не пролезало даже колено, и по контуру переплета проходила металлическая арматура, крашеная в белый цвет и один к одному повторявшая каждый изгиб рамы. Во! Я действительно напрасно плохо думал о строителях…

Я вернулся к люку, с минуту поскучал, затем, приложив ухо к крышке, попытался определить, точно ли внизу нет никого типа тети Даши, наполовину определил и, немного поколебавшись, произвел в крышку выстрел под углом в 45 градусов. Пуля пробила препятствие насквозь — как и ожидалось. Я наконец-то смог себя освободить. Зацепил мушкой пистолета за край образовавшегося маленького отверстия, и… С пятой попытки получилось.

Скользнув взглядом по трем отверстиям в крыше, которые теперь будут напоминать о моей стрельбе по пустоте, я покинул доставивший мне столько волнений чердак.

Спустился, вышел из дома, пересек двор и выглянул из калитки. Против ожидания шум, который я поднял, не возбудил ни у кого любопытства. Нормально. Значит, если киллер откроет стрельбу в доме, даже без глушителя, никто не станет беспокоиться. Здорово…

Возвратившись в дом, я плюхнулся в кресло прямо в холле и некоторое время отдыхал, перекинув ноги через подоконник. Что-то было не так. Да, я сделал все от меня зависящее: обыскал дом, отправил на экспертизу непонятное белое вещество, хотя более чем на 90 процентов был уверен, что это известка или водоэмульсионка, предупредил шефа…

И тем не менее меня не покидало ощущение незавершенности — как будто я еще что-то не сделал. И это что-то — очень важное звено в начавшейся войнушке между мной и киллером.

Да-да, между им и мной. Дон в таком случае выступал в роли моего подопечного. Судьба вручила мне его со строгим наказом — сохранить живым и здоровым, потому что я втянул его в эту передрягу. Пусть эта передряга и была произведена во благо его процветания, но ведь он об этом меня не просил…

Поболтав ногами, я встал и бессмысленно прошелся по дому, мимоходом сообщив тете Даше посредством невербальной коммуникации, что мне пора обедать.

В прихожей я заинтересовался толстой телефонной книгой. Сначала просто мазнул по красной обложке взглядом, потом сосредоточился и несколько секунд соображал: что в ней имелось такого, что на данном этапе мне может пригодиться? Я быстро ее перелистал и, разыскав номер нужного жэка, тотчас же позвонил.

Гудков через десять трубку взяли, и я в течение сорока секунд имел удовольствие пообщаться с обладательницей противного голоса, которая сообщила, что заказ на ремонт крана по такому-то адресу действительно поступил давно, а вот была там сегодня бригада сантехников или нет, в данный момент выяснить не представляется возможным, поскольку эти ребята появляются только утром, когда получают наряды. Она посоветовала мне позвонить завтра в 9.00 и спросить мастера.

Я отправился в столовую, потому что оттуда наконец раздался стук вилки о тарелку, производимый тетей Дашей, — сигнал к обеду.

Что было на обед, я уже спустя полчаса не помнил — настолько меня расстроила неясность в отношении сантехников и то, что я проспал их приход. Пообедав, я поднялся наверх, зашел в ничейную комнату, принял на ковре расслабляющую асану и попытался сосредоточиться.

Через пару минут я понял, что мне это плохо удается, так как имеются два сильно отвлекающих фактора: теснота брюк и плохое усвоение очень быстро проглоченного обеда.

От первого фактора я ничтоже сумняшеся тут же избавился — снял брюки и остался в трусьях, затем удобно уселся, прислонившись спиной к дивану.

Второй пришлось подавлять волевым усилием, точнее, не повторять, а игнорировать. Борьба с отвлекающими факторами может показаться излишней, но, поверьте на слово, максимально расслабиться и достигнуть медитативного состояния можно только в том случае, если сумел полностью исключить все раздражители.

Вероятно, обед сыграл злую шутку или я переволновался, но факт остается фактом — я проснулся и обнаружил, что в дверях стоит Дон, а из-за его плеча удивленно таращится Славик.

— Проблемы с энергообменом? — Дон вопросительно указал на брюки, висящие на стуле.

— Ээээ… Я это… Ну, сосредоточиться…

— Угу… — Дон кивнул головой и оттопырил нижнюю губу, а Славик фыркнул, покрутил пальцем у виска и удалился.

Дон несколько раздраженно поинтересовался, зачем это я запер двери на втором этаже, и я как можно короче объяснил, каким образом тут развлекался во время его отсутствия и что просто забыл отпереть двери — только и всего.

Про стрельбу я умолчал в надежде, что эпизод с чердачным люком канет в Лету — когда еще кому-нибудь приспичит залезть на чердак. Я постарался придать весомость своим разъяснениям, но, очевидно, это получилось из рук вон плохо, потому что шеф не стал слушать до конца, махнул рукой и велел двери отпереть.

Выполнив распоряжение, я спустился в холл, прихватил из библиотеки «Петлю и камень…» Вайнеров и, забившись в самый дальний угол, чтобы не мозолить глаза, довольно долго читал. Чувствовал я себя при этом, как подросток из профессорской семьи, умудрившийся схватить в школе сразу три двойки.

Очень скоро обнаружились следы моей дневной активности. «Хранители тела» не поленились произвести осмотр дома и нашли дырку в люке и три в крыше. Это послужило темой для оживленного разговора, включавшего немало замечаний, посредством которых Славик и его зам Серега оценили мои умственные и другие способности, на что я предпочел не реагировать.

Часов в десять сели ужинать. Все вместе. Дон тактично не делал в эти дни разделения между управлением и низовым звеном. Мы были командой, которая решала одну задачу.

Ужин прошел плохо. Все напряженно молчали. А под конец Серега наехал на телохранителя Женьку, который должен был дежурить во дворе, а вместо этого сел с остальными за стол.

Он очень грубо его отчитал и выгнал из-за стола. У парня даже слезы на глаза навернулись от обиды. Дон счел нужным вмешаться:

— А ну прекратите! — он жестом заставил Серегу замолчать и задержал Женьку. — Спокойно, дети мои, спокойно. Не надо ругаться. Если мы начнем дергаться, наступит массовый психоз. Я понимаю, все хотят домой, к семьям. Но нужно еще немного потерпеть. Держите себя в руках. А то один на крыше стреляет: враги ему мерещатся, другой кричит на подчиненного, третий заказчиков перепугал до полусмерти… — Дон обвел сидевших тяжелым взглядом. — Мы должны быть только чуть собраннее и готовы к различного рода осложнениям. Еще ничего не случилось, а мандраж уже вовсю! Не думаю, что какой-то идиот полезет в дом, полный вооруженных людей. Но все-таки еще рановато трубить отбой. Полагаю, что нам придется побыть вместе еще как минимум дня четыре. Так что же, к концу этого срока вы друг друга перестреляете? Давайте беречь друг друга, мы — одна команда… Вопросы есть?

Вопросов не было. Женька, оторвав спину от косяка, сообщил Сереге, что был не прав и отправился на пост, а Серега пробурчал нехотя, что он погорячился и приносит свои извинения. А я, уцепившись за фрагмент выступления Дона, настойчиво потребовал объяснить, что же там получилось с заказчиками.

Славик тут же смутился и сосредоточился на котлете, остальные скромно улыбались. Дон охотно сообщил, что, памятуя о гипотетическом киллере, Слава сегодня к концу рабочего дня проявил бдительность — в это время откуда-то из Дагестана приперлись заказчики и на беду свою оказались «лицами кавказской национальности». Свое положение они усугубили тем, что пытались в кабинете Дона как-то резко (так показалось Славику) открыть кейс с бумагами. Славик ловко положил всех на пол и обыскал. При этом он очень громко отдавал команды, и на шум со всего офиса сбежались наши люди. Заказчики, понятное дело, остались очень недовольны и сообщили Дону, что его начальник службы безопасности очень опасный тип. И вообще…

Мне стало сразу как-то хорошо на душе. Когда узнаешь, что не один ты опростоволосился, всегда приятно. Немного похохмили, добили ужин — спиртное на этот раз проигнорировали — и разбрелись кто куда по разным углам большого дома.

Я объединился со Славиком и Серегой, и мы минут сорок сидели в холле, потягивали пиво и обсуждали диспозицию. В принципе как теоретик против них я ноль, поскольку они оба имели за плечами солидный опыт работы в органах, а потому я только делал круглые глаза и внимательно слушал соображения этих двух пинкертонов.

За полгода, проведенные в фирме, я обоих достаточно хорошо изучил. Несмотря на кажущуюся безалаберность и пассивность, которая поначалу меня здорово доставала, эти парни были мастерами своего дела. В данный момент это обстоятельство меня ободряло — приятно работать с надежной командой, когда ситуация вот-вот закрутится в штопор.

В принципе и телохранители наши при всей их неповоротливости были ребятами надежными — недаром их отбирали профессионалы по одним им понятным критериям. При всех своих недостатках они были до конца преданы хозяину. А я по собственному опыту знаю, как это важно, когда за твоей спиной стоит пусть не ас, но настоящий мужик, товарищ. Если тебе грозит опасность, он, возможно, не сумеет провести какой-то потрясающий прием, зато защитит грудью…

По ходу разговора Славик без всяких подковырок сообщил, что эксперт из лаборатории определил, что порошок, который я наскреб, это водоэмульсионная краска. Я несколько сконфузился и не стал развивать тему.

Закончив обсуждение диспозиции, Славик с Серегой решили на улице пост не выставлять, поскольку в доме была целая куча людей со стволами — шесть мужиков, не считая Дона. Обсудив все нюансы, Серега созвал телохранителей и назвал им их посты на ночь.

Мне не очень понравилось, что в ничейной комнате на втором этаже никто не находился, но я сдержался — там вообще никто никогда не спал, кроме гостей, а Сереге, наверное, виднее…

Разошлись. Я прихватил из холодильника банку пива, отметив, что это становится дурной привычкой, взял Вайнеров и отправился к себе. Почитав с полчаса, я обнаружил, что скоро полночь, а спать совсем не хочется — днем выспался. Кроме того, что-то здорово беспокоило: опять всплыло давнее ощущение незавершенности.

Итог получился неутешительным. Весь день шарахался в поисках несуществующего киллера, испортил крышу и люк, лопухнулся во многом, как перепуганный стажер-первогодок. Отчасти утешало то, что Славик тоже свалял дурака в офисе, но особенного успокоения это обстоятельство не давало.

После некоторых размышлений мне вдруг в голову пришла мысль, которой можно было бы обзавестись гораздо ранее — в самом начале поиска гипотетического киллера. Я даже застонал от досады. Ну надо же, а!

Быстренько натянув трико, я спустился вниз и вломился в кладовку, где мирно почивала тетя Даша. На этот раз, чтобы не тратить времени на объяснения жестами, я взял на холодильнике листок и тут же лежавший карандаш. Быстро написал: «Сколько было сантехников?»

Тетя Даша удивленно таращилась сначала на меня, потом на бумагу. Когда испуг и удивление исчезли, она постучала себя согнутыми пальцами левой руки по голове и начала беззвучно смеяться. Я прекрасно ее понимал, однако настойчиво требовал ответа, пихая ей под нос листок.

Она прекратила смеяться и показала три пальца. Это понятно. Я тут же приписал внизу: «Был ли среди них кавказец?»

Тетя Даша на некоторое время замешкалась, потом посмотрела на меня исподлобья и закивала головой, опять выставив вперед три пальца.

Я досадливо поморщился и убрал ее руку — понял, понял, что было трое сантехников, уважаемая. И опять потыкал в нижнюю надпись, а для убедительности жестами изобразил, как мне думалось, нечто похожее: показал нос, надулся и растопырил руки.

Тетя Даша вдруг сильно замигала, яростно затрясла головой и, отобрав у меня карандаш, написала на обратной стороне листа:

«Все трои насмены. Один балшой с носом и два худючие бородатики. Плохие мастира. Адин руку парезал — я давала ед и бинт».

Написав это, тетя Даша замахала на меня руками и указала несколько раз на дверь. Я машинально кивнул, выключил свет и вышел из кладовки, чувствуя, как что-то сжимает низ живота и перехватывает дыхание.

Скажите, вы когда-нибудь видели в русском городе сразу трех сантехников-кавказцев? И как часто профессионал в процессе замены крана режет себе руку?

Я чувствовал себя так, будто средь бела дня оказался на людной улице совершенно голым. Пока я дрых, киллер был здесь со своей командой. Был долго, почти три часа. Пришли они в девять, ушли же, как показывает тетя Даша, за десять минут до моего пробуждения. А пробудился я в полдень! Сколько времени нужно троим сантехникам, чтобы поменять кран? Правильно… Тогда что же они делали столько времени в этом доме?!

Глава 13

Всегда страстно желал, чтобы у меня зафункционировал третий глаз. Да-да, не удивляйтесь. Уже и не помню точно, кто и когда подбросил мне такую информашку, но, узнав, что у человека где-то меж бровей или посреди лба что-то такое есть, я здорово заинтересовался.

Третий глаз здорово пригодился бы в моей профессиональной деятельности, и потому я верил, что есть такое явление — по крайней мере очень хотел, чтобы было.

Самое печальное заключалось в том, что никаких инструкций и методических рекомендаций по тренировке третьего глаза я нигде не обнаружил. А советы расплодившихся магов и экстрасенсов сводились примерно к следующему: воздерживайся от всего лишнего, постоянно тренируй волю, не делай зла и постигай высшую истину.

Такой вариант меня сильно не устраивал. Проще было бы забраться куда-нибудь в горы и застрелиться. Труп на леднике как нельзя более соответствовал бы их идеалу: ничего не ест, никого не имеет, совсем не расходует энергию, лежит себе безучастный ко всему. Вот так.

Позже меня все-таки познакомили с одной, как выразились, «сильной экстрасенской», которая сразу пообещала, что откроет мне этот третий глаз — всего за три-четыре сеанса.

Несмотря на скептическое отношение к деятелям подобного рода, я с радостью согласился на это предложение: до того хотелось, чтобы глаз зафункционировал.

Экстрасенска была ничего себе — лет тридцати пяти или около того, но посоперничала бы с женщиной и более молодой: видимо, не ела холестерин и прочую дрянь, диету соблюдала.

Она притащила меня в свою квартиру, начертила мелом на полу геометрически безукоризненный круг, затем, вписав по окружности какие-то символы, велела мне обнажиться совсем и встать в центр круга.

Я было возразил, что, может, совсем не обязательно обнажаться, но она сообщила, что тогда энергия не сможет спокойно проходить через мой контур. Пришлось повиноваться, и вскоре, изрядно смущенный и без какой-либо одежды я стоял в центре загадочного круга.

Экстрасенска сдвинула шторы, зажгла кучу свечей в разных подсвечниках и сказала, чтобы я не отрываясь смотрел на одну свечку, то есть сконцентрировал внимание. Это я умел хорошо и потому уставился на пламя без лишних вопросов.

В это время моя чародейка ушла в соседнюю комнату и пробыла там некоторое время. Я успел практически полностью расслабиться и впал в околомедитативное состояние.

Неожиданно экстрасенска ворвалась в комнату с какой-то мочалкой в руках, совершенно голая, испещренная кабалистическими знаками (начертанными, по-моему, акварелью), и стала скакать вокруг меня, бормоча заклинания и махая мочалкой под аккомпанемент стучащих деревянных бус, которые в изобилии висели у нее на шее.

Возможно, я все-таки не очень хорошо сконцентрировался, потому что у меня случилась сильнейшая эрекция, что колдунье, по-видимому, здорово не понравилось. Наверное, это не входило в программу, поскольку она схватила один из подсвечников с шестью зажженными свечами и ткнула меня им в причинное место. Из меня вырвался дикий вопль, эрекция мгновенно пропала, а еще, как я обнаружил, пропала вся растительность на этом самом месте и всякое желание экспериментировать дальше.

В общем, я обозвал ее дурой и еще как-то, быстро оделся и смылся, несмотря на горячие увещевания продолжить сеанс. Побежал в аптеку испросить средство от последствий общения с потусторонними силами…

После этого я решил заняться третьим глазом сам. Раздобыл каучуковый шарик и стал отрабатывать упражнение, которое в детстве показал мне тренер по у-шу. Тогда на это упражнение я особого внимания не обратил и вот спустя много времени вдруг вспомнил: тренер говорил, что это упражнение развивает третий глаз.

Не знаю, что конкретно он имел в виду, но фраза о третьем глазе вдруг всплыла из глубин моей памяти именно в момент завершения неудачных поисков.

Методика тренировок с шариком предельно проста. Нужно иметь бетонную стену или что-то в этом роде — чтобы получался хороший отскок.

На первом этапе бросаешь шарик в стену с разных расстояний и ловишь, что поначалу довольно непросто. Десять раз с двух метров, десять — с метра, почти вплотную и так далее.

Освоившись с простыми бросками, переходишь ко второму этапу, который отличается от первого лишь тем, что упражнение выполняется в сумерках — при очень слабом освещении. На третьем этапе ловишь шарик с завязанными глазами.

Поначалу я был сильно не уверен в успехе. Подумайте сами, легко ли этому научиться. Однако все получилось довольно сносно. Уже к концу третьей недели тренировок я ловил шарик с завязанными глазами семь-восемь раз из десяти.

Период был вполне благоприятный: мы в течение четырех месяцев никуда не выезжали, жили в учебном центре и с утра до вечера занимались БСП.

Наши парни, заметив мое увлечение, покачали головами, но особого любопытства проявлять не стали: у нас почти каждый имеет какой-то бзик и без надобности проявлять любознательность просто не принято.

Освоив третий этап, я почувствовал себя на порядок выше, чем был до этого. Очень возможно, что это было самовнушение, но я чувствовал, что сумею делать то, чего другие не смогут, а в нашей среде этого добиться очень не просто.

Я не остановился на достигнутом и наряду с упражнениями на отскок делал кое-что еще. Во взводе у меня служил пацан, который с детства занимался у-шу и айкидо, но не так, как я, а целеустремленно: он сделал это занятие делом своей жизни. Маленький, смуглый, крепкий и спокойный, как удав.

Ни один из наших богатырей не мог работать с ним в спарринге более тридцати секунд. Он в буквальном смысле завязывал партнера его собственными руками и ногами, не причиняя, впрочем, особого вреда. Кроме того, этот паренек быстрее всех забирался с шестом на третий этаж, без видимых усилий и вываливал ударом босой ноги угол кирпичной кладки и вообще лучше всех выполнял любое упражнение, требовавшее точности и хорошей координации.

Увидев, что я работаю с повязкой на глазах, он предложил заниматься с ним в мягком спарринге — вслепую. Мы попробовали, и уже через десять дней появились результаты. Не бог весть какие, но я мог уворачиваться, ловить его руки и ноги, отражать примерно три из четырех ударов.

Правда, наш инструктор Виталик очень прозаически сообщил, что таким образом я тренирую вовсе не третий глаз, а координацию движений с акцентом на уши. Я отмахнулся от него, потому что имел цель, ради которой стоило работать до седьмого пота и не замечать скептических взглядов.

Некоторое время спустя я перешел на угол. То же самое, что и со стеной, но на порядок сложнее. Становишься в угол и бросаешь шарик в стену. Он ударяется, рикошетирует в другую, непредсказуемо меняя направление. А ты сумей поймать. Повязку пришлось пока отложить. Упражнение само по себе довольно трудное. Через неделю я стал работать в режиме «сумерки».

Как раз в это время Виталик (он, видимо, из моих занятий сделал кое-какие выводы) припер откуда-то стробоскоп, магнитофон с усилителем и две стоваттные колонки. Окна спортзала пацаны под его руководством закрыли черной непроницаемой бумагой, которая, когда не надо, скручивалась в рулон и крепилась проволокой.

Эффект был потрясающий. В темном зале вовсю визжал металл, мигал стробоскоп и наши парни работали в парах.

Поначалу эта Виталькина задумка доставила нам кучу синяков и массу беспокойства в связи с соблюдением мер безопасности. Но пацаны быстро пообвыкли, и с течением времени это стало неотъемлемой частью как занятий по рукопашному бою и спецподготовке, так и подготовки в психологическом плане. Создавалась ситуация групповой уличной драки в ночное время — так однажды в разговоре определил свое изобретение Виталик.

После занятий я оставался в зале и работал с шариком в углу при вспышках стробоскопа и под завывание «Коррозии». Поверьте на слово — это очень трудное упражнение. Вскоре я уже надевал повязку.

Проведя в спортзале в общей сложности три с половиной месяца, я достиг весьма значительных результатов. Ловил шарик в углу восемь из десяти раз с повязкой на глазах и довольно сносно работал в спарринге с парнишкой, который «как удав». Третий глаз у меня так и не открылся.

Через пару недель мы вылетели в горы, в район ЧП, и пробыли там полтора месяца. При возвращении решили в узком кругу отпраздновать завершение командировки и отправились в кабак.

Мы были в гражданке, все пятеро — славяне, немного шумели, никого, впрочем, не задевая. Носатые завсегдатаи приняли нас за каких-то приезжих лохов — обычных подвыпивших граждан, ну и… В общем, мы уложили пару десятков носатых, отобрали два ствола, из которых по нам собирались выстрелить, и смылись до приезда правоохранительных органов, разумеется, уплатив по счету.

Тогда я еще был уверен, что любим своей супругой, а потому поперся прямиком домой. В подъезде и около все лампочки отсутствовали. Куда они делись?

Те четверо возникли неожиданно. Позже я рассудил так, что за ребятами, с которыми я был в кабаке, они вообще и не пошли даже: не идиоты же, чтобы лезть с разборками в общагу военных. А я имел квартиру и, отделившись от ребят, топал по ночному городу совсем один.

В общем, они наскочили на меня внезапно. По стилю нападения можно было предположить, что это большие любители поработать конечностями.

Вот тут и включилось то самое — что-то типа третьего глаза. Объяснить конкретнее не могу, поскольку впервые в жизни подобное испытал. Я их ВИДЕЛ. Не знаю, каким образом — стояла кромешная темнота, время было около половины второго ночи, — но я их видел.

Мне удалось очень легко вырваться из кольца. Они надеялись сходу давануть массой: в темноте против одного это 200 процентов успеха. Секунд через десять или двадцать я осознал, что по сравнению со мной они слепы, как новорожденные котята. Один даже рубанул своего товарища, посчитав, что он — это я.

Что сказать? Я в буквальном смысле истоптал их на околоподъездном пятачке, а когда они отключились, поднялся домой и вызвал «скорую помощь», успокоив ничего спросонья не понявшую жену.

Не думайте, что я рисуюсь и насочинял вам здесь… Просто я каким-то образом очень хорошо различал силуэты и движения в полной темноте, в то время как мои противники этого не умели.

Обретенное качество выручало меня потом не раз. Расскажу еще один случай, недавний.

Начав работать у Дона в фирме, я решил, что мне необходимо шлифовать английский язык, изучать хитросплетения бизнеса и поддерживать физическую форму. Языком занимался дома, бизнесом — на работе, а тренировки…

Я договорился с парнями в «Динамо», и меня пускали тренироваться в прекрасно оборудованный спортзал. Дон благосклонно отнесся к моим занятиям и даже иногда отпускал меня пораньше, если не нужно было куда-либо ехать.

Тренировался я ежедневно по три-четыре часа и вскоре уже не чувствовал себя развалиной. Упорядочились физиологические процессы в моем организме, и у меня возникли сексуальные проблемы. Хотелось трахаться.

После случая с Милкой, секретаршей Дона, я не имел контактов с противоположным полом — некоторое время думал только о ней, но Дон практически сразу же перевел объект моего вожделения на периферию, даже не потрудившись придумать приличное объяснение своему решению.

Теперь на месте Милы работала худосочная грымза лет сорока с лошадиной мордой и выдающимися аналитическими способностями, иметь которую можно было, наверное, только после принудительного введения тройной дозы КВ 4КНВ — и то с повязкой из драпа на глазах (КВ 4КНВ — это конский возбудитель, четыре капли на ведро — слышали, наверное, такой анекдот?).

Через пару недель после первого совместного посещения кабака шеф опять пригрозил, что займется моей личной жизнью, когда заметил, как я смотрел на жену одного делового партнера во время официальной встречи.

Вечером того же дня я приперся в дискобар Центрального района, тяпнул для храбрости пятьдесят граммов коньяку и пригласил одну очень хорошенькую девчушку, отметив, что она одна и ее никто не приглашает два медленных танца подряд.

Танец длился достаточно долго, чтобы почувствовать, как прижимается ко мне ее молодое упругое тело. Я ужасно возбудился и чуть было не заимел ее прямо здесь же.

После танца я спросил, не хочет ли она поехать ко мне, и девчонка, к удивлению, тут же согласилась, неотрывно глядя на меня своими большими глазами.

«Она в меня влюбилась», — решил я, надевая в гардеробе дубленку. В это время моя новая подруга звонила по телефону — как она сказала, маме, чтобы та не волновалась, ежели дочь не придет ночевать. Ух ты!!!

Я здорово нервничал и потому не очень хорошо помню все детали того вечера. На улице, когда я ловил такси, девчушка вдруг предложила поехать домой к ее подруге, которая, оставив ей ключи, укатила на курсы повышения квалификации. Я согласился, не вдаваясь в подробности, хотя в принципе не особенно понял, чем хуже будет у меня дома. Но в этот момент мне было абсолютно безразлично — где, лишь бы побыстрее…

В такси я обнял ее и залез рукой под юбку, массируя затянутое в лосины бедро — так, чтобы не заметил водила. Она только томно вздыхала и не сопротивлялась, а я боялся одного — что потеряю над собой контроль и устрою сцену наподобие эпизода из «Однажды в Америке».

Расплачиваясь с таксером, я проигнорировал его насмешливый взгляд, которым он мазнул по нас, когда включил в салоне свет для расчета.

Через две минуты мы уже ехали в лифте на шестой этаж и я взасос целовал ее, стеная от возбуждения и прижимая ее к себе как нечто особенно ценное.

А еще через минуту она открыла ключом замок, я втолкнул ее в прихожую, запер за собой дверь и, приспособив цепочку, начал лихорадочно раздеваться прямо у порога, швыряя вещи на пол. В это время она не торопясь сняла полушубок, сапожки, надела домашние тапочки и стояла, насмешливо наблюдая за моими рывками. И уговаривала не торопиться.

Оставшись наконец совсем без одежды, я распрямился, набрал полную грудь воздуха — ну, держись… И вот тут случилась непредвиденная заминка.

Неожиданно из двух боковых дверей вышли крепкие ребята с насмешливыми взглядами и полными лицами. У того, кто возник слева, в руке был пистолет.

— Привет! — Обладатель ствола загадочно усмехнулся. — Ты малость переусердствовал, парнишка! Нам достаточно дубленки, костюма и ботинок. Ну, часы и бабки мы возьмем только из дружеского расположения к тебе. А трусы, носки и рубашку — не уговаривай, не возьмем.

Парни переглянулись и заржали. Девчушка тоже захихикала, пряча лицо в ладошки.

Я посмотрел вниз. Эрекция мгновенно пропала, ступням стало холодно на вощеном паркете. Внезапно я ощутил, что вспотели подмышки.

— Одевайся, придурок. Мы тебя отвезем до дома. Нельзя же человеку по морозу в одних трусах и рубашке гулять!

Этот доброжелатель поднял с пола мой бумажник, раскрыл его и одобрительно угукнул, обнаружив баксы.

— За такие бабки мы тебя даже бить не будем. У парадного высадим: иди к мамочке.

Он опять переглянулся с напарником, довольно хмыкнул и, сунув ствол под мышку, поднял с пола мой пиджак и начал его ощупывать. Вот это зря. Правильно, конечно, они рассчитали: я стоял совершенно голый, не шкаф по параметрам, а так, одураченный обыватель, ну, жилистый — так они ведь каждый вдвое здоровее, да еще со стволом.

Молодцы, что и говорить. Только ведь я обывателем стал недавно, всего полгода я обыватель. А до этого я долго был офицером спецназа.

Тяжело вздохнув, я приблизился к куче вещей, оказавшись рядом с выключателем. Знаете, такие широкие бывают выключатели, размером с пачку сигарет. Нагнувшись, я закрыл глаза и несколько секунд делал вид, что выбираю из вещей разрешенное — трусы, носки, майку и рубашку. И привыкал к темноте.

— Побыстрее нельзя?! — Второй сделал ко мне шаг и отвесил подзатыльник.

В этот момент я начал распрямляться и мазнул рукой по выключателю: в прихожей мгновенно стало темно. Я перехватил левую руку второго и, наклонившись вправо, крепко лягнул того, кто со стволом, на уровне диафрагмы. Собственно, ничего я не видел, но чувствовал очень хорошо, где кто находится.

Тот, которого я лягнул, шумно распахнул собой дверь комнаты и грохнулся на пол, выронив из руки пистолет.

Я тут же угостил локтем в репу второго и, не желая отпускать захваченную руку, чисто по инерции вывел ее через плечо и сломал в локтевом суставе. Раздался истошный вопль, и, чтобы прекратить его, мне пришлось добавить ему кулаком по голове. Вопль оборвался.

Я включил свет, подобрал ствол и многозначительно погрозил им девице, забившейся в угол.

Жлоб, благополучно влетевший в комнату, пытался подняться — быстро очухался, молодец. Я пару раз пнул его по функциональным точкам, он снова улегся и затих.

Затем я сходил в ванную, обнаружил там бельевую веревку, оборвал ее вместе с деревянными пробками и с закрученными в них шурупами, на которых эта веревка крепилась. Затащил в комнату к тому, что некогда владел стволом, того, у которого был перелом локтевого сустава, и аккуратно связал их веревкой.

Пару секунд поразмышляв, что делать со стволом, я решил взять его с собой. Если это организованное мероприятие, они все равно меня вычислят и обратятся к Дону с просьбой вернуть ствол. А если какие-то дикие дилетанты, обойдутся и так, пешком постоят.

Тут только я вспомнил, что все еще не одет, и обратил внимание на «приманку», которая глазела на меня из прихожей.

Я подошел к ней и некоторое время в упор рассматривал, соображая, какого наказания заслуживает главная виновница.

— Так на чем мы там остановились? — Кроме этой глупой фразы из челентановского фильма, в голову ничего тогда не пришло.

Я оказался победителем в скоротечном бою, и удача вдохновила меня.

Сгреб девчонку в охапку и сделал с ней именно то, о чем часто мечтал: затащил в зал, завалил на тахту, жадно впился в ее мягкие влажные губы, стащил лосины, разорвал трусики в клочья и, преодолевая сопротивление, удобно устроился в позиции номер один, наведя свое орудие мести на цель. Затем отпустил ее губы (она уже начала задыхаться) и спросил:

— Ну что, сударыня, разве вас не учили в школе, что обманывать не хорошо? Учили, а?

Она часто дышала, ловя воздух ртом, и я чувствовал, как ходит подо мной ее упругая грудь. Лифчик сорвать не успел, ну да ладно…

— Так вот, мы вас за обман и накажем. Пуск!..

Теперь вы понимаете, как полезно иметь третий глаз, который помогает ориентироваться в темноте.

Узнав у тети Даши все о сантехниках, я вернулся к себе и задремал. Проснулся словно от толчка. Очнувшись, определил, что была глубокая ночь — часа так два или около того. А еще я определил, что спал совсем мало — минут, может, сорок-пятьдесят и что час «Ч» наступит вот-вот.

Что такое час «Ч», многие знают. А для тех, кто не знает, я, чтобы особенно не распространяться, процитирую бывшего своего преподавателя тактической подготовки полковника Федина. Он учил: «Час „Ч“ — это тот момент, когда яйца вашего солдата, идущего в атаку, зависнут над траншеей противника…» Доходчиво, правда?

Так вот, я определил, что этот момент близко. Извлек из-под подушки пистолет, проверил его и дослал патрон в патронник, затем, стараясь не скрипеть кроватью, переместился на пол и на ощупь надел трико.

Приоткрыв дверь, я высунул в коридор полголовы и прислушался. Как обычно пишут в романах, «в доме стояла мертвая тишина…» Я тоже так напишу, потому что ничего другого сказать не могу. Действительно, такая была тишина… Я немного постоял, размышляя, потом закрыл глаза и, прижавшись виском к острому косяку, стал слушать эту тишину.

Одновременно я прислушивался к себе. Что-то во мне утверждало, будто скоро, очень скоро, может быть, прямо сейчас мне придется заняться давно забытым делом — организовать скоротечный ближний бой с максимальным включением всех резервов. Организм готовился…

Было душно. Ни малейшего движения воздуха, ни единого лучика света. Коридор глухой, без окон.

И вот из-за отсутствия какой-либо информации и движения в сознании произошло смешение воспринимаемой действительности с недавно завершившимся недолгим сном. Мне казалось, что я растворился во мгле и стал частью этого дома. Я не мог понять: что я, сплю или меня вообще нет?

Такое состояние продолжалось… не знаю, сколько. Я, наверное, все же задремал стоя, потому что, когда возник шум, я качнулся и мгновенно ощутил свое тело.

Вот оно!!! В том, что это было действительно оно, а не слуховая галлюцинация, усомниться не пришлось — шум повторился…

Теперь я сумел определить его природу и место, откуда он доносился. Это был скрежет — металл по металлу, — и доносился он из ничейной комнаты.

Скрежет раздался в третий раз — очень тихо, как и первые два раза. Затем я услышал глухой стук, как будто что-то тяжелое поставили на мягкий ковер. Например, оконную решетку. Да, черт подери! Решетку…

В голове быстро прокрутилось объяснение. Чтобы снять решетку, необходимо предварительно удалить массивные болты, крепившие ее к стальной раме, окаймлявшей оконный проем. Поскольку нет возможности их выкрутить, так как они наполовину утоплены в застывшем растворе, остается только один выход — пилить. Я не бог весть какой слесарь, но могу утверждать, что, по самым скромным подсчетам, на эту операцию должно уйти никак не меньше двух или двух с половиной часов напряженнейшей работы в поте лица.

Я тихо выскользнул в коридор, осторожно притворил за собой дверь и, сделав три шага, застыл в паре метров от двери спальни Дона, прилипнув животом к стене и вытянув руку с пистолетом в направлении ничейной комнаты.

Сейчас они оттуда выползут и будут возиться с замком в двери шефа. Хотя не исключено, что днем им удалось что-то сотворить с замком и теперь он откроется очень быстро. Как бы там ни было, им потребуется некоторое время, чтобы подтянуться к двери и на ощупь определиться в пространстве.

Этого времени мне хватит, чтобы уложить на месте всех троих. Коридор — очень неудобное место для быстрого выбора безопасной позиции при внезапной стрельбе в упор.

Остается только ждать, чтобы не возникло маленьких неприятных нюансиков, которые могут изрядно испортить настроение: например, их может оказаться больше, чем трое; они могут воспользоваться фонариком; когда я начну стрельбу, еще не все выйдут в коридор из комнаты. Или, наконец, кто-то из них так же хорошо может чувствовать в темноте, как я. А может, и лучше меня.

Дверь ничейной комнаты еле слышно отворилась. Вероятно, сегодня утром смазали петли. Тогда, значит, и на двери шефа. Я совсем перестал дышать и попытался максимально расслабиться. Сердце внутри лупило о грудную клетку так, что, казалось, вибрирует стена, к которой я прижимался.

Из темноты неслышно наплывали фигуры. Я скоординировал в пространстве ствол и слегка нажал на спусковой крючок. У моей «беретты» очень тугая пружина, не разработанная еще.

Сейчас один должен нагнуться над дверным замком, может, даже присядет. Тогда придется стрелять в двух уровнях, чтобы досталось всем по максимуму.

Черт! Куда вы поперлись, уроды? Три тени, не добравшись до двери Дона, свернули в мою комнату. Дверь не издала ни единого звука. Все было, как десять секунд назад: полная тишина — и никого.

Ух ты, мать твою так! Что бы это значило? Я пару раз крепко зажмурился: а не почудилось ли? Фигуры двигались настолько тихо и быстро, что поневоле в душу забрался какой-то неприятный страх — или они репетировали здесь днем с закрытыми глазами, что, согласитесь, не очень-то правдоподобно, или… Кто они?

Я было засомневался, предположим: может, глюки у меня? Но в этот момент всколыхнувшийся от движения тел воздух донес до моих ноздрей хорошо различимый запах хлороформа, и все встало на свои места.

С этим запахом у меня связаны очень свежие и очень неприятные воспоминания. Поэтому неприятие происходящего мгновенно испарилось, и тут же автоматически включилась агрессивная моторика.

Я сделал несколько мелких шажков, стараясь, чтобы не скрипели суставы. Оказавшись в своей комнате, прижался спиной к стене, слева от двери. И начал медленно садиться, подаваясь вперед, чтобы после первой серии кувыркнуться из полуприседа влево, вдоль стены. если Кто-то из них не умрет и не будет тяжко ранен, он откроет огонь по тому месту, где были вспышки.

И тут хрустнул коленный сустав. Трое рассредоточившихся вокруг кровати незваных визитеров замерли. Я ощущал напряжение, мгновенно сковавшее их до того расслабленные фигуры, почувствовал, что они повернули головы в мою сторону.

Дилетантов для такой работы не нанимают. А если они профессионалы, то сейчас должны чувствовать, что из темноты на них смотрит Смерть.

Что-то щелкнуло в сознании, включился отсчет, комната переместилась в другое измерение, имя которому — Война.

Спустя мгновение дальняя от меня фигура пришла в движение. Молодец, автоматизмы на уровне.

Я быстро, насколько позволяли мышцы указательного пальца, выпустил четыре пули в направлении посетителей, предварительно крепко зажмурив глаза — в полной темноте своя вспышка слепит не хуже вражьей, а глаза мне будут нужны спустя миг.

Пистолетные выстрелы бухнули так, будто лупанула гаубица. Я кувыркнулся влево, распластался на полу и сделал еще четыре выстрела в направлении кровати, на уровне подкроватного пространства — сейчас они наверняка там, прилегли. И опять перекатился влево, невероятным образом извернувшись, чтобы благополучно миновать угол.

В комнате и в доме вообще стало ужасно шумно. Воздух вдруг наполнился запахами — остро пахло порохом, до рези в глазах, пахло чужим противным потом и кровью.

В коридоре и где-то на первом этаже захлопали двери, раздались встревоженные голоса и топот.

В меня не стреляли.

Кто-то тонко выл совсем рядом. Слышалась возня. Видимо, один корчился от боли, возя коленками по ковру. Еще был слышен дробный стук каблуков о ковер — частый такой стук. Так может биться в агонии человек, живущий последние секунды.

В коридоре зажгли свет. Он ворвался через распахнутую дверь в комнату.

Поморгав, я рассмотрел поле брани в деталях. Двое, по ту сторону кровати, были уже не опасны — один из них последний раз вздрогнул и затих. Третий, по эту сторону, лежал скрючившись, держался левой рукой за правое плечо и жалобно скулил. Я метнулся к нему и, рванув на себя его раненую руку, отобрал пистолет, который он цепко держал, — значит, воин.

Все. Комната медленно возвратилась в нормальное измерение, где время исчисляется обычно в минутах, часах, днях, а не мгновениях.

Из-за косяка высунулось дуло пистолета, а немного погодя показалась голова Славика…

На сленге всех спецслужб выражение «момент истины» означает ситуацию, когда в финале жестокой схватки (не на жизнь, а на смерть) у поверженного дезориентированного врага добывается самая достоверная информация. Достовернейшая. Потому что для него, врага, схватка закончилась поражением, все участники (сторонники, помощники, бойцы) убиты, а ему в висок (или в лоб, в глаз, в щеку) больно давит ствол.

Это — алеутская лодка. Каюк. Как показывает практика, даже хорошо подготовленный человек, который прекрасно знает об этом самом моменте, в такие мгновения теряется и, надеясь на чудо, думает только об одном: жить!

Вот почему, когда ему вдруг предлагают под дулом пистолета (ружья, автомата, колоться), он говорит (признается, колется). У него просто нет времени что-то придумать, даже воспроизвести хорошо заученную легенду. Автоматически произносится то, что более цепко сидит в сознании…

Когда начальник охраны Слава Завалеев вошел в комнату, включил свет и профессиональным взглядом окинул место схватки, я почему-то подумал именно о «моменте истины».

Славик пристально посмотрел на меня, затем еще раз обвел глазами пространство, оценивая происшедшее, и уставился на киллера, оставшегося живым.

Я понял, что он хочет сделать, и, чисто интуитивно определив необходимость своего участия в данной процедуре, решил подыграть — благо с момента окончания боя прошли считанные секунды.

Присев возле парня, я надавил стволом ему на глазное яблоко, поставил колено на грудь и будто бы ненарочно схватил ствол посильнее и, повернувшись к Славику, громко сообщил ему:

— Пи…ец, я его кончаю!

Несмотря на страшную боль, парень на пару секунд умолк, а в это время Славик, точно словивший паузу, торопливо произнес:

— Стой! Он нам может пригодиться!

— Какое, на х…й, «пригодиться»! они же меня прирезать хотели! Я чудом остался жив!

Киллер вдруг опомнился и забормотал:

— Нет! Брат, нет, нет. Подожди, брат, нет…

— Подожди, успеешь ты его кончить.

Славик отвел мой пистолет от лица парня и сказал:

— Скажешь правду, будешь жить! А нет, так я тебя с ним оставлю. Он тебя прикончит, это точно.

После этого состоялся короткий диалог. Вся сцена заняла едва ли более пятнадцати секунд.

Кстати, стволом в глаз раз в десять более эффективно, чем в лоб или в висок. Кость тверда, и это создает какую-то иллюзию защиты. А глаз беззащитен, мягок, и когда на него давят стволом, кажется, что этот ствол вот-вот продырявит его насквозь…

Диалог между Славиком и киллером был примерно такой:

— Кто вас нанял?

— Грек.

— Задача?

— Убрать Чанкветадзе стволом Бакланова. Потом сделать, что Бакланов себя стрелял.

— Как вы должны были сообщить Греку, что акция завершена?

— Мы потом вокзал должен ехать. Грек там встречает, бабки дает.

— Где должны встретиться на вокзале?

— Вторые ворота товарный станция.

— Вы потом должны уехать, так?

— Да, потом домой. 179 в полпятый утра.

— Как тебя зовут?

— Ходжа.

Вот так. Просто и быстро. Пятнадцать секунд. Мне кажется, что Славик когда-то принимал участие в подобном мероприятии, и, наверное, не один раз — слишком уж четко, без осечек и на едином дыхании, он вытащил информацию, которая все объясняла и давала возможность выработать план дальнейших действий.

А еще я полагал, что Славик — тот еще фрукт. Кто его знает, чем он там занимался до реформ.

В дверном проеме возникли охранники. И сразу же посторонились, пропустив в комнату хозяина. Дон — заспанный, недовольный, в одетой наизнанку футболке и в спортивных штанах, босой — остановился сразу у двери и спросил:

— Чего у вас тут?

Он обвел место происшествия недоумевающим взглядом.

— Вот так, да? Ага… — И вдруг побледнел, уцепился за стоящего рядом Серегу и сделал какой-то непонятный жест рукой.

— Стреляли… — спокойно ответил я и хмыкнул, передернувшись, — потихоньку приходил в себя, как бывает после скоротечной схватки, победителем из которой ты вышел скорее всего благодаря стечению обстоятельств: повезло, короче.

— Так, значит, — Дон, стараясь не смотреть на трупы, потер висок указательным пальцем, из чего можно было заключить, что он пребывает в нерешительности. — Так… Ну, надо звонить в милицию. Пусть приедут… Да, пусть приедут и разбираются…

Он развел руками, как бы удивляясь: ну и наделали вы здесь делов, ребята!

— В милицию? — Славик вдруг посмотрел на шефа как-то странно — как на малолетнего вундеркинда, который прекрасно разбирается в радиоэлектронике, но не может поджарить яичницу. — В милицию, да… Потом потратить пару месяцев на судебные разборки и всю оставшуюся жизнь ждать, когда Грек раскошелится на более удачливых киллеров. Так?

Дон опять развел руками: хрен его знает, господа, как теперь выворачиваться…

— И потом… — Славик продолжал объяснение, — можно не сомневаться, что очень скоро сюда заявятся родственники вот этих. — Он указал на убитых. — Целый взвод, который штурмом возьмет наш офис. А еще прошу учитывать, что один остался живым…

Тут Славик посмотрел на Ходжу. Наверное, не хорошо посмотрел, потому что парень застыл и, пару раз дернув кадыком, открыл рот:

— Брат, я буду молчать, я…

— Заткнись, урод! — оборвал его Славик. — Мы подумаем, что с тобой делать.

— Ну и какие будут предложения? — Дон вопросительно посмотрел на своего начальника службы безопасности.

— Будут. — Славик утвердительно кивнул головой. — Будут!..

Он посмотрел на настенные часы. Остальные тоже невольно подняли глаза. Стрелки показывали 3 часа 12 минут.

Спустя несколько секунд все начали активно двигаться — согласно распоряжениям Славика. Коротким и довольно толковым.

Мы быстро обыскали киллеров, разложили трофеи на кровати, а потом долго вытаскивали из комнаты испорченный здоровенный ковер вместе с трупами — работа, скажу вам, очень трудоемкая и неприятная.

Наконец минут через пятнадцать трупы с ковром оказались во дворе, под навесом для машин. А Ходжу начало колотить — от страха или от раны. Наручниками, черт-те зачем хранившимися у Сереги в заднем кармане брюк, его пристегнули к батарее за правую руку, а в левую вложили здоровенный кусок марли, чтобы он мог прикрыть рану.

Я заикнулся, что неплохо было бы парню вкатить обезболивающее, если есть, и уж обязательно надо перевязать. Славик внимательно посмотрел на меня и покачал головой. Я пожал плечами, и тут до меня наконец дошло (разгадал план шефа охраны), что нам предстоит делать в течение ближайшего времени.

Мы все совершили экскурсию в ничейную комнату, хотя я и не предполагал там увидеть что-то для себя неожиданное и предпочел бы принять душ и переодеться, поскольку насквозь пропотел в период возни с ковром — аж волосы в сосульки слиплись.

Некоторое время мы любовались оконной решеткой, стоявшей на ковре. Рядом валялись головки болтов. Видимо, прошлым утром, когда я спал, ребята основательно поработали полотном.

— Так, говоришь, все облазил, до последнего дюйма? — со скрытой иронией спросил меня Славик. Я сдержался и промолчал: разве теперь это так важно?

Затем в спальне Дона состоялось координационное совещание, очень непродолжительное и совсем не бурное, как могло быть после случившегося.

— Что ж, этого следовало ожидать. Чему быть — того не миновать, — объяснил ситуацию Дон. — И за все мы должны благодарить… — Он посмотрел на меня.

Я как-то глупо улыбнулся, не поняв, шутит Дон, упрекает (что я заварил всю кашу) или действительно выражает признательность (ведь час назад его могли убить).

— Слава, так ты что, на вокзал собрался? — Дон очень внимательно посмотрел на Славика, я бы даже сказал, напряженно.

Он умный, наш шеф, прозорливый и по мимике своего начальника службы безопасности определил, чем тот озабочен. Задумка Славика ему здорово не понравилась, хотя в сложившейся обстановке, по-моему, это было единственно верное решение.

— Собрался, да, собрался. — Славик прикрыл глаза и решительно заявил: — У нас нет выбора и потому…

— Есть! — прервал его Дон. — Есть у нас выбор. Я сейчас звоню Феликсу, и он одолжит мне десяток ребят с автоматами.

— Ты лучше позвони командиру батальона милиции. Пусть пришлет два бэтээра и взвод солдат. А заодно позвони в редакцию местной газеты и предупреди, что в следующем номере должно быть детальное описание несостоявшегося покушения на Дона Чанкветадзе. Давай звони!

Славик выпалил это очень сердито. Он никогда не обращался при подчиненных к Дону на «ты» и всегда говорил с шефом подчеркнуто вежливо. Повисла напряженная тишина. Телохранители опустили глаза. Я делал вид, что разминаю шею. Серега покраснел, как ведро на пожарном щите. А Славик в упор смотрел на шефа.

Дон сконфуженно крякнул и, передумав конфронтировать, развел руками.

— Ну да, ты молодец, а я дурак… Я плачу тебе деньги за профессионализм, а не за то, чтобы ты на меня орал… Ну, рассказывай.

Славик некоторое время внимательно разглядывал собравшихся в спальне, будто определяя степень нужности каждого.

— Я думаю, что на расчет с киллерами Грек пожалует сам. Причем без эскорта. С ним будут максимум два-три человечка… Кто-то считает иначе?

Я пошевелил мозгами. Грек — фигура значительная, глава боевиков большущего административного района. Пусть и здорово раскиданного по площади. Он никогда не появлялся в городе без особой надобности, а когда появлялся, всегда имел при себе многочисленную охрану, потому что из-за угрюмого нрава и странностей характера многие имели основание его недолюбливать. Он практически не контактировал с боевиками города, и этот город был для него чужой территорией.

— С чего это он лично попрется на расчет? — возразил я. — Скорее всего он пошлет своего человека с бабками. А если и попрется, что мешает ему прихватить с собой пару машин, набитых парнями с автоматическим оружием?

— Возражение отклоняется. — Славик спокойно поднял брови и провел в воздухе черту перед моим носом: кран перекрыл. — Объясняю. Район чужой. На вокзале в любое время суток десятки глаз и ушей, которые работают на Феликса. Уже днем весь город будет знать, что Грек забрался под утро на чужую территорию, да не один, а с вооруженной командой. Что очень просто увязать с событиями, которые произошли в этом доме. Как я понимаю, он даже не может воспользоваться своей машиной: придется одолжить у кого-нибудь из знакомых. И очень скромно приехать ко вторым воротам, причем объездными путями, чтобы не светиться в районе вокзала. А почему он поедет на расчет сам?.. Тут можно долго объяснять. Например, будь я на его месте, обязательно пожелал бы сам убедиться, что акция прошла успешно. Возможно, он постарается изменить внешность…

Тут я не выдержал и вставил очень язвительно:

— Ага, он нацепит бороду из мочалки и в дрескостюм вырядится!

Славик неодобрительно посмотрел на меня и хотел было продолжать, но тут Серега, молчаливо внимавший своему шефу, вдруг поднял руку, как на уроке в школе.

— Машина. — И обвел нас светящимися глазами.

— Какая машина? — не понял я.

— Эти парни должны были на чем-то сюда приехать. Они же не топали пешком по шоссе черт знает сколько времени. Где-то поблизости должна быть машина.

Славик изменился в лице и хлопнул себя по лбу.

— Твою мать! Совсем плохой стал! А ну давайте! — Он сделал жест телохранителям. — Посмотрите возле дома.

И трое наших парней быстренько направились на выход.

— Скорее всего киллеры никого снаружи не оставили: незачем. — Славик наморщил лоб и постучал кулаком по ладони. — Да, незачем. Если ребята сейчас обнаружат машину, а она должна быть, Сережа прав, то скорее всего это не Грека машина, верно? Ведь заказчик, если он не полный идиот, не должен себя как-то связывать с исполнителями. По крайней мере до конца акции. А Грек не идиот. Значит, машина — левая и спокойно стоит где-нибудь в кустах. Если я не прав, то все, что мы здесь задумываем, бесполезно. Потому что тот, кто остался в машине, уже давно срулил и доложил по команде о непредвиденном исходе операции…

Некоторое время мы напряженно молчали, ожидая результатов поисков, то есть возвращения телохранителей. Славик, вспомнив что-то, сказал мне:

— Дай-ка твой ствол.

Я пожал плечами и протянул ему свою «беретту», которую успел разрядить и заправить новым магазином. Славик покрутил пистолет в руках, потом хмыкнул, достал из кармана брюк глушитель и очень ловко присобачил его туда, где ему полагается быть.

— Как тебе это нравится? — Он вопросительно посмотрел на меня.

— Нормально. Пистолет с глушителем.

— Это понятно. Только вот глушитель я обнаружил у наших посетителей. — Славик мотнул головой на дверь. — У каждого из них был ствол со своим глушителем. У одного плюс вот этот.

— Ну и что? — Я не мог понять, что ему не нравится. — Они хотели отправить меня хлороформом, затем убрать Дона из моего пистолета, притащить меня в его комнату и инсценировать мое самоубийство. Понятно, что им нужен был глушитель для моего пистолета, чтобы сделать все тихо. — Я пожал плечами. — Ситуация проста до безобразия, ежу понятно…

— Как хорошо, что ты такой понятливый! — Славик иронично посмотрел на меня и кивнул Сереге, как бы приглашая его вместе потешиться над младшим товарищем-недоумком. — Как получилось, что глушитель подошел к твоему пистолету?

— Ну как?.. Прихватили тот, что подходит ко многим. Может, универсальный…

— Универсальный! На руках у населения России и ближнего зарубежья, по самым скромным подсчетам, имеется около двухсот шестидесяти видов различных пистолетов. Исключаем шестьдесят видов, к которым глушак пристроить нельзя вообще, но остается двести — это очень грубо, приблизительно. Будем считать, что один глушак подходит к пяти-шести типам стволов — тоже очень приблизительно. Но в любом случае получается, что товарищи должны были принести более тридцати разнообразных глушаков. Какой вывод?

Я пожал плечами. Понятно, на что он намекает. Мой ствол зарегистрирован в УВД, и очень ограниченное количество людей знает, что я его имею…

В это время возвратились возбужденные «хранители тела» и радостно сообщили, что в трехстах метрах от дома, на пустыре в кустах, обнаружен 412-й «Москвич», пустой.

— Значит, так… — Славик радостно щелкнул пальцами. — В районе вторых ворот товарной станции темень и почти гарантированное безлюдье. Грек и его два или три человека приезжают туда, встречаются с киллерами, выясняют обстоятельства акции, отдают бабки, забирают у них «Москвич» и рулят домой. Исходя из этого…

— Два слова, — внезапно прорезался Серега. — Масса нестыковок. Киллеры должны топать от вторых ворот до вокзала по путям — это минимум пятнадцать минут. Если они пойдут одни, их могут запросто прижучить местные пацаны. Трое неместных нацменов в четыре часа утра, это как?.. Потом, при перемещении на вокзал и обратно Грека обязательно засекут. От Вознесеновки, где он живет, до города по автостраде три поста ГАИ. А еще он никак не попадает на товарную станцию, минуя привокзальную площадь. Значит, рискует нарисоваться минимум четыре раза. Он что, враг себе, что ли?..

— Принимается. — Славик довольно глянул на Серегу. — Трезво мыслишь. Грек, конечно, себе не враг. Только за отсутствием времени нам не остается ничего другого, как поехать туда и действовать по обстановке. В общем, так. На вокзал едем вчетвером: я, Бак, Серега и… Ходжа. Я буду за рулем, Ходжа сядет рядом, Серега и Бак — сзади. Кто-то из вас ляжет на сиденье, тогда будет видно, что в машине нас трое — сколько было киллеров. План простой. Мы подъедем как можно ближе к машине Грека, выйдем и… и расстреляем в упор и самого, и его людей…

Славик умолк и внимательно оглядел присутствующих. Я поежился: что-то стало нехорошо на душе. Ну да, план прост. Подъедем и расстреляем в упор. Только вот одно дело, когда это внезапно, в порядке самообороны, так сказать, защищая свою жизнь… А когда все решено заранее, когда ты за час знаешь, что придется спокойно подъехать вплотную и расстрелять в упор ничего не ожидающих людей, пусть и сволочей, мерзавцев…

— Если мы сейчас не уберем их, они вскоре нас достанут. — Славик, видимо, уловил мои сомнения. — Не дрейфь, Бак. Все образуется. — Он посмотрел на часы: — Итак, время сейчас без двадцати четыре.

Потом Славик обратился к телохранителям:

— Ну а вам, ребята, необходимо заняться иным делом. Вы сейчас упакуете трупы в ковер, по Восточной магистрали доберетесь до развилки. Справа потянется лес. Понятно, да? Нужно поглубже закопать…

Лица у парней вытянулись. Я их прекрасно понимал. Это, конечно, большой риск — отправляться на встречу с врагом. Но везти трупы по шоссе…

— Там нет постов ГАИ, — успокоил Серега, — Риск ничтожно мал. Если вас встретит какой-нибудь заблудившийся автопатруль, скажете, что катите в деревню, в гости к кому-нибудь. Ну а если вас все же поймают, вам лично отвечать не придется: вы просто выполняли распоряжение шефа. Только не вздумайте отстреливаться. — Серега легкомысленно хохотнул, и телохранители посмотрели на него с недоумением. — И еще. Придется вам брать обе наши машины: коврик большой, вместе со жмуриками не поместится:

— Ну что? Вроде все ясно. — Славик встал с кровати Дона. — Я надеюсь, что шеф обойдется некоторое время без охраны. — Он вопросительно посмотрел на Дона. Тот махнул рукой: дескать, все равно все решили без меня.

— Тогда по коням…

Глава 14

Нет, все-таки Славик и Серега — это профессионалы, ничего не скажешь! Век живи — век учись.

Когда Серега прихватил с собой переносную радиостанцию «Гелий», настроенную на частоту патрульных нарядов, я поинтересовался: он что, собирается взаимодействовать с милицией? У нас было несколько таких радиостанций, и ими пользовались, может, раз в год — не возникало необходимости.

Серега пожал плечами, включил радиостанцию и сказал:

— Послушаем, чтобы ехать веселей было.

Мы разместились в машине киллеров в соответствии с планом Славика. Перед выходом из дома я осмотрел рану Ходжи и опять хотел его перевязать, но Славик воспротивился.

— Если мы его не перевяжем, он через час кровью истечет. У него пуля в теле, выходного отверстия нет.

— Ничего, не истечет, — успокоил Славик.

Он дал Ходже новый кусок марли — первый насквозь пропитался кровью, хоть выжимай. Я разозлился: это что, особая форма садизма? Но Славик пристально посмотрел на меня и с доновской интонацией произнес:

— Так надо, Бак. Так надо…

Усевшись за руль, руководитель операции повернул ключ, и машина, дернувшись, рыкнула и сразу заглохла.

— КГБ! — не выдержав, съязвил я. — Скорость включена. Надо сначала помацать рычаг и вообще осмотреться: чужая ведь машина!

— Ага, — коротко отреагировал Славик. — Они ее заминировали на случай провала.

Он вырубил скорость, опять завел двигатель и, сделав перегазовку, плавно тронул авто с места.

— Дай ему ствол, Серый, — бросил Славик через плечо моему соседу.

Серега протянул мне пистолет с глушителем. Это был «магнум», который отняли у Ходжи. Я покрутил его в руках, проверил, заряжен ли, и сунул за пояс — ни в один карман он не лез, а если пристроить его под оперативку с моей «береттой», вывалился бы при первом резком движении.

— Работать будешь только из этого ствола, — сообщил Славик. — Твой — на крайний случай…

Это я понимаю, не дурак. Перед выездом Славик с Серегой взяли себе пистолеты с глушителями, найденные у киллеров, и я мимоходом отметил, что меня в этом обошли, поскольку у Сереги был и тот, что я отобрал у Ходжи. Теперь равноправие восстановилось — спасибо, братаны!

Пару раз свернув в узких переулках, мы выбрались на объездное шоссе.

Усадьба Дона располагалась в частном секторе на окраине города — подальше от шума и толкотни. Лет десять назад он жил в центре города в трехкомнатной квартире — это недалеко от офиса. Но Дону при его колоссальных нагрузках требовался полноценный отдых — по его выражению, «тотальная релаксация», а в центре шумно — машины туда-сюда, по потолку кто-то ходит, за стенкой стучат, дети орут целый день, а вечером какие-то ханурики собираются во дворе и устраивают скандалы.

Вот тогда Дон взял да и купил участочек на отшибе. И отстроил себе домик. А для более продуктивной релаксации огородил территорию в 750 квадратов железобетонной стеной высотой два с половиной метра.

От усадьбы до вокзала при хорошей скорости по пустому шоссе, петлявшему меж холмов пригорода, можно было добраться за полчаса. У нас в распоряжении имелось достаточно времени, чтобы особо не торопиться даже с учетом рекогносцировки, которую необходимо будет делать в районе товарной станции.

Тем не менее, вырулив на освещенное тусклыми фонарями шоссе, Славик тут же взял максимально возможную скорость, и густые кусты акаций понеслись мимо, сливаясь в дальнем свете фар в длинноватые темные бруски.

Я поудобнее устроил за поясом «магнум» и подумал, какие же в жизни могут случиться перевертыши. Этот ствол некоторое время назад должен был прозвучать в интересах Грека, а получилось, что скоро, если все будет нормально — тьфу, тьфу, тьфу, — возможно, именно из него вылетевшая пуля принесет смерть бригадиру боевиков периферии…

Ехали молча. Машина, несмотря на потрепанный вид, работала хорошо — кто-то, видимо, заботился, следил.

Свет от панели, падавший на мокрое от обильного пота лицо Ходжи, делал его похожим на вурдалака. Он закрыл глаза и время от времени глухо постанывал, скрипя зубами — это усиливало впечатление. Перед выездом Серега заставил его выпить стакан водки. По-моему, сейчас он немного расслабился.

Славик неподвижно сидел за рулем и напряженно всматривался в летящее навстречу шоссе, а Серега, который должен был следить за Ходжой, положил свой ствол на колени и, отвернувшись, смотрел в окно.

Чувствовалось, что мои соратники если и не на взводе уже, то, что называется, в пограничном состоянии, когда ни о чем не думаешь, кроме как о предстоящем серьезном и опасном деле.

Это нормально. Но если в таком пограничном состоянии находиться достаточно долго, это очень плохо: можно перегореть и утухнуть до самого события. Так что скоро придется мне парней чем-нибудь развлечь, подумал я. Если они так будут до самых вторых ворот напрягаться, в момент начала операции я рискую оказаться среди вяло движущихся, безразличных ко всему происходящему бойцов. Такое тоже бывает.

А я сам? Что может чувствовать хорошо подготовленный к такого рода мероприятиям здоровый тренированный мужик, который совсем недавно в условиях, явно худших, чем те, что ожидаются вскоре, вышел победителем из неравной схватки? Что может чувствовать этот тип, сидя в машине, которая валит с приличной скоростью по ночному шоссе, неотвратимо приближая его к новой схватке?

Этого столкновения не избежать. Здесь уже теперь кто кого. Не сегодня, так потом, после. Но сегодня перевес на нашей стороне. Что практически предрешает исход, так это внезапность. При равном соотношении сил внезапность — залог победы…

Я покрутил головой и хрустнул суставами. Хорошо, что Славик едет с большой скоростью, молодец. Высокая скорость поднимает боевой дух — это неоднократно проверено на практике.

Внезапно в машине раздалось шипение. Я даже дернулся от неожиданности и схватился за ствол. А потом вспомнил: рация! По мере приближения к городским кварталам она начала оживать, так как оставалась включенной.

Я покосился на Серегу: как он воспринял мою резкую реакцию на внезапный шум? Серега никак не воспринял: он продолжал смотреть в окно, даже не обернувшись, когда послышалось шипение.

Я подумал, что Серега правильно сделал, прихватив радиостанцию. В районе вокзала мы сможем прослушивать переговоры милицейских нарядов, и, может быть, какая-нибудь полезная информация проскочит — о появлении какой-нибудь левой машины или еще чего. Только вот придется ее выключить при подъезде ко вторым воротам. А то вдруг начнет шуметь до начала огневого контакта…

Я было уже приготовился рассказать какой-то дурацкий анекдот (решил-таки отвлечь парней от медленного горения) и уже прокашлялся, но тут Славик слегка сбавил скорость на повороте и вдруг резко притормозил и чертыхнулся.

Шоссе перегораживал полосатый шлагбаум на трех стойках. У правой обочины стоял временный знак «Дорожно-ремонтные работы», а ниже прибита табличка «Объезд» со стрелкой, указывающей направление.

— Вот так штука! — сказал Славик, надулся, с шумом выпустил изо рта воздух и похлопал ладонями по рулю.

— Придется крюка давать по грунтовке. — Серега мотнул головой вправо, на грунтовую дорогу, отходившую от шоссе перед шлагбаумом.

— Не нравится мне это, — буркнул Славик. — Мы ехали домой к Дону где-то в 18 с копейками — никакого шлагбаума не было. Какие, к черту, работы на ночь глядя!

— Может, где водопровод по шоссе разрыли или кабель порвали. Бывает, что срочно приспичит, — высказал я предположение.

Серега добавил:

— Однако ехать надо, начальник. Я эти места знаю как пять пальцев. Мы здесь в 86-м три недели одного пасли. Крюк по грунтовке займет порядка двадцати минут. Потом мы выедем на шоссе в полутора километрах отсюда. Надо только поторопиться…

— Надо, — буркнул Славик и, сдав назад, съехал на боковую дорогу, сразу нырнувшую в кусты акаций, хаотично росшие с этой стороны шоссе.

Мы проехали метров двести со скоростью примерно десять кэмэ в час, подпрыгивая на ухабах и ругаясь.

И тут вдруг ожила рация.

«Свернули» — отчетливо прозвучал голос. Показалось, что передающий находится совсем рядом, насколько я разбираюсь в станциях подобного типа.

«Они?» — спросил другой голос на фоне какого-то скрежещущего звука, как если бы там, например, работал трактор.

«Они. Машина наша», — ответил близкий голос.

«Понял. Сворачивайте и ждите», — приказал голос на фоне трактора, и в эфире воцарилось молчание.

Славик совсем сбросил скорость и теперь мы еле двигались.

— Ну что, опер? — Он обернулся к Сереге. — Соображай быстрее. Что там у нас на местности?

Меня, признаться, поведение соратников слегка удивило. Я, как мне кажется, человек бывалый, от такого оборота дела просто опешил и ожидал бурной реакции с их стороны.

Соратники же мои, похоже, совсем не прореагировали. Спустя несколько секунд я ругнул себя за тугодумие: люди долго занимались оперативной работой, а потому мыслят и действуют адекватно создавшейся ситуации. Это для них норма.

Серега помял левой рукой лоб и кивнул:

— Глуши мотор, выйдем. Бак, посмотри за этим.

Он указал на безучастно съежившегося на переднем сиденье Ходжу. Затем они со Славиком выбрались из машины, отошли немного от дороги и некоторое время о чем-то там говорили.

Я прислушивался, улавливая ночные шумы через открытую дверцу. Хотя я и не опер, но оценить обстановку тоже могу не хуже.

Снаружи было тихо. Трещали цикады и щелкали на разные лады другие твари небольших габаритов. Если где-то работал трактор (надо учесть обилие густых посадок), он в предрассветной тишине будет слышен не ближе, чем за километр. Вот. Значит, засада, коль скоро таковая предвидится, достаточно далеко. Только вот зачем трактор? И еще. С момента радиоперехвата до нашей остановки прошло что-то около минуты. Может быть, спустя секунд пятнадцать после сеанса радиосвязи трактор заглушили?

В это время, прервав мои рассуждения, к машине вернулись коллеги. Они молча уселись на свои места, Славик завел двигатель, и мы опять попылили по грунтовке.

— Э… э, а итоги переговоров? — обиженно спросил я. — Или что, я недостоин знать вашу тайну, господа?

— Расслабься, — бросил Славик через плечо. — Через три минуты мы тебя оповестим…

Проехали еще метров пятьсот-шестьсот, и Славик остановил машину, на этот раз почему-то не заглушив двигателя.

— Пошли. Кое-что обмозговать надо. — Он вылез наружу, за ним покинул салон Серега, прихватив лежащую между передними сиденьями радиостанцию.

— Эй, деятели, а пленный? — Я кивнул на Ходжу. — Вы чо, решили его без присмотра оставить?

— Пошли! — настойчиво повторил Славик с оттенком недовольства в голосе. Я пожал плечами и последовал за товарищами.

Мы отошли вправо от дороги метров на пятнадцать и оказались в глухих кустах.

— Ну вы даете, ребята! — Я изобразил удивление. — Совсем уже…

— Короче, так, — прервал меня Славик. — Как только он дернет, след в след перемещаемся за Серегой и слушаем его команды. Понятно?

— Кто дернет? За что дернет? Вы что-то дуркуете…

В этот момент наша машина, завизжав, рванула с места и помчалась по грунтовке. Ух ты! Ну, Славик и стратег! Ходжа действительно дернул…

Мы ломанулись вслед за Серегой гуськом по какой-то тропинке — он знал. А я опять себе сказал, что попал в хорошую компашку, потому что, если здесь топать наугад, без фонаря, можно всю ночь тыкаться фейсом в колючие заросли. Серега, безошибочно выдерживая направление, бежал по одному ему ведомой тропке, ловко огибая кусты. Мы со Славиком плотно следовали за ним, подняв руки, чтобы защитить лицо от хлеставших веток.

Минут через пять Серега остановился.

— Сейчас вылезем на бугор — оттуда хорошо видно. Здесь должно быть, больше негде. Только сидите тихо. Там очень близко, могут услышать.

Мы переместились еще немного и расположились в кустах. отдышавшись, я внимательно осмотрел местность. Однако ничего, кроме смутного очертания поворота грунтовки, в обрамлении кустов не просматривалось. А может, Серега ошибся?

Буквально через тридцать секунд на поворот выскочила машина, заскрипела-завизжала тормозами. Ее слегка занесло на обочину, затем она выровнялась, проехала еще немного и вдруг… пропала.

Я потряс головой и пару раз моргнул. Что за чертовщина! Раздался звук, похожий на скрежет металла о песок. Глухой удар — и пропала!

Спустя еще пять секунд там, внизу, вдруг все ожило. Поворот осветился двумя парами невесть откуда взявшихся фар. Заработал двигатель легковой машины — откуда-то справа, метрах в двадцати. Затем, взревев, зарычало что-то тяжелое — по-моему, тот самый экскаватор или трактор, который скрежетал в эфире.

— Ни х…я себе! — воскликнул Серега.

Мы со Славиком тоже, рассмотрев, что внизу творится, одновременно издали неопределенного характера звук, мало на что похожий, но, несомненно, выражавший недоумение, изумление и, если хотите, запоздалый испуг.

На грунтовке за поворотом зияла здоровенная яма с отвалом на левую обочину. С нашего холма в свете фар была видна только крыша машины, которая в эту яму и ухнула, издав такой неприятный звук. От крыши до уровня дороги было не менее полутора метров…

В свете фар возникла фигура. Кто-то подошел к краю ямы и несколько секунд неподвижно стоял — очевидно, смотрел вниз. Затем он махнул рукой и отошел в сторону. Из темноты к яме, рыча, подполз здоровенный экскаватор. Развернувшись, экскаватор занес над ямой ковш, подержал несколько секунд и резко опустил этот ковш вниз, обрушивая его на крышу машины.

Я невольно вздрогнул. Ну и дела… А если бы Серега не взял станцию? Или вдруг бы эти товарищи общались на другой частоте? Я глянул на своих. Они напряженно наблюдали за работой мощной машины, никак не выдавая своих чувств. А может, в темноте я просто не разглядел…

Между тем стальная рука с десяток раз долбанула по машине, сминая ее в лепешку. Вскоре с нашего наблюдательного пункта крыша, под которой некоторое время назад мы имели возможность находиться, уже не просматривалась.

Экскаватор немного сместился и начал заваливать яму землей. Ну и бандиты! — подумал я. Слышал, что в асфальт людей закатывают, но чтобы вот так…

— Пошли! — Серега дернул меня за плечо и растворился в кустах.

Отойдя метров на триста от работающего могильщика, мы остановились и провели коротенькое совещание.

— Так, значит… — Славик возбужденно шмыгнул носом. — В операции участвуют по меньшей мере шестеро. Двое — те, что установили шлагбаум: одному там не справиться, а троим делать нечего. Наверняка двое. Плюс три-четыре человечка здесь. Хорошо, что машина у них одна. Это хорошо.

— Там может быть грузовик. — Я махнул рукой в направлении шоссе. — Им же надо будет потом увезти шлагбаум и знак…

— Вряд ли, — сказал Серега. — На том участке грузовик не спрятать, вообще даже легковую не укрыть. Съезд только один, на грунтовку, а везде сплошняком кусты. По грунтовке мы ехали — чисто. Шлагбаум же они могут оттащить метров на двадцать и бросить в кустах — не бог весть какая улика…

— С этим понятно, — согласился Славик. — По-видимому, это будет развиваться следующим образом: экскаватор засыплет могилку, потом будет туда-сюда ездить — ровнять, потом экскаваторщик погонит его туда, откуда взял, — это не шлагбаум, его бросать нельзя. А Грек и его люди сядут в машину, выедут на шоссе, где подберут засадников, и через полчаса они будут пить водку у себя в Вознесеновке…

— А это точно Грек? — спросил я.

— Точно, — уверенно ответил Славик. — Я его и при более скудном освещении узнал бы… Короче, мужики, нам нужно двигать к шоссе. Только на въезде с грунтовки мы сможем их накрыть всех вместе. Грек там должен будет остановиться, чтобы принять на борт тех, кто ставил шлагбаум.

— Ты уже говорил это, — перебил его Серега. — Давайте двигаться, а то если мы тут еще минуты три пропи…болим, тогда точно не успеем!

И через три секунды мы уже ломились вовсю за Серегой. Черт знает, как он различал тропинку! Скоро наконец-то Серега выскочил на грунтовую дорогу и согнулся, держась за бок и тяжело дыша. Славик тоже сомлел — присел на обочину и тяжело перекачивал воздух.

— Курить надо поменьше, братаны! — Я чувствовал себя вполне сносно и даже несколько был раздосадован слабой выносливостью соратников. — Давайте быстрее восстанавливайтесь.

Потом мы трусили по обочине грунтовки. Преодолев метров восемьсот, Серега свернул куда-то вправо, и мы очень осторожно двинулись по кустам.

Еще через пару минут я ткнулся носом в спину Славика. Встали. Впереди виднелись фонари, освещавшие шоссе.

— Нам надо на ту сторону, — шепотом сообщил Серега. — Скорее всего они их ждут на этой стороне шоссе, в кустах. Хотя все может быть.

— Схожу гляну, — вызвался я и, скатившись в придорожную канаву, на четвереньках двинулся вправо.

Через минуту я высунул голову из канавы и произвел рекогносцировку. В пятидесяти метрах справа шоссе делало резкий поворот. Все верно, съезд на грунтовку сразу за поворотом. Я прислушался. Показалось, что там, в кустах у дороги, сразу за поворотом, кто-то тихо разговаривает. Послушал подольше. Точно: кто-то негромко переговаривался.

Быстренько вернувшись к своим, я доложил результаты проверки. Затем мы аккуратно пробирались еще метров пятьдесят вдоль кустов, чтобы полностью исключить возможность обнаружения при пересечении шоссе.

Метнувшись через асфальт, мы скатились в кювет с другой стороны — получилось очень удобно, как в траншее.

Славик предложил прямо по канаве подобраться вплотную к месту расположения установщиков шлагбаума, но Серега тут же этот вариант отверг.

— Шоссе за поворотом сужается. Там ширина не более пяти метров, перед съездом на грунтовку. Малейшая неосторожность — и нас обнаружат…

Мы осторожно вылезли из канавы и отошли от дороги метров на пятнадцать. На этой стороне акации росли аккуратными шпалерами в несколько рядов, что как нельзя более соответствовало нормальному передвижению.

Минуты через две-три мы уже находились за поворотом, напротив съезда на грунтовку. С этой позиции довольно хорошо просматривалось место предстоящих действий. От крайней шпалеры до ближайшей к нам обочины метров пятнадцать, а ширина шоссе — метров пять. Таким образом, с нашими врагами нас будут разделять всего двадцать метров.

Шлагбаум отсутствовал, знак — тоже. Рядом с дальней обочиной, метрах в пяти правее грунтовки, в кустах, мерцали два сигаретных огонька. Круто вы замаскировались, ребята! Слышался приглушенный разговор. В тишине можно было даже разобрать кое-что: «А я ее… А потом мы как дали ей оторваться…» И тому подобное.

По шоссе прошелестела легковушка. Огоньки в кустах исчезли. Потом появились вновь. Ну прямо дети малые! В рукав, что ли, прятали?

— Кстати, вопрос на засыпку, — повернулся я к Славику. — Мы что, потом пешком домой потопаем? Это нам обойдется в два с половиной или три часа ходу, учитывая, что придется соскакивать в канаву каждый раз, когда на шоссе появится какая-нибудь машина…

— Сейчас машин мало. Одна за десять-пятнадцать минут… — поделился своими наблюдениями Серега. — Однако, если мы их завалим прямо возле дороги, очень скоро это обнаружится. Ну ладно, этих, что в кустах, мы снимем без проблем, когда они будут садиться. А тех, которые в машине? Даже если распределить цели, у сидящих в машине будут шансы: они выползут и начнут палить в ответ. Придется сильно попортить авто. А потом мы не сможем его оттолкать в кусты — пупок развяжется. Придется бросить раздолбанную машину прямо на обочине. Обязательно кто-нибудь из проезжающих заметит…

— А потом, кто сказал, что у них нет автомата? — вставил я. — Или даже двух-трех?

— Никто не сказал, — ответил Славик. — И вообще то, что мы тут напридумывали, что-то мне не очень… Будет шумно и не совсем безопасно…

Некоторое время молчали. Я хотел было предложить дать залпом по кустам, где сидели двое. Накрыть, так сказать. Но вовремя сообразил, что это голая авантюра: если кто-то из них останется жив, он ломанется по кустам навстречу Грековой машине или, чего доброго, начнет палить в ответ. В любом случае ситуация здорово обострится.

Мы соображали. Здесь, на месте, где предстояла схватка, первоначально казавшийся предельно простым план действий обрастал громоздкими и плохо вписывающимися в схему подробностями — так всегда бывает, когда операцию проводят наобум, без всякой подготовки.

— Вот если бы они вылезли на обочину до приезда Грека! — мечтательно прошептал Серега. — Вот что, мужики, я думаю…

Что хорошего он придумал, нам со Славиком узнать не удалось. Потому что с той стороны шоссе, с петлявшей между кустов грунтовки послышался звук работающего двигателя. Приближалась машина.

События вдруг стали разворачиваться с удивительной быстротой. Секунды рванули, как хорошие кони, застоявшиеся без дела, да так внезапно, что возница ошеломленно шлепнулся на задницу и только благодаря обширной площади саней не вылетел на всем скаку к чертям собачьим.

Из кустов возле дальней обочины, прямо напротив нас, выползли два мужика и беспечно встали на краю канавы, готовые перепрыгнуть через нее и оказаться на шоссе.

Наш начальник аж ахнул от удивления, с шумом вдохнул воздух и произвел мычание.

Звук работающего двигателя медленно приближался к шоссе. Секунды летели.

— Мочим!!! — лихорадочно шепнул я, снимая «магнум» с предохранителя. — Я правого, ты, Славик, левого. Серега, страхуй…

Мы выстрелили практически одновременно. Я совсем забыл, что на пистолете глушитель. Привык за короткое время, что у меня за поясом торчит «магнум» с необычно длинным стволом, поэтому слегка приоткрыл рот и напрягся — чисто рефлекторно. Так же непроизвольно я сделал второй выстрел — спустя секунду, хотя в этом не было необходимости.

Выстрелы прозвучали очень тихо: пук, пук — готово. Двое на той стороне упали, как мишени на стрельбище. Их обоих мотануло назад — и все. Ни крика, ни стона.

— Вперед! — рявкнул я и ломанулся через кусты.

Преодолев предполагаемые двадцать метров, я схватил тело одного из убитых и несколькими рывками втащил его в заросли акации. То же самое Славик с Серегой сделали со вторым.

Несмотря на то, что мы все сделали с большой поспешностью, можно сказать, молниеносно, мне показалось, что прошла целая вечность с того момента, как прозвучали выстрелы.

Забыв, что рядом со мной бывалые оперативники, я автоматически узурпировал руководящие функции. Обстановка переместилась в измерение «война», а в этом измерении я ориентировался, как мне казалось, лучше их.

— Мужики, замрите здесь. Как остановятся, мочите тех, кто на переднем сиденье, я обработаю сзади. Смотрите, двигатель берегите!

Я ломанулся по кустам вдоль грунтовки, максимально пригибаясь и глядя на дорогу. Надо было успеть оказаться в тылу вражьей техники, тогда будет больше шансов.

Во время передвижения меня сверлила мыслишка: хватит ли у мужиков ума не распределяться по обеим сторонам дороги? Если не хватит, они окажутся в секторе стрельбы друг друга… Наверное, хватит, они бывалые, должны сообразить.

Вот оно! Я замер и присел. Из-за поворота, светя ближними фарами, выползла «ГАЗ-31» и медленно поплыла в сторону шоссе. Когда машина проезжала мимо меня, я с трудом подавил желание тут же открыть огонь. Они были рядом, всего в трех метрах!

Но существовал очень большой процент неуспеха: я совершенно не мог разглядеть, где кто расположен в салоне, потому что сначала меня ослепил свет фар, а потом я просто не смог быстро адаптировать зрение.

Удалившись от меня метров на двадцать пять, «Волга» встала у въезда на шоссе.

Я выполз на обочину, ползком же подтянулся метров на пять вперед — на большее не хватило времени, затем встал на колено, вытянул руку с пистолетом в направлении машины. Очень хорошо, что на заднем стекле товарищи не присобачили никаких причиндалов типа жалюзи или сетки. Спасибо ГАИ, отлично работает!

В тусклом свете дорожных фонарей я видел в машине силуэты двух голов. Третья вполне могла сливаться с водительской башкой или того, кто справа, — разберемся…

Дверь со стороны водителя открылась, силуэт головы сдвинулся влево — пусто. Ага, значит, если есть третий, то справа.

Раздался свист, потом еще. Затем водила крикнул:

— Эй, вы чо там, долбитесь, что ли?

Тщательно прицелившись в правый силуэт, я нажал на спусковой крючок. Водилу сделают соратнички. Тут же раздались гулкие хлопки слева от машины — вот и они заработали.

Я рванул вперед, держась левой обочины, и на ходу отметил, что водила вывалился из машины, а силуэт справа исчез. В процессе моего перемещения соратники еще четыре раза стрельнули. Ответного огня не было.

Добравшись до машины, я хотел было опереться о багажник, но Серега, вынырнувший из кустов, оттолкнул меня.

— Пальчики…

— Ага, понял…

Славик тоже подтянулся к полю брани.

В салоне находились трое, точнее, двое с половиной — водила наполовину вывалился и, нелепо изогнувшись, уткнулся лицом в землю.

Молодец, Славик, стратег!..

Потом начальник щупал у них пульс, а мы с Серегой притащили из кустов двоих лишенных жизни несколько ранее.

— Готовы, — сообщил руководитель операции бесстрастно, словно речь шла о паре котлет.

Я прислушался к ощущениям: пока ничего, сердце работает, как хорошо отлаженный мотор, слюноотделение в норме, анализ воспринимаемой информации адекватен реальной действительности.

Тем, кто сам это не испытал, объяснить довольно сложно. Нормальный человек при убийстве себе подобного в первый раз впадает в самый настоящий ступор.

Часто в фильмах про боевые действия показывают, как молодой солдат, убив в рукопашном бою врага, встает рядом с ним на колени и отрешенно смотрит на поверженную жертву. А надо быстренько перемещаться — ведь убьют же! «Ну чего ты сидишь, идиот! Беги!» — кричит порой рассерженный зритель. Это тот кричит, кто не понимает.

Ступор — вполне обычная реакция нормального человека на ненормальное дело своих рук. Если ты выжил в такой ситуации, во второй раз уже не будешь падать на колени возле убитого, а будешь действовать, потому что ты уже опытный убийца. Но когда приходится убивать неоднократно в течение довольно короткого временного промежутка, сознание, бывает, взбрыкивает, несмотря на большой опыт и хорошую подготовку… Дай вам бог обойтись без этого опыта.

— Есть мысля, — сообщил Серега. — Можно проехать по дороге в сторону усадьбы Дона и, не доезжая двух километров до частного сектора, свернуть на диабаз. Там есть очень приличный овражек… Оттуда пехом до усадьбы минут тридцать.

— А если мы напоремся на какой-нибудь автопатруль? — возразил Славик. — С трупами в багажнике…

— А как ты отправил ребят трупы прятать? — неожиданно озлобился Серега. — Ты не думал об этом?

— Тихо, мужики, хорош, — вмешался я. — У нас что, есть другие варианты?

Славик с Серегой, переглянувшись, вдруг засмеялись. И до того странным был этот смех на грунтовке возле безлюдного шоссе, рядом с пятью трупами, что я испугался — может, истерика началась? Когда в последний раз мои коллеги действовали в экстремальном режиме?

Истерики не случилось. Мужики быстренько спрятали эмоции и деловито принялись за работу.

— Надо погрузить этих в багажник. — Славик деловито кивнул на трупы.

Открыв багажник, мы совместными усилиями запихали туда четверых, предварительно забросив далеко в кусты две канистры и кучу каких-то деревяшек. Пятый не помещался — не закрывался багажник.

— Придется посадить на заднее сиденье, — с сожалением констатировал Славик. — Грек, он и мертвый особняком… Не хочет со всеми.

— Это Грек?

Я уставился на худое жилистое тело, брошенное возле багажника. Курчавая пышная шевелюра там, где темечко, пропиталась кровью, и теперь его голова была будто бы с рогами: посреди пусто, а с боков жесткие кудрявые волосы торчком в разные стороны. Последняя шутка. Поприкалывайтесь, ребятишки…

Нет, не таким ожидал я увидеть главу боевиков здоровенного административного района. Жестокого, нелюдимого и своенравного. Он должен быть здоровым, красивым, нахальным… Но теперь все равно. Смерть — она всех ровняет.

Когда мы усаживали Грека на заднее сиденье, по шоссе проехал длинный рефрижератор, который подкрался внезапно и коварно выскочил из-за поворота, со скрипом притормаживая на небольшом уклоне.

Все замерли, отвернувшись от дороги. Я посмотрел одним глазом из-за открытой двери и зафиксировал: водила рефрижератора с интересом поглядывает в нашу сторону. Даже миновав нас, он высунул голову из кабины и смотрел, паразит, пока не удалился на достаточно большое расстояние.

«Влипли», — суматошно кто-то крикнул в голове, а вслух я вполне спокойно заметил:

— Кажется, у нас будут неприятности.

— Расслабься, мой френд, — успокоил Славик, подражая Дону. — Транзит: номера дальневосточные.

— Ну, если так, — буркнул я и обнаружил, что, воспользовавшись ситуацией, Славик сел за руль, а Серега прытко занял место рядом с ним.

Что ж, опыт: его не пропьешь. Мне пришлось усаживаться рядом с Греком. Опершись о сиденье, я обнаружил, что чехол практически по всей площади залит кровью. Разорвав тесемки, я задрал вторую половину чехла и отвернул, подтыкая его к трупу.

— Однако, вы здесь напачкали, мужики…

Мужики занимались тем же: стягивали чехлы со спинок своих кресел, хотя это была напрасная работа, так как вся машина изнутри была забрызгана кровью. Кровь на стеклах, продырявленных в нескольких местах, и на приборной панели…

Я представил, какой у нас сейчас вид — только в ужастике про людоедов показывать… Делать было нечего: машина — это наш единственный шанс убраться подальше от места происшествия и увезти трупы…

Наконец Славик завел двигатель, и машина выехала на шоссе.

— Вы там ничего не прострелили? — придурковато поинтересовался я, хотя было ясно, что машина работает, ничего нигде не течет. Просто что-нибудь ляпнуть хотелось.

— Нет, мы мотор взорвали, — аналогично ответил Серега.

— Ага, — согласился я и уставился в окно.

Мы мчались по шоссе, я пялился в окно и осваивался с мыслью о том, что с нами едут пять трупов и один из них сидит рядом со мной. Люди, которые еще совсем недавно двигались, дышали, строили какие-то планы. Каждый — личность, каждый — ярко выраженная индивидуальность. Амбиции, стремления, надежды…

Они, наверное, полагали, что очень ловко все устроили: киллеры завалили Дона, а они киллеров. Концы в воду. Точнее, в землю.

Так же и мы сейчас полагаем, что очень круто все провернули, всех обманули, перехитрили… Но мы не идиоты. Мы команда другого разряда: у двоих большой опыт оперативной работы, а у третьего за плечами пять лет странной войны.

Я бы, например, наверное организовал контроль за проведением акции по устранению внезапно поднявшегося конкурента. Посадил человечка на водокачку или еще что-нибудь в этом роде. И уж обязательно спустился бы в яму, чтобы лично проверить, кто сидит в машине…

А Грек? Ведь он тоже, судя по всему, мужик тертый и далеко не идиот. Идиот не потянет здоровенный административный район. Тут только на одно взаимодействие надо кучу мозгов.

Грек лет десять или что-то около того сколачивал свою бригаду — собрал по крупицам, иногда ценой чьей-то крови — и многого добился. Он имел почти неограниченную власть на периферии. Только предприятия Дона немного мешали, но его Грек достать не мог — не по зубам птичка.

Я посмотрел на Грека. Он сидел в позе спящего человека — голова на груди, руки скрещенные на животе: сильно устал и спит…

Спи, Грек. Тебя все равно бы укокошили. Может быть лишь чуть позднее. Тебя очень многие не любили за своенравность и злобную сущность, судя по тому, что я слышал. Вот так.

Судьба — загадка. Ты почти всемогущ, у тебя все есть, что пожелаешь, в руках твоих сосредоточена большая сила и власть, которая ставит тебя над законом. Ты распоряжаешься жизнями других только потому, что тебе так выгодно.

Но вот в четко отлаженную и бесперебойно работающую систему просачивается одна маленькая случайность. Малю-ю-ю-юсенькая…

Вовремя проснулся один умелый парень, который, кроме всего прочего, хорошо ориентируется в темноте. Потом к этой малюсенькой случайности прилепляется еще одна такая же: радиостанция, которой пользуются раз в год, но именно этот раз вдруг становится важным, роковым. Однако могли ведь не услышать и не узнать о ловушке на дороге, но — совершенно случайное совпадение частот…

Камешек, брошенный тобой на горной круче, катится вниз, обратно, увлекая за собой другие мелкие камешки и создавая таким образом камнепад, который внезапно убивает тебя…

Минут через пятнадцать мы свернули на диабаз и вскоре уже наслаждались ездой по кочкам пустыря, подбираясь к краю оврага.

Прибыли на место. Некоторое время рассматривали предложенный Серегой овраг и остались довольны. Я, например, не предполагал, что у нас в городе, вернее, в пригороде существует хорошо замаскированная свалка в здоровенной природной ямине, в которую свозили всякую гадость черт знает сколько лет и будут свозить, наверное, еще пару столетий. Со дна оврага вверх поднималась нестерпимая вонь.

— А куда санэпидемнадзор смотрит? — Славик поморщил нос. — Ведь тут же просто рассадник… Да и грунтовые воды — того…

Оставив без внимания замечание руководителя операции, мы с Серегой, стараясь дышать как можно меньше, начали извлекать из багажника трупы. Вскоре Славик к нам подключился, и мы, изрядно помучившись, рассадили жмуриков в салоне.

Затем Славик перестраховался, как я подумал: снял свою тенниску и тщательно протер те места в салоне и на машине вообще, где, по его мнению, могли остаться наши пальчики.

А после этого он отмочил такую штуку, какую я видел в каком-то боевике: свернул тенниску трубочкой, вымочил ее в бензине и оставил в горловине бензобака, на треть вытащив наружу.

После этого мы с Серегой толкали «Волгу» к краю обрыва, а Славик шел рядом с зажигалкой в руке и считал.

Когда передние колеса, что называется, зависли над пропастью, Славик дал команду:

— Навались!

Мы поднатужились, машина на секунду застопорилась, уцепившись днищем за край, не хотела туда, в вонючую яму, потом все же рухнула вниз. В самый последний момент Славик успел поджечь свою тенниску.

«Волга» с бывшими врагами еще неслась по склону — глубокий был овражек, когда лопнул-рванул бензобак, и машину мгновенно охватило яркое пламя. Ну и зрелище, я вам скажу!

— Извините, мужики, что так получилось, — вполне искренне произнес Серега, наблюдая пожар на дне зловонного оврага.

Минут через сорок без особых приключений, если не считать суматошного лая, который почему-то подняли при нашем появлении на улице обычно спокойные собаки частного сектора, мы прибыли домой.

Нас напряженно ждали. Шеф расхаживал по холлу из угла в угол, как Ильич перед бегством в Финляндию, а телохранители, чтобы чем-то себя занять, замазывали в моей комнате следы недавнего побоища. Они благополучно захоронили в лесу трупы киллеров и без помех вернулись обратно.

Немного посидев, мы крепко вмазали. Я засадил один за другим два стакана водки, не закусывая, потом вдруг вспомнил, спросил у Славика:

— А что, был среди троих киллеров тот самый Тимур?

Славик пожал плечами.

— По-моему, нет, наверное, не было.

Ага, я так и думал, что Тимур — это миф. К моему Тимуру он никакого отношения не имеет. Я встал из кресла и, не дождавшись, когда совсем свалит с ног, резко проследовал в ванную — ха-ха, я первый!

Еле-еле домывшись, я с трудом закрутил кран, даже не потрудился прикрыться полотенцем и так и отправился голый к себе в комнату, лишенную ковра и со свежими пятнами шпаклевки на стенах. там я рухнул на кровать и начал проваливаться в сон. Вот последние в ту ночь мысли:

«Мы уложили семь человек плюс Ходжа, которого убрал Грек… Восемь трупов… Из них четверых убил я лично — насчет пятого сомневаюсь… Тимур… Сказки это, сплетни… Кому-то выгодно… Да, они, конечно, плохие — сволочи они, преступники. Но убил я их не на войне, не при разоружении или захвате… А убил для того, чтобы мой шеф мог и дальше процветать… а до этого убил Берковича. Он тоже сволочь, отмывала… И тоже не на войне, а ради благополучия Дона, хотя тот и не просил… да я просто самый обыкновенный убийца… Нет, не обыкновенный… Спать.»

Глава 15

Может ли присниться что-нибудь хорошее, если ложишься на рассвете, да еще хлопнув перед «залеганием» два стакана водки?

Мне опять приснился Тимур. Только в этот раз я убегал от него по здоровенной круче осыпающейся гальки, а он стоял внизу, совсем рядом, и целился в меня, держа на плече гранатомет. Галька осыпалась, я скатывался вниз, к Тимуру, а он ухмылялся и целился мне точно между лопаток. Я старался двигаться быстрее, но все получалось медленно и вяло…

Потом вдруг оказалось, что Тимур стоит на самом верху кучи, а я изо всех сил стараюсь вскарабкаться наверх, чтобы достать его, но не получается: я падаю, опять поднимаюсь и ползу. Что-то мешает, кто-то тянет меня за плечо липкой холодной рукой. Я оглядываюсь…

Это Грек, с волосяными рогами и окровавленным теменем, жутко скалится и тащит меня за плечо вниз, в вонючую беспросветную мглу… Хочется кричать — и не получается: зубы свело. Только мычание вырывается наружу из груди…

Я проснулся в холодном поту и с бешено колотящимся сердцем. За плечо меня теребил Славик — свежий, выбритый и пахнущий хорошим одеколоном.

— Вставай. Уже двадцать минут девятого! У тебя есть полчаса, чтобы привести себя в порядок и позавтракать…

— Какого х…я?! — возмутился я. — Буду спать, пока не высплюсь! Ведь полшестого спать лег! Я чо вам, лошадь?

— Дон сказал, чтобы все без опоздания прибыли в офис. И выглядели свежими и бодренькими! — объяснил Славик и тут же покинул комнату, не желая, видимо, принимать дальнейшего участия в грозивших затянуться дебатах.

Ууууу!!! Твою мать! Свежими и бодренькими… Я сел на кровати и схватился за голову. У Чейза и других крутых мастеров детективного жанра сплошь и рядом утро какого-нибудь сыщика или иного главного героя начинается с ужасной головной боли, тошноты и нежелания открывать глаза после недурственно проведенной ночи.

Я обычно пропускал эти описания мимо ушей, вернее, оставляя без внимания. Ну зачем это? Встал себе и встал. Подумаешь, головка бо-бо. Иди прими душ и проводи расследование, раз так много внимания уделяют его описанию.

Если хотите понять, каково мне было в то утро, можете — в зависимости от степени занятости и привычек — либо взять несколько зарубежных детективов (только желательно в качественном переводе: отыщите в них все описания пробуждений главных героев и обобщите), либо отправиться на городскую свалку, погулять там пару часиков после полуночи, затем с часовой экскурсией заглянуть в городской морг и посидеть там рядом с кадаврами, а напоследок выпить бутылку водки, не закусывая, и вот тогда завалиться поспать, упросив предварительно ваших домашних, чтобы непременно разбудили через два с половиной часа.

А после пробуждения настройте себя на то, что вам придется в хорошем темпе решить всю первую главу книги Стива Барра «Россыпи головомок», не заглядывая в ответы, и уложиться до обеда, поскольку после обеда будет черт знает что…

Хм… Да. Я принял контрастный душ. Разминаться смертельно не хотелось: болели ноги и спина. Потом побрился и выпил кофе на пустой кухне — больше ничего организм принимать не желал.

Затем я заглянул в холл, где уже скучали все наши, и сообщил Дону, что мне нечего надеть, поскольку все мои шмотки после вчерашнего необходимо сдать в утиль. Более они ни для чего не годились. Сообщая это шефу, я надеялся, что из-за столь веской причины меня оставят а покое и можно будет отправляться спать.

Дон, однако, сделал жест рукой, как бы представляя присутствующих. Я внимательно поглядел и обнаружил, что все они одеты в его вещи. Причем если на Славике с Сергегой шмотки сидели нормально, наши шкафчики выглядели очень потешно — как подстреленные.

— Посмотри себе чего-нибудь в гардеробе, — распорядился шеф. — Потом все переоденетесь, сейчас некогда…

Я пожал плечами, забрался в гардероб и отыскал себе шмотки — благо не богатырь.

Потом я ощутил острую жажду. Направился на кухню, бросив ожидающим в холле, что сей секунд к ним присоединюсь, и, обнаружив в холодильнике литровую коробку апельсинового напитка, выдул с пол-литра на едином дыхании, рискуя застудить горло.

И вдруг почувствовал, что снова пьян! «Вот это да! Приплыли!» — сказал я себе, глуповато улыбаясь, и направился в холл, наконец-то присоединившись ко всей честной компании.

Оглядев присутствующих, Дон кивнул Славику — мол, давай.

Славик был краток.

— В общем-то, все нормально. — Он пожевал губами и уставился куда-то вбок. — Близкое окружение Грека, естественно, попытается установить причину его смерти… Это понятно. Мы все сделали как надо — никаких зацепов. Есть нюансы. — Он обвел всех взглядом и насупился. — Едва группировку возглавит кто-то из апологетов Грека, мы имеем почти стопроцентную гарантию продолжения войны. Сами понимаете. А захочет кто-то чужой прибрать к рукам, будет непродолжительная борьба, которая нас не касается. В общем, нам остается надеяться на благоприятный исход. Скорее всего так и будет. Но придется некоторое время находиться в состоянии повышенной боеготовности — до полного прояснения ситуации.

— Давай по делу, — досадливо поморщившись, перебил оратора Дон. — Все прекрасно знают, какова обстановка, и без дополнительных лекций.

Славик смущенно откашлялся.

— Так вот… В общем, все сидящие должны внушить себе: ночью все спали, очень крепко спали и абсолютно ничего не было. Ни-че-го! Понятно? Ни жене, ни попу на исповеди. Я думаю, нет необходимости детализировать возможные последствия чьей-то случайной обмолвки.

Все согласно покивали головами. Чего уж тут объяснять? Проболтаешься — сам пропадешь и подставишь остальных.

— Последнее… — Славик встал и впился взглядом в телохранителей. — Вы, пацаны, никого не убили… Только спрятали трупы. Но! — Он поднял вверх указательный палец. — Если кому из вас в голову вдруг придет шальная мыслишка о том, что можно заработать, продав информацию людям Грека или кому-нибудь еще…

Тут Славик сделал паузу и спокойно выслушал возмущенные выступления парней на тему «За кого ты меня принимаешь», после чего продолжил:

— Я вам просто советую: подумайте о своих семьях. Предателей презирают обе стороны… Не думаю, что кому-то из вас после этого удастся некоторое время прожить… И еще. События этой ночи ничего не меняют в наших отношениях. Я уволю любого, кто как-то попытается давить на меня или, упаси бог, на шефа, ссылаясь на…

— Ну все, все! — не выдержал Дон, замахал руками и постучал по часам указательным пальцем. — Совещание закончено. Сейчас едем в офис, и каждый занимается своим делом — создает впечатление полной беспечности и приятной неосведомленности. Каждому участнику ночных событий… — Дон обвел всех указательным пальцем и довершил безразличным тоном: — Я даю премию — двадцать тысяч баксов. Не много, но зато от всей души.

Все расплылись в улыбке — вполне искренне. Только Славик остался хмурым.

— Эммануилу Всеволодовичу я премию не даю, — как нечто само собой разумеющееся добавил шеф. — Он мой личный секретарь и компаньон, можно сказать, так что лично заинтересован и так далее…

Я аж зубами лязгнул от неожиданности. Захотелось вскочить и крикнуть что-нибудь типа: «Раз…бывайтесь сами!» — и уйти навсегда. Компаньон, бляха-муха! Надо же, а!

Если бы я не проснулся, тебя, шеф, уже бы распорол тупым резаком вечно пьяный патологоанатом… Впрочем, меня разрезали бы сразу после Дона. Я сдержался и скромно опустил глаза.

Дон прав: я лично заинтересован. А еще я должен помнить, что меня подобрали и вернули к жизни, дают существовать в свое удовольствие и не особо обременяют служебными обязанностями, в то время как каждый из парней, которым свалилось по двадцать тысяч баксов, имеет семью, должен эту семью кормить и в любой момент пребывать в готовности подставить свой лоб под пулю — ради безопасности хозяина. А еще каждого из них Серега или Славик могут в один момент выкинуть вон, если унюхают на работе запах спиртного или обнаружат какое-нибудь нарушение условий контракта. И самого Серегу или Славика так же тривиально может выкинуть Дон — если будет веский повод.

А вот я могу ужраться до потери сознания прямо в офисе, прибить телохранителей на виду всего ресторана, нагрубить хозяину и трахнуть его секретаршу у дверей его кабинета — и меня не выкинут. Опробовано уже. Ладно…

— Не думаю, что выдача на руки такой суммы останется незамеченной, — усомнился Славик. — Об этом сразу станет известно: жены будут что-то покупать, поделятся радостью с соседками… Через пару дней весь город будет знать, что люди из охраны Ченкветадзе получили по круглой сумме — те самые, кто дежурил у хозяина дома в ночь, когда завалили Грека… В том, что его скоро найдут и определят время гибели, я не сомневаюсь…

— Машина сгорела, — возразил я. — Там не по чему будет определять.

— Определят. — Славик уверенно потыкал в мою сторону растопыренной пятерней, как бы загоняя мое некстати возникшее мнение обратно. — Обязательно определят.

— А кто сказал, что сумма будет выдана на руки? — Дон усмехнулся. — Это всего лишь дело техники. Я полагаю, что всех устроит счет на предъявителя…

— Ну, если так… — Славик неопределенно пожал плечами.

— Да, именно так, — подытожил шеф и скомандовал: — Все. Поехали.

До обеда я дремал в своем кабинете, в промежутках между забытьем терзаясь вопросами: когда найдут Грека? Хорошо ли телохранители спрятали трупы? Что там с моим стволом, который забрал Славик? Как-то оно вообще обернется и как себя вести, если вдруг все станет известно?

За это время в офисе ничего интересного не случилось. Все занимались своими делами. Стоял обычный рабочий шум. Приходили какие-то посетители — через приоткрытую по обыкновению дверь я наблюдал за ними. Из криминалов никто не появлялся.

В 13.00 мы втроем — Слава, Дон и я, — как обычно, спустились в подвал пообедать. Я позволил себе пятьдесят граммов коньяка, изучающе посмотрев на Дона, — он не отреагировал, был в раздумье.

Да, шеф, тебе есть о чем подумать. Последняя неделя была богата событиями. Как интересно, что все взаимосвязано: в большом городе умирает вроде бы своей смертью один человечек — банкир. И тут же происходит перераспределение сил и средств, страшная сумятица, разборки. Появляются приезжие киллеры, трупы…

Я вздохнул: что-то еще будет… дон задумчиво посмотрел на меня. Не скажу, чтобы в его глазах, под которыми залегла тень бессонных ночей, я угадал смятение, но тревога была…

Я ободряюще покивал головой. Дон ухмыльнулся: мол, что ты знаешь о жизни, мальчишка? Знаю я, Дон, знаю. Я тебя не выдам. Твой я. Ты только смотри сам меня не выдай…

Внезапно мысли перескочили на загадочную организацию, которая походя меня вербанула после ликвидации Берковича. Интересно, а не ведут ли они меня по-прежнему? От тех, кто на отличной технике профессионально снимает убийство, о подготовке которого никто не знает, можно всего ожидать. Хотя, даже если и ведут, вряд ли мое положение от этого усугубится: я так и так ими повязан.

Они что, подобно Аргусу, всегда все видят? Как бы они следили за мной? Поставить на прослушивание усадьбу Дона? Насколько я понимаю, это тяжелый и небезопасный труд.

Одиночку, который заинтересовал эту организацию, вполне можно проследить, можно аналитическим путем вычислить его намерения и действия по отношению к определенному субъекту — благо он в течение двух недель этим субъектом усиленно интересовался. Можно установить за ним наблюдение в определенном районе. Наконец, в нужном районе включить видеокамеру…

А вот предположить, что события одной тихой ночи вдруг помчатся по неустойчивому сценарию, следующую страницу которого никто из участников не знает, — тут уж извините…

И все же — это какие мозги надо иметь, чтобы до всего этого додуматься! И какую мощную спину! Ведь даже не угрожали: дескать, если что, мы тебя того… Просто поставили перед фактами, и думай сам.

Думал я. Очень долго думал. Похоже, влип ужасно. Интересно, вот Славик, он тоже личность неординарная: прекрасный аналитик, отменный стрелок, как рыба в воде чувствует себя в неординарной ситуации, работал в ГБ. Не пашет ли он на них, случаем? Где они взяли подробную информацию обо мне? И вообще, КГБ в прошлом — страшная машина. Может, отголосок? Черт его знает! Чего только от недосыпа в голову не лезет…

После обеда Славик куда-то исчез и через час с небольшим заявился в мой кабинет.

— Держи, мой френд. — Он протянул мне мой пистолет, который достал из небольшого кейса.

Я растерянно взглянул на Славика:

— А ты его не…

— Ты посмотри внимательно. — Славик был невозмутим.

Я пожал плечами и покрутил в руках пистолет. Да, это была все та же «беретта» — номер, который значится в моем удостоверении на право ношения оружия. Это был мой ствол.

Но он был совершенно новый! Даю голову на отсечение — это был не мой пистолет! Он еще хранил запах смазки. Любой военный сразу отличит оружие, уже побывавшее в руках и послужившее — пусть непродолжительное время, — от того, которое только что извлекли из ящика, где оно хранилось, завернутое в промасленную бумагу.

Я выщелкнул магазин с патронами, отвел затвор, осмотрел ствол на просвет, даже понюхал его. Из этого оружия никогда не стреляли — даже на испытательном стенде, как мне думается.

— Не понял, — помотал я головой. — Это… Это как, а?

— Не бери в голову, — посоветовал Славик, усаживаясь в кресло напротив моего стола и доставая сигареты. — будешь?

— Давай! — разрешил я себе соблазниться и с удовольствием затянулся «кэмелиной». — А мой?

— Забудь о нем. Его уже нет в природе. — Славик сделал указательным пальцем левой руки вниз. — Вот он, твой.

— А стволы этих… ну, гостей-то?

— Их тоже нет. Тоже забудь. — жест повторился.

— А как же номер? — даже если вглядываться очень внимательно, признаков того, что номер перебивали, не было. Я повидал такое оружие, отнятое у боевиков, — с выдолбленными на затертом старом номере и перебитыми цифрами.

— Ну, это дело техники. — Славик развел руками. — Я же сказал, это не твои трудности. Забудь.

— Ага, — с легкостью согласился я и положил пистолет в сейф, решив больше Дону его не отдавать: время суровое.

— Да, кстати, — Славик, очевидно, не желал ограничиваться одним сюрпризом и достал из кармана рубашки вчетверо сложенный стандартный лист. — это по поводу того вахлака, из-за которого вся каша заварилась. Если только тебя это интересует. — И протянул лист мне.

Я глянул на начальника охраны. Лицо спокойное, глаза лениво смотрят, не искрятся… Развернув бумажку, я прочитал: «Постановление о прекращении уголовного дела». Далее сообщалось, что следователь такой-то, рассмотрев обстоятельства гибели М. И. Берковича, установил, что причиной гибели… тэ-тэ-тэ… тэ-тэ-тэ… Ну, что товарищ в темноте не разглядел, упал и смертельно ушибся. В общем, за отсутствием состава преступления…

Пару раз глотнув, я урегулировал химические реакции, внезапно вдруг ускорившиеся, и спросил, лениво так, не спеша:

— Сам, что ли, помер?

— Ага, сам, — подтвердил Славик и потер ладони, как это делал Дон. — А сколько было кипежа! Да еще неизвестно, сколько будем раз…бываться с грековским хозяйством…

— Слава… А ты случаем НЕ РАБОТАЕШЬ НА ОРГАНИЗАЦИЮ? — я давно готовил этот вопрос и, задавая его, очень внимательно следил за лицом шефа охраны… Вазомоторы, к сожалению, ничего не дали: то ли профессиональная выучка, то ли я действительно напрасно опасался…

— Ты имеешь в виду ФСК? — Славик приподнял правую бровь — этак недовольно, будто его обвинили в том, что он в столовой спер у соседа из тарелки сосиску, а в действительности он не пер.

— Не, я имею в виду Организацию.

— А какую организацию ты имеешь в виду?

И мы оба ухмыльнулись. Получилось почти как у одесситов.

— Объединенных Наций, — добавил я, стараясь загладить возможные впечатления от странного вопроса.

Да, хитрый лис этот Славик. Вон как все ловко провернул. И ствол пристроил, и бумажку нужную достал…

— Ну, Бак, не дуркуй. — Славик мудро закатил глаза. — Если у тебя за плечами многолетний опыт работы в органах, значит, сохранились кое-какие связи. А если в кармане шуршит, можно достать любую бумажку. Любую. А это просто копия. Вот так.

Славик отобрал у меня листок, чиркнул зажигалкой, и через несколько секунд от постановления остался лишь черный пепел, который рассыпался среди других скомканных бумаг, накопившихся в мусорнице.

Никто из соседних боевиков «бригаду» Грека под крыло не взял. Они сами неплохо разбирались внутри и, по оперативным данным, особо не скорбели по «безвременно ушедшему».

Правда, чего-то там у них пошло наперекосяк, поскольку через двое суток после той сумасшедшей ночи, богатой трупами, мы имели возможность из уст симпатичной дамы, читавшей криминальную хронику, услышать сообщение о маленькой скромной «разборке в одном из цехов стекольного завода на территории Вознесеновки, произошедшей сегодня утром», в ходе которой возникло всего-навсего восемь трупов…

— Ну вот, и добили Грековых адептов, — театрально закатил глаза Славик. — Царствие небесное…

Мы как раз в это время обедали в подвале и между делом таращились в ящик. Я сообщение воспринял совершенно равнодушно, поскольку не знал, в чью пользу решилась ситуация, и, как мне казалось, еще рано было делать выводы.

Дон перестал жевать, уставился куда-то в угол и забарабанил пальцами по столу, отбивая три четверти. Чуть позже шеф стал мурлыкать под нос «Вальс-фантазию», и мы со Славиком переглянулись: что-то замышляет старик.

Через минуту Дон откашлялся и объявил:

— Вот что, орлята… Если только я не ошибаюсь, очень возможно, что сегодня вы будете ночевать у себя дома… Мммм, да… Может быть. Или все мы поимеем большущие неприятности. — И, пожелав нам приятного аппетита, отправился к себе, сославшись на занятость.

Мы со Славиком коротко обсудили это высказывание. Обещание неприятностей проигнорировали — и так было уже неприятностей выше крыши. А вот насчет перспективы оказаться наконец дома искренне порадовались.

Славик хотел вернуться в лоно семьи — это приятно, у него довольно молодая и пригожая жена и двое пацанов-погодков — то ли в пятом-шестом, то ли в шестом-седьмом классе.

А я уже больше недели не виделся с Милкой и ужасно соскучился. Кроме того, перед разборкой (точнее, перед осадой) я потратил две недели на разработку Берковича и в течение этих двух недель встречался с ней всего три раза. Она стала нервничать, подозревала, что я завел себе левостороннюю. И хотя я ежедневно звонил ей из офиса, но, сами понимаете: одно дело — звонки, совсем другое — живой человек, упругий, нежный и любимый…

И как только я хорошенько представил себе этого любимого человека, мне стало невмоготу. В пору все бросить к чертям собачьим, ловить мотор и стремглав лететь…

Ах ты, черт побери! Покорно прошу меня извинить. Совсем забыл рассказать о важнейшей стороне своего существования. Хотя какая в принципе разница, в какой главе об этом вам поведать? Ну да, у меня роман с Милкой, экс-секретаршей шефа…

Как я уже говорил, буквально через два дня после бурной сцены на ковре приемной Дон перевел Милку работать бухгалтером в одно из отделений фирмы на периферии, назвав это перемещение временным, необходимым по ряду причин. Но время шло, новая секретарша, по-видимому, Дона вполне устраивала, и все оставалось на своих местах.

До апреля события текли своим чередом, я часто вспоминал про наш спонтанный коитус в не совсем соответствующих условиях, но без особого порыва. Знаете же, как бывает. С глаз долой — из сердца вон. Нет объекта вожделения, и вожделение постепенно сходит на нет.

В первую субботу апреля я гулял с баксами в кармане по Центральному рынку — искал многоступенчатый фильтр для очистки воды.

И увидел ее.

Она купила какую-то мелочь и пошла к выходу. Многочисленные торгаши-кавказцы провожали ее восхищенными взглядами, цокали и качали головами. Знаете, наверное, как реагируют эти пришельцы на наших девушек.

Я на некоторое время застрял в проходе — впал в ступор, затем получил пару увесистых тычков от бабки с авоськами, которой перекрыл трассу, и, как зомби с введенной программой, увязался за Милкой, стараясь не сокращать дистанцию, пока она не села в троллейбус, который тут же задраил двери и поехал по маршруту.

Лихорадочно метнувшись туда-сюда, я заарканил частника и три квартала следовал за троллейбусом, пока она не сошла. Затем сунул опешившему водиле десять баксов и опять пошлепал за объектом наблюдения, держась на почтительном удалении.

Когда она вошла в подъезд кирпичной пятиэтажки, я некоторое время стоял за углом, пребывая в нерешительности относительно дальнейших действий, затем озарился и пошел к ребятишкам, игравшим во дворе в «налет милиции на притон».

После непродолжительных дебатов юные менты сообщили мне, что Мила Васильева живет в двенадцатой квартире в первом блоке на третьем этаже. «Во-о-он видишь балкон?» — «Вижу, спасибо». — «А тебе это зачем надо?» — «Да так, я это… ну из жэка я, а она, ну это… в общем, долго за квартиру не платит». — «А если из жэка ты, то почему сам не знаешь, где живет Мила?» — «Ну как вам объяснить… Ну и зануды вы, дети! Все, пока, некогда мне тут с вами лясы точить…»

Я зашел в соседний двор, потоптался немного и присел на лавку у первого же подъезда.

Сердце от чего-то защемило, захотелось курить… Попытался разобраться в чувствах. Черт подери! Ведь давно уже было это. И было всего с минуту — не более…

Вызвал в памяти эпизод двухмесячной давности — с кидалами. Там ведь было практически то же самое: раз — на тахту, минута интенсивных фрикций — готово… И тоже девчонка была ничего себе — а как иначе? На дурнушку приличный клиент не клюнет. Попытался вспомнить лицо «приманки» — не получилось. Я ее совсем забыл. И воспоминание об этом эпизоде в душе ничего не вызвало — разве что слабенькое удовлетворение от того факта, что качественно слепил тех двух амбалов. Не более…

Милка… Почти четыре месяца прошло. Мы были знакомы всего пять дней, и то: здрасьте — здрасьте, как поживаете. А потом — трах и привет, пишите письма. И всего-то… Но почему так мучительно ноет в груди?

Забыв о многоступенчатом фильтре, я выбрался из дворов, поймал такси и отправился домой, где до наступления темноты бездумно шатался из комнаты в комнату, принимаясь за какое-нибудь дело и тут же бросая его.

А когда стемнело, я привел себя в порядок, оделся поприличнее… и поехал.

Было уже 20.00, когда я наконец обнаружил открытый цветочный киоск, где в вазонах торчали одни розы, которых купил целую охапку по цене пятнадцать штук за штуку, совершенно не торгуясь, чем привел продавщицу в полное замешательство.

Затем я добрался до желанного дома и, затаившись на противоположной стороне двора, с полчаса наблюдал за окнами, а которые указали днем дотошные ребятишки.

Никакого движения не наблюдалось. Не мелькали тени, звуки подозрительные не доносились. Похоже, что Милка одна.

Спустя пять минут я переминался с ноги на ногу на площадке третьего этажа, напротив обитой коричневым дерматином двери квартиры номер двенадцать, на которой не было глазка. Я не решался нажать на кнопку звонка.

Потоптавшись минуты три, сообразил, что рискую попасть в дурацкое положение: на остальных трех дверях глазки имелись. Кинув в последний раз нерешительный взгляд на заветную дверь, я бросил цветы на лестницу и спустился вниз.

Выкурил у подъезда две сигареты. Постоял еще минут пятнадцать и убрался восвояси. Когда почти покинул территорию двора, угораздило сцепиться с двумя подростками (взрослого роста), которые грубо попросили закурить и тут же получили в репу без всяких предисловий. Они, конечно, ни при чем — я потом об этом жалел.

Поймав такси, я благополучно добрался до дома, где немедля ужрался, как последняя свинья, выдув семьсотпятидесятиграммовую бутылку «Распутина», который подмигивает. А потом валялся в зале на диване и плакал навзрыд пьяными слезами, бранился вслух и громко кричал что-то непотребное про женщин — благо у меня отдельный дом.

Да, вот так. У Милкиной двери я вдруг вспомнил, что она была проституткой. И не где-нибудь, а в Баку. Это значит, что ее во всех ракурсах жарили черные — наглые, потные, с бабками в заднем кармане штанов, не до конца застегнутых из-за больших животов. Десятки, может быть, сотни пузатых…

Еще возле ее подъезда я вспомнил свою жену и армянина-хахаля. У меня опять заболело все внутри, захотелось отловить кого-нибудь из этой публики и собственноручно удавить…

Вот почему я нажрался как свинья и жаловался сам себе на судьбу, которая не щадит меня. Ну почему такая несправедливость? Почему женщина, о которой только и хочется думать, только о ней одной, в прошлом, оказывается, была проституткой?

А еще я, будучи уже наполовину пьяным, вспомнил холодный и презрительный взгляд Дона, когда он сообщил мне о том, откуда он Милку взял в фирму, и его безжалостные слова: «…Сможешь ли ты забыть тех мужиков, которые ее того, а?!» — и это меня совсем добило…

Мучения мои продолжались почти месяц. Я предпринял некоторые шаги в преодолении своего комплекса: купил все книги про Анжелику и «Яму» Куприна, читал их вечерами и старался пробудить в себе чувство всепрощения, сострадания и так далее.

Несколько раз бывало, что я соберусь с духом и опять отправляюсь к заветному дому, купив по дороге цветы. Но топчусь у подъезда — на площадку подняться уже смелости не хватает, швырну цветы на лестницу и отправляюсь восвояси.

Правда, больше я не надирался, как первый раз, а сидел истуканом в кабинете отца и тупо смотрел в стену. Если бы существовала энергия отчаяния и обиды, мне кажется, стена бы разрушилась на мелкие камушки.

Я потерял интерес ко всему, сделался мрачен и раздражителен, перестал заниматься физкультурой и обзавелся бессонницей.

Мой наблюдательный шеф, посмотрев на меня в течение определенного периода, всерьез озаботился возникшим состоянием. И кончилась эта озабоченность тем, что он познакомил меня в кабаке с довольно симпатичной дамой лет тридцати, которая ближе к вечеру взялась проводить пребывающего в мрачном настроении молодого человека на хауз.

По прибытии на хауз, я быстро трахнул эту даму и немедля выгнал вон — буквально через пять минут после завершения коитуса. Потому что мы взялись пить шампанское в полумраке спальни, а это, по всей видимости, вызвало у нее какие-то ассоциации, и она начала распространяться о том, что как-то была с мужем в Баку, по делам, там они останавливались в «Интуристе», где, представь себе, все шалавы — русские, и мамеды их там всяко-разно…

И вот наступила первая суббота мая, и я опять отправился на Центральный рынок — немного очухался и решил вновь разыскать назойливо рекламируемый «Альтернативой» фильтр. Почему-то мне показалось, что у меня камни в почках, после того как ознакомился с механизмом образования этих самых камней, прочитав «Целительные сны» Малахова.

Не знаю, может быть, имеет место какой-то закон цикличности. Я опять увидел ее. И застыл столбом — подобно тому, как в тот раз, в апреле.

Она купила картошку, целое ведро, и теперь тащила здоровенную авоську, в которой, кроме того, была еще куча моркови и лук.

Так вот, она тащила эту авоську к выходу, изогнув хрупкую фигурку и сдувая непослушную челку, падавшую на глаза, и ни одна черножопая скотина не додумалась ей помочь.

Только смотрели вслед и улыбались, переглядываясь, цокали и качали головами. Знаете, как особый сорт скотины, у которой в новых условиях развился условный рефлекс на какой-то раздражитель. Так и эти.

Я работал в Баку, Ереване, Тбилиси и других городах Кавказа. Там они не цокают, когда мимо проходит женщина их национальности, и не смотрят вслед. Это так они делают только у нас, проявляя этот выработанный рефлекс при появлении раздражителя — наших женщин.

У меня будто красная пелена на глазах оказалась. Я бросился за ней по проходу и по пути столкнулся с одним из торгашей, который имел неосторожность именно в этот момент выйти из-за прилавка, чтобы лучше видеть удаляющуюся Милу, и что-то оживленно говорил своему товарищу, стоящему напротив, махая и тряся руками, как обычно они это делают.

Налетев на него, я развернул этого господина фронтом к себе, ткнул коленом в промежность и крепко треснул в табло, не очень громко добавив при этом:

— Ну чо ты смотришь, ублюдок черножопый, а?!

Затем бросил его обмякшее тело и заспешил далее.

Полгода назад меня тут же на месте пошинковали бы, как морковку для заправки. Но уже шла война в Чечне, и все наши черноволосые-носатые ходили поджав хвост. Потому что с войны возвращались злые пацаны, которые там кого-то потеряли, и устраивали иногда на базарах незапланированные показательные выступления с привлечением всех попавшихся под руку торгашей-кавказцев отнюдь не в качестве публики.

Соплеменники обиженного повели себя очень дисциплинированно: перестали глазеть, улыбаться и тут же сделали вид, что чем-то заняты.

Я догнал Милку уже за воротами рынка и вырвал у нее авоську из рук. Она даже вскрикнула от неожиданности. А потом увидела меня и внезапно покраснела, как пожарный щит.

Затем мы шли и разговаривали черт знает о чем, плохо помню. Примерно так:

— Ты что, с ума сошла — такие тяжести таскать?!

— Картошка кончилась…

— Помогу.

— Спасибо.

— Ну что, работаешь?

— Да, работаю.

— А где?

— В Семиковке, бухгалтером.

— Да я знаю, что бухгалтером.

— Откуда?

— Шеф сказал. А далеко ведь?

— Да, далеко. На электричке езжу.

— Обратно не хочешь?

— …

И так далее.

Я был здорово взволнован и не заметил, что Милка тоже здорово растерялась, мы не обратили внимания на остановку и прошлепали мимо, хотя идти было довольно далеко и только полный идиот или безнадежно влюбленный мог тащить тяжелую авоську несколько кварталов, когда можно было спокойно доехать на троллейбусе за пять минут.

Стоял очень теплый майский денек, я пер авоську, периодически стирая пот со лба, и мне было на все на свете наплевать.

В голове порхали обрывки когда-то читанных статей: генетическая предрасположенность, мгновенное обострение чувства полной совместимости, личностная зависимость и так далее…

Она шла рядом, иногда касалась меня своим плечом, и я чувствовал, что она — моя женщина, единственная в мире, моя половинка, которую я наконец-то нашел. Абсолютно вылетели из головы мысли о ее прошлом и о проблемах, которые могут в последующем из-за него возникнуть. Хотелось заслонить ее от всех, закрыть своим телом. Только одно осталось — моя, моя женщина.

Меня почему-то совсем не интересовало, как она относится ко мне, что чувствует, ответит ли взаимностью.

Мы добрели наконец до ее квартиры. Я бросил авоську на пол в прихожей. Затем, помнится, разделся до пояса, и она поливала мне спину в ванной, сетуя на то, что кран протекает…

А потом я схватил ее в охапку и сделал то же самое, что когда-то на ковре в приемной. Только в этот раз мы благополучно добрались до кровати и она не сопротивлялась, а наоборот — счастливо улыбалась и шептала мне на ухо, что я совсем дикий и можно не торопиться — времени навалом…

Почти сразу же мы произвели дубль, затем немного передохнули и занимались этим до наступления сумерек. Никогда не предполагал, что обладаю такой потенциальной энергией. А может быть, это она зажгла вечный огонь в моей груди и ниже.

В перерывах я рассказывал, разместив лицо в ложбинке между ее грудей, про свои мучения и переживания, про то, как ходил к ее дому и швырял розы на ступеньки. А она мне шептала в ответ, что я, дескать, дурачок, надо было сразу зайти. Ведь она ждала меня все это время — с момента происшествия на ковре в приемной. Каждый вечер сидела одна, всматриваясь в темноту за окном: вдруг придет он, то есть я — прекрасный принц. И так далее. Я верил во все это, не мог не верить…

Так вот мы барахтались в постели до наступления сумерек. Затем туман немного рассеялся, все успокоилось, и тогда я сморозил глупость.

— Слушай, а сколько у тебя было мужиков до меня? — спросил я, нежно поглаживая ее живот.

Она вдруг замерла, резко отстранилась и, высвободившись из моих объятий, надела халат и отошла к окну. И стояла там некоторое время молча, уставившись на потемневшие кроны деревьев во дворе, — хрупкая, беззащитная фигурка с опущенными плечами.

У меня аж слезы на глаза навернулись — так стало ее жалко. Господи, ну и дурак же ты, Бакланов!

Я подошел и прижал ее к себе. Хотел спрятать на своей груди от всего мира и что-то шептал типа: солнышко мое, сердечко мое, сладкая моя, — знаете, наверное, что шепчут тупоголовые мужики в таких случаях.

Немного оттаяв, она сказала:

— Пожалуйста… пожалуйста, не надо об этом меня спрашивать, ладно? Я не могу… Понимаешь, не могу об этом вспоминать. Понимаешь, ты у меня первый… Ну как тебе объяснить? — Она отодвинулась от меня и досадливо сжала кулачки, потрясая ими перед моим лицом. — Ты мой первый мужчина. Именно мой, понимаешь? — Я согласно кивнул головой и опять притянул ее к себе. — Ничего ты не понимаешь, дурачок. — Она тяжело вздохнула. — Ты меня тогда взял на ковре… и я каждый день, каждый час думала о тебе, я о тебе мечтала, ждала тебя… И ты пришел…

С того дня минуло почти три месяца.

Мы встречались каждый день, если не мешали обстоятельства типа совместных выездов с Доном на «нескованные официозом» мероприятия.

Мы соблюдали меры предосторожности. Не хотелось, чтобы кто-то из общих знакомых узнал о нашей любви, и поэтому я обычно тайком пробирался через ее двор, озираясь по сторонам, тщательно осматривал местность и — шмыгал в подъезд.

Мы никуда вместе не ходили и проводили время вдвоем только в ее квартире — ко мне домой иногда наведывались Дон или Славик с Серегой.

Я выбросил из головы, что она была когда-то проституткой, потому что это было давно и в другой жизни. Об этой жизни ни мне, ни ей ничего не напоминало. Зато я постоянно имел рядом самого дорогого мне человечка, мою вторую половинку, и знал, что эта половинка испытывает по отношению ко мне те же чувства…

Дон не ошибся. Он всегда изрядно скромничал, глубокомысленно произнося: «если я не ошибаюсь, то будет то-то и то-то…», поскольку, как показывает практика, ежели такое выражение звучало, это значило, что мой шеф все прокачал на шестьдесят четыре хода вперед и так оно и будет…

В 15.00 Дон вызвал к себе Славика, и они минут пять о чем-то секретничали в его кабинете. Затем он Славика выпроводил, потребовал меня, заставил сесть в кресло и сказал следующее:

— Сейчас к нам пожалует гость, мой френд… Это новый бригадир боевиков периферии. Я с ним лично незнаком. Более того, к глубокому сожалению, практически ничего о нем не знаю, кроме того, что он призван на княжение из другого региона, тертый и крутой. Это впервые вот так — раньше ничего подобного не было. Мммм, да… Так вот, я разговаривал с ним по телефону. Он тут же сообщил, что хотел сам на меня выходить. И желает встретиться. Как тебе это нравится?

Дон посмотрел на меня, и я увидел в его глазах то, чего, наверное, никогда ранее не замечал, — смятение. Я пожал плечами и изрек:

— Ну и что? Хочет, так пусть приезжает. Это же в наших интересах.

Дон как-то торопливо покивал головой и продолжил:

— Да. Скорее всего, это визит вежливости. Желает познакомиться, определить отношения… ага… Да, желает познакомиться, если я не ошибаюсь. Но есть одна проблема. Обыскивать его самого и его людей, отбирать у них оружие мы не можем — это оскорбление. Да и не дадут они…

Дон потер переносицу и уставился в окно, задумчиво морща лоб. Весь вид его говорил о сильнейшем напряжении и растерянности.

— Грека не любили. — Шеф потер переносицу тыльной стороной ладони и, как заклинание, повторил, убеждая себя: — Не любили Грека, у него не было друзей… мммм, да… — затем он повернулся ко мне и развел руками. — В общем, малыш, я не могу рассадить телохранителей в два ряда в кабинете: встреча конфиденциальная, тет-а-тет, так сказать. Мы договорились, что в офис он зайдет с одним из своих людей. Остальные будут ждать на улице. А я тоже буду с одним из своих. Я хотел попросить об этом Славика, но он сказал, что в данной ситуации ты на пару порядков выше… Вот. Сложный случай. Видишь ли, я очень слабый вояка. — Тут он сокрушенно приложил ладони к груди. — да что там слабый! Никакой… А они, надо думать, прекрасно подготовленные бойцы. В общем, ты будешь один против двоих, если что…

— Да ну, что за глупости! — Я фыркнул. — ты что, серьезно полагаешь, что они могут открыть огонь прямо в офисе?! По-моему, это слишком! Это вы, сударь, загнули!

Дон привстал, затряс руками и почти закричал:

— Малыш, ты не представляешь, что это за люди! Ты даже не можешь себе представить, как это просто делается! Они достанут из-под полы коротенькие автоматы, пристрелят нас обоих, а в это время их люди с улицы ввалятся в офис и в две минуты всех перебьют! Это же убийцы, УБИЙЦЫ! Для них нет закона! Понимаешь?

Что тут сказать? Я впервые за совместно проведенное время увидел, что мой железный Дон по-настоящему испуган. До потери способности адекватно реагировать на возникшие обстоятельства.

Он проявил завидное самообладание, когда ждал, что вот-вот станет жертвой киллера, но период этот был несколько растянут во времени и, кроме того, существовал определенный процент недостоверности информации: версия с киллером была всего лишь версией — будет или нет, а развязка оказалась скоротечной и Дон участия в ней не принимал.

Теперь же едет к нему конкретный мужик, про которого известно только, что он крутой и тертый, а информации о его намерениях, увы, не имелось…

Я употребил все свои способности, чтобы успокоить шефа и заверить его в том, что наши посетители, буде они захотят все же пострелять, не успеют достать свои «коротенькие автоматы», потому что до этого момента я смогу каждому из них сделать в голове не запланированное природой отверстие — не даром же Славик сказал, что я на пару порядков его выше…

Дон только кивнул в ответ и кисло улыбнулся.

Закончив сеанс психотерапии, я решил организовать взаимодействие со Славиком и уточнить диспозицию, но в этот момент в кабинет без стука заглянула голова Сереги, которая возбужденно сообщила:

— Приехали. Сейчас Слава их приведет, — и тут же пропала.

Я проверил свой ствол, дослал патрон в патронник и прорепетировал два раза выхватывающее движение — норма. Затем посоветовал Дону отодвинуть кресло от стола, чтобы в случае чего сползти под него: стол массивный, неплохое укрытие. А сам подтащил кресло поближе к окну — хоть какая-то защита, зашел за него и присел на край подоконника, задернув шторку так, чтобы с улицы не было видно спину. Мало ли…

Мы ждали…

Послышались шаги. В приемную вошли, судя по топоту, несколько человек. Организм мой напрягся, был готов к любым неожиданностям. Я почувствовал, как сладко заныло под ложечкой — навалилось захватывающее ощущение опасности, которая неотвратимо приближается, чтобы плотно попробовать тебя на зуб: а крепкий ли ты орешек?

Дверь распахнулась, и вошел Славик, ведя двух чужаков.

— Пожалуйста, прошу.

Шеф охраны повел рукой, предлагая им пройти, и застыл, закрыв от меня практически полностью одного из посетителей. Я аж вспотел между лопаток: вот это прокол!

Тут возникла заминка. В соответствии с этикетом, насколько я понимаю, шеф должен был встречать этого типа как равный равного, поскольку пока еще не подмял его под себя. Это значит, что ему надо выйти из-за стола и приблизиться к гостям. Подойти к дверям или хотя бы добраться до середины кабинета, чтобы обменяться рукопожатиями…

Если же он останется на месте и укажет гостям на кресла, это будет выглядеть по меньшей мере как чванство. Хорошенькое начало знакомства!

Но Дон просто боялся выйти из-за стола. Потому что я сказал, что стол может защитить его. Стол превратился в бруствер, и надо быть бойцом, чтобы покинуть траншею и пойти на сближение с неприятелем, не зная точно, чем он располагает…

Секунды летели. Гости застыли у двери, Славик стоял у меня на линии огня, надежно прикрывая собой одного из посетителей. А Дон продолжал сидеть на своем месте, растерянно потирая руки.

Заминка длилась еще совсем непродолжительное время, но все присутствующие уже поняли, что она имеет место, и в воздухе повисла напряженная тишина.

Первым среагировал Славик. Он улыбнулся, что-то пробормотал и вышел из кабинета, неплотно прикрыв за собой дверь. Смылся! Зато перестал прикрывать собой одного из гостей, увидев которого, я от неожиданности едва ли не щелкнул зубами.

Это был мой бывший ротный. Тот, кто, можно сказать, выпестовал меня и сделал настоящим бойцом.

Он тоже уставился на меня, и мы довольно долго смотрели друг на друга.

Автоматически прокачав параметры пришельцев, я твердо решил, что тот, второй, — действительно, второй, а лидер в этой паре — ротный.

Периферийным зрением я отметил, что Дон вжался в кресло и начал тихо сползать вниз, а второй медленно поглаживает себя по животу правой рукой, разминая пальцы.

Только все это было не важно. Потому что я уже знал: войны не случится. В глазах моего бывшего командира я прочитал: «Мы с тобой одной крови — ты и я…»

Глава 16

Я ехал в подмосковный городок на курсы менеджмента и маркетинга.

В тот последний день пребывания фирмы в режиме чрезвычайного положения все закончилось благополучно. Дон и мой ротный, ставший бригадиром боевиков периферии, договорились о взаимовыгодном сосуществовании. Шеф мог облегченно вздохнуть. Я же утащил своего бывшего командира к себе в кабинет, и мы целый час мололи всякую чепуху, вспоминали то, что нас связывало, под конец выразив желание общаться почаще, если обстановка не осложнится.

Единственным непонятным вопросом для меня осталось то, что периферия нашего города пригласила мужика со стороны — ротный жил совсем не близко, в другом регионе. Как сказал Дон — а он в этих делах понимает, — это беспрецедентный случай.

Впрочем, когда я попытался эту тему затронуть, новоявленный главарь ловко уклонился от разъяснений, а я не стал настаивать, чтобы не вызвать недовольства, подозрения и не испортить отношений.

Затем я отправился к Милке, которая ходила по квартире, надувшись, буквально пять минут, пока я до нее не добрался. И мы так славно провели время, что утром мне пришлось спуститься к телефонной будке (у Дона аппарат с определителем) и сообщить шефу, что я здорово заболел — очевидно, последствия нервных потрясений.

Это продолжалось еще три дня. Утром я ходил в таксофон и докладывал, что еще не выздоровел. Дон интересовался, какого черта я не дома, и грозился оштрафовать на сумму, составляющую недельный заработок.

А когда на четвертый день я прибыл в офис, шеф, лучезарно улыбаясь, сообщил, что звонил какой-то там его знакомый и обрадовал, что для нас есть одно местечко на очень престижных курсах менеджмента и маркетинга где-то в Подмосковье. Курсы длятся два месяца, открываются через три дня, и завтра утром я туда уматываю. Вот билет. Зайдите, молодой человек, в бухгалтерию, получите командировочные и зарплату за два месяца вперед. «Ха-ха» три раза…

Видимо, Дону здорово возжелалось на некоторое время спровадить меня куда подальше. Рояль в кустах — ни с того ни с сего — эти курсы менеджмента. Ни полгода, ни месяц, ни неделю назад ни о каких курсах и речи не было. А ведь мы только на днях обсуждали, каким образом мне дальше существовать в стенах фирмы…

* * *

И вот я уже валялся на диване в купе СВ. напротив сидел представитель правоохранительных органов, скромно читая газету и не делая попыток заговорить.

Это был маленький, молоденький и страшно худющий лейтенант милиции с огромным кадыком и печальными глазами. Форменная рубашка на нем висела, как на вешалке для брюк.

Он тихо вошел в купе, вежливо поздоровался, разложил свои вещи, робко присел на диван, развернул газету и минут сорок читал, избегая смотреть в мою сторону и не испытывая, судя по всему, желания заговорить…

Поскучав некоторое время, я предложил ему вмазать по пятьдесят граммов и достал из кейса бутылку «Александра» и бутерброды с красной икрой.

Сначала лейтенант скромно отказывался, а потом вдруг засветился весь, неуклюже вытащил из своего потрепанного портфеля «Белого аиста» с поблекшей этикеткой и торжественно сообщил, что он гостил у бабки и в бабкином погребе обнаружил вот эту бутылку десятилетней давности. А поскольку у него сегодня именины, с него причитается. Так что спрячьте своего «Александра». Будем не торопясь смаковать дореформенный. Ну что ж, сударь, извольте. Вот и познакомимся…

Когда я очнулся, почувствовал себя вовсе не скверно, а просто ужасно. Казалось, что глаза налились кровью. Очень болела голова — наверное, так она болит при менингите в последней стадии. Совершенно не хотелось двигаться, и в мозгу пульсировало красным шрифтом на черном фоне, тяжело бухая в такт ударам сердца, надпись «кормить Ихтиандра».

Это наследие прошлого. Так всегда выражался мой папанька, когда я настойчиво интересовался, что это за странные звуки он издает в туалете после состоявшегося накануне обильного приема на грудь. Дескать, в унитазе, сына, живет человек-амфибия, Ихтиандр, то бишь, и его, ничего не поделаешь, надо кормить время от времени, чтобы бедолага не завернул ласты…

Так и осталась у меня устойчивая ассоциативная связь между чудесным человеком-рыбой и неприятным актом возврата содержимого желудка.

Желание кормить Ихтиандра было столь велико, что на некоторое время полностью исключило все другие позывы, и я как человек околоинтеллигентный, который не ощущает поблизости пригодного для отправления внезапно возникшей надобности места, мобилизовал все имеющиеся в наличие внутренние резервы, чтобы справиться с этой напастью.

Подышав ритмично носом, как советуют близкие к медицине субъекты, я кое-как одолел приступ подступающей тошноты и спустя некоторое время почувствовал желание разобраться в ситуации.

Хорошенько принюхавшись, убедился в том, что ничем мерзким не пахнет, скорее наоборот. Затем ощутил, что температура окружающей среды вполне сносная. И только после этого рискнул разлепить веки.

Я находился в небольшой, порядка пятнадцати квадратов, комнате. Лежал на полутораспальной кровати с жестким упругим матрацем и накрахмаленным бельем и при этом, будучи накрыт простыней, сразу не заметил, что из предметов одежды на моем ослабленном теле имеются лишь трусы.

Вытащив руки из-под простыни, я с удивлением обнаружил еще кое-что. На левом запястье красовался массивный браслет из нержавеющей стали шириной сантиметров пять-шесть, выполненный из вплотную примыкающих друг к другу звеньев и непонятно каким образом запирающийся.

Попытался его снять и убедился — бесполезно. Чтобы избавиться от этого неожиданного аксессуара, мне понадобится либо лазерный резак, либо как минимум ножовка по металлу.

Зафиксировав на всякий случай тот факт, что меня без моего ведома лишили одежды, я собрался с духом, скорчил страдальческую рожу и приподнялся на локте — надо было осмотреться.

Угу… Обои в голубую сеточку, на полу — ковролин, возле изголовья кровати — симбиоз тумбочки с торшером, в полуметре у стены — небольшой стол и жесткое рабочее кресло. В противоположном углу — пластмассовый «Фунай», а на нем «лентяйка». Интерьер дополняли три совершенно одинаковых двери и узкое окно с закрытыми жалюзи.

Понаблюдав некоторое время, я с грехом пополам выполз из кровати и очень неторопливо отправился проводить рекогносцировку.

Первым делом, естественно, попытался посмотреть, что там творится за окном. Попытка оказалась безуспешной — жалюзи, созданные из какого-то плотного и гибкого материала, были застопорены под углом 45 градусов, и, с большим трудом склонив голову на бок, я получил возможность видеть лишь голубое небо без единого облачка.

Пошарив возле окна в поисках регулировочного устройства и не обнаружив такового, я пришел к выводу, что жалюзи регулируются откуда-то извне. Затем попытался отогнуть полоски руками, но двигаться не хотелось вообще, а тем более напрягать ватные конечности, так что, бросив это дело на начальной стадии, я отправился далее.

В метре от окна находилась дверь, и она была заперта. Это я определил чисто эмпирически: с минуту бестолково толкал ее грудью и некоторой частью лба и дергал за ручку, выполненную в форме розочки из оргстекла.

Сокрушенно пожав плечами, я переместился к следующей стене и, обогнув телевизор, вцепился в ручку другой двери и потянул ее на себя. Тупо уставившись в открывшуюся моему взору стену, я некоторое время ее созерцал, затем поднял голову и определил, что это встроенный платяной шкаф: сверху была полка, а чуть ниже — металлическая перекладина, на которой сиротливо зависли трое плечиков.

И вот наконец последняя дверь. Открыв ее, я обнаружил санузел, отделанный голубым кафелем, — небольшое, но, насколько позволяло определить освещение, довольно чистое помещение.

Выключатель находился возле двери, в комнате. Щелкнув им, я получил возможность более тщательно рассмотреть устройство санузла. Ничего особенного: голубая раковина, над ней — овальное зеркало с полкой для туалетных принадлежностей, сбоку — вешалка с двумя полотенцами — махровым и вафельным, как в гостинице, еще сидячая ванна и голубого же цвета унитаз с компакт-бачком.

О!!! Едва в поле моего зрения попало гигиеническое жилище человека-амфибии, желание кормить Ихтиандра вновь со страшной силой навалилось на мой ослабленный организм, метнулось из глубины подсознания в темные недра желудка, окрепло там и с неудержимой энергией рвануло наружу — еле успел рухнуть на колени и одним рывком откинуть крышку…

Опущу захватывающую сцену кормления. После того как я убедился в работоспособности сливного бачка, мне захотелось мыться. Включив холодную воду, я после недолгих размышлений принял душ.

Затем я обернул чресла большим полотенцем, вернулся в комнату и, усевшись в кресло, принялся размышлять — благо очистительная и водная процедуры возымели некоторый терапевтический эффект.

Последние четкие воспоминания: купе СВ, худющий проходимец в форме милиционера напротив и — пятьдесят граммов хорошего коньяка. Затем, спустя несколько минут — еще пятьдесят граммов под красную икру, потом — несколько расплывчато.

В общем, опоили какой-то хреновиной и черт знает куда доставили, предварительно лишив одежды, личных вещей и денег — двух тысяч баксов и полутора лимонов наших. Диагноз: я — полный идиот, так расслабился и попал на затертый до невозможности трюк. Но ведь худющий пил со мною вместе? Выходит, он умудрился подсыпать чего-то мне в стакан. Как это можно было так лопухнуться?!

Только вот неувязочка одна получается. Ежели меня тривиально опоили с целью обчистить, то очнуться я должен был в каком-нибудь медучреждении типа вытрезвителя или наркодиспансера. Или вообще не очнуться. А где я сейчас?

Я обвел обстановку тяжелым взглядом и внезапно посмотрел на потолок — до сего момента это мне в голову не приходило. В центре потолка располагалась матовая, видимо, стеклянная полусфера диаметром сантиметров эдак двадцать — двадцать пять, отливающая голубизной.

Присвистнув от неожиданного открытия, я вслух сказал примерно следующее:

— Ну что? Очевидно, я попал в больницу для буйных психов, в какой-нибудь изолятор с режимом постоянного слежения. — Я еще раз обозрел интерьер и с сомнением добавил: — Только вот по степени комфортабельности эта халупа на пару порядков выше заведений подобного типа. Я такие видел по ящику…

Произнеся последнюю фразу, я с интересом посмотрел на полусферу, предполагая, что где-то сидит невидимый мне оператор и со скучающим видом наблюдает за множеством изображений на пульте, в том числе и за мной.

— Эй! — я протянул руку к полусфере. — Я к тебе обращаюсь! Ну-ка быстренько: где я, что со мной приключилось и чего от меня хотят вообще? Даю три минуты на размышления. Если по истечении указанного срока со мной никто не пожелает вступить в контакт, я вам тут такую чучу отчебучу! Сами не рады будете!

Никакой видимой реакции на мою угрозу не последовало. Посидев некоторое время недвижно, я решил добыть информацию о своем положении несколько иным способом. Если товарищей не устраивает обычное общение, будем маленько поскандалить!

Встав, я задумчиво осмотрелся, затем последовал в санузел, где вернул полотенце на вешалку и облачился в трусья — скандалить все-таки удобнее, будучи хоть частично одетым.

Затворив дверь санузла, я направился к телевизору и, задумчиво потыкав в кнопки «лентяйки», убедился, что не наша продукция работает прекрасно: в наличие имелись четыре хорошо показывающих и два — с рябью канала.

Затем я выключил телевизор, погладил его по бокам и с сомнением покачал головой. Нет, если придется возмещать убытки, это обойдется в кругленькую сумму. Так, что там у нас… Ну да, стекло гораздо дешевле. Я тотчас же переместился к окну.

— Вот смотри… — Я потыкал в сторону полусферы указательным пальцем. — Жалюзи, конечно, жалюзи, но за ними-то стекло! Не хотите общаться, придется стеклить! Так-то вот… — И тут же поудобнее встал боком к окну, чтобы долбануть где-то на уровне груди. По моему разумению, жалюзи ни в коем случае не должны были защитить оконный переплет от разрушительного воздействия стопы.

Немного потянувшись, я уже сделал подшаг и поднял левую ногу… И тут меня так дернуло за левую руку, что я непроизвольно развернулся на 270 градусов и взвыл от боли. С минуту поморщившись, я с удивлением ощупал запястье и осторожно потрогал браслет.

— Это чо за х…я?! А? — Я обратился к полусфере с вопросительным жестом. — Это чо, ток по воздуху, что ли? А? Вот уроды! Шизоиды злокозненные…

Я плюхнулся в кресло и некоторое время соображал, растирая левый локоть. когда долбануло током, мне показалось, что предплечье чуть было не вылетело из локтевого сустава.

— Мммм-дааа… Вот это вы здесь устроили! — Я помолчал и мрачно продолжил, обращаясь к полусфере: — Значитца, вы можете контролировать все мои действия, так? И если пожелаете, имеете возможность не только пресекать хулиганские проявления, но и вообще заморить меня током? Да? Очень здорово, ребятки!..

Я покрутил головой и после незначительной паузы добавил:

— Однако я хочу знать: где я, что я, зачем меня лишили свободы? В конце концов, я хочу есть, хочу одеться и еще много чего хочу…

Внезапно в телевизоре что-то щелкнуло, и из его динамиков очень отчетливо прозвучал голос:

— Наберитесь терпения, Четвертый! Через двадцать пять минут вам все объяснят. А пока можете посмотреть телевизор и не делайте резких движений…

И опять щелк — и молчок.

Я немного поудивлялся внутренне, затем хотел было спросить, почему я четвертый, но передумал. Заинтересовавшись телевизором, я подошел к нему и обследовал со всех сторон. Сзади, от предохранительной панели, в стену уходили три провода: один, естественно, питание, второй — антенный и третий, такой же толстый, как антенный, черт знает для чего. Гнездо видеовхода оставалось незанятым. Неплохо!

Я включил телевизор, расположился в кресле и, невидящим взглядом уткнувшись в экран, принялся рассуждать. Более разумного объяснения, чем то, что за меня вплотную взялась эта самая Организация, которая отследила момент ликвидации Берковича, в голову не приходило.

Я сильно поскучнел, вспомнив, что эта Организация содержит на службе профессиональных операторов, оснащенных чудо-техникой, позволяющей делать качественную видеосъемку в условиях околонулевой видимости, и прекрасно вышколенных шкафоподобных индивидуумов, умеющих в мгновение ока убедить в чем угодно любого, кто считает себя крутым и неуязвимым.

Еще более я заскучал, осознав, что эта Организация не станет интересоваться такой мелочью, как две тысячи баксов, ибо содержание подобного учреждения закрытого типа с аппаратурой такого класса доступно только сильно обеспеченной структуре. И вообще — сильной… Угу… И уж совсем я помрачнел, подумав, что интересую эту Организацию единственно в качестве киллера.

Значит, я буду должен убивать тех, на кого мне покажут эти… Или они сами шлепнут меня. Насколько я понимаю, альтернативы у меня нет.

Не знаю, сколько минут я так размышлял. Вдруг экран погас, из динамиков телевизора донеслось легкое постукивание — видимо, пробовали микрофон. И вот раздался голос — ровный, спокойный, но не холодный, а скорее доброжелательный.

— Внимание… вы находитесь в специальной школе на курсах повышения квалификации. Продолжительность обучения — два месяца. Прослушайте основные правила поведения в школе. Запрещается ломать мебель и инвентарь, кричать в комнате и во внутреннем дворике, переговариваться или перестукиваться через стенку с соседями, пытаться самовольно оставить территорию школы. За любое отступление от этих правил последует наказание посредством браслета. Величину разряда можно изменять — от легкого покалывания до смертельного удара. Находясь в комнате, можно в любое время задавать вопросы и высказывать пожелания. Вы уже поняли, что ведется постоянный аудио — и визуальный контроль за каждым курсантом. Это все. Остальную информацию вы будете получать по мере необходимости в ходе занятий. Добро пожаловать в школу, господа.

Послышался щелчок, и экран телевизора ожил. Появился титр: «Господа! Предлагаем вам ознакомиться с распорядком дня в нашей школе».

А потом медленно поплыли строчки. Знаете, как прогноз погоды — снизу вверх.

6.00

Подъем

6.00 — 8.30

Гигиенические процедуры и поддержание физической формы

8.30 — 8.50

Завтрак

9.00–13.00

Учебные занятия

13.00–13.30

Обед

13.30–14.00

Прогулка

14.00–15.00

Сон

15.00–15.30

Полдник, прогулка во дворе

15.30–20.30

Занятия по специализации

20.30–21.00

Ужин

21.00–23.30

Занятия по специализации

23.30–24.00

Прогулка во внутреннем дворике

0.00

Отбой

ну что же, все просто и понятно. Очень хорошо придумано. Добро пожаловать в «Киллер скул», господа убийцы!

В первый день моего пребывания в школе более ничего замечательного не произошло. Кроме, пожалуй, того, что я обнаружил в комнате микролифт — в стенке над столом. И еще увидел внутренний дворик.

Через некоторое время после ознакомления с режимом над столом совершенно бесшумно открылось пространство — этак 30 на 50 сантиметров. Откуда на стол выкатился лоток с вещами.

Это произошло настолько неожиданно, что я чисто рефлекторно выпрыгнул в боевую стойку с кровати, на которую завалился, собираясь подремать после одностороннего общения с телевизором.

Подойдя к столу, я изучил это проявление современного дизайна, еще более укрепляясь во мнении, что Организация — это действительно что-то.

Я разобрал вещи, с удовольствием признав ошибку относительно ограбления. Мне вернули все, кроме кейса. Даже «Ролекс» и баксы. Уже хорошо.

В дополнение я обнаружил нечто вроде униформы — два комбинезона серого цвета с капюшонами, в которых имелось два отверстия для глаз и еще одно, закрытое капроновой сеткой, в том месте, где будет рот. На грудь и спину комбинезонов желтой краской были нанесены четверки. Кажется, это мой номер.

Когда я выгреб из лотка шмотье, он тотчас же бесшумно залез в стену и отверстие закрылось панелью, не отличающейся от обоев.

Хмыкнув, как мне показалось, иронически, я развесил одежду в шкафу и, немного подумав, тут же примерил один из комбинезонов. В общем-то ничего одежонка — чистое хэбэ, под мышками и между ног — капроновая сетка для вентиляции, от копчика до седьмого шейного позвонка — молния.

Пройдя санузел, я полюбовался на себя в зеркало. Да уж! Затем вышел в комнату и без всякой надежды на взаимность обратился к полусфере:

— Это чо, униформа для киллеров? Ну, в этом чо, на дело будем ходить? А?

Внезапно из телевизора ответили:

— Не придуряйтесь, Четвертый. Это спецодежда для занятий. Если занятия проводятся вне жилого сектора или в непосредственном контакте с инструктором, нужно обязательно одевать комбинезон…

— Ага, — сказал я, — ясненько. А ежели я не захочу его надевать, меня того, да? — И показал указательным пальцем правой руки на браслет.

Мне не ответили.

— Сам знаю, — сказал я себе под нос и посмотрел на часы: было 19.55. — Однако, скоро ужин, если верить вашему распорядку…

Стащив комбинезон, я запихал его в шкаф, облачился в спортивный костюм, затем разложил свои туалетные принадлежности на полке под зеркалом в санузле, уселся за стол и стал ждать.

Вскоре приехал ужин. Он состоял из жаренной курицыной ноги в соусе, двух салатов из свежей зелени и огурцов, кувшина с персиковым соком, бутербродов с сыром и бутылки сухого вина.

Я быстро все уничтожил, с удовольствием расправился с вином — это оказалось, если верить этикетке, «Цинандали» производства 91-го года — и изучил меню, приехавшее вместе с ужином. Там было написано, что необходимо подчеркнуть карандашом блюда, которые я желаю получить в следующий прием пищи.

К меню прилагался карандаш. Я не без определенного злорадства наподчеркивал целую кучу всяких вещей, а ассортимент был довольно широкий. Пусть господа разбираются с моим завтраком.

Затем я положил меню в лоток, составил туда же посуду, и лоток тут же убрался в стену. Я подумал, что, по всей видимости, тут у них не один оператор: если предположить, что слушателей хотя бы пара десятков, ему одному трудно уследить за действиями каждого.

Разобравшись с ужином, я без особой надежды подошел к той двери, что была заперта.

— А что, слабо парня выпустить погулять вразрез с распорядком дня? — спросил я полусферу. Прошло полминуты — видимо, оператор чего-то соображал, затем послышалось жужжание, и в двери щелкнуло. Пожав плечами, я толкнул ее. Она легко распахнулась, и я попал во внутренний дворик.

Другая моя надежда — на то, что, выбравшись наружу, можно будет хотя бы приблизительно определить, где расположена школа, — не оправдалась.

Довольно обширная площадь, примерно семь на десять квадратов, была обнесена глухим забором высотой в три человеческих роста. Все пространство над двором было затянуто сеткой рабица, которая покоилась на толстой металлической решетке. И посреди этой своеобразной дырявой крыши — всевидящая полусфера, от которой тянулся уходящий в стену здания кабель.

Я осмотрел дворик и пришел к выводу, что для непродолжительного заключения он оборудован вполне сносно. По периметру, закругленная в углах, находилась приподнятая над почвой дорожка шириной сантиметров восемьдесят — из материала, похожего на пористую резину светло-коричневого цвета. Знаете, может быть, на стадионах такие бывают.

Посреди двора был деревянный помост, на котором компактно расположился универсальный тренажерный комплекс со штангой и различными тросами. Рядом стояла шведская стенка на две секции. От нее отпочковывались перекладина и брусья.

С противоположной стороны к шведской стенке был приделан брус, на котором висела здоровенная кожаная груша, изрядно потертая. Чуть дальше, в полутора метрах, торчали вкопанные в землю макивары — четыре штуки различного типа. На всем незанятом пространстве росла короткая сочная трава.

Много ли человеку надо? Я попал в школу убийц. Впереди маячило ужасное будущее киллера — совершенно неопределенное будущее.

И тем не менее у меня вдруг резко поднялось настроение. Потому что я приготовился к двухмесячному заключению в каменном мешке и вдруг обнаружил, что в моем распоряжении довольно обширная территория с приличным спортинвентарем и великолепной живой травкой. Правда, с сеткой и всевидящим оком над головой, но тем не менее…

Сняв шлепанцы, я с удовольствием походил босиком по травке, пару раз пнул грушу, постучал по макиварам.

Занимаясь всем этим, я издали разглядывал металлическую дверь в стене напротив здания, помня, что всевидящее око контролирует мои действия и попытка приблизиться к этой двери может вызвать негативную реакцию оператора. Так же я обнаружил, что здание имеет три этажа и каждое окно закрыто снаружи решетками (а жалюзи внутри), и подумал, что, если эти этажи — жилые, тем товарищам, кто там находится, здорово не повезло, потому что у них нет дворика. А еще я подумал, что, если когда-нибудь это учреждение придется разыскивать, я даже издалека его обязательно узнаю. Только вот придется ли?

Побродив некоторое время во дворике, я ушел в комнату. Дверь тут же заперли — жужжание и щелчок.

Посмотрев на часы, я установил, что уже 22.10. решил, что сегодня нарушение режима не в счет, и завалился спать, предварительно обратившись к потолку с просьбой погасить свет. Как ни странно, в комнате выключателя не было, кроме того, что предназначался для санузла.

Свет тотчас погас. Немного поразмышляв над тем, что всевидящее око не в состоянии контролировать мои деяния в санузле, я тихо порадовался этому и вскоре уснул…

На следующее утро меня разбудил зуд в районе левого запястья. Потерев спросонок руку, я наткнулся на браслет. Открыл глаза, скорчил рожу и сел на кровати, отметив, что стрелки «Ролекса» показывают шесть часов.

Зуд прекратился. Погрозив пальцем полусфере, я недовольно заметил, что, дескать, не обязательно будить человека столь малоприятным способом — можно включить легкую музыку и запустить в комнату молодую даму, которая ласково покусала бы грудь и нежно погрызла ухи.

Не получив сочувствия, я напоил Ихтиандра и в течение полутора часов с удовольствием занимался физкультурой во дворике — дверь была открыта.

В процессе физподготовки я немного поэкспериментировал — громко хекал, лупя по груше. Памятуя о запрещении кричать во дворике, ожидал наказания. Током меня бить не стали. Видимо, на этот счет операторы имели какие-то инструкции или особое мнение.

Затем я забрался в санузел, обнаружил, что течет и горячая вода, порадовался этому открытию, принял контрастный душ и побрился.

Я почувствовал себя отлично! Молод, здоров, хорошо размялся и помылся… Что еще?! Даже расплывчатая перспектива недалекого будущего особо не расстраивала.

В восемь тридцать приехал завтрак. Этого момента я с интересом ожидал, заранее злорадствуя, что тутошние повара вряд ли даже в три приема припрут мне все, что я им вечером наподчеркивал…

У меня в буквальном смысле челюсть отвисла, когда на стол выкатился лоток.

Там было все, что я заказал, насколько помню. Только все это — в микродозах на маленьких-маленьких блюдцах.

Опять же лежало меню с карандашом. Я взял листок и обнаружил на оборотной стороне обращение, написанное аккуратным, по-моему, женским почерком: «Уважаемый № 4! Ваш завтрак содержит то количество калорий, которое необходимо для компенсации энергозатрат до обеда. В случае передозировки вы будете дремать во время занятий, что влияет на качество усвоения учебной программы. Приятного аппетита!»

Я хмыкнул, попыхтел немного и обратился к потолку:

— Нет, ты посмотри, какие умные, а?!

Естественно, не получил ответа.

Полюбовавшись на множество тарелочек, я в пять минут уничтожил все эти лилипутские блюда. И неожиданно наелся. Разумеется, уже иначе отнесся к выбору обеденного меню.

Лоток отвез посуду и вернулся минут через пять, притащив на себе стандартные листы, тетради, карандаши, ручки, линейку и калькулятор. Я все это забрал, разложил на столе и приготовился к занятию.

В 9.00 телевизор ожил, и на экране возникла очень симпатичная дамочка, которая до обеда приятным голосом читала вводную лекцию, демонстрируя различные графики и таблицы. Через каждые десять минут она напоминала, что этот курс обучения в настоящее время — самый эффективный и что при обучении используются методики, которые позволяют наиболее качественно осваивать информацию в достаточно большом объеме, чего нельзя сказать об аналогичных курсах где-то то ли в Джорджтауне, то ли в Джорджии — там проходят такой же объем учебного материала за пять с половиной месяцев.

Часам к десяти я понял, что это запись, поскольку на экране несколько раз возникла характерная поперечная полоса и чуть протянулся звук. По всей видимости, эту «эффективную» методику неоднократно использовали раньше и чуток заездили.

Где-то в районе одиннадцати мне стало скучно и захотелось спать. Я мужественно поборолся минут десять, потом встал и попытался тривиально завалиться на кровать. Не дали. Быстро отреагировав на такое поведение, браслет вернул меня на место. В левом запястье осталось ощущение, сходное с тем, что возникает после двухчасового пребывания в наручниках на морозе.

С полчаса я пытался размышлять над устройством этой электронной собаки, которая не лает, но кусает. Прикидывал, что за начинка может быть у браслета, не очень-то и толстого. Но, поскольку в голове кое-чего не хватало, я через некоторое время сдался. Когда трудно объяснить некое повторяющееся явление, мы после тщетных попыток понять его сущность постепенно привыкаем к нему и воспринимаем как фатальную неизбежность.

А хорошо операторы у них работают. Придется осваивать всю эту мудятину, решил я полчаса спустя, попытавшись вздремнуть в кресле и получив еще раз браслетом.

В соответствии с распорядком последовал не особенно калорийный обед, после которого я с удовольствием придавил подушку. Потом, разбуженный браслетом, обнаружил себя несколько мрачным, попил кофе из лотка, побродил босиком по травке, принял холодный душ и расположился в кресле, с интересом ожидая, что на этот раз предложит мне руководство школы.

Любопытство было вполне закономерным. Сами посудите. Что бы вы пожелали услышать в начале занятий в школе убийц? Наверное, что-то типа: «Здравствуйте, уважаемые убийцы! Сейчас мы вас будем обучать способам наиболее качественного умерщвления людей. Наша методика в два с половиной раза лучше, чем в подобной школе Джорджтауна…» Да?

Так вот, я с любопытством ожидал начала занятий по специализации. Вдруг телевизор скомандовал: «Внимание! Всем курсантам надеть спецодежду и находиться возле выхода во внутренний дворик. Повторяю…» И еще два раза то же самое.

Затем — спустя несколько секунд — последовал репит на английском, немецком и каком-то вообще тарабарском, по-моему, арабском…

«Листья дубовые падают с ясеня. Вот ни х…я себе, вот ни х…я себе…» Это я сильно удивился. Когда сильно удивляешься, нужно четко и не спеша произнести эту фразу. И тогда сознание гораздо лучше воспринимает поступающую информацию.

Так вот, произнеся медленно и четко известную фразу, я потом сказал вслух же:

— Ну и дела! Это что же тут у вас, международный синдикат убийц? Да?

Я некоторое время посидел в кресле, переваривая новость, и пришел к выводу, что, если только товарищи просто-напросто не желают произвести впечатление, Организация — явление гораздо более серьезное даже, чем я предполагал в самом начале знакомства с ним. И тут же начал меланхолично строить догадки.

А может быть, я и вовсе не эсэнгэвской территории? Наши органы наверняка бы не допустили, чтобы где-то в Подмосковье существовала школа подобного типа. Все равно каким-то образом вышли бы на это заведение… А ежели не на нашей территории, то где? И куда в таком случае ихние местные органы смотрят? Каким местом околачивает груши Интерпол?

Из задумчивости меня вывел браслет. Я даже не возмутился. Это уже становилось привычным. Достал из шкафа один из комбинезонов, облачился в него, вышел во двор и приблизился к металлической двери.

Минуту спустя дверь плавно отъехала в сторону, и я увидел прямо перед собой высокого широкоплечего субъекта в таком же, как у меня, комбезе, но без номера. Субъект был вооружен короткой шарнирной дубинкой с металлическим шариком на конце.

Полагая, что меня будут окольцовывать наручниками, я сложил руки вместе и протянул их вперед, чтобы сэкономить время, но субъект издал хорошо слышимый дребезжащий смешок и произнес:

Куда вы, на х…й, денетесь с подводной лодки, приятель!

— А затем он скомандовал следовать впереди него. Я последовал, обозревая местность, и внутренне с ним согласился: ага, наверно, никуда я не денусь.

Мы двигались по узкому бетонному коридору мимо множества металлических дверей — слева тоже было бетонное ограждение такой же высоты, что и забор внутреннего дворика.

Прошагав метров триста, мы оказались на здоровенной травяной лужайке размером в полтора футбольных поля, застроенной какими-то непонятными сооружениями из кирпича и дерева. Похоже на учебный городок.

Здесь уже находились человек шестьдесят — все в комбинезонах. Они молча стояли ровными рядами на незанятом пространстве. У каждого на груди и спине красовался желтый номер.

Субъект поставил меня с краю и тут же удалился. Видимо, за следующим. Я предположил, что, если курсантов много, он в одиночку будет таскать нас как раз до ужина.

Однако, по всей видимости, субъектов было несколько, потому что буквально минут через пять на месте построения оказалось около полутора сотен человеков в комбинезонах.

Пока длилось построение, я окончательно обозрел местность и ничего хорошего для себя не обнаружил. Лужайка была огорожена так же, как и все здесь, бетонным забором, только несколько более высоким, чем ограждение жилого сектора.

Колючей проволоки и иных инженерных причуд поверху не наблюдалось, однако имели место расположенные через десять-пятнадцать метров камеры наблюдения и еще какие-то остроносые прямоугольные ящики размером с коробу из-под обуви, которые медленно вращались на оси. Еще по периметру забора стояло около десяти столбов с парными колонками — к нам и от нас.

Товарищей со стрелковым оружием я не обнаружил, сторожевых вышек тоже, а потому ничтоже сумняшеся решил законтачить с соседом слева. Я осторожно повернул голову в его сторону и только хотел открыть рот, как вдруг идиотский браслет больно дернул меня за руку — аж слезы на глазах выступили.

Вот уроды! Ну ничего нельзя сделать незаметно. Ни-че-го! Здорово у них получается.

Почему такую хреновину не ввести в учреждениях пенитенциарной системы? Не надо будет содержать многочисленную охрану и режимных работников. Понастроил камер, надел на всех браслеты и сиди себе, наблюдай, на кнопочки дави… только, наверно, это очень дорого: не потянет государство такое.

Возможно, последнее слово техники. Вот я, например, не слышал раньше, чтобы ток — по воздуху. Радиосигнал — это понятно, импульсы всякие — тоже вроде ясно. Но ток?! Это из области фантастики. Может быть, эта штуковина действует только на ограниченном расстоянии? Черт его знает! Если бы вдруг удалось отсюда вырваться, тогда, пожалуй, можно бы было проверить…

Между тем процесс построения завершился. Вскоре перед курсантами появились трое субъектов. Каждый вытащил по одному мужику без комбеза, в гражданской одежде.

Эти, которых выставили на всеобщее обозрение, были, по всей видимости, либо обколоты, либо обкурены. Или сильно потоптаны, потому что сразу бросалось в глаза, что у них здорово нарушена координация. Двое стояли, пошатываясь, а третий сразу опустился на травку и уже хотел было прилечь, но пинок одного из субъектов вернул его в исходное положение.

В колонках по периметру забора что-то щелкнуло, и через пару секунд они дружно начали транслировать какой-то скрипичный концерт — достаточно мощно. Только работали почему-то исключительно те колонки, которые были обращены наружу. Внутренние молчали. Некоторое время я прислушивался к отражающему звуку и пытался определить, Вивальди это или там кто еще, но не определил, зато догадался, для чего работают только наружные колонки.

Внезапно откуда-то сзади раздался негромкий голос, усиленный динамиками и достаточно хорошо различимый на фоне музыки из больших колонок:

— Добрый день, господа курсанты.

Я вздрогнул и чуть было не обернулся: кому понравится, когда черт знает что творится за спиной? Однако вовремя вспомнил про браслет и остался в прежнем положении.

По-моему, сзади находилось какое-то сооружение в полтора человеческих роста. Наверно, там пришпандорены маленькие колонки.

Тут же мне в голову пришла мысль, совершенно никчемная в настоящий момент: а ведь все равно, как бы товарищи ни изощрялись, можно записать всю эту голосо-музыкальную мешанину, затем (помнится, Славик рассказал, как это делается) разложить при помощи специальной аппаратуры эту запись на составляющие и запросто прослушать, чего там говорят через внутренние маленькие колонки. Тоже мне спецы! А вообще кто знает…

Между тем приветствие повторилось на трех или четырех языках, и голос продолжил на русском:

— Руководство школы приносит свои извинения за небольшое отступление от расписания занятий. (Опять репит на трех языках). Перед вами трое выпускников нашей школы, каждый из которых проработал некоторое время по своей специализации. Они совершили различные проступки, наносящие ущерб Организации. Один, будучи в состоянии алкогольного опьянения, рассказал приятелю-журналисту о существовании и функционировании нашей школы, после чего нам пришлось приложить некоторые усилия, чтобы ликвидировать последствия этого поступка. (Пауза. Повтор на трех языках). Второй намеренно провалил акцию по ликвидации хорошо знакомого ему клиента. (Опять репит). Третий обратился в органы, после чего были предприняты меры по обнаружению Организации. (Репит). Нам не стоило особого труда ликвидировать последствия досадных сбоев. Мы готовили этих людей в течение недели, чтобы наглядно показать вам, как плохо ссориться с Организацией. Каждый из вас, будучи членом нашей структуры, может быть уверен в том, что он хорошо застрахован от различных случайностей и превратностей жизни и вправе рассчитывать на материальное благополучие и безопасность в дальнейшем при условии соблюдения всех правил и качественной работы. (Повтор на иностранных языках).

Во дают! Они что, собираются публичную казнь устроить? По всей видимости, именно так. Иначе зачем этих бедолаг сюда выволокли. Может быть, их сейчас удушат вон те трое субъектов, или пристрелят, или головы отсекут… А нас собрали, значит, на роль зрителей. Могли бы и по телевизору показать.

Я вдруг вспомнил эпизод, описанный Суворовым в самом начале «Аквариума», — сцена в крематории с полковником-двурушником, который не желал пролезать в печь, растопыривая пальцы. В кино это был бы потрясающий эпизод, но вот в жизни…

На что рассчитывают устроители этого «мероприятия»? Ведь все, я так понимаю, кого привели сюда, «пронумерованные», — это убийцы. Их трудно удивить смертью, многое переживших и повидавших. Так что публичная казнь не окажет должного воспитательного воздействия. Попугать решили? Так мы пуганые — дальше некуда…

Откуда-то из-за строя возник еще один субъект в комбинезоне без номера, в отличие от осуществлявших вывод курсантов — маленького роста и невзрачной комплекции.

У него тоже имелась дубинка, только в два раза длиннее и немного потолще, без всяких хитростей (по-моему, обычная древесина), и он ласково оглаживал ее, будто какой-то ритуальный жезл. Может, это сам шеф лично вылез?

Дальнейшее произошло очень быстро — буквально за десять секунд. По приближении малыша субъекты грубо опустили одного из провинившихся на четвереньки и, оставив его в таком положении, перешли ко второму, затем к третьему преступнику.

Малыш погладил первого по голове, похлопал по затылку и, внезапно перехватив дубинку за конец, коротко со страшной силой рубанул осужденного поперек спины два раза — чуть выше копчика и в районе лопаток. То же он сделал и с остальными двумя — быстро и четко, как робот…

Это было просто ужасно. К горлу подступил комок, захотелось кричать от злости и бессилия, вспотели ладони и мелко затряслись губы…

Несколько лет я служил в армии, воевал… Кое-что понимаю в травмах. После такого люди не умирают. Они становятся абсолютными инвалидами — полными паралитиками.

Тела провинившихся вытянулись на траве, совершенно неподвижные. Никто из них не издал ни звука.

Курсанты тоже стояли молча.

Малыш достал откуда-то из недр своего комбинезона что-то типа шила и одного за другим потыкал наказанных в икры. Затем так же, как и раньше, нежно оглаживая дубинку, не спеша удалился.

— Итак, наказание свершилось, — ожил голос сзади. — Заботу об этих людях до их кончины возьмет на себя Организация. А проживут они еще довольно долго, находясь в нашей клинике. Двигаться и общаться они уже не могут, но вполне способны воспринимать любую информацию. Один из провинившихся имеет пятнадцатилетнюю дочь. Мы предоставим возможность ему и всем вам увидеть ее, как только сюда пришлют видеокассету. Через три-четыре дня она будет определена в бордель для матросов на окраине Анкары. Это очень просто. Двум другим мы покажем, чем занимаются их молодые жены, которых уже посадили на иглу. Через пару дней они станут собственностью душанбинских сутенеров. Вот, пожалуй, и все. Успехов в учебе, господа курсанты.

Сообщение было переведено на три языка, после чего всех развели по своим местам.

Я продолжал переживать происшедшее. Вдруг живо представил, что будет чувствовать бессильный паралитик, когда ему покажут, что вытворяют с его пятнадцатилетней дочерью в матросском борделе.

Нет, напрасно я плохо думал о местных психологах. В этой школе мне, наверное, нужно перестать иронизировать и, открыв широко глаза, смотреть по сторонам и все постигать.

Ох, кажется, нет никакой возможности отсюда вырваться. Особенно удручает, что у людей, которые — по разным причинам — часто убивают других людей, проявляется обостренное желание жить.

Это значит, что такой тип, совершив какой-нибудь проступок, направленный против Организации, не найдет в себе силы покончить жизнь самоубийством. Он будет отчаянно сопротивляться до конца и в конечном итоге его ожидает участь этой несчастной троицы…

Мне такой расклад совершенно не нравился.

Глава 17

Сказать вам, чему служит Организация, на что направлена ее деятельность? Сказать?..

Главная ее задача (которой подчинено все остальное) — это… беспощадная борьба с организованной преступностью и коррупцией!

Как вам это нравится? Не верите? Я тоже сразу не поверил. А узнал из вводной лекции, еще в первый учебный день.

Та вводная лекция вообще вызвала у меня много разных чувств — восхищение, удивление, раздражение…

Сначала следовало пространное рассуждение о том, что правоохранительные органы в настоящее время настолько слабы и коррумпированы в купе с правительством и иными государственными структурами, что сейчас бороться со злом может только совершенно иным образом созданное учреждение. То есть Организация — передовой отряд, можно сказать, авангард прогрессивных сил. И мы должны гордиться, что влились в ее ряды. Вот.

Затем следовало такое же пространное рассуждение о необходимости строгого соблюдения дисциплины и поддержания режима секретности.

Разложив по полочкам криминогенную обстановку в России и сопредельных государствах. Сообщили количество бандгрупп, группировок, незаконных военных формирований, а также черт знает кем высчитанный процент коррумпированных чиновников — рисовалась ошеломляющая картина. Получалось, что если раньше страна была как единый трудовой лагерь, то теперь она оказалась во власти различного рода злобных преступников, которые ее, страну, тащат в бездну.

Исходя из этого и определялись повседневные дела Организации:

— физическое уничтожение преступников разного вида;

— провокация конфликтов между составляющими криминальной структуры — группировками и конкретными высокопоставленными лицами;

— установление контроля за звеньями и целыми участками преступного мира для последующего доведения этих звеньев и участков до самоуничтожения;

— внедрение в преступные группировки, правительство и иные коррумпированные структуры своих людей для получения исчерпывающей информации и корректировки деятельности.

Раскрыли нам и устройство Организации. Я сомневаюсь, что полностью. Скорее всего объяснили то, что сочли нужным и что касается непосредственно нас, собранных для учебы.

Первое, основное, звено — исполнители. То есть киллеры. Еще отдел контроля, информационно-аналитический отдел, управление и школа.

Как видите, структура предельно проста — всего четыре звена и школа как кузница кадров.

Исполнители делятся на четыре категории согласно специфике деятельности.

БОЙЦЫ. Хорошо развитые физически, имеют солидный опыт в обращении с различного вида оружием и отменные навыки рукопашного боя. Используются, когда существует возможность застрелить жертву в упор, зарезать, покрошить в капусту из автоматического оружия не только одного преступника, но и сообщников. А так же если возникает необходимость применения насильственных мер в отношении кого-либо: схватить, скрутить, прибить, запугать и так далее — в общем, использовать силовые методы давления.

В этом месте лекции я вспомнил руконогий аппарат в комнате с занавеской и подумал, что ежели все бойцы Организации такие, наподобие тех двоих, да еще вдобавок так же хорошо, как дерутся, владеют холодным и огнестрельным оружием, то тех, кого определят им в жертву, можно только пожалеть. Еще я решил, что меня, по всей видимости, определят именно к этой категории, предварительно в течение двух месяцев утренировав до полусмерти…

Саперы. Высококвалифицированные специалисты-подрывники и инженеры. Используются, когда есть возможность решить проблему, взорвав жертву к чертям собачьим, или соорудить что-то хитрое, чтобы жертва куда-то провалилась, к этим же самым чертям.

СНАЙПЕРЫ. Бывшие или занимающиеся в настоящее время спортсмены-стрелки не ниже мастера спорта. Используются, когда близкий контакт с жертвой или установка взрывного устройства невозможны из-за хорошо организованной охраны личности и объекта, а также по ряду других причин.

НАТУРАЛИСТЫ. Эта категория, как объяснили, самая немногочисленная в силу того, что каждый ее представитель должен обладать широчайшим спектром способностей и навыков, а таких, увы, немного. Задача исполнителей из этой категории — организовать жертве естественную смерть. То есть произвести умерщвление таким образом, чтобы были все признаки естественной смерти и никто не мог доказать, что смерть наступила в результате чьих-то насильственных или иных действий.

Отдел контроля состоит из отделения обеспечения и отделения наблюдения. Отделение наблюдения следит за каждым киллером так, что он вообще не в состоянии что-либо сделать самостоятельно, — подслушивают его телефон, контролируют связи и знакомства, следят за перемещениями и деловой повседневной жизнью, то есть фиксируют каждый шаг. Я полагаю, что это сильно сказано: каждый шаг. Сколько тогда у них должно работать людишек только в одном этом отделении? Впрочем, будем посмотреть.

Отделение обеспечения мне здорово не понравилось — заочно. Это ликвидаторы. Они устраняют последствия некачественно сделанной киллером работы — улики, свидетелей, вещественные доказательства. При необходимости они так же устраняют незадачливого киллера — если нет надобности тащить его на зеленую лужайку, чтобы показать готовящейся смене, что их может ждать в будущем.

Информационно-аналитический отдел изучает состояние криминогенной и политической обстановки в сфере интересов организации, криминальную и общественную среду. Анализирует обстановку и выдает рекомендации по использованию сил и средств. Еще этот отдел всесторонне изучает личность жертвы, ее индивидуальные особенности, окружение, пристрастия, пороки и прочее, а на основе полученных данных выдает подробную характеристику. Также этот отдел занимается прогнозом. Он определяет, как сложится обстановка вследствие намеченных действий и какие ситуативные отклонения могут возникнуть при том или ином стечении обстоятельств непосредственно в ходе проведения акции.

Управление — это товарищи, которые заведуют всем хозяйством, организуют работу всех звеньев, готовят акции и руководят обучением исполнителей.

Ну, вот что такое эта организация. Возможно, ранее вы о ней и не слышали. На вопрос, почему я, такой бесстрашный, рискнул вам об этом поведать, отвечу несколько позднее — долго объяснять.

Я почему-то здорово подозреваю, что это вовсе не властная структура. Иначе как объяснить, что она существует, по всей видимости, достаточно долго и успешно функционирует, однако при этом ни разу не нарисовалась ни в прессе, ни на телевидении? Только слухи, не более.

А еще — на какие шиши существует Организация? Вряд ли кто-нибудь из наших «новых русских» в состоянии потянуть содержание одной только школы. Это, однако, очень интересный вопрос. Я полагаю, что когда-нибудь, возможно, мы получим на него ответ. Если доживем…

«Каталог несчастных случаев» я изучал в течение шести недель основного курса — каждый день по часу. Двести сорок семь тысяч несчастных случаев!.. Если бы это произведение кто-то вдруг рискнул напечатать, по моим соображениям, получилось бы что-то около двухсот томов весом в полтора-два кило каждый!

Книг, однако, в школе не держали. Единственным источником информации был телевизор.

В кратком вводном курсе этот каталог показали целиком. Представляете? Увидеть одно за другим столько-то тысяч несчастий… Потом ежедневно давали для изучения какую-то определенную часть — на это уходил всего час занятий. После вводного курса я решил, что среди руководителей школы кто-то здорово повредился в уме, поскольку утверждать, что для детального изучения такого объема информации понадобится всего-навсего сорок два часа, мог только законченный идиот.

Судите сами. Сорок семь разделов, каждый из которых содержит несколько десятков подразделов, а те, в свою очередь, состоят из сотен вариантов.

Вариант изложен в мельчайших подробностях, с изображением схем и показом механизма в действии — посредством компьютерной графики. Приведу один пример.

Раздел «Дорожно-транспортные происшествия». Вид несчастного случая: наезд транспорта на пешехода. Вариант № 6 «Наезд на пешехода, неподвижно стоящего на правой стороне обочины шоссе в определенном количестве метров за непросматриваемым поворотом. Иной автотранспорт и другие пешеходы отсутствуют». Схема. Показ механизма столкновения — компьютерная графика. Повторно схема с вариантами величин: скорость движения транспорта, вариант транспорта, масса, ускорение, площадь взаимодействия и сила удара в момент столкновения в зависимости от скорости движения транспорта, его вида и массы (таблица), тормозной путь машины (таблица: масса, вид, коэффициент трения на разных покрытиях, при разных условиях). Повторный показ механизма столкновения в трех плоскостях. Опять схема — с иными данными: характер травм в зависимости от скорости, массы, высоты бампера и площади взаимодействия (таблица), время реакции — средняя величина, дополнительные травмирующие факторы в зависимости от скорости, массы и вида (таблица). Ситуативное отклонение № 1: пешеход начал двигаться во время появления транспорта — линейно в одном направлении. Схема, механизм, процент вероятности избежания столкновения. Ситуативное отклонение № 2: пешеход высоко подпрыгивает, пытаясь сгруппироваться и смягчить столкновение. Схема, процент, механизм… И так далее.

Это просто дурдом. Они тут все идиоты. Или я по ошибке попал в коллектив всесторонне развитых личностей с чудовищно обостренной способностью к эвристическому мышлению.

Оказалось, что я был не прав. Оказалось, что в школе просто-напросто используют современные методики, позволяющие слушателю продуктивно воспринимать и прорабатывать с достаточно высокой степенью усвоения огромный объем полезной информации.

Если я правильно сделал вывод из материала вводного курса, при освоении учебной программы по специализации упор делается на восприятие понятий и символов, а также выработку автоматизмов, «способствующих бессознательному построению элементарного ассоциативного ряда с последующим закреплением изучаемого материала посредством тестирования курсанта, приведенного в „пограничное состояние“…»

От этих насильственно созданных «пограничных состояний» у меня, наверное, до конца жизни будут сохраняться самые дурные воспоминания. Начнем с того, что после первого дня занятий последующие двое суток я подвергался тестам на профориентацию.

В школе все тесты проводятся в крайне нестандартных условиях — это, наверное, у кого-то здесь такой бзик, иначе трудно объяснить.

В течение двух дней в моей комнате завывала самая странная музыка, мигал свет, скрежетал противным голосом телевизор и показывал какую-то жуткую чушь — очень хаотично, но настолько хорошо подобранную, что хотелось обязательно уловить смысл и смотреть не отрываясь. В результате с момента начала теста возникало сильнейшее напряжение, усиленно работала выделительная система, понятия смещались и возникало состояние аффекта, которое усиливали внезапные покалывания браслета.

В этой обстановке нужно было отвечать на сотни вопросов, казалось бы, совершенно не связанных между собой, а порой просто идиотских. Или называть первое, что придет в голову в ответ на быстро перечисляемые слоги или слова.

Время для обдумывания ответа на вопрос — две секунды, на слог — секунда. Опоздание — сигнал — дальше. Конечная цель для меня — набрать наибольшее количество баллов. Свои цели они, естественно, мне не излагали.

На экране кто-то дерется, потом кто-то кого-то со страшной силой коитусит, завывает что-то в десять раз хуже «Красной плесени», браслет слегка зудит, свет мигает — и вдруг:

— Что такое оверлок?

Раз…

— Приспособление в швейном деле.

Опять секунд тридцать показ всякой всячины, затем (без голоса) экран загорается ярко-синим светом, на котором красными буквами: «Кто питается амброзией?»

Раз…

— Боги на Олимпе.

Голос:

— Но ведь богов нет?

— Это мифология.

И так — с вариантами, через разные промежутки времени, различными способами в течение сорока минут.

— Ни!

— Нитрофунгин.

— Га!

— Гагаузы.

— Э!

— Экзистенциализм.

Не знаю, какими критериями руководствовались местные преподы, но в конце второго дня мне объявили, что профпригодность достаточно четко определена и, поздравляем, вы, Четвертый, попали в число немногих курсантов факультета естественной смерти.

Так я стал натуралистом…

Хочу еще раз подчеркнуть: в школе выражение «естественная смерть» имеет значение, которое отличается от общепринятого. Нельзя, разумеется, считать естественной смерть, наступившую вследствие: наезда автомобиля, удара головой во время падения, отравления пищевыми продуктами, выстрела в упор из ружья, находившегося в руках разъяренной обманутой жены, поражение током и так далее.

Однако если летальный исход наступит из-за стечения обстоятельств, которые хорошо прослеживаются, и совпадения различных факторов, которые легко объясняются, такая смерть у спецов школы считается естественной. События должны развиваться так, чтобы позже невозможно было доказать наличие какой-то внешней силы, которая тщательно готовила эти обстоятельства и факторы и умело направляла события в нужное русло. Это главное условие деятельности натуралиста…

Дни моего пребывания в школе тянулись крайне однообразно, без каких-либо выпадов из устоявшейся системы. Подъем, физкультура, завтрак, занятия по специальности, обед, прогулка, отдых, кофе, прогулка, занятия по специализации — тесты на качество усвоения и способность к анализу.

И так — ежедневно. Школа давала колоссальную нагрузку, максимально выявляя мои способности к восприятию, усвоению и анализу.

Я не раз пожалел, что не попал на бойцовский факультет или в снайперы. Не знаю, чем они там занимались, но, по всей видимости, эти ребята просто делали тяжелую физическую работу, оттачивая автоматизмы, навыки и глазомер. это, конечно, легче, чем постоянная принудительная работа мозга на грани нервного срыва.

До обеда шли лекции по специальности. Это был отдых, можно было расслабиться и вполглаза-полуха воспринимать скачущие по экрану цифры и таблицы и приятный женский голос, который молол всякую дребедень.

А после обеда и сна начинались гонки по вертикали. До ужина в мою голову втискивали ужасающий объем информации по самым различным дисциплинам, причем подача осуществлялась таким образом, что в течение всего занятия приходилось быть очень внимательным, иначе, отвлекшись случайно один раз, можно было упустить смысл целого информационного блока. Как в алгебре, по нарастающей — не освоив этого, не поймешь следующего.

Ну, упустил бы и упустил… Но после ужина начинались тесты. Очень жесткие тесты на усвоение, восприятие и анализ, которые проходили в тех условиях, что и при профотборе, только теперь за неверный ответ или недобранные баллы я получал удар током.

Сначала я был просто уверен, что очень скоро стану неврастеником. Получив несколько раз браслетом в первый день основного курса, я весь следующий день в напряжении ждал опроса. И когда замигал свет, завыл телевизор, демонстрируя какую-то жуткую порнуху, а браслет начал тихонько пощипывать вспотевшее левое запястье, я был на грани нервного срыва — хотелось отчаянно закричать и броситься головой в стену…

Так продолжалось около пяти дней. Едва начинался тест, я с ужасом думал о неудаче и болезненно морщился, ожидая удара.

Дошло до того, что в эти дни я вместо прогулок и отдыха после обеда сидел в кресле и, обратившись лицом к всевидящему оку, глубокомысленно рассуждал, какая сложная работа у операторов — сколько нужно наблюдать, следить, так четко реагировать и какой должен быть у оператора высокий интеллект! Надеялся, что будут потише бить. И, кажется, получилось — били немного послабее. А может быть, я просто стал привыкать к воздействию тока.

Очень скоро, однако, я адаптировался. Здорово выручило умение сосредотачиваться, игнорируя обстановку, и действовать в экстремальной ситуации — все-таки не картошку окучивал в своей прежней жизни.

А еще я тысячу раз сказал спасибо своему бывшему инструктору Виталику, который когда-то додумался притащить в спортзал стробоскоп и магнитофон с громадными колонками. Вот уж точно: никогда не знаешь, что тебе в жизни пригодится.

К концу второй недели мне доставалось гораздо реже, а чуть позже я стал забывать о браслете — просто привык, что во время тестирования у меня чуть-чуть зудит левое запястье.

Итак, дни текли совершенно однообразно и утомительно — по плану. Единственная радость — ежедневно перед сном, после прогулки, в лотке приезжали сто граммов белого вина. Возможно, руководство школы считало, что этого количества вполне достаточно, чтобы немного разгрузить ЦНС, но мне этого было чертовски мало, особенно в первые дни — хотелось нажраться и буйствовать, игнорируя браслет…

Как вы думаете, какие дисциплины изучаются в школе убийц? Не знаю, что было на других факультетах, а я лично имел несчастные случаи и основы. Основы медицины, психологии, криминалистики, статистики, философии, химии, биологии, педагогики, фармакологии, виктимологии, режиссуры, физики, астрологии, математики, социологии и прочего. В общем, обширный диапазон обычных наук с необычным, я бы сказал, специфично подобранным объемом информации.

Криминалистика. Осмотр места происшествия, опрос свидетелей, определение мотивов преступления и — особый случай — выемка вещдоков.

Медицина. Эти разделы тесно переплетались с криминалистикой — анатомия и физиология человека, определение характера травм и ранений, установление причин и времени наступления смерти, особый упор — патоанатомия и предрасположенность к различным заболеваниям, которые могут привести к смерти.

Фармакология. Информация об определенных свойствах некоторых препаратов при передозировке или неправильном применении вызвать резкое обострение состояния здоровья или летальный исход.

Психология. Мотивация, аффект, пограничные состояния, патопсихология, стресс, условный рефлекс, анализ межгрупповых и межличностных конфликтов.

Режиссура. Постановка сцен, работа со сценарием, создание ситуаций. Особый упор — выработка умения предвосхитить ожидаемую реакцию зрителя посредством сочетания сюжетных факторов в заранее обусловленный автором момент действия…

И так далее, и в том же духе — это очень долго, если детально все перечислять. Да и зачем?

Не знаю, как там было с занятиями вне жилого сектора на других факультетах, но лично я до конца курса обучения никуда больше не выходил — комбинезоны с желтыми четверками пылились в шкафу.

По истечении сорока четырех дней пребывания в школе я приступил к практическим занятиям. Теперь тестов не было. До ужина — практические занятия, после — повторение пройденного курса.

Практические занятия заключались в том, что, получив исходные данные, я должен был качественно решить поставленную задачу — с использованием бумаги, канцпринадлежностей, тех знаний, которые были изучены ранее, и вербального контакта с телевизором.

Никаких таблиц и технологических карт во время практических занятий не давали, ибо ты сам по себе — ходячая энциклопедия, точнее, сидячая… При получении исходных данных разрешалось делать пометки и просить повтор какого-либо пункта на экране. Достаточно было сказать: «Стоп! Еще раз склонности…», и оператор тут же выполнял просьбу — стаскивал в обратку блок информации.

Хотите пример?

На экране надпись: «Практическое занятие № 16». Затем — надпись «Исходные данные».

После этого следуют: цветное фото в нескольких ракурсах, фото предполагаемых мест наиболее частого посещения и продолжительного пребывания, затем: ФИО, дата рождения, вес, рост, биографические данные, состав семьи, описание членов семьи — краткое; склонности изучаемого объекта, пристрастия, основной вид деятельности, хобби, предрасположенность к заболеваниям, тип темперамента, психологическая характеристика, отношения с окружающими, среда обитания и кое-какие другие данные, за которые можно зацепиться при изучении личности.

Второй раздел — цифра 2 и надпись «Задача».

Внизу — другим шрифтом: естественная смерть.

Задача всегда одна. Увидев в первый раз на экране, какая поставлена задача, я впал в состояние прострации…

Нет, я не придуряюсь. Я пробыл в школе достаточно долго и усвоил большой объем материала, меня тщательно обрабатывали в ходе занятий, готовя к последующей деятельности… Я до этого убил определенное количество людей, но все они были плохие, они вредили мне и моим близким. Потом был Беркович и ряд товарищей, которые встали на пути у моего хозяина и сильно при этом ошиблись…

Но тогда, внимательно вглядевшись в надпись на экране, я почувствовал, что это новый отсчет, который уже нельзя остановить или воспроизвести в обратном порядке.

Тогда я вдруг понял, что отныне основным моим делом будет естественная смерть…

В ряде зарубежных стран, когда кто-то дает показания в суде, он произносит: «Клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды». И судьи ему верят, полагая, что, если человек не желает быть привлеченным за дачу ложных показаний, он опишет все так, как было.

Судьи действительно услышат правдивые показания свидетеля, но рассказ этот будет насквозь субъективен, поскольку мнение человека всегда очень субъективно. У каждого человека есть свое мировоззрение, своя жизненная позиция, свои пристрастия и симпатии.

В конце концов судьи выберут те показания, которые наиболее полно соответствуют их собственному мировосприятию и жизненной позиции, и возьмут их за основу, что, сами понимаете, будет тоже очень субъективно.

Поэтому я утверждаю, что у каждого своя правда.

Приведу три варианта словесного портрета одного и того же человека.

Молодой блондин, высокий, стройный; тонкие черты лица, голубые глаза, открытый лоб, тонкие брови, короткая «бойцовская» стрижка. Раскован, прост в общении, не терпит ханжества и заносчивости, стремится к независимости во всем.

Ну как — ничего парень?

Блондин, выше среднего роста, худое лицо, цвет глаз — между серым и голубым, тонкие брови, маленький нос; коротко стрижется; в общении достаточно прост; не любит, когда на него давят.

Вам симпатичен этот человек?

Долговязый, светлый, белобрысый, узкое лицо, сероватые глаза, короткие волосы, курносый; в общении простоватый такой и ершистый.

Что, и это нравится?..

В первом случае я хотел вызвать у вас симпатию к моему знакомому, во втором постарался, чтобы вы не испытывали антипатии, ну а третий вариант, сами понимаете…

Я более чем уверен, что в Организации существует хорошо подобранное подразделение, состоящее из специалистов экстра-класса, которое занимается постоянной психологической обработкой исполнителей.

Начнем с того, что для подавляющего большинства цивилизованных людей убийство себе подобных противоестественно.

Убивают в состоянии аффекта, когда эмоции выходят из-под контроля; при крайней необходимости, когда стоит вопрос: кто кого? — как правило, это бывает в бою или при явной угрозе жизни твоей или твоих близких. Убивают случайно, когда никто сначала не предполагает, что следствием тех или иных действий будет смерть.

Еще убивают при наличии очень сильного личностно-значимого мотива или нескольких мотивов, то есть когда побудительной причиной для лишения жизни себе подобного является глубокая, если вам будет угодно, кровная заинтересованность убийцы в чьей-то смерти.

Никто не станет непосредственно перед акцией приводить киллера в состояние аффекта. Как можно желать качественной работы, зная, что у исполнителя отсутствует волевая регуляция? Тогда как же заставить киллера убивать, если у него нет побудительных причин для убийства? Он ведь незнаком с жертвой. Туманная перспектива какого-то далекого материального благополучия и личной безопасности в данном случае не может быть средством мотивации, а защищать себя и своих близких исполнителю нет необходимости.

Конечно, сильнейшей побудительной причиной может стать страх. Человека можно загнать в тиски обстоятельств, грозить гибелью того, что ему дорого, и вообще всячески задавить. Тогда он будет убивать…

Но как рабовладельческий строй был плох по сравнению с феодальным, так и подневольный труд киллера, загнанного в угол обстоятельствами, не идет ни в какое сравнение с деятельностью киллера, который лично заинтересован в качестве своей работы, а потому творчески подходит к подготовке и проведению акции.

Если принять во внимание, что Организация вовсю функционирует уже несколько лет (а может, больше — кто знает?) и еще не было ни одного провала, можно смело предположить, что существует просто фантастически отлаженный механизм, основанный отнюдь не на принудительном труде обреченных, отчаявшихся людей…

Я полагаю, что основной задачей подразделения, которое занимается обработкой исполнителей (давайте назовем его отделом обработки), является доведение до крайности противостояния киллера и жертвы.

Сделал я этот вывод потому, что в процессе обучения мне постоянно внушали мысль, что в нашей стране идет война. Война преступников с народом — страшная и беспощадная. Причем в этой войне народ однозначно выступает в качестве пострадавшей стороны. Люди вкалывают до опупения, перебиваются на зарплату и влачат нищенское существование, вскармливая целые полчища захребетников, которые этих людей обманывают, грабят, убивают и насилуют.

Типичный пример. Молодая учительница, которая рискнула уйти с пятилетним ребенком от мужа-алкоголика, получает двести тысяч рублей в месяц и живет с матерью пенсионеркой, едва сводя концы с концами. А подружке какого-то там представителя коррумпированной структуры ночью среди зимы вдруг захотелось окрошки из натурального хлебного кваса со свежими огурцами. Представитель заказывает окрошку и не моргнув глазом вываливает за нее триста баксов. Если женщина просит…

А чуть позже, проезжая в роскошном авто по улице, представитель замечает в потоке людишек эту молодую учительницу с малышом и обращает внимание на то, что у нее ноги и вообще…

Тогда ребята представителя, отшвырнув малыша, выхватывают из толпы учительницу, затаскивают в машину и среди бела дня увозят в неизвестном направлении, а где-то на пустыре хором насилуют — после того, как представитель первым удовлетворит свою похоть. На следующий день труп учительницы находят в канализации.

И таких примеров — огромное количество: горы трупов, убийства, притеснения, насилие… На протяжении всего курса, ненавязчиво, как бы отвлекаясь от напряженного процесса обучения, между делом. А параллельно с этим внушали мысль, что киллер — солдат справедливости, карающая десница народа…

Еще я полагаю, что, помимо основной задачи, у отдела обработки существует сверхзадача.

Есть еще один вид убийства — охота. Вы можете быть респектабельным гражданином и во всех отношениях прекрасным человеком. Но если вы заядлый охотник — вы убийца, поскольку ради охотничьего азарта лишаете жизни живое существо.

Это убийство не имеет никакого отношения к названным ранее, потому что вы убиваете НЕ ЧЕЛОВЕКА.

Особенно приятно убивать хищников — например, волков. Тут к охотничьему азарту примешивается некоторый риск для охотника и явная общественная польза: волк зубастый, ловкий и сам по себе опасен; кроме того, он таскает из стада овец и тем самым наносит ущерб людям.

Еще более приятно убивать крупных хищников — тигров, медведей и так далее. Тут кратность риска сильно возрастает. А если опытный охотник выследил медведя-шатуна или тигра-людоеда и в одиночку убил его, он сразу становится героем.

Так вот, я считаю, что сверхзадача отдела обработки — всесторонне развить у киллера охотничьи инстинкты и противопоставить ему жертву как представителя иного вида, опасного для людей. В идеальном варианте: жертва — крупный хищник, а киллер — мудрый охотник, вооруженный специальными навыками и знаниями.

Для мудрого охотника убить хищника — дело чести, поскольку, если этот хищник живет, он представляет страшную опасность для общества…

Большую информацию о жертве киллер получает от Организации. Это свидетельства прессы со ссылкой на источник, материалы уголовных дел с номерами и указанием местонахождения архивов, показания свидетелей с реальными фамилиями и адресами.

Исполнитель может проверить тот или иной факт, никто не станет чинить ему препятствий — при условии, что подобная проверка никоим образом не отразится на качестве предстоящей акции. Этот пункт был оговорен в самом начале основного курса.

Но, если киллер начнет заниматься проверкой информации, он очень скоро убедится, что его никто не собирался надувать.

Другой вопрос, что для подготовки акции у исполнителя имеется весьма ограниченное количество времени, которое необходимо использовать именно на подготовку. Иначе рискуешь быть обвиненным в намеренном провале операции.

Итак, киллер считает: все преподнесенное ему на блюдечке информационно-аналитическим отделом — правда. Но правда-то в трактовке Организации!..

Отдел обработки тщательнейшим образом изучает личностные качества исполнителя, особенно, пристрастия и симпатии. Организация может подбирать каждому жертву «по душе» в различных уголках нашей огромной страны и за ее пределами.

Бывает, что вы, едва встретившись с человеком, начинаете испытывать к нему чувства в диапазоне от легкого неприятия до почти что ненависти, хотя не можете объяснить, почему это так. А бывает, что при первой встрече человек вам сразу же нравится, и тоже непонятно почему.

Психоаналитики из отдела обработки конкретно разберутся с вашими чувствами и, будьте уверены, подберут жертву, которую вы сразу начнете ненавидеть. Вам покажется, что это не просто представитель другого вида — коварный и опасный хищник, которого надо убить, чтобы не угрожал обществу, — а самый настоящий монстр инопланетной цивилизации типа Чужого…

Заочное знакомство исполнителя и жертвы начинается с изучения фотографических изображений.

Фотографии отвратительны… Опытный фотограф запечатлел самые неприглядные эпизоды из жизни клиента.

Он на охоте — держит за уши убитого зайца и радуется своей удаче. Капельки пота на лбу и под носом, перекошенное в торжествующей улыбке лицо…

Он на шумной пирушке. Что-то кому-то кричит, доказывает, размахивая руками. Поросячьи глазки, надменная харя…

Он в процессе совершения коитуса в добротном номере какой-то гостиницы. (Фотограф — профи!) Под ним — худенькая малолетняя проститутка (комментарии к снимку), совсем девчонка, у которой такое выражение лица, будто она подвергается пыткам. В этот момент клиент полностью расслабился и запечатлен как олицетворение гнуснейшей похоти: харя сведена страшной гримасой… глаза зажмурены, из уголка рта течет слюна — видимо, запечатлен момент оргазма…

Помимо фотодокументов в исходных данных имеются сведения о пострадавших в результате деятельности клиента — простых людях, женщинах, детях, стариках, об изломанных судьбах и доведенных до самоубийства каких-то хороших товарищах.

Нечего и сомневаться, что преподнесение данных таким образом дает мощный эффект, на который Организация и рассчитывает….

Глава 18

Я сидел в пластмассовом садовом кресле на увитой плющом террасе, не торопясь попивал кофе и любовался пенистыми гребешками волн, которыми своенравный морской прибой неустанно обрабатывал небольшой каменистый мысок.

С утра было прохладно и ветрено. Бархатный сезон подходил к концу, понемногу менял холодную погоду на ненастье.

Мое обучение в «Киллер скул» благополучно завершилось. Я получил сертификат общероссийского образца, в котором значилось, что меня прилично подготовили к работе менеджером в сельскохозяйственной сфере, хотя я не помню даже, сколько сосков на коровьем вымени, так как последний раз видел корову по НТВ полгода назад или раньше.

Сертификат убийцы международного класса мне по понятным причинам вручать не стали. Зато я получил задание провести акцию в приморском городе.

Мне передали билет на самолет, ключи от дома с адресом, а также распоряжение — прибыть на место и ждать дальнейших указаний. Объяснили, что это вовсе не экзамен, а обычная акция, каких у меня в последующем будет, вероятно, много.

Позволили позвонить Дону, и я, как проинструктировали, сообщил ему о своих успехах и о том, что в течение двух недель буду находиться на практике. Дон порадовался и сказал, что у них многое изменилось к лучшему (я охотно поверил) и что все они меня с нетерпением ожидают (в этом я здорово сомневаюсь, потому что есть только один-единственный человек на земном шаре, который меня может ждать, — это Милка).

Домик оказался вполне сносным — из соснового бруса, крытый шифером, три комнаты, большая терраса со стороны моря. Во дворе — сортир, колодец и маленькая банька.

Располагалась дача в частном секторе пригорода на живописном, утыканном кипарисами холме, который полого скатывался к морю, плавно преобразуясь в широченный галечный берег.

Двор, в котором по периметру росли абрикосы, был огорожен полутораметровым забором из окрашенного в салатный цвет штакетника. Деревья и забор неплохо маскировали дом, скрывали от посторонних…

Я прибыл сюда вчера вечером. Немного пошатался по местности и обнаружил свое временное пристанище, которое тут же обследовал, не углубляясь в детали, поскольку не считал, что тут кто-то заинтересован в моей скоропостижной кончине.

Судя по всему, в доме давно никто не жил. Я потратил два с половиной часа, чтобы придать жилищу более или менее приличный вид. Затем истопил баньку, использовав почти треть всех запасов топлива (обрезки досок и старого штакетника), и довольно хорошо попарился, исхлестав себя за неимением березового веника огромной мочалкой.

После бани я выпил две бутылки пива, предусмотрительно приобретенные в аэропорту, и завалился спать, проигнорировав сигналы пустого желудка — завтра, дорогой мой, мы тебя наполним. И прекрасно выспался.

Странно было снова оказаться среди людей, свободным, забыть о режиме и не ощущать на левом запястье проклятый браслет, который может каждую секунду шарахнуть током, если неправильно себя поведешь…

Утром последнего дня в школе мне вкатили снотворное, и я очнулся уже в аэропорту, в такси, обнаружив, что от меня почему-то разит алкоголем, а таксер сочувственно и несколько укоризненно качает головой. Браслета на левом запястье не было, так что даже и не знаю, каким образом товарищи его сняли. Наверное, так же как и надели.

Прочитав на здании аэровокзала название города, я посмотрел на часы и определил, что с момента инъекции до моего очухивания минуло шесть часов. И тут же сообразил, несмотря на некоторый туман в голове, что этот факт мне абсолютно ничего не говорит: все это время я мог спать на одном месте или перемещаться со скоростью 90 километров в час. Ну и ладно…

Попытавшись рассчитаться с таксером, я услышал, что за все уплачено, и выяснил, что погружение тела в салон состоялось полчаса назад в городе, под вручение изрядной, ха-ха, суммы, вдвое превышающей тариф, и получение наказа дождаться, когда клиент самостоятельно выберется из алкогольного забытья. Ну и ладно.

Спустя полтора часа я благополучно рухнул в кресло самолета и полетел на дело…

И вот я сидел уже в плетеном кресле на террасе чужого дома, плотно позавтракав тем, что сам притащил из находящегося довольно далеко универсама, любовался на белые гребешки волн и не торопясь пил кофе.

Интересно, каким образом товарищи собираются вручить мне задание? В доме стоит телевизор, причем в исправном состоянии. Только почему-то мне так кажется, вряд ли они припрут компьютер с дискетой, которая содержит исходные данные. Слишком громоздко — это не папка с бумагами. Кроме того, при передаче я обязательно буду контактировать с тем, кто это все притащит. И обязательно запомню его.

Папка с исходными данными? Ну что, вариант вроде бы вполне приемлемый. Только опять придется им идти на контакт. Вполне допустимо, что папку они спрячут где-то поблизости и по телефону сообщат о месте закладки. Но кто может дать гарантию, что телефон не прослушивается?

По той же причине можно исключить вероятность того, что задание будет продиктовано по телефону, — понадобится минут сорок, чтобы я все продуктивно воспринял, делая по ходу изложения пометки. Зная недостатки нашей телефонной сети, можно предположить, что, даже если телефон и не прослушивается, какой-нибудь мудак влезет в разговор и с интересом вникнет в информацию особого рода.

Чего же там они придумают? А впрочем, это их проблемы и они мастера, а я пока только стажер. Так что можно спокойно сидеть, дышать свежим воздухом и любоваться морским пейзажем.

В 12.00 зазвонил телефон. Я вздрогнул и оживился — оно? Или ошиблись номером? Ждал некоторое время — телефон смолк, затем спустя три минуты зазвонил вновь. Оно…

Покинув террасу, я прошлепал в комнату и взял трубку.

— Четвертый?

— Да.

— Посмотри под мойкой, на кухне. Ясно?

— Ага.

— Кремлевские башни. Понял?

— Не понял. Какие башни?

— Потом поймешь. Запомнил?

— Ну да, запомнил.

— Практическое занятие номер 24. Повторяю: практическое занятие номер 24. Усек?

— Хм… Усек.

На том конце повесили трубку. Во время разговора я смотрел на часы. Диалог длился не более тридцати секунд.

Я вышел на террасу, плюхнулся в кресло и крепко задумался, уставившись вдаль. В школе мне почему-то казалось, что материал для практических занятий подбирают от фонаря, чтобы наиболее наглядно показать типичные ситуации и произвести запланированное впечатление. Выходит, я был не прав. Оказывается, это были реальные люди, которых я играючи убивал на бумаге.

Практическое занятие номер 24 я помнил наизусть, поскольку в школе меня заставили повторить его пять раз, ссылаясь на то, что я неполно изучил личность преступника и потому плохо подобрал ему естественную смерть.

Я злился, вновь и вновь вглядывался в фотографические изображения, вчитывался в экранную строку и пытался сообразить, чего хотят от меня преподаватели.

Сейчас мне предстояло провести практическое занятие номер 24 в шестой раз. Только теперь этот тип умрет не на бумаге…

Совершенно лысый мужик неопределенного возраста. Лицо гладкое с небольшим количеством морщин, высокий выпуклый лоб. Густые лохматые брови, сросшиеся на переносице, здоровенный горбатый нос — волосы из ноздрей торчат метелками. Большой рот, подковообразно изогнутый уголками вниз, квадратный подбородок, мощная шея. Вообще дядечка изрядно крепок: богатырские плечи, плоский живот (на снимке он изображен в майке и трико), сильные кривоватые ноги. И не по-человечески застывшие глаза.

Обычно на качественном снимке прослеживается движение взгляда, создавая ощущение жизни, именно потому мы легко различаем, фото это ныне здравствующего или посмертная фотография. Так вот, у этого дяди глаза НЕЖИВЫЕ. Может, это операторский трюк, не знаю.

Это не все. Руки, плечи, майка и лицо мужика забрызганы кровью. В правой руке он держит тонкий длинный нож, тоже окровавленный.

Первое впечатление во многом определяет дальнейшее отношение. Утверждают, что первое впечатление самое верное — сознание, не загруженное информацией о субъекте, воспринимает этого субъекта в чистом виде и мгновенно лепит тот пьедестал, на котором будет возведен весь объем информации, полученной после…

Второй снимок проясняет ситуацию: мужик, оказывается, зарезал свинью — теперь он согнулся и разделывает тушу, поддерживаемую двумя парнями. На втором снимке клиент вооружен небольшим топориком. Он отсекает ляжку от свиной туши — куски мяса и брызги крови на белой клеенчатой скатерти. Интересно, где они берут таких операторов?

Я наблюдал в подзорную трубу за усадьбой клиента, которая прекрасно просматривалась сверху, и восстанавливал в памяти исходные данные занятия номер 24.

Трубу, аккуратно упакованную в футляр, я обнаружил на кухне под мойкой, открыв дверь шкафа. Тут же мысленно связал этот оптический прибор с обнаруженной в ванной геодезической треногой, на которую поначалу обратил внимание только потому, что прикидывал, не использовать ли ее в качестве топлива.

Присобачить оптику на треножник оказалось очень просто: он как раз и был предназначен для этой цели — товарищи постарались. Молодцы, ребята, все-то у вас продумано.

Спустя полчаса после установления трубы на террасе, я приступил к поиску «кремлевских башен» и уже через три с половиной минуты их обнаружил.

В трехстах пятидесяти метрах от моего дома, ближе к берегу и значительно ниже по склону холма, располагалась большая усадьба, квадратов этак пятьсот-шестьсот, обнесенная двухметровым каменным забором, за которым виднелись фруктовые деревья.

Черепичную крышу двухэтажного дома, расположенного в центре усадьбы, украшали четыре декоративные конструкции, выполненные в виде кремлевских башен. Не знаю, причуда архитектора это или прихоть хозяина, только во всей округе ничего подобного я больше не обнаружил.

Ну что ж, здравствуйте, товарищ клиент. Точнее, пока здравствуйте. Пока я за вами наблюдаю…

Вот вроде бы ничем не примечательный снимок. Лицо клиента крупным планом. Видимо, оператор поймал тот момент, когда мужик собирался чихнуть. Глаза вылезли из орбит, рот открыт и язык прилип к небу. Конечно, сокращение мышц здорово меняет облик. Но, если в это обстоятельство не вникать, рожа на снимке просто омерзительна. Еще один тяжелый кирпич в фундамент первого впечатления…

С террасы хорошо просматривалась большая часть усадьбы — кроме той незначительной территории, которую прикрывал дом и ближайшая ко мне часть забора.

Сначала обзору мешала ветка абрикоса, который рос в моем дворе напротив террасы. Этих деревьев во дворе было шестнадцать, и я было решил спилить вот этот, неудачно оказавшийся в секторе наблюдения: одним меньше — никто не станет ругать. Однако, поразмышляв некоторое время, я решил пожалеть дерево. Произведя измерения, я просто отпилил две ветки, и получилось довольно удобно — типа бойницы.

Теперь, даже если бы кто-то решил понаблюдать с территории подконтрольной усадьбы, пользуясь биноклем, ничего подозрительного, кроме отблеска объектива, который можно было принять за что угодно, он бы не обнаружил.

Наверняка со стороны моря при доме была терраса. Здесь почти все дома имеют террасу, обращенную к морю. Оставалось только пожалеть. Что я не мог наблюдать как клиент попивает кофе или еще там чего, любуясь морем.

Справа от дома располагалась довольно большая оранжерея — сооружение из стекла и небольшого количества дерева в форме разрезанного вдоль цилиндра. Моя подзорная труба позволяла хорошо рассмотреть, что все растения в оранжерее размещены по центру. По внутреннему периметру оранжереи, на столах высотой около метра, тянулись большущие нестандартные аквариумы, видимо, сработанные на заказ…

Вот клиент запечатлен во время коитуса. Интересно, каким образом им удается отслеживать их в момент этого самого? Почти во всех исходных данных практических занятий были эпизоды подобного рода. Наверное, операторам дана в этом плане определенная установка.

Когда, будучи в школе, я приступил к изучению исходных данных 24-го занятия, после появления на экране четвертой по счету фотографии со мной чуть не случился инфаркт. Женщина, запечатленная на фото, партнерша клиента, была очень похожа на мою жену… бывшую жену, бывшего моего самого дорогого человека.

Нет, лица ее я не видел. На снимке: здоровенный кабинетный стол, на котором, на краешке, животом вниз лежит блондинка в зеленой блузке, спрятав лицо в локтевой сгиб руки, а правой держится за крышку стола. Это вид сбоку — юбка из «мокрого» шелка задрана на спину, чулки спущены до колен. На очень гладкой белой коже бедер — коричневые лапы клиента, который, удобно устроившись сзади, так сжимает ей бедра, что, кажется, вот-вот ее раздавит.

Клиент в пиджаке и галстуке. В мельчайших подробностях можно было рассмотреть его свалившиеся на пол брюки, белые плавки и страшно волосатые ноги. И то, откуда они растут, — правую половину.

В общем, этакая полуделовая атмосфера мимолетного трах-сеанса где-то в офисе. Господа предприниматели, вы перед тем, как заняться этим со своими секретаршами, хорошенько проверьте все вокруг. И если все же решили заниматься, делайте одухотворенное лицо…

Кроме оранжереи, во дворе усадьбы ничего не было. Однако, по всей видимости, с непросматриваемой стороны находился гараж — за то время, что я занимался наблюдением, с левой стороны забора во двор въехал «БМВ» и скрылся за домом, откуда в течение всего последующего дня не показывался. Значит, слева — ворота и скорее всего калитка или входная дверь.

На всей свободной от построек видимой территории усадьбы были аккуратно разбиты клумбы с различными яркими цветами, за которыми весь день ухаживал какой-то бородатый дед — очевидно, садовник…

Итак… Мовсес Давидович Бдоян. Родился в 1946 году в городе Баку в семье совслужащего. Армянин. В 1970 году окончил с золотой медалью экономический факультет МГУ имени Ломоносова. Последующие 12 лет проживал в городе Москва, работал бухгалтером в СМУ № 117. Две судимости: 1976 год — статья 189 УК, часть вторая — два года, 1980 год — статья 193 УК, часть вторая — три года. По второй статье в 1982 году — УДО.

Холост. В браке не состоял. Вице-президент крупной фирмы. Вредные привычки отсутствуют. Здоров. Вес — 95 кг, рост — 180 см. С тридцати лет занимается хатха-йогой, предположительно — обладает мощной биоэнергетикой. Так, что там еще? Ага, с осени 1988 года активно использует «Детку» Порфирия Иванова — обливается холодной водой, ходит босиком, причем с марта до октября только в трусьях (разумеется, когда дома), голодает. В течение года ежедневно купается в пруду, вырытом на территории усадьбы и заполняемым естественным образом — посредством ключа, который бьет здесь уже много лет…

Пруд, как я ни напрягал зрение, разглядеть не мог. Скорее всего он располагался за оранжереей и с моей позиции не просматривался.

После двух часов наблюдения я почувствовал, что устал. У меня впереди было еще девять дней, отпущенных на подготовку акции. Из них дней пять минимум мне придется наблюдать за усадьбой и за своим клиентом, чтобы определить поточнее его распорядок дня.

Исходные данные состоят из девятнадцати разделов. Просмотрев первый раздел — фотоснимки, я проникся к потенциальному клиенту (тогда, правда, я этого не знал) тяжелой неприязнью. Одолев шестой раздел, я его возненавидел — для достижения своей цели гипотетическому отделу обработки потребовалось совсем немного.

Из материалов шестого раздела я узнал, что Мовик сексуально активен и обожает длинноногих блондинок. Ну да, эти товарищи практически все любят длинноногих блондинок — вроде бы ничего особенного. Только в этом разделе, в самом конце, в качестве дополнения давался небольшой текст.

В тексте говорилось, что в 1986 году Мовик привлекался в качестве обвиняемого по делу о групповом изнасиловании жены каплея ВМС некой Марины П. двадцати шести лет. Дело было прекращено из-за отсутствия состава преступления — через восемь дней с момента возбуждения. Пострадавшая забрала заявление (причину объяснить не пожелала) и отказалась от первоначальных показаний, сообщив следствию, что намеренно ввела в заблуждение правоохранительные органы с целью шантажировать честных мужиков, а на самом деле она, оказывается, в тот вечер сама приехала к ним в гостиницу и добровольно отдалась сразу троим. Синяки? Заключение медэкспертизы? Сама, сама — специально билась об решетку… Постановление о прекращении уголовного дела № 176… от 12 мая 1986 года. Архив… прокуратуры.

В трех завершающих абзацах этого текста приводились также два заключения патологоанатома и коротенькие к ним комментарии.

Первое, датированное 17 мая этого же года, объясняло, что смерть гражданки П. наступила вследствие асфиксии… Девчонка удавилась в уборной офицерского общежития.

Второе заключение — от 19 мая этого же года — не оставляло сомнений, что капитан-лейтенант ВМС СССР Сергей П. выстрелил себе «в область правой височной доли». Муж Марины П., которого на вертолете доставили с крейсера, спустя сутки после того, как разобрался в обстоятельствах смерти своей жены, застрелился…

Тогда, в школе, я криво ухмылялся, качая головой: однако тутошние преподы горазды на выдумки! Вот это материалы они мне подсовывают для практических занятий! Да, я ухмылялся и думал, что, если бы такой тип существовал на самом деле, я бы все бросил и собственноручно придушил гада, едва до него добравшись…

В ходе пятидневного наблюдения удалось установить, что Мовик, как и все эти «новые русские», придерживается строгого распорядка. Только в отличие, например, от Берковича, уделял отдыху гораздо больше времени — если это можно было назвать отдыхом.

В семь он выползал на крыльцо своего дома в одних трусьях, хотя была уже вторая половина октября, а в исходных данных говорилось, что в трусьях он ходит только до конца сентября.

Минут пять клиент разминался, демонстрируя мне свое мускулистое тело без капельки жира, затем в течение 40 минут бегал по внутреннему периметру усадьбы, покрикивая на манер мозамбикского павиана.

Закончив бегать, мой знакомый некоторое время растягивался, принимая асаны, и даже садился на шпагат, чем заработал от меня пару баллов. Затем где-то между оранжереей и забором он несчетное количество раз подтягивался на перекладине, которую я из-за деревьев, растущих вдоль забора видеть не мог.

После пяти-шести подходов Мовик еще минут двадцать принимал асаны и потом уходил за оранжерею, откуда возвращался в дом с другой стороны, будучи совершенно мокрым — купался в пруду, скотобаза.

Итак, он заходил домой где-то в половине девятого и долго не показывался. В 15.00 Мовик возникал вновь, на этот раз из-за дома, из чего я сделал вывод, что здание имеет два входа — парадный и что-то типа двери на террасу…

Мовик с детских лет увлекался герпетологией. Его дед по отцу долгое время был заведующим серпентарием, расположенным в нескольких километрах от Баку, на пустынном участке возле Апшерона.

До окончания школы Мовик каждое лето проводил у деда в гостях и уже в раннем возрасте всерьез начал заниматься изучением повадок змей и их образа жизни. Из-за своего увлечения позже, когда вырос, даже пытался поступать в Бакинский педагогический институт на факультет биологии, но после сильного конфликта с родителями сдался и укатил в Москву в сопровождении сильненького по тем временам папаши. Лучше бы ты, паря, настоял на своем…

Теперь увлечение, несколько необычное для бизнесменов такой категории, отнимало у моего клиента массу времени и еще больше средств.

Если верить материалу исходных данных, Мовик содержал на территории усадьбы довольно приличный террариум, в котором имелось 37 видов разнообразных гадов.

Ежедневно мой клиент посвящал пять часов своего драгоценного времени изучению этих гадов, уходу за гадами и различным опытам с гадами.

Он также переписывался и перезванивался, а может, перефаксировался с несколькими маститыми гадолюбами, проживающими за рубежом (не в ближнем зарубежье, нет). Некоторые из них иногда приезжали к нему в гости.

В этом разделе также указывалось, что по части изучения повадок змей Мовик не уступит любому профессиональному герпетологу. Ну и ладно…

Появившись в 15.00 во дворе, Мовик с полчаса бродил, разминался на травке. Затем он вновь скрывался за оранжереей и опять кричал там на манер гамадрила. Через пять минут рысью забегал в дом, весь мокрый. Опять купался в пруду, скотобаза. Наблюдая за ним, сам я чуть не околел от холода…

В 17.00 клиент возникал опять и на этот раз исчезал в оранжерее, где находился ровно до 22.00. Мне удалось достаточно четко установить, чем он там занимался с 18.30 до 22.00, поскольку в это время начинали сгущаться сумерки и гадолюб включал в оранжерее свет.

До этого момента отследить подробности его деятельности было затруднительно, потому что, пока было светло, стекла оранжереи отсвечивали и я мог только по движению силуэта определить, что Мовик сразу же проходил в дальний конец помещения и с полчаса торчал на одном месте, производя какие-то манипуляции.

Когда включался свет, я имел возможность хорошо разглядеть, что Мовик что-то поправляет и убирает из аквариумов, наливает воду, дразнит своих гадов, играет с ними и подолгу наблюдает, делая потом записи в толстую тетрадь. Судя по тому, что плечи клиента, возвышающиеся над верхним краем стеклянных ящиков, блестели от обильного пота, я заключил, что внутри помещения довольно высокая температура.

Ближний ко мне ряд аквариумов содержал массу зелени, какие-то пеньки и коряги, камни и даже кораллы — среди этого нагромождения практически невозможно было рассмотреть обитателей, хотя разрешающая способность оптики была высокой.

С гадами Мовик общался, как мне показалось, довольно беспечно — он почти каждую змею брал голыми руками, вытаскивал из ящика и внимательно рассматривал на свет, ощупывал, оглаживал, иногда обматывал вокруг своей здоровенной шеи или, поднеся треугольную головку ко рту, дышал на нее.

Когда я такое первый раз узрел, то чуть не упал в обморок. И тут же подумал, что, возможно, Организация несколько поторопилась с проведением акции: ежели товарищ будет и дальше продолжать в том же духе, его очень скоро обязательно цапнет одна из этих ярких тварей…

Немного получше ознакомившись с его занятиями в оранжерее, я понял, что был не прав. Змеи не проявляли агрессивности, несмотря на бесцеремонное обращение хозяина. Они вообще были какие-то вялые — может, сезонный фактор сказывался: в естественных условиях, насколько мне известно, все гады на какой-то период впадают в спячку. Короче, гадины позволяли Мовику вытворять с ними все, что он пожелает.

Я сопоставил факторы и пришел к выводу, что, очевидно, Мовик хорошо знает, что делает. Он ведь с детства общался с ядовитыми, изучил их характер и способности.

Установив в течение пяти дней наблюдения, что порядок действий в оранжерее моего клиента спонтанным не является, а напротив, подчинен определенной системе, я пришел к выводу, что мне этого вполне достаточно, и не стал особо горевать по поводу того, что не могу определить, что же Мовик делает в помещении до того, как включает свет. Наверное, что-то в том же духе.

С наступлением темноты в усадьбе зажигались галогенные фонари, и потому там было светло как днем. Если бы Организация удовлетворилась неестественной смертью клиента, я в первый же вечер аккуратно уложил бы его из любого вида оружия с дальностью наиболее действенного огня свыше 300 метров — и без оптики.

Очень жаль, что Организация не удовлетворилась. Иначе я бы не трясся от холода на террасе, укрываясь одеялом, и не пялился бы в осточертевшую трубу. Впрочем, тогда Мовика убрал бы кто-то из снайперов и я бы ничего не знал о его существовании…

В 22.00 клиент гасил в оранжерее свет и уходил в дом. Чем он там занимался, я, естественно, не видел, но до половины первого в доме горел свет, а потом гас сразу во всем доме. Двор оставался освещенным до самого утра.

За период наблюдения удалось установить, что в усадьбе постоянно находятся четыре человека: сам, домработница примерно того же возраста и два охранника. Садовник появлялся в 10.00, трудился днем и в 17.00 убывал.

По-моему, работенка у охранников Мовика была очень даже непыльная. Пара заступала в 8.00 через двое суток на третьи. Практически весь день торчали в доме, каждый час по очереди обходя двор по периметру, и ничего больше не делали. Хорошо устроились, ребята, чего говорить! Только вот надолго ли?

В период занятия Мовика с гадами поблизости никто не присутствовал, хотя, по моему разумению, оба телохранителя должны были все пять часов ошиваться где-нибудь рядом — например, прохаживаться вдоль оранжереи. Будь я на его месте, обязательно бы позаботился, чтобы дело обстояло именно таким образом. Однако, кажется, мой клиент никого не опасался. Ну-ну…

Кроме хозяина, к оранжерее близко никто не подходил. Один раз мне посчастливилось наблюдать, как он сам моет там пол шваброй, из чего я заключил, что его персональный гадючник имеет для остальных статус «запретной зоны».

За пять дней Мовику два раза привозили девчонку. На второй день наблюдения один из охранников в 21.30 отбыл куда-то на хозяйской «БМВ» и в 22.00 вернулся обратно. В момент причаливания машины к парадному крыльцу я очень некстати решил справить малую нужду и, когда вновь прилип к окуляру, едва не взвыл от злости — машина стояла, охранник прикрывал за собой дверь, пропустив кого-то вперед, а я оставался в дураках. Правда, не очень долгое время.

Спустя полчаса я мог наблюдать некоторое оживление на втором этаже дома. Через зашторенные окна просматривались движущиеся тени, несколько раз, как мне показалось, звучал отчетливый женский смех, а где-то в 23.15 из парадного выскочила длинноногая блондинка, голая, в накинутой на плечи куртке, и начала рвать цветы с ближайшей клумбы.

Я с облегчением вздохнул. Спустя 26 секунд во дворе появился Мовик с блестящей лысиной, но в трусьях, шлепнул хулиганствующую девицу пару раз по голой заднице, сгреб ее в охапку и утащил в дом — процесс этого сопровождался взвизгиваниями и болтанием ногами.

В 00.20 из-за дома вырулила «БМВ», приняла на борт блондинку, провожаемую до дверцы хозяином, покинула территорию усадьбы и скрылась в неизвестном направлении.

В 00.30 свет во всем доме погас, а в 00.45 «БМВ» благополучно прибыла на «базу».

Аналогичная ситуация повторилась через день: «БМВ» туда-сюда, тени в окнах, женский смех — только в этот раз обошлось без порчи клумбы.

Через пять дней я сделал вывод, что более ничего интересного для себя в жизни клиента не наблюдаю. Теперь я мог с точностью до пяти минут, не глядя в трубу, сказать, что творится на подконтрольном подворье.

А еще я обнаружил, что схватил насморк, питаюсь всухомятку и нехорошо пахну. Так вот, утром шестого дня подготовки акции я наплевал на должностные обязанности, натаскал в баню воды, растопил печь и заложил в нее почти все оставшиеся запасы дров. А потом отправился прошвырнуться по городу и немного развеяться. По моим подсчетам, баня должна была нагреться до нужной кондиции часа через три.

Гуляя по полупустынным улицам и заходя в совсем пустые магазины, я соображал, каким образом лучше всего ухайдакать моего Мовика.

В первый же день, как только я увидел, чем товарищ занимается со своими гадинами, я оправился от потрясения и пришел в состояние эйфории.

Вот оно! Мне надо будет покусать его змеей — и все дела. Так просто! Скоро эйфория исчезла, и после некоторых рассуждений (в ходе последующего наблюдения) я сделал вывод, что малость погорячился.

В школе изучали и это, разумеется, но довольно поверхностно. Слишком экзотическим для нашей страны был подобный вид смерти. Вы слышали когда-нибудь, чтобы кого-то в офисе покусала гадюка? Я, например, не слышал.

Чтобы состоялось «покусание клиента», необходимо было несколько условий. Общее условие — гада надо было обязательно раздражить, сам он, по собственной инициативе, кусать клиента не станет.

Так вот, предварительно раздражив гада, его надо было:

А) подбросить жертве (в постель, комнату, лифт, кейс, сейф, уборную, ванную и т. д.);

Б) ткнуть в жертву змеей при личном контакте, накручивая гадине хвост и держа ее так, чтобы самого не цапнула;

В) с помощью обмана привести жертву в то место, где эта раздраженная гадина сидит и дожидается, кого бы ей укусить.

Все три способа в данном случае не подходили по ряду причин. Во-первых, Мовик прекрасно знает змеиные повадки и сразу может определить, что змея раздражена, — в условиях хорошего освещения. А проникнуть в дом ночью, судя по обстановке, было довольно проблематично.

Едва ли не большую проблему представляло выполнение общего условия — каким-то образом раздражать змею, перемещать ее с места на место и вообще брать в руки, даже используя какие-то защитные средства. Я панически боюсь змей.

И последнее обстоятельство, которое в совокупности с предыдущим делало эту идею малоосуществимой: из более чем двух тысяч змей, существующих на нашей планете, ядовиты лишь около трехсот видов. Из них смертельно опасны для человека только не более десятков видов — судя по информации, которую мне выложили в школе.

При укусе любого гада из этой категории человек мгновенно не умирает. Чтобы околеть от хорошей дозы нейротоксика, нужно не менее двух часов. Не менее. Выходит, что жертву нужно укусить гадиной и минимум два часа держать взаперти, не давая возможности обратиться за квалифицированной помощью или самому вколоть себе солидную порцию сыворотки.

Существуют, конечно, некоторые нюансы. Если жертва получит полную дозу, допустим, в шею или в область сердца, тогда действие яда происходит гораздо быстрее. Но змея в любом случае кусает, делая выпад, не превышающий одной трети длины своего тела. Она не прыгает с дерева, как некоторые предполагают, потому что может сломать ребра, и потому большая часть укусов приходится в район голени или чуть выше.

А предположить, что Мовика может укусить любая из этих малоподвижных гадин, которых он содержит, в тот момент, когда хозяин возьмет ее в руки, практически невозможно — повторяю, он слишком опытен, чтобы ошибиться в намерениях змеи… Хм. Да уж.

В общем, идею с гадами, как ни привлекательна она казалась на первый взгляд, пришлось с большим сожалением отложить в сторону и заняться чем-нибудь попроще.

Я прошвырнулся по обширному малолюдному базару, прокручивая в голове варианты наиболее подходящих несчастных случаев, и отметил, что ничего хорошего пока на ум не идет. Так же я отметил, что, пожалуй, в доэсэнгэвский период в это время года приморские города были гораздо богаче приезжими людьми.

Мне посчастливилось разок попасть с родителями на побережье в конце бархатного сезона — по официальной версии я тогда болел дизентерией и валялся в изоляторе детской поликлиники. Да, тогда товарищи массово отдыхали — имели возможность, хотя демократии, которая принесла нам всем свободу от чего-то, еще не было.

На базаре я купил всякой всячины: пиво, зелень, хорошую копченую колбасу, фрукты и кусок свежего мяса — решил сварить борщ, которого бы хватило на оставшийся период пребывания в этом тоскливом месте.

Затем я вырулил на пустынную набережную и прогулялся по ней немного. Вспомнил Визбора: «В Ялте ноябрь…» — и легкая грусть заполнила мое очерствевшее нутро. Ноябрь, конечно, еще не наступил, но желтые листья вместе с грязными пакетами и прочим летучим мусором ветер уже вовсю гнал по набережной. Волны ударялись в парапет, шипя, словно стадо гадов, или стая — чего там у гадов?

В этом году осень довольно ранняя. Погода с каждым днем портилась. С утра небо заволокло серыми сплошными облаками, понемногу моя легкая грусть тяжелела, и вот у меня уже было препаршивейшее настроение. Потому я очень скоро походя обидел мужика лет сорока пяти, который торговал мороженным и ни в чем не был виноват.

Он одиноко сидел на набережной возле большого пластмассового ящика с изображением айсберга, пингвина и еще чего-то в этом роде. Верхняя крышка ящика была прозрачной, и под ней аккуратно лежало красивое импортное мороженое.

Я притормозил у ящика буквально на три секунды: захотелось мороженого, я его давно не ел. Но в холодную погоду лакомиться мороженым, сами понимаете, мало приятного.

Мужик резко сориентировался — видимо, обрадовался нежданному клиенту — и обрушил на меня лавину информации о прекрасных качествах мороженого «Опл фрут», «Марс», «Сникерс», «Фанфэр» и так далее. Назойливость его меня рассердила. Я покачал головой и направился далее, но мужик вдруг вдогонку спросил, не закрыл ли я на зиму компоты.

Я недоуменно фыркнул, остановился и поинтересовался: каким боком ему мои компоты? На что он сказал, просияв при этом, что, дескать, он мне может дешево продать сухой лед. Если компот налить в бутылку и бросить туда маленький кусочек сухого льда, а затем плотно закупорить крышкой, то получится прекрасный сильно газированный напиток — это его якобы изобретение. Только много льда бросать не стоит, потому что бутылка может взорваться. Никакой химии вредной в этом сухом льду нет, потому что сухой лед — это двуокись углерода, это очень полезно, это очень необычно, это просто великолепно, он может мне продать сразу оптом много льда и потом, если понадобится, я могу заказать ему еще сколько угодно, и он скажет, как я смогу транспортировать этот прекрасный сухой лед к себе в другой город — ведь я приезжий, сразу видно, а этот лед я могу долго хранить, если запихаю в морозилку…

Тут я жестом остановил этого типа и, ухватившись за последнюю фразу, агрессивно посоветовал весь лед засунуть в свою толстую задницу и посмотреть, что хорошего из этого выйдет… Он открыл рот от удивления — видимо, такая интересная мысль ему ранее на ум не приходила. А я отправился дальше. Не люблю назойливых, они мне противны. Хотя, ежели бы на месте этого дяди вдруг оказалась какая-нибудь молодая-интересная, я наверняка купил бы у нее мороженое и весь этот дурацкий лед, а заодно и ее — сейчас это было как нельзя более кстати, после двухмесячного воздержания… Мммм, да… Гм…

Покинув набережную, я некоторое время гулял и вскоре обнаружил неподалеку от центра зоопарк. Как ни странно, он был открыт и входной билет стоил всего три тысячи.

Я немного посоображал и решил заглянуть, полагая, что здесь, как в любом уважающем себя учреждении подобного рода должен быть террариум, а там я смогу обнаружить какую-нибудь зацепку, которая немного изменит положение с такой хорошей но малоперспективной идеей насчет покусания Мовика гадами. А нет, ну и ладно. Хоть на зверей посмотрю.

В окошечко кассы пришлось стучать пять минут. Появилось испуганное женское лицо, я попросил билет, и мне подали его с заметной радостью: видимо, услышав стук, ожидали чего-то неприятного.

Сориентировавшись по табличкам-указателям, я минут пятнадцать таскал свою сетку со жратвой меж клеток с грустными страусами, антилопами, различными козлами и парой львов. Заметил, что все они голодными глазами смотрели на мою авоську. По-моему, персонал зоопарка плохо обходился со своими подопечными и ел ихнее мясо… и сено.

Спустя некоторое время я наконец наткнулся на павильон, в котором размещался террариум. Я перемещался по этому унылому заведению, одинокий посетитель, и надеялся, что мне удастся хорошенько рассмотреть, как живут змеи, и поразмышлять, можно ли их все-таки использовать в моей акции.

Поначалу все было нормально. Я медленно прогуливался вдоль рядов со стеклянными ящиками и наблюдал за гадами — практически все они неподвижно лежали, свернувшись колечком, и лишь немногие шевелились, медленно поворачивая башку в мою сторону.

Однако очень скоро в помещение приперся какой-то дряхлый дед, который притащил с собой пацаненка лет десяти.

Ну что ж, зоопарк — место общественное. Отметив, в каком направлении дед начал движение, держа за руку мальчишку, я тут же развернулся и двинулся в другую сторону, чтобы они со мной не пересекались и не мешали размышлять.

Не вышло. Старик принялся громко объяснять мальчишке (внуку, конечно) кое-что из змеиной жизни.

Я недовольно поморщился и спустя некоторое время уже решил совсем уйти из этого гадючника, но тут меня неожиданно заинтересовал предмет спора между стариком и мальчишкой.

Дед утверждал, что змеи абсолютно глухи, а мальчишка доказывал обратное.

Вот это номер! Мне всегда казалось, что на голове у змей должны быть такие ма-а-аленькие, такие аккура-а-атненькие ушки — такие, едва заметные. Увы. Ничего лишнего не было… Да за такие пробелы в моем возрасте — учебником зоологии по репе!..

Прокомплексовав секунд двадцать, я подошел к деду и спросил:

— Что, в самом деле глухие? А как же факир с дудкой? Ну, туда-сюда водит, дудит, а змея из корзины высовывается и качает башкой — мотает в такт музыке. А?

Дед заорал, что он туговат на ухо, и попросил повторить вопрос. Я поморщился, пожал плечами и сообщил, что я-то не глухой и можно говорить потише.

Мальчишка, приобретя в моем лице неожиданную поддержку, здорово обрадовался и, вцепившись в дедов рукав, пригнул его вниз и, немного сбавив тон, повторил на ухо мой вопрос.

Старикан тут же расплылся в улыбке и объяснил, что змея раскачивается в такт движениям дудки, которой факир водит перед носом. Оказывается, музыка ей — до барабана.

И еще. Змея воспринимает только механическую вибрацию — топот шагов, удары, стук и так далее. Да вот, пожалуйста: можно громко покричать возле клетки — гадина не прореагирует. А вот ежели постукать пальцем по стеклу или поводить в воздухе руками так, чтобы змея видела движения, тогда да, все будет тип-топ.

Я тут же поинтересовался: а что, не работал ли дед случаем в каком-нибудь серпентарии? Да нет, оказывается, профессор медицины на пенсии. Ах вот как! Извините за беспокойство. Да ладно, чего там…

А в это время пацан уже дудел и гукал, почти вплотную прижав рот к стеклу, а потом стучал пальцем. Безрезультатно. Гадина спала! Ха!

Ну, этот результат не является критерием, объяснил дед. Это гюрза, она сейчас как раз впадает в спячку, как и большинство наших змей. Месяцем раньше, месяцем позже — время как раз такое.

А вот там, чуть дальше, есть королевская кобра, ежели не околела. Ее привезли не очень давно. Так она еще адаптироваться не успела и вовсю бодрствует. Вот на ней можно потренироваться.

Подошли к ящику с коброй. Действительно симпатичная змеюка, под два метра. Сразу подняла голову, заметив нас, и напряженно застыла — смотрит.

Мы немного полюбовались на южного гостя, потом дед сказал, что госпожа будет бодрствовать довольно долго: здесь тепло, освещение хорошее; она наверняка полагает, что еще лето. А вот если ей температуру в клеточке опустить, скажем, градусов на пятнадцать, она тут же завалится баиньки и тогда ее можно за хвост таскать — хи-хи…

Занятно… Мальчишка хотел было приблизиться вплотную к клетке и крикнуть, как это он только что сделал у клетки с гюрзой, но дед вдруг возразил, что чистота эксперимента при таком способе исчезает — в диапазоне звуков, издаваемых человеческим горлом, может присутствовать частота, от которой стекло будет дребезжать. Так что, внучек, морду поверни вдоль прохода, прикрой ладошкой рот и крикни.

Внучек так и сделал. Змея на крик никак не отреагировала, но, продолжая внимательно наблюдать за нами, все выше и выше поднимала свою треугольную голову и начала раскачиваться, пробуя языком воздух.

Дед пристально смотрел на кобру и задержал руку мальчишки, когда тот хотел постучать по стеклу, объяснив, что эта дама сейчас не в духе — может атаковать и при этом повредить зубы о стекло…

Они пошли дальше, а я остался с королевской коброй и долго наблюдал за ней, пребывая в неподвижности. Покачав головой некоторое время, змея не стала раздувать капюшон и вскоре улеглась, продолжая напряженно следить за мной.

Так-так… Ух ты, моя красотуля… Судя по тем данным, коими я владел, укус этой толстой яркой веревки, когда она в агрессивном состоянии и защищается от крупного врага, содержит тридцать или около того капель яда. Каждая из этих капелек, попав в кровь человека, может его убить — если только человек не обладает иммунитетом и ему своевременно не оказать помощь.

Интересно, мой клиент не экспериментировал в этом направлении? Он столько времени посвятил гадам — мог, в принципе, и попробовать. А впрочем, в исходных данных практического занятия номер 24 об этом ничего не было. А значит, эта информация мне вряд ли понадобится — ее подбирали профи…

Домой я добрался в 13.00. Попав на террасу, я тут же прилип к трубе и некоторое время наблюдал за подконтрольной усадьбой. Никаких видимых изменений не произошло. Ну и ладно.

Затем я проверил баню. Там все было в ажуре — каменка раскалилась, дыма не было, сухой жар хлынул из парной и едва не обжег мне нос. Ух ты!

Я разделся и немного посидел во дворе, открыв дверь — надо было чуток остудить парную. Иначе можно было получить обширный ожог. Минуты через три я продрог до костей, посинел, покрылся гусиной кожей и недоумевал, как это некоторые в такую погоду — в трусьях? А еще пруд?! брррр!.. И полез на полок.

Парился я около часа, периодически выбегая на улицу. Получил огромное удовольствие. Не омрачало даже отсутствие березового веника. Кажется, избавился от насморка и до того расслабился, что не пожелал затем варить борщ, а просто употребил две бутылки пива и некоторое количество колбасы без хлеба — забыл купить. И тут же завалился спать, решив проснуться через часок.

Проснулся я, разбуженный каким-то идиотским сном, состоящим из нагромождения бредятины, в которой присутствовали змеи невероятных размеров с огромными пастями, утыканными акульими зубами, — они раскачивались и хотели меня съесть. Потом откуда-то возник Мовсес. Он в своей оранжерее зверски трахал мою бывшую жену, глядя на меня и ухмыляясь, а потом это оказалась Милка; она поворачивала голову в мою сторону и с мольбой смотрела на меня, а я хотел броситься к ней и не мог — как будто застыл на месте. Вдруг все исчезло, и я оказался в большущем бассейне с вишневым компотом, в котором плавали куски сухого льда, шипя и пузыря поверхность…

Некоторое время я оставался в постели, разбираясь в своем состоянии. Сон был красочный, он все еще стоял перед глазами. Фу ты, чертовщина!.. Ладно, хоть Тимур пожалел на этот раз.

Что-то тревожно давило изнутри, затрудняя дыхание, — в груди будто бы образовался большой комок, подпирающий диафрагму.

В комнате стоял полумрак. Я подумал, что проспал часов пять-шесть и теперь мне обеспечена бессонница, однако, посмотрев на часы, я с удивлением обнаружил, что сейчас всего-навсего 17.15…

Одевшись, я вышел на террасу и приник к окуляру подзорной трубы. И сразу определил, что имеет место отклонение от нормы.

В оранжерее горел свет.

Сегодня клиент включил его почти на полтора часа раньше, чем в обычное время, — тучи, сплошной пеленой затянувшие небо, в этот вечер приблизили сумерки.

Я с интересом наблюдал за тем, чего не мог видеть в ходе предыдущих пяти дней. Мовик стоял в дальнем углу оранжереи и держал на раскрытых ладонях, поднятых на уровень лица, здоровенную змею.

И, представьте себе, это была королевская кобра!

Кобра довольно активно извивалась в руках хозяина. Чтобы не уронить ее на пол, ему приходилось, балансируя, водить руками. Казалось, что Мовик танцует вальс со змеей.

Я мгновенно вспомнил зоопарковскую змеюку, ее напряженно застывшее тело и внимательный взгляд. И подумал: вот сейчас, Мовик, ты довыделываешься!

Однако прошло несколько минут, Мовсес продолжал развлекаться, но я не заметил. Чтобы эта большущая гадина хоть раз открыла пасть или начала раздувать капюшон. Более того, она, кажется, играла с хозяином!

В это трудно поверить, но змея обвивалась хвостом вокруг левой руки хозяина и, немного напрягаясь, время от времени делала выпады треугольной головой в сторону лица Мовика, замирая сантиметрах в пяти от него и разевая пасть.

У меня чуть челюсть не вывалилась на террасу. Они что, родственники? Или Мося воспитывал эту красавицу, с гаденышеского возраста вскармливая молоком из соски?

Да уж… По истечении нескольких минут поведение змеи все же изменилось: я заметил, что она пару раз ударила Мовика хвостом по руке и разок приоткрыла пасть.

Мой клиент очень быстро отреагировал. Он аккуратно усадил кобру в ее жилище, закрыл дверцу и некоторое время оставался рядом, наблюдая за своей любимицей.

Я оторвался от окуляра и пошел в дом, где включил свет, достал из холодильника пиво и уселся за кухонный стол. Не торопясь пил и задумчиво смотрел в окно, барабаня пальцами левой руки по крышке стола. Я думал.

Значит, кобра ведет активный образ жизни в отличие от своих соседей. И она иногда может раздражаться, даже когда с ней играет такой гадолюб, как Мовик… Так-так.

Я поставил бутылку на стол, сцепил руки и ощутил, как тревожно забухало в грудной клетке сердечко, вспотел лоб и остро захотелось курить.

В сознании вдруг что-то остро ворохнулось, разгоняя сумбур и оставляя в центре внимания лишь одну мысль. Когда эта мысль окончательно оформилась и приобрела отчетливые очертания, мне тут же остро захотелось вернуть время на пять дней назад — в первый вечер наблюдения.

А еще лучше — в тот проклятый вечер, когда погиб Беркович. Хотя бы за секунду до того момента, как я поставил Гошин посох поперек дверного проема.

Но было уже поздно что-либо желать. Потому что период пассивного наблюдения закончился. Я нашел для жертвы наиболее подходящий вид естественной смерти…

Глава 19

Для успешного осуществления акции мне надо было кое-что приобрести, кое в чем потренироваться и кое-где побывать.

Поскольку сегодня было уже поздно приобретать и тренироваться, я решил заняться планированием. И выполнить третий пункт своего плана. То есть произвести рекогносцировку на подступах к вражьему объекту.

Натянув спортивную форму, я вдруг с неудовольствием заметил, что моя форма одежды, оказывается, весьма пестра и это является сильно демаскирующим фактором.

Костюм состоял из различных лоскутов, среди которых было несколько красных и белых. Хм! Да уж, раньше я не обращал внимания на это обстоятельство, поскольку купил костюм перед поездкой в школу, а там у меня не возникало необходимости использовать данный прикид для действий разведывательного характера.

Это здорово огорчило. Враг пройдет рядом в двух шагах и не обратит на тебя внимания, если ты одет в соответствии с окружающей обстановкой, а ежели ты вырядился как клоун, тебя заметят издалека и это будет провалом операции.

Между тем сумерки сгущались. Я посмотрел на часы, сделал приблизительные расчеты и пришел к выводу, что если поеду в город приобретать более приличный наряд, то обязательно пропущу тот самый благоприятный момент, который длится от силы минут двадцать, — когда полная темень еще не наступила, но уже все вокруг туманно и расплывчато и шагов за двадцать ни хрена не видно. По моим расчетам, такой момент должен наступить через час с небольшим. Ну никак я не успевал!

Конечно, можно бы обойтись без предварительного обследования местности, но в этом случае имелся риск нарваться на какие-нибудь неожиданности.

Выйдя на террасу, я прилип к трубе и, наблюдая за Мовиковым подворьем, на котором уже неярко горели фонари, минут пять погоревал по поводу сложившейся ситуации. А потом решил, что можно попробовать придать наряду соответствующий вид, используя подручные средства.

Прошвырнувшись по дому, я обнаружил в кухонном стенном шкафу литровую бутылку, заполненную на треть прогорклым подсолнечным маслом, и чрезвычайно обрадовался. Включив плиту на максимум, я быстренько просмотрел все, что имелось из посуды, и поставил на плиту три обнаруженных сковородки.

Эти три сковородки хранили следы не очень умелой жарки картофеля, однако я это проигнорировал, разлил по ним масло и пошел на террасу — чтобы не маяться в ожидании завершения процесса.

Понаблюдав минут двадцать за подворьем клиента, который в это время, по распорядку, развлекался со своими гадами, я уловил, что процесс пошел — из дома завоняло.

Я не стал бегать и смотреть — время пока позволяло. Продолжал наблюдать еще минут пятнадцать. Когда запах стал густеть, а где-то по соседству залаяли собаки, я пошел на кухню, выключил плиту и с удовлетворением констатировал завершение процесса. Масло стало черным, как деготь.

Вооружившись ножом, я испортил в комнате матрац и вытащил из него большой клок ваты. Затем я слил масло в большую чашку, разделся, разложил костюм на полу и за пять минут, обжигая пальцы, произвел покрасочные работы.

Теперь костюм был приведен в соответствие с требованиями маскировки.

Я оделся, повязал на шею черную майку, чтобы при необходимости прикрыть лицо, погасил везде свет и, вспомнив о высоте вражьего забора, оторвал от своей ограды две штакетины.

На свежем воздухе я очень быстро почувствовал, что воняю, как цех по переработке семян подсолнечника. Во дворах, мимо которых я следовал, тревожно и как-то вопросительно взвывали псы.

В какой-то момент я даже пожалел, что так опрометчиво поступил ч этим маслом. Ну да, замаскировался, конечно, здорово. Только вот костюм испортил и могу напугать до смерти того, кто попадется мне навстречу. Он потом, если останется жив, долго будет гадать, что за существо видел, и чем оно пахло.

По счастью, я никого не встретил и, пройдя по обочине шоссе вниз, минут через пять добрался до поворота на узкую асфальтовую дорогу — как раз такой ширины. Чтобы не спеша проехать одной машине.

У съезда на правой обочине стоял знак «Тупик». Мне это почему-то показалось символичным. Хм… Тупик.

Очень облегчало ситуацию то, что усадьба Мовика была расположена на отшибе, изолированно от других — не по капризу хозяина, а из-за естественных обстоятельств.

Когда я смотрел с моей террасы на усадьбу клиента, справа, в пятнадцати метрах от забора, видел овраг — неглубокий и расширяющийся со стороны моря, а слева был заброшенный фруктовый сад, раскинувшийся до самого шоссе и даривший летом свои плоды отдыхающим.

Осторожно прокравшись по узкой дороге, ведущей через сад к воротам, я свернул; не доходя метров двадцать и прячась за деревьями, приблизился к забору.

Момент был как нельзя более подходящий минут через пятнадцать наступит полная темень, а пока на расстоянии пяти-шести метров вполне можно разглядеть даже швы между бордюрными камнями.

Не заостряя особого внимания на воротах, я двинулся вдоль забора, осматриваясь по сторонам и стараясь не шуршать, ступая на толстый слой опавшей листвы.

Обойдя половину внешнего периметра, я пристроил штакетины к каменной стене под углом 45 градусов и с четвертой попытки, порядком попыхтев, ухватился за верхний край забора.

Если бы на территории усадьбы были собаки, я обязательно привлек бы их внимание своим ароматизированным прикидом. Но, как помнилось из исходных данных практического занятия, Мовик крайне враждебно относился ко всем животным, кроме гадов, и потому собак не держал. Что ж, спасибо, Мося, ты мне здорово удружил. Именно отсутствие собак и делало мой план осуществимым, иначе бы я не смог хоть сколько-нибудь долго оставаться незамеченным, проникнув на вражью территорию.

Подтянувшись, я заглянул во двор. Мне понадобилось около минуты, чтобы запечатлеть в памяти все, что было необходимо, и сделать соответствующие выводы. Именно из-за этой минуты я испортил почти новый импортный костюм и ввел в заблуждение всех окрестных псин.

Как я и думал, с этой стороны к дому примыкала обширная терраса, с которой можно было проникнуть в здание через двустворчатую дверь, на треть состоящую из стекла.

Ближе ко мне располагался гараж, по размеру примерно на три машины, рядом с которым находилась небольшая трансформаторная будка.

Повращав мозгами, я решил, что Мовик греет своих гадов электричеством: отопительный сезон еще не начался, а индивидуальной котельной нигде поблизости не наблюдалось.

Насчет безалаберности жертвы в плане личной охраны я немного заблуждался — оба телохранителя сидели за столиком на террасе и наблюдали за оранжереей. Насколько я могу судить, с их стороны помещение просматривалось примерно на три четверти.

Я с особым удовлетворением констатировал, что могу наблюдать только треть лысой головы Мовика, который в этот момент как раз перемещался к ближнему с моей стороны ряду стеклянных ящиков. Со своей террасы я мог видеть его почти до сосков, поскольку моя усадьба расположена гораздо выше по склону.

Так-так… это хорошо, очень хорошо — силуэт фигуры через три стекла и хаотично расположенные детали интерьера гадских жилищ просматривались с большим трудом. Еще более радовало то обстоятельство, что оранжерея остеклена не от самой земли: деревянные дуги, на которых крепились рамы со стеклом, опирались на каменную кладку высотой в метр с чем-то. Это вообще здорово! Теперь появилась уверенность, что я могу себе позволить ползать по оранжерее на карачках вдоль и поперек и снаружи меня никто не заметит. Стена дома, обращенная к оранжерее, была глухой.

Насколько я правильно сумел оценить обстановку, наиболее удобное место для проникновения на вражью территорию было там, где стоял турник — столб, врытый в землю, и лом, одним концом укрепленный на торце столба, а другим уходящий в стену забора.

По обеим сторонам от турника росли два абрикоса — в полутора метрах от забора, а напротив, буквально в четырех метрах, был вход в оранжерею.

Я прикинул: кроны деревьев заслоняли верх забора от взора возможного наблюдателя, турник значительно облегчал возвращение назад, и всего-то переместиться по открытой местности нужно было не более пяти метров. От забора до двери в оранжерею.

Все разглядев, я свалился вниз, упрятал штакетины под слой листвы напротив места предполагаемого проникновения и тихонько убрался восвояси.

Через десять минут я благополучно добрался до дома, по дороге вновь переполошив всех окрестных собак.

Избавившись от вонючего костюма, я помылся, облачился в выходную одежду, не спеша поужинал колбасой и фруктами, выдув заодно оставшиеся две бутылки пива, а потом, как сумел, сварил борщ. На завершающей стадии этого полезного дела я очень некстати вспомнил, что напрасно купил мякоть — тут более уместной оказалось бы суповая косточка с мозгом внутри.

Переместив кастрюлю с борщом на террасу, я вынес туда же свой ароматизированный костюм и, мельком глянув в подзорную трубу, отметил, что Мовик соблюдает свой режим. Было 22.02, и телохранитель высаживал из причалившей к крыльцу «БМВ» длинноногую блондинку.

Злобно позавидовав своему клиенту и от души пожелав ему внезапной утраты потенции, я занес треногу с трубой в дом и завалился спать.

На следующий день с 9 до 11 я занимался приобретением вещей, необходимых для проведения практического занятия номер 24 — точнее, завершающей его стадии.

Пошатавшись по городу, я купил в одном шопе небольшой контейнер с герметично закрывающейся крышкой. Затем я нашел зоомагазин, где долго уговаривал пожилого неуступчивого торгаша продать мне аквариум на 40 литров. Поскольку больших аквариумов в продаже не имелось, я попросил отдать мне тот, в котором тихо доживали свой рыбий век четыре полудохлые гупешки, но дядька ни в какую не хотел отдавать.

Конечно, деньги могут все. Пришлось расстаться с тридцатью баксами. На меньше он не соглашался. Я сказал, что зайду через час и чтобы к этому времени аквариум был вычищен и упакован в бумагу.

Затем последовал обход всех более или менее примечательных торговых точек, где мною были приобретены: черный трикотажный спортивный костюм, черные же корейские кеды, туристский рюкзак, рабочие рукавицы, пять метров парниковой пленки, метр серенького ситца, термометр, маленькая клизма с пластмассовым наконечником, литр подсолнечного масла, специи — перец, корица, лавровый лист, полкило ветоши и ряд других незначительных мелочей.

Упаковав все купленное в рюкзак, я заглянул на набережную и убедился, что продавец мороженого на своем месте.

Сегодня дела у него продвигались значительно лучше. Какая-то дама средних лет притащила на набережную группу подростков, и они приобретали мороженое на радость себе и продавцу.

Когда юные создания наконец оставили мороженщика в покое, я приблизился к нему и вежливо поздоровался. Увидев меня, дядька помрачнел и отвернулся.

Не теряя времени, я сразу покаялся и извинился за свою вчерашнюю грубость, сославшись на то, что вчера мне удалили гланды. Потому я был так раздражен. После этой операции пациент всегда испытывает страшное смятение, просто ужасное смятение…

— Вот оно что! А я с мороженым да со льдом! Ну, теперь понятно. Эх!..

Дядька оказался, видно, отходчивый и добрый. Он посочувствовал мне, справился о здоровье. Я, разумеется, поблагодарил.

— Больно, наверно?

— Конечно, но не так, чтобы… Сейчас, знаете, лазером…

— А-а-а-а, ну да… Мороженого, что ли, надо? Или нет?

— Да нет… Вот, решил попробовать нагазировать весь компот, который бабка на зиму закрыла. В общем, сухой лед нужен.

— Очень хорошо! У меня здесь полтора кило как раз. Но, предупреждаю, кило — пятьдесят штук.

— ???

— Что, дорого?

— Хм! Конечно, дорого! А впрочем…

— А сколько надо?

— Ну-у-у… килограммов пять-шесть… Да, точно.

— Эх ты! А сколько компота?

— Ну… Мм… Много.

— Бабка что, в плодсовхозе работает, что ли?

— Да у нее здоровый сад такой.

— Ну так возьми полтора кило. Потом приедешь еще, если понадобится.

— Да нет, надо бы сразу. Свадьба будет, куча народу. Так компот как раз…

— Ладно. Сколько будешь брать?

— Шесть кило, наверно… Да, шесть.

— Ну, лады. Посмотри за ящиком, а я сбегаю. Тут недалеко.

— Хорошо.

— А! Паспорт давай.

— Зачем паспорт?

— Как зачем? Вдруг ящик упрешь!

— Да зачем мне твой ящик7

— Ты человек незнакомый. Мало ли… Давай паспорт.

— Нет у меня.

— Как нет?

— Так и нет.

— Ну, ты даешь! Тогда давай чего-нибудь в залог.

— Ну… Пятьдесят баксов пойдет?

— Пойдет.

— Держи.

— У тебя есть во что положить?

— Ага, сейчас.

Я распаковал рюкзак, вручил дядьке контейнер, и он побежал по набережной, такой довольный, будто ему выдали премию.

Однако враль из меня никудышный. Надо было подготовиться к разговору заранее. Интересно, отчего в «Киллер скул» не преподают основы вранья? Ведь вот если кто-то из исполнителей будет схвачен, тогда чего? Хм… Тогда, наверное, того… этого исполнителя. И врать не придется…

Через пятнадцать минут мороженщик явился и вручил мне мой контейнер со свом товаром, проинструктировав, как с ним обращаться. Я отдал ему триста штук, сделав грустное лицо, и уже хотел удалиться.

Но дядька внезапно спросил:

— А кто жениться-то?

— Жениться? Сын…

— Сын?!

— Ммммм… ну да, сын. Сын моего старшего брата…

— А-а-а-а! Ну-ну…

Я поспешил удалиться, пожелав дядьке на прощание удачной торговли. Дошел до зоомагазина, где забрал упакованный аквариум. Затем, погрузив свое имущество в пойманное через пять минут такси, я отбыл к месту временной дислокации, по дороге невесело размышляя над тем, что подготовка к акции, оказывается, требует значительных расходов. А вот ежели бы у меня не было денег, тогда как? Надо будет при следующем контакте как-нибудь ненавязчиво поднять этот вопрос…

Прибыв домой, я разложил приобретенные товары и спрятал сухой лед в холодильник, едва при этом не обморозив пальцы: он был в два раза холоднее, чем обычный лед из воды.

Немного понаблюдав за подворьем клиента, я решил, что пора осуществить более детальную разведку на местности. Было 12 с небольшим. До появления Мовика во дворе целый вагон времени.

Облачившись в новый костюм и кеды, я разрезал кусок ситца по диагонали, проделал в одной из получившихся косынок три дырки для глаз и носа и повязал ее на шею.

Понаблюдав еще минут десять за вражьей усадьбой и ничего подозрительного не обнаружив, я направился к месту предстоящей трагедии.

На улице оказалось неожиданно многолюдно. Тутошние жители шли к автобусной остановке, поднимаясь по шоссе, а я спускался вниз, и, естественно, все попавшиеся навстречу обращали на меня внимание — не местный пацан.

Это, конечно, неприятный факт. Я даже немного занервничал. Меня видели и запомнили несколько десятков человек.

Однако, поразмышляв чуть-чуть, я пришел к выводу, что вряд ли кому придет в голову каким-то образом увязать мою скромную персону с тем, что длжно вскорее произойти.

Дотопав до знака «Тупик», я переждал, когда очередная порция аборигенов, поднимающихся по шоссе, удалится на достаточное расстояние, осмотрелся по сторонам и шмыгнул в заброшенный сад — в данный момент по дорожке приближаться к усадьбе было весьма рискованно.

Минут через пять я вытащил из-под опавшей листвы свои штакетины, напомнив себе, что потом, по завершении акции, их надо будет присобачить на место — улика все же.

Ориентируясь по кронам абрикосов, торчащим с той стороны забора, я пристроил планки к стене под углом в 50 градусов и со второй попытки ухватился за верх забора — ведь уже был опыт.

Понаблюдав за вражьей территорией, я вдруг вспомнил одну неприятную деталь, которая вносила в мероприятие дополнительный элемент риска. В отличие от своего хозяина телохранители Мовика особой пунктуальностью не отличались. Они могли совершать обход территории, когда им вздумается — в начале или конце часа, где-то между или вообще пропустить один час.

Я немного подождал, решив точно определить, отсутствуют ли охранники, но очень скоро понял, что висеть подобно макаке на заборе весьма затруднительно. Придется рисковать.

Натянув на лицо косынку, я искренне поблагодарил Мовика за то, что он не догадался украсить верх забора битым стеклом, подтянулся, поерзал животом на гладких камнях и, перевалившись на ту сторону, благополучно приземлился.

Сердечко работало как мотопомпа. Отчего-то обострилось обоняние, и я уловил доносившейся из дома запах свежесваренного кофе.

Так-так. Кофе. Значит, небольшой перерыв в работе? А ну как товарищу захочется вразрез с распорядком прогуляться?

Я посидел немного, напряженно фиксируя обе стороны дома и успокаивая себя. Так-так. Все нормально, все идет по плану. Варианты действий при возможном обнаружении продуманы до мелочей. Здесь, у стены, самое выгодное место для экстренного реверсирования. Если вдруг что, мне понадобится буквально четыре секунды, чтобы, используя турник, покинуть территорию. Аналогичные же действия предусмотрены, если кто-то вдруг обнаружит меня в оранжерее: рывок — турник — забор — привет. Разница всего в пару десятков метров.

Все в порядке, все путем…

Правда, хорошему стрелку этого времени будет вполне достаточно для того, чтобы прицелиться и уложить непрошеного гостя.

Но следует, однако, учесть, что непрошеные гости в масках не сигают ежедневно туда-сюда через забор Мовиковой усадьбы. Это значит, что ситуация с внезапным обнаружением чужака будет весьма нестандартной для пребывающих в благополучии охранников… понадобится определенное время, чтобы осмыслить ситуацию и принять решение. Это время будет работать на меня. Я-то готов драпануть в любую секунду.

Немного успокоившись, я почти ползком добрался до двери, медленно растворил ее и оказался внутри оранжереи. Закрыв за собой дверь, я отметил, что она не скрипит петлями. Очень хорошо. Минус один демаскирующий элемент… Так-так…

Слева от двери я обнаружил то, чего с террасы хорошенько рассмотреть не мог — оттуда я наблюдал только белое пятно, не более. Ну да, я так и предполагал — это оказался холодильник. Небольшой холодильник «Океан», почти вплотную приставленный к жилищу какой-то гадины.

Правее холодильника, ближе к двери, стояла медицинская кушетка, застланная клеенкой цвета детской неожиданности. Над кушеткой висело большое овальное зеркало.

Может быть, Мовик иногда здесь спит или валяется с книгой. Когда гады надоедают. А потом встает и любуется в зеркало своей фигурой: ай да я! Хотя вряд ли гады могут ему надоесть. Да не в том возрасте товарищ, чтобы крутиться перед зеркалом. Так-так…

Вообще я вынужден был признать, что в оранжерее очень славно. Мовик, по всей видимости, понимал толк в комфорте: дощатый некрашеный пол, обилие зелени и плотная тишина, в которую органично вписывался негромкий ровный звук работающего холодильника, создавали ощущение какого-то специфического уюта.

Да, здесь можно было проводить по несколько часов кряду, особенно если учесть, что вдоль стен стояло множество стеклянных ящиков, в которых жили разные змеи — давнее увлечение хозяина.

Я бы тоже не отказался иметь такую оранжерею. Поставил бы здесь диван вместо кушетки и часами валялся бы на нем, почитывая хорошие книги.

Только гадов повыбрасывал бы — не хочу с гадами. И еще что-то запах не того: наверно, из-за гадов. И, конечно, надо бы здесь уменьшить температуру, а то кажется, не менее тридцати градусов. Зачем так топить?

Под столами, на которых стояли ящики, к каменной кладке были прикреплены мощные тэны. Правильно я определил, что Мовик греет гадов электричеством.

Не спеша обползав на карачках помещение, я вернулся на исходную позицию и заинтересовался холодильником.

Открыв его, я несколько секунд изучал содержимое. Так-так. Что тут у нас? Угу, весь холодильник забит полиэтиленовыми пакетами с крупой, зерном и еще какой-то дрянью. Видимо, этим Мовик кормит хомяков и воробьев, две клетки с которыми находились справа от двери, несколько обособленно от жилищ гадов. Это правильно, чего зря смущать гадский народ видом скачущей и прыгающей етьбы. Молодец Мовик, умничка.

В дверных контейнерах холодильника я обнаружил пару десятков одноразовых шприцев емкостью 20 мл, флакон со спиртом, вату и еще какую-то дребедень — жгуты, клеенку, две упаковки преднизолона в ампулах по 5 мл — обе зачем-то вскрытые, хотя все ампулы были неиспользованные, и так далее.

В самом верхнем контейнере лежали две упаковки с сывороткой — тоже распечатанные, хотя и эти ампулы были неиспользованные.

Судя по наименованиям, ампулы в каждой коробке содержали сыворотку, предназначенную для инъекций при укусах разных типов гадов. На одних было написано: СПС «Антигюрза», на других — СПС «Антикобра».

Видимо, для того, чтобы не перепутать, когда сознание начнет воспринимать действительность не совсем адекватно, а руки затрясутся от испуга, на упаковках было написано от руки красным фломастером — крупными буквами: НЕЙРО и ГЕМО — соответственно.

Вот ты умник, Мося! Мог написать просто «кобра» и «гюрза». Но вообще, конечно, ты молодец — предусмотрительный. Ежели вдруг гадина цапнет, можешь оказать сам себе первую помощь, пока там врач из города припрется… Так-так. Угу.

Немного посоображав, я снял косынку, обернул ею руку и, аккуратно высыпав ампулы с сывороткой на пол, перемешал их, а потом рассовал по коробкам.

Конечно, это мальчишество, дилетантский трюк. Но кто его знает! Может быть, он сработает в нужный момент.

Закончив возиться с ампулами, я закрыл холодильник и мельком отметил, что на крышке стоит небольшая коробка, в которой находятся вообще посторонние предметы — пять медицинских банок разных размеров, спиртовая горелка и два коробка спичек. Ну, это твое дело, Мовик! Ты хозяин, можешь вообще на стену повесить акваланг и ласты — гады не обидятся.

Обследовав холодильник, я на карачках обогнул бассейн с растительностью с правой стороны и устроился в дальнем конце оранжереи — на почтительном удалении от жилища интересующей меня особи.

Кобра заметно взволновалась еще в первый раз, когда я делал круг по оранжерее, поэтому сейчас я укрылся за кадкой и слегка высунул голову, чтобы иметь возможность наблюдать за ней и при этом шибко ее не тревожить.

Змея все-таки заметила мою голову. Она поднялась примерно на полметра и слегка раскачивалась, пробуя раздвоенным язычком воздух.

Несмотря на то, что нас надежно разделяло толстое стекло, я почувствовал себя очень неуютно. Однако… Хорошо, что Мовику не пришла в голову идея на время своего отсутствия выпускать эту красотку погулять.

Стараясь не двигать головой, я рассмотрел то, что мне было нужно. Затем опять обогнул кадку-бассейн и залез под стол за два ящика до кобры.

Аккуратно сместившись вперед, я оказался под нужным местом и некоторое время лежал на спине, проигрывал в уме ситуацию. Так-так…

Если змея рассердится, она может бросится и, как сказал профессор, сломает зуб. Или оба. Без зубов она в мой план не вписывается. Угу…

Ну что ж, будем немного пересматривать план — время еще есть. Перевернувшись животом вниз, я попятился назад, вылез из-под стола и приблизился к двери.

Понаблюдав с минуту за прилегающей к оранжерее территорией, я выбрался наружу и через десять секунд уже находился за забором…

Оказавшись дома, я пообедал борщом без хлеба — опять забыл купить, съел два апельсина и решил заняться экспериментом.

В моем распоряжении оставалось три дня, исключая сегодняшний. Я хотел сегодня все подготовить и попробовать осуществить акцию завтра. Если задуманное не удастся по чисто техническим причинам, у меня будут в запасе еще два дня, чтобы экстренно соорудить для Мовика чего-нибудь попроще.

На эксперимент мне пришлось затратить шесть с половиной часов, два килограмма сухого льда и массу мысленной энергии для производственных вычислений.

В 23.20 я убедился в правильном течении своих опытов, проделал кое-какие подготовительные процедуры и, понаблюдав за Мовиковым подворьем некоторое время, отправился в постель.

Всю ночь за окном бушевал шквальный ветер, таскал чего-то по двору, дребезжал стеклами и так жутко завывал, что я просыпался каждые десять минут, вспоминал, чем мне очень скоро предстоит заняться, и в результате совсем не выспался.

В семь утра я сидел с опухшей физиономией на своем ложе, массировал ломивший затылок и пребывал примерно в таком состоянии, как четыре кобры, связанные вместе колючей проволокой в период смены кожи.

Опустив ноги на пол, я некоторое время посидел на кровати, почувствовал, что сегодня в комнате необычно прохладно, и испытал сильное желание отложить завершение акции на завтра-послезавтра, а сегодня весь день спать — благо погода весьма соответствовала. Я даже застонал от досады: так стало нехорошо на душе при мысли, что придется куда-то идти и чего-то такое против в своей воли делать.

Однако надо было напоить Ихтиандра, а потому я закутался в одеяло, влез в шлепанцы и покинул помещение.

На улице было так холодно, что я успел продрогнуть. Ветер уже не бушевал, а спокойно и мощно дул с севера, натащив за ночь столько черных туч черт знает зачем.

Казалось, что наступила первая стадия зимы. Я подумал, что очень скоро — не сегодня-завтра в этом районе выпадет снег. Пусть ненадолго — циклон продлится три-четыре дня, но тем не менее.

Снег меня никак не устраивал, поскольку являлся сильнейшим демаскирующим фактором. Я тяжко вздохнул, заскочил в помещение и с порога начал резко разминаться. Значит, придется все-таки сегодня. Нежелание быть обвиненным в намеренном провале акции значительно сильнее, чем желание валяться под одеялом и слушать, как сифонит за окном.

Разогревшись наконец, я умылся, оделся и, вытащив треногу с трубой на террасу, некоторое время с изумлением наблюдал, как Мовик в одних трусьях бегает босиком по двору.

Брррр! Однако одно лишь это упорство в желании достичь физического совершенства, будучи в зрелом возрасте, заслуживало всяческого уважения. Ну ладно, ты бегай, парень, бегай пока…

Я позавтракал, проверил экипировку и прилег вздремнуть, подняв ноги на спинку кровати, чтобы не отрубиться вполную да не проспать расчетного времени.

В 11.30 я уже спускался по шоссе, имея за спиной все необходимое снаряжение, уложенное в туристский рюкзак, и пытался ввести себя в состояние, сходное с боевым трансом. Получалось из рук вон: охотничий азарт напрочь отсутствовал. Напротив, хотелось все бросить и свалить куда-нибудь подале, в тайгу, горы, степь, чтобы жить там в уединении и вспоминать все это как кошмарный сон…

В 11.43 я приставил штакетины к стене и с первой попытки уцепился за верх забора. Хорошо, славненько.

Подняв треть головы над линией ограждения, я увидел закутанного в пуховик охранника, который совершил обход, глядя себе под ноги, и спрятался обратно в дом.

Спустя три минуты руки начали коченеть, и я снова заглянул во двор. Никого не было. Попыхтев, я преодолел ограждение — с мешком получилось гораздо хуже.

Некоторое время посидев у турника, я осмотрелся и на карачках заполз в оранжерею.

Сегодня в помещении было не так жарко, как вчера, — ветер выдул лишнее тепло. Практически все гады, которых я видел через стекло, спали. Я немного встревожился: вдруг моя кобра завалилась тоже?

Добравшись до клетки с уже знакомой мне гадиной, я с облегчением вздохнул. Кобра бодрствовала. Увидев меня, она подняла голову сантиметров на тридцать и стала наблюдать. Ну, здравствуй, моя красавица…

Стараясь двигаться плавно, я выполз из поля ее зрения, залез под стол и аккуратно приблизился к месту назначения. Раскрыл рюкзак, извлек разрезанную напополам полиэтиленовую пленку и, свернув один кусок в рулон, начал осторожно просовывать его в пространство между ящиками с гадами.

Когда конец рулона показался над другим краем стола, я перехватил его и протянул вдоль нижнего ребра сзади. Тут мне пришлось изрядно попыхтеть: расстояние между стеной и столом не превышало пяти сантиметров и конец рулона упрямо не желал сгибаться.

После пятнадцати минут напряженной возни пленка наконец была размещена как надо — под двумя ребрами впритык.

С минуту передохнув, я открыл контейнер со льдом, надел рукавицы и приступил к главному. При этом внушал обитательнице ящика не обращать никакого внимания на странные шумы и не реагировать.

Между поверхностью стола и дном ящика было свободное пространство — сантиметров десять. В это пространство я осторожно запихивал кубики льда, укрывая один ряд и проталкивая его вглубь следующим. То обстоятельство, что имелся вот этот самый промежуток под жилищем кобры, просто спасало — первоначально я хотел бросать лед прямо в ящик. Не думаю, что мне удалось бы это сделать и не растревожить гадину. Кроме того, в таком случае здорово рисковал: быть укушенным не хотелось.

Через двенадцать минут укладка была окончена. Едва я запихал последний кубик, стянул рукавицы и, тихо постанывая, стал быстро растирать окоченевшие кисти рук — они посинели, онемели и не желали сгибаться.

Оттерев руки, я свернул в рулон второй кусок пленки и без особых усилий закупорил оставшееся свободным пространство под ящиком.

Затем я взял рюкзак, протиснулся вперед под перекладиной стола, выкатился, преодолел еще пару метров на карачках и, устроившись за кадкой с растениями, начал терпеливо ждать результата. Стрелки на циферблате «Ролекса» показывали 12.14.

Мои манипуляции все же вывели кобру из равновесия. Она обеспокоено перемещалась вдоль стен своего жилища, время от времени поднимая голову и прижимая ее к стеклу — словно хотела глянуть вниз.

Минут через десять, однако, змея успокоилась и улеглась, устроив голову на корягу. Ну-ну, радость моя, расслабься. Все будет хорошо…

Я ждал, прогоняя в уме расчеты, произведенные накануне, и горячо надеялся, что не ошибся: льда будет достаточно для того, чтобы холод проник сквозь пятисантиметровый слой гальки с песком и в довольно большом стеклянном ящике быстро понизилась температура.

В 12.40 змея стала проявлять сильное беспокойство. Она стала метаться по своему дому и в буквальном смысле лезла на стену — рвалась вверх, почти доставая головой до крышки, словно хотела пролезть в узкую, с полсантиметра, щель между краем крышки и стенкой.

Так продолжалось до 13.22, после чего процесс пошел по нисходящей. Змея начала утихать. Наверх она более не рвалась, стала вялой и какой-то сонной.

В 14.30 кобра свернулась под корягой в здоровенное радужное кольцо, и мне стало трудно наблюдать за ней. Стенки ящика еще раньше стали отпотевать, и теперь по ним медленно стекали капельки воды.

Приблизившись к ящику, я достал из рюкзака ветошь, обтер влагу и забрал оба куска полиэтилена, после чего вернулся на исходную — продолжать наблюдение.

Дождавшись 15.00, я здорово понервничал, слушая, как Мовик возле оранжереи разминается и что-то мурлычет себе под нос.

В этот промежуток времени сердце мое упало в желудок и там затаилось, не желая функционировать как следует, — Мовик был совсем рядом, напротив оранжереи. Если бы он приблизился хоть чуть-чуть и заглянул внутрь, то наверняка заметил бы, что с клеткой его любимицы творится что-то неладное.

В 15.32 за оранжереей раздался мощный всплеск, сопровождающийся серией пронзительных павианьих криков. Уфффф! Я облегченно вздохнул, и сердце потихоньку возвратилось на свое место. Покричи, покричи… В последний раз теперь…

В 15.40 я подобрался к ящику и, отомкнув задвижку, аккуратно раскрыл дверцу. Гадина спала, туго свернувшись в клубок, из клетки наружу рванул холод, и я испугался — в клетке было явно около нуля! Не переборщил ли?

Не без содрогания потрогав пальцем холодное упругое тело, я убедился, что наступил полноценный «анабиотический сон». Мать твою ети, герпетолог хренов! А ну как заморозил гадину?

Ухватив кобру за хвост, я стал потихонечку вытягивать ее, придерживая другой рукой.

Наконец я приступил к завершающей стадии операции. Помимо прочей дребедени в рюкзаке имелась стограммовая клизма с пластмассовым наконечником, которую перед выходом из дома я наполнил специальным составом. Вчера вечером я налил в литровую банку граммов триста подсолнечного масла, бухнул туда пакет перца и, тщательно размешав, оставил на ночь.

Утром мне пришлось только аккуратно слить непрореагировавшее масло, заполнить оставшимся осадком клизму и напялить на наконечник колпачок от фломастера…

Сняв колпачок, я собрался с духом, сосредоточился и ввел наконечник в гадский анус. И не спеша произвел клизмение — примерно на треть содержимого клизмы. Змея не реагировала.

Затем я добрался на карачках до двери и вытащил из-под крайнего стола швабру. Мои расчеты оказались неверными: лед никак не успевал испариться до прихода Мовика. Возможно, я положил лишнего и достаточно было разложить куски льда в шахматном порядке. Теперь, однако, это не имело значения.

Вернувшись к жилищу кобры, я аккуратно выгреб лед из-под днища и ссыпал его в контейнер. Еще раз тщательно обтер ящик, сложил свои причиндалы в рюкзак, удалил со швабры отпечатки пальцев и положил ее на место.

Посидев возле ящика минут двадцать, я решил, что воздух в нем достаточно нагрелся. Закрыл дверцу, запер ее на задвижку и, протерев ветошью те места, где, по моему разумению, могли быть отпечатки пальцев, двинулся к выходу.

Я наблюдал через стекло за прилегающей к оранжерее территорией в течение пяти минут, затем осторожно открыл дверь, протер ручки, спрятал ветошь за пазуху и через десяток секунд уже лежал пузом на заборе, ногами наружу — протирал перекладину.

Оказавшись с наружной стороны, я привалился спиной к забору, немного подышал по системе, приходя в себя, и обратил внимание на то, что состояние погоды за время, проведенное мной в оранжерее, сильно изменилось.

Ветер притащил откуда-то с севера огромную снеговую тучу, которая вольготно распласталась невысоко над твердью, практически полностью закрыв небосвод — только на юго-востоке оставалась узенькая сероватая полоска. На побережье опустились сумерки…

В 16.42 я уже ходил как заведенный по комнатам своего жилища — отогревался и страшно жалел, что не догадался запастись накануне бутылкой водки. Сейчас мне этого здорово не хватало.

Время, проведенное в оранжерее, состарило меня лет на десять. Кроме того, я пребывал в твердой уверенности, что мне в недалеком будущем не избежать неврастении — по меньшей мере.

Так же я жалел, что не посчитал нужным купить сигареты. Курить хотелось больше, чем жить.

В 17.00 я закутался в одеяло, вышел на террасу и, протерев носовым платком стекла подзорной трубы, приник к окуляру.

Мовик выскочил в одних трусьях из дома, прокричал «у-кхуу!!!» и довольно резво побежал ко входу в оранжерею. Однако не май месяц, мог бы и приодеться.

Клиент закрыл за собой дверь, и через несколько секунд неоновые лампы, пару раз мигнув, залили помещение ярким светом. Во дворе тускло горели фонари. По-моему, там у него установлено реле с фотоэлементом.

Мовик приблизился к ящику с коброй и вдруг застыл, удивленно приподняв брови. Моя подзорная труба позволяла достаточно хорошо рассмотреть его мимику.

Я страшно напрягся и затаил дыхание, даже моргать перестал. Клиент открыл дверцу, вытащил кобру и, положив ее на крышку ящика, исчез из поля моего зрения — видимо, рассматривал, что же такое там внутри.

Спустя несколько секунд клиент вновь возник. Я прочитал на его лице изумление, граничащее с отчаянием.

Он стал щупать медленно шевелящуюся змею, гладить ее и, наконец, взял в руки и прижал к груди.

Вы видели когда-нибудь молодую мать в момент, когда она, взяв в руки своего грудного ребенка, вдруг обнаруживает, что он болен?

Хозяин качал кобру, что-то ей говорил и ходил возле ящика туда-сюда как чумовой. Так продолжалось минут пять.

Мовик прижимал змею к груди, согревая своим теплом, дышал ей в морду и горестно причитал, а она сонно шевелилась в его объятиях.

Вдруг, страшно рванувшись в хозяйских руках, кобра начала конвульсивно извиваться.

Она отвернула голову в сторону своего ящика и металась, удерживаемая сильными руками, упираясь хвостом в грудь хозяина — хотела вырваться.

Мовик ухватил ее за середину правой рукой и вытянул эту руку в сторону, отстраняя извивающееся тело от своего лица. Затем распахнул дверцу пошире и, перехватив змею возле хвоста левой рукой, отклонился назад, прижимая хвост к голове — видимо, чтобы поудобнее было уложить в ящик.

Кобра обвилась хвостом вокруг запястья хозяина, извернулась, обращая голову к нему, и неожиданно молниеносно ударила в шею…

Я отпрянул от окуляра и несколько секунд стоял, закрыв глаза и тяжело дыша — до того проникся, что вспотел.

Вновь заглянув в трубу, я увидел, что крышка ящика разбита, а Мовик, схватив кобру за хвост, в ярости лупит ею по чем попало.

Потом он зашвырнул безжизненное тело куда-то в дальний угол и не спеша направился к выходу.

Оба телохранителя уже ломились в оранжерею, мешая друг другу. Я заметил, как исказилось от ярости лицо хозяина, когда он увидел, что они пытаются войти, и крикнул что-то гневное, резко махнув рукой — выгнал их вон.

Мужики закрыли дверь и, отойдя в район турника, остались стоять там, наблюдая за происходящим.

Я сумел скорее понять, чем рассмотреть, что Мовик открыл холодильник, выгреб что-то оттуда и бросил на кушетку.

После этого он взял одну медицинскую банку, зажег пучок спичек и, глядя в зеркало, присобачил ее к месту укуса. Это был последний момент, когда я видел свою жертву в движении. Поставив банку, Мовик исчез из поля зрения — видимо, опустился на кушетку.

Спустя пятнадцать минут я увидел, как телохранители, резко стартанув с места, по очереди вломились в оранжерею. Они несколько минут стояли, глядя вниз и кивая головами, затем один из них выскочил из оранжереи и побежал в дом, а второй присел и исчез из поля моего зрения — чего он там делал, я не видел.

Минуты через три прибежал второй — что помельче, заскочил в оранжерею и что-то проговорил, кивая головой и производя руками успокаивающие жесты. затем он опять убежал в дом и возвратился через минуту, притащив чайник и кружку…

Через полчаса во двор въехал белый «рафик» с красной полосой вдоль борта. Из него вылезли двое мужиков в белых халатах и, прихватив с собой носилки, затрусили к оранжерее — их подталкивал в спины более крупный охранник, открывший ворота.

В оранжерее разыгралась немая сцена. Люди в белых халатах, склонившись над кушеткой, буквально через десять секунд разом распрямились, и я увидел, что один из них отрицательно качает головой и что-то говорит.

Спустя секунду один охранник — тот, что покрупнее, — выхватил пистолет и, направив его на медиков, что-то яростно крикнул.

Покачав головами, медики переглянулись, пожали разом плечами, немного повозились у кушетки и через минуту вынесли из оранжереи на носилках хозяина усадьбы.

Сумерки быстро сгущались. Во дворе уже ярко горели фонари, заливая пространство белым холодным светом.

Когда носилки запихивали в машину, мне удалось рассмотреть лицо моей жертвы.

Сначала я страшно удивился. Мне показалось, что Мовик дразнится. Он выпучил глаза и, высунув язык наполовину, крепко прикусил его. Я никогда не видел такого выражения лица у живого человека…

Глава 20

Я прилетел в родной город сырой, промозглой ночью. Растерянно потоптался на залитом грязной лужей пятачке у входа в здание аэровокзала, наблюдая, как порывистый ветер швыряет пригоршни мокрого снега в продрогшую очередь, ожидавшую экспресса, и спустя 132 секунды сдался назойливому таксеру, который не отстал сразу, когда я категорически отказался, а пристроился за спиной и на манер Кашпировского давал установку: «А в машине тепло, уютно, музыка…» И так раз десять.

Узнав величину запрашиваемой платы, я на несколько секунд затормозил, глянув с надеждой на плохо освещенные подступы к аэровокзалу. Однако, судя по информации из очереди, экспресс был минут десять назад, забрав пассажиров предыдущего рейса, а следующий когда теперь придет…

Да ладно, 50 баксов не бог весть какие деньги…

Получилось все, как обещали: тепло, уютно, музыка (только почему-то преимущественно жалобы Тани Булановой), свежее пиво плюс летящее навстречу с хорошей скоростью мокрое шоссе и ритмичное движение дворников за лобовым стеклом.

Мы ехали до центра тридцать пять минут, и все это время я занимался тем же, чем и полтора часа в самолете: перебирал в памяти последние события, пытаясь отыскать истинную причину смутного беспокойства, внезапно возникшего в тот момент, когда я уже поднимался по трапу на борт.

Хм… Вроде бы все получилось тип-топ… Как только Мовика увезла «скорая», я раскочегарил печку в бане остатками топлива и в течение сорока минут уничтожил все, что использовал при проведении практического занятия номер 24. Сжег все, что горело. Разбил аквариум и банку с остатками первой «настойки», высыпал осколки в туалет. Прибил на место штакетины.

После недолгих размышлений я решил присвоить подзорную трубу, вместо того чтобы уничтожить так же и ее. Больно хорошая штука, сейчас такую вряд ли где достанешь. Кроме того, я был уверен, что она еще не раз мне пригодится.

Завершив «ликвидаторские» работы, я хорошо умылся и сел доедать остатки своих продуктов, хотя особого аппетита не ощущал.

В 21.48 затрезвонил телефон. Возможно, он звонил и ранее, но я как-то не подумал, что товарищи из Организации захотят связаться со мной: по-моему, сейчас было не самое подходящее время.

Я бросил жевать колбасу, прошлепал в прихожую и взял трубку.

— Четвертый?

— Он.

— Ты хорошо позанимался. В 22.30 подходи к автостраде. Тебя будет ждать такси. Подъедешь к гостинице «Лотос». У администратора на твое имя конверт. Ясно?

— Ясно.

— Тогда все.

Я немного похмыкал, держа в руке загудевшую трубку: однако быстро товарищи работают.

Уложив свои вещи, я снял с подушки наволочку, намочил ее и с полчаса протирал в доме все, на чем, по моему разумению, могли быть отпечатки моих пальцев. В принципе по этому поводу меня никто не инструктировал, но — бережного бог бережет…

В 22.30 я уже стоял у автострады, где очень скоро был подобран такси по вызову. Водила сообщил, что ему заплачено и велено отвезти меня в «Лотос», а оттуда — в аэропорт.

Дежурный администратор «Лотоса», проверив паспорт, отдал мне конверт, в котором я обнаружил билет на самолет, убывающий в 23.55 в мой город…

Ну, что еще? Я благополучно зарегистрировался за 25 минут до взлета, немного посидел в отстойнике вместе с малым количеством пассажиров вечернего рейса и улетел.

Вот вроде бы и все. Никаких причин для беспокойства не должно быть. Может, все-таки тот мужик в здании аэровокзала? Так-так…

Еще раз остановившись на незначительном эпизоде, я мысленно проиграл его, как сумел сохранить в памяти, и в очередной раз обругал себя, что стал очень мнительным.

Дело в том, что, находясь у стойки регистрации, обратил внимание на мужика в дальнем конце зала, который, как мне показалось, внимательно меня рассматривал.

Передо мной были еще два пассажира, весь процесс с ожиданием своей очереди и непосредственно регистрацией занял едва ли более трех минут, и, отойдя от стойки, я того мужика на его прежнем месте уже не обнаружил.

Покрутив головой, я пожал плечами и обругал себя за мнительность: идиот! Прошло уже более двух лет, а я до сих пор чуть ли не в каждом кавказце, случайно посмотревшим на меня, вижу своего Тимура.

Тот мужик как раз был кавказец, именно средних лет и по комплекции подходил на все сто. Да, это, наверно, особая форма психопатии. Прошло столько времени, но каждый раз в таких случаях сердце мое болезненно сжимается и в голове застревает вопрос: ОН?!

Хм… Так вот, глядя на мчавшееся навстречу мокрое шоссе, я еще раз взвесил все «про» и «контра», обругал себя кретином и решил, что с завтрашнего дня неотложно приступаю к цигун-терапии, иначе крыша может немножко того… Раньше после подобных встреч я быстро успокаивался и уже через десять минут забывал об этом, а сейчас вот уже два часа не могу найти себе места.

Добравшись до центра, я попросил таксера притормозить перед кругом и с минуту насуплено смотрел в боковое стекло, барабаня пальцами по обшивке кресла, — решал, куда податься.

Надо было, конечно, ехать домой. Привести себя в порядок, отдохнуть, собраться с мыслями и настроиться на режим нормального функционирования. Но тут, неподалеку, всего в трех кварталах, была моя половинка — женщина моя единственная и родная. Пять минут — и я смогу держать ее в объятиях…

Да уж… Однако кто знает, все же целых два месяца я отсутствовал… Она, конечно, меня любит и ждет. Угу… А вдруг, завалившись среди ночи, я обнаружу в ее постели мужика? Тьфу, черт!..

Нет-нет! Надо ехать домой, выспаться, а завтра с утра позвонить, договориться о встрече. Да, так будет лучше. Даже если у нее что-то там было за эти два месяца, я об этом ничего не хочу знать. Я просто не смогу это пережить…

— Давай проедем мимо базара и пару кварталов по Королева, — попросил я таксера. — Хочу кое на что глянуть…

Через пять минут машина притормозила у входа во двор, где стоял Милкин дом. Я попросил водилу обождать — буквально три минуты, а чтобы он шибко не переживал, вручил ему 50 баксов.

Забрав кейс, я вошел во двор и затрусил к Милкиному подъезду, мимоходом отметив, что в окнах ее квартиры нет света.

Тихо поднявшись на третий этаж, я приложил ухо к ее двери и с минуту напряженно прислушивался. Конечно, рыцари так не поступают. Это, наверно, малодушие, но я решил, что если обнаружу какие-то «подозрительные» шумы, то сразу же уйду и поеду домой. Пусть это будут лишь подозрения — не более…

Из-за двери не доносились никакие шумы. Сердце мое не выдержало, и я нажал на кнопку звонка, волнуясь, как перед первым свиданием…

А через минуту я уже тискал свое заспанное сокровище в объятиях и сбивчиво высказывал свои подозрения, после чего услышал, как похвалу, ее признание:

— Господи! Ну какой же ты дурачок! Я тебя каждую минуту, каждую секунду ждала. Ты ведь у меня один-единственный во всем мире…

Кажется, я собирался приступить к цигуну? Какой там, в задницу, цигун! Три дня я занимался со своей маленькой женщиной интенсивной секстерапией, потерялся для всего мира и заставил Милку наврать ее начальнику с три короба: что она здорово простудилась, загрипповала и вообще при смерти…

Ранним утром четвертого дня я добрался до своего дома, убедился, что там все в норме, переоделся и в 9.00 заявился в офис.

Фирма встретила меня как героя, который где-то стяжал для нее какую-то славу. Кто-то улыбался — вроде бы искренне, похлопывал по плечу, жал руку, Славик и Серега напрыгнули, как американские футболисты, а Дон, когда я добрался до его кабинета, чуть не прослезился и даже отечески обнял меня, как блудного сына, вернувшегося в лоно семьи.

Полюбовавшись на мой сертификат, шеф неопределенно хмыкнул, как обычно, и сообщил, что теперь мне спуску не будет. Теперь я ученый, и за любую промашку мне моментально надерут задницу. Да, шеф, я теперь шибко ученый, тут ты прав…

Мы немного потолковали. Дон начал было рассказывать новости, но тут попер косяк посетителей, и Дон, вручив меня Славику для более детального введения в курс дела, выпер нас обоих из своего кабинета.

Уединившись у меня в кабинете, мы поболтали около часа, и я оказался в курсе всех событий, происшедших за время моего отсутствия.

В принципе прошло не так уж много времени. Что такое два с небольшим месяца для устоявшейся ситемы? Тем не мене кое-какие изменения имели место.

Фирма значительно расширилась. При каких-то невыясненных обстоятельствах внезапно обанкротились две крупные акционерные компании областного масштаба, ранее функционировавшие в отраслях, смежных с нашей. Дон потихоньку выкупил контрольные пакеты, возместил задолженность, и в настоящий момент они работали, как и прежде, — только теперь под нашим крылом.

Каким-то чудесным образом все государственные торговые точки города, специализировавшиеся на продаже сельхозпродукции, в один прекрасный день вдруг тоже стали собственностью фирмы. Это обстоятельство, правда, вызвало нездоровый ажиотаж в прессе, но катаклизмов не последовало. Ажиотаж продолжался от силы дня три, а потом вдруг одномоментно сошел на нет. Ха!

Уже целый месяц работал Сельхозпромбанк, учреждение которого для многих явилось неожиданностью. Филиалы банка мгновенно образовались во многих городах России и ближнего зарубежья. Надо ли говорить, что генеральным директором этой вновь образованной структуры являлся Донатан Резович?

И последнее. Дону удалось крепко законтачить с новым хозяином периферии. Фирма учредила четыре дополнительных филиала, в которые как-то незаметно влились 76 самостоятельных фермерских хозяйств, ранее существовавших совершенно автономно…

Однако, пока я отсутствовал, события развивались с фантастической скоростью… А не интересует ли меня криминальная статистика? А что там с криминальной статистикой? Да вот, пожалуйста, анализ по областям за последние два месяца в сравнении с тем с тем же периодом прошлого года.

Ну-ка, ну-ка. Так… Что там у нас? Количество таких преступлений, как кража личного имущества, грабеж, разбой, изнасилование и ряд других, сократилось по сравнению с прошлым годом в два с половиной раза. Ух ты! Что, заработали правоохранительные органы?

— Да, заработали… Дальше читай!

— Я читаю. Так, нераскрытых убийств — больше в четыре раза. Пропавших без вести за сентябрь и октябрь прошлого года — 26 человек, в этом году за тот же период — 119… Ну, вы даете, ребята! Война у вас тут, что ли?

— Ну, как сказать. Кому война — кому мать родна…

Ничего не скажешь — лихо… Вот ведь как интересно получается! Существуют давно устоявшиеся отношения, дела идут нормально, все течет своим чередом. И вдруг умирает один человек — какой-то банкир. Ну, небольшие катаклизмы в пределах округа — это понятно.

Однако проходит всего-то два месяца — и уже все по-другому. Происходит перераспределение сил и средств, отчего-то меняется криминальная статистика, вылетают в трубу крепкие, солидные акционерные компании, фермеры объединяются в кучу — может быть, и не по своей воле, но объединяются…

А что является первопричиной? Неужто телефонный звонок по номеру, который остался выдавленным на внутренней стороне обложки записной книжки? Пфффф! В это просто невозможно поверить: такая мелочь!..

Однако стоит хорошенько поразмыслить на досуге о роли случайностей и совпадений в жизни общества. Еще более тщательно стоит подумать об умении определенного круга лиц эти случайности и совпадения должным образом использовать, направляя в нужное русло. А что там у нас говорится о роли личности в истории?

До субботы я валял дурака. Вписывался в обстановку, изучал информацию о новшествах, мотал на ус сплетни и так далее. Дома не бывал совсем — после работы сразу отправлялся к Милке и особо не остерегался почему-то, как раньше. Теперь меня вопрос о том, что нас могут заподозрить в связи и сообщить об этом Дону, как-то не волновал.

В пятницу, в конце рабочего дня, Дон вызвал меня к себе и сообщил, что завтра в 20.00 мы вместе со Славиком и Серегой едем в кабак отмечать мой приезд, благополучное окончание курсов и (это уже касается только нас с ним) 1 ноября.

— А что 1 ноября? Праздник?

— Уже не помнишь?

— Виноват, ваше сиятельство, запамятовал.

— 1 ноября, мой френд, три месяца со дня скоропостижной кончины Макса Берковича.

На другой день, вечером, мы вчетвером приехали в кабак «для избранных» и очень славно провели время до часу ночи. Затем мы с Доном развезли Славика и Серегу по домам, а сами отправились ко мне и в домашней обстановке продолжали «мероприятие» до утра — у нас нашлось, о чем поговорить по душам.

К утру мы оба были пьяны, и я с большим трудом добрался до машины, стоящей во дворе, — сообщил телохранителям, что клиент дошел до кондиции и можно уносить…

Проснулся я в 11.00 и приложил титанические усилия, чтобы более или менее привести себя в надлежащий вид. В 12.30 уже названивал в дверь Милкиной квартиры.

Мне не открыли… хмыкнув, я недоуменно пожал плечами и отпер дверь своим ключом. И уже через минуту держал в руках записку, оставленную в зале на столе…

Рухнув в кресло, я закрыл лицо руками и застонал от отчаяния. Так плохо мне было только два раза в жизни — когда я застал свою жену с хачеком и когда меня привезли в морг для опознания погибших родителей.

БАКЛАНОВ! ТВОЯ ЖЕНЩИНА У МЕНЯ. ИДИ ДОМОЙ, ЖДИ.

Подписи не было. Однако мне и так, без подписи было ясно, кто это писал. Потому что, однажды запечатлев в памяти этот почерк, которым некогда было написано кровью обещание мне отомстить, я узнаю его и через двадцать, и через тридцать лет — если доживу…

Я бегло осмотрел квартиру. Следов борьбы не было видно. Уже подойдя к входной двери, я обнаружил вдруг, что нет телефона: он всегда стоял в прихожей, на трюмо.

Заглянув еще раз во все углы, я нашел аппарат на кухне, в мусорном ведре. Он был расколот пополам — очевидно, треснул при падении да вдобавок на него, похоже, наступили пару раз. Уроды! Господи, какие уроды!..

Выскочив на улицу, я минуты через три остановил такси и скоро уже метался из угла в угол в своем доме. Совершенно потерял рассудок от отчаяния, бездумно стучал кулаком по стенам.

Ничего путного в голову не приходило. Сердце кровью обливалось при мысли о том, что моя женщина в руках гоблина. Эта мысль не давала возможности сосредоточиться, проанализировать ситуацию и принять хоть какое-нибудь разумное решение.

Отчего-то вдруг вспомнилась кобра в оранжерее. Она вот так же металась в своем жилище и лезла на стену, когда почувствовала внезапное падение температуры.

Господи, ну какой же я идиот!!! То чувство, которое не раз спасало мне жизнь. Проснулось во мне тогда, в аэропорту. Оно настойчиво давило на сознание, подсказывая, что опасность близко, где-то рядом! А я упрямо подавлял его в течение двух часов, отмахивался от него, как от назойливой мухи: не мешай вступать в режим нормального функционирования!

Теперь я был уверен, что тот мужик в аэропорту, который пристально смотрел на меня, когда я стоял у стойки регистрации, и был Тимур.

Он сбрил бороду и коротко подстригся, поэтому я его не узнал. В моем сознании просто запечатлелся образ бородатого гоблина с гривой волос, перетянутых зеленой лентой. А ведь должен был узнать, черт подери! Должен!

Наверняка он дал работнице аэропорта бабки и узнал, куда я лечу. А потом заявился в мой город и довольно быстро меня вычислил: это уже дело техники. Видимо, в данный момент у него нет более важного дела, и поэтому он решил заняться моей персоной…

В 14.30 зазвонил телефон. Я снял трубку и севшим голосом проговорил:

— Да… слушаю…

— Бакланов?

Это был Тимур — мой персональный кошмар, воплотившийся из снов в жуткую реальность.

— Тимур?

— Ты узнал меня, дорогой?

— Да… узнал. Жаль, что я не узнал тебя раньше, в аэропорту…

— Ну, не переживай. Тебе это все равно бы не помогло. Значит, так. Твоя женщина у меня, и с ней все в порядке. Пока в порядке.

— Дай ей трубку, ублюдок! — не выдержав, сорвался я.

— Ну-у-у-у, Бакланов, перестань! — Гоблин на той стороне провода издевался надо мной. — Не нервничай. Посмотри, какая вокруг красота. Скоро снег выпадет — белый такой, чистый, как простыня на постели, ха-ха…

— Дай ей, пожалуйста, трубку, Тимур, — очень униженно попросил я. Голос опять предательски дрогнул.

— Ты что, дурак, Бакланов? Я из телефонной будки звоню, а она на хате сидит. Да с ней все в порядке, ты не беспокойся. Ты же знаешь, что мне нужно.

— Что?

— Твоя жизнь мне нужна, Бакланов. Только ты нужен. Давай приезжай, и я ее отпущу.

— Куда приезжать?

— Знаешь, где поворот на мясокомбинат?

— Знаю.

— Ну вот, подъедешь на моторе до поворота, потом пешком до железнодорожного переезда. Там недалеко дачи начинаются. Увидишь зеленую «шестерку». Подойдешь к ней задом, руки просунешь в окно. Тебе наденут наручники и привезут ко мне. Все понятно?

— Понятно. Сейчас еду.

— Подожди. Сейчас не надо. К девяти вечера подъедешь, нормально будет. И смотри не дури, а то я из твоей женщины шашлык сделаю. У нее мясо нежное, как раз подойдет! Ха!

Господи! Я не мог ждать семь часов, зная, что моя любимая находится у гоблина. Он мог сделать с ней все, что угодно, это же нелюдь!..

— Отпусти ее, Тимур. Я обещаю, что приеду. При чем здесь женщина?

— Э, зря ты говоришь, что женщина не при чем. Очень даже при чем. Кроме нее, у тебя никого нет, я знаю… Короче, приезжай. Может, я просто тебя побрею. Давай. — И Тимур положил трубку.

Я посмотрел на часы, и мне стало не по себе. Милка будет еще шесть с половиной часов находиться у гоблина. И неизвестно, сколько времени он уже держит ее у себя. Он наверняка не один, а я хорошо знаю эту публику: когда их несколько и в руках у них беззащитная девчонка… Гоблины!!! Вы поймали меня, гоблины, подловили и схватили за самое больное место…

Я опустился на пол в прихожей, возле телефона, и довольно долго так сидел, ни о чем не думая. Показалось даже, что все — умер я, не существую.

Через некоторое время я вдруг вспомнил, что являюсь членом Организации, и с надеждой ухватился за эту мысль. Конечно, шансы не велики, но чем черт не шутит?

Схватив телефонный справочник, я нашел страницу со словами «КИНОТЕАТРЫ» и набрал номер автоответчика первого по списку кинотеатра. Когда пошла информация, я очень громко проговорил в трубку:

— Ребята!!! У меня беда, страшная беда! Один гад похитил мою женщину и хочет, чтобы я к нему пришел. Я обязательно пойду, и меня убьют. Если вы действительно сила, помогите! Я буду вам до могилы обязан…

Положив трубку на рычаг, я чуть не расплакался от сознания собственного бессилия. Идиот, рассказал автоответчику о своем горе. Некому тебе больше пожаловаться. Только дебил мог поверить байке, которую рассказывали преподаватели в школе, чтобы внушить курсантам мысль о могуществе Организации…

Телефон внезапно зазвонил. Я схватил трубку.

— Четвертый? — спокойный, уверенный голос.

— Он!!! Он, он! Я это! — заорал я. — Родные мои! Неужели все это…

— Не суетись, Четвертый. Мы в курсе твоих проблем. Можешь расслабиться и спокойно ждать. Теперь это наши заботы. Операция уже готовится. Ты сиди дома. Часам к восьми вечера мы привезем тебе твою женщину. Ясно?

— К восьми?! Да ты что, мужик! Ну уж нет! — Я прилип губами к трубке и зашептал, как в горячечном бреду: — Нетушки, ребята! Это уж фиг вам. До восьми я тут с ума сойду. Вам дебил нужен? Я сам должен это сделать — и немедленно. Сам, сам, понимаете? Женщина — моя, этот гоблин — мой кровник, так что — нет. Вы мне немного помогите, а я все сделаю сам. Сам, я сам…

— Да успокойся ты, Четвертый! — Говоривший со мной, видимо, был в замешательстве. Этим делом займутся профи — у них специальность такая. Ты можешь чего-нибудь натворить…

— Нет, ребята! Хер я на вас буду работать тогда! Или я сделаю это сам, или вы теряете квалифицированного работника — выбирайте. А то… пожалуйста, я очень прошу! Это страшно хитрый гоблин. Я его знаю, а вы — нет. Поэтому я лучше управлюсь, чем ваши профи, — это сто пудов.

— Ладно, подожди чуток, — сказал мой собеседник и положил трубку.

Я в сильном волнении топтался возле телефона, нетерпеливо постукивая ладонью по стене. Только теперь это было волнение в предчувствии схватки. Лишь бы мне добраться до них… Страх перед неизвестностью пропал. Я был не один, за моей спиной стояла мощная машина, на которую можно было надеяться.

Минут через пятнадцать телефон зазвонил вновь. Я схватил трубку:

— Ну и?..

— Ну и все. Есть мнение, что ты действительно можешь сам поработать. Только тебя будут прикрывать — снайперская пара.

— Да на хер мне ваша пара! Адрес давай!

— Даю: Дачный поселок, пятый участок, улица Садовая, дом 45. Там твой знакомый и с ним еще трое. Предположительно, у всех четверых — стволы. Женщина там. Вопросы есть?

Я малость посоображал.

— Это что же, выходит, вы пасли их еще раньше? Так, да? И вы преспокойно наблюдали, как увозят мою женщину… Ну вы и мрази!

— Не дергайся, Четвертый! — Говоривший повысил голос. — За ними наблюдали только потому, что они вот уже неделю секут за тобой. Ясно? А насчет женщины — ты не прав. То, что они ее увезли, твоей безопасности не угрожало. Мало ли какие отношения у них могут быть с твоей женщиной? Теперь — понятное дело, ситуация прояснилась. В общем, очень скоро тебе подгонят тачку и оставят возле калитки. Ты только во двор не выходи — дай водиле удалиться. В бардачке будет ствол. Понятно?

— Понятно. Спасибо вам, ребята! — Я сказал это искренне, от всей души. Действительно был благодарен выше крыши и готов сделать для них теперь что угодно.

— И еще, — добавил мужик в трубке. — Выезжать на магистраль будешь возле автозаправки — с той стороны ГАИ нет.

— А при чем тут ГАИ?

— Ну, ты даешь! Машина — чужая, ствол — левый. Что, непонятно?

— Понятно.

— И последнее. Не гони сильно — скоро темнеть начнет. Это надо сделать по-темному. Там, говорят, подступы хорошо просматриваются.

— Да ясно! Что я, идиот?

— Ну, лады. Ни пуха, — пожелал мне голос в трубке, и я услышал гудки.

— К черту, — пробормотал я, бросая трубку.

Минут через двадцать на улице два раза бибикнула машина. Я ломанулся было к выходу, потом вспомнил о предупреждении. Тьфу, черт! Подождал с минуту — больше сил не было, пусть водила поторопится сам…

У калитки стояла серая «ГАЗ-24-10», изрядно потрепанная и зашпаклеванная во многих местах. Ничего, потянет. Я посмотрел по сторонам. Метрах в ста пятидесяти увидел спину резво идущего мужчины. Ну-ну…

Усевшись за руль, я открыл бардачок и с удовольствием нащупал ствол, завернутый в тряпку. Так-так, что это у нас? Ага, «ТТ» с глушаком и два магазина к нему. Очень хорошо. Спасибо, ребята.

Так-так, а когда это я в последний раз рулил? Давненько. Ну, давай, старушка.

Я два раза качнул газ и крутанул стартер. Машина дернулась вперед и моментально заглохла. Тьфу, урод! Потискал рычаг коробки. Оказывается, включена передача. Вспомнил вдруг Славика — три месяца назад в такой же ситуации. Однако… Выключив передачу, я завел двигатель и очень скоро уже вовсю жарил по магистрали в сторону Дачного поселка, от всей души надеясь, что сегодня где-то в этом промежутке трассы не выставили дополнительный пост ГАИ.

Смеркалось, но до темноты было еще далеко. Посмотрев на часы, я с досадой обнаружил, что сейчас всего 17.45. Очень и очень плохо — я уже почти на месте, а пережидать, пока стемнеет, — сердце не выдержит…

Добравшись до четвертого участка, я засунул пистолет за пояс штанов, уложил второй магазин в карман ветровки и, бросив машину возле дороги, отправился искать улицу Садовую.

Поплутав минут двадцать меж бесчисленных дворов, разбросанных по огромной площади, я наконец обнаружил на одной калитке табличку «Садовая, 20». Значит, хата гоблинов должна быть где-то за поворотом, в узкой кривой улочке.

Выбрав двор, в котором не взрыкивали собаки, я притаился возле него, собираясь обождать с полчаса — пока не наступит полноценная темнота. Однако, потоптавшись минут десять, я понял, что ждать более не в силах. Отчаянно металась в голове мысль, что Милка где-то рядом, у гоблинов в руках. Да ладно, хрен с ними, с сумерками — как-нибудь и так обойдется.

Напоровшись на калитку с табличкой «Садовая, 45», я резко затормозил. Сердце бешено работало, колотясь о ребра. С огромным трудом удалось подавить желание немедленно ворваться в дом и с ходу всех изрешетить. Злоба переполняла меня. Я еле сдержался, чтобы не заорать дурным голосом и не начать стрелять по окнам.

Нет, так не пойдет. В таком состоянии я потенциальный труп и ничем Милке помочь не смогу. Заставил себя присесть возле забора и, глядя через щель во двор, собрал всю свою волю в кулак. Мне была необходима релаксация, чтобы ввести себя потом очень быстро в состояние боевого транса.

Ну, давай, ты же можешь! Отвлекись от всего на несколько мгновений. Ты можешь, можешь…

Итак: раз, два, три… Через дорогу напротив калитки глухой дощатый забор горбылем — улочка здесь делает очередной изгиб. Черт, не отвлекайся, обстановка воспринимается сама по себе, не надо тратить волевых усилий…

Четыре, пять, шесть, семь. Дом № 45 тоже обнесен забором высотой в полтора метра. Забор почти глухой, если не считать щелей, — это неплохо.

Восемь, девять, десять, одиннадцать… В щель видно, что дом довольно большой, из кирпича, он стоит в глубине двора, метрах в пятнадцати от калитки… Во всех окнах горит свет, слышна музыка — тащатся гоблины, не боятся. Зря, уроды, зря вы так…

Двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать… дыхание становится глубоким, энергия равномерно расходится по широкому кругу… Возле дома ближе к забору стоит «шестерка». Хорошо, все сходится…

Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать… Сосредоточиваю основную энергетическую силу в точке дань-тянь, затем перегоняю прану по малому кругу… Показалось, что из дома раздался женский крик, — сердце кровью облилось, чуть не бросился сломя голову. Мрази!..

Двадцать, двадцать один, двадцать два, двадцать три… Держись, любовь моя! Очень скоро эти гоблины начнут умирать — и совсем не естественной смертью. Буквально через пару десятков секунд. Дай доведу себя до кондиции…

Двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь… Откуда-то из глубины показалась псина и глухо зарычала, пошла к калитке, волоча тяжелую цепь. А вот это плохо. Откуда псина? Значит, кто-то из гоблинов хозяин: собака быстро к чужим людям не привыкает…

Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, тридцать один… Лишние эмоции утекают прочь. Голова наполняется холодом. Этот холод стабилизирует реакции, вытесняет горячий фон отчаяния. Я достал пистолет, взвел его и прицелился псине в голову: извини, ты, конечно, не виновата. Но мне надо туда пройти…

Тридцать два, тридцать три, тридцать четыре, тридцать пять…Женский крик повторился — пронзительный и отчаянный. Держись, малыш, я почти готов. Сейчас иду…

Тридцать шесть, тридцать семь, тридцать восемь… Энергия обволакивает тело плотным коконом. Она защищает меня от всего плохого, дает силы для самой непосильной работы, я — оружие уничтожения… Вдруг псину отшвырнуло вбок. Всхрапнув, она дернулась несколько раз и затихла. О! Прикрытие, значит, где-то на крыше соседнего дома, слева.

Тридцать девять, сорок. Ну все, гоблины, я пошел…

Выбив плечом калитку, я рванул к левому окну на торце дома, набирая ускорение и, не добежав полтора метра, изо всех сил прыгнул, группируясь в сальто.

Ломая напруженной спиной и задом оконный переплет, я ввалился внутрь под звон разбитого стекла, опустился на пол — почти что в полуприсед и, обнаружив в комнате двух раздетых по пояс гоблинов, которые играли за столом в карты, мгновенно убил их, всадив каждому в голову по пуле. Они даже «мама» сказать не успели.

Я тут же бросился в прихожую и на секунду застыл, решая, в какую комнату ломиться.

Но в эту секунду одна из дверей открылась. Из комнаты вышел еще один гоблин — видимо, решил узнать, что за странный шум у тех, кто играл в карты. Он замер с удивленными глазами в дверном проеме.

Я приставил глушак к его груди напротив сердца и выстрелил. Гоблина отбросило назад — туда, откуда он вышел. Наступив на его тело, я прошел в комнату и увидел Милку.

Она лежала на кровати, совсем без одежды, и руки ее были крепко привязаны веревкой к спинке. На ее груди, верхом, у самого лица, сидел голый Тимур, повернув голову в мою сторону, и удивленно таращил на меня глаза.

— Я пришел, Тимур.

Прыгнув вперед, к кровати, я со всего маху пнул его ногой в лицо.

Он завалился на спину, неловко перевернулся, рухнул на пол и, тихо мыча, стал медленно подниматься… Во многих фильмах, когда показывают концовку, там два врага встречаются и, благородно бросив оружие, долго бьются, пока один из них, собрав остатки сил, не наносит другому последний удар.

Я бы, конечно, мог сделать то же самое: бросить пистолет, дать Тимуру очухаться и потом драться с ним…

— Тебе не повезло, Тимур. Я не рыцарь. Да и ты тоже. — Я подождал, когда гоблин устойчиво зафиксировался на четвереньках. — Ты и не человек даже. И потому умрешь позорной смертью — воин так не умирает.

Я присел, вставил ствол ему между ягодиц и три раза нажал на спусковой крючок. Дико вскрикнув, гоблин несколько раз дернулся, выгнулся дугой, опять сложился… И затих.

Все. Прощай, мой персональный кошмар… Сорок один. Возвращаюсь в нормальное состояние. Мне сейчас понадобится не боевой транс, а вся нежность и любовь, на какую я только способен…

Выйдя в соседнюю комнату, я взял со стола нож, видимо, принадлежавший одному из картежников, и, вернувшись, перерезал веревку, стягивавшую Милкины запястья.

Она села на кровати и, прикрыв грудь руками, испуганно смотрела на меня. Клянусь вам, такая боль была в ее глазах, что только за одно это можно было твердой рукой беспощадно убивать всех гоблинов в радиусе видимости и слышимости.

Отняв одну руку от груди, Милка показала на трупы и еле выговорила трясущимися губами:

— Они меня… Они…

И все, не было больше сил что-то сказать. Моя маленькая женщина сжалась в комочек и зарыдала.

Я знаю, я все знаю… Сорвал с себя ветровку, укрыл ее хрупкое тело и поднял на руки, крепко прижав к своей груди. И успокаивал, убаюкивал, целовал соленые от слез глаза, шептал что-то нежное…

Я знаю, солнышко мое, знаю… Они не отпустили бы тебя. После такого не отпускают. Ты умерла бы вместе со мной. Потому что это гоблины, нелюди…

Но мы с тобой живы, мы вместе. Я с тобой, половиночка моя, я помогу тебе все это пережить и забыть навсегда…

Да-да. Ты про все это скоро забудешь, потому что мы вместе — ты и я. Мы живы — это уже хорошо. А те, кто это сделал, — посмотри, вот они. Они уже остывают. И никто никогда не узнает, что здесь произошло…

Ну вот, ты уже перестала плакать, успокойся. Дай я уберу слезы с твоих щек губами… Ты смотришь в окно? Боишься, что где-то там еще есть гоблины? Ну да, конечно, их много расплодилось в последнее время, они живут среди нас, а мы не замечаем, что рядом — гоблин…

Но ты не бойся. Я чую этих нелюдей за версту и буду их убивать, пока смогу шевелить руками и ногами. А когда откажут руки и ноги, я буду грызть их зубами.

Ну а если меня вдруг не станет, ты не переживай: для каждого гоблина обязательно найдется киллер.

Примечания

1

мьюнишн - военные запасы, снаряжение (англ.)

Content

Пучков Лев Профессия – киллер

Лев Пучков Профессия — киллер

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания