Пропавшая экспедиция

Что заставляет писателя обратиться к приключенческому жанру? Может быть, воспоминание о детстве, о юности, когда с упоением, с замиранием сердца читались романы Дюма, Жюля Верна, Майн Рида, других замечательных авторов? Наверно…

Мой друг и соавтор Авраам Зак родился в 1919 году, в захваченном белыми Бердянске. Его отец, красноармеец, бегал вокруг пушек, обстреливающих город, умоляя красных артиллеристов, чтобы они случайно не попали снарядом в родильный дом, где лежал его только что родившийся сын.

Гражданская война была для нас временем, полным событиями, дававшими безграничные возможности для приключенческих сюжетов.

В 1959 году во время нашего пребывания в Сибири мы услышали о судьбе скита, возникшего в те дни и обнаруженного спустя годы в глубокой тайге. Это и послужило отправной точкой для написания «Пропавшей экспедиции».

Множество историй о вывозе за границу художественных ценностей в первые годы Советской власти послужили основой для «Достояния республики».

Герои этой повести не могли знать, что через каких-нибудь десять-двенадцать лет по распоряжению самого Сталина бесценные произведения искусства будут за гроши вывезены за рубеж. Но их героическая борьба за сохранение сокровищ искусства для своей страны и сейчас вызывает восхищение, хотя и окрашенное горькими раздумьями.

И. КУЗНЕЦОВ

ДОСТОЯНИЕ РЕСПУБЛИКИ

ПРОЛОГ

В Знаменском, в имении князя Тихвинского, долгое время после бегства хозяина за границу все оставалось по-старому. Все так же ослепительно сверкал паркет, на высоких подставках у стен белели мраморные скульптуры, в хрустальных подвесках старинной люстры солнечные лучи, преломляясь, играли всеми цветами радуги.

В полуденной тишине парадных комнат бронзовые часы, стоявшие на камине, неторопливо, удар за ударом, отсчитали двенадцать…

Под циферблатом раскрылись бронзовые ворота, из которых показался всадник, закованный в доспехи. Он неторопливо проехал вдоль стены замка и скрылся в других воротах. Вместе с последним ударом медленно поднялся подъемный мостик, перекинутый через ров, и наглухо закрыл ворота миниатюрной крепости.

По длинной анфиладе парадных комнат шли трое: комиссар Кочин, матрос Петровых и бывший управляющий князя Илья Спиридонович Тараканов. Кочин, лысый, с поседевшей бородкой, в потертой гимнастерке, прищурившись, разглядывал висевшие на стенах картины. Петровых, с маузером в деревянной кобуре под распахнутым черным бушлатом, держал себя демонстративно независимо, и только большие руки, мявшие бескозырку, выдавали его растерянность перед великолепием княжеских покоев. Илья Спиридонович, тщедушный человек в полотняной толстовке, в очках со слегка затемненными стеклами, шел чуть впереди, раскрывая двери перед представителями Советской власти.

— Это кто же такой, язвия его дери?! — спросил Петровых, остановившись перед конным портретом генерала, блиставшего орденами и эполетами.

— Генерал-аншеф князь Тихвинский, Федор Алексеевич, герой двенадцатого года, прадед владельца этого поместья, — вежливо сказал Тараканов.

Кочин усмехнулся:

— Полагаю, вы хотели сказать — бывшего владельца?

— Извините, господин комиссар, привычка… — Тараканов изобразил подобие улыбки.

А Петровых уже разглядывал портрет немолодой женщины с широкой атласной лентой, повязанной через плечо.

— А это что за дамочка? — снова спросил он.

— Императрица Елизавета Петровна, — сказал Кочин.

— Елизавета Петровна, дочь Петра Великого, — с готовностью подтвердил Тараканов. — По ее указу это имение было передано навечно князю Петру Андреевичу Тихвинскому.

— Навечно? — снова усмехнулся Кочин.

— В указе, хранящемся в архиве князя, написано именно так: навечно, — не глядя на Кочина, сказал Тараканов.

Из соседнего зала послышался раскатистый бас Петровых.

— А это что за пацан, язвия его дери?

Кочин и Тараканов вошли в просторный зал, увешанный от пола до потолка картинами в золоченых рамах, и остановились у небольшого портрета мальчика в голубом костюме.

— Пинтуриккио? — спросил Кочин.

Тараканов кивнул.

— Если не ошибаюсь… — сказал Кочин, — знаменитый портрет мальчика в голубом из собрания Медичи?

Тараканов снисходительно улыбнулся.

— Сергей Александрович приобрел эту картину во время последней поездки в Италию за год до войны.

— Подлинник? — спросил Кочин.

— Князь не собирал копий, — сказал Тараканов.

— Буше? — спросил Кочин, показывая на небольшую картину в пышной золоченой раме.

— Амур и Психея, — ответил Тараканов.

В зал вошла высокая сухая старуха в черном кружевном платье.

— С кем имею честь? — слегка склонив голову, спросила она Кочина.

— Иван Евдокимович Кочин, полномочный представитель Народного комиссариата имуществ республики. — Кочин протянул старухе мандат.

Старуха повертела в руках бумагу и передала Тараканову:

— Не сочти за труд, Илья Спиридонович, выручи старуху, прочитай.

— «Веками потом и кровью создавалась Россия, — негромко, чуть надтреснутым голосом начал читать Тараканов. — Куда ни посмотрим — всюду мы видим плоды рук трудового народа. Вчерашние дворцы возвращены их законному владельцу, победителю, революционному народу. Каждый памятник старины, каждое произведение искусства, коими тешились лишь цари и богачи, стали нашими».

Старая княгиня, слушая Тараканова, внимательно разглядывала Кочина.

— «Мы никому их не отдадим, — продолжал Тараканов, — и сохраним их для себя, для потомства, для человечества, которое придет после нас и захочет узнать, как и чем люди жили до него».

— Довольно, Илья Спиридонович, я все поняла. И что же, сударь, — старуха показала на картины, висевшие на стенах, и на фарфоровые статуэтки под стеклянными колпаками, — вы поделите все это… между пролетариями и мужиками? На всех не хватит, дружок.

— Ты, бабуся, думай, что говоришь, — не вытерпел Петровых.

— Товарищ Петровых… — укоризненно остановил его Кочин и, обращаясь к старухе, сказал:

— Можете быть спокойны, Елена Константиновна. Мы хорошо понимаем, с какими художественными ценностями имеем дело. Коллекция вашего сына отныне является достоянием республики и будет целиком передана Петроградскому Государственному музею по решению Совета Народных Комиссаров, подписанному Лениным.

И вдруг из соседней комнаты раздался резкий, пронзительный голос:

— Государ-р-р-ю импер-р-р-ратор-р-ру ур-р-ра, у-р-р-ра, ур-р-р-ра!

Петровых выхватил маузер и, оттолкнув старуху, бросился в раскрытые двери.

В нарядной клетке, стоявшей у окна, сидел большой попугай.

— Ур-р-р-ра! — вызывающе сказал попугай, глядя на матроса.

— У-у, контра, язвия тебя дери! — засмеялся Петровых. — Скажи спасибо, что ты птица. Был бы человек — на месте шлепнул!

Конный отряд Струнникова ожидал погрузки на узловой станции. Старый паровичок медленно подтаскивал к низкой платформе запыленные вагоны товарного состава.

— Первые пять вагонов — под лошадей! — скомандовал Струнников. — Шестой — под фураж!

Заскрипели отодвигаемые двери, бойцы подносили к вагонам тесаные бревна, складывали из них помосты для лошадей. Струнников придержал коня возле одного из вагонов и увидел внутри большие ящики с лаконичной надписью: «Петромузей».

— Освободить вагон! — скомандовал он.

Несколько бойцов бросились выполнять приказание командира. На одном из ящиков, накрывшись бушлатом, богатырским сном спал Петровых. Под общий смех ящик со спящим матросом вытащили из вагона. И только когда рыжий жеребец, подведенный к вагону, от испуга встал на дыбы и оглушительно заржал, проснувшийся Петровых вскочил на ящик и, прежде чем сообразил, что происходит, выхватил маузер. Конники засмеялись.

— У… Контра, язвия вас дери! — заорал Петровых. — Грузи ящики обратно!

Конники захохотали. Жеребец, подтягиваемый за повод, неохотно поднялся по бревнам. Петровых бросился наперерез, закрывая дверной проем вагона.

— Осади назад, стрелять буду! — кричал он. — Я везу в Петроград имущество князя Тихвинского!

Со всех сторон послышались гневные возгласы:

— Шкура!

— Барский холуй!

— Гони его в шею!

— К стенке гада!

Бойцы стащили Петровых на платформу, отняли маузер и скрутили руки. И тут же появился Струнников на сером в черных яблоках коне.

— Кто такой? — спросил Струнников.

— Холуй князя Тихвинского. Барское добро спасает, — сиплым голосом доложил худощавый боец.

— Это я холуй? — задыхаясь от ярости, прохрипел Петровых. — Это я, матрос революционной Балтики, холуй?! Я же тебя, контра, язвия тебя дери!..

— Мандат есть? — спросил Струнников.

Бойцы, державшие Петровых, отпустили его руки, он достав свой мандат, протянул его Струнникову.

— Читай сам, — приказал Струнников.

— «Веками потом и кровью создавалась Россия, — с трудом разбирая текст, читал Петровых. — Куда ни посмотрим, всюду видны плоды рук трудового народа…»

И, уже не глядя в бумагу, как оратор на митинге, Петровых бросал конникам запомнившиеся ему слова мандата:

— Царские и княжеские дворцы, бесценные произведения искусства, коими тешились лишь цари и богачи, стали нашими. Отныне и навечно они возвращены законному владельцу — победителю, революционному народу!» — И неожиданно для себя, подхлестнутый собственным воодушевлением, он закричал: — Ура!

— Ура! — подхватили конники.

Но Струнников дождался паузы и скомандовал:

— Заводи лошадей!

— Не пущу! — закричал Петровых, снова бросаясь к вагону.

— Не дури, матрос, — строго сказал Струнников. — Нам каждая минута дорога. Республика в опасности! На фронт едем! Отойди, слышь!

Петровых метнулся к Струнникову, сунул ему в лицо мандат:

— Читай, если грамотный. Всем местным властям, железнодорожным начальникам и командирам воинских соединений предписывается настоящим оказывать всяческое содействие товарищу Петровых в доставке ценного груза республики. Печать Совета Народных Комиссаров видишь? Или неграмотный?

— Грамотный, — заглянув в бумагу, нетвердо сказал Струнников. — Отдайте ему пушку, а вагон отцепите.

И Струнников, вздыбив коня, поскакал вдоль состава.

К Петровых протиснулся худощавый боец, обозвавший его княжеским холуем.

— А не можешь ли ты сказать, Балтика, — засипел он, — в какой сумме выражается стоимость данного имущества? В золотых рублях. Ну, скажем, в тысячах, в миллионах или, допустим, в миллиардах?

— Бери выше, — важно сказал Петровых, укладывая маузер в кобуру, — в биллионах, а может, даже в этих… в бильярдах.

Через два дня во внутреннем дворике Петроградского музея служащие разгружали подводы с ящиками, доставленными Петровых. Лошади подбирали с земли остатки сена. Директор музея, придерживая рукой спадающее пенсне, проглядывал длинную опись коллекции, с трудом удерживая довольную улыбку.

— Вы, товарищ Петровых, даже представить себе не можете, какое великое дело вы совершили… — сказал он, пожимая руку матросу.

Рядом с маленьким директором в черной шапочке матрос выглядел гигантом.

— А вы не скажете, товарищ заведующий, — расплываясь в улыбке, спросил он, — в какой примерно сумме выражается стоимость этой коллекции… ну, скажем, в золотых рублях?

— Не скажу. Даже приблизительно. Эта коллекция, собранная князьями Тихвинскими на протяжении почти двух веков, практически цены не имеет. Она бесценна. — Он заглянул в опись. — Вот, скажем, № 67… Пинтуриккио. Мальчик в голубом. В 1672 году герцог Миланский заплатил за нее золотыми монетами, уложенными в два ряда по всей поверхности картины. Сегодня, в 1918 году, ее цена возросла во много раз. Она уникальна, то есть, иными словами, бесценна. Я прошу вас, Андрей Аполлонович, — обратился он к одному из сотрудников, — откройте пятый ящик… Сейчас вы увидите этот шедевр…

Сотрудники музея вскрыли один из ящиков, подняли крышку.

— Осторожнее, ради бога, осторожнее!.. — с волнением произнес директор.

Он отстранил рабочих и аккуратно приподнял слой войлока, под которым оказалась стружка… Он опустил руки в стружку и вытащил из ящика старый, поломанный стул.

— Что это значит? — обернулся он к Петровых.

Матрос бросился к ящику, запустил руки в стружку и вытащил оттуда старую керосиновую лампу…

Кирпичи, войлок и стружка… Больше в ящике ничего не было.

— Откройте другой ящик… вот этот… — упавшим голосом сказал директор.

И во втором ящике оказалось то же самое — войлок, опилки, старая рухлядь, кирпичи…

— Что вы нам привезли? Где коллекция?!

— Вот этими руками… Собственными руками… укладывал, — тихо сказал Петровых, и на лице у него выступили крупные капли пота.

Часть первая

ОДНОРУКИЙ СТАРЬЕВЩИК

Трое мальчишек в скуфейках и кургузых послушнических рясках, со свечами в руках, молились перед иконой Богоматери. Чуть вздрагивало пламя свечей, едва заметно шевелились губы. В полумраке собора Острогорского монастыря несколько монахов, подоткнув под пояс рясы, мыли полы. Грузный дьякон осторожно заливал масло в лампаду зеленого стекла. В гулкой тишине собора послышался негромкий голос:

— Мальчата, отец настоятель кличет.

В дверях стоял плечистый рыжебородый монах. Мальчики накапали воск, поставили свечи перед иконами и, перекрестившись, вслед за монахом вышли из собора.

Мартовское солнце освещало большой монастырский двор.

Настоятель отец Николай с черной седеющей бородой, в круглых с железной оправой очках, стоял посреди монастырского двора с представителем укома, бывшим машинистом Сергеем Мызниковым. В кожаной, видавшей виды фуражке и старой железнодорожной шинели, из-под которой виднелась белая косоворотка, Мызников пристально разглядывал высокого и статного отца Николая. Оба молчали. Чуть в стороне стояли укомовские сани. На козлах, свесив голову, не выпуская из рук вожжей, дремал кучер.

Монах подвел мальчиков к настоятелю и, поклонившись, отошел в сторону к большим саням, нагруженным сеном. Вооружившись вилами, он забрался наверх и стал сбрасывать сено в распахнутые двери сарая.

— Вот они, дети. Этот, меньшой, — Иннокентий, побольше который — Алексей, а этот вот… долговязенький — Александр. — Настоятель ласково поглядел на мальчиков и сказал: — Вот, поедете с этим человеком из уездного комитета… А перед тем соберите свои котомки, да к отцу Леонтию загляните, он вам на дорогу харчей соберет.

Мальчики настороженно покосились на Мызникова и, поклонившись настоятелю, ушли по узкой каменной дорожке, пересекавшей еще не освободившийся от снега монастырский двор.

— У нас тут они обуты, одеты, накормлены, — тихо сказал отец Николай. — Вы подумали, чем вы их поить-кормить станете и какая судьба им уготована? Времена смутные, пропадут дети…

Мызников заговорил, и голос у него оказался сильным и низким.

— Дети — наше будущее, отец Николай, — сказал он. — Стариков перевоспитывать поздно, а детей отравлять религиозным дурманом мы не позволим. И за судьбу их не бойтесь. Республика их в обиду не даст. Если подумать, для кого мы революцию делали? Для них, для их светлого будущего. По решению укома мальчиков в учение отдаем, ремеслу, полезному для народа, учить будем.

— Была бы моя воля, не отдал бы вам мальчиков.

Отец Николай поклонился и отошел от Мызникова.

Мальчуган, которого настоятель назвал Иннокентием, стоял перед высоким сутулым монахом в светлой келье, уставленной иконами и загрунтованными досками. На доске, стоявшей у стены, был изображен Георгий Победоносец на коне, длинным копьем пронзающим змея.

— Данило, а Данило… — разглядывая всадника, спросил мальчик. — А кони разве красные бывают?

Данило поглядел на доску, погладил Иннокентия по голове.

— А то… Вот когда солнышко к земле клонится, оно все вокруг в свой цвет красит… Не токмо кони, а человек и тот красный делается. Не замечал?

— Не… — покачал головой мальчик.

Данило обтер руку полой перепачканного краской подрясника и перекрестил Кешку.

— Полюбил я тебя, Иннокентий, за нрав кроткий, за послушание… Не боязно ехать-то?

— Боязно, — тихо ответил Кешка.

— А ты не боись, Иннокентий, может, оно и к лучшему. Людишек повидаешь, божий мир поглядишь. Ладан-то небось надоело нюхать? — засмеялся Данило.

Иннокентий поглядел на валенки Данилы.

— Валенки-то… каши просят, — улыбнулся Кешка. — Я тебе новые достану.

— Где же ты их возьмешь? — усмехнулся Данило.

— В городе-то, говорят, чего только нет…

Данило тихо рассмеялся и снова перекрестил Кешку.

— С богом! Ступай! Добрая ты душа…

Укомовские сани выехали из монастырских ворот, над которыми возвышалась надвратная церковь, почти в сумерки. Мызников сидел рядом с кучером. Он то и дело оборачивался назад, ободряюще подмигивая ребятишкам, сидевшим на заднем сиденье. Кучер помахивал кнутом, и лошади весело бежали по дороге, ведущей в заснеженное поле. Солнце едва скрылось за лесом, и облака, подсвечиваемые им, были как бы прозрачны… У Мызникова было хорошее настроение, и он запел:

Мы красная кавалерия,

И про нас

Былинники речистые

Ведут рассказ

О том, как в ночи ясные,

О том, как в дни ненастные

Мы гордо, мы смело

В бой идем,

Идем!

Он пел негромко и как-то задумчиво. Мальчики сзади чуть приободрились, и первая улыбка появилась на лице Кешки…

Веди ж, Буденный,

Нас смелее в бой,

Пусть гром гремит,

Пускай пожар кругом,

Пожар кругом.

Мы беззаветные герои все.

И вся-то наша жизнь есть борьба,

Борьба!

Дорога свернула в лес, сразу потемнело, сани обступили высокие стволы редко растущих сосен. И вдруг позади послышался топот. На дороге появились всадники. Мызников привстал и, выхватив кнут у кучера, стал подхлестывать лошадей.

— Мызников, стой! — закричал один из них. — Стой! Стой, комиссар, все равно не уйдешь!

За поворотом дороги между стволами деревьев хорошо были видны фигуры всадников. Послышались выстрелы. Двое бандитов, отделившись от остальных, понеслись наперерез саням.

Мызников бросил вожжи кучеру и, пригнув головы мальчишек книзу, выхватил револьвер.

— Гони! — крикнул он кучеру. — Это бандиты, лагутинцы! Гони! Спасай ребятишек! — И Мызников, спрыгнув с саней, упал в снег.

Чуть приподнявшись, он выстрелил, один из всадников упал с лошади. Другой, нагнав сани, почти в упор выстрелил в кучера. Кучер свалился в снег. Лошади, возбужденные выстрелами, понесли… Сани подбрасывало на кочках, било о стволы деревьев, и мальчишки едва удерживались, чтобы не вывалиться.

Выстрелы слышались уже далеко позади, когда лошади вынесли сани к полотну железной дороги. Возле насыпи они остановились, и мальчишки бросились врассыпную.

— Шурка! Алешка! Погодите! — кричал Кешка, но грохот проходящего состава заглушал его голос. Мальчики не слышали его, и когда поезд, замедлив ход, вдруг остановился, Кеша увидел, что он остался один. Из леса доносились выстрелы, и Кеша, путаясь в ряске, стал карабкаться вверх по заснеженной насыпи, к вагонам, на зеленых стенках которых были прикреплены таблицы.

ПСКОВ — ПЕТРОГРАД

На подножке одного из вагонов, накинув на плечи шинель, курил красноармеец в буденовке. Увидев Кешку, он крикнул:

— Давай скорее, монах! А то тронемся, не поспеешь.

Кешка остановился, что-то вспомнив.

— Погодите, я сейчас! — крикнул он в ответ, кубарем скатился вниз, подбежал к саням и, прихватив свой мешочек, снова стал карабкаться по насыпи вверх.

Поздним вечером по безлюдному в это время Загородному проспекту шел запоздалый прохожий. Под мышкой он нес какой-то плоский предмет, аккуратно завернутый в старую кухонную клеенку. Близилась ночь, и только кое-где тускло светились окна. Прохожий, поеживаясь от пронизывающего весеннего ветра, торопливо шагал в сторону Невского. И вдруг совсем рядом, из подворотни послышалось странное завывание. Прохожий вздрогнул и остановился. Из подворотни появились странные, похожие на призраки фигуры в длинных белых балахонах. Чуть покачиваясь из стороны в сторону, то взлетая над землей, то опускаясь, они стремительно приближались к прохожему, испуская пронзительный, леденящий душу вой. Прохожий застыл от ужаса. Он узнал их, узнал, хотя видел впервые, и до этого не верил в их существование.

Это были те самые «попрыгунчики», о которых в Петрограде говорили шепотом, загадочные «попрыгунчики» — не то пришельцы с того света, не то просто переодетые налетчики-грабители.

Оцепенение прошло, и прохожий побежал. Он бежал посреди мостовой, а за ним, с воем и улюлюканьем неслись попрыгунчики.

У Пяти углов попрыгунчики настигли и окружили его. Прохожий, испугавшись припрыгивающих вокруг него призрачных гигантов, споткнулся, упал, уронил на мостовую очки и, наконец поднявшись, с воплем побежал в обратную сторону. Попрыгунчики догнали его, и один из них, закатываясь нечеловеческим смехом, вырвал у него сверток.

— Отдайте, отдайте! — закричал в отчаянии прохожий. — Отдайте! Возьмите деньги! Все, что у меня есть… только отдайте!

Но попрыгунчики с гиканьем и воем, высоко подпрыгивая над мостовой, уносились все дальше и дальше, разбрызгивая мокрый снег, смешавшийся с липкой, рыжей грязью.

Расстояние между ними и прохожим увеличивалось, а он все бежал и бежал за ними, пока они совсем не скрылись из его глаз.

Прохожий, ограбленный попрыгунчиками, меньше всего мог предположить, что уже наутро драгоценный для него сверток будет лежать на письменном столе Карла Генриховича Витоля, начальника Петроградского уголовного розыска.

Усталый, с землистым от бессонницы лицом, не выпуская изо рта погасшую папиросу, он сидел на обыкновенном венском стуле перед великолепным письменным столом с замысловатыми бронзовыми инкрустациями, еще недавно принадлежавшим какому-то царскому вельможе, в особняке которого и располагался Петроугрозыск. Кресло, впрочем, такое же массивное, и так же инкрустированное темной бронзой, находилось тут же, но Витоль не пользовался им, а предоставлял его в распоряжение посетителей.

Сейчас в нем сидел уже знакомый нам директор Петроградского музея.

— Георгий Абгарович, взгляните, пожалуйста, — с отчетливым латышским акцентом сказал Витоль и развернул сверток.

В свертке оказалась небольшая картина без рамы, изображавшая какой-то мифологический сюжет.

Георгий Абгарович торопливо вытащил из кармана пенсне и, нагнувшись, стал внимательно разглядывать полотно. Витоль следил за ним, пожевывая потухшую папироску. Наконец Георгий Абгарович поднял лицо и взглянул на Витоля.

— Откуда она у вас? — спросил он взволнованно.

Витоль не ответил и, в свою очередь, спросил:

— Представляет ли она какую-нибудь ценность?

— Безусловно. Это «Амур и Психея» работы Франсуа Буше, картина из коллекции князя Тихвинского.

Витоль кивнул головой.

— Как эта картина оказалась у вас? — снова спросил Георгий Абгарович.

— Ее похитили попрыгунчики у какого-то прохожего.

— Вы задержали его?

— Мы задержали одного из попрыгунчиков.

— Было бы лучше, если бы вы задержали прохожего.

Оба молчали.

— Обнадеживающая находка, — сказал Георгий Абгарович. — Все эти годы я считал эту коллекцию… утраченной… теперь… эта находка… Значит, коллекция не погибла!

— А вы не допускаете, — спросил Витоль, — что сохранилась только одна эта картина?

— Допускаю. Но вот какое странное совпадение… Недели полторы назад наша сотрудница, проглядывая иностранные газеты, обратила внимание на небольшую заметку. Речь шла о том, что шведский коммерсант Ивар Свенсен ведет переговоры о приобретении картин из коллекции князя Тихвинского. Я не очень поверил этому, поскольку подобные сообщения всякий раз оказывались блефом.

Витоль молча положил папиросу.

— Не представляю себе, кому поручить это дело. Все мои сотрудники просто валятся с ног от усталости.

— Речь идет о бесценных сокровищах искусства, принадлежащих народу, — неожиданно резко заговорил Георгий Абгарович. — Владимир Ильич и Анатолий Васильевич придают нашему делу первостепенное значение. Наш музей получает дрова на эту зиму по специальному решению Совнаркома. Если вы не сумеете изловить двух-трех налетчиков или спекулянтов, это не нанесет России такого ущерба, как потеря этих сокровищ.

— Есть у меня один сотрудник… только что демобилизовался. Опыта у него маловато, но паренек старательный… К тому же сам искусством интересуется… Живописью.

На высоких малярных козлах, под самым потолком круглого зала в особняке, где помещался угрозыск, Макар Овчинников закрашивал белой краской плафон с изображением Венеры, рождающейся из пены вод в окружении амуров с трубами. Столы сотрудников были сдвинуты к входной двери и покрыты газетами. Посреди зала стоял массивный черный буфет, забитый толстыми папками.

Витоль вошел в зал и, увидев Макара, поморщился.

— Тебе что, Макар, делать нечего?

— Я, Карл Генрихович, по поручению партячейки… Решили ликвидировать этих венер и амуров. Завтра придет Миша Рубашкин и распишет потолок революционным искусством. В центре нарисует пролетария, мускулистой рукой сжимающего глотку многоголовой гидры разрухи, а по бокам — рабоче-крестьянский орнамент в виде серпов и молотов, заместо этих амуров и психеев.

— Слезай, Макар. Есть для тебя дело поважнее, тоже… по живописной части… будешь этих амуров и психеев… разыскивать.

Он подошел к буфету и достал с полки одну из папок.

— Вот, держи. Познакомишься с делом, зайдешь.

Он направился к двери и, остановившись на пороге, сказал:

— А Рубашкину своему скажи, чтобы не приходил. Потолок уродовать запрещаю.

Витоль ушел. Макар спустился вниз и взял папку, на которой было написано:

«Дело о похищении коллекции бывш. кн.

Тихвинского С. А. 1918 год».

Папка оказалась довольно тощей. Содержалось в ней лишь несколько свидетельских показаний, часть из которых была написана чернильным карандашом, и тоненькая брошюра с описанием собрания художественных ценностей князя.

Из свидетельских показаний Макар узнал, что комиссар Кочин, проводивший реквизицию имущества князя Тихвинского, был срочно вызван в Петроград, а упаковкой и доставкой коллекции руководил матрос Петровых. Сам Петровых был, конечно, вне всяких подозрений, поскольку по происхождению был из рабочих и на фронте показал себя преданным бойцом революции.

В упаковке коллекции, помимо Петровых, принимали участие еще два человека — бывший управляющий князя Илья Спиридонович Тараканов и плотник Егор Поселков, которого Петровых и Тараканов в своих показаниях называют просто Митричем.

Однако по материалам дела и Митрич и Тараканов также оказывались вне подозрения, поскольку упаковка ящиков производилась под строгим надзором самого Петровых, который ничего подозрительного за ними не заметил.

Этими сведениями и ограничивалось дело о похищении коллекции.

За отсутствием каких бы то ни было улик и вещественных доказательств, а также в связи с уходом следователя Веденкина на фронт следствие по делу было прекращено.

Изучив документы и поговорив с Витолем, Макар решил начать новое расследование с допроса задержанного попрыгунчика.

Макар допрашивал попрыгунчика в круглом зале. Все было уже расставлено по местам, и только белое пятно на плафоне напоминало о незавершенной затее Макара.

Макар поднял голову к потолку и, увидев незакрашенную Венеру, в сердцах ударил кулаком по столу.

— Скажешь или нет? — грозно обрушился он на попрыгунчика. — Я же не чиновник какой-нибудь, я твой брат, рабочий!

Попрыгунчик съежился.

— Я же говорю… Плюгавенький такой буржуйчик. В очках. В черном пальто.

— Очкастых да в черных пальто в Петрограде тысячи. Как его искать?

— Ты начальство, тебе виднее…

— Начальство, начальство… — рассердился Макар. — Четыре года как революция. Пора бы отвыкнуть от этой рабской психологии. А если, к примеру, завтра мировая революция, что будешь делать?

— А чего делать? — осклабился попрыгунчик. — Не знаю. Тебе виднее, ты начальство…

— Ох и темный ты… — огорченно вздохнул Макар. — Ну хоть голос у него какой, можешь описать?

— Голос у него жалобный. Я, говорит, денег вам цельную кучу отвалю. У меня денег, говорит, куры не клюют, А на что они нам, деньги?! Мы никого не трогаем, так только, пугаем, да и то больше буржуев недорезанных.

— Толку от тебя, Козихин, как от козла молока. Ну, к примеру, глаза у него какого цвета, волосы?

— Волосы? Не то лысый, не то в кепке. А глаза… я же говорю — в очках. В темных очках, вроде как у слепых.

— Ладно, подпиши…

Макар протянул протокол допроса Козихину, тот широко улыбнулся.

— Я неграмотный.

— Ставь крестик. Вот здесь.

Козихин пососал кончик чернильного карандаша и поставил крестик.

— Да, вспомнил, — спохватился он. — На ногах у него сапоги были хромовые… или галоши резиновые… В темноте блестели.

— Так сапоги или галоши?

Козихин задумался.

— Не помню. Вот только помню, что блестели. Может, калоши, а может, и сапоги.

Козихин, однако, неспроста путал галоши с сапогами. Человек, у которого попрыгунчики отняли картину, действительно носил галоши, но галоши глубокие, доверху закрывающие ботинки.

Галоши эти в то время, как Макар допрашивал Козихина, месили весеннюю грязь на пустынной дачной улице в Озерках, под Петроградом.

Увязая в жидкой и глубокой грязи, человек этот с плетеной кошелкой в руке направлялся к двухэтажной даче с цветными стеклами на огромной террасе. Остановившись у калитки, он оглядел дачу, казавшуюся необитаемой, обернулся и, убедившись, что улица пустынна, открыл щеколду, запертую изнутри, и толкнул калитку. По выложенной кирпичами дорожке он направился к крыльцу.

Поднявшись по узкой скрипучей лестнице, он оказался в просторной комнате с высокими, во всю стену окнами.

Посреди комнаты стояла холодная, как видно, давно не топленная железная печурка, а в углу — мольберт с потемневшей от времени картиной старого голландского мастера, изображавшей трех повес, пирующих в кабачке.

Повсюду у стен стояли картины в золоченых и дубовых рамах, картины без рам, рамы без картин и просто холсты, свернутые в рулоны.

— Кто там? — раздался простуженный голос из-под груды тряпья, валявшегося на низкой тахте.

— Добрый день, господин Тамарин, — произнес посетитель. — Это я.

Тряпье зашевелилось, и из него появилось бородатое лицо сравнительно молодого человека. Выбравшись из тряпья, он накинул на плечи солдатскую шинель и с брезгливой миной взглянул на вошедшего.

— Вы? Что вам? — спросил он, позевывая.

— Я принес два фунта коровьего масла и мерку пшена…

Тамарин взглянул на посетителя, на этот раз уже с некоторым интересом.

— А что еще принесли?

— Больше ничего, господин Тамарин. Это все, что мне удалось раздобыть.

— Врете, Тараканов. Я же вас знаю. У вас есть еще кое-что. На всякий случай. Если я заупрямлюсь. Так вот, считайте, что я заупрямился.

Тараканов немного поколебался и, пожав плечами, сказал:

— Сало есть… немного… меньше чем два фунта.

Тамарин расхохотался.

— Ладно, берите. Любую берите.

Тараканов отдал кошелку Тамарину, а сам направился к картинам. Он не выбирал. Он вытащил из стоявших у стены ту, которая была ближе всего к стене, аккуратно обтер ее от пыли и поднес к свету.

— Вы варвар, дорогой мой Тамарин, — сказал он, качая головой. — Вы так небрежны с картинами, будто это просто хлам, старый, негодный хлам.

— Вот именно — хлам. Старый, негодный хлам, — повторил Тамарин, роясь в кошелке. — Что вы там углядели?

Он подошел к Тараканову и, взглянув на картину, усмехнулся.

— Н-нда… — вздохнул он. — Хорошая работа. Тонкая… Очень даже недурная работа.

На картине был изображен мальчик в голубом.

В одном из петроградских дворов, похожих на темные глубокие колодцы с выложенным булыжником дном, невдалеке от Кузнецкого рынка, высокий молодой человек в черной широкополой шляпе, в ярко-оранжевой блузе и высоких охотничьих сапогах с отворотами голосом ярмарочного зазывалы обращался к выглядывавшим из окон обитателям дома.

— Граждане Советской России! Революция освободила вас от царя, помещиков и капиталистов! Я освобожу вас от рабства вещей.

Могучий голос человека в широкополой шляпе разбудил мальчишку, бывшего юного послушника Острогорского монастыря Иннокентия, а теперь обыкновенного петроградского беспризорника по имени Кешка, а по прозвищу Монах. Не было на Кешке ни скуфейки, ни рясы, и ничем он не отличался от двух своих приятелей, укрывающихся здесь на чердаке от холода и патрулей под рваным, в клочках ваты, грязным одеялом.

Услышав голос старьевщика, Кешка выбрался из-под одеяла, перелез через кресло с торчащими пружинами и, забравшись на ломберный столик, выглянул из чердачного окна. Внизу, в прямоугольном колодце двора несколько зевак окружили старьевщика в широкополой шляпе. Старьевщик сбросил с плеча мешок, и Кешка увидел, что вместо правой руки у него пустой рукав.

— В каждой квартире, у каждого хозяина найдется старая картина или хрустальная люстра, бронзовый канделябр или фарфоровая статуэтка, — продолжал он. — Вчера эти вещи украшали жизнь, сегодня они стали камнем на шее свободного человека! Несите эти камни сюда, и вы получите за них хорошие деньги, сотни тысяч, миллионы рублей!

Изящно поклонившись, он взмахнул шляпой. К старьевщику подошел невзрачный человечек в выцветшем сюртуке чиновника почтового ведомства и протянул ему полированный деревянный футляр.

Старьевщик приподнял крышку и восхищенно прищелкнул языком. В углублениях на вишневом бархате лежали два дуэльных пистолета с воронеными стволами и ручками, отделанными перламутром. Старьевщик вынул один из пистолетов, ловко подбросил его.

— Бельгийская безделушка, изготовленная в городе Льеже почти сто лет назад. Зачем гражданину свободной России эта бессмысленная и опасная вещица?! Я освобождаю вас от нее.

Кешка, раскрыв рот, следил за происходящим внизу.

— Осторожнее! — закричал человек, когда старьевщик взвел курок. — Один из этих пистолетов заряжен!

Вокруг старьевщика сразу образовалась толпа, пожилая женщина с трудом тащила мраморный бюст императора Александра I.

— Русских царей и императоров не покупаю! Испанских, французских, австро-венгерских, римских беру, русских — не беру.

За спиной Кешки послышался шум, чьи-то пронзительные крики. Мимо него прошмыгнули выбравшиеся на крышу приятели.

— Кешка, шухер! — крикнул один из них.

— Мотай! — закричал другой, и оба бросились наутек, громыхая по железной крышке. Кешка не успел опомниться, как из окна высунулась раскрасневшаяся физиономия разъяренной старухи.

— Воры! Грабители! — истошно заголосила она, схватив Кешку за ногу. — Попался, урка! Я тебе покажу, как белье воровать!

— Пусти! На что мне твое белье!

Кешка стащил с ее плеча мокрую наволочку и накинул на голову старухи.

— Караул, режут! — заголосила она.

В толпе раздался взрыв смеха.

А Кешка вырвался и побежал по крыше. Из другого окна проворно выскочил дворник и бросился ему наперерез.

— Ахмет, держи его! — закричала старуха, освободившись от наволочки.

Все забыли о старьевщике и, задрав головы, следили за погоней.

— Ахмет, он за трубой! — крикнула рыжая толстуха из окна верхнего этажа.

Старьевщик бросился к пожарной лестнице и, засунув за пазуху пистолет, ловко подтягиваясь одной рукой, стал подниматься вверх.

— Поймал! — раздался ликующий голос толстухи.

— Бей его! Бей негодяя! — послышался визгливый голос старухи.

— Отпусти мальчишку! Стрелять буду! — крикнул старьевщик, добравшийся до самого верха лестницы. Дворник тащил упиравшегося Кешку к слуховому окну. Старьевщик вылез на крышу и поднял пистолет.

— Отпусти мальчонку, или я сделаю дырку в твоем картузе, чтобы не повредить твою дурацкую голову!

Из окна третьего этажа выглянул пожилой человек, на полном лице которого острая бородка клинышком и тоненькие усики выглядели несколько легкомысленно при его тяжелой, осевшей к старости фигуре. Он выглянул из окна как раз в тот момент, когда старьевщик картинно подбросил левой рукой пистолет… Раздался выстрел и фуражка Ахмета полетела вниз во двор. Человечек, продававший дуэльные пистолеты, поднял фуражку дворника, и окружавшие его люди увидели дырку в тулье фуражки.

— Я предупреждал, что один из пистолетов заряжен, — испуганно пролепетал человечек.

Ахмет отпустил Кешку и скрылся в чердачном окне. Старьевщик снял шляпу и поклонился невольным зрителям этого представления. Потом он подошел к краю крыши и бросил пистолет в раструб водосточной трубы. Пистолет с грохотом пролетел все пять этажей и выскользнул из трубы к ногам хозяина.

— Вот это да… — вырвалось у Кешки.

— Идем, малыш, со мной, — торжественно сказал старьевщик и протянул руку Кешке.

— А вы… кто?.. — растерянно спросил Кешка.

— Я? — усмехнулся старьевщик. — Разрешаю тебе называть меня просто… Маркизом.

Они пошли по мокрой от весеннего дождя крыше и скрылись за дымовыми трубами.

Человек с бородкой проводил их взглядом и закрыл окно.

— Алена, — обратился он к женщине, сидевшей в кресле-качалке и читавшей какую-то французскую книгу. — Ты не помнишь. Алена, в двенадцатом году… или в тринадцатом, если я не ошибаюсь, мы смотрели с тобой в цирке Чиназелли номер «Однорукий Вильгельм Телль» — молодой человек левой рукой сбивал яблоко с головы мальчика…

— Помню, конечно, помню, это был эффектный номер, — сказала женщина. — А почему ты вдруг вспомнил об этом?

— Так… по странному стечению обстоятельств.

Он прошелся по комнате и остановился возле портрета, с которого он сам из того самого далекого двенадцатого года смотрел на самого себя сегодняшнего. В углу под портретом стояла подпись художника — И. Репин, а к раме была приделана медная дощечка с надписью

«Портрет известного криминалиста

Прокофия Филипповича Доброво. 1912 г.».

В крохотной комнатушке большого дома на Кронверкском или, точнее, на улице Красных зорь, как проспект стал называться после революции, сидели двое — хозяин комнаты, уже знакомый нам Илья Спиридонович Тараканов и узколицый блондин с тщательно приглаженными редкими белесыми волосами.

Закинув ногу на ногу, блондин курил длинную папиросу, с интересом разглядывая попугая в клетке, стоявшей на широком подоконнике.

— Мне нужны деньги и паспорт, — сказал Тараканов. — Вы принесли деньги и паспорт?

— Вы их получите, как только у меня в руках будет картина, которую вы мне обещали, — с акцентом произнес блондин.

— Я вам уже сказал. Картину похитили попрыгунчики.

— Да, да… Попрыгунчики… Я прекрасно понимаю, что это очень неприятно, — кивнул блондин, глядя на хозяина слегка выпученными глазами. — Я верю вам, господин Тараканов. Но мои компаньоны хотели бы убедиться в том, что коллекция князя действительно у вас. И мы с вами в прошлый раз договорились, что вы предоставите мне хотя бы одну картину. Любую, по вашему выбору.

Тараканов поправил очки и поднялся.

— Хорошо. Если вы так настаиваете…

Он подошел к тяжелому громоздкому буфету, занимавшему едва ли не половину всей комнаты.

— Что поделаешь, господин Тараканов. В наше трудное время всему нужны веские доказательства, — повторил блондин.

Тараканов достал из-за буфета завернутую в цветную ткань картину.

— О! — невольно вырвалось у блондина, когда Таракан он поставил на стул картину в скромной дубовой раме.

— Надеюсь, это доказательство, господин Артур?

— Пинтуриккио… Этому невозможно поверить, — восторженно прошептал господин Артур. — Мальчик в голубом.

— Мне срочно нужны деньги и паспорт, — быстро заговорил Тараканов. — Без них я ничего не могу сделать… «Амур и Психея» Буше уже висят в музее. Надеюсь, вам понятно, что это означает?

— Нет, простите, не понимаю.

— Это означает, дорогой господин Артур, — со сдержанным раздражением объяснил Тараканов, — что картина из исчезнувшей коллекции князя должна привлечь к себе вникание властей, что поиски коллекции неизбежно возобновятся. Они уже идут, вероятно. И я не исключаю, что меня уже разыскивают. Мне нужны деньги и паспорт, — снова повторил Тараканов и выжидающе посмотрел на Артура.

— Деньги вы получите завтра… так сказать, аванс… А документы…

Артур достал из кармана паспорт и протянул его Тараканову.

— Отныне вы есть Леопольд Францевич Авденис, коммерсант из Либавы.

Тараканов раскрыл паспорт и увидел фотографию человека с фатоватыми усами.

— Усы? — удивленно сказал Тараканов. — Почему усы?

— Да, я совсем забыл поставить вас в известность — Леопольд Францевич носит шнурбарт, усы.

— Но у меня-то их нет?! — возмутился Тараканов. — Для того, чтобы вырастить такие усы, понадобится полгода.

— Зачем полгода… Не надо… полгода… — Холеный господин протянул Тараканову конверт. — Здесь вы имеете… два шнурбарт… то есть два уса на всякий случай. — Он засмеялся. — Если вдруг ветром сдует. А это — лак, чтобы их наклеить. — Он вытащил из кармана маленькую бутылочку. — Отличный лак, немецкая фирма «Лейхнер».

— Ур-р-ра! Ур-р-ра! Ур-р-ра! — неожиданно закричал попугай.

На другой день Илья Спиридонович направился на набережную Фонтанки. Усы Леопольда Францевича Авдениса уже украшали его физиономию и если бы не темные очки, от которых Илья Спиридонович не мог отказаться, он был бы неузнаваем.

Моросил мелкий дождь. Тараканов шел, как бы прогуливаясь, держа обеими руками за спиной толстую трость с набалдашником. У Горбатого моста он остановился и, облокотившись на перила, долго разглядывал старенькую баржу, пришвартованную к гранитной стене набережной. Когда-то на ней привезли сюда дрова, а потом, в неразберихе прошлых лет, забыли о ее существовании. Тараканов перешел через Горбатый мост и направился к барже.

В трюме баржи, посреди каюты стояла докрасна нагретая «буржуйка», труба которой уходила в круглый иллюминатор. На стене, заклеенной старыми «Биржевыми ведомостями», висела картина в позолоченной раме, такая темная, что разобрать, что именно на ней изображено, было просто невозможно. На столе рядом с бюстом Наполеона стояла миниатюрная копия конной скульптуры Донателло.

Однорукий Маркиз, обнаженный до пояса, уже не был одноруким, в правой «несуществующей» руке он держал шпагу и показывал Кешке фигуры фехтования. Кешка зачарованно смотрел на Маркиза.

— Двойной выпад с переброской шпаги в левую руку… — пояснил Маркиз. — Прием, с помощью которого д’Артаньян одолел своего коварного противника Рошфора. Смотри внимательно. Ан, де, труа, катр, сенк…

Он показал Кешке прием и бросил ему шпагу.

— Репете!.. Ан! Де! Труа! Катер! Сенк!

Кешка повторил показанный прием.

— Для начала манифик! Если возникли вопросы — задавай!

— А что такое… манифик? — спросил Кешка.

— Манифик… — в переводе с французского, ну, скажем, «превосходно», «блестяще»!. Еще вопросы есть?

— Дяденька Маркиз, а где мне достать валенки?

Маркиз расхохотался.

— Валенки? Зачем тебе валенки? Зима-то вроде кончилась.

— Эта кончилась, другая будет.

Маркиз снова засмеялся.

— Будут тебе валенки.

— Так то не мне, дяденька Маркиз, большие нужны для Данилы.

— Для Данилы? Найдем и для Данилы. Итак, ан! Де! Труа! Катр! Сенк!

Илья Спиридонович, некоторое время стоявший возле баржи, неожиданно проворно для своего возраста перебрался через перила и, спустившись вниз по лестнице, скрылся в трюме.

Когда он открыл дверь в каюту, шпага, брошенная Маркизом, воткнулась в деревянную переборку прямо над его головой.

— Браво, — усмехнулся он.

— Что вам угодно? — сухо спросил Маркиз.

— Вы, кажется, не узнали меня? Меня прислал к вам Сергей Александрович. — Он смахнул рукой наклеенные усы.

— Присаживайтесь, — сказал Маркиз, усмехнувшись, и накинул на плечи свою оранжевую блузу. — Отец Иннокентий, выйди на палубу, подыши воздухом.

Кешка завернулся в одеяло и выскользнул из комнаты.

— Вы из Парижа, Илья Спиридонович? — спросил Маркиз, когда они остались вдвоем.

— Я получил от князя письмо. Сергей Александрович указал на вас как на человека, который может переправить через границу кое-что из его имущества, — тихо сказал Тараканов, протирая стекла очков.

— Я этим больше не занимаюсь, — ответил Маркиз, скручивая цигарку из газеты. — Я не хочу ссориться с Советской властью.

— Поэтому вы скупаете за гроши ценные произведения искусства и продаете их иностранцам?! — В голосе Тараканова Маркиз почувствовал угрозу.

— Что вы хотите переправить? — небрежно спросил Маркиз.

— Кое-какая живопись, скульптура.

— Много?

— Несколько ящиков, которые умещаются на одной подводе.

Маркиз усмехнулся.

— А Медного всадника вы не собираетесь отправить князю за границу?

— Нет. Медного всадника мы с вами оставим на месте.

— Простите мое любопытство, — сказал Маркиз, — но я хотел бы знать, где находятся эти ценности?

— Это вы узнаете в свое время.

Маркиз усмехнулся.

— Разрешите взглянуть на вашу трость, — сказал он и, взяв трость, быстрым движением отвинтил набалдашник и обнажил лезвие кинжала.

— Я купил эту трость в Гамбурге пять лет назад, но даже не подозревал о ее секрете.

— Вы неточны, господин Тараканов, эта трость действительно приобретена в Гамбурге, но не вами, а мною, в ту самую поездку, когда я сопровождал князя в качестве воспитателя его младшего сына. Как видите, Илья Спиридонович, я тоже кое-что знаю… Вы рассчитываете на мою помощь. А если я откажусь?

— Вы не откажетесь, — улыбнулся Тараканов. — Вы слишком многим обязаны князю. Это во-первых. А во-вторых… Я полагаю, вам не хотелось, чтобы большевики узнали, что бегство князя Тихвинского было организовано вами, господин Шиловский.

— Вы, кажется, вздумали меня запугивать, господин Тараканов? Запомните — я ничего не боюсь. Я не боюсь ни вас, ни бога, ни черта.

Он внимательно, изучающе поглядел на Тараканова.

— Насколько я понимаю… — сказал Маркиз. — Вызнаете, где находится коллекция князя?

Тараканов промолчал.

— Так, так, — усмехнулся Маркиз. — Значит, похищение коллекции дело ваших рук.

— Я это сделал по поручению князя, — улыбнулся Тараканов. — Вы знаете мою преданность его сиятельству.

— Ваша преданность? — Маркиз задумчиво посмотрел на Тараканова, потом подошел к двери и вытащил шпагу, торчавшую в деревянной переборке. Он несколько раз взмахнул шпагой, рассекая воздух, и наконец глухо, не оборачиваясь к Тараканову, сказал: — Хорошо. Я помогу вам переправить коллекцию через границу. Вы правы, я действительно многим обязан князю. И я не хочу, чтобы эти сокровища были разграблены… — И, обернувшись, добавил: — Или попали в ваши руки.

Тараканов улыбнулся.

— Вы не доверяете мне. Что ж, это ваше право. Со временем вы сами убедитесь, что я не обманываю ни вас, ни князя.

Маркиз поклонился.

— А этот ваш мальчуган… он нам пригодится, — сказал Тараканов. — Это очень хорошо, что у вас есть мальчуган.

На узорных воротах Знаменского имения князя Тихвинского висел большой амбарный замок. Калитка была тоже закрыта. Маркиз подсадил Кешку, и тот проворно перебрался через ограду.

— Отодвинь щеколду, — сказал Тараканов.

Тяжелая заржавленная щеколда не открывалась.

— Камнем стукни, — посоветовал Маркиз.

Кешка нашел камень и стукнул по щеколде. Щеколда подалась. С резким скрипом открылась калитка. Когда все трое вошли, Тараканов прикрыл калитку и задвинул щеколду. К опустевшему барскому дому вела широкая липовая аллея, заросшая травой. Поднявшись на парадное крыльцо, Тараканов достал ключ и открыл дверь. Из просторного вестибюля два полукруглых марша мраморной лестницы вели на второй этаж.

В парадных комнатах было полутемно. Свет едва проникал через закрытые ставни. На стенах не было картин, исчезли ковры, гобелены и мебель…

Тараканов остановился возле камина, на котором когда-то стояли часы со всадником. А Кешка подошел к зеркалу, покрытому густым слоем пыли. Он стал водить пальцам по стеклу и в луче пробивающегося из-за прикрытых ставен света постепенно появился причудливый контур сказочного коня с узкой длинной шеей, с вьющейся по ветру гривой… Маркиз подошел к зеркалу и нарисовал на Кешкином коне всадника в широкополой шляпе. Кешка засмеялся.

— А ну-ка поди сюда, — окликнул его Тараканов и, указав на камин, сказал: — Полезай.

— Не полезу! — заупрямился Кешка.

— А я тебе говорю — полезай! — вспылил Тараканов.

— С чего это я в печку полезу? — Кешка посмотрел на Маркиза.

— Зачем ему лезть в камин?

— Скажите ему, чтобы лез в камин, я объясню, что делать.

Маркиз кивнул Кешке, и тот скрылся за каминной решеткой.

— Нащупай колесико. Сбоку. Нашел?

— Нашел.

— Поверни налево.

— Не крутится.

— А ты посильнее!

Тараканов прислушался к едва уловимому скрипу, доносившемуся из камина. И вдруг камин слегка вздрогнул и медленно стал поворачиваться, открывая тайник…

— Черт побери! — засмеялся Маркиз. — Надежное местечко!

Камин, повернувшись, открыл проход в темную комнату.

Тараканов нащупал в темноте фонарь, зажег его и осветил узкую комнату. Комната была пуста.

Кешка нагнулся и поднял с пола разбитую фарфоровую статуэтку.

— Что ты там нашел? — спросил Маркиз.

Он взял у Тараканова фонарь и осветил голубую фарфоровую фигуру коня с отбитым крылом.

— Лошадка… С крылами, — сказал Кешка.

— Это Пегас. Крылатый конь вдохновения, — сказал Маркиз.

В дрожащем свете фонаря Пегас казался сказочно-прекрасным. Его глаза диковато смотрели на Кешку, а сохранившееся крыло, казалось, вздрагивало и трепетало.

— Где же ваши… ящики? — спросил Маркиз у Тараканова.

Тараканов вырвал из рук Кешки Пегаса и со злостью швырнул его на пол. Конь разлетелся вдребезги.

— При чем же тут этот… несчастный Пегас? — усмехнулся Маркиз.

К воротам имения тем временем подъехал удивительный кортеж. Впереди, на извозчике, рядом с молодой красивой дамой в пудреном парике сидел разбитной парень в кожаной тужурке, с мотоциклетными очками, поднятыми на лоб. За извозчиком ехал ломовик с ящиками и полосатой сторожевой будкой. За ломовиком следовала телега с гусарами и гренадером в высокой шапке, а еще дальше шесть лошадей, запряженных цугом, тащили золоченую карету, в которой какие-то молодые люди распевали «Яблочко». Кортеж остановился около ворот, парень с мотоциклетными очками соскочил с пролетки и, открыв амбарный замок, распахнул ворота. Вся процессия с шумом подкатила к барскому особняку.

Перепачканный сажей Кешка выбрался из камина, снова закрывшего вход в тайник, в ту минуту, когда снизу послышался шум.

— Кто это? — встревожился Тараканов. — Что там за люди?

Маркиз подтолкнул Кешку за плечи.

— Ну-ка, отец Иннокентий, сбегай, узнай, что там происходит.

Возле парадного подъезда заканчивались приготовления к киносъемке.

Возле полосатой будки прохаживался гренадер со старинным ружьем, у лестницы стояла карета, в которой сидела красавица в пудреном парике, на высоких козлах восседал ливрейный кучер в треуголке, а в открытой автомашине рядом с оператором и кинокамерой стоял наголо обритый режиссер в клетчатой курточке с накладными карманами. Приложив рупор ко рту, он кричал:

— Приготовились!.. Поехала карета! Камера!

Оператор завертел ручку. Гренадер сделал «на краул». Дама, приложив к глазам лорнет, кокетливо выглянула из-за занавесок кареты.

— Стоп! — закричал режиссер. — Где грумы? Не вижу грумов! Боржомский, где грумы?!

Парень в мотоциклетных очках бросился к режиссеру.

— Какие грумы, Яков Николаевич? В сценарии грумов нет.

— А голова у вас на плечах есть?! — кричал режиссер. — Парадный выезд, шестерка цугом, ливрейный кучер, а кто на запятках? Я вас спрашиваю, кто на запятках?!

— На запятках? Пожалуйста, Яков Николаевич, я сам встану на запятки…

— Мне нужны грумы или хотя бы… негритенок!

— А где я возьму вам негритенка?! Мы с вами не в Африке, Яков Николаевич.

— Вы уволены, Боржомский. Съемка отменяется, — неожиданно спокойно сказал режиссер и стал раскуривать погасшую на ветру трубку.

Именно в этот момент парадная дверь приоткрылась и из нее выглянула удивленная физиономия Кешки.

— Съемка продолжается! — снова закричал Яков Николаевич. — Я нашел вам грума, Боржомский. Берите этого мальчишку, и чтоб через пять минут на запятках был негритенок!

Маркиз через щель в ставнях увидел, как Боржомский схватил Кешку за рукав и потащил к костюмерше, стоявшей на подводе у раскрытого ящика с костюмами.

— Пойдемте, Илья Спиридонович, нам тут делать больше нечего. Полюбопытствуем, как снимают кино.

— Стоит ли рисковать? — спросил Тараканов.

— Не бойтесь, — ответил Маркиз. — Кроме съемки, их сейчас ничего не интересует.

Когда Тараканов и Маркиз вышли на парадное крыльцо, режиссер сразу же обратил внимание на элегантную фигуру Маркиза.

— Хорошо стоишь! — крикнул ему режиссер. — Так и оставайся. Наденьте на него камзол! А вы, — крикнул он Тараканову, — будете открывать дверцы кареты!

— А по какому, простите, праву… — начал было Тараканов.

— Не спорьте, Илья Спиридонович, — остановил его Маркиз. — Отдадим несколько минут нашей жизни «Великому Немому»!

Рассуждать было поздно — на них уже надевали цветные камзолы и пудреные парики.

— Съемка! — закричал режиссер. — Поехала карета! Камера!

Карета тронулась. Кешка с вымазанной черной краской физиономией в непомерно большом камзоле и в парике, с растерянным видом трясся на запятках. Когда карета остановилась, Тараканов, бессмысленно улыбаясь, распахнул дверцы, красавица медленно и величественно поднялась по ступеням, и Маркиз застыл в изящном поклоне.

Когда съемка закончилась, режиссер подозвал к себе Кешку и сказал:

— В понедельник приходи на кинофабрику. Я начинаю снимать новую фильму «Гуттаперчевый мальчик». Будешь играть роль! А пока держи!

Он достал из сумки, лежащей на сиденье, буханку хлеба и отдал ее Кешке.

Автомобиль загудел и тронулся вслед за шумным кортежем, покидавшем имение.

— Это что, гонорар? — спросил Кешу Маркиз, показывая на буханку.

— Не… хлеб… — улыбнулся Кешка, махнув на прощание рукой режиссеру.

— Ну что ж, Илья Спиридонович, — усмехнулся Маркиз. — Вас кто-то опередил?

— Отвратительный у вас характер, — поморщился Тараканов. — Только вы напрасно злорадствуете… Еще не все потеряно, Шиловский. Для начала мы поместим вашего мальчугана в детский дом имени Парижской коммуны.

Когда к имению подъехала пролетка и из нее вышли Макар и Петровых, шумные кинодеятели были уже далеко, а Маркиз, Тараканов и Кешка уныло брели к станции, каждый погруженный в собственные мысли.

Петровых, в старом бушлате, надетом на косоворотку, в картузе, сменившем матросскую бескозырку, утратил свой грозный вид и даже ростом стал вроде бы поменьше. Остановившись на крыльце черного хода, Петровых, щурясь от яркого солнечного света, закурил папиросу.

Здесь за городом еще виднелись островки почерневшего снега, а с крыш, из водосточных труб стекала вода.

— Тут на крыльце у меня круглосуточный пост был. И у парадного хода часовой стоял, — рассказывал он Макару. — Дом после пропажи прочесали, можно сказать, насквозь и даже глубже. Нет тут коллекции, точно — нет, можешь мне поверить.

Они вместе обошли вокруг дома, вышли к парадному крыльцу, где всего час назад разыгрывалась сцена из старинной роскошной жизни.

Макар открыл дверь и вошел в вестибюль.

— Вот по этой лестнице аккурат ящики и таскали… — объяснял Петровых, поднимаясь по лестнице. — Гляди-ка, перила поломанные… Мы и поломали, язвия его дери…

— Чердак обыскивали? — спросил Макар.

Глаза его смотрели на Петровых строго и недоверчиво.

— Обыскивали, — пожал плечами Петровых.

— Стены простукивали? Подвалы осматривали?

— Вроде простукивали, — снова повторил Петровых.

— Вроде, — передразнил Макар. — Здесь должны быть ящики! Больше им быть негде! — с завидной уверенностью сказал он и решительно направился на чердак.

Через два часа мрачный, перепачканный, весь в пыли и паутине, с продранным локтем, Макар бродил по пустынному дому уже без прежней уверенности. Нигде не было даже следов, способных натолкнуть его на какие-либо предположения.

Петровых сочувственно поглядывал на Макара и тяжело вздыхал.

— Митрича, плотника… допрашивал? — спросил Петровых, когда они наконец уселись покурить на подоконнике в зале второго этажа.

— Митрича… нет.

— Возьми его в оборот. Он ящики сколачивал, может, чего и знает.

— Нету Митрича, — вздохнул Макар.

— Как так нету?

— Кокнули Митрича.

— Наши?

— Нет.

— Белые?

— Нет.

— А кто же?

— Бандиты.

— А старуху княгиню видел?

— Нет. В прошлом году умерла от тифа.

Петровых почесал затылок.

— А Тараканова… допрашивал?

— Нет, — вздохнул Макар. — Пропал Тараканов. Исчез. Будто сквозь землю провалился…

— Шутка сказать… Три года прошло… Ищи ветра в поле.

Макар еще раз оглядел стены, обитые вишневым шелком, с большими темными прямоугольниками на тех местах, где когда-то висели картины.

— Нечего здесь делать, — сказал он сокрушенно. — Пошли.

Решительно натянув кепку, он направился к выходу. И вдруг, проходя по залу, он остановился. Возле большого камина на затянутом пылью паркете виднелась какая-то свежая, едва заметная полоса. Эта дугообразная полоса как бы от раскрывавшейся двери возле камина была непонятна и неестественна.

Макар внимательно осмотрел пол. На паркете виднелись следы ног. Их было много, и разобраться в них было почти невозможно, хотя Макар, как ему казалось, узнал следы собственных сапог и матросских ботинок своего спутника — они проходили здесь, наверно, раз десять. Но дугообразная полоса никак не могла быть объяснена их собственным присутствием. Макар провел ладонью по мраморной поверхности камина, ощупал ребра, нагнулся, заглядывая в печное отверстие.

— Ты чего увидел, а? — спросил Петровых.

Макар вскочил и выбежал из комнаты. Потом вернулся с большой кувалдой и ломом и, задыхаясь от волнения, сказал:

— За камином тайник. Факт.

Он забрался на каменную решетку и стал ломом дробить кирпич. Кирпич не поддавался.

— Ну-ка я попробую. — Взяв кувалду, Петровых сменил Макара.

Макар ликовал — он предвкушал победу. И действительно, вскоре ему с Петровых удалось пробить такое отверстие, через которое Макар проник в тайник.

Но и его, как и Тараканова, ожидало разочарование.

— Пусто? — спросил Петровых.

— Пусто, да не совсем. — Макар протянул Петровых осколок Пегаса. — Коллекция была здесь. Обвели тебя вокруг пальца как маленького, Петровых!

Шведский коллекционер Ивар Свенсен завтракал в номере парижской гостиницы «Мажестик», когда его секретарь доложил о приходе посетителя.

— Вас хочет видеть князь Тихвинский.

Свенсен, высокий, нестарый еще человек с поседевшими слегка висками, нахмурился:

— Я не могу его принять. Я занят…

— Господин Свенсен, рано или поздно вам придется встретиться с князем, лучше не откладывать.

Нильс вышел, а Свенсен подошел к мольберту, на котором стояла картина Пинтуриккио «Мальчик в голубом» и накинул на нее кусок материи.

— Ну что ж, Нильс, вы, пожалуй, правы. Пригласите его.

Вошел Тихвинский. Это был несколько располневший, но подвижный человек среднего роста, с чуть насмешливым выражением глаз.

— Господин Свенсен, — сказал князь, поклонившись. — Я весьма сожалею, что наше знакомство происходит при малоприятных для нас обоих обстоятельствах.

— Я тоже сожалею, — ответил Свенсен.

— Картина, которую вы приобрели у неизвестного лица, является моей собственностью. Вы крупный коллекционер, я не сомневаюсь, что в вашей библиотеке есть каталог моей коллекции, и, таким образом, вы, разумеется, отлично знаете, что приобретенная вами картина принадлежит мне.

— Принадлежала, — сухо сказал Свенсен.

— Принадлежит, — улыбаясь, сказал Тихвинский. — Цель моего визита состоит в том, чтобы заявить вам: я буду вынужден обратиться в суд с просьбой вернуть картину мне, как законному владельцу.

— Это ваше право, князь. Но вряд ли у вас что-либо выйдет.

— Поживем — увидим, господин Свенсен, — снова улыбнулся Тихвинский. — Но прежде чем уйти… я хотел бы взглянуть на картину. Простите мою сентиментальность, но я не видел ее несколько лет.

Свенсен подошел к мольберту и откинул драпировку.

Тихвинский приблизился к мольберту.

— Вы подновляли ее? — спросил он.

— Нет, — насторожился Свенсен.

— Странно, — сказал Тихвинский. — У меня такое впечатление, будто ее заново покрыли лаком.

Он взял в руки картину и осмотрел холст с тыльной стороны. Потом подошел с полотном к окну и, внимательно рассмотрев холст, снова поставил картину на мольберт.

— Я должен извиниться перед вами, господин Свенсен. Я не буду подавать в суд. Не буду потому, что эта картина не моя.

— Не ваша? — растерялся Свенсен.

— Не моя. И не Пинтуриккио!

— Не Пинтуриккио? Но ведь я консультировался со специалистами.

— На всех картинах моей коллекции на обратной стороне холста есть оттиск моего герба. Вам подсунули фальшивку. Превосходную, я бы даже сказал — талантливую… но подделку!

— Вы уверены в этом, князь?

— Да… Свой герб на подлинник я наносил собственноручно. Что касается этой копии, то я ее знаю. Она написана нашим петербургским художником Борисом Тамариным, можно сказать, гением своего дела. Не знаю, во что она вам обошлась, но могу вас утешить, господин Свенсен. Лет через сто талантливые подделки Тамарина, быть может, будут цениться немногим дешевле подлинников.

Витоль стоял у окна своего кабинета и смотрел, как на каменных плитах двора две девочки и свободный от дежурства молоденький милиционер играли в классы.

Макар докладывал о результате розыска.

— Картина похищения в целом представляется так. Люди, принимавшие участие в упаковке коллекции, в самый последний момент незаметно для Петровых подменили ящики. Ящики со всякой рухлядью прибыли в Петроград, а подлинная коллекция была спрятана сначала в имении, а потом перевезена в какое-то другое место.

— Это твоя догадка? — спросил Витоль, не оборачиваясь.

— Нет, Карл Генрихович, не догадка. Я обнаружил тайник за камином, в одной из парадных комнат, — ответил Макар. — Там валялись осколки фарфоровой фигурки Пегаса, обозначенной в списке коллекции. Факт, а не догадка.

— Куда же девалась коллекция? — Витоль обернулся и посмотрел на Макара. — В какое другое место ее перевезли? И кто это сделал?

Макар пожал плечами.

— В марте прошлого года мальчишки в Знаменском видели, как плотник Егор Поселков вывез из имения какие-то ящики, — сказал Макар.

— Куда?

— Не знаю.

— А Поселкова ты разыскал? — нетерпеливо спросил Витоль.

— Нет.

— Почему?

— Бандиты его убили. Лагутинцы.

— А человека, у которого попрыгунчики похитили картину, ты нашел?

— Нет, — огорченно произнес Макар и добавил: — Судя по описанию Козихина, это, вероятно, Тараканов.

— Тараканов? — заинтересовался Витоль.

— Управляющий имением Тихвинского, — пояснил Витоль. — Вскоре после реквизиции коллекции он куда-то уехал. Появился в Петрограде у княгини Тихвинской незадолго до ее смерти, затем исчез.

Витоль прошелся по кабинету и снова остановился у окна. Он вдруг обратил внимание на куст сирени у высокой кирпичной стены, выпустивший первые зеленые листики.

— Весна… — сказал он негромко.

— Что? — не понял Макар.

— Весна, говорю… Время идет, а дело наше не двигается. Как ты объясняешь следы возле камина? Следы свежие?

— Свежие… Какие-то негодяи узнали о тайнике, проникли в него, но тоже опоздали.

Витоль вернулся к столу.

— Что же ты намерен делать дальше?

— Вызвать всех имеющихся в Петрограде Таракановых и устроить им очную ставку с Козихиным.

Витоль улыбнулся.

— Сколько, по-твоему, Таракановых в Петрограде?

Макар пожал плечами.

— Думаю, несколько тысяч, Макар. Во всяком случае, очень много. Но тот Тараканов, который нам нужен, если только он действительно замешан в этом похищении, к нам не явится.

— Опыта у меня маловато, — вздохнул Макар. — Боюсь, что не справлюсь я с этим делом, товарищ Витоль.

Макар опустил голову. Витоль обнял его за плечи.

— Дело это серьезное, Макар, и тебе, пожалуй, не по плечу… — Он задумался и, помолчав немного, сказал. — Есть в Петрограде человек, который мог бы нам помочь. Видный криминалист, опытный сыщик, большой знаток искусства… Правда, сильно обижен на нас… На Советскую власть… — Витоль усмехнулся. — Попробуй, может быть, тебе удастся его уговорить.

— Вы говорите о Доброво? — спросил Макар.

— Да, — задумчиво сказал Витоль. — Прокофий Филиппович Доброво.

Прокофий Филиппович Доброво, покачиваясь в качалке, терпеливо выслушал Макара и тихо спросил:

— Зачем, молодой человек, вы мне все это рассказываете, а?

— Мы очень просим вас, Прокофий Филиппович… — начал было Макар, но Доброво прервал его.

— Напрасно просите, господин Овчинников, — так же тихо сказал он. — Во-первых, употребляя вашу терминологию, я политическая ищейка, и обращаться вам, представителю революционного пролетариата, ко мне не следовало. Так-то-с.

— Прокофий Филиппович… — попытался вставить слово Макар.

— Во-вторых, — так же тихо, не давая себя прервать, продолжал Доброво, — кому сегодня нужна эта коллекция, когда Россия летит в тар-тарары?!

— Но, Прокофий Филиппович… — снова опередил его Макар.

— И, наконец, в-третьих, — так же неумолимо продолжал Доброво. — Вы здесь выразились в том смысле, что я буду получать у вас паек. Запомните, господин Овчинников, Доброво не продается ни оптом, ни в розницу. Так-то-с…

— Но вы специалист своего дела, вы опытный сыщик!

— Я не сыщик, — презрительно сказал Доброво. — Я — криминалист. Сюда в этот кабинет приходили за советом крупнейшие юристы России. В этом кресле сиживал ныне здравствующий Анатолий Федорович Кони, если вам что-нибудь говорит это имя. Меня приглашали на консультации в Париж, в Милан, в Амстердам и даже в Венецию. И этот мой портрет, — он показал на портрет, висевший на стене, — писал сам Илья Ефимович Репин! Вот так-то-с!

Доброво поднялся и, перебирая четки, направился к выходу. Он распахнул дверь перед Макаром, показывая, что разговор окончен.

— Очень жаль, Прокофий Филиппович, что вы отказываетесь нам помочь, — жестко сказал Макар. — Вы, конечно, уверены, что без вашей помощи мы с этим делом не справимся. У вас опыт, знания, у меня их нет. Если хотите знать, я только сегодня утром ходил к Витолю, отказывался от этого дела. Но сейчас… Запомните, господин Доброво, я найду эту коллекцию. Найду, если даже ее утащили черти. Можете считать, что я у вас не был!

Макар вышел из кабинета и тут же вернулся.

— Личный вопрос задать можно?

— Можно, — усмехнулся Доброво.

— В девятьсот двенадцатом году в деле об ограблении ссудной кассы как вы догадались, что именно Ковригин спрятал деньги?

— Случайно, — засмеялся Доброво.

— Случайно? — недоверчиво переспросил Макар.

— Совершенно случайно, молодой человек. Правда, должен заметить, что подобные счастливые случайности идут в руки только тому, кто их ищет.

— Не хотите сказать… Ваше дело.

И Макар быстро вышел из кабинета.

Доброво подошел к окну. Через знакомый двор шел Макар. Когда он скрылся в подворотне, Доброво обернулся и увидел жену. Кутаясь в белую шаль, она спросила:

— Ты отказался?

— Ты же знаешь, Алена, Доброво не продастся, — горько сказал Прокофий Филиппович.

— Это я знаю. Но нам с тобой совсем нечего есть, Проша, — грустно улыбаясь, сказала жена.

— Я сказал, что Доброво не продается… Это так. Но мы продадим… другого Доброво.

И он посмотрел на свой портрет.

В зале французского искусства XVIII века Петроградского музея экскурсовод рассказывал о картине Франсуа Буше «Амур и Психея». Экскурсанты — рабочие и красноармейцы, с суконными шлепанцами на грубой обуви, окружили хрупкую седую женщину в заштопанной шерстяной кофте.

— Франсуа Буше — один из крупнейших живописцев эпохи рококо, — восторженно говорила она. — Своими декоративными картинами, преимущественно на мифологические и эротические сюжеты, он обслуживал вкусы аристократии и разбогатевших откупщиков. Франсуа Буше умер в 1700 году.

Среди экскурсантов в таких же шлепанцах на сапогах, как и у всех, стоял Макар. Он напряженно вслушивался в слова экскурсовода, не отрывая глаз от картины Буше.

— «Амур и Психея» — картина из коллекции бывшего князя Тихвинского, необычайно характерна для живописной манеры Буше. Обратите внимание на смелую живописную лепку и теплые, насыщенные краски, позволяющие художнику передать материально-чувственный облик изображаемого.

Экскурсанты теснее окружили женщину, внимательно разглядывая картину.

— И хотя перед нами мифологический сюжет, — продолжала женщина, — мы с вами восхищаемся умением художника ярко передать красоту человеческого тела и пробуждение в юных героях первого трепетного чувства любви.

Девушка в белом платочке украдкой взглянула на стоявшего рядом паренька и, слегка покраснев, потупила глаза.

— А теперь мы пройдем в следующий зал, где вы познакомитесь с искусством Великой французской революции.

Экскурсанты, волоча шлепанцы по блестящему паркету, направились к дверям.

— Я задержу вас на минуту, — негромко сказал Макар, останавливая экскурсовода. — Вы уверены, что эта картина… та самая, из коллекции князя Тихвинского?

— Несомненно. Ее подлинность установлена специалистами по ряду признаков, в том числе по фамильному гербу Тихвинских на обратной стороне холста.

— Я из угрозыска, — тихо сказал Макар и показал свое удостоверение. — Покажите мне… обратную сторону холста.

— Нет, нет! — растерянно залепетала женщина… — Это невозможно. Необходимо специальное разрешение директора… Я не могу…

— Не будем спорить, гражданка, — решительно оборвал ее Макар и, подойдя к картине, повернул ее к себе, не снимая со шнура.

— О господи! — вздохнула женщина.

В углу справа на полотне виднелся герб — два оленя с двух сторон тянулись к кроне вишневого дерева.

— Я где-то видел этот герб, — сказал Макар. — Черт побери, где я видел этот герб?

— Не знаю, — испуганно пролепетала женщина.

Воспитанники детского дома возвращались из бани. Они шли, выстроившись попарно, по булыжной мостовой. А сзади на подводе везли мешки с бельем, шайки и веники. Впереди колонны шла миловидная девушка в длинной юбке, в шляпке с бантом и в сапогах. Коротко остриженные воспитанники приближались к бывшему княжескому особняку с песней.

Долой, долой монахов,

Раввинов и попов,

Мы на небо залезем,

Разгоним всех богов!

Кешка, шагающий в общем строю, не пел. Песня была для него слишком кощунственной. Но шагавший рядом паренек, заметив, что Кешка не поет, ткнул его кулаком в бок, и Кешка вместе со всеми подхватил песню:

Раз, два,

Горе — не беда!

Направо — околесица,

Налево — лабуда!

С колонной поравнялся Маркиз в своем экзотическом наряде однорукого старьевщика. Когда воспитательница прошла мимо него, Маркиз склонился в изысканном поклоне.

— Коман са ва, мадемуазель? — произнес он по-французски.

— Са ва, — улыбнулась воспитательница.

Мальчишки захохотали.

— Сова! Сова! — закричали они.

Кешка, отстав от ребят, подбежал к Маркизу.

— Как дела? — тихо спросил Маркиз.

Кешка неопределенно пожал плечами.

— Иннокентий! — послышался голос воспитательницы.

— Сейчас, — откликнулся Кешка, влюбленно глядя на Маркиза.

Маркиз задумчиво ворошил спутанную Кешкину шевелюру.

— Ты узнал, где в доме помещается котельная?

— В подвале у черного хода.

— Слушай меня внимательно. За котельной есть комнатушка вроде столярной мастерской.

Кешка кивнул.

— Ночью, когда все уснут, — продолжал Маркиз, — спустишься в мастерскую. В левом углу под верстаком есть люк.

Маркиз протянул Кешке большой слегка заржавленный ключ.

— Найдешь на крышке люка круглое отверстие, вставишь ключ и повернешь три раза. Под люком будет винтовая лестница. Спустишься по ней в нижний подвал. Там под самым потолком… дверь железная, закрытая на щеколду. Откроешь щеколду. Я буду ждать за дверью. Понял?

— А чего там искать в подвале? — спросил Кешка.

— Ящики. Много ящиков.

Маркиз как-то странно — не то виновато, не то насмешливо поглядел на Кешку и отвернулся.

— Запомнил? Повернуть ключ надо три раза.

— Запомнил, — улыбнулся Кешка.

— Ну, беги! — Маркиз шлепнул Кешку по спине и, нахмурившись, быстро зашагал прочь.

Кешка с некоторым недоумением поглядел ему вслед и, сунув ключ за пазуху, побежал догонять ребят. Догнал он их уже в воротах, над которыми висел транспарант на красном полотнище с надписью.

«Детский дом № 6 имени Парижской коммуны».

Макару понадобился целый день, прежде чем он вспомнил, где он видел этот герб с двумя оленями и вишневым деревом. Каждый день, направляясь в угрозыск, он проходил мимо роскошного барского дома, где на двух каменных квадратных столбах парадных ворот красовалось по гербу с оленями. Вечером того же дня он входил в эти ворота бывшего городского особняка князей Тихвинских, где теперь располагался детский дом.

Директор детского дома, уже немолодой человек в старомодном пенсне на шнурке, покашливая в платок, который он все время держал возле рта, поручил Макара молоденькой воспитательнице, которая представилась ему как Анна Дмитриевна. Вместе с Макаром они обошли весь дом, это заняло довольно много времени, побывали на чердаке и в подвалах, и уже совсем поздно, когда воспитанники укладывались спать, они поднялись в учительскую, где Макар принялся расспрашивать Анну Дмитриевну.

А тем временем Кешка со свечкой в руках спустился в подвал. Здесь было сыро. Где-то мяукала кошка… Он прошел через котельную, выбрался в длинный коридор и вдруг услышал какие-то странные звуки, чавканье, приглушенные голоса.

— Эй ты, шкет, дай ложку.

— Дай кастрюлю!

— Там пусто.

— Как пусто? Была полная кастрюля.

— Вот сволочи, всю кашу сожрали!

Кешка загасил свечу.

В коридор вывалилась компания с большой кастрюлей. Мальчишки пробежали мимо котельной и скрылись. Кешка зажег свечу и толкнул дверь столярной мастерской. В углу были сложены старые доски, на полу лежали поломанные стулья и кресла, на верстаке валялись брошенные инструменты. Под верстаком пол из кафельных плиток был завален опилками и стружкой. Кешка поставил свечу, разгреб опилки и стружку, отодвинул верстак и, присмотревшись, увидел отверстие для ключа, забитое опилками. Кешка улегся на пол и стал прочищать замочную скважину гвоздем. Потом вставил ключ и с трудом повернул его три раза. Щелкнула какая-то пружина и большой квадрат, выложенный плитками, слегка приподнялся. Кешка открыл люк и, взяв свечку, стал спускаться по винтовой лестнице…

Помещение, в котором он оказался, было большим сводчатым подвалом с кирпичным полом. Со стен сочилась вода… Послышался слабый писк, и в дрожащем свете свечи Кешка увидел двух крыс, внимательно наблюдавших за ним. Кешка попятился к лестнице, как вдруг сверху по металлическим ступенькам скатилась целая ватага ребят. У одного из них в руках была большая керосиновая лампа. Он приблизил ее к лицу Кешки и сказал:

— Монах?! Ты что тут делаешь?

— Ничего, — испуганно сказал Кешка.

— Шпионишь, гад! — придвинулся к нему долговязый паренек с кастрюлей в руках.

— Не трожь его, Верзила, он безвредный, — сказал мальчишка с лампой.

— А чего он сюда залез? — не унимался парень с кастрюлей.

— Глядите, шпана, сундук!

Мальчишки бросились к стене, где одиноко стоял кованый сундук, сорвали заржавевший замок и откинули крышку. Сверху лежал овчинный полушубок, под ним оказались носильные вещи, сапоги, валенки… Мальчишки мгновенно опустошили сундук. Парень с кастрюлей уселся на пол и стал примерять огромные новые валенки.

— Валенки мои! — бросился к нему Кешка. — Отдай!

— Катись, пока не схлопотал! — угрожающе сказал Верзила.

Кешка бросился к нему и, ухватившись за валенок, сорвал его с ноги.

— Мои валенки! — закричал он, прижимая их к груди. — Я сюда первый пришел.

Верзила поднялся с пола и пошел на Кешку.

— Убью, — мрачно сказал он. — Положь валенки, или сейчас убью…

Он вытащил из кармана ножик и раскрыл его.

— Убивай. Валенки не отдам.

— На что они тебе? — смягчился Верзила. — Ты в них утонешь.

Мальчишки облегченно захихикали.

— Мои валенки, — упрямо повторил Кешка.

Верзила вырвал сапоги у стоящего рядом пухлого мальчугана и сказал:

— Подавись своими валенками, я сапоги возьму.

И, усевшись на пол, он стал примерять сапоги.

Пухленький мальчуган захныкал.

— Не хнычь, Булочка, они тебе велики, — миролюбиво сказал Верзила.

Кешка, прижимая к груди валенки, оглядел помещение. Кроме сундука, в подвале ничего не было…

Верзила напялил сапоги, скомандовал своей компании: «Айда, ребята!» — и вся компания так же стремительно, как появилась, исчезла в люке.

Кешка подставил к железной двери под потолком лестницу, валявшуюся на полу, поднялся по ней и с трудом отодвинул щеколду. Половинка двери со скрипом открылась, и в подвал просунулось лицо Маркиза.

Маркиз оглядел подвал и усмехнулся.

— Где же наши ящики? А, Иннокентий?

— Нету. Вот только сундук.

— Ладно, пошли отсюда…

Он подал Кешке руку и, оттолкнув ногой лестницу, захлопнул дверь. Именно в это мгновение компания Верзилы снова появилась на винтовой лестнице. С ужасом увидели они, как в пустом подвале падает лестница, и бросились бежать наутек.

Макар все еще сидел с Анной Дмитриевной в учительской.

— Трудно с ребятами, — говорила она, — с виду они дети, малыши, а такое успели повидать за эти годы, что знаете — я просто иногда теряюсь…

Макар же настойчиво продолжал расспрашивать девушку.

— А что, Анна Дмитриевна, из служащих… бывших служащих князя, никто у вас не работает?

— Нет, не работает. Когда я пришла сюда, года два назад, говорили будто работал тут какой-то столяр. Не помню, правда, его фамилии, я его не застала. Слух прошел, что он уехал в деревню, а там его бандиты убили.

— Не Поселков ли его фамилия? — насторожился Макар.

— Не помню… Его все называли по имени — Егор.

В эту минуту в комнату вбежал пухлый мальчуган с трясущимися от страха губами.

— Привидение! — закричал он. — Анна Дмитриевна, там, в подвале, привидение!.. — За спиной мальчика толпилась вся компания Верзилы с белыми от страха лицами.

— Привидений не бывает, Булочка. Запомни, это просто суеверие, — твердо, хотя и не очень уверенно, сказала воспитательница.

— Какие еще там привидения? — сказал Макар. — А ну-ка пойдемте, покажите, где они, эти ваши привидения?

Ребята толпились на винтовой лестнице, не решаясь спуститься вниз, Анна Дмитриевна трясущейся рукой держала фонарь, а Макар, оглядев подвал, приставил к стене лестницу и, взобравшись на нее, приоткрыл дверь.

По пустынной улице, залитой белесым сумраком, четко постукивая копытами, ехал конный патруль.

В Петрограде начинались белые ночи. Маркиз и Кешка шли по набережной. И вдруг Маркиз остановился.

— Ты погляди, Иннокентий, какая красота!

Кешка огляделся.

— Где? — спросил он.

— Вокруг, всюду, — сказал Маркиз.

В белесой прозрачности белой ночи Кешка шел за Маркизом, широко шагавшим по набережной Невы с таким видом, будто он сам построил этот город. Он то и дело останавливался, протягивая вперед руку, как бы говоря — смотри! И мальчику открывалась неведомая дотоле красота города, реки, ночи…

Когда они остановились у Медного всадника, Маркиз спросил у Кешки:

— А ты не боишься, что он вдруг поскачет?

— Он железный, — улыбнулся Кешка.

— Медный, а не железный. Но однажды ему это не помешало. Он поскакал! Один бедолага здорово перепугался.

Бежит, и слышит за собой

Как будто грома грохотанье,

Тяжело-звонкое скаканье

По потрясенной мостовой!

Кешка испуганно попятился.

— Не бойся, — засмеялся Маркиз. — Это всего лишь стихи.

Возле сфинкса у Академии художеств Маркиз и Кешка уселись на гранитной лестнице у самой воды.

— Вот что, отец Иннокентий, — тихо сказал Маркиз. — Ты больше ко мне не ходи. Живи в своем доме имени Парижской коммуны и будь счастлив.

— А вы… уезжаете?

— Нет, Кешка. Я никуда не уезжаю. Просто боюсь, пропадешь ты со мной.

Кешка опустил голову.

— Надоел вам?

Маркиз достал из кармана ломоть хлеба, завернутый в бумагу, и сунул Кешке.

— Жуй!

Кешка взял хлеб, а Маркиз поднялся, на мгновенно прижал к себе Кешку и, уже не оглядываясь, ушел.

Когда Кешка вернулся в детский дом, он, крадучись, пробрался к своей койке и быстро нырнул под одеяло.

— Монах, а монах, где ты пропадал? — тихо окликнул его Булочка.

— А тебе что? — буркнул Кешка.

— Верзила велел, чтобы завтра с утра на кладбище был.

— Это еще зачем?

— В Крым решили махнуть.

Кешка приподнял голову и удивленно поглядел на Булочку.

— Почему в Крым?

— Верзила сказал, там тепло. Там яблоки.

— Ну а на кладбище… пошто? — спросил Кешка.

— Харчей на дорогу запасти надо. Верзила говорит, если в склепах пошарить, барахла можно найти… на продажу.

— Какое барахло… на кладбище, — сердито сказал Кешка.

— Верзила говорит, на нашем кладбище одних графьев да князей хоронили. Могилы богатые, золото небось и то есть, — шепотом объяснил Булочка.

Кешка слушал недоверчиво.

Наутро, не осмеливаясь спорить с грозным Верзилой, Кешка вместе со всеми отправился на кладбище.

Подсаживая друг друга, мальчишки перебрались через кирпичную стену, отделявшую сад детского дома от кладбища. Кешка перелез последним и, спрыгнув с высокой стены, упал на заросшую высокой травой могилу. Поднявшись, он побежал вслед за ребятами к возвышающемуся среди могил большому склепу. В нише у входа мраморная женская фигура скорбно склонилась над урной. Массивная железная дверь была заперта, и мальчишки проникали в склеп через выбитое стекло в крыше склепа.

Когда Кешка оказался внутри, его приятели вытаскивали откуда-то снизу, из-под отодвинутой плиты, тяжелый ящик. Ловко орудуя ломиком, Верзила отрывал доску за доской. Под слоем войлока оказалась стружка, а под ним — большие бронзовые часы. Мальчишки подняли их, вытащили из ящика и поставили на пыльное надгробие посреди склепа. Яркий солнечный луч, проникавший сверху, осветил часы, некогда стоявшие на камине в имении князя Тихвинского.

Верзила повернул ручку завода, и в тишине послышалось мерное тиканье…

— Золотые… — расплылся в улыбке Булочка.

— Дурак ты, Булочка, — солидно сказал Верзила. — Нешто часы из золота делают?

Он пальцем перевел стрелку. Послышался мелодичный перезвон, раскрылись ворота, и перед глазами изумленных мальчишек всадник отправился в свой привычный путь. Булочка от восторга засмеялся.

— Лыцарь… — сказал он.

— Егорий Победоносец! — авторитетно сказал Кешка.

— У Егория — копье, — сказал Верзила, — а это — рыцарь!

Он еще раз перевел стрелку, и снова всадник под мелодичный перезвон проехал перед мальчишками.

Тараканов и Маркиз неторопливо брели по Невскому. Возле Аничкова моста они остановились.

— Как вы думаете, почем нынче такие кони?.. — Маркиз, усмехнувшись, показал на клодтовских коней. — Ну, разумеется, не здесь, а там, за кордоном?

Тараканов не ответил.

— Ну что вы так убиваетесь, Илья Спиридонович?! В конце концов коллекция не ваша. А князь потерял нечто большее… Петербург, Медного всадника, наконец, святую Русь.

— Перестаньте паясничать, Шиловский!

Тараканов облокотился на перила моста, глядя на пестрые разводы нефти на воде.

— Этот болван Митрич… Куда же он дел ящики? — раздраженно пробормотал Тараканов.

— Кстати, Илья Спиридонович, возьмите ваш ключ. — Маркиз протянул ключ от подвала.

— Мы с ним договорились вполне определенно. В случае опасности он перевозит коллекцию в городской особняк. Что вы мне суете ключ?! На кой черт он мне нужен?!

Тараканов схватил ключ и швырнул его в воду.

— Это катастрофа, Шиловский, понимаете, катастрофа. Митрич убит, и никто, никто на свете не знает, где он спрятал коллекцию Тихвинских.

Тараканов задумался и вдруг обернулся к Маркизу:

— Зачем вы отпустили мальчишку. Он слишком много знает.

— Я не хочу, чтобы он стал таким же прохвостом, как мы с вами, — широко улыбнулся Маркиз.

— Прошу вас, Шиловский, выбирать выражения, — вспылил Тараканов.

— Извините, — буркнул Маркиз.

Послышались жидкие звуки траурного марша. По набережной Фонтанки шла похоронная процессия. За длинными белыми дрогами шел одинокий скрипач, а за скрипачом небольшая кучка людей, не вызывающих сомнения в своей принадлежности к «бывшим».

Маркиз сиял шляпу.

— Не кажется ли вам, Илья Спиридонович, что эта траурная мелодия в исполнении единственной скрипки звучит для нас некоторым образом символично? А этот посланец вечности, восседающий на козлах… Нет, вы взгляните на его лицо! Не хотел бы я, чтобы в последний путь меня провожал подобный экземпляр.

На козлах в белом балахоне, в цилиндре восседал бородатый мужик устрашающего вида с маленькими бегающими глазками.

Тараканов перекрестился.

— Вам нравится этот человек? — спросил он.

— Красавец, — насмешливо сказал Маркиз.

Тараканов торжествующе взглянул на него.

— Вы смеетесь, а между тем для меня это лицо сейчас прекраснейшее в мире! Потому что это мой Егор! Мой исчезнувший Митрич!

Он подхватил Маркиза под руку и потащил вслед за уходящей процессией.

— Но ведь его убили бандиты, — вглядываясь в возницу, — сказал Маркиз. — Первый раз вижу мертвеца, который сам возит на кладбище других покойников.

В одном из петроградских залов по средам, как и в прежние времена, проводились аукционы по продаже предметов искусства и антиквариата. Правда, покупателей почти не было, в большом амфитеатре в этот день едва можно было насчитать десяток посетителей, разбросанных по всему залу. На небольшой сцене за высокой конторкой сидел аукционер — громоздкий мужчина во фраке с обвисшими седыми усами. Ударив молоточком по конторке, аукционер громко возвестил:

— Портрет известного криминалиста Прокофия Филипповича Доброво работы художника Репина. Оценивается в два миллиарда семьсот миллионов.

Два служителя вынесли на сцену портрет и установили его рядом с конторкой.

Доброво с женой сидели на самом верху амфитеатра. Когда внесли картину, жена дотронулась до плеча Прокофия Филипповича.

— До чего мы дожили… — тихо сказала она.

— Два миллиарда семьсот миллионов — раз! — объявил аукционер.

Зал молчал.

— Два миллиарда семьсот миллионов — два!

Аукционер скорее по привычке, чем по необходимости, сделал паузу и, стукнув молотком, сказал:

— Три. Снимается с продажи.

— Вот и вышло по-твоему, Алена, — тихо сказал Доброво.

Служители унесли портрет, и аукционер объявил:

— Бронзовые каминные часы работы швейцарского мастера начала восемнадцатого века Клода Жоффруа, анкерного хода, с месячным заводом, с курантами на музыку Генделя, с рыцарем, выезжающим при бое. Оцениваются в семь миллиардов.

Служители вынесли часы.

Доброво поднялся и стал спускаться к сцене. Жена последовала за ним.

— Семь миллиардов — раз!

Аукционер взглянул на Доброво, но тот сделал отрицательный жест и приблизился к часам.

— Семь миллиардов — два.

Доброво внимательно разглядывал часы, что-то вспоминая. Жена подошла к нему.

— Семь миллиардов — три! Снимается с продажи.

Служители унесли часы.

Из первого ряда поднялась толстая, почти квадратная женщина в шляпе с пером и направилась к выходу. Доброво последовал за ней и догнал ее на лестнице.

— Простите, мадам, не вы ли хозяйка этих часов?

— Я, — вызывающе ответила она. — В чем дело?

— Мадам, часы краденые, — улыбнулся Доброво. — И вы это знаете.

— Я их купила на толкучке. Знать ничего не знаю!

Женщина в шляпе стала спускаться с лестницы.

— Простите мою назойливость, где вы приобрели эти часы и у кого именно?

Женщина остановилась и изобразила на лице улыбку.

— Это ваши часы?!

— Нет. Но мне знакомы эти часы, чтобы не соврать, уже сорок лет. Вот почему мне хотелось бы узнать, каким образом они попали к вам в руки.

— Я купила их на Сенном рынке у беспризорников. И оставьте меня в покое!

Женщина проворно сбежала вниз.

Когда к Доброво подошла жена, он задумчиво сказал:

— Скажи, Алена, ты, случайно, не знаешь, кто сейчас занимает особняк Тихвинского?

— Не знаю, Проша. В последний раз, когда я там проходила, в саду играли какие-то дети. Может быть, там приют?

Макар продолжал обследовать особняк Тихвинских. Он облазил весь дом, всю запутанную сеть подвалов, простукивал стены, измерял их толщину, стараясь угадать, не скрывается ли где-нибудь такой же тайник, как тот, за камином в имении. В нем жила странная уверенность, что сокровища князя должны быть именно здесь, где-то совсем близко. Он несколько раз снова и снова изучал нижний подвал с дверью под потолком и пришел к выводу, что коллекции там никогда не было — никаких следов от ящиков он не обнаружил.

Макар сидел с Анной Дмитриевной в ее комнатушке и пил чай вприкуску, когда воспитательница, прислушиваясь, выскочила за дверь и вернулась, таща за руку упиравшегося Булочку. В руках у Булочки был мешок, набитый чем-то почти до верха.

— Опять что-нибудь украли? — грозно спросила Анна Дмитриевна.

— Вовсе мы не ничего не украли, — насупился Булочка.

— А в мешке что?

— Хлеб.

— Откуда хлеб? — удивилась Анна Дмитриевна. — Где вы взяли хлеб?

— Купили.

— На какие деньги? — недоверчиво спросила воспитательница. — Ну, говори.

— Часы продали. Медные, — признался Булочка.

— Часы? — всплеснула руками Анна Дмитриевна. — Какие часы? Со второго этажа, с амуром?

— Не, другие, здоровенные такие, с лыцарем…

— Где вы их взяли?

— В могиле…

— В какой еще могиле? Где? — вскочил Макар.

— На нашем кладбище, в склепе, где генерал-аншеф князь Тихвинский похоронен… Федор Алексеевич.

Макар схватил Булочку, потащил его за собой.

У фамильного склепа Тихвинских стояли Прокофий Филиппович Доброво и бородатый кладбищенский сторож, у которого испуганно поблескивали маленькие глазки.

— А вы, барин, значит, им родственником приходитесь?

— Да… Дальний родственник, — кивнул Доброво и сунул старику деньги.

Старик быстро спрятал их.

— Это уж вы, барин, зря… За уход вперед плачено, за десять лет, до марту месяцу девятьсот двадцать пятого года…

Они подошли к склепу, старик открыл дверь ключом из большой связки. Доброво прошел вперед, и они оказались внутри склепа.

— Стекло-то беспризорники выбили… Я фанеркой прикрыл, нету нынче матовых стекол…

Доброво посмотрел на мраморную плиту, на которой было написано:

Генерал-аншеф Федор Алексеевич

Тихвинский

1783—1851

— А внизу? — спросил Доброво, перебирая четки. — Внизу тоже есть помещение?

Старик отодвинул массивную плиту, и Доброво спустился вниз.

— Сюда никто не наведывался в последнее время? — спросил он.

— Как не наведываться? — сказал старик. — По соседству приют. Приютские тут такой шалман устроили… Цельный день прибирался, старуху приводил полы мыть…

— А кроме мальчишек, здесь никто не был?

— Акромя мальчишек, никого. Мы, барин, при кладбище живем, так что, если бы кто наведывался, как вы, к примеру, мы бы не пропустили.

Когда Доброво вышел из склепа, он внимательно осмотрел посыпанную песком дорожку, ведущую к склепу, на которой были заметны размытые дождем следы от колес.

— А какая телега сюда подъезжала? — спросил Доброво.

— Это я, барин, песок привозил, — с готовностью ответил сторож.

В этот момент Доброво увидел приближающегося Макара и чуть заметно улыбнулся.

— Вы здесь, Прокофий Филиппович? — удивленно спросил Макар и уже строго спросил. — Что вы здесь делаете?

— Да вот, с вашего разрешения… навещал усопших родственников, — насмешливо ответил Доброво и приподнял шляпу.

Макар бросился к склепу.

— Не спешите, господин Овчинников. К сожалению, вы, как, впрочем, и я, несколько опоздали.

— Опоздали? — обернулся Макар.

— Да, любезнейший господин Овчинников. Нас с вами опередили. Увы.

Доброво ткнул тростью, показав на хорошо заметный след колеса.

— Видите этот след? Может быть, он вас куда-нибудь и приведет. Не далее как вчера коллекция Тихвинских была здесь, в этом склепе.

Доброво приподнял шляпу, заложил трость за спину и медленно пошел по аллее к выходу. Сделал несколько шагов, он вернулся к Макару.

— Советую вам заинтересоваться этим пройдохой кладбищенским сторожем! — сказал он тихо.

Макар оглянулся. Сторож, только что стоявший рядом и подслушивавший весь их разговор, исчез.

Тараканов и Маркиз укладывали ящики в трюме баржи, служившей Маркизу жильем, когда наверху послышался грохот и сверху по лестнице скатился кладбищенский сторож. Борода у него была всклокочена, глаза вытаращены от страха.

— Егор? — рассердился Тараканов. — Зачем ты, братец, сюда явился? Я же тебе велел…

— Возьмите меня с собой, не губите, — взмолился Егор. — Хватит с меня, натерпелся страху за эти годы, не приведи бог, а тут еще…

— Я сказал тебе, еще недельку останешься на кладбище, чтобы своим исчезновением не всполошить кого не надо.

— Дознались, Илья Спиридонович, дознались. Нынче приходили из угрозыска… До всего дознались, еле ноги унес. Не губите, Илья Спиридонович, — причитал Егор. — Возьмите с собой!.. Верой и правдой служил вам — ящики пуще глаза своего берег! От страха и так дрожишь, а тут еще покойники кругом.

— Ну, Егор, грех жаловаться на покойников, они недурно кормили вас, — усмехнулся Маркиз.

— Вот что, Митрич, — сказал Тараканов. — С нами ты не поедешь. Добирайся сам. Жди нас в Больших Котлах… И не беспокойся — свое получишь.

— А не обманете, Илья Спиридонович?

— Не обманет, — сказал Маркиз. — Я тебе обещаю, Егор, не обманет. — И он бросил насмешливый взгляд на Тараканова. — В Больших Котлах остановишься у звонаря. И жди.

В пустынном нетопленом зале Петроградского зоологического музея среди гигантских скелетов ископаемых животных прохаживались Тараканов и Артур.

У Тараканова был вызывающе самодовольный вид, он то и дело потирал руки. С лица Артура не сходила вежливая, чуть презрительная улыбка.

— Я хотел бы вам сказать, — заговорил наконец Артур, остановившись у витрины с челюстью пещерного медведя, — что вы обманули меня. И не только меня. Вот уж никак не думал, что вы обыкновенный проходимец и обманщик, господин… Авденис.

Он произнес эти слова тихо и даже вежливо.

— Я попрошу вас выбирать слова, господин Артур, — вспыхнул Тараканов.

— Я выбирал слова, господин Авденис, самые точные слова. Пинтуриккио не есть подлинник. Он есть подделка.

— Ах это, — засмеялся Таранов. — Но у меня не было другого выхода. Вы мне не верили, требовали доказательств. А мне нужны были деньги и паспорт. Теперь все это не имеет никакого значения. Коллекция в моих руках, и мы с вами можем продолжать наше общее дело. — И Тараканов снова беззвучно засмеялся.

— Вы смеетесь?

Тараканов дотронулся до руки Артура.

— Я прошу извинить меня, господин Артур.

Артур перевел взгляд с медвежьей челюсти на лицо Тараканова.

— Хорошо, — после некоторого раздумья произнес Артур. — Предлагаю для переправки груза воспользоваться дипломатическими каналами. Такая возможность у меня есть.

— А меня вы переправите тоже… дипломатической почтой? — усмехнулся Тараканов.

— Вы получите деньги… валюту.

— Здесь, в России, мне ваша валюта не нужна. Я сам доставлю коллекцию.

— Стоит ли подвергать риску… такой ценный груз… и себя?..

— Что делать… Зато я буду уверен, что меня не обманут.

— О! — вспомнил Артур насмешливо. — Вас обманут? Вас?! — и уже серьезно спросил. — Какое, вы полагаете, время достаточно для доставки груза.

— Недели полторы-две, — сказал Тараканов.

— Согласен. Наши люди будут ожидать вас с двадцатого числа в известном вам месте.

— Хорошо.

Они разошлись не прощаясь. Тараканов вышел из музея, а Артур еще некоторое время задумчиво бродил среди чучел и скелетов давно вымерших животных.

На кладбище возле склепа Тихвинских стояли Витоль, Макар и еще двое сотрудников Петроугрозыска.

— Ты уверен, что кладбищенский сторож именно тот самый плотник Митрич? — спросил Витоль Макара.

— Он, товарищ Витоль. По всем описаниям он, — сказал Макар удрученно.

— Ты говорил, что его убили лагутинцы.

— Так мне сказали в деревне, наверно, он сам пустил этот слух.

— Почему ты дал ему уйти? — резко спросил Витоль. — Почему ты не задержал его?

— Растерялся, товарищ Витоль, ну каких-нибудь две минуты упустил… В голову не пришло, что он может сбежать…

Витоль бросил давно погасшую папиросу и сунул в рот свежую.

— Опыта не хватает, Карл Генрихович, — виновато заметил Макар.

— Н-да, не хватает. Только не опыта, а сообразительности. Сдашь дела Когану и Булатову.

— Нет, Карл Генрихович, — возмутился Макар. — Я этого дела ни Когану, ни Булатову не отдам. Я на прошлой неделе в Народном доме выступление товарища Луначарского слушал и хорошо понял, что пролетариату без общечеловеческой культуры, — Макар провел по шее ребром ладони, — во! И коллекцию эту я обязан найти.

— Хорошо, что понял, — сказал Витоль. — Но дело это я у тебя все-таки забираю. Завтра с утра займешься ограблением на Кирочной. А вы, — обратился он к стоявшим рядом сотрудникам, — явитесь ко мне через час.

И он быстрыми шагами направился к воротам кладбища.

Булатов, худощавый брюнет с аскетическим лицом, сочувственно похлопал Макара по плечу.

— Не раскисай, Макар. Революции в конце концов безразлично, кто именно спасет ее достояние. Важно, чтобы оно было спасено!

— Понимаю, — сказал Макар. — Но я хочу сам… Сам!.. Сам хочу докопаться!

— В другой раз, — бесстрастно сказал Булатов.

С высокой ограды детдома, как горох сыпались мальчишки. Они перебирались через ограду, выскакивали из окон и бежали, подхватив свои тощие мешочки, сбивая с ног прохожих, бежали к набережной и дальше, через мост на другую сторону Невы.

Макар возвращался с кладбища и проходил мимо ограды детского дома, когда на него откуда-то сверху свалился мальчишка. Мальчишка поднялся, Макар узнал Булочку и схватил его за плечо.

— Куда ты?

— В Крым.

— Зачем?

— Там тепло, там яблоки… Пусти.

Макар не отпускал его.

С ограды свалился Верзила.

— Отпустите огольца! — Он ударил ребром ладони по руке Макара, и Макар выпустил Булочку. Оба мальчика бросились вдогонку за бежавшими вдоль улицы детдомовцами. Макар растерянно поглядел им вслед.

Из ворот выбежала воспитательница.

— Дети, дети, вернитесь! — кричала она, пытаясь схватить то одного, то другого, но ребята вырывались из ее рук и убегали.

— Помогите мне! — крикнула она Макару. — Задержите их!

— Как их удержишь, — мрачно сказал Макар. — Вон их сколько.

Мимо пробежал Кешка.

— Иннокентий! И ты… Куда ты? — крикнула ему Анна Дмитриевна.

— В Крым! — крикнул на ходу Кешка. — Там тепло, там яблоки…

Макар и Анна Дмитриевна стояли у чугунных перил набережной Фонтанки. Наступила ночь, белая петроградская ночь, и они задумчиво смотрели на отсвечивающую металлическим блеском воду, на небольшой буксир, тащивший старенькую баржу.

— Не гожусь я для этой работы, — сказала Анюта и тихо заплакала. — Я с ними была так добра, я так их любила. А они убежали… В Крым…

— Там тепло, там яблоки, — ласково улыбнулся Макар. — Не огорчайтесь, Анюта…

— Вам что… А меня с работы снимут. Я не хочу… Я люблю эту работу, — всхлипнула Анюта снова.

— Меня уже сняли, — невесело усмехнулся Макар.

— Вас? За что?

— Мне один человек сказал… если ищешь, случай сам тебе в руки идет. Вот он и шел… случай этот… а я прошляпил…

На барже, шедшей мимо них, в каюте у Маркиза, за столом, на котором стояла клетка с попугаем, Тараканов и Маркиз рассматривали географическую карту. В каюте было тесно от ящиков, поставленных друг на друга. Это были такие же ящики, как и те, которые Петровых когда-то доставил Петроградскому музею.

— Государ-р-р-рю имперар-р-ратору-р-ру ур-р-ра! — неожиданно крикнул попугай.

Макар и Анюта вздрогнули, услышав приглушенный крик с баржи.

— Голос какой странный, — сказала Анюта. — Будто не человеческий.

— Человеческий! — зло сказал Макар. — Очень даже человеческий. Перепились какие-то контрики. Надо запомнить номер этой баржи… 777…

Часть вторая

ЦИРКОВОЙ ФУРГОН

Макар, огорченный своими неудачами, никак не мог смириться со своим поражением. И хотя ему было поручено совсем другое дело, он все еще думал только о том, как напасть на след похищенной коллекции. Перебирая в уме в который уже раз все известные ему подробности дела, он остановился возле подъезда огромного желтого дома с колоннами. Здесь, среди бесчисленного количества табличек с названиям разных учреждений его интересовала только одна. На слегка проржавевшей железке желтой краской было выведено:

Петрогортоп

Петрогортоп, организация, снабжавшая Петроград топливом в эти трудные годы, интересовала Макара потому, что теперь здесь работал тот самый матрос Петровых, который когда-то привез в Петроградский музей пустые ящики…

Макар постоял немного перед подъездом, бросил в урну недокуренную папиросу и открыл дверь.

Петровых поднялся ему навстречу, крепко пожал руку и сразу же сказал:

— Дров я тебе не дам.

— Дров мне не надо, — хмуро ответил Макар.

— И торфу не дам.

— И торф мне без надобности.

— А угля нет! — почему-то почти ликующе сказал Петровых. — Уголь только по ордерам Петросовета.

— Мне и угля не надо.

— Что ты ко мне ходишь, — снова усаживаясь за огромный стол, сказал Петровых. — Все я тебе рассказал. Все. Ничего больше не знаю.

Макар оглядел кабинет Петровых. Здесь в прежние времена была, вероятно, гостиная барского дома. Макар подсел к столу Петровых, на котором, занимая чуть ли не половину всей поверхности зеленого сукна, стоял роскошный серебряный чернильный прибор с чернильницей в виде римской колесницы, запряженной четверкой лошадей.

Макар немного помолчал и, стараясь не глядеть в глаза Петровых, сказал:

— Да нет. Я не по делу. Я так зашел. Проходил мимо… думаю, загляну к Петровых, как он там поживает…

Петровых облегченно вздохнул.

— Я теперь другим делом занимаюсь, — сказал Макар. — На Кирочной среди белого дня у одного известного артиста квартиру очистили. Все до нитки вынесли… В том числе бронзовые канделябры в стиле рококо.

Петровых протянул Макару пачку папирос. Оба закурили.

— Слушай, Петровых. Не по службе, а так просто… Может, еще что-нибудь вспомнишь? Кто еще, кроме перечисленных тобой лиц, присутствовал при реквизиции коллекции? Кто еще там был?

— Тьфу! — в сердцах сплюнул Петровых. — Что ты ко мне пристал — кто да кто? Ну, попугай еще присутствовал!

Макар опешил от неожиданности.

— Ты, Петровых, надо мной не издевайся. Какой такой попугай?!

— Точно тебе говорю. Попугай. Не то ара, не то какаду. Старуха покойница сказывала, ему чуть ли не двести лет. — Петровых рассмеялся. — Я его чуть не шлепнул, гада!

— За что?

Петровых затянулся и закашлялся.

— За что?! А за то, что монархию пропагандировал. Государю, говорит, императору, пропади он пропадом, ура, говорит. Орет, как на митинге.

Макар вытаращил глаза.

— Государю императору? Не врешь?

— Слово в слово. Государю императору, говорит, ура! Я этого попугая на всю жизнь, можно сказать, запомнил.

Макар от удивления раскрыл рот, но тут же вскочил.

— На Фонтанке баржа… № 777… Может, узнать, чья она, эта баржа? — схватив Петровых за плечи, крикнул Макар.

— Ты что, полоумный?! — рассердился Петровых, сбрасывая руки Макара.

— Можешь ты узнать, чья она, эта баржа? — настаивал Макар.

— Тут и узнавать нечего. — Петровых на всякий случай отошел подальше от Макара. — Наша эта баржа, гортоповская. Наша. Прошлой осенью застряла, там и стоит на Фонтанке.

— Стоит?!

— Стоит.

— Можешь поручиться, что стоит?!

— Могу, — сказал Петровых, теряя свою уверенность. — Во всяком случае, еще утром была там.

— Была! Была, да сплыла! — крикнул Макар и бросился к двери.

Маленький буксирный пароход под гордым названием «Повелитель бурь» тащил баржу № 777 по Неве мимо деревянных домиков петроградских пригородов. Паровой буксир, весело попыхивая, уводил ее все дальше и дальше от Петрограда, а Маркиз тем временем, привязав себя на веревках к кранцам, старательно перекрашивал номер. Несколько уверенных мазков белой краской, и вместо баржи под номером 777 плывет по Неве баржа с новым номером… 999.

В порту, куда на служебном «Даймлере» примчался Макар, ему сразу же показали небольшой катерок, мерно покачивавшийся у высокого причала.

Макар спрыгнул на его корму и махнул рукой механику. Суетливо застучал старенький мотор, и катерок, оторвавшись от причальной стенки, двинулся по реке. И вот уже катерок поравнялся с баржей, по виду совершенно такой же, как и та, которую ищет Макар. Катерок приблизился к носу баржи, и только тогда Макар увидел, что номер закрыт большим красным транспарантом с надписью: «Хлеб — Красному Питеру». Длинным шестом Макар приподнял полотнище и обнаружил номер 734. От огорчения он сплюнул и негромко выругался.

Маркиз спустился в трюм баржи, где пристроившись на одном из ящиков, Тараканов сосредоточенно раскладывал какой-то замысловатый пасьянс. Рядом стояла клетка с попугаем. Маркиз подошел к клетке, приоткрыл дверцу и налил немного воды в маленькое блюдечко. Попугай взмахнул крыльями и вдруг закричал пронзительно-скрипуче:

— Государ-р-рю импер-ра-тор-ру ур-р-р-р-а!

Тараканов вздрогнул от неожиданности и, взглянув на Маркиза поверх своих темных очков, проворчал:

— Он погубит нас… в конце концов. Сверните ему шею!

— Зачем же, — возразил Маркиз. — Мы научим его чему-нибудь новенькому.

Маркиз вытащил попугая из клетки и посадил себе на плечо.

— Двести лет ты твердишь одно и то же. Пора менять репертуар. А ну-ка скажи: Тараканову ур-р-ра!

— Чему вы учите птицу, Шиловский? — Тараканов смешал карты. — Вы помните о своем обещании пронумеровать мои ящики, Шиловский?

— Ваши ящики? — Маркиз впустил попугая в клетку. — Разве они ваши… эти ящики?

— Не ловите меня на слове, — Тараканов попытался отшутиться. — Вы меня не так поняли.

— Нет, Илья Спиридонович, я понял вас правильно. Именно поэтому я буду сопровождать ваши ящики… — Маркиз так язвительно произнес слово «ваши», что Тараканов поморщился. — Неотступно до встречи с князем.

— У вас нет оснований подозревать меня! — взвизгнул Тараканов. — Я не давал повода!

— Давали, давали… — спокойно ответил Маркиз. — И вообще разрешите вам заметить, драгоценный Илья Спиридонович, что вы ведете со мной бесчестную игру.

— Я не понимаю вас, Шиловский?!

— Сейчас поймете. Я хотел бы знать, зачем вы, Илья Спиридонович, выменяли у несчастного Тамарина на пшено и коровье масло его великолепную копию «Мальчика в голубом»?

Тараканов побледнел.

— Не удивляйтесь, господин Тараканов, Боря Тамарин когда-то был моим товарищем, мы вместе учились в Академии художеств.

— Извольте, я объясню вам… если на то пошло, — засуетился Тараканов. — Люди, которые помогают нам с вами, хотели иметь гарантию…

— Они хотели иметь гарантию… а вы — деньги?

— Какие там деньги… Гроши.

— Гроши за «Мальчика в голубом»? Это не похоже на вас, Илья Спиридонович. Вы ведь, конечно, догадались умолчать о том, что это копия?! Или, вернее, подделка?

В глазах Тараканова, скрытых за темными очками, промелькнуло что-то недоброе.

— Не волнуйтесь, Шиловский, вы получите свое.

— А я и не волнуюсь. Я только наперед предупреждаю вас, Илья Спиридонович, чтобы вы не вздумали обманывать меня! Нечестной игры я не потерплю!

На рассвете «Повелитель бурь», выбрасывая из трубы черные облачка дыма, стоял у пристани рядом с еще недавно стоявшей на Фонтанке баржей.

Небольшая пристань на берегу Ладожского озера носила чисто служебное название «3-й участок Гортопа».

Макар, стоявший поодаль рядом с капитаном буксира, внимательно наблюдал за баржей. Когда из трюма появились грузчики с ящиками, Макар решительно направился к ним.

— Ну-ка, товарищи, стойте, — приказал он.

Грузчики опустили ящик.

— А ты кто такой? — лениво спросил один из грузчиков.

— Не видишь, что ли… генерал от инфантерии! — засмеялся другой.

— Генералов нынче всех в Черном море потопили, а я такой же, как вы, беспортошный, — засмеялся Макар.

Засмеялись и грузчики.

— Я из угрозыска, — сказал Макар. — Ищу покражу.

— Коли с розыску — смотри.

Один из грузчиков взял ломик и вскрыл ящик. В ящике были топоры.

— А в этом что? — Макар показал на другой ящик.

— Пилы.

Макар обернулся к капитану буксира.

— Где ящики брали?

— Ящики-то? — по-вологодски окая, переспросил капитан. — С базы Гортопа. Из Питеру.

— По дороге нигде не останавливались?

— Как не останавливались? Останавливались. Ночью в Михайловку заходили, двоих высадили. С грузом. К поезду, надо думать.

— Что за люди? Какой груз? — спросил Макар.

— Люди-то? Люди как люди. На барже зимовали. А груз-то? Ящики… вона… вроде этих.

Макар и капитан буксира подошли к носу баржи, на которой стоял номер 999.

— Кто перекрасил номер? — спросил Макар.

— Как так… перекрасил? — удивился капитан.

— Когда эта баржа стояла на Фонтанке, у нее был другой номер.

— Чертовщина какая-то… — почесал затылок капитан. — Сейчас проверим. У нас в журнале-то все прописано. Венька! — крикнул он. — Погляди-ка в книге, какой там номер был у баржи-то?

Веснушчатый увалень, выглядывавший пз капитанской рубки, заглянул в журнал и ответил:

— Три семерки.

— Три семерки? — удивился капитан.

— То-то и оно, — сказал Макар. — Были три семерки, а стали три девятки. Вот какая история.

Макар и капитан буксира поднялись по трапу на баржу и спустились в трюм. В трюме было пусто, и только в каюте, где жил Маркиз, на столе стояла клетка с попугаем. Увидев людей, попугай лениво взмахнул крыльями и отвернулся. Макар подошел к нему.

— Ну что испугался? Говори, не бойся.

Попугай, отвернувшись, молчал.

— Говори! Тебе говорят — говори! — прикрикнул на него Макар.

Попугай, нахохлившись, посмотрел на Макара.

— Тар-р-раканову ур-р-р-ра! — сказал он и снова отвернулся.

В Михайловке Макар сразу же отправился в просторный станционный пакгауз. Старичок весовщик в форменной железнодорожной фуражке раскрыл перед Макаром нужную страницу в толстом бухгалтерском фолианте.

— Я плохо разбираю ваш почерк, — сказал Макар.

— Вот вы из Питера, вы бы там сказали, писать нечем. О чернилах я и не мечтаю, хотя бы карандаши чернильные дали. Пишу огрызками, какая уж тут каллиграфия.

Макар проглядывал запись.

— «Поезд 569-бис…» — читал Макар. — А тут что написано, не разберу?

Старичок неторопливо надел свои плохонькие очки с дужками, обмотанными суровыми нитками.

— Это к вам не касается. Это разгрузка. А погрузка — ниже. Вот видите, ящики… Вот вы из Питера, вы бы там сказали… бумага газетная, ничего не видать.

— Вы лучше скажите мне, что это такое?

— Где? Здесь? — Он потер очки краем засаленной клеенки и, внимательно посмотрев, сказал: — Что-то сам не разбираю…

— Вот здесь — ящики. Станция назначения — Изгорск?

Старичок вдруг рассердился.

— Сами все прекрасно разбираете, зачем же морочите голову старику? Ящики. Общий вес 21 пуд.

— А это что? — указывая на другую запись, спросил Макар.

— Тоже ящики. Тут ясно написано — ящики, общий вес 35 пудов. Станция назначения — Кандалакша.

— И это ящики? Станция назначения — Гдов?

— Ящики. В эту ночь, можно сказать, как нарочно, чуть не весь груз — ящики. А на той неделе день был — в пятницу или в четверг, не помню, не поверите, одни бочки грузили. Вот вы из Питера, вы бы там сказали…

Макар, не слушая весовщика, старательно переписывал сведения из книги в свою помятую тетрадку.

Отправив телеграмму Витолю, Макар целые сутки ждал ответа, то и дело заглядывая в конторку телеграфиста. Наконец старенький телеграфный аппарат Морзе, постукивая, вытолкнул долгожданный ответ — длинную ленту с точками и тире. Макар, стоя за спиною телеграфиста и глядя на таинственные знаки, слушал глуховатый голос дежурного.

— «Осмотр грузов Кандалакше Булатовым результатов не дал. Проверка проведенная Коганом Гдове также безрезультатна. Продолжение розыска вам лично разрешаю. Немедленно выезжайте Изгорск. Подписано — Петроугрозыск. Витоль».

Он оборвал ленту и протянул ее Макару.

Макар сунул ленту в карман и, хлопнув телеграфиста по плечу, сказал:

— Спасибо, товарищ. Для меня эта депеша вроде как якорь спасения. Она мне, можно сказать, жизнь вернула.

Макар толкнул створки окна и выпрыгнул на перрон.

Телеграфист покачал головой и снова склонился к своему аппарату.

В полутемном вагоне, освещенном коптящей керосиновой лампой, все спали. Спали сидящие на нижних лавках, спали счастливчики, растянувшиеся на полках рядом с тюками и баулами, спали и те, кто в проходе пристроился на мешках. Дремал в тамбуре проводник, не выпускавший из рук фонаря. Безмятежно спал и Макар, притулившись возле окошка. Размеренно постукивали колеса, убаюкивая пассажиров…

Под вагоном в угольном ящике ехали трое мальчишек. Здесь стук колес был оглушающим. Верзила, Булочка и Кешка не спали. В лохмотьях, перепачканные углем, они занимались весьма мудреным делом. Кешка и Булочка крепко держали высунувшегося из ящика Верзилу, который на ходу поезда пытался зацепить крюк, привязанный к веревке, за раму плохо прикрытого окна. Наконец крюк зацепился. Верзила подергал веревку и, убедившись, что цель достигнута, залез обратно в ящик.

— Лезь, Булочка, — сказал он.

— Почему я? — испугался Булочка.

— Ты самый легкий, — сказал Верзила.

— У меня руки слабые, — захныкал Булочка.

Мальчишкам приходилось кричать, чтобы услышать друг друга.

— Я бы сам слазил, да меня веревка не выдержит, — крикнул Верзила.

— Жеребь тянуть, — предложил Кешка.

Верзила, придерживая веревку, поломал какую-то палочку на три части и, упрятав их в кулаке, протянул мальчишкам. Жребий вытянул Булочка.

— Не полезу, боюсь. — У Булочки затряслись губы.

Кешка увидел испуганные глаза Булочки и сказал:

— Ладно. Я полезу.

Он поменялся местом с Верзилой, схватился за веревку и, выглянув наружу, испуганно огляделся. Внизу мелькали шпалы, у Кешки зарябило в глазах, и он влез обратно.

— Не дрейфь, Монах! — подбодрил его Верзила, и Кешка осторожно полез вверх по веревке. Добравшись до окна, он ухватился руками за раму. Ноги соскользнули с веревки, и он беспомощно повис… Паровоз дал длинный гудок, и вагон с висящим мальчишкой пронесся мимо пустынной платформы с одиноким дежурным, лениво помахавшим фонарем.

Кешка нащупал ногами веревку и, подтянувшись на руках, влез в полураскрытое окно.

Макар открыл глаза и увидел чьи-то ноги. На столике стоял мальчишка. Он деловито обшаривал верхнюю полку, осторожно вытащил из-под головы спящего пассажира буханку хлеба, положил ее в холщовый мешок и снова стал шарить…

Макар взял Кешку за ногу.

— Пусти! — испугался Кешка. — Пусти, дяденька.

— Ты что тут делаешь, мазурик? — негромко сказал Макар.

— Пусти, я больше не буду, — захныкал Кешка, стараясь разжалобить Макара. — С голодухи… неделю маковой росинки во рту не было… Пусти, дяденька.

— Ты откуда взялся?

— Оттуда, — Кешка мотнул головой в сторону окна. — С улицы.

Макар увидел крюк на раме, снял его и вытащил веревку.

— Ловко. Ты один?

— Один, — соврал Кешка.

— Врешь?

Макар привязал холщовый мешок к крючку и спустил его вниз. Верзила ухватился за мешок и дернул его. Веревка вырвалась из рук Макара.

А внизу, в угольном ящике Верзила развязал мешок, и оба они вместе с Булочкой накинулись на хлеб. Они отламывали его кусками и давились, не успевая прожевывать черную липкую массу.

Макар раскрыл свой брезентовый саквояж, вынул оттуда кусок белого хлеба, отрезал сала и, усадив Кешку на колени, сказал:

— Жуй.

Кешка жадно набросился на еду.

— Куда пробираешься?

Кешка широко улыбнулся.

— В Крым.

— Зачем?

— Там тепло. Там яблоки.

Макар пристально посмотрел на Кешку.

— А ведь ты из Питера? Из детдома Парижской коммуны?

Кешка удивленно вытаращил глаза.

— А вы откуда знаете?

— Я тебя давно подкарауливаю, — усмехнулся Макар.

— Обратно в Питер повезете? — с оттенком обреченности спросил Кешка.

Макар засмеялся и уже серьезно спросил:

— Отец с маткой где? Живые?

Кешка отрицательно покачал головой.

— Отца на германской убили, а мамка от сыпняка померла…

Макар снова открыл саквояж, достал кусок колотого сахара и протянул Кешке.

— Рафинад… — удивленно прошептал Кешка.

Господин Вандерберг, один из крупнейших голландских коллекционеров, принимал ванну. Огромная ванная комната со множеством зеркал была ярко освещена. Ванна, в которой лежал Вандерберг, была утоплена в кафельном полу и доверху наполнена мыльной пеной, из которой виднелась только лысая голова Вандерберга.

Перед ним стоял ливрейный лакей в полном облачении.

— Приехал этот господин из России, — негромко сказал лакей.

— Зови! Зови, зови его! Скорей.

Лакей удалился, а Вандерберг высунул из воды ногу и нетерпеливо пошевелил пальцами.

В ванную комнату вошел Артур и церемонно поклонился Вандербергу.

— Ну, говорите, говорите, Артур! Я сгораю от нетерпения. Как наши дела? — Вандерберг прикрутил кран, чтобы не шумела вода. — Ну, рассказывайте, Артур!

— Еще полторы, ну, максимум две недели, господин Вандерберг, и коллекция Тихвинского будет здесь.

Вандерберг восторженно шлепнул рукой по воде, обдав Артура мыльной пеной.

— Ха-ха! — раскатисто захохотал он. — Вы молодец, Артур. Золото, а не человек. Вы дьявольский проныра!

Артур поморщился.

— Не сердитесь, Артур. Я шутя. Вы знаете, как я ценю вас. И не только ценю… — Вандерберг снова рассмеялся, — но и щедро оплачиваю ваши услуги. Кстати, что этот негодяй требует за свои немыслимые богатства?

— Господин Тараканов, по моим наблюдениям, опытный деловой человек, к тому же весьма осторожный. Он настаивает, чтобы оценку производили компетентные эксперты.

— Ну что же. Пусть будет так.

Вандерберг поднялся, включил сильный душ и, отчаянно фыркая, стал смывать мыло. Потом он накинул на себя ворсистую простыню и, усевшись в низкое кресло, сказал:

— Теперь о главном. Я бы хотел знать, на что именно могу я рассчитывать, что вы отдаете Свенсену и что получу я?

— Видите ли, господин Вандерберг… Это вопрос деликатный, — замялся Артур. — Я бы хотел быть с вами вполне откровенным.

— Разумеется, мой друг. Мы с вами деловые люди. Выкладывайте все.

— Господин Свенсен настаивает на единоличном владении коллекцией.

Вандерберг откупорил бутылку с пивом.

— Что за чушь! У него нет таких денег, можете мне поверить.

— Возможно, что и так. Но он хочет оставить себе живопись. Все остальное он собирается уступить вам с таким расчетом, чтобы оправдать почти все свои расходы.

— Всю живопись я ему не отдам! Слышите, не отдам!

Артур подсел к столику, и Вандерберг разлил по стаканам пиво.

— Артур, я предлагаю вам честную игру. Как только коллекция окажется у вас, мы с вашим патроном устроим маленький аукцион. — Вандерберг снова раскатисто засмеялся. — Вы меня понимаете — аукцион?! Кто больше даст! Выручка пойдет в вашу пользу.

— Господин Свенсен на это не пойдет. Больше того, в последнем разговоре он намекнул, что, если вы не согласитесь на его условия, он оставляет всю коллекцию за собой.

— Не понимаю, к чему вы клоните, Артур?

— Я обещал господину Свенсену живопись. Мы отдадим ему живопись, но я вовсе не обещал ему всю живопись. — Артур многозначительно выделил слово «всю». — Мои разговоры с патроном носили, я бы сказал, предварительный характер… А теперь я располагаю документом, представляющим определенную ценность.

Артур вытащил из бокового кармана тоненькую книжицу и положил ее перед Вандербергом.

— Я не читаю по-русски, — сказал Вандерберг. — Переведите, пожалуйста.

— С удовольствием, — улыбнулся Артур и, раскрыв книжицу, стал называть имена.

— Веласкес, Веронезе, Ван Дейк, Рубенс…

— Стоп, стоп, стоп! — замахал руками Вандерберг. — Давайте сразу отметим, что будет принадлежать мне!

У станции Изгорск поезд, в котором ехал Макар, остановился перед закрытым светофором. И вдруг в сонной тишине вагона послышался чей-то испуганный голос:

— Ой, што это? Кажись, горим?!

— Горим, братцы, горим! — истошно завопил другой голос, и все пассажиры спросонья бросились к окнам. Макар тоже высунулся из окна и увидел, что станционные пакгаузы охвачены огнем.

Расталкивая пассажиров, перебираясь через мешки и корзины, Макар выскочил из вагона. У пакгауза стояли какие-то люди, безучастно наблюдая за тем, как двое пожарников качали ручную помпу, а третий направлял тонкую струю воды на деревянную стену багажного сарая. Вслед за Макаром от поезда к пакгаузу бежали пассажиры, на ходу рассуждая о причинах пожара.

— Молния, что ли, вдарила?

— Да грозы-то не было, от сухости, надо думать, возгорелось.

— Будет болтать, — сказал кто-то. — Бандиты подожгли, лагутинцы.

У горящего пакгауза собралась большая толпа. Макар подбежал к растерянному человеку в фуражке с красным околышем.

— Что вы стоите? Ведра, багры, кастрюли, баки, все, что есть, тащите!

И, обращаясь к пассажирам и стоявшим возле пожарников зевакам, крикнул:

— Товарищи, граждане! Что же вы стоите, глазеете, когда на ваших глазах гибнет достояние республики?!

И, не дожидаясь ответа, Макар выхватил у одного из пожарников топорик и устремился в горящий пакгауз.

Верзила, Булочка и Кешка с валенками под мышкой бежали к пакгаузу.

— Пацаны, куда вы?! — кричал Верзила. — Смываться надо! Самое время смываться!

Но Кешка, а за ним Булочка бросились к месту пожара.

А здесь уже от маленького пруда к горящему зданию бежали с ведрами и кастрюлями первые добровольцы.

Макар с остервенением, заслоняясь рукавом от огня, в дымном сарае взламывал ящик за ящиком. С треском отлетела доска, и Макар увидел еще не выделанные овечьи шкуры. Задыхаясь от дыма, он выскочил из дверей и, подбежав к начальнику станции, суетившемуся возле пожарных, схватил его за плечо.

— Где ящики, которые прибыли ночью из Михайловки?

— Из Михайловки… — оторопело пробормотал начальник станции. — А… да, да… были ящики. Они в третьей секции. — И он показал рукой на закрытую дверь одного из отделений пакгауза.

— Сюда воду, сюда! Сюда! — крикнул Макар.

И он бросился к дверям, на которых стояла большая цифра 3.

Пожарники подтащили брандспойт и, взломав двери, направили струю туда, откуда валил дым и вырвалось пламя.

А между прудом и пакгаузом выстроились две цепи. По одной передавали ведра с водой, по другой — порожние. Среди взрослых в цепи стояли трое беспризорников. Кешка и Булочка передавали ведра с водой, а Верзила — порожние. То и дело наклоняясь к Кешке, он тупо повторял одно и то же:

— Пацаны, тикать надо, пока твой комиссар не хватился! Слышь, Монах!

И вдруг над третьей секцией высоко взметнулся столб пламени. Обе цепочки шарахнулись в сторону и в испуге застыли.

Пожарники бросились к пакгаузу и вскоре вытащили оттуда обожженного Макара. На нем тлела одежда. Пожарники направили на него струю, чтобы сбить огонь.

— Фельдшера! — крикнул начальник станции. — Скорее фельдшера!

— Опоздал. Опоздал я, — с отчаянием говорил Макар, вытирая рукавом лицо, и, неожиданно потеряв сознание, повис на руках у пожарников.

К Макару подбежал Кешка.

— Дяденька, ты живой? Живой? Живой?

Тем временем Верзила схватил за руку Булочку и утащил за собой.

Макар открыл глаза и, увидев Кешку, едва шевеля губами, тихо произнес:

— Сгорело… Все сгорело.

В кинематографе «Арс» на Невском шел новый фильм режиссера Тарсанова «Фаворитка его величества». Доброво со своей супругой смотрел картину на последнем сеансе.

В переполненном зале зрители вслух читали надписи, а пожилой тапер, глядя на экран, играл старинный вальс.

…Золоченая карета, запряженная шестеркой лошадей, подкатила к парадному крыльцу большого барского дома, На запятках стоял негритенок, одетый в ливрею. К карете подошел слегка сутулый человек с близорукими глазами, раскрыл дверцу и склонился в поклоне. Из кареты вышла дама в пудреном парике и, взбежав по лестнице, улыбнулась красавцу лакею, предупредительно распахнувшему перед ней парадную дверь…

После сеанса Доброво поднялся в кинобудку и попросил длинноволосого киномеханика в студенческой курточке показать ему некоторые куски пленки. Он долго и внимательно разглядывал их на просвет и наконец обратился к механику:

— Попрошу вас. Вырежьте мне, пожалуйста, несколько кадриков… Этот… Этот и вот этот…

— Не могу. Нам не разрешают. Вы попросили показать, я показал. А вырезать — не могу, — сказал киномеханик. — И потом… простите, кто вы?

— Моя фамилия Доброво.

— Прокофий Филиппович? — расплылся в улыбке киномеханик.

— Откуда вы меня знаете? — удивился Доброво.

— Я был студентом юридического факультета. Знаю ваш учебник криминалистики. Собирался быть адвокатом… — усмехнулся киномеханик. — Зачем вам эти кадрики, Прокофий Филиппович?

— Видите ли… мне показалось, что один из этих статистов замешан в деле, которое меня интересует, — сказал Доброво. — И я был бы вам очень признателен, если бы вы все-таки подарили мне эти три маленьких кусочка ленты.

Киномеханик улыбнулся и взял ножницы.

Помощника режиссера, молодого человека в кожаной куртке и мотоциклетных очках, Доброво разыскал в задымленной комнатушке кинофабрики, где одновременно гримировали и переодевали артистов, режиссер и оператор обсуждали план съемки, а участники массовых сцен получали деньги у пожилой кассирши, кутавшейся в темный шерстяной платок.

Разглядывая на просвет вырезанные кадрики, помощник режиссера сказал:

— Мы снимали этот эпизод в Знаменском, в имении Тихвинских. Это парадное крыльцо… Слуга у кареты и лакей наверху не артисты, люди случайные.

— Случайные? — переспросил Доброво. — Участники народных сцен?

— Нет, нет, это не наши люди. Они случайно были там, в Знаменском, в имении. Не знаю, право, что они там делали, но когда они появились, Тарсанов решил их использовать. Ему понравилась фигура вот этого лакея у двери, — помощник режиссера показал на пленке Маркиза.

— А фамилии этих людей… Я мог бы узнать? — спросил Доброво. — У вас, вероятно, записаны их фамилии?

Помощник режиссера заглянул в свою тетрадку, вытащенную из куртки, и сказал:

— Фамилии… фамилии… Здесь столько фамилий… Малинин, Кривченя, Масленникова, Петров. Нет, нет, все не то, другая съемка… А здесь? Вот. Баранов-Переяславский, Кусакина, Лихачев, Калужский, Сипавина… Нет. Не помню. Решительно не помню, кто из них кто. И к тому же, насколько я помню… я просто не записал их фамилий.

— Жаль, — сказал Доброво. — Я бы дорого дал, чтобы узнать фамилию этого человека. — Он показал на Тараканова, стоящего рядом с каретой.

— А зачем вам… этот человек? — спросил помощник режиссера.

— Видите ли… я когда-то учился с ним в одной провинциальной гимназии. Хотелось бы его разыскать, если это он…

Доброво поклонился и вышел из комнаты.

Старушка в зеленом капоте подошла к помощнику режиссера и спросила шепотом:

— Вы знаете, Петенька, с кем вы только что беседовали?

— Нет. А вы знаете?

— Конечно, знаю. Это знаменитый Доброво.

— Доброво? Не слыхал.

Дома, в своем кабинете, Прокофий Филиппович разложил фотографии кадров из фильма «Фаворитка его величества» на письменном столе и стал их тщательно рассматривать через лупу. Со двора донеслись звуки шарманки, и надтреснутый старческий голос запел:

Трансваль, Трансваль,

Страна моя,

Ты вся горишь в огне…

Доброво подошел к окну, распахнул его и увидел во дворе рядом с сараями старого шарманщика с морской свинкой, окруженного детьми. Из окон выглядывали жильцы, а в глубине двора кто-то звал дворника:

— Ахмет, Ахмет!..

Доброво задумчиво взглянул на крышу, на чердачное окно, откуда когда-то появился Кешка…

Он вернулся к столу, достал пачку фотографий и выбрал из них две — увеличенные портреты Тараканова и Маркиза, отложил их отдельно. Потом Прокофий Филиппович подошел к книжному шкафу и, порывшись на одной из полок, вытащил тоненькую книжечку, такую же, какую Артур привез Вандербергу.

На обложке было написано:

«Полный каталог коллекций художественных ценностей, принадлежащих князю С. А. Тихвинскому. СПБ — 1915 г.»

Доброво полистал каталог и раскрыл его на фотографии фарфоровой статуэтки, изображающей крылатого Пегаса. Он положил каталог на стол и, заложив руки за спину, прошелся по комнате.

Клетка с попугаем, которую Макар нашел в каюте Маркиза, стояла в кабинете у Витоля. Попугай дремал, не обращая никакого внимания ни на Витоля, беседовавшего с Доброво, ни на молодую женщину в кожаной курточке, что-то диктовавшую машинистке, закутавшейся в старый плед, ни на сотрудника угрозыска, занятого поиском нужной карточки в картотеке, занимавшей целую стенку в комнате.

— Нет, нет, Карл Генрихович, вы меня неправильно поняли, — говорил Доброво. — Работать я у вас не собираюсь. Я слишком стар, чтобы начинать жизнь заново. Просто я не хочу, чтобы уникальная коллекция Тихвинского пропала для России…

— Она пропала, Прокофий Филиппович… — с горечью сказал Витоль. — Сгорела.

— Как сгорела?

— Во время пожара. На станции Изгорск. Сгорела дотла.

Доброво прищурил глаза.

— Эти сведения достоверны?

Витоль подсел поближе к Доброво.

— Вполне. Сгорел пакгауз, все, что там было. Спасти ничего не удалось.

Доброво помолчал.

— Боже мой… А я размышлял… медлил…

Он встал.

— Мне показалось, — сказал Витоль, — что вы хотели мне что-то сообщить. Или я ошибся?

— Нет, не ошиблись. Я хотел сообщить кое-какие подробности, к сожалению, ныне потерявшие всякий смысл…

Доброво направился к выходу, но задержался в дверях.

— Вы сказали, что из огня ничего вынести не удалось?

— Ничего. Наш сотрудник пытался спасти хоть что-нибудь, но ему это не удалось…

В большой палате Изгорской городской больницы, куда после пожара попал Макар, больные еще спали, когда ранним утром в раскрытом окне появился Кешка. Макар заметил его и тихо присвистнул. Кешка подошел к нему и развязал узелок, в котором оказалась миска с вареной картошкой.

— Все в окна лазишь? — шепотом спросил Макар.

— А в двери меня не пускают, — улыбнулся Кешка.

— Откуда взял? — Макар кивнул головой на миску с картошкой.

Кешка вздохнул и отвернулся.

— С рынка?

Кешка вяло кивнул.

— Краденого есть не буду, — все так же тихо, но твердо сказал Макар.

— А ты мне деньги, что ли, давал?!

— Мне ничего и не надо.

— Не надо… — проворчал Кешка. — Жрать не будешь — совсем подохнешь.

— Неужто ворюга из тебя вырастает? — вздохнул Макар.

— Не… — улыбнулся Кешка. — Я богомазом буду.

— Богомазом?

— Ну да. У нас в монастыре Данила косой, знаешь, сколько огребал? За одного Георгия Победоносца ему отец Николай целый мешок проса отвалил.

Макар помрачнел.

— Опять за свое. Сколько раз я тебе говорил, нету бога, нету!

— Слыхал я это, — снова заулыбался Кешка. — Однако иконы-то есть?

Скрипнула дверь. Кешка нырнул под кровать. Старая нянечка заглянула в палату, кого-то разыскивая, и тут же прикрыла дверь.

— Ушла? — спросил Кешка из-под кровати.

— Ушла.

Кешка выбрался из-под кровати.

— А валенки куда девал? — испуганно спросил он.

— Не бойся. У нянечки в шкафу твои валенки.

Кешка посмотрел на миску с картошкой.

— Съел бы картоху-то. — И, взяв картофелину, стал аппетитно есть.

Макар потянулся к миске рукой, Кешка заметив это, ободряюще кивнул ему, и тогда, рассмеявшись, Макар взял картошку и тоже стал есть.

— Только, гляди, чтобы это было в последний раз! — строго сказал Макар.

Кешка кивнул.

Оба уселись на низком подоконнике.

В утренней дымке, освещенной низкими лучами солнца, Изгорский кремль выглядел сказочным чудо-городом.

Высоко над кирпичными стенами поднимались башни. А на самой верхушке одной из них полоскался на ветру флюгер, вырезанный каким-то умельцем, — силуэт архангела с трубой.

— Как считаешь, Иннокентий, красиво?

Кешка кивнул головой. Он смотрел на архангела, и ему вдруг почудилось, что заиграла труба…

— А это, братец, между прочим, подневольный народ строил, — сказал Макар. — Рабы да крепостные! И вот представь ты себе, какую красоту свободный пролетарий не для царей да господ, а для себя сотворить может. Я так думаю, что и представить себе этого нельзя!

Весело трубил архангел на верхушке одной из башен.

У дощатой платформы станции Изгорск остановился пассажирский поезд. Из последнего вагона вышел Прокофий Филиппович Доброво с небольшим кожаным чемоданом. Он огляделся по сторонам и направился к сгоревшему пакгаузу.

У невысокого станционного забора пассажиры остановившегося поезда торопливо запасались вареной картошкой, солеными огурцами, яблоками. Покупали на деньги, меняли на вещи. Тут же толкался Кешка, высматривая, что плохо лежит, пока наконец не взял прямо из-под рук шумно спорившей из-за цепы торговки маленькое ведерко с мочеными яблоками… Кешка шмыгнул в толпу, и в тот момент, когда он почувствовал себя в безопасности, на его плечо легла чья-то рука.

— Угостил бы яблочком, — услышал он откуда-то сверху.

— Дяденька, я больше не буду, — начал он было привычное нытье, но, подняв голову, увидел перед собой Маркиза.

— Дяденька Маркиз… Неужто… вы?

— Я, отец Иннокентий. Я самый! — Он взял Кешку за руку и потащил за собой.

— Зачем же ты из детского дома удрал?

— Все убежали.

— Куда же пробираешься? Из Вологды в Керчь?

— Ага, в Крым, — заулыбался Кешка.

— Чего ты там не видел?

— Там тепло. Там яблоки.

— Ну вот что, — сказал Маркиз. — Хватит тебе, Кешка, скитаться. Ни в какой Крым ты не поедешь. Будешь работать со мной.

— Опять ящики искать? — спросил Кешка. — Ящики искать не буду!

Маркиз засмеялся.

— О ящиках забудь. Были и нету. Сгорели. Видишь сарай? — Он показал на станционный пакгауз. — Вот в этом самом сарае и сгорели.

Тем временем Доброво вошел в помещение пакгауза. Обгоревшие стропила во многих местах рухнули, крыша обвалилась… Доброво осмотрел пакгауз — всюду видны были следы пожара. Пол был покрыт пухлым слоем золы, на нем валялись обгорелые балки, ржавые куски железа, узкая металлическая лента, скреплявшая сгоревшие ящики, обручи от бочек…

Когда Доброво вышел на привокзальную площадь, он увидел круглую афишную тумбу, на которой была наклеена нарисованная от руки многоцветная афиша, изображавшая человека в широкополой шляпе с револьвером в левой руке.

«!!!Однорукий Вильгельм Телль!!!»

!!!Единственная гастроль Революционного цирка!!!»

Вряд ли на афише можно было узнать в одноруком Вильгельме Телле Маркиза, но Прокофий Филиппович сразу же понял, что догадка его подтвердилась: Шиловский здесь. Значит, где-то здесь и Тараканов.

Но прежде чем отправиться в цирк, Доброво решил разыскать Макара.

Длинный дощатый забор больницы был выкрашен в густой темно-красный цвет. Проходя мимо него, Доброво обратил внимание на несколько рисунков мелом, сделанных на заборе. Возле одного из рисунков он остановился. Это был сказочный конь с длинной узкой шеей и с вьющейся по ветру гривой…

Доброво встретился с Макаром во дворе больницы.

Они сидели на лавочке, и Доброво по обыкновению перебирал четки.

— Во время пожара, когда весь пакгауз был охвачен пламенем, — говорил он неторопливо, — в такой, можно сказать, эмоциональный момент, вы, естественно, не могли трезво сопоставить факты, вам прежде всего хотелось погасить огонь…

— Я опоздал… Когда я добрался до третьей секции, там все уже сгорело… — огорченно сказал Макар.

— Все, что было в пакгаузе, сгорело. Этот факт не вызывает сомнений. Но коллекции к тому времени там уже не было. И это тоже факт.

— Как не было? Была. Мне начальник станции сказал! Груз, который ночью прибыл из Михайловки, был в третьей секции.

Доброво улыбнулся.

— Коллекции там не было. Попробуем рассуждать спокойно. Если бы она сгорела в пакгаузе, там, во-первых, можно было бы обнаружить хотя бы осколки фарфора. Не так ли, господин… Макар?

— Да? Да, конечно… — пробормотал Макар.

— Во-вторых, — продолжал Доброво. — Не мог сгореть и бронзовый бюст Вольтера…

— Работа французского скульптора Гудона, уменьшенный вариант собственноручной работы автора, — на одном дыхании выпалил Макар.

— О, вы, оказывается, к тому же и знаток изящных искусств? — удивился Доброво.

— Нет, — простодушно сказал Макар. — Я выучил на память весь каталог коллекции князя. Эта бронзовая скульптура записана там под номером 129.

— Вот видите, — улыбнулся Доброво. — Номер 129 никак сгореть не мог.

— Понял! Понял, зачем они подожгли пакгауз! — вскипел Макар. — Заметали следы, гады!

— Возможно, что и так… Но мы с вами этого не знаем. Может быть, им просто повезло, а пакгауз действительно подожгли лагутинцы… или просто произошло совпадение… поджог совершили какие-то злоумышленники, пытавшиеся прикрыть свои хищения.

— Неужели еще не все пропало? — обрадовался Макар. — Что же делать? Надо действовать!

— Вне всякого сомнения. И как можно быстрее. Прежде всего, если вам разрешат врачи, вы отправитесь сегодня вечером на прощальное представление цирка. А я составлю вам компанию.

— В цирк? Зачем в цирк? — удивился Макар.

— Доверьтесь мне, господин Макар. Я надеюсь, вы не пожалеете об этом!

Доброво приподнял свою шляпу в знак окончания разговора.

У ворот Изгорского кремля стоял фургон, оклеенный афишами передвижного цирка. В окошечке фургона кассир продавал билеты на представление, которое вот-вот должно было начаться. В приоткрытых воротах вокруг контролера толпились мальчишки, а за стеной крепости играл оркестр.

Макар с рукой на перевязи подошел к фургону, заглянул в окошечко и протянул деньги. Получив билет, он отошел от кассы, но потом вернулся и снова заглянул в окошечко, разглядывая кассира, чьи темные очки его, естественно, заинтересовали.

— Вам что? — послышался голос кассира.

— Мне?.. Мне еще один билет.

— А деньги?

— Деньги… Вот деньги.

Макар взял ненужный билет и пошел к воротам. Но снова вернулся к фургону и опять заглянул в кассу.

— Чего вам еще? Ступайте, ступайте! — послышалось из окошка.

Макар еще некоторое время потоптался возле кассы и вошел в ворота.

Представление уже началось. Во дворе крепости вокруг арены были расставлены скамейки, окруженные фургонами. Зрители расположились на скамейках, на крышах фургонов, на крепостной стене…

Из-за пестрой занавески, натянутой между двумя фургонами, появился шпрехшталмейстер, похожий на швейцара роскошного отеля, и громогласно объявил:

— Революционная пантомима «Освобожденный труд»!

Под звуки оркестра на манеж вышел гигант с обнаженным торсом и кузнечным молотом в руках. Два униформиста, одетые подмастерьями, вынесли огромную наковальню. В такт музыке гигант сделал несколько ударов молотом, но тут выбежали артисты, изображавшие помещика, фабриканта, попа и генерала, и окружили молотобойца, с ужасом наблюдая за ним. По сигналу генерала появились «жандармы», они заковали гиганта в цепи, а генерал, помещик, фабрикант и поп забрались на него, образовав пирамиду.

Макар уселся на скамейку недалеко от арены в тот момент, когда оркестр заиграл «Смело, товарищи, в ногу!» и гигант сбросил с себя облепивших его эксплуататоров и мощным усилием разорвал цепи. И тут под музыку на манеж вышли артисты, изображавшие рабочих и крестьян с красным знаменем.

Зрители неистово аплодировали.

А на манеж вышел шпрехшталмейстер и объявил новый номер.

— Неразгаданные тайны востока! Индийский факир Тумба-Юмба-Али-Бад!

Погасли фонари и тут же зажглись снова. На манеж в костюме факира на верблюде выехал Али-Бад.

К кассе цирка подошел Доброво. Он протянул деньги и так же, как Макар, с интересом посмотрел на кассира. В человеке в темных очках он сразу же узнал Тараканова. Он взял билет и прошел в ворота.

На манеже Тумба-Юмба-Али-Бад с помощью своего ассистента «распиливал» женщину, лежащую в ящике на возвышении.

Доброво прошел между рядами и уселся сзади Макара.

Послышались аплодисменты. «Распиленная» женщина стояла рядом с Али-Бадом и посылала зрителям воздушные поцелуи.

И снова перед занавеской появился шпрехшталмейстер.

— Неповторимый номер! Однорукий Вильгельм Телль!

Оркестр заиграл марш, и на арену вышел Маркиз в костюме тирольского охотника. Правый рукав был заправлен за пояс. Униформисты вынесли мишени, изображавшие Антанту, империалистов, Врангеля, Колчака, Деникина, Юденича… С поразительной меткостью Маркиз поразил мишени, перебивая нитки, на которых они висели.

Шпрехшталмейстер надел черную повязку на глаза Маркиза.

Новая серия выстрелов… Новый взрыв аплодисментов.

— Смертельный номер! — объявил шпрехшталмейстер. — Администрация просит людей со слабыми нервами покинуть цирк!

Все зрители остались на местах.

Маркиз взял небольшой пистолет и выстрелил вверх. Раздалась тревожная барабанная дробь, и на арену в коляске, запряженной пони, выехал Кешка в красном камзольчике и белых чулках с бантами. Кешка расставил руки, и шталмейстер положил в них по яблоку. Третье яблоко он положил ему на голову. Маркиз повернулся спиной к Кешке. Смолкла барабанная дробь. Один за другим послышались три выстрела. Все три яблока раскололись пополам. И под гром аплодисментов Кешка бросился к Маркизу. На арену вышел Макар. Он подмигнул Кешке и, похлопав по плечу Маркиза, сказал:

— Молодец, Вильгельм! Дай-ка пистолет, теперь я попробую.

Он взял у Маркиза пистолет. Униформисты по сигналу шпрехшталмейстера вынесли мишени.

— Маэстро, прошу! — скомандовал Маркиз.

Раздалась барабанная дробь.

— Завязывай глаза!

Шпрехшталмейстер завязал ему глаза.

Зрители, сидевшие поблизости от мишеней, перебрались подальше от опасности. Барабан смолк.

Макар прицелился и выстрелил. Мишень, на которой был изображен Врангель, упала. Цирк взорвался аплодисментами.

Макар сделал серию выстрелов. И снова раздались громкие аплодисменты. Цирк бушевал. Макар отдал пистолет Маркизу и снова подмигнув Кешке, как победитель вернулся на свое место.

Когда он сел, Доброво склонился к нему и тихо сказал:

— Вы молодец, Макар! — Он кивнул в сторону Тараканова, стоявшего возле занавески, и спросил: — Вы знаете, кто этот человек?

— Тараканов?! Он?

— Совершенно верно, — кивнул снова Доброво. — А этот однорукий Вильгельм Телль… тоже любопытная личность. Если вы зайдете ко мне в гостиницу, я сообщу вам о нем более подробные сведения. — Он поднялся и пошел к выходу.

После представления Макар за кулисами разыскал Маркиза и Кешку. Униформисты укладывали имущество цирка в фургоны. Клетки с животными стояли уже на подводах, артисты, изображавшие царя и попа, несли скатанные ковры.

Кешка стоял рядом с Макаром.

— Пойдемте с нами, дяденька Макар, — поглядывая на Маркиза, сказал Кешка. Маркиз кивнул.

— Поехали?

— Ну, допустим, поеду я с вами? — спросил Макар у Маркиза. — Какая моя роль будет?

— А как сегодня, — сказал Маркиз. — Будешь выходить из публики, в своем костюме или оденем тебя матросом для эффекта.

Мимо них торопливо прошел Тараканов, на минутку задержался, подозрительно приглядываясь к Макару.

— Согласен! — сказал Макар и протянул Маркизу руку.

Кешка обрадованно прижался к Макару.

Цирк уезжал из Изгорска рано утром. По главной улице вслед за цирковыми фургонами бежали мальчишки. Лаяли городские собаки, чуя животных. Ревели медведи. Ржали лошади. За одним из фургонов гордо выступал верблюд Али-Бада.

Доброво из окна гостиницы наблюдал за движением циркового кортежа. На фургоне с изображением Вильгельма Телля он увидел Макара, сидящего рядом с Маркизом.

Доброво закрыл окно.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Доброво.

В номер вошли Витоль, Булатов и Коган.

— Здравствуйте, Прокофий Филиппович. Знакомьтесь с моими сотрудниками. — Витоль показал на своих спутников. — Василий Булатов и Миша Коган.

— Прошу вас, садитесь.

Витоль подошел к окну и, приоткрыв его, взглянул вслед удаляющемуся цирковому обозу.

— Жаль, что не удалось побывать на представлении, — засмеялся Витоль. — Представьте. С детских лет не бывал в цирке.

— Вы много потеряли. В этой провинциальной труппе, — сказал Доброво, подходя к Витолю, — есть подлинная жемчужина — столичный артист из цирка Чинизелли — однорукий Вильгельм Телль. Но самое любопытное в этой процессии заключается в том, что в одном из этих фургонов господин Тараканов увозит в Латвию коллекцию, которую вы разыскиваете.

— Это ваше предположение? — спросил Витоль.

— Предположение, основанное на ряде фактов. В этой цирковой труппе есть два человека, тесно связанные между собой. Это Тараканов, работающий на скромной должности кассира, и сам Вильгельм Телль — Петр Васильевич Шиловский, по прозвищу Маркиз, человек разнообразных дарований, многим обязанный князю Тихвинскому, служивший у него некоторое время воспитателем младшего сына… Этот Шиловский последнее время занимался перепродажей художественных ценностей.

Доброво положил на стол фотографии Маркиза и Тараканова из фильма «Фаворитка его величества».

— Вот они оба.

Вслед за тем Доброво вынул из ящика стола карту и, разложив ее, показал кружочек, возле которого была надпись: «Изгорск».

Витоль, Коган и Булатов склонились над картой.

— Маршрут бродячей труппы… от Пскова через Изгорск ведет к Ивановке, то есть, как вы изволите видеть, к границе Латвии.

Витоль взглянул на Когана.

— Это совпадает с нашими предположениями, — сказал Витоль. — Миша был на квартире, где последнее время жил Тараканов, и ему кое-что удалось узнать.

— Человек, который его навестил, оставил ему кое-какие продукты, завернутые в латышскую газету, — сказал Миша. — К тому же среди оставленных им книг я нашел русско-латышский словарь.

— Допустим, цирковой обоз направляется все ближе и ближе к границе. Но почему вы уверены, что Тараканов везет коллекцию с собой? — спросил Витоль.

— Я не уверен, Карл Генрихович. Это моя рабочая версия, — сказал Доброво. — Во всяком случае, к моменту прибытия цирка в Ивановку, я думаю, что Макар это будет знать точно.

— Предлагаю догнать их, пока не поздно, и арестовать, — сказал Коган. — А там видно будет, с ними ящики или нет…

— Вы, как всегда, горячитесь, Миша, — сказал Витоль. — Мы еще не знаем, где коллекция. Арестуем Тараканова и Шиловского, а коллекция уйдет от нас…

— Во всяком случае действовать надо быстро и решительно, — сказал Доброво.

— Вот и не будем терять времени, — сказал Витоль. — Благодарю вас, Прокофий Филиппович.

— Во-первых, Карл Генрихович, я человек суеверный, и благодарить меня еще рано, — сказал Доброво. — Во-вторых, интуиция мне подсказывает, что мы имеем дело с людьми ловкими, хитрыми, изворотливыми и, вне всякого сомнения, нас еще ждут неприятные сюрпризы… И наконец, в-третьих, — Доброво улыбнулся, — я прошу помнить, что я не служу у вас, а занимаюсь этим делом только для того, чтобы достояние России не оказалось за ее пределами.

— Не забыл, Прокофий Филиппович, — улыбнулся Витоль. — И все-таки не теряю надежды, что мы с вами еще встретимся в интересах Советской России.

Комбриг Струнников, тот самый Струнников, который три года назад, будучи командиром отряда, приказал выбросить Петровых с его ящиками из вагона, принимал Витоля в своем штабе в Изгорске, расположенном в зале бывшего Дворянского собрания.

— Рад бы помочь, да не могу, — трубным голосом говорил Струнников. — Покончу с Лагутиным, приходи. Взвод попросишь — дам! Эскадрон? Бери эскадрой. Лагутинская банда терроризирует всю губернию, буквально выскальзывает из рук. Днем в деревне мужик мужиком, а ночью — бандит. Вчера были в Дятлове, сегодня в Понизовке… Куда тебе надо бойцов?

— В Ивановку.

— Так бы сразу и сказал. В Ивановке-то у меня эскадрон Корытного стоит. Эскадрона тебе хватит?

— Хватит.

— Кулагин! — позвал Струнников своего ординарца.

К Струнникову подскочил молодой ординарец.

— Пиши приказ. Командиру эскадрона Корытному. Настоящим я, комбриг Струнников, приказываю оказывать всякое и всяческое содействие представителю Петроградского уголовного розыска… Как твое фамилие? — обратился он к Витолю.

— Витоль, Карл Генрихович.

— Пиши, — приказал он ординарцу, — оказывать содействие товарищу Витолю всеми доступными средствами и всеми силами эскадрона в выполнении важнейшего задания Совнаркома республики.

Господин Вандерберг пригласил к себе своего адвоката, чтобы посоветоваться с ним по одному щекотливому поводу.

— По имеющимся у меня сведениям, господин Вандерберг, — говорил адвокат, — как только все эти ценности окажутся в ваших руках и в руках господина Свенсена, князь Тихвинский немедленно подает в суд. Надеюсь, вы понимаете, что суд вряд ли поддержит нас с вами.

— Мы попытаемся избежать судебного процесса, — улыбнулся Вандерберг, протягивая адвокату сигары. — Для этого вы прежде всего сделаете заявление от моего имени, что я вовсе и не собираюсь приобретать коллекцию князя Тихвинского. Изобразите дело таким образом, что князь просто поверил газетной утке.

Вандерберг поднялся.

— Кроме того, я прошу вас посетить самого князя Тихвинского и от моего имени чистосердечно заверить его, что я, так же, как и он, уважаю право частной собственности, и если вдруг я что-либо узнаю о его коллекции, я, разумеется, тут же все сообщу князю в Париж.

Вандерберг, довольный собой, шумно рассмеялся.

Адвокат встал, поклонился, и Вандерберг проводил его до дверей.

И сразу же в кабинет вошел Артур.

— Наши планы несколько меняются, Артур, — сказал Вандерберг. — Вы, как мы и договорились, встретитесь с Таракановым в Либаве, а оттуда повезете коллекцию не сюда, в Амстердам, а на мою виллу в Норвегии. Кроме вас и меня, об этом не должна знать ни одна живая душа. Ситуация сложилась… щекотливая. У этой коллекции теперь два хозяина — князь Тихвинский и новое правительство России. Вот я и решил — пусть коллекция полежит в тиши норвежского фьорда…

— Но что же я скажу Свенсену? — вырвалось у Артура.

— Вы ему скажете то же самое, что и князю Тихвинскому. Пусть все считают, что сокровища снова исчезли, так же как и тогда, в восемнадцатом году…

И Вандерберг снова расхохотался.

— Что же касается России, то будем надеяться, что там скоро будет другое правительство. Желаю вам успеха, Артур. Ждите меня в Норвегии. И не хмурьтесь, дружище. Вот вам задаток.

И он протянул Артуру плотную пачку банкнотов.

Цирковые фургоны с поднятыми оглоблями стояли на берегу реки. Тут же неподалеку паслись распряженные лошади. Цирковой табор недавно проснулся — артисты умывались, разводили костры…

Маркиз и Макар сидели на мостках и удили рыбу. Поплавки застыли в неподвижной воде, и они оба внимательно наблюдали за ними. Макар сидел несколько сбоку, так, что ему был хорошо виден большой деревянный фургон, в котором жил Тараканов.

Кешка рядом с мостками, на глинистом берегу сооружал какую-то замысловатую крепость.

Откуда-то доносился звук валторны, где-то рычал медведь, на поляне разминались акробаты, индийский факир Тумба-Юмба-Али-Бад в рваном халате и мятой буденовке жарил яичницу, держа сковороду над костром.

— Скажи, Маркиз, где ты так стрелять насобачился? — спросил Макар.

— Видишь ли, Макар, в нашем кругу, я имею в виду истинных аристократов, — Маркиз с достоинством наклонил голову, — с детства, можно сказать, с пеленок обучают фехтованию, стрельбе из пистолетов и верховой езде. Кроме того, в предреволюционные годы в целях заработка я работал в цирке Чинизелли…

Пока Маркиз говорил эти слова, из фургона, за которым наблюдал Макар, вышел Тараканов в бархатной курточке с полотенцем через плечо. Он запер дверь фургона на замок и направился к воде.

— Я — неудивительно, — продолжал Маркиз. — А вот где ты успел наловчиться?

— Я-то?.. — засмеялся Макар. — Два года империалистической, в окопах, на Стоходе, да три гражданской! Пять лет с винтовкой в обнимку.

— А потом?

— Потом?

Макар пододвинулся поближе к Маркизу.

— Этот… ваш кассир… Его как зовут?

— Авдениса? Леопольд Францевич.

Макар пододвинулся еще ближе.

— Сдается мне, этот ваш Авденис — большой жулик.

— Думаешь, деньги из кассы берет? — заинтересовался Маркиз.

— Этого я не знаю.

Тараканов прошел к своему фургону, открыл замок, бросил полотенце, взял котелок и, заперев замок, направился к костру.

— Фургончик свой аккуратненько на замок запирает. Что у него там? — спросил Макар.

— Как что? Деньги.

— Деньги он еще вчера директору отдал.

— Все-то ты замечаешь, Макар, — рассмеялся Маркиз.

— Не клюет, — сказал Макар.

Маркиз посмотрел на причудливую крепость из глины с башенками, глубоким рвом и подъемным мостиком. Кешкино сооружение было чем-то похоже на корпус бронзовых часов из дома Тихвинского, но об этом не подозревали ни Макар, ни Маркиз.

— Откуда же ты такой замок взял? — спросил Маркиз. — Из головы?

— Не, — улыбнулся Кешка. — Видел.

— Видел? — удивился Маркиз.

— Ага, — ответил Кешка и снова углубился в свое занятие.

— Заберу я его у тебя, — тихо сказал Макар. — Учиться ему надо.

— А если я не отдам? — так же тихо сказал Маркиз.

— Отдашь. Нет у тебя на него прав.

— А у тебя есть?

— Есть. Потому как, если хочешь знать, он есть воспитанник детского дома имени Парижской коммуны!

— Вот как… — усмехнулся Маркиз. — А я и не знал. Но все равно Иннокентия я тебе не отдам.

— Отдашь, — уверенно сказал Макар.

Вечером цирковой обоз подъезжал к лесу. Дальше дорога шла вдоль лесной опушки. Солнце скрылось за деревьями, и густая тень легла на дорогу. Посреди процессии, как всегда, гордо вышагивал верблюд Али-Бада. Дремали в своей клетке медведи. Скрипели на ухабах колеса телег и фургонов…

Последним в обозе шел фургон Тараканова. Впереди сидели Тараканов и Маркиз. Тараканов держал в руках вожжи и изредка помахивал кнутом. А сзади за фургоном тащился на привязи пони со своей тележкой, на которой сидел Кешка.

— Я вас догоню в Больших Котлах, — негромко говорил Маркиз. — У местного звонаря найдете Егора. Звонарь спрячет вас до моего приезда… — Маркиз насмешливо посмотрел на Тараканова. — Только не вздумайте переправиться через границу без меня. Не выйдет.

— Вы все еще не верите мне, Шиловский?

— Что вы, Илья Спиридонович… пока вы без меня не можете обойтись, я вам вполне доверяю.

— Мальчишку оставьте этому… своему помощнику, чтобы не путался под ногами, — сказал Тараканов.

— С Иннокентием я не расстанусь. Вы возьмете его с собой, — ответил Маркиз.

— На кой черт вам нужен этот щенок?

— Вам этого не понять, Тараканов. Просто я полюбил мальчика. Понимаете, полюбил?!

Маркиз спрыгнул на землю и быстро, обгоняя повозки, направился к голове обоза. Поравнявшись с фургоном, на стенке которого был изображен Вильгельм Телль, он вскочил на козлы и сел рядом с Макаром.

— Где Иннокентий? — спросил Макар.

— Сзади, на пони.

Макар оглянулся и увидел позади обоза, на повороте дороги тележку с пони, привязанную к фургону Тараканова, на которой действительно сидел Кешка.

Когда обоз свернул на дорогу, ведущую к реке, Тараканов, несколько поотставший со своим фургоном, неожиданно погнал лошадей в лес. Кешка спрыгнул с тележки и, подбежав к Тараканову, встревоженно спросил.

— Куда вы, Леопольд Францевич? Зачем в лес?

— Гнедой копыто сбил…

Тем временем Маркиз и сидевший с ним рядом Макар подъезжали к мосту, ведущему в в деревню, показавшуюся на другой стороне реки.

— Пролетарское чутье тебя не подвело. Молодец, Макар! — говорил Маркиз. — Авденис-то и вправду жулик.

Макар с интересом посмотрел на Маркиза.

— Знаешь, что он прячет? — спросил Маркиз.

— Что? — бесстрастно спросил Макар.

— Семечки.

— Какие семечки?

— Подсолнечные, — подмигнул Маркиз. — Десять мешков семечек.

— Десять мешков… семечек… — повторил Макар и, как бы невзначай взглянул на конец обоза. Фургона Тараканова не было.

Не было и тележки, запряженной пони, на которой ехал Кешка. Макар понял, что надо действовать. Действовать быстро и решительно. Но как?

Перед самым мостом он потянул вожжи и съехал с дороги.

— Зачем останавливаешься? — сказал Маркиз. — Поехали!

Мимо прошел Али-Бад со своим верблюдом.

— В чем дело, Макар? — спросил Али-Бад. — Что-нибудь случилось?

— Нет. Просто хочу лошадей напоить, — ответил Макар.

Али-Бад недоуменно пожал плечами.

Цирковой обоз проходил мимо.

— Али-Бад прав. Лошадей поить в дороге нельзя, — жестко сказал Маркиз. — Поехали дальше, Макар!

Маркиз вытащил пистолет и, улыбнувшись, сказал:

— Сделай одолжение, дружище, поезжай дальше.

Макар тут же обернулся, держа в руках револьвер.

— Что вы делаете, мужчины? Так можно и убить друг друга, — сказала женщина, которую «распиливал» Али-Бад.

— Не беспокойтесь, Марион, мы джентльмены! Мы не любим крови! — крикнул ей вдогонку Маркиз.

Марион засмеялась, а ее телега, ехавшая последней, загрохотала по деревянному настилу моста.

— Прошу тебя, Макар, поезжай! — снова сказал Маркиз. — Марион права, зачем нам убивать друг друга? Какое тебе дело до семечек Авдениса!

— Брось оружие! — крикнул Макар.

— Ты прав! Я слишком хорошо им владею!

Маркиз отбросил пистолет и в то же мгновение вышиб ногой револьвер из рук Макара. Макар бросился на Маркиза. Сцепившись, они покатились по мосту. Вскочив, Макар изловчился и прижал Маркиза к перилам. Раздался треск, и Маркиз полетел в воду.

Макар поднял свой револьвер, подбежал к фургону и, вскочив на сиденье, погнал лошадей к лесу.

В лесу, на полянке, где Тараканов остановил свой фургон, Кешка внимательно осмотрел копыта Гнедого и, убедившись, что подковы в порядке, подошел к Тараканову, отвязывавшему пони от фургона.

— Леопольд Францевич, у Гнедого копыта не сбиты… — сказал он. — Поехали, Леопольд Францевич, как бы не заблудиться…

— Сейчас поедем, — буркнул Тараканов. — Не заблудимся. — Он раскрыл дверцу фургона и, показав на котелок, лежавший на одном из ящиков, попросил. — Ну-ка достань котелок.

Кешка, не выпуская из рук валенки, залез в фургон, и в то же мгновение Тараканов захлопнул дверцу и запер ее на замок.

Кешка оказался закрытым в фургоне.

— Пустите!.. — закричал он. — Зачем вы меня закрыли?! Я скажу Маркизу! Пустите! Пустите!

Тараканов не отвечая запер дверцу на замок.

Кешка от бессилия стал колотить ногами по дверце.

— Что я вам сделал? Зачем вы меня заперли?! — кричал он.

Но Тараканов, не обращая внимания на его крики, подошел к пони и, не распрягая из тележки, стал выводить его на дорогу. Потом он достал из-под сиденья кнут и резко хлестнул по спине маленькую лошадку. Пони вздрогнул и, шумно отфыркиваясь, побежал к лесной опушке. А Тараканов, проводив взглядом тележку, вернулся к своему фургону, из которого доносились крики и плач Кешки.

— Ты не шуми, — неожиданно миролюбиво сказал Тараканов. — Ничего с тобой не будет. Потерпи маленько, выпущу.

Он забрался на козлы и, натянув поводья, стал разворачивать лошадей. Выехав на дорогу, он сильно ударил вожжами по крупу коренной, и лошади покатили фургон все дальше и дальше по лесному проселку.

Кешка, что бы не упасть, уцепился руками за дверную ручку. В фургоне стало совсем темно — плотные кроны деревьев, совсем не пропускали солнечного света.

Макар, преследовавший Тараканова, торопился, но гнать лошадей слишком быстро не мог — надо было внимательно наблюдать за дорогой, за перепутанными следами на пыльной колее, чтобы не пропустить того места, где свернул с дороги Тараканов.

Макар уже приближался к лесу, когда навстречу ему появилась тележка, запряженная пони, и он увидел, что тележка пуста… Следы таракановского фургона вели к лесному проселку. Макар спрыгнул на землю и осмотрел дорогу. Сомнений не было, Тараканов свернул здесь. Макар понимал, что нельзя терять времени. Вскочив на козлы, он развернул лошадей и, направив их по лесному проселку, резко ударил вожжами.

— Но, мои золотые! — крикнул он. — Вперед!

Маркиз мокрый выбрался на берег, кое-как выкрутил одежду и бросился догонять цирковой обоз. Последним в кортеже шел фургон Марион, и Маркиз еще издали закричал:

— Марион! Марион, остановитесь!

Но голос Маркиза заглушал шум ветра, и Марион не слышала его. Она сидела впереди, на высоких козлах, погруженная в свои размышления.

— Марион, вы что, не слышите меня?

Она увидела перед собой возбужденное лицо Маркиза, догнавшего ее.

— Остановитесь, Марион!

Марион натянула поводья, фургон остановился, и Маркиз, подбежав к ее упряжке, стал распрягать одну из лошадей.

— Что случилось, Маркиз? — испуганно бормотала Марион. — Умоляю, скажите, что случилось? Из-за чего вы поссорились со своим ассистентом? Зачем вы купались в одежде?

Маркиз не отвечал, он быстро седлал коня.

Марион подбежала к нему.

— Зачем вы распрягли лошадь? Право же, это невежливо… отнимать у женщины лошадь… — Марион попыталась удержать Маркиза, но он, спокойно отстранив ее, вскочил на коня, махнул рукой Марион и поскакал по дороге.

— Не грусти, Марион, я скоро вернусь! — крикнул он.

— Где ваше благородство, Маркиз… где ваше благородство?! — беспомощно повторяла Марион, глядя вслед удалявшемуся всаднику.

Макар, без устали погонявший лошадей, стал уже сомневаться в том, что выбрал верную дорогу, когда проселок вывел его из леса к излучине реки и он заметил вдали фургон Тараканова, приближающийся к броду.

«На этот раз ты от меня не уйдешь, господин Тараканов», — подумал Макар и снова подхлестнул усталых лошадей.

Но Тараканов, казалось, вовсе и не опасался Макара, он видел, что его догоняет какой-то другой фургон, и был уверен, что на помощь ему спешит Маркиз. Он даже хотел придержать лошадей и подождать его, но, когда услышал зычный крик Макара, подхлестывавшего свою упряжку, понял, что ошибся.

И тогда Тараканов сильно стеганул лошадей. Они, будто обезумев, рванулись к воде, стремительно преодолели речку и вынесли фургон на противоположный берег.

— Стой! — закричал Макар. — Стой, Тараканов!

Макар поднялся с сиденья и снова сильно ударил вожжами по спине коренного. Заднее колесо его фургона подпрыгнуло на камне, и из оси вылетала чека. Колесо стало сдвигаться все ближе и ближе к краю оси… Макар не мог видеть этого, он отчаянно хлестал лошадей. Его фургон вслед за таракановским скатился по отлогому песчаному съезду к воде, и лошади потащили его по каменистому дну. И тут вконец разболтавшееся колесо соскочило с оси Фургон сразу же завалился на бок, и лошади встали. Макар спрыгнул в воду и бросился распрягать лошадей. Быстро освободив из упряжки пристяжную, Макар вскочил на нее и поскакал вслед за Таракановым.

Таракановский фургон пронесся мимо хутора, распугивая гусей и кур, и, едва не сбив козу, выскочил на дорогу, идущую через поле зацветающей ржи.

Кешка через узкую щелку в дверях фургона увидел приближающегося всадника. В свете заходящего солнца белая лошадь всадника казалась пурпурно-красной. Всадник быстро приближался, и Кешка узнал в нем Макара.

— Дядя Макар! Дядя Макар! — радостно закричал он.

Макар почти вплотную приблизился к таракановскому фургону.

— Я здесь, дядя Макар! — кричал Кешка.

— Слышу, Кешка. Я сейчас, погоди маленько.

Макар пришпорил коня и поравнялся с фургоном. И в это мгновение один за другим прозвучали два выстрела. Тараканов стрелял, высунувшись из-за передней стенки фургона. Макар немного отстал и теперь держался на лошади так, чтобы фургон закрывал его от Тараканова.

— Стой! — крикнул Макар.

Но в ответ снова одна за другой просвистели пули.

— Тараканов, стойте! — снова крикнул Макар и тут же увидел высунувшееся из-за фургона искаженное лицо Тараканова, его револьвер… Но выстрелов не было, и Макар понял, что у Тараканова кончились патроны.

— Остановитесь, Тараканов, я буду стрелять! — предупредил Макар и выстрелил в воздух. Но Тараканов все стегал и стегал лошадей. Макар, снова поравнявшись с фургоном, на ходу перепрыгнул со своей лошади на крышу таракановского фургона, а с крыши на коренную лошадь его упряжки и с силой натянул поводья. Тараканов хлестал по крупам лошадей, по спине Макара, но взмыленные лошади остановились, и Тараканов бросился в рожь.

— Стой! Стреляю! — крикнул Макар, спрыгивая с лошади и бросаясь за Таракановым.

Но в эту минуту послышался истошный крик Кешки:

— Дяденька Макар, дяденька Макар! А-а-а…

Макар подскочил к двери фургона, рукояткой револьвера сбил замок и, распахнув дверь, увидел Кешку, придавленного ящиком, сдвинувшимся при резкой остановке.

— Ногу… Ногу придавило…

Макар плечом отодвинул ящик, и Кешка спрыгнул на землю.

Макар огляделся. Тихо стрекотали кузнечики. В сумерках слабо шелестела рожь…

— Удрал…

Макар сплюнул и, поднявшись в фургон, стал открывать ящик, придавивший Кешку.

— Семечки, говоришь?..

Он поднял крышку и увидел завернутые в вату фарфоровые фигуры.

— Номер 73, — улыбаясь, сказал Макар. — Терпсихора, муза танцевального искусства, Императорский фарфоровый завод, конец XVIII века…

Макар вытащил из другого ящика небольшой, свернутый в рулон холст. Макар развернул его, лицо его просветлело.

— Номер 67, «Мальчик в голубом». Художник Пинтуриккио. Так вот он какой, мальчик… Гляди, Кешка! — почти шепотом сказал он. — Ему почти пятьсот лет, а он как живой!

Кешка смотрел на портрет мальчика, на его чуть настороженные глаза, на его голубой костюмчик… В спустившихся сумерках портрет приобрел какую-то таинственность, краски заката причудливо видоизменили полотно…

И вдруг будто из-под земли появились какие-то люди.

— Не найдется ли закурить? — миролюбиво спросил один из них, подходя к Макару.

Макар полез за кисетом.

— Тебе не страшно? — лениво спросил другой.

— А чего бояться? — отшутился Макар.

— Чего везешь? Что за товар?

Кешка испуганно смотрел на подошедших.

— Вот вам табачок… а разговоры разговаривать мне некогда.

— Да и у нас времени в обрез, — сказал первый, принимая кисет у Макара и пряча его за пазуху.

В то же время второй вывернул руку Макара и бросил его на землю. Все трое накинулись на него и, связав, засунули в рот кляп.

— Лезь в фургон! — прикрикнул на Кешку первый.

Связанного Макара уложили на ящики, Кешку усадили рядом с ним, и первый снова распорядился:

— Ты, Родя, присмотри за ними, а мы спереди сядем.

И фургон мирно покатил по дороге…

Было уже совсем темно, когда Маркиз, потеряв следы Макара, наконец догнал фургон Тараканова. Приблизившись к нему почти вплотную, он увидел на дверце афиши с рисунком однорукого Вильгельма Телля и, убедившись, таким образом, что он не ошибся, крикнул:

— Илья Спиридонович, остановитесь!

— Дяденька Макар, это Маркиз, — прошептал Кешка.

А Маркиз, пришпорив коня, рванулся вперед и подскочил к сидевшим на облучке фургона бандитам.

— Илья Спиридонович, уж не думаете ли вы скрыться от меня? И где Иннокентий?!

— Никак обознался, любезный, — довольно миролюбиво отозвался один из бандитов.

— Езжай своей дорогой, — хрипло проворчал другой.

— Джентльмены, прошу вас остановиться, вы затеяли дурную игру! — крикнул Маркиз и снова рванулся вперед, поставив свою лошадь на пути упряжки, катившей фургон.

Лошади остановились, и Маркиз крикнул бандитам:

— Что вы сделали со стариком и ребенком?

— Слушай ты, жентильмен, — злобно сказал хриплый. — Убирайся ко всем чертям, если не хочешь получить пулю в лоб.

— Пулю? С кем имею честь, господа?!

Кешка отодвинул руку Макара от своего рта.

— Это Маркиз, — снова зашептал он. — Маркиз!

— Я тебе покажу Маркиза! Молчать! — прикрикнул охранявший внутри фургона Макара и Кешку бандит, которого называли Родей.

— С кем имею честь? — снова повторил свой вопрос Маркиз.

На этот раз вместо ответа последовал выстрел. Маркиз рванул лошадь.

— Вот это уже напрасно, господа! — крикнул он. — Вам следовало для начала хотя бы поинтересоваться, с кем вы имеете дело!

Один из бандитов хлестнул лошадь, и фургон покатился дальше.

Из-за туч показалась луна, и Маркиз, поскакавший вслед за фургоном, увидел, что лесная дорога внезапно оборвалась у стен Острогорского монастыря. Глухие, казалось, ворота надвратной церкви распахнулись, пропустили фургон и так же быстро захлопнулись. Маркиз понял, что невольно оказался у самого гнезда лагутинцев.

В просторной монастырской трапезной при тусклом свете изрядно коптившей керосиновой лампы лагутинцы за большим столом, сколоченным из массивных дубовых досок, угрюмо играли в лото. Посреди стола стояли опустошенные бутылки от самогона, рядом с картами лото валялись остатки сала, куски черствого хлеба.

Сидевший в торце стола бледный и очень худой человек неторопливо доставал из ситцевого мешочка бочата с цифрами и лениво называл номера, едва шевеля губами.

— Двадцать девять… Барабанные палочки…

За неимением фишек почти все играющие пользовались патронами от обрезов, которые лежали здесь же возле карточек лото.

— Пятьдесят четыре…

Двое дюжих бородачей втолкнули Макара через узкую сводчатую дверь в трапезную и подвели к столу. Макар оказался напротив худого, который так же тихо и невозмутимо продолжал называть номера.

— Сорок четыре… Шесть… — Он на какое-то мгновение взглянул на Макара и спросил: — Хотел бы я знать, мил человек, у кого вы столько добра награбили? — И тут же объявил: — Семьдесят пять.

— Я не грабил, — хмуро сказал Макар. — Я хотел вернуть республике… ее достояние.

— Какой республике, мил человек?

— Советской республике рабочих и крестьян, — твердо сказал Макар.

Лагутинцы оторвались от карт и уставились на Макара.

— Дед, — снова объявил худой, и играющие опять уткнулись в карты. — У меня, господа, квартира.

Худой отложил в сторону ситцевый мешочек и взял в руки наган.

— Комиссар? — тихо спросил у Макара.

— Нет.

— Большевик?

— Да.

Худой вздохнул.

— Я вычеркиваю вас из списков живущих на этом свете. Как члена партии коммунистов.

Он заложил в пустой барабан всего два патрона и повернул его. Потом поднял наган и прицелился в Макара.

Бородачи, охранявшие Макара, взяли его за плечи, но Макар резким движением скинул их руки.

— Стреляй!

Худой продолжал целиться.

— Попытаем судьбу, — сказал он и нажал спусковой крючок.

Выстрела не последовало — боек ударил в пустое гнездо, где не было патрона.

— Повезло, — все так же бесстрастно сказал худой и, отложив наган в сторону, снова взял ситцевый мешочек. — А ведь вам, не правда ли, хочется жить?

Макар не ответил.

— По глазам вижу — хочется. Вот ведь подумайте только, какая несправедливость, вам жить хочется, а вы жить не будете, мне же совсем не хочется, а я буду.

Лагутинцы захохотали.

— Но все равно считайте, что вам пока повезло, — продолжал худой. — Вас отведут в божий храм, и у вас будет достаточно времени, чтобы подумать о своей душе и помолиться господу богу, прежде чем отправиться в иной, лучший мир. — Он вытащил бочонок и объявил:

— Тридцать пять. У меня, господа, партия.

Лагутинцы зашумели, отодвигая от себя карты. Бородачи взяли Макара за плечи и повели к двери.

— Куда вести-то его? — спросил один из бородачей.

— Не слышал, что ли… Лагутин велел в церковь, — ответил другой.

Когда они вывели Макара на монастырский двор, к нему тут же бросился Кешка с валенками под мышкой.

— Дядя Макар!

Бородач оттолкнул его.

— Пустите мальчика, — попросил Макар.

— Пущай идет, — мирно сказал второй лагутинец.

— Пущай, — согласился первый и вырвал валенки у Кешки.

— Дяденька, отдайте валенки!

— Отдай! Отдай пацану валенки! — крикнул Макар.

— Отдай, на что они тебе, — сказал второй лагутинец.

Кешка схватил валенки и пошел вслед за бородачами, которые, скрутив руки Макару, повели его через залитый солнцем монастырский двор, через двор того самого Острогорского монастыря, из которого когда-то Мызников увез Кешку и теперь превратившегося во временную резиденцию Лагутина.

Лошади, повозки, костер посреди двора, пулеметы, ружья, составленные в пирамиды, разношерстное войско Лагутина — все это заполняло монастырский двор, который теперь больше напоминал военную крепость, чем божью обитель.

Монахи, напуганные лагутинцами, попрятались в своих кельях, и только изредка через двор, прижимаясь к степе, торопливо проскальзывали одинокие фигуры в рясах.

Макара и Кешку подвели к закрытым дверям церкви. Один из парней отодвинул засов, открыл массивную дверь, и Макар с Кешкой оказались в церкви.

У ворот монастыря безногий инвалид на тележке со скрипучими колесами развлекал часовых лагутинцев и толпившихся здесь же деревенских жителей частушками, которые он пел, подыгрывая себе на трехрядке. На голове у него была шапка-ушанка с оборванным ухом, на плечах — подвернутая шинель, подпоясанная веревкой, частушки он пел незамысловатые, но слушатели были в восторге.

— Ты его во двор допусти, пусть мужиков потешит! — сказала часовому молоденькая бабенка в плюшевой куртке.

— Кабы ты попросилась, может, и допустил бы… мужиков потешить, — под общий смех сказал часовой. — А балагуров у нас своих хватает.

— До чего дожили, — жалобно заныл инвалид. — Убогому человеку помолиться не дают. В церкву не пущают.

— Говорят тебе, дурья башка, нельзя в церкву, там арестанты содержатся. И вы, люди добрые, расходитесь, нечего тут околачиваться, кругозор застилаете.

И часовой прикладом винтовки стал разгонять толпу.

Инвалид на своей тележке, закинув за плечи гармошку, быстро покатился вдоль стены и скрылся за угловой башней. Оглядевшись по сторонам и убедившись в том, что за ним не следят, он проворно отвязал ремни и, освободившись от тележки, поднялся на ноги. Достав из-за пазухи веревку с камнем, он ловко забросил ее на стену, веревка зацепилась за зубец, и инвалид, оказавшийся Маркизом, быстро полез на стену…

Отсюда ему хорошо был виден весь монастырский двор. Пригибаясь, Маркиз побежал вдоль парапетной стенки и, поравнявшись с трапезной, увидел за ее углом таракановский фургон с яркой надписью: «Революционный цирк Псковского губоно». Фургон стоял в закутке, между трапезной и монастырской гостиницей. Рядом у стены привязанные лошади лениво жевали сено. На переднем сиденье фургона, накинув на себя овчинный тулуп, спал какой-то лагутинец. Маркиз закрепил веревку и соскользнул по ней вниз. Когда до земли оставалось не больше сажени, он бесшумно спрыгнул на сено. Спавший лагутинец приоткрыл глаза и, не заметив Маркиза, повернулся на другой бок. Маркиз подкрался к нему и, зажав ему рот, стащил на землю. Связав, кинул его на сено и заглянул внутрь фургона. Ящики с коллекцией были на месте. Маркиз заложил двери фургона палкой и стал запрягать лошадей.

Лагутинский лагерь жил своей обычной жизнью.

Родя со своими приятелями неподалеку от ворот чистил оружие, когда из-за угла трапезной выехал фургон. На козлах сидел незнакомый им человек в шинели, без шапки. Он выехал на середину двора и, направив лошадей к открытым воротам, хлестнул кнутом. Лошади рванулись вперед. Испуганные лагутинцы шарахались в стороны, а Родя вскочил и с криком: «Держи его, робя!» — бросился наперерез фургону. Маркиз выхватил пистолет и выстрелил в воздух.

Кто-то из лагутинцев бросил под ноги лошадям бревно, но лошади взяли это препятствие, и фургон, подпрыгивая, понесся к воротам.

Весь монастырский двор пришел в движение. Наперерез фургону бежали лагутинцы.

— Ворота! Затворяй ворота! — закричал Родя.

Но лошади влетели уже в подворотню. Казалось, ничто уже не остановит их, однако в последнюю минуту часовые захлопнули внешние ворота. Лошади с налету чуть раздвинули их, но навалившаяся толпа, ухватившись за поводья и оглобли, задержала фургон.

Маркиза стащили на землю, и Родя, заглянув ему в лицо, узнал его.

— Вильгельма! — удивленно сказал он.

— Да нет, тот однорукий, — усомнился стоявший рядом лагутинец в папахе.

— Точно, Вильгельма, — убежденно сказал Родя и, обращаясь к Маркизу, спросил:

— Ты Вильгельма?

Маркиз кивнул.

— Врет. Рука-то правая откеда взялась? — спросил лагутинец в папахе.

— Дурень ты, Сенька, — сказал Родя. — Безрукий он в цирке, для интересу.

— А-а… Тогда да… — согласился Сенька. — Ежели для интересу, тогда да…

— Все одно, — сказал Родя. — Хошь он и Вильгельма, а Лагутин ему рецепт на тот свет пропишет.

— К Лагутину его, к Лагутину! — загудела толпа.

— Все, Вильгельма! Отстрелялся. Видно, тебе на роду написано от самого Лагутина смерть принять, — сказал Родя не без сожаления.

Когда двое лагутинцев втолкнули Маркиза в церковь, он сначала увидел в полутьме высокие леса, возведенные чуть ли не к самому куполу, и только потом заметил в углу спящих на сене Макара и Кешку. Он подошел к ними, толкнув Кешку, сказал:

— Коман са ва, отец Иннокентий?!

Кешка, продрав глаза и увидев Маркиза, обрадовался.

— Сова! — засмеялся он.

— Бон жур, месье Макар! Будь другом, подвинься, пожалуйста, а то я притомился малость.

Макар сел и хмуро посмотрел на Маркиза.

— Ты как сюда попал?

— Выписали из списка живущих и послали молиться. С тобой за компанию.

— Я гадам не компания, — мрачно сказал Макар.

— Гад… — задумчиво повторил Маркиз. — Может, и гад… Однако все это для нас с тобой уже несущественно. Суета сует и всяческая суета, как любил говорить старик Экклезиаст.

Заметив в глазах Кешки недоумение, Маркиз усмехнулся и сказал Макару:

— Завтра на рассвете выведут нас с тобой во двор, поставят лицом к монастырской стене и… — Маркиз прищелкнул языком. — Так стоит ли ссориться перед смертью?

— А я и перед смертью, и после смерти скажу: гад ты, гад и есть! Для кого стараешься? Для эмигрантов, для мировой буржуазии?!

Кешка старался понять, о чем говорит Макар.

— Мне, Макар, если сказать по правде, нет дела ни до мировой буржуазии, ни до мировой революции. — Маркиз погладил Кешку по голове. — Просто хотелось сохранить для потомства эти прекрасные безделушки, из-за которых мы с тобой… поссорились.

— Для потомства? Врешь! Вот оно, потомство, перед тобой сидит! — Он притянул к себе Кешку. — Для него ты старался? Для него?

Маркиз поглядел на Кешку и ничего не ответил. Он достал кисет и протянул Макару. Макар слегка поколебался, но табак принял.

— А ну-кась, Иннокентий, — послышался гулкий голос откуда-то сверху, с лесов, — поднимись ко мне.

Кешка схватил валенки и стал проворно взбираться на леса.

— Кто это? — спросил Маркиз.

— Богомаз. Кешка у него подручным был.

Маркиз посмотрел на леса и в свете солнечных лучей, проникавших через узкие окна под куполом, увидел высокого сутулого монаха с кистью в руке и рядом с ним Кешку.

— Подай-ка мне умбру, — сказал Данило. — Ноги мои, Иннокентий, совсем никуда стали. Не хотят ходить.

Кешка разыскал нужную краску, передал Даниле.

— Я тебе, Данило, валенки раздобыл… новые. Держи.

— Вот уж никак не ожидал. Спасибо, — оживился Данило. — В храме больно зябко…

И он тут же уселся и стал надевать валенки.

— Ну как тебе свет божий, понравился?

Кешка вздохнул.

— По-всякому… А я, Данило, красных коней видел.

Данило пристально посмотрел на Кешку и ласково сказал:

— Это хорошо. Значит, глаз у тебя есть. А для художника глаз — первое дело.

Маркиз и Макар молча курили, прислушиваясь к голосам, доносившимся с лесов.

Маркиз жадно затянулся и, вздохнув, сказал:

— Смешная у меня жизнь получилась. В Академии художеств стипендиатом был. В Италию за казенный счет посылали. А художником так и не стал. Егерем был, цирковым артистом, воспитателем барских недорослей, жокеем на ипподроме, авиатором и то был. Даже фотографом. А художником так и не стал…

— Все потому, что правильной цели у тебя не было, — сказал Макар.

— У тебя есть, — усмехнулся Маркиз.

— Есть. Я для революции живу. Для светлого будущего всего человечества. Чтоб этот пацан… вот помяни мое слово, коли уйду от смерти, будет Иннокентий знаменитым революционным художником.

Сверху спустился Кешка и возбужденно зашептал:

— Данило говорит, убьет вас Лагутин. Он завсегда на рассвете… убивает. Молись, говорит, и в голову из пистолета стрельнет. Каждое утро кого-нибудь стрелит.

— Ну это еще посмотрим, кто кого. Не так просто убить Вильгельма Телля, — сказал Маркиз. — А Макару и вовсе умирать нельзя. Кто же без него мировую революцию совершит?

— Эх, как бы нашим дать знать… — вздохнул Макар.

— Я могу вон из того окошечка, — Кешка показал рукой на узкое окошко наверху, — на крышу влезу, а потом по стенке наружу…

— Так, — оживился Макар. — Где уком знаешь?

— Не, — помотал головой Кешка.

— В Ивановке — запомнишь?

— В Ивановке? Ага…

— Теперь слушай, — сказал Макар и, обернувшись к Маркизу, предупредил: — Только ты имей в виду, если нас и выручат, тебе от пролетарского суда все равно не уйти. Это я тебя наперед предупреждаю.

— Согласен. Буду уповать на то, что пролетарский суд окажется гуманней лагутинского.

Когда стемнело, Макар, Маркиз и Кешка поднялись на леса. Макар с помощью Маркиза подсадил Кешку, и тот палкой выбил стекло из узкого стрельчатого окна. Стекло вылетело со звоном, и все трое прислушались. Было тихо. Кешка вынул осколки, из рук в руки передал Маркизу.

— Бог в помощь, — сказал Маркиз.

Макар недовольно покосился на него и сказал:

— Ни пуха ни пера…

Кешка просунул руки, а вслед за ними и голову в разбитое окно. Макар подтолкнул его, и Кешка с трудом протиснулся наружу. От окошка до ската крыши было довольно высоко. Кешка снял ботинки, бросил их в окошко, а сам повис на руках, держась за нижний переплет рамы. Отпустив руки, он упал вниз и, не удержавшись на ногах, покатился по крыше. С трудом зацепившись за водосточный карниз, он притаился и прислушался…

За монастырской стеной двое лагутинцев рыли могилу.

— Кому яму-то роем, Семен? — откашливаясь, спросил один из них.

— Да Вильгельму Теллю и его напарнику, — тоненьким голоском ответил Семен. — Ентому, который из публики выходил.

Первый воткнул лопату и покачал головой.

— А пошто одну яму роем, коли их двое?

— Мертвые не подерутся.

Первый, закурил и сел, опустив ноги в яму.

— Неужто Лагутин самого Вильгельма шлепнет?

— А то… — ответил Семен и тоже закурил, присев рядом.

Сверху со стены донесся какой-то шум. Семен прислушался.

— По железу ктой-то ходит.

— Кошка по крыше бегает.

— Нешто кошки так громыхают?

— Ночью всякий звук в объеме увеличивается.

— И то, — согласился Семен.

Кешка, пригибаясь, добрался до того места стены, где она подходила к пригорку и расстояние до земли было меньше сажени. Кешка спрыгнул и огляделся. По лугу, пощипывая траву, бродили две стреноженные лошади. Кешка подкрался к той, что была ближе, и освободил ее от пут.

Оба лагутинца все еще покуривали.

— Я вчерась дома ночевал. Вот баба моя и спрашивает, — рассказывал первый лагутинец. — И чего это вы, дурачки, воюете, никак не успокоитесь? Антанту и ту расколошматили, а вы все никак не угомонитесь…

— И то… — согласился Семен. — Слух прошел, самого Струнникова против нас двинули.

— Коней-то наших не видать… Где они там?

Первый поднялся, взял винтовку и пошел вдоль стены.

Завернув за башню, он увидел мальчишку, скачущего вдоль берега реки. Он вскинул винтовку и выстрелил в ту сторону, куда ускакал Кешка.

— Семен, Семен!.. Мальчишка коня угнал!

В ту же ночь Тараканов, оборванный и усталый, добрался наконец до деревни Большие Котлы и разыскал там Егора.

Тараканов сидел в деревянной избе за столом и жадно ел борщ из большой глиняной миски.

— Что же теперь будет… что же будет?.. — жалобно причитал Егор. — И надо же… такая напасть…

— Не ной, — огрызнулся Тараканов. — Запрягай телегу. Сейчас поедем.

— В ночь? Куда ехать-то, Илья Спиридонович?

— И ружье прихвати.

Егор перекрестился.

— Что вы такое задумали, Илья Спиридонович?! — заныл Егор.

— Умолкни, ирод. Иди запрягай телегу.

Тараканов выбрался из-за стола и, подойдя к иконе, размашисто перекрестился.

На лесах в церкви Макар и Маркиз, покуривая, наблюдали за тем, как Данила заканчивал роспись, изображавшую Георгия Победоносца на ярко-красном коне. Утреннее солнце стояло еще низко, и его лучи, прорываясь в узкие окна, освещали купол, оставляя в полутьме весь собор.

Заскрипела дверь, и яркий свет прорезал дорожку на каменных плитах пола.

— Выходи! — раздался голос в дверях, и в собор вошли бородачи. Данила перекрестил Макара и Маркиза, и они медленно стали спускаться с лесов.

— Поживей шевелись, Лагутин ждать не любит.

Данило услышал далекий свист, а затем звук камня, ударившегося по крыше. Он положил кисть и палитру, и, быстро спустившись с лесов, направился к двери.

Лагутин в черной косоворотке сидел в высоком вольтеровском кресле невдалеке от монастырской стены, окруженный своими приспешниками. А у стены на ящиках, в которых хранилась коллекция Тихвинского, стояли фарфоровые статуэтки и мраморные античные скульптуры. Тут же в беспорядке валялись свернутые в рулоны полотна. Лагутинцы гоготали, разглядывая статуэтки, изображающие обнаженные женские фигуры.

Толпа вокруг Лагутина притихла и расступилась, пропуская бородачей, ведущих арестованных. Руки Макара и Маркиза были связаны. Их подвели к Лагутину. Лагутин исподлобья взглянул на них и спросил:

— Помолились?

Ответа не последовало.

— Безбожники, — сплюнул стоявший рядом с Лагутиным старик.

— Мои люди говорят, — как всегда тихо, сказал Лагутин, обращаясь к Маркизу, — что видели вас в цирке. И будто вы в костюме Вильгельма Телля демонстрировали феноменальную меткость.

— Точно… Он самый и есть… Вильгельма… — зашумели лагутинцы.

Из церкви вышел Данила, держа за руку Кешку, переодетого монашком.

— Откуда малой-то? — спросил часовой, преграждая им путь.

— Слепой, что ли? — сказал Данила. — Помощник мой, краски растирает, кисти моет.

— Вас не разберешь, — сплюнул часовой. — Ходи живей!

Лагутин вытащил из кобуры свой наган и прицелился в Маркиза. Маркиз поднял голову. Лагутин усмехнулся и опустил наган.

— Я предлагаю вам небольшую забаву. — Он протянул Маркизу свой наган. — Здесь в барабане шесть пуль. Если вы шестью выстрелами снесете головы этим шести терпсихорам, я снова заносу вас в списки живущих на этом свете и отпущу на все четыре стороны.

Толпа восторженно ахнула.

Кешка пробирался через толпу лагутинцев, прислушиваясь к словам атамана. Он оказался впереди в тот момент, когда Маркиз, усмехнувшись, сказал Лагутину:

— Я в женщин не стреляю. — И вдруг лицо его стало жестким. — Вы, кажется, образованный человек. Как же вы додумались до этого?! Это варварство!

— Варварство… — будто взвешивая это слово, тихо повторил Лагутин. — Называйте это как угодно, милостивый государь. Но я знаю простого человека. — Он показал на коллекцию. — Это все — принадлежности дворцов и салонов. Игрушки богатых бездельников. Простому человеку они ни к чему. Скажите, братцы, — так же тихо обратился он к окружающим его бандитам, — нужна вам вся эта парфюмерия?

— Нет! Не нужна! — закричали лагутинцы.

— Нужны вам эти раскрашенные фарфоровые барышни? Или вам нужны краснощекие, здоровые, работящие, живые?

— Живые! — выдохнула толпа.

Кешка испуганно смотрел на происходящее. Он встретился с Макаром взглядом. Макар чуть заметно улыбнулся. А Лагутин снова протянул наган Маркизу.

— Выбирайте, уважаемый. Или вы стреляете, или я. Ну-с? Выбирайте. Я, может быть, стреляю хуже вас, но уверен в том, что даже одной из этих шести пуль хватит, чтобы отправить вас на тот свет.

Кешка зажал рот кулаком и не отрываясь смотрел на Маркиза, стараясь поймать его взгляд. Маркиз заметил его, широко улыбнулся Кешке и громко сказал:

— Хорошо. Я согласен.

— Гад, — прошептал Макар. — Продажная шкура.

Маркизу развязали руки и дали наган.

Телохранители Лагутина навели свои обрезы на Маркиза.

Маркиз взял наган в левую руку и тщательно прицелился в одну из фарфоровых фигурок. Он стоял спиной к Лагутину и долго целился.

Толпа притихла.

Лагутин внимательно наблюдал за Маркизом.

Маркиз опустил пистолет и, обернувшись к толпе, громко, как шпрехшталмейстер, объявил:

— Смертельный номер. Администрация просит людей со слабыми нервами покинуть цирк.

Толпа загоготала.

А Маркиз снова повернулся спиной к Лагутину, прицелился в статуэтку, но внезапно вскинул руку с наганом и через плечо, не глядя, выстрелил в Лагутина.

Лагутин схватился за грудь.

В то же мгновенье раздались выстрелы телохранителей, стрелявших в Маркиза.

Маркиз упал на землю.

Кешка бросился к нему.

— Дяденька Маркиз, дяденька Маркиз…

Толпа смешалась, окружив убитого Лагутина.

Кешка опустился на колени возле Маркиза.

— Вы живой, живой! — плача, повторял Кешка. — Они не убили…

— Убили, отец Иннокентии, убили… А ты живи… Живи как человек… живи…

Несколько лагутинцев подняли тело убитого атамана и понесли его, как вдруг в воротах появился всадник на взмыленном коне.

— Струнников идет! Струнников!

И тут всадник увидел мертвого Лагутина. Он резко осадил коня и снял шапку.

Монастырский двор притих. Все обнажили головы.

И в наступившей тишине раздался истерический крик:

— Братва, тикай! Здесь нас всех перебьют!

Весь двор снова пришел в движение. Лагутинцы седлали лошадей, запрягали телеги, расхватывали оружие. И вот уже через ворота летели всадники, повозки, бежали пешие…

В панике лагутинцы забыли о Макаре. Кешка развязал ему руки и сунул наган, тот самый, из которого стрелял Маркиз. К ящикам подкатил таракановский фургон, остановился у самой стены, и трое лагутинцев, соскочив с козел, бросились к коллекции, чтобы все снести в фургон.

— Стой! Стрелять буду! — закричал Макар, вскочив на козлы. Лагутинцы отшатнулись. Но в эту минуту лагутинец, копавший ночью могилу, узнавший в маленьком монашке мальчишку, угнавшего коня, истерически завопил:

— Хватайте малого! Он коня моего угнал! Это он Струнникова привел! Он! Бей его!

Толпа загудела и двинулась на Кешку. Макар отчетливо понял, что вот сейчас, в какие-то считанные мгновения решается все — судьба Кешки, его собственная судьба… И сразу же увидел прищуренные глаза пожилого лагутинца в папахе, увидел, как поднялся ствол его обреза, нацеленный на Кешку. Раздался выстрел. Макар опередил лагутинца. Бандит в папахе упал. Макар подтолкнул Кешку за фургон и сам скрылся вместе с ним, помог ему быстро забраться на крышу фургона, стоявшего возле самой стены.

Макар отстреливался, закрывая собой Кешку, но вдруг сам схватился за плечо. Превозмогая боль, он помог Кешке забраться на монастырскую стену и сам полез вслед за ним.

И сразу же увидел, что навстречу ему по парапетной стенке долговязой лагутинец катил старый, видавший виды пулемет Максима, колеса которого подскакивали на стыках кирпичей. Макар выстрелил, и бандит упал. Тогда Макар подкатил пулемет к краю стены и, крикнув Кешке: «Ложись!» — растянулся рядом с мальчуганом.

Отсюда, сверху, хорошо было видно, как к фургону с обеих сторон двигались вооруженные лагутинцы. Сюда же приближенные Лагутина на руках несли тело своего атамана.

— Все назад! — крикнул Макар.

Толпа на какое-то мгновение застыла…

Двуколка, запряженная жилистой низкорослой лошадкой, с Егором и Таракановым тряслась по лесной просеке. При выезде из леса Егор остановил лошадь и, соскочив на землю, прислушался.

Тараканов подошел к нему, и они вместе вышли на опушку. Отсюда хорошо был виден весь монастырь, стоявший на высоком берегу реки. По всему склону, во все стороны, к реке, к лесу, к дальнему полю неслись всадники, повозки, телеги, бежали люди.

— Лагутинцы драпают, — сказал Егор. — Кто ж это их спугнул?..

И вдруг Тараканов толкнул Егора в бок и, протянув руку, показал на фургон, выезжающий из ворот монастыря. Это был его фургон, в котором он жил и хранил коллекцию.

Фургон спустился к реке и, переехав через мост, направился к лесу. Молодой парень с винтовкой за плечами стоя гнал лошадей.

Тараканов и Егор развернули двуколку и углубились в лес.

Лагутинец с таракановским фургоном гнал лошадей по лесной дороге. За поворотом лошади внезапно остановились. Поперек дороги стояла пустая двуколка Егора. Лагутинец, чертыхаясь, соскочил с фургона. Но в это время могучие руки Егора обхватили его и повалили на землю. Связав его, Егор посадил лагутинца возле дерева, сам влез в двуколку и погнал лошадей по дороге. Тараканов обошел фургон. Задняя дверь была забита крест-накрест двумя досками. Тараканов подавил улыбку и взобрался на козлы. Рядом с ним уселся Егор и, взяв поводья, стеганул лошадей.

Тараканов и Егор на фургоне по глухой лесной дороге приближались к границе. Егор натянул поводья и остановил лошадей.

— Дальше без Маркиза не поеду. И вас не пущу, Илья Спиридонович.

— Не дури, Егор, не время, — огрызнулся Тараканов.

— По совести скажу, боюсь, обманете вы меня, Илья Спиридонович. Вот найдем Маркиза, тогда и поедем.

Егор соскочил с козел и взял под уздцы лошадей.

Тараканов как бы застыл, бессмысленно глядя на Егора. Потом он выхватил пистолет из бокового кармана и прицеливаясь в Егора, закричал:

— С дороги!

Егор отскочил в сторону, но Тараканов выстрелил, и Егор упал.

Тараканов хлестнул лошадей. Фургон, подпрыгивая на кочках, понесся к границе.

Дорога становилась все уже и уже, ветви хлестали по лицу Тараканова, а он все гнал и гнал лошадей.

Тяжело дыша, стоя, он все хлестал и хлестал лошадей, пока они не вынесли его на небольшую поляну, где Тараканов сразу же заметил мелькнувшую за деревьями фигуру в темном костюме. Он вздрогнул от неожиданности, но фигура показалась знакомой. Человек вышел на поляну и, сняв шляпу, помахал ею Тараканову. Это был Артур… Но ведь он должен был встречать его вовсе не здесь, а в условленном месте, там, за кордоном.

— Не опасайтесь, Илья Спиридонович, — крикнул Артур. — Это я! Это есть я!

— Вижу, что вы… — с трудом удерживая лошадей, ответил Тараканов. — Зачем вы здесь?! Что вы здесь делаете?

— Я здесь для того, чтобы облегчить вашу задачу, — сказал Артур, снимая перчатки. — Последнее время на границе неспокойно… А нам не хотелось подвергать опасности ни вас, ни ваш ценный груз.

— Бесценный, вы хотите сказать. — Тараканов так устал, что ему даже не удалось выдавить из себя улыбку.

— Я покажу вам надежную тропу, — сказал Артур. — Через границу ящики придется перенести на руках.

Тараканов спрыгнул с козел на землю.

— Я сам буду сопровождать каждый из этих ящиков. — Он похлопал по стенке фургона. — Если б вы только знали, господин Артур, чего это мне стоило?! Не думайте, что вы получите эти ящики за бесценок.

— Успокойтесь, дорогой Илья Спиридонович. Мы не собираемся вас обманывать. Вы будете богаты. Как говорят у вас по-русски, сказочно богаты.

Где-то рядом на верхушке сосны дятел так сильно ударил своим клювом по стволу, что Тараканов невольно вздрогнул. Артур подошел к дверце фургона.

— А сейчас, если позволите, я хотел бы только взглянуть…

— Вы все еще не верите мне? — с горечью сказал Тараканов.

— Нет, нет, что вы… — Артур попытался успокоить его. — Мною руководит просто… нетерпение. Обыкновенное человеческое нетерпение.

— Ну что ж, открывайте, — тихо сказал Тараканов. — Нет, я сам!

Он достал из-под сиденья топорик, с его помощью с трудом отодрал одну, затем другую доску и распахнул дверцы настежь.

На полу пустого фургона лежал труп, завернутый в одеяло. Тараканов приоткрыл край одеяла и в ужасе увидел незнакомое лицо мертвого человека.

Это был Лагутин.

— Где же коллекция, господин Тараканов? — спросил внезапно побледневший Артур. — Где ваши богатства?!

Тараканов молча смотрел на мертвого Лагутина…

Эскадрон Корытного приближался к монастырю. Рядом с молодцеватым комэском ехали Витоль, Булатов и Коган.

— Странно, — сказал Витоль. — Почему так тихо? Неужели опоздали?

— Эскадрон, за мной! — скомандовал Корытный и, выхватив шашку из ножен, пустил коня рысью.

Конники поскакали за ним к воротам монастыря.

Во дворе монастыря было безлюдно. Прижимаясь к стене, поджав хвост, пробежала рыжая облезлая дворняга. Из-за угла церкви осторожно выглянул старик монах и тут же скрылся. Конь Корытного, всхрапнув, остановился у валявшегося посреди двора трупа лагутинца. Из-под папахи текла струйка крови.

— Драпанули… — сказал Корытный. — Однако кто их так напугал?

Макар сидел на земле, прислонившись к одному из ящиков с коллекцией. Данило, опустившись на колени, перевязывал ему плечо разорванной на полосы его же рубашкой.

Кешка, стоя над телом Маркиза, беззвучно плакал, глядя на улыбающееся, удивительно спокойное лицо убитого.

Кругом валялись трупы убитых лагутинцев. Было тихо.

Внезапно послышался конский топот. Макар поднял голову. Обернулся испуганно Кешка. К ним неслись всадники.

На полном скаку остановил Корытный своего великолепного серого в яблоках жеребца. Подскакали и остальные — Витоль, Булатов, Коган, бойцы Корытного.

Макар с трудом поднялся, поддерживаемый Данилой, и улыбнулся, превозмогая резкую боль в плече.

— Все в порядке, товарищ Витоль, — сказал он. — Вот она, коллекция бывшего князя Тихвинского, — и показал на ящики.

Витоль соскочил с коня и обнял Макара.

Макар взглянул на Булатова.

— Может, и все равно, кто бы спас ее, Булатов. А все-таки… Мне, однако, не все равно.

— Завидую, — ухмыльнулся Булатов.

И вот уже две телеги, груженные ящиками с коллекцией князя Тихвинского, под охраной эскадрона Корытного покидали стены монастыря. Кешка сидел и а передней телеге рядом с Макаром. Он оглянулся и помахал рукой Даниле, стоявшему в воротах и старческими слезящимися глазами смотревшему им вслед.

Они отъехали от монастыря и свернули на дорогу к Изгорску. Кешка молчал, задумчиво глядя куда-то вдаль.

— О чем задумался, Иннокентий? — спросил его Макар.

Кешка не ответил. Он смотрел на вечернее, предзакатное небо, на оранжевую полоску на горизонте и ждал, когда перед его глазами появится всадник на озаренном закатом красном коне.

ПРОПАВШАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

Часть первая

ПРОПАВШАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

По каменным плитам тюремного коридора шли трое. Впереди — начальник тюрьмы, за ним арестованный, позади конвоир.

Аркадий Николаевич Смелков, высокий, прямой, в сюртуке горного инженера, в белой сорочке с накрахмаленным воротничком, мало походил на арестанта. Он шел, высоко подняв голову, заложив за спину руки, мало обращая внимания на любопытные и не очень доброжелательные взгляды солдат, попадавшихся навстречу.

Начальник тюрьмы, бывший рабочий-путиловец, открыл комнату в свой кабинет, и Смелков, слегка пригнувшись, вошел в комнату с низким сводчатым потолком.

Возле окна стоял человек в черной кожанке, в таких же кожаных галифе, в очках с железной оправой. Он кивнул начальнику тюрьмы, и тот вместе с конвоиром вышел.

— Здравствуйте, Аркадий Николаевич, — приветливо сказал человек в кожанке. — Моя фамилия Волжин.

— Мы знакомы, — буркнул Смелков. — Впрочем, когда я прятал вас от жандармов, у вас не было фамилии, вас называли товарищ Захар. Ну что ж, долг платежом красен. В двенадцатом году я прятал вас, теперь вы упрятали меня.

Волжин рассмеялся.

— Будем считать это недоразумением, — миролюбиво проговорил он, поглаживая усы.

— Недоразумением?! — вскинул голову Смелков. — Ну нет! Меня разбудили среди ночи, переполошили домашних, какой-то дикий горец разыскивал у меня в доме пшено… Что я, бакалейщик?! Спекулянт?! Откуда в доме горного инженера пшено, черт побери!

— Не пшено искали у вас, Аркадий Николаевич, — спокойно пояснил Волжин. — Нам стало известно, что у вас в квартире скрывался адмирал Симбирцев, непримиримый враг Советской власти.

— Адмирал Симбирцев — выдающийся полярный исследователь. А его политические взгляды меня не интересуют!

Волжин усмехнулся и покачал головой.

— Напрасно… Напрасно вас не интересует его политическая позиция… Впрочем… предлагаю забыть этот инцидент, — и он широко улыбнулся.

— Забыть? — вскинул брови Смелков. — Ну нет-с! Вы меня арестовали, извольте судить, поскольку я прятал у себя на квартире не ученого-исследователя, а, как вы выразились, непримиримого врага Советской власти!

— Никто вас судить не собирается, — сказал Волжин. — Вы свободны, Аркадий Николаевич.

— Нет уж! Извольте судить! А то сейчас вы меня отпустите, а завтра опять явится какой-нибудь горец, и все начнется сначала.

— Обещаю, что не начнется. Присядьте, пожалуйста. — Волжин усадил Смелкова в единственное кресло за столом начальника тюрьмы, и, помолчав некоторое время, спросил: — Аркадий Николаевич, Ардыбаш — это серьезно?

Меньше всего на свете мог Смелков ожидать, что здесь, в тюрьме, кто-то заговорит об Ардыбаше. Он с удивлением уставился на Волжина.

— Ардыбаш? А какое вам… — Он подчеркнул слово «вам». — Какое вам дело до Ардыбаша?

— Разбирая бумаги Горного департамента, по поручению Совнаркома, я обнаружил ваше письмо с предложением направить экспедицию в район Ардыбаша.

— Да, в свое время обращался я в Горный департамент с таким предложением, — угрюмо произнес Смелков. — Однако ответа так и не получил.

— На вашем письме есть резолюция.

— Какая?

— «Чушь! На Ардыбаше нет золота и быть не может!»

Смелков поморщился.

— Эти господа из Горного департамента разбирались в геологии не больше вашего горца, который в поисках пшена переворошил всю мою коллекцию минералов.

— А вы, однако, злопамятны, Аркадий Николаевич, — рассмеялся Волжин. — Я уже сказал, что пшена у вас не искали. Так вы полагаете, что на Ардыбаше золото должно быть?

— Не сомневаюсь, — твердо сказал он. — Но какое это все имеет значение сейчас? И почему вас интересует Ардыбаш? — он пожал плечами.

— Что вы скажете, если мы отправим вас с экспедицией на Ардыбаш? — спросил Волжин, пристально глядя на Смелкова.

От неожиданности Смелков вздрогнул, но тут же подавил внезапное волнение.

— Вы изволите смеяться надо мной? — спросил он с горечью.

— Я обращаюсь к вам по поручению Совета Народных Комиссаров, — сказал Волжин. — Вы будете назначены научным руководителем экспедиции, направляемой в район Ардыбаша.

— О чем вы говорите?! — рассердился Смелков. — В столице России нет угля, дров, люди голодают… Стоят заводы, фабрики… Кого может сейчас интересовать гипотетическое золото Ардыбаша?

— Советской России нужно золото, — сказал Волжин, — Именно потому, что стоят заводы, фабрики… Чтобы они снова заработали. Чтобы справиться с разрухой…

Смелков понял, что Волжин отнюдь не шутит, предлагая ему осуществить давнюю, казавшуюся уже невыполнимой мечту об экспедиции на Ардыбаш, его едва ли не двадцатилетнюю неотступную мечту.

— И что же, — спросил он, все еще скептически. — Советская Россия в состоянии дать мне денег… людей?

— К сожалению, Советская Россия дать вам денег не может, — развел руками Волжин. — Разве самую малость… А людей… Я дам вам одного человека.

— Одного? Вы смеетесь?

— Нет, не смеюсь. Одного. Но зато какого?! Этот человек в состоянии сделать все возможное и невозможное.

Волжин выглянул за дверь и что-то сказал стоявшему у дверей начальнику тюрьмы.

— Я верю в ваши прогнозы в отношении Ардыбаша, — сказал он, прикрыв дверь. — Когда-то в ссылке, недалеко от тех мест, я сам слышал легенды о сказочных месторождениях золота на Ардыбаше. Говорили, что ссыльная казачка Дарья…

В комнату вошел высокий широкоплечий грузин с черными, как уголь, волосами и такими же черными, лукаво улыбающимися глазами.

— Знакомьтесь, — сказал Волжин, посмеиваясь. — Комиссар ардыбашской экспедиции Арсен Кобакидзе.

Перед Смелковым стоял «дикий горец», явившийся к нему с обыском и доставивший его сюда, в тюрьму.

— В экспедицию?! С ним? — вырвалось у него. — Никогда! — Голос его от возбуждения срывался. — Вчера он меня арестовал… Сегодня вы делаете его моим помощником. А завтра в таежной глуши он вытащит свой маузер и, решив, что я, как принято теперь говорить, «контра» — почему бы ему так не решить, ведь я прятал адмирала Симбирцева, — пристрелит меня без лишних слов! Нет, товарищ Захар, лучше судите меня за саботаж или хоть за сокрытие запасов пшена и спекуляцию. Мне все равно!

Арсен смотрел на Смелкова с улыбкой. Взгляды их встретились и, к своему удивлению, Аркадию Николаевичу «дикий горец» показался на этот раз не таким уж диким и даже чем-то симпатичным. На какой-то момент ему даже почудилось, что он его где-то видел, задолго до того, как тот пришел к нему прошлой ночью с обыском.

Трое усталых, измученных долгим переходом людей выбрались наконец из тайги. Теперь они шли вдоль бесконечной гряды каменистых холмов со скудной растительностью, и в предзакатной тишине под их ногами умиротворяюще похрустывала и осыпалась галька. Они шли молча. За долгие месяцы, прожитые в тайге, было сказано все, что можно сказать друг другу, не было ни сил, ни желания говорить. Молча, не сговариваясь, они остановились и скинули на землю тяжелые заплечные мешки. Так же молча разбрелись в поисках хвороста, сложили костер, и один из них, рыжеватый сутулый мужик, достал из мешка сухую бересту, деревянную коробку, в которой от сырости хранились спички, и принялся разжигать костер. Другой, плечистый, бородатый детина, отвязал от своего мешка медный котелок и стал спускаться по осыпи к шумевшей внизу речке. Третий в ободранном офицерском кителе, по-видимому главный среди них, достал потрепанную тетрадку и стал что-то записывать. Светлые соломенные волосы упали ему на глаза, он резким движением откинул их. В лице его, приятном, хотя несколько жестком, угадывалась незаурядная воля.

Ярко вспыхнул костер. Сутулый поднялся и подошел к обрыву. Внизу, по колено в воде, раздевшись до пояса, полоскался бородатый. Мельком оглянувшись на сидящего у костра, сутулый проворно вскинул ружье и выстрелил. Бородатый взмахнул руками и плашмя рухнул в воду.

— Поберег бы патроны, Силантий… пригодятся, — сказал светловолосый и, поднявшись, подошел к обрыву. Убитый лежал, уткнувшись лицом в воду. — Ты?! Ты убил его?! — с негодованием крикнул он и бросился к Силантию, но тот вскинул ружье.

— Не балуй, офицер…

— Скотина! Грязная скотина!

Прежде чем Силантий успел выстрелить, он выбил ногой ружье из его рук и повалил на землю.

Тяжело дыша, они катались по хрустящей гальке. Наконец светловолосому удалось прижать убийцу к земле. Но тот, изловчившись, вытащил из сапога нож, ударил противника в бок, вскочил на ноги и, подняв ружье, спустился к реке. Войдя в воду, он повернул убитого на спину. На шее у убитого рядом с нательным крестом, на черном шнурке был подвешен кожаный мешочек. Силантий разрезал ножом шнурок и сунул туго набитый мешочек себе за пазуху.

Светловолосый очнулся и, сжав зубы, медленно пополз к разгоревшемуся костру. Корчась от боли, он вытащил из-под фуфайки карту с какими-то пометками.

Силантий, подымаясь наверх, увидел, как карта упала в огонь. Со звериным воплем он метнулся к костру, но было поздно, карта уже обуглилась и на глазах у него превращалась в пепел. В ярости он выстрелил в лежащего без сознания человека и, разодрав на нем фуфайку, сорвал с шеи такой же, как у убитого, кожаный мешочек. Потом он столкнул тело с обрыва, и оно, покатившись со склона, плюхнулось в воду. Стремительный поток подхватил его и понес вниз по реке…

Митька Ольшевец придержал поводья и легко выскользнул из седла. Привязав низкорослую кобылу к частоколу, он бесшумно отворил калитку и, крадучись, направился к лому. В предрассветных сумерках одиноко стоявший дом казался заброшенным. Тихо взвизгнула большая мохнатая овчарка и заскулила, прижимаясь к Митьке.

— Тихо, Тайгуша, тихо, — шепнул Митька, погладив собаку. На его совсем еще детском лице промелькнула улыбка.

Митька осторожно потрогал дверь, но она не поддалась. Тогда он по лестнице залез на чердак и спустился в кухню. Выглянувшее солнце осветило составленные в углу весла, багры и лопаты. Под низким потолком над печкой вялилась рыба. Митька заглянул в печь, вытащил из чугунка вареную картошку, сунул в рот и, сняв сапоги, босиком прошмыгнул в комнату. На высокой кровати, укрывшись пестрым лоскутным одеялом, спала женщина. Митька прислушался к ее ровному дыханию, осторожно снял со стены двустволку и так же бесшумно, на цыпочках направился к двери.

— Митька, воротись! — услышал он за спиной женский голос. — Положь ружье!

Женщина поднялась с постели. В длинной холщовой рубахе, с густой черной косой, она казалась совсем молодой.

— Маманя… Нельзя мне… без оружия… Какой я партизан… без оружия.

— Партизан… — передразнила мать и вырвала у него ружье. — Снимай штаны!

Митька строго посмотрел на мать.

— Партизан я, маманя, боец революции.

— Какой ты, к лешему, боец, коли у матери ружье воруешь?

Мать сняла со стены старые вожжи и хлестнула Митьку по заду. Митька вздрогнул, но тут же снисходительно усмехнулся. Мать хлестнула его еще раз.

— Вот запру в погребе, будешь там партизанить с квашеной капустой.

— Не маленький… Не запрете!

Мать стукнула его по загривку.

— Садись, поешь… Оголодал небось…

Митька присел к столу. Мать поставила на стол блюдо с холодной картошкой. Отрезала кусок хлеба.

— Ешь пока. Потом обед сготовлю. — Она присела.

— Днем-то вроде ничего… за хлопотами, — говорила она, глядя на сына. — А вечер придет, скотину запру… Хоть вой! Одна-одинешенька. Собака скулит, и я с нею… Не пущу я тебя из дома, хоть ты что! Ведь убьют… ненароком.

— Не убьют, маманя!..

Во дворе залаяла Тайга. Мать подбежала к окну и сразу отпрянула, увидев за стеклом небритое, обросшее рыжеватой клочковатой бородой незнакомое лицо.

— Не признала, что ли?.. Силантий я. Пошла прочь, дрянь! — огрызнулся он на собаку. — Отопри, Дуня.

— Силантий, — чуть слышно прошептала мать и, бросив вожжи, распахнула окно. — А Федор где?

Силантий молчал.

— Папка где? — крикнул испуганно Митька.

Сутулый вытащил из-за пазухи расшитый кисет и нательный крестик, протянул их на раскрытой ладони…

Все трое сидели за столом. Дуня, повязанная черным шелковым платком, смотрела на висевшую на стене фотографию мужа в солдатской форме.

— Из тайги вышли… костер развели… — рассказывал Силантий. — Федор с котелком к воде спустился, рубаху снял сполоснуться… тут его и накрыло… валун с осыпи сорвался… Я ему кричу, да где там услышишь… На берегу и схоронили.

Силантий залпом выпил стакан самогона и, вытерев губы, потянулся за ломтем сала.

— Я, Дуня, тебя не оставлю. Чего надо, скажи, сделаю. И еще… не к месту сейчас… однако помни — одно слово, и ты хозяйка в моем доме.

Митька вскочил.

— Не пойдет она за вас. Не пойдет! Золото ваше проклятое, только людей губит. И дядя Тимофей и Кешка горбатый… все из-за этого Дарьиного золота… головы сложили.

Он с ненавистью посмотрел на Силантия, схватил ружье и направил его на сутулого.

— Уходите!

Силантий спокойно подошел к Митьке и вырвал у него ружье.

— Горяч ты, однако… В отца.

Митька выпрыгнул в окно.

— Я ухожу, маманя! — крикнул он со двора. — А вернусь, Силантия застану — убью!

Митька отвязал лошадь, вскочил в седло и поскакал к лесу…

У самого тракта на пригорке, в версте от села Поспихина стоял большой двухэтажный дом с просторным двором и многочисленными пристройками — постоялый двор Ефима Субботы.

Сюда еще недавно приезжали погулять да покуражиться купцы из города, здесь в трактире в бесшабашных кутежах удачливые старатели пропивали свое, с трудом добытое золото.

Силантий в раздумье, постоял перед гостеприимно распахнутыми воротами и, наконец решившись, вошел во двор. Под навесом у стены стояли телеги с грузом, накрытым рогожей, у коновязи лошади жевали сено.

В главной комнате трактира с большим дубовым буфетом во всю стену, с потускневшими зеркалами в простенках между окон было пустынно. Только в самом углу несколько возчиков пили чай из большого медного самовара.

Медленно вращался металлический диск музыкального ящика, вызванивая грустную мелодию вальса «На сопках Маньчжурии». Харитон, тщедушный мужичишка с редкой козлиной бородкой, с маленькими бегающими глазками, подкручивал ручку ящика.

— Товар далеко ли везете? — попытался он завести разговор с возчиками.

Мужики молча пили чай, похрустывая баранками.

— Велика тайна — в город, чай, едете?

Снова мужики ничего не ответили.

Харитон подсел к ним.

— Ну, прогуляйтесь, прогуляйтесь. В городе-то дураков, слыхать, не хватает… вас дожидаются.

Мужики по-прежнему молчали.

— Вы им соболя да белку, они вам бумаги полную телегу, денег-то нынче не жалеют… Кажная власть свои деньги печатает. Вы, мужики, хоть поинтересовались, какая там власть ноне?

Мужики переглянулись, и один из них, помоложе, лениво пробасил:

— Ну?

— Горло смочить желательно… — захихикал Харитон.

— Кобылка воду возит, а козел бороду мочит, — усмехнулся пожилой мужик. — На дармовщинку выпить норовишь, Харитон? Бог подаст.

Тихо приоткрылась дверь, вошел Силантий, скинул мешок и присел за столик возле буфета.

Харитон поднялся и подошел к Силантию.

— С благополучным возвращением, Силантий Митрофанович, — льстиво улыбнулся он.

— Хозяина позови, — угрюмо отозвался Силантий.

Харитон юркнул за занавеску.

— Видать, не пустой вернулся, — поглядывая на Силантия, тихо сказал молодой возчик. — По глазам видать — не пустой!

— Неужто на Дарьино золото набрели? — сказал пожилой.

— Потрясти бы его, поглядеть, какое оно есть, Дарьино золотишко, — шепнул молодой.

Из-за занавески выглянул Харитон и поманил Силантия.

В тесной комнатенке за высокой конторкой стоял Ефим Суббота, крепкий, жилистый мужик с аккуратно подстриженной светлой бородкой и высоким открытым лбом. При появлении Силантия он снял пенсне и уставился на него чуть выпуклыми глазами.

— Что скажешь, Силантий?

— Лошаденку… какую… не найдешь?

— Позабирали коней, Силантий. Или не слыхал — война.

— Ты, Ефим, со мной не хитри. Знаю, где ты коней хоронишь.

— Чем платить станешь? — усмехнулся Суббота. — Может, золотишком?

— Поблазнило золотишко, да не далось.

Силантий развязал мешок и вытащил несколько шкурок. Суббота надел пенсне, встряхнул шкурки, разгладил их.

— Соболек, он тоже золотом отливает, — подобострастно вставил Харитон.

— Ступай, Харитон, — сказал Суббота.

Харитон неохотно вышел, остановившись в сенях, вытащил из дощатой перегородки сучок и заглянул в комнату, где остались Силантий и Суббота.

— Утром коня получишь, — сказал Суббота и бродил связку соболей в сундук. — Один вернулся?

Силантий кивнул.

— А где… товарищи твои?

Силантий перекрестился.

Суббота помолчал, надел пенсне и пристально посмотрел на Силантия.

— Ты что подумал? — рассердился Силантий. — Погибли они. Своей смертью погибли.

— Бывает… В тайге все случается, — Суббота тоже перекрестился и налил Силантию стакан самогона. — Утром коня получишь.

Харитон вставил сучок на место и почесал затылок.

Силантий опрокинул стакан с мутноватой жидкостью в горло.

Суббота налил ему еще и молча пододвинул миску с мочеными яблоками. Силантий снова выпил и потянулся за яблоком.

— Значит, оба погибли, — проговорил Суббота. — И Федор, и офицер… Ну что ж, царство им небесное. — Он снял пенсне и, протирая его, внимательно поглядел на Силантия. — А тебя, значит, господь миловал?

— Живой, как видишь, — кивнул Силантий. — Ох и крепок у тебя напиток… — заметил он, почувствовав, что хмелеет.

— Марфа! — крикнул Суббота.

В комнатушку вошла Марфа, жена Субботы, статная, похоже, беременная красавица с аккуратно уложенной вокруг головы тяжелой русой косой.

— Проводи гостя, — сказал Суббота. — Вишь, притомился.

Марфа вела то и дело оступавшегося Силантия по узкой деревянной лестнице на второй этаж.

— А чего это ты все молчишь, Марфа? — говорил Силантий, с трудом ворочая языком. — Сколько годов тебя знаю, слова от тебя не слыхал, будто вовсе немая.

Марфа ввела его в крохотную клетушку с железной кроватью и громоздким платяным шкафом.

— С чего это меня сморило? — пробормотал Силантий. — И выпил вроде всего ничего, а голова будто чужая…

Он сбросил мешок на пол, прислонил к кровати ружье и рухнул на кровать.

— Ты не уходи, Марфа, — бормотал он бессвязно. — Не уходи… да… спать мне не давай… нельзя мне спать… нельзя… слышь, Марфа.

Марфа неслышно выскользнула из комнаты. Силантий погрузился в тяжелый пьяный сон.

Выло совсем темно, когда Суббота вышел из сарая с карбидовым фонарем в руках.

— Ты чего по двору шастаешь? — окликнул он прошмыгнувшего мимо него Харитона.

— Сено хотел собрать. Дождь вроде собирается, — замялся Харитон. — Как бы не замочило.

Суббота подозрительно поглядел ему вслед.

Проснувшись рано утром, Силантий потянулся, зевнул и осторожно прижал руку к груди. В глазах его появился испуг. Он судорожно стал ощупывать себя, рванул на шее рубашку и схватился за шею. Метнувшись к окну, он распахнул его. Во дворе одиноко стояла оседланная лошадь. Вчерашних телег не видно, ворота широко раскрыты. Силантий выбежал из комнаты, грохоча сапогами, скатился с лестницы и ворвался в комнатушку Субботы.

— Ты чем меня опоил, Ефим?

— В своем ли ты разуме, Силантий? — по обыкновению ласково спросил Суббота.

— Ограбили меня! — взревел Силантий. — Дочиста ограбили.

Силантий бессильно опустился на сундук.

— Погодика-ка… — Суббота выдвинул ящик конторки. — Марфа во дворе подобрала, не твои ли?.. — Он достал из ящика и бросил на конторку три кожаных мешочка.

— Мои! — крикнул Силантий и жадно схватил мешочки.

— Слава богу, нашлась пропажа, а то сраму не оберешься… Люди скажут, у Субботы и заночевать нельзя.

— Пустые! — прохрипел Силантий и швырнул мешочки.

Суббота поднял их, вывернул.

— Никак, золотишко было? А сказывал, будто порожний вернулся? — Он осуждающе покачал головой.

— Харитон… где? — взревел Силантий.

— А я почем знаю. Да ты на него не греши…

— А кто ж тогда? Али еще кто ночевал? — допытывался Силантий.

— Да окромя возчиков никого не было.

— Возчики!.. кому же еще? Я видел, как они перешептывались… Они, конечно, они!

Силантий выбежал из комнаты. Суббота подошел к окну и стоял, наблюдая, как Силантий сел на лошадь, поскакал со двора.

За спиной у Субботы бесшумно появилась Марфа.

— Кажись, набрели они на золото… — тихо сказал Суббота.

— Это он сам тебе… признался?

— Красивая ты баба, Марфа, да бог ума не дал. Нешто такое говорят? Такое и жене не сказывают.

— Куда же это он не поевши? — спросила Марфа.

— Вернется… — усмехнулся Суббота. — Их четверо… бугаев. Куда ему против них!

По лесному тракту ехала одинокая телега, запряженная двумя худосочными лошаденками. Рядом с телегой, тяжело нагруженной ящиками и мешками, шли Смелков и Арсен. На Смелкове были надеты брезентовый плащ с откинутым назад капюшоном и фуражка горного инженера, на Арсене — солдатская шинель и щегольская кавказская каракулевая шапка.

Как и говорил Волжин, Арсен Кобакидзе оказался действительно способным на невозможное. Проделать путь в несколько тысяч верст от Петрограда до Балабина, через несколько фронтов, было бы просто немыслимо, если бы рядом не был Арсен, с его сообразительностью, хваткой и отчаянной смелостью. Где надо, размахивая внушительным мандатом, где привирая и ловча, а где и действуя силой, Арсен умудрялся преодолевать любые препятствия.

И вот, оказавшись в преддверии заветного Ардыбаша, Аркадий Николаевич вдруг переполнился удивлением. И вовсе не тому, что после долгого путешествия и подчас невероятных приключений почти достиг Ардыбаша, удивлялся, осознав до конца все легкомыслие этой затеи, тому, как он мог на нее согласиться.

Отправиться на Ардыбаш без необходимого снаряжения, с необразованным, пусть даже и весьма энергичным помощником, да еще с молоденьким красноармейцем, воплощавшим в себе одновременно и охрану, и рабочую силу экспедиции, было, конечно, безумием.

Беспокоило его и то, что выехал он из Петербурга, не попрощавшись с женой и дочкой Тасей, отправленными им в деревню под Лугой «на кормление» — в деревне было не так голодно, как в Питере.

Он охотно приписал бы свое неожиданное согласие отправиться на Ардыбаш силе внушения «товарища Захара», но понимал, что главным было не уговоры Волжина, а его собственная, фанатическая вера в золото Ардыбаша.

И еще тоска по любимому делу, которого он был лишен в Питере, вынужденный ради ничтожного пайка перебирать дурацкие бумажки в каком-то непонятном новом учреждении.

— Поразительное легкомыслие! — вырвалось у него. — Отправиться в эту глухомань безо всякого снаряжения, без опытных помощников, без провианта… На авось, на фу-фу!..

Арсен усмехнулся в усы.

— Вас я понимаю, — продолжал Смелков. — Вы ради своей революции готовы на все! Но я-то? Как я мог поддаться на такую авантюру?!

— Вы, мой дорогой, — с чуть заметным акцентом сказал Арсен, — ради своей науки не то что в эту глухомань, вы на костер, как этот итальянский монах… Джордано Бруно… пойдете!

— Костер нам не угрожает, — усмехнулся Смелков. — А вот от пули каких-нибудь ваших партизан, несмотря на все мандаты, мы совсем не гарантированы. Кстати, куда опять подевалась наша «охрана»?

На небольшой полянке молоденький красноармеец, поглядывая на верхушки деревьев, издавал какие-то гортанные крики, напоминавшие крик птицы.

— Ку-ма-нин! — донеслось издалека. И красноармеец, подхватив винтовку, прислоненную, к кедру, бросился через кусты к дороге.

Догнав телегу, он восторженно сказал:

— Отродясь такой птицы не видывал… У нас в Костромской губернии каких только птиц нету, а такой не случалось встречать… Вроде на чибиса похожа, да не чибис.

— Товарищ Куманин, — строго сказал Арсен, — в вашу задачу входит не отыскание редких птиц, а охрана личного состава экспедиции. Вы меня поняли?

— Понял, товарищ комиссар, — широко улыбнулся Куманин.

Смелков усмехнулся и покачал головой.

Слепая лошаденка, подгоняемая мальчишкой-погонщиком, ходила по кругу, наматывая на ворот толстый канат. Старенький паром, поскрипывая, причалил к берегу.

Четверо возчиков, те, что останавливались у Субботы со своими телегами, спустились на берег. К задней телеге был привязан серый в яблоках конь, на котором Силантий пустился их догонять.

К парому по отлогому скату спускалась телега экспедиции. Рядом с телегой шел Смелков, впереди Куманин и Арсен.

Возчики подозрительно оглядели процессию. Тот, что помоложе, сунул руку под рогожу и вынул обрез. Остальные тоже потянулись за ружьями.

Куманин придержал телегу, снял с плеча винтовку. Арсен достал из деревянной кобуры маузер.

Возчики выжидали.

Арсен, поигрывая маузером, спросил:

— Далеко до Поспихина?

— Верст тридцать, — ответил старик паромщик, разглядывая незнакомых, похоже, нездешних людей. — А вы из каких будете? — спросил он. — Из губернии?

— Мы из Питера, отец, — улыбнулся Арсен и подмигнул паромщику.

Паромщик почтительно оглядел Смелкова.

— Ну чего, чего добрых людей пужаете?! — прикрикнул он на возчиков. — Дайте дорогу-то!

Возчики посторонились, пропуская телегу.

Паром пересекал неширокую темную реку. Старик паромщик правил кормовым веслом, Арсен и Смелков, облокотись о поручни, глядели на воду, на стремительное ее течение.

— Скажите, Арсен, — спросил Смелков. — Мы с вами никогда прежде не встречались до вашего… гм… появления в моей квартире с обыском?

Арсен пожал плечами, неопределенно улыбнулся.

— Мне ваше лицо еще тогда показалось знакомым…

Арсен снова пожал плечами.

В берестяной корзинке, устланной травой, стоявшей у ног паромщика, попискивал щегол. Куманин взял птенца, поставил на ладонь. Птенец поджал лапку.

— Подранок… — заметил Куманин.

Паромщик кивнул.

Куманин защелкал по-щеголиному, достал из кармана горбушку черного хлеба, покрошил на ладонь. Щегол защелкал в ответ.

Паромщик одобрительно взглянул на Куманина. Куманин подмигнул ему и… закудахтал.

— Куропатка гнездует, — угадал паромщик и покачал головой. — Ловко…

Куманин, довольный, что получил возможность продемонстрировать свое искусство перед знатоком, прикрыл ладонью рот и защелкал.

— Глухарь на току! — восхищенно произнес паромщик.

— Детства в вас много, товарищ Куманин, — сказал Арсен. — Не верится, что вы два года на германской в окопах провели.

Где-то совсем рядом просвистел артиллерийский снаряд. Лошади вздрогнули. Куманин засмеялся, глядя на растерявшегося Арсена.

— Похоже? — с довольной миной спросил он Арсена. — Полевая гаубица. А это — ихняя мортира.

И, набрав воздуха в легкие, Куманин издал столь устрашающий звук, что лошади с перепугу рванулись, сбили поручень и повисли над водой.

Арсен бросился к лошадям, ухватился за повод, рванул их назад, Смелков и Куманин с трудом удерживали телегу. Паромщик сунул под колеса бревно и вместе с Арсеном, навалившись на дышло, осадил лошадей назад, на середину парома.

Когда лошади успокоились, старик паромщик перекрестился. Арсен сурово поглядел на испуганную физиономию Куманина и сказал:

— По возвращении в Петроград вы, товарищ Куманин, отсидите на гауптвахте десять суток. За ваше неподражаемое звукоподражание.

На узловой станции дымился остов догорающего вагона. Черный дым поднимался над пакгаузом. Из разбитой водокачки вода растекалась по путям. Станция всего два часа назад была забита белыми.

На одном из уцелевших путей дымил паровоз. Из теплушки по сходням спускали лошадей. Выгружалась кавалерийская часть. Солдаты укладывали в штабеля ящики с патронами и снарядами.

Вдоль платформы, пробираясь среди снующих солдат, шла девушка — хрупкая, большеглазая, в кремовой пелеринке. Она кого-то искала.

— Разрешите помочь? — любезно обратился к ней молоденький прапорщик, ведший на поводу породистого вороного коня.

Девушка отдала ему саквояж, по-прежнему разыскивая кого-то глазами.

— Вы издалека? — с легкой застенчивостью спросил прапорщик.

— Из Петрограда, — бросила девушка, увидевшая того, кого искала.

Навстречу им шел коренастый с короткими жесткими усами полковник Хатунцев.

— Подержите! — сказала девушка и протянула прапорщику круглую фанерную коробку.

Прапорщик поставил саквояж и взял коробку. Девушка вынула из коробки шляпку и надела ее. В шляпке она стала еще миловидней. Прапорщик, глядя на нее, даже смутился. А девушка решительно направилась к полковнику.

— Опять вы… — недовольно поморщился он.

— Почему вы не хотите помочь мне, полковник? — горячо заговорила девушка. — Я добралась сюда через три фронта, за тысячи верст от Петрограда, я должна разыскать своего отца. Помогите мне.

— Что вы от меня хотите? — устало произнес полковник.

— Дайте мне бумагу, чтобы меня всюду пропускали.

— Кому вы будете показывать ее? Медведям? — спросил полковник. — Или партизанам, для которых подписи полковника Хатунцева достаточно, чтобы вас тут же поставили к стенке?

— Что же мне делать?

— Возвращайтесь домой.

— Нет, — твердо сказала девушка. — Я должна найти отца. И найду, слышите?

— Ваш отец сумасшедший, такой же, как и вы. Отправиться в экспедицию в такое время мог только безумец!

— Мой отец благороднейший человек, и для него интересы науки выше всей вашей грязной политики, — гневно сказала девушка.

— Что вы от меня хотите? — устало повторил полковник.

— Пошлите со мной какого-нибудь офицера, — попросила девушка.

— Может быть, вам для охраны эскадрон отрядить? — насмешливо спросил полковник.

— Дайте хотя бы лошадь, — неуверенно сказала девушка.

— Вы хотите сказать, повозку?

— Я сказала — лошадь.

— От вас не отвяжешься, — раздраженно сказал полковник. — Прапорщик Казанков, — обратился он к молоденькому прапорщику, — отдайте ей свою лошадь.

— Слушаюсь, — козырнул прапорщик.

— Извините, дамских седел не припасли, — пренебрежительно сказал полковник, уходя.

Прапорщик передал девушке поводья.

— Как зовут? — спросила она.

— Николай, — сказал прапорщик.

— Коня, прапорщик… — засмеялась девушка.

— Агат… — смутился прапорщик. — Я должен вас предупредить…

Девушка, не дослушав его, вскочила в седло. В тот же момент Агат заржал и поднялся на дыбы, сделав свечку. Шляпа у девушки слетела с головы, и солдаты у ящиков со снарядами засмеялись. Прапорщик бросился было на помощь, но конь понес девушку к штабелям из ящиков. Солдаты разбежались, а конь легко перемахнул через ящики. Девушка зажала крепко поводья, развернула коня и снова перемахнула через снарядные ящики. Солдаты одобрительно смотрели на нее. Уже спокойно подъехала она к изумленному Казанкову и улыбнулась не без некоторого самодовольства.

Прапорщик протянул девушке шляпку.

— Где вы этому научились? — спросил он восхищенно.

— В Смольном, — сказала девушка.

— У большевиков? — удивился Казанков.

Девушка улыбнулась.

— В институте благородных девиц, прапорщик.

Двор Ефима Субботы, превращенный в партизанский лагерь, был забит телегами, лошадьми, боеприпасами, сложенными под рогожей. У амбара на старой бочке сидел молодой человек в гимнастерке, туго перетянутой ремнями с деревянной кобурой у пояса, и разглядывал бумагу, переданную ему Арсеном.

— Ничего этого у меня, товарищ, нету. — Он вернул бумагу Арсену. — Ничего!

Смелков хмуро поглядел на Арсена. Арсен улыбался.

— Ничего?! Ай-ай-ай. Неужели же мы ради этого «ничего» отмахали с вами, Аркадий Николаевич, пять тысяч верст?

Смелков пожал плечами и отвернулся.

— Мне не до шуток, товарищ Арсен! — произнес он с раздражением.

— А я не шучу. Это товарищ Федякин шутит.

— Рад бы помочь. — Федякин развел руками. — Нечем.

Арсен растопырил пальцы и показал Федякину.

— Это что? Не понимаю, — спросил Федякин.

— Пять, — сказал Арсен.

— Что пять?

— Пять лошадей. Всего пять!

— Нет лошадей, самим не хватает.

— Понял. А у белых лошади есть?

— Ну?

— Отобьешь. Ясно?

— Ну ладно, будут лошади.

— Лошадей отобьешь для себя! А нам отдашь своих.

Федякин рассмеялся.

— Ну вот и договорились, — широко улыбнулся Арсен и протянул Федякину руку.

— Держи пять!

Федякин покачал головой, засмеялся.

— Нам нужен еще проводник, — сказал Смелков.

— Вот именно, нужен человек, который знает тайгу как свои, — Арсен снова растопырил ладонь, — как свои пять пальцев.

— У меня каждый человек на счету. Ищите сами. Проводника у белых не отобьешь. А мука… Муку у Субботы возьмете.

Суббота, все время маячивший невдалеке, услышал последние слова Федякина.

— Однако!.. — покачал он головой. — А где же ее взять? Белые все побрали.

— Не хитри, Ефим. Найдешь, — сказал Федякин.

— Апосля с голоду помирай, — недовольно пробормотал Суббота и отошел в сторону.

Арсен удовлетворенно подмигнул Смелкову.

Светало. На опушке леса, невдалеке от проселка, петлявшего среди лежащих в утренней дымке холмов, располагался партизанский дозор. Стояла запряженная телега, рядом паслась Митькина лошадь. В телеге спал, придерживая винтовку, щупленький мужичок с клочковатой седенькой бородкой. Прямо над ним на высоком дубе среди ветвей был устроен настил. Серега Худяков, паренек лет тринадцати, вглядывался в даль. Внезапно он толкнул задремавшего Митьку.

— Митька! Мотри! — Он показал на едва заметный в тумане силуэт всадника.

Митька встрепенулся, сон сразу пропал. Он увидел всадника, который остановился у копны с прошлогодним сеном и спешился. Митька спрыгнул на землю, схватил с телеги винтовку и вскочил в седло.

У копны стоял необыкновенной красоты жеребец вороной масти. Через седло был перекинут саквояж и какая-то коробка. Почуяв Митькину лошадь, жеребец заржал. Из копны выскочил какой-то человек в странном наряде, вскочив на коня, поскакал к лесу.

Митька выстрелил в воздух и погнался за всадником.

Серега, услышав выстрел, прыгнул с настила прямо в телегу. Мужичишка испуганно встрепенулся.

— Где ружье?! — испуганно крикнул он Сереге.

Тот не ответил, рванул лошадь, и телега, подскакивая на кочках, понеслась наперерез всаднику. Мужичонка недоуменно озирался.

Всадник, оторвавшись от Митьки, несся к огороженному высоким камышовым плетнем загону, перемахнул через ограду и понесся к реке.

Наперерез ему летела телега, кренясь и подпрыгивая на рытвинах. Серега еле удерживался на ногах. Развернув телегу, он поставил ее поперек узкой тропинки, по которой скакал всадник. Всадник летел на них. Серега упал на солому, мужичонка пригнулся. Всадник перескочил через них.

И тут они увидели, что на коне сидит девушка.

Мимо промчался Митька, нахлестывая и без того несущуюся галопом лошаденку.

— Чего за бабой гонишься? — заорал ему мужичонка.

— Какая баба?! Это офицер переодетый! — крикнул Митька и тоже перелетел через телегу.

— Тьфу! — сплюнул мужичонка.

Всадник направил коня к обрыву над рекой, и конь с высоты прыгнул в воду. Митька на взмыленной лошаденке подъехал к обрыву. За ним, тарахтя, подкатила телега. Всадника нигде не было видно. Только желтая фанерная коробка покачивалась на волнах. Серега огляделся и закричал, показывая на другой берег.

— Митька! Мотри, Митька!

Митька увидел, как из оврага на том берегу выскочил всадник.

Когда Митька вернулся во двор Субботы, он увидел черного жеребца у коновязи. Возле него стоял всадник, тот самый, которого он преследовал.

К нему бежал Смелков.

— Таська?! Ты?! Откуда ты взялась? Зачем ты здесь?!

Митька с удивлением обнаружил, что всадник, которого он преследовал, оказался не офицером, а молодой и очень красивой девушкой.

— Нашла… Никто мне не верил, а я нашла, — всхлипывая, шептала она, обнимая отца. — Все говорили — война, тайга, тебя убьют… а я нашла.

— Опять мое ружье ухватил. — Бородатый мужичонка вырвал у Митьки винтовку. — Другой раз пришибу! Погнался за офицером… — Он презрительно хихикнул.

Но Митька даже не обращал на него внимания, обалдело смотрел на Тасю.

Смелков отстранил от себя дочь.

— А теперь изволь объяснить, зачем ты здесь? Что это за вольность?

— Отец, ты поступил со мной бесчестно, — обиженно сказала Тася.

— Я? — удивился Смелков.

— Да. Ты мне обещал, когда исполнится девятнадцать, возьмешь меня в экспедицию.

— Обещал… Но, кроме обещаний, есть еще и обстоятельства… Как ты меня нашла?

— Ты оставил маме адрес, в письме… Поспихино…

— Чтобы знали, куда писать, — нахмурился Смелков.

— Писать? — засмеялась Тася. — Разве почта существует? Какая теперь почта?! Писать!.. — Тася лукаво улыбнулась. — Вот я и приехала.

— И мать тебя отпустила?

— Нет, конечно. Но я оставила ей записку. Чтобы не беспокоилась. И адрес…

— Адрес. — Смелков и хотел бы и не мог рассердиться на дочь, в сущности он был рад ее появлению. — Ну авантюристка, ну негодяйка! Просто мазурик какой-то! — Он строго посмотрел на нее, но Тася счастливо улыбалась, и он сам невольно рассмеялся и обнял ее.

А Тася, увидев Митьку, засмеялась.

— А… этот мальчик меня едва не подстрелил.

Митька был смущен.

— Меня зовут Тася, — Девушка протянула ему руку.

— Ольшевец, — хмуро пробормотал Митька и, обтерев руку о штаны, протянул Тасе. — Митя.

Арсен из окна наблюдал за этой сценой, когда в комнату вошел Суббота, а за ним застенчиво улыбающийся Силантий, аккуратно прибранный с подстриженной, гладко расчесанной бородой.

— Отыскал я вам старателя, товарищ Кобакидзе, — сказал Суббота. — С лотка дробинки не уронит, сызмальства ходил золоть мыть.

Арсен пристально взглянул на Силантия, на кровавый подтек под глазом.

Суббота перехватил его взгляд.

— Не подумайте худого, — усмехнулся он. — С недобрыми людьми повстречался — четверо против одного, случается…

— Вы… ручаетесь за него? — спросил Арсен у Субботы.

— Отчего ж не ручаться… Ручаемся, — ответил Суббота.

— Нам еще вьючные седла нужны, товарищ Суббота, — сказал Арсен.

— А где их взять? — нахмурился Суббота.

— А где муку брали, там и седла возьмите, — прищурился Арсен.

— Однако… — покачал головой Суббота.

— Не пойду я на золото. Не пойду! — чуть не плача, повторял Митька, стоя перед Федякиным. — Я в отряд воевать пошел… У меня отец… на золоте… пропал. Не пойду!

Федякин сочувственно поглядел на Митьку.

— Некого, кроме тебя, послать, Митяй. Ты с отцом на Ардыбаш ходил… Тайгу понимаешь.

— Все одно не пойду, — упрямо повторял Митька. — Сами сказывали, при коммунизме никакого золота не надо!

Смелков улыбался.

— Из Петрограда приказ. От самого Совнаркома. — Федякин кивнул на Смелкова.

— На золото у буржуев за границей машины будем покупать, товарищ Ольшевец, — сказал Арсен.

Тася подошла к отцу.

— Ты возьмешь этого мальчика проводником? — спросила Тася. — Не боишься?

— Командир говорит, что он знает эти места. Да и выбора у нас нет.

Митька вызывающе посмотрел на Тасю.

— Ружье дадите? — спросил он у Федякина.

Командир подошел к стоящему рядом знакомому уже нам партизану с седой бородкой и, взяв у него винтовку, протянул Митьке.

Митька победоносно посмотрел на того и, вскинув винтовку, открыл затвор.

— А патроны?

Партизаны засмеялись.

В стороне, свесив ноги с телеги, Куманин, окруженный несколькими бойцами из отряда Федякина, польщенный интересом к нему, человеку из Петрограда, не мог устоять перед возможностью поразить доверчивых слушателей одной из своих баек.

— Да… А княгиня и говорит мне своим красивым голосом, — рассказывал он серьезно и доверительно. — Вы, Алексей Федорович, жизнь мне спасли, и теперь я, говорит, ваша любовь навеки.

— Княгиня? — покачал головой бородатый боец, — настоящая?

— Ну… Самая что ни есть настоящая! Голубых кровей, вся тоненькая из себя, голосок ангельский, на меня смотрит, ну просто как на господа бога. Вы говорит, Алексей Федорович, не сумлевайтесь, езжайте по своим революционным делам, только знайте, что здесь, в Петрограде, есть сердце, которое бьется только для вас!

— Не дождется, — скептически проговорил один из бойцов, — баба, она и есть баба…

— То баба… А то княгиня, — возразил другой. — Воспитанье у них сызмальства такое — коль слово дадено, помри, а сполни!

— Кончай травить, Куманин, — услышал он голос подошедшего к нему Арсена. — Собираться надо.

— Прощевайте, бойцы! — кивнул слушателям Куманин и спрыгнув с телеги, последовал за Арсеном.

Митька с винтовкой в руках с завистью глядел, как на конях, пешком, а кое-кто и на телегах уходили партизаны со двора Ефима Субботы. Уходили с песней — старой солдатской песней. Митьке помахал рукой Серега Худяков. Митька кивнул ему сдержанно.

К Арсену подъехал Федякин. Он кивнул на четырех лошадей, привязанных к коновязи.

— Четыре? — прищурился Арсен и показал Федякину палец.

— Еще? — понял его Федякин. — Креста на тебе нет.

— Креста нет, — согласился Арсен.

— Я тебе все, что мог, отдал. Бойцов, смешно сказать, на телеги посадил… Держи пять! — засмеялся Федякин и протянул Арсену руку.

Арсен пожал ему руку и благодарно кивнул — дескать, спасибо, все понимаю.

— Если что случится, посылай Митьку. Он нас найдет! — сказал на прощанье Федякин и поспешил за отрядом.

На рассвете экспедиция Смелкова готовилась к выходу. Навьюченные лошади стояли у ворот. Обтянутые брезентом вьючные ящики были надежно прилажены к крупам лошадей.

— Ну, с богом! — сказал Смелков.

— Ни пуха ни пера, — улыбнулся Суббота.

— К черту, к черту! — засмеялась Тася.

— Мы лично, — весело сказал Куманин, — ни в бога, ни в черта не верим, мы лично мировую революцию уважаем…

Куманин вскинул ружье и выстрелил в воздух.

Лошади вздрогнули.

— Прощальный салют, — широко улыбнулся Куманин и осторожно покосился на Арсена.

Тот только покачал головой.

Когда экспедиция скрылась за воротами, к Субботе и стоявшей рядом с ним Марфе подошел Харитон.

— Не пойму, Ефим, — сказал Харитон, — зачем ты им Силантия подсунул?..

— Старателя они искали, промывщика, — спокойно объяснил Суббота.

— Вот бы меня и послал, — с обидой сказал Харитон.

— Им работник нужен, — усмехнулся Суббота.

— Силантий им наработает, — проворчал Харитон. — Федор Ольшевец ему доверился. Где он, Федор?

— Не наше это дело, Харитон. Что там было, чего не было, мы того не знаем. А старатель он справный. К тому же в беду попал, грех человеку не помочь.

— Тебя послушаешь, все люди справные, один я никудышный. — Харитон в сердцах махнул рукой и поплелся к дому.

Марфа перекрестилась.

— Как бы беды не случилось, — прошептала она.

— Все мы под богом ходим, — покачал головой Суббота и вслед за Марфой перекрестился.

Караван экспедиции пробирался по узкой тропе, идущей по склону пологой каменной горы. Впереди шли Силантий и Митька.

— Чего волком на меня смотришь, — покосился на Митьку Силантий и доверительно, наклонясь к мальчику, сказал: — Я к Дуне допрежь твоего отца сватался… Ты б моим сыном мог быть…

Митька шел, не глядя на Силантия.

— Не пошла бы она за тебя, — сказал он хмуро.

— То-то и есть, что не пошла, — вздохнул тяжело Силантий. — Я, может, с того… бобылем и остался.

— И не пойдет! — оборвал его Митька.

Он взглянул на крутую осыпь, по которой скатывались мелкие камешки.

— Зря ты здесь повел. Дорога тут никудышная.

На выступе скалы стоял горный козел. Куманин залюбовался неподвижным, будто высеченным из камня, животным и вдруг вскинул винтовку, выстрелил в воздух. Козел вздрогнул и, перемахнув через расселину, скрылся.

— Нельзя здесь стрелять! — крикнул Митька, и тут же, разбуженные выстрелом, на дорогу посыпались камни.

Передняя лошадь испуганно шарахнулась в сторону и, сорвавшись с тропы, потянула за собой всю связку.

— Чомбур! Чомбур режь! — крикнул Силантий.

Смелков и Арсен бросились удерживать соскальзывающих с тропы лошадей, но лошади сползали все ближе и ближе к краю обрыва. Силантий вытащил нож и резким движением перерезал веревку, связывавшую упавшую лошадь с остальными. Связка была спасена. Только передняя лошадь покатилась вниз. Митька бросился за ней. Зацепившись вьюками за кустарник, лошадь лежала у самого края каменной стены.

Когда лошадь, дрожащую, с поцарапанными боками, втащили на тропу, Митька зло поглядел на Силантия.

— Говорил я тебе?! Нельзя было этой дорогой, опасно, — сказал он.

— Зато ближе, — заметил Силантий и набросился на Куманина. — А ты чего без толку палишь? Не видишь, что ли, осыпи?!

— Обратно идти надо, — сказал Митька. — Мимо нашего дома.

— По маменьке соскучился, — бросил Силантий насмешливо.

— Я верную дорогу указываю, — обиделся Митька.

— Думаю, товарищ Ольшевец прав, — сказал Арсен. — Лучше потерять два дня, но сохранить лошадей, да и людей… — Он обернулся к Куманину и спокойно добавил: — А вам, товарищ Куманин, когда мы вернемся в Питер, придется отсидеть еще десять суток за… — Арсен подумал и заключил: — За необдуманное расходование боеприпасов.

К Митькиному дому экспедиция добралась еще засветло.

— Я лошадьми займусь, а вы устраивайтесь, — сказал Силантий и вместе с Куманиным стал освобождать лошадей от вьюков.

Митька, Смелков и Тася направились к дому. Низенькая дверь скрипнула и отворилась. Митька увидел мать.

— Явился наконец… — не то сердито, не то ласково проворчала Дуня. — Где тебя черт носит, партизана?!

— Я, маманя, людей привел… переночевать.

Дуня с интересом взглянула на Смелкова и Арсена, улыбнулась Тасе.

— Ну что же, заходите. Добро пожаловать!

Первым, нагнувшись, в избу вошел Смелков. На широкой лавке возле печи сидел, укрывшись изодранной в клочья офицерской шинелью, уже знакомый нам светловолосый, недавний спутник Силантия. При виде Смелкова он слегка приподнялся.

— Смелков, — представился Аркадий Николаевич. — А это моя дочь Анастасия.

Светловолосый ответил не сразу.

— Зимин, Кирилл Петрович, — назвался он и, увидев вошедшего вслед за Смелковым Митьку, улыбнулся. — Домой вернулся?

— Не. Я по службе…

Зимин посмотрел в окно.

— Кто это там… с лошадьми? — спросил он тихо и, прежде чем Митька ответил, Зимин бросился к ружью, стоявшему у стены, и выбежал из избушки.

— Силантий! — крикнул он. — Стой!

Увидев Зимина, Силантий замер, затем, прикрываясь вьючным ящиком, отступил, спрятавшись за лошадь.

— Выходи, Силантий! — приказал Зимин, поднимая ружье.

— Что вы делаете? — крикнул Смелков. — Это наш рабочий.

Силантий бросил ящик и, метнувшись в сторону, вскочил на неоседланного Агата.

Зимин выстрелил.

Агат рванулся, и Силантий скрылся за деревьями.

Зимин выстрелил еще и еще раз, потом бросил ружье и, пошатнувшись, прислонился к стене. Митька удивленно посмотрел на мать.

— Силантий… отца твоего сгубил, — сказала Дуня. — И Петровича стрелял…

— А сказывал, будто… похоронил?

— Похоронил, — кивнула Дуня. — Сам загубил, сам и похоронил.

Все молча смотрели в лесную чащобу, туда, где скрылся Силантий.

А Митька вспомнил тот уже далекий день, когда перекрестились пути его отца, Федора Ольшевца и Зимина, когда завязался тот узел, который развязался с гибелью отца.

Митька впервые попал в губернский город. Все здесь было для него удивительно — и дома каменные, стоявшие тесно прижавшись друг к другу, и пролетки на дутых шипах с закрывающимся верхом, и квадратные плиты тротуаров рядом с булыжной мостовой.

Огромный — косая сажень в плечах — швейцар с галунами широко распахивал стеклянную дверь перед богато одетыми посетителями ресторана «Корсо». Одна за другой подлетали пролетки. Элегантные мужчины картинно протягивали руки нарядным дамам, помогая им сойти на тротуар, и исчезали за сверкающими стеклами дверей.

Заметив Федора и Митьку, швейцар легонько подтолкнул Федора.

— Нечего тут глаза пялить… Ходи, ходи отсюда.

— Ты рукам воли не давай, — рассердился Федор. — Мне господина Ружанского повидать надо.

— Я Ружанский, — услышал Митька за спиной и увидел человека, соскочившего с пролетки. — Эти господа со мной, — небрежно сказал он швейцару.

Швейцар недовольно открыл дверь.

— Господа… — проворчал он вслед.

В отдельном кабинете было сказочно прекрасно. Зеркальные стены, большой медведь, стоявший в углу, держал в передних лапах медный поднос, с потолка свисала хрустальная люстра, отсвечивающая всеми цветами радуги. Стол был заставлен разнообразным угощением, таким, какого Митька и в жизни не видывал.

— Так вот, Ольшевец, поведешь меня на Ардыбаш, — говорил Ружанский. — Если мои сведения подтвердятся, на следующий год соберем артель. Станешь богатым человеком, Ольшевец, я тебе обещаю. — Ружанский обернулся к Митьке и подвинул к нему блюдо с ананасом. — Угощайся.

— На Ардыбаш я вас поведу, чего ж не повести. Бывали мы там с сыном, — Федор похлопал Митьку по плечу. — Однако золотишком там не пахнет. Сказки это все про Дарьино золото. Однако путь дальний. Третьего прихватить надо бы.

— Есть кто надежный?

— Как не быть… Дружок мой, Силантием звать. Человек верный.

Дверь кабинета распахнулась, на пороге появились жандармы.

— Ваши документы! — обратился один из них к Ружанскому.

— Что это значит, господа? — брезгливо сказал Ружанский. — Какое вы имеете право? Впрочем, вот мой паспорт.

Жандарм взял паспорт и раскрыл его.

— Паспорт не ваш. Вы бежали с каторги. Ваша настоящая фамилия Зимин. Вы бывший артиллерийский офицер, приговоренный к десяти годам каторги за покушение на своего командира. Вы арестованы! Извольте следовать за мной!

Ружанский улыбнулся.

— Это какое-то недоразумение. Разумеется, я готов следовать за вами… Только сначала… — Ружанский сунул руку в карман.

И прежде чем Митька успел сообразить, что происходит, раздались один за другим четыре выстрела — люстра погасла, и в кабинете стало темно.

— Патрикеев, к окну! — крикнул жандарм и распахнул дверь. Свет из большого зала осветил номер. Портьера на окне была отодвинута, окно распахнуто…

Федор бросился к окну.

— В окно выпрыгнул, — крикнул Федор жандармам. — Сюда, ваше благородие. Вона, в те ворота вбежал.

Патрикеев выпрыгнул в окно, старший жандарм скомандовал «за мной» и выбежал из номера. Когда номер опустел, Федор приоткрыл другую портьеру, и оттуда появился Ружанский.

Ружанский пожал руку Федору.

— Спасибо. Жди меня в Поспихине.

Зимин подмигнул Митьке и выглянул в окно. Осмотревшись, он вскочил на подоконник и спрыгнул вниз. Митька с восхищением смотрел ему вслед.

— Не споймают его? — спросил он отца.

— Не, барин ловкий, — покачал головой Федор. — Не поймают.

— Зачем Силантия берешь? Не надо, — сказал Митька.

— Ну это не твоего ума дело, — сказал Федор.

Дуня вытащила из печи большой чугун с картошкой и поставила на стол, за которым сидели все участники экспедиции. Смелков при свете керосиновой лампы разглядывал карту.

— Один человек нагадал мне, что погибну я не от пули. А было думал, что ошибся мой Ахмет, так его звали. Да нет. Спасибо Евдокии Петровне, выходила.

— За что Силантий стрелял в вас? — спросила Тася.

Зимин с сочувственной улыбкой следил за тем, как Тася, обжигаясь, очищала горячую картошку от кожуры.

— Силантий? За то, что вступился за Федора. А вот почему он убил Федора, не пойму. Золота мы намыли всего ничего…

— А где намыли? На Ардыбаше? — оторвался от карты Смелков. — Или это тайна старательская?

— Нет, какая тайна. На Медведянке старались.

— На Медведянке… — поморщился Смелков. — Разве там золото, на Медведянке. А до Ардыбаша не дошли?

— Пытали счастье и на Ардыбаше. Да только, как говорят старатели: поблазнило, да не далось. Дарьино золото — золотоискательские сказки.

Смелков усмехнулся.

— А вы верите в сказки? — спросил Зимин, внимательно поглядев на Смелкова.

— Я верю в науку, молодой человек. А сказки… К сказкам тоже невредно прислушиваться. Золото на Ардыбаше есть!

Куманин вытащил из чугуна горячую картофелину и, перебрасывая ее из одной руки в другую, вздохнул.

— Золото… поглядеть бы на него хоть разок!.. А бывает золото с такую картоху? — спросил он неожиданно.

Все засмеялись.

— Бывает и побольше, — улыбнулся Смелков.

Все сосредоточенно чистили картошку, а Зимин, задумавшись, поглядывал то на Тасю, то на Смелкова.

— Аркадий Николаевич, — сказал он, решившись, — по моей вине вы лишились рабочего, промывальщика. У меня есть кое-какой опыт, и если я вам подойду… Одним словом, предлагаю себя в ваше распоряжение.

— А вы давно в этих краях? — спросил Арсен.

— К сожалению, давно.

— Ну что ж. От помощи вашей не откажемся, — сказал Смелков. — Люди нам нужны.

Силантий придержал Агата на полянке и соскочил на землю. Вытащив из-за пояса топорик, он подошел к одному из деревьев, где на затесе стоял знак Зимина, и умелым ударом стесал его. Переходя от дерева к дереву, он уничтожал старые зарубки и делал новые затесы в разных направлениях, орудовал топориком с яростью, будто перед ним стояли не деревья, а его заклятые враги…

Экспедиция шла по заболоченному участку леса, среди стройных молодых березок. Митька вел лошадей, выбирая дорогу, и наконец связка лошадей остановилась на том месте, где недавно орудовал Силантий. Участники экспедиции разглядывали свежие следы топора.

— Надо полагать, — усмехнулся Арсен, — работа нашего Силантия.

— Наивная хитрость дикаря, — сказала Тася. — Он что же, не подозревает о существовании карты и компаса?

— Он не так наивен, этот дикарь, — сказал Зимин. — Несколько дней мы из-за него потеряем.

— Чего он добивается? — сказала Тася.

— Боится, что Кирилл Петрович к своему золоту нас приведет, — сказал Смелков.

— Силантий человек коварный, — помолчав, заметил Зимин. — Если он что-нибудь задумал, он не остановится ни перед чем.

Митька подозвал к себе Смелкова и показал крест у самого корня дерева.

— Отец эти зарубки делал. Видите? — Он подвел Смелкова к другому дереву и показал такую же зарубку. — Идти надо в обход болота, на север.

— С таким проводником нам никакой Силантий не страшен, — сказала Тася.

Митька с трудом удержал улыбку.

Длинные золотистые змейки взлетали вверх и исчезали в темноте, над жарко пылающим костром. Силантий сидел неподвижно, уставившись на пламя. Капли пота выступили у него на лбу, он расстегнул ворот рубахи, но от огня не отодвинулся. Внезапно он поднялся, выхватил из костра пылающую головешку и швырнул в темноту. И сразу вспыхнул сухой валежник. Силантий схватил еще одну головешку и с яростью бросил в другую сторону. И там вспыхнул огонь. Один за другим летели в тайгу пылающие факелы, поджигая сушняк.

Дымная мгла окутывала экспедицию, продвигавшуюся по тайге. Резало от дыма глаза. Шли на ощупь, перекликаясь, держась за веревку, один конец которой держал Митька, другой — шедший позади всех Куманин. Лошади шли в связке. Тропа огибала горный склон. За поворотом мгла поредела, люди стали различать друг друга. Смелков взглянул на компас — капля дождя упала на стекло.

Тася подняла голову. Капли падали ей на лицо, падали все быстрей, пока наконец не хлынул проливной дождь. Зимин догнал девушку, накинул на нее свой капюшон. Тася взглядом поблагодарила его. Тропа стала шире, они пошли рядом. Дождь стучал по брезенту плащей, по вьюкам, по крупам лошадей. Пожар в тайге затихал, дым оседал все ниже.

Экспедиция остановилась у неширокого, но очень глубокого ущелья, похожего на трещину в горах. Тропа обрывалась у моста, переброшенного через пропасть. Но моста не было. Черные, обугленные консоли торчали с обоих его краев.

— Надо думать, тоже работа Силантия, — сказал Смелков и, взглянув на карту, покачал головой. — В обход идти — пять дней потеряем.

Зимин подошел к обрыву.

— Предлагаю переправиться здесь, — сказал он.

Все удивленно посмотрели на него.

— На канатах? — спросил Смелков.

— Нет, — сказал Зимин. — По мосту.

Он вытащил топорик и ударил по оголенной до самого верха сосне, стоящей у обрыва. Арсен и Куманин вытащили топоры.

Когда дерево было подрублено, мужчины столкнули его, и оно упало, перекинувшись через пропасть.

Тася, замирая, следила за каждым движением Зимина, а тот, неожиданно подхватив Тасю на руки, шагнул вперед. Смелков хотел было его остановить, что-то крикнуть, но Зимин с Тасей на руках уже шел над пропастью. С замиранием сердца следили за ними участники экспедиции.

И еще один человек, которого они не видели…

Силантий медленно поднял винтовку. В прорези прицела отчетливо вырисовывались фигуры Зимина и девушки, доверчиво прижимающейся к его плечу. Силантий опустил винтовку. Девушка обнимала Зимина, прижимаясь к нему все крепче и крепче. Силантий снова поднял винтовку и снова опустил: не смог выстрелить в человека, несшего девушку через пропасть.

Зимин чуть покачнулся, и Куманин закрыл глаза. Когда он открыл их, Зимин и Тася были уже на другой стороне.

— А как же лошади? — крикнул Смелков.

— И лошади пройдут! — крикнул в ответ Зимин.

И начал рубить дерево, стоявшее на другой стороне пропасти.

Через полчаса, обрубив ветки, осторожно сняв вьюки, Куманин и Митька провели лошадей по импровизированному мосту.

Экспедиция остановилась на ночевку на берегу реки. Тася и Зимин разжигали костер.

— Как вам это пришло в голову? — спросила Тася.

— Я артиллерист. Однажды на маневрах я так переправил целую батарею. Пушки, — пояснил он ей, как маленькой.

Чуть в стороне, пристроившись у валуна, поросшего зеленым седоватым мхом, Митька чинил уздечку, а Куманин вырезал свистульку. Закончив работу, Куманин поднес ее к губам и засвистел.

— Перепелка, — угадал Митька.

Тася прислушалась.

— Перепелка… Совсем как у нас на даче под Питером.

— Под Питером… — вздохнул Зимин и усмехнулся. — Господи, как все это давно было. Я и забыл, какой он… Санкт-Петербург. Перед войной служил в Пензе… А на фронт не попал. Угодил на каторгу.

— За что?

— Стрелял в своего отца-командира.

— Убили? — испуганно спросила Тася.

— Нет… Ранил. Я никогда не отличался сентиментальностью, но смотреть, как он издевался над солдатами… не мог. Однажды он поставил моего вестового на три часа в ледяную воду. Ну, я и не выдержал… стрелял в него. Потом трибунал… каторга.

— Сколько вы пережили… — сочувственно произнесла Тася.

— Я ни о чем не жалею. И потом… Если бы я не оказался здесь, — Зимин взглянул на Тасю и закончил уже совсем тихо: — я не встретил бы вас.

— Мы могли познакомиться в Петрограде, — засмеялась Тася. — Девчонкой я обожала молодых офицеров.

— Могли, — засмеялся Зимин. — Но я в те времена был высокомерен и глуп. Вы не обратили бы на меня никакого внимания.

Послышалось глухое уханье совы.

— Сова, — сказал Митька, восторженно глядя на Куманина. — А ну-ка покажи еще раз.

Куманин сложил ладони особенным образом у губ, и снова послышалось совиное уханье. И в ту же минуту они услышали приглушенное ржанье лошадей.

— Чего это там? — насторожился Куманин.

— Может, медведь? — предположил Митька.

— Ну да? — покачал головой Куманин.

Они подошли к лошадям. Лошади стояли спокойно, меланхолически жуя сено.

— Куманин, — спросил Митька, поглаживая каурого жеребца с белой отметиной на лбу. — На геолога если учиться, долго?

Куманин присвистнул.

— Одной гимназии лет десять. Да там еще институты разные, академии.

— Да… — вздохнул Митька. — И думать нечего.

Он поглядел в сторону костра. Силуэты Таси и Зимина четко выделялись на фоне яркого пламени. Митька помрачнел. В свете костра волосы Таси казались золотыми. Она сидела, повернувшись к Зимину, обхватив колени длинными гибкими руками.

— Каторга… — тихо сказала Тася. — Я и представить себе не могу, что это такое…

Зимин молчал. Он вспоминал.

Из карьера мрамор вывозили на вагонетках. Каторжники в арестантских робах под палящим солнцем толкали тяжело груженные вагонетки по узким рельсам, ведущим к штабелям выработанного мрамора. Он, Зимин, работал в паре с молодым татарином Ахметом.

Невдалеке возле крыльца конторы стоял возок, запряженный парой низкорослых монгольских лошадок. К возку сзади был привязан большой кованый сундук. На высоком облучке дремал кучер.

— Слушай меня, офицер, — торопливо зашептал Ахметка. — Возок стоит, видишь? Другой такой случай не будет… совсем не будет. Хочешь бежать — сейчас бежать надо.

— С тобой, Ахметка? — спросил он.

— Ахметка не побежит. Ахметка потом побежит.

Они подкатили вагонетку к штабелю и стали выгружать мраморные плиты.

— Слушай меня, офицер. Казачка Дарья аллах забрал — Ахметка видел золото — самородки, как куриное яйцо.

— Зачем ты мне об этом говоришь?

— Ахметка верит офицеру. Офицер верит Ахметке?

— Верю.

— Офицер найдет золото, Ахметка найдет офицера.

— Как же я убегу?

— Ай-ай… Ученая голова, ничего не понимает… — И Ахметка кивнул на сундук, привязанный позади возка.

Ревизор Ружанский, изрядно подвыпивший, вышел из конторы карьера в сопровождении так же крепко подгулявшего жандарма. Облобызавшись с ревизором, жандарм усадил его в возок и, потеряв равновесие, ухватился за стоящего рядом Ахметку.

— Ты что тут под ногами путаешься, бусурман! — взревел жандарм, ногой отпихнул Ахметку и упал на землю.

Кучер безучастно взглянул на жандарма, валявшегося на земле, на ревизора, тут же захрапевшего, и лениво тронул лошадей…

Возок миновал шлагбаум с дежурным жандармом и выбрался на ухабистую дорогу…

Ревизор очнулся только к утру, когда возок остановился у постоялого двора. Кучер, не распрягая, привязал лошадей к коновязи и вслед за ревизором вошел во двор.

Вокруг возка никого не было. Крышка сундука слегка приподнялась. В образовавшуюся щель высунулся нож и перерезал веревки. Крышка открылась, и из сундука вылез Зимин. Осмотревшись, отвязал лошадей, легко вскочил на облучок и тихо тронул возок. Когда возок отъехал подальше, Зимин вытащил из-под сиденья чемодан и, открыв его, увидел сюртук ревизора. Быстро переодевшись, сунул руку в боковой карман и вытащил паспорт.

Раскрыв его, он прочитал имя ревизора:

Ружанский Андрей Михайлович.

Утром участники экспедиции молча окружили лежащих на земле лошадей.

Митька протянул Смелкову скатанный шариком хлебный мякиш.

— Отрава, — сказал он.

— Товарищ Арсен! Сюда, скорее! — послышался из-за палатки голос Куманина.

В стороне под деревьями лежали вспоротые вьюки, мука высыпана на землю. Куманин протянул Арсену горсть муки. Арсен понюхал.

— Керосин.

— Вся мука… залита керосином, — прошептал Куманин.

— Вот вам, Тасенька, и наивная хитрость дикаря, — сказал Зимин.

— Напрасно иронизируете, — вспылил Смелков. — Вы дежурили ночью. Это вы недосмотрели. Вы спали?!

— Я не спал, — сказал Зимин. — Но… виноват…

Тася смущенно отвернулась.

— Я тоже не спал, — сказал Митька. — Лошади привыкли к Силантию, вот и подпустили…

— Неужели придется возвращаться, черт побери?! — Смелков в отчаянье стукнул кулаком по дереву.

— Нет, Аркадий Николаевич, — сказал Арсен. — Мы будем продолжать экспедицию.

— Как? Без лошадей? Без продовольствия?

— Я, Аркадий Николаевич, — с неожиданным для него волнением заговорил Арсен, — прибыл в Петроград на другой день после взятия Зимнего. Зимний дворец был взят без меня.

— О чем вы? — вспылил Смелков.

— Я хочу сказать, что Ардыбаш — это мой Зимний. И мы возьмем его, Аркадий Николаевич!

— Что вы предлагаете? Конкретно?

— Мы с вами спустимся до Чайгена на плотах, — сказал Арсен. — А там найдем лошадей.

— А если не найдем? — раздраженно спросил Смелков.

— Тогда… тогда пойдем пешком.

— Пешком? Изволите шутить?

Но Арсен не шутил. Лицо его было спокойно. Он твердо, но решительно смотрел на Смелкова.

Силантий сидел на сундуке в клетушке у Субботы и исподлобья смотрел на пустынный двор, где у коновязи жевал сено одинокий Агат.

— Зачем лошадей погубил, дурья башка?! — кричал на Силантия Суббота.

— Что хошь со мной делай, Ефим, а к золоту я их не допущу, — прохрипел Силантий.

— От тебя это не зависит. Отыщут они золото. По науке отыщут. Сами!

— А отыщут, я их из тайги вовсе не выпущу, — взревел Силантий.

— Дури в тебе полно. Выгоды своей не понимаешь. Нам с тобой того только и надо, чтобы они на самородное золото набрели.

— Это зачем же? — удивился Силантий.

— Затем, что найдут и в Петроград уедут доклады писать, да камушки под стеклами разглядывать. А покеда вернуться — Россия-мать велика, — годы пройдут, куда золото от нас денется. Ступай и бери!

На лице Силантия появилось подобие улыбки.

— Хитро.

Суббота открыл сарай и растолкал спавшего на сене Харитона.

— Дело есть… Вставай!

— Какое еще дело? — заворчал Харитон.

— Возьмешь лошадей от Черного ключа, — зашептал Суббота, — и поведешь на Ардыбаш к инженеру.

— У них свои есть…

— Подымайся живее и болтай поменее.

— Да я, почитай, лет десять в тайгу не ходил… — трусливо залепетал Харитон. — Пущай кто другой идет…

— Не дрожи. Силантий дорогу покажет.

— Откуда этот леший взялся? — Харитон перекрестился. — Боюсь я его.

— Нужен ты ему! Ничего он с тобой не сделает. Инженеру скажешь: Ефим Суббота лошадей и муку прислал. Прослышал, дескать, про твою беду и прислал…

Суббота обернулся. В дверях стояла Марфа.

— Тебе чего? Чего по пятам ходишь?

Марфа вышла.

На плоту, сбитом из толстых бревен, экспедиция спускалась вниз по реке, Митька и Зимин, умело действуя шестами, вели нагруженный плот между камнями и отмелями. Смелков грустно проводил взглядом удаляющиеся горы.

— Не подпускает меня Ардыбаш к своему золоту, — сказал Смелков. — Будто рок какой-то.

Река становилась все полноводнее, и плот стал набирать скорость.

— Шивера! — крикнул Митька. — Левого берега держи!

Плот стремительно развернуло, понесло вправо, и он мгновенно стал неуправляем.

— Разобьемся! — крикнул Митька и, взяв канат, бросился в воду. — Держите! — крикнул он Зимину, и тот подхватил конец. Митька мгновенно оказался на берегу и, используя два растущих рядом дерева как кнехты, закрепил канат. Мужчины на плоту крепко ухватили конец каната и медленно подтягивали плот к берегу.

Тася соскочила на берег и, обняв Митьку, поцеловала его.

— Зачем? Нешто так можно? — смутился Митька.

— Мы бы разбились, — со слезами на глазах говорила Тася.

— Ну… Скупнулись бы маленько…

Вечером, разводя костры, экспедиция просушивала мокрую одежду. Тася сидела на берегу и задумчиво смотрела на розоватую в отблеске костров воду.

— Угощайтесь, — услышала она за спиной голос Митьки.

Он протягивал ей туесок с ягодами.

— А хотите, я вам соболей настреляю на цельную шубу? — предложил Митька. — Будете по своему Петрограду ходить как купчиха.

— Спасибо, Митенька. Только зачем же мне соболья шуба? Я ведь не купчиха.

Неожиданно Митька вскочил и вскинул ружье.

— Стой! Кто идет?! Стрелять буду!

Из-за дерева высунулась испуганная физиономия Харитона.

— Опусти дуло… чучело несмышленое. Я это, Харитон. Не видишь, что ли?

На шум собрались все.

Харитон поклонился Смелкову.

— Ефим Суббота прослышал про твою беду, инженер… Лошадей прислал и муки цельных четыре мешка.

— Неужели… лошадей привел? — радостно закричал Смелков. — Где они?

— Да на поляне… повыше стоят… Я еще с горы приметил, как вас на шиверах крутило.

Смелков, Зимин, Куманин, Митька и Тася побежали к лошадям. Арсен остановил Харитона:

— Одну минуточку… Скажите, пожалуйста, откуда Суббота узнал о том, что мы нуждаемся в лошадях и муке?

Харитон испуганно замигал.

— Слух по тайге прошел.

— А если точнее? Кто этот слух принес? Силантий?

— Не. Мы его и в глаза не видели. Сухарев Пашка сказывал.

— Сухарев?

— Он самый. Пашка Сухарев. Охотник.

Лошади, которых привел Харитон, позволили экспедиции продолжать свой маршрут к верховьям Ардыбаша. Теперь ее путь лежал вдоль мелкой речушки с прозрачной водой, едва прикрывавшей каменистое дно.

— Вы здесь намыли свое золотишко? — спросил Смелков у Зимина.

— Да… — удивился Зимин. — Откуда вы знаете?

— Еще в двенадцатом году я обнаружил здесь ваше золото, — рассмеялся Смелков. — Жалкое золотишко. Но если удастся нащупать, откуда попадают сюда эти крохи, мы доберемся и до того стола, где золото навалено грудами! — И, указывая на видневшиеся вдали горы, Смелков, обернувшись к Кобакидзе, сказал: — Золотоносная полоса должна простираться вдоль хребта в осадочной толще. Но золото здесь не на поверхности. Будем закладывать глубокие шурфы.

В мокрой от пота рубашке, стоя в глубоком колодце, Зимин накладывал лопатой вырытый грунт в бадейку, привязанную к деревянному вороту на козлах. Харитон, стоявший наверху возле штанги с надписью «Инж. Смелков № 19», поднял бадейку наверх и вывалил грунт в лоток. Вокруг шурфа, чуть поодаль, на бумажках лежали отмытые пробы.

— Как дела? — спросил подошедший к Харитону Арсен.

— Мыслимо ли дело всю землю насквозь перерыть, — проворчал Харитон. — Камни — они и есть камни.

На песчаной отмели, обнаженный до пояса, Зимин умело орудовал лотком, оставляя на дне темный шлих. Тася над небольшим костром просушивала пробы на железном совке. Чуть выше по течению работал Куманин. Лоток явно не слушался его неопытных рук, порода соскальзывала в ручей, и Куманин ладонями пытался удержать ее на лотке.

Заметив подошедшего Кобакидзе, Куманин бросил лоток.

— Хватит. Приказывайте, что угодно сделаю… а переливать из пустого в порожнее не желаю!

— Когда мы вернемся в Петроград, — негромко сказал Кобакидзе, — напомните мне, пожалуйста, что к двадцати суткам гауптвахты я вам прибавлю еще пять… А переливать из пустого, как вы говорите, в порожнее вам все-таки, товарищ Куманин, придется. Все лето. Повторите приказание!

— Есть переливать из пустого в порожнее, — не глядя на Кобакидзе, повторил Куманин и снова взялся за лоток.

Смелков рассматривал одну из проб, высушенных Тасей, и делал какие-то пометки в черной клеенчатой тетрадке.

— Ну что… есть золотишко? — смущенно спросил Митька, присаживаясь рядом со Смелковым.

— Нет, Митя… Пока только запах.

— Да нечто золото пахнет?

Смелков засмеялся.

— Я что хотел спросить, — осторожно начал Митька. — Вот наши мужики ходят, на себя стараются. А вы… тоже для себя?

— Нет, Митя, я геолог, — сказал Смелков.

— А найдете золото… неужто себе ничего не оставите?

— Нет, Митя, — засмеялся Смелков.

— Для кого же тогда ищете? — помрачнел Митька.

— Для дела. Для России.

Митька подумал и сказал:

— Значит, для революции.

— Я сказал, для России, — поправил его Смелков.

— Оно так и выходит. Если для России, значит, для революции. Не для белых же стараетесь?!

Смелков промолчал.

Сзади послышался смешок Арсена.

— Что же вы ответите на вопрос, поставленный нашим юным проводником?

— У меня нет времени на разговоры, — недовольно пробурчал Смелков и углубился в свои записи.

Митька и Куманин, притаившись, сидели в камышах невдалеке от черного таежного озерца.

Куманин покрякивал, подманивая уток. Чей-то выстрел с другой стороны озерца вспугнул несколько уток, взметнувшихся в небо. Митька выстрелил. Одна из уток упала, потом взлетела как-то боком и, сделав несколько взмахов одним крылом, снова упала. Митька выбежал из камышей на пригорок, нависавший над озерцом, но, споткнувшись, чуть не упал в яму.

Поднявшись, он увидел старый, заброшенный шурф с осыпавшейся по краям землей. Рядом валялись остатки полусгнившего лотка. В нескольких метрах от шурфа сохранилась давно вырытая землянка. К Митьке подошел Куманин.

— Загляделся на чужой колодец? — засмеялся Куманин. — Своих, что ли, мало?

— А ты погляди.

Оба присели на корточки и увидели белеющие внизу кости.

— Человек… Так и помер в яме, царствие ему небесное!

— Пойду инженера позову, — сказал Митька.

А Куманин направился в землянку. Здесь стояли покосившийся столик и сломанная скамейка, под которой Куманин увидел небольшой крашеный сундучок. Сундучок был заперт на замок. Куманин дернул ржавую щеколду, и тут же замок отвалился. Сундучок был почти пуст — кожаный кисет, патроны, отсыревшие мешочки с порохом да еще железная коробка с потертой надписью «Ландрин». Коробка оказалась очень тяжелой. Куманин попытался открыть крышку, но она проржавела и не поддавалась. Он постукал камнем по краям коробки и наконец раскрыл крышку. В коробке лежал брезентовый мешочек, туго перетянутый шнурком. Разрезав шнурок, Куманин обнаружил внутри какие-то темные, тяжелые камешки, формой напоминавшие бобы.

В землянку заглянул Харитон с ружьем в руках.

— Чего нашел?

— Ктой-то полную коробку камней набрал.

Едва Харитон взял у Куманина коробку, как руки у него задрожали.

— Чего это у тебя руки дрожат? — удивился Куманин и отобрал у него коробку.

— И вовсе не дрожат, — сказал Харитон, пытаясь унять дрожь.

Глаза его забегали, и он протянул руку, чтобы взять коробку у Куманина.

— Мне аккурат такая нужна… для табаку.

— Да ты вроде некурящий? — подозрительно сказал Куманин, не выпуская из рук коробки.

— Коробки, что ли, жалко?

Куманин вытащил мешочек и бросил Харитону коробку.

— Не жалко. Бери.

Приоткрыл мешочек, высыпал несколько камешков на ладонь и вышел из землянки. На ярком свету темные камешки слегка заблестели.

— Погоди-ка… Может, это и есть… золото? — спросил Куманин.

— Обманка.. — стараясь скрыть волнение, сказал Харитон. — Золота, что ли, не видел?

— Видал — очищенное, обработанное… А камушков золотых… не приходилось…

Харитон мялся, переступая с ноги на ногу, хотел было что-то сказать Куманину, но тут подошел Митька.

— Глянь-ка, что нашел! — Куманин протянул Митьке камушки на ладони.

— Золото! — воскликнул пораженный Митька.

Куманин протянул ему мешочек, Митька прикинул на ладони.

— Фунта три, почитай, будет. Надо инженеру показать.

— Слушай, Куманин, — зашептал, чуть заикаясь от волнения, Харитон. — Ты это… ты инженеру не кажи! Я человека найду, верного… всю жизнь как сыр в масле кататься будешь!

Куманин взглянул на Митьку.

— И Митьке тоже… на троих.. Мне много не надо… фунтик один отвесишь…

Куманин внимательно разглядывал золотые камушки.

— Вот оно, значит, какое золото… — растерянно прошептал он.

— Ну, по рукам? Фунтик отвесишь, и ладно.

— Отвешу, — согласился Куманин, и вдруг лицо его стало жестким. — Я тебе отвешу… фунтик по шее! Ты за кого меня принимаешь, контра?! Митька! Зови Аркадия Николаевича! Арсена зови!

Смелков осторожно перебирал «камушки», внимательно рассматривал найденное Куманиным золото.

— Как полагаете, Аркадий Николаевич, — спросил Арсен. — Кто здесь погиб? И долго ли эта коробочка нас дожидалась?

— Не нас она дожидалась, — сказал Зимин.

— Кого же? — спросила Тася. — Может быть… знаменитую Дарью?

— Кто знает… Бывали здесь и другие люди, — сказал Зимин.

— Взгляните, Кирилл Петрович! Без всяких примесей! — радовался Смелков. — Мои предположения оправдываются… Где-то рядом… лежит и наше золото! Но где оно, черт побери!

— Товарищ комиссар! Белые! — Митька дернул за рукав Арсена и показал ему на высоком берегу другой стороны реки трех вооруженных всадников.

Молоденький прапорщик с чуть заметным пушком на верхней губе, тот самый прапорщик Казанков, который отдал Тасе своего Агата, соскочил с коня.

— Боже мой! Какая встреча… А где же мой Агат?

— Не уберегла, — смутилась Тася.

— Он погиб?

— Его похитили.

— Жаль. — Он обернулся к Смелкову. — Простите, я не представился. Прапорщик Казанков. Насколько я знаю, ваша экспедиция преследует чисто научные цели… и мне, вероятно, не следует подозревать вас?..

— Разумеется, прапорщик. Я и мои сотрудники заняты геологическими поисками.

Арсен и Куманин стояли чуть в стороне, возле палатки.

— Руки чешутся… из винта… вдарить по белякам, — шепнул Куманин.

— Держите себя в руках, товарищ Куманин, — тихо сказал Арсен. — Когда надо будет вдарить, за нами дело не станет.

— Мы заблудились, — простодушно сказал Казанков. — Взяли правее, чтобы сократить путь, и вот… заблудились. Второй день плутаем.

— Заночуйте у нас, — сказал Смелков. — А с утра отправитесь…

— Спасибо за гостеприимство, — сказал Казанков и подошел к своим спутникам.

— Ваше благородие, — тихо сказал Казанкову плечистый бородатый унтер. — Люди эти… от большевиков присланы… поприжать бы их… а кого следует, и в расход вывести.

— А что дурного эти люди вам сделали, Калганов? Они ищут полезные ископаемые…

— Для большевиков, — буркнул Калганов.

— Там будет видно для кого, — сказал Казанков.

— Молоды вы еще, ваше благородие, — снова буркнул Калганов. — Больно доверчивы.

Куманин приглядывался к ним.

— Заблудились… Маскируются. Небось разведчики…

— Нет, — сказал Арсен. — Полагаю, что связные… с донесением или с приказом.

Куманин поглядел на Казанкова, на его сумку, висящую на боку.

Вечером у костра сидели трое — Тася, Зимин и Казанков. Чуть в стороне Арсен и Куманин пили горячий чай из жестяных кружек, изредка поглядывая то на Казанкова, то на солдат, купавших в реке своих лошадей.

— Счастливые вы люди, — говорил Казанков, улыбаясь по-детски доверчиво. — Среди всей этой сумятицы, ненависти, раздора занимаетесь по-настоящему полезным делом. Боже мой, как я хотел стать врачом… Но… семейная традиция оказалась сильней. Я из потомственной семьи военных.

Он достал из полевой сумки несколько фотографий. Куманин заметил в сумке большой белый конверт с сургучными печатями.

Казанков показывал Тасе фотографии.

— Это мама, отец, братья, сестренка, дед…

Все мужчины были в военной форме.

На другом снимке Казанков на гитаре аккомпанировал братьям, которые пели.

— В Гатчине, на даче… перед самой войной, — вздохнул Казанков и негромко запел:

Я Вам пишу, не знаю право,

Зачем пишу и для чего.

Я потерял уж это право

И что скажу вам?.. Ничего…

Тася слушала Казанкова, слушала лермонтовские слова, песню из ее собственного недавнего и уже такого далекого прошлого, и тихонько подпевала:

Что помню вас? Но Боже правый,

Вы это знаете давно

И вам конечно все равно.

Куманин подошел ближе и присел рядом, как бы слушая песню. Увлеченный песней, Казанков не заметил, как Куманин приоткрыл его полевую сумку.

Напрасно ждать любви заочной, —

пели Казанков и Тася, —

В наш век, где чувства лишь на срок.

Но я вас помню. Да… И точно

Я вас забыть никак не мог.

Куманин встал, отошел за палатку и тихонько окликнул Арсена. Тот, поднявшись, направился к нему. Куманин протянул ему пакет с сургучной печатью. Арсен аккуратно, лезвием ножа вскрыл пакет.

С людьми сближаясь осторожно, —

доносилось от костра, —

Забыл я пыл былых проказ

Любовь, поэзию, но вас…

Но вас забыть мне было невозможно…

Арсен достал из конверта тонкий листок бумаги с машинописным текстом, внимательно прочел.

— Благодарю вас, товарищ Куманин. Отменяю пятнадцать суток гауптвахты.

— Двадцать пять, — подсказал Куманин.

— Хорошо, — улыбнулся Арсен. — Отменяю все двадцать пять.

Едва взошло солнце, Казанков со своими спутниками покинули лагерь экспедиции. Когда всадники скрылись, Арсен разбудил Митьку.

Митька уже сидел на лошади, когда Зимин и Смелков вышли из палатки.

— Что происходит, Арсен Гургенович? — спросил Смелков. — Куда вы отправляете Митю?

— Я посылаю его к Федякину, отряду которого угрожает опасность.

— А что это за бумага? — спросил Смелков, заметив в руках у Митьки листок.

— Копия приказа генерала Горского об окружении и уничтожении отряда Федякина, — спокойно ответил Арсен.

— Откуда она у вас?

Арсен неопределенно пожал плечами.

— Выкрали?! Ну, конечно, выкрали! — возмутился Смелков. — Я дал Волжину согласие возглавить поисковую экспедицию, а не шпионский отряд! В какое положение вы меня ставите?! Я заверил прапорщика в том, что мы не принимаем участия в военных действиях, а мы тем временем передаем партизанам секретные приказы!..

— Ваша совесть чиста, Аркадий Николаевич, — ответил Арсен. — Не вы посылаете Митю к партизанам, а я.

— Вас направляли сюда искать золото, а не помогать партизанам! Вы мой помощник! И я отвечаю за вас!

Они стояли друг против друга, и Митька, поглядывая то на одного, то на другого, не решался тронуть лошадь.

— Я хотел бы, дорогой Аркадий Николаевич, — заговорил Арсен тихо, — чтобы вы поняли одну самую, пожалуй, важную вещь: найденное нами золото не будет иметь никакой ценности для народа, если не победит дело революции.

Зимин, стоявший чуть поодаль, покусывая травинку, чуть заметно ухмыльнулся.

— Не вижу здесь ничего смешного! — раздраженно бросил ему Смелков.

— Вы наивны, Аркадий Николаевич. В России революция. Мы находимся в зоне военных действий, и товарищ Арсен, поступает в строгом согласии с революционной моралью, для которой главный нравственный критерий — это победа.

Арсен, прищурившись, взглянул на Зимина.

— Вы правы. Хотя, как я понимаю, вы иронизируете, господин Зимин?!

— Нет, почему же? — все так же улыбаясь, сказал Зимин. — У вас своя правда, а у Аркадия Николаевича — своя.

— А у вас? — резко спросил Арсен.

— У меня… тоже своя… собственная.

Арсен пристально поглядел на Зимина и обернулся к Мите.

— Поезжай! — сказал он ласково. — И поскорей возвращайся.

Митя тронул лошадь.

— Кроме всего прочего… вы подвергаете опасности жизнь этого мальчика… и всю экспедицию! — крикнул Смелков.

— Я все понимаю, — глядя в глаза Смелкова, твердо сказал Арсен. — Но для меня… и не только для меня, успех экспедиции не будет иметь смысла, если победят белые.

— У нас разное понимание смысла нашего дела. Мне придется свернуть экспедицию. Во всяком случае, мы с дочерью уезжаем. Собирайся, Тася!

— Папа… подумай, — сказала Тася.

— Есть нравственные принципы, через которые я не могу переступить, — ответил Смелков и, взглянув на Арсена, неожиданно вспомнил, когда и где он видел это лицо.

Мраморная лестница Горного института была забита возбужденной толпой студентов.

— Смелков! — крикнул кто-то. — Смелков идет!

Студенты расступились, пропуская Смелкова. Профессор, откинув назад голову и заложив руки за спину, быстро поднимался по лестнице.

— Мы с вами, господин профессор! — крикнул какой-то студент, стоявший наверху. Смелков обернулся и увидел молодого грузина, восторженно посмотревшего на него.

Из массивной двери с надписью «Директор Горного института» вышел старик с впалыми щеками и с седыми пушистыми бакенбардами.

Студенты притихли.

— Станислав Викентьевич, — сказал Смелков, — вчера вы подписали приказ о сдаче в солдаты семерых студентов, подозреваемых в политической деятельности. Пока эти студенты не будут возвращены, я не переступлю порога института.

Студенты зашумели.

— Аркадий Николаевич, помилуйте… — сказал директор, тревожно поглядывая на студентов. — Эти семь человек — зараза, отравляющая весь институт.

— Каждый человек, Станислав Викентьевич, — твердо сказал Смелков, — имеет право на свои взгляды и принципы. Для меня эти студенты не являются преступниками, пока их преступление не доказано судом присяжных. Ваш приказ бесчеловечен.

— Хорошо, — сказал директор сухо. — Напишите заявление о вашем уходе. И если вас не затруднит, объясните свои побудительные причины.

— Честь имею.

Смелков сухо поклонился и стал спускаться вниз по лестнице.

Директор поспешно скрылся в своем кабинете.

— Разрешите пожать вашу руку, профессор, — горячо сказал молодой грузин, протиснувшись к Смелкову. — Я один из семерых.

— Должен предупредить вас… — сухо сказал Смелков, — и всех вас, господа… Я вовсе не одобряю ваши политические эскапады… Для того чтобы в будущем приносить пользу России, вы должны учиться, а не заниматься политической деятельностью.

Смелков стоял возле навьюченной лошади и задумчиво разглядывал Арсена — теперь он не сомневался: Арсен Кобакидзе был одним из тех семерых.

— Сколько же времени вы пробыли в солдатах? — спросил он слегка смущенно.

— Считайте сами. С тех пор я не снимал шинели, — ответил Арсен.

— Однажды вы уже пытались сочетать занятия наукой с политикой. Не знаю, что выиграла политика, но наука проиграла, смею вас заверить. Ну что ж, друзья, думаю, что вы сможете продолжать экспедицию без меня.

— Я не отпущу вас, Аркадий Николаевич, — сказал Арсен.

— Как не отпустите? — изумился Смелков. — Вы что же, снова арестуете меня? Или заставите работать под дулом револьвера?!

— Нет, мы поступим иначе. Из экспедиции уйду я.

— То есть как? — растерялся Смелков. — Вы, так сказать, представитель власти… И потом, что вы скажете Волжину?

— Волжину я скажу, что полностью доверяю вам, что вы человек слова и доведете дело до конца, — сказал Арсен.

Смелков стоял совершенно растерянный.

— Нет, это ерунда какая-то. Ну как это… вы уйдете… Да… — Он помялся и вдруг, резко обернувшись к Куманину, крикнул: — Снимайте вьючные мешки! Мы остаемся!

Тася взглянула на Зимина, улыбнулась.

— У вас отвратительный характер, Арсен. Из вас вышел бы прекрасный геолог, если бы не ваша дурацкая политика, — сказал Смелков ворчливо.

— Я еще стану геологом, — просияв, заявил Арсен. — С вашей помощью. Если мы, конечно, продолжим нашу совместную работу и отнимем золото у Ардыбаша.

Полковник Хатунцев расположился на постоялом дворе Субботы в комнате на втором этаже, хранившей на себе следы купеческих разгулов — треснутое зеркало, залитые шампанским обои, искалеченная резьба на позолоченной спинке кровати…

Полковник стоял у зеркала и брился, когда к нему вошел Казанков.

— Прапорщик Казанков, — отрапортовал он, вытянувшись. — С пакетом от генерала Горского.

Хатунцев протянул руку.

Казанков открыл сумку и, достав пакет, передал его Хатунцеву. Полковник вскрыл конверт, пробежал глазами приказ и, вытащив из ящика смятую бумажку, протянул ее Казанкову. Казанков прочел, и лицо его покрылось испариной.

— Что это?

— Содержание приказа генерала Горского, который был передан вам в запечатанном виде, — сказал Хатунцев, испытующе глядя на прапорщика.

— Я не вскрывал пакета, господин полковник!

— Не сомневаюсь. За вас это сделали другие и довольно аккуратно.

— Но кто? Кто мог это сделать?

— Меня это тоже интересует. Содержание секретного приказа становится известным партизанам и вся наша операция… Скажите, прапорщик, почему вы задержались? Я ждал вас третьего дня.

— Мы сбились с пути, — Казанков опустил голову.

— Сбились с пути. — Хатунцев пристально поглядел на него и надел фуражку. — Пойдемте!

Они прошли по двору мимо походной кухни, где повар раздавал солдатам пищу, к сараю, у которого стоял часовой.

Хатунцев распахнул двери сарая, а Казанков увидел Митьку, лежащего на телеге. Под глазом у него был синяк, на лице ссадины.

— Вам знаком этот мальчишка? — спросил Хатунцев.

Казанков разглядывал Митьку.

— Да… — сказал он, чуть поколебавшись. — Я… его видел.

— Где? — быстро спросил Хатунцев.

— Этот мальчик — проводник экспедиции Смелкова.

— Не знаю я никакой экспедиции! — крикнул Митька. — Я на охоту ходил к Николиной заимке… там и нашел эту бумажку… на полу, в избе…

— Прапорщик, вы не ошиблись? — спросил Хатунцев.

— Нет, — упавшим голосом сказал Казанков. — Мы заблудились у Ардыбаша и заночевали в лагере экспедиции.

— Вы предстанете перед судом военного трибунала, прапорщик, — с презрением сказал полковник. — Секретный приказ едва не попал в руки партизан. Слава богу, удалось перехватить мальчишку… Поручик Дегтярев! — крикнул он, и в сарай вошел офицер.

— По вашему приказанию, поручик Дегтярев.

— Возьмите десяток солдат. Разыщите и доставьте сюда разведывательную группу большевиков, действующую под видом геологической экспедиции.

— Есть, — козырнул поручик.

— А вы, прапорщик, — обернулся он к Казанкову, — сдайте поручику оружие.

Хатунцев вышел из сарая. Поручик Дегтярев взял с телеги соломинку и, лениво пожевывая ждал, когда Казанков отстегнет шашку и кобуру с пистолетом. Казанков, помедлив, протянул ему оружие, и Дегтярев, выплюнув соломинку, ушел.

Дверь сарая закрылась. Часовой прохаживался вдоль сарая — его было видно сквозь щели. Казанков стоял понурившись перед дверью, ему казалось, что все случившееся ему снится. Не может всего этого быть, не может быть, чтобы он, как изменник, предстал перед военным трибуналом…

Оглянувшись на легкий шумок за спиной, он увидел Митьку, смотревшего на него с сочувствием, и понял, что так все и было: позорное легкомыслие, проявленное им там, на Ардыбаше, не может кончиться ничем, кроме военного трибунала. И что полковник прав: он заслужил это.

А в экспедиции работа шла полным ходом. Сменялись цифры на штагах — 47… 53… 64…. Сушились пробы, наполнялись капсулы образцами… Смелков делал записи в дневнике экспедиции, всматривался в пробы, размышлял…

Харитон выглянул из шурфа. На высоком берегу реки Тася, щурясь от едкого дыма, помешивала в котле какое-то варево. Никого из участников экспедиции поблизости не было видно. Харитон вылез из шурфа и, крадучись, приблизился к палатке Смелкова.

Он обогнул ее и заглянул осторожно в затянутое прозрачной сеткой окошечко. Палатка была пуста. Приподняв стенку палатки, Харитон заполз в нее. Поднявшись на ноги, он огляделся.

На столе стояла бутылочка со спиртом, которым Смелков пользовался для работы — промывал образцы. Харитон потянулся было к бутылке, но передумал. Стараясь не шуметь, он развязал один из вьючных мешков, но, порывшись в нем, снова завязал. Он снова огляделся. На столе рядом со спиртом стоял ящик с пробами. Порывшись, он обнаружил в самом низу под пакетиками с капсулами заветную коробку из-под монпансье «Ландрин».

Сунув коробку за пазуху, Харитон все же не удержался и, взяв со стола бутылочку со спиртом, сунул ее в карман. Поглядев сквозь щелку в ту сторону, где Тася варила обед, и убедившись, что она поглощена своим делом, он приподнял заднюю стенку палатки и ползком выбрался наружу.

Тася подбрасывала в костер сучья, когда увидела бегущего к ней Арсена.

— Куда это Харитон побежал? — спросил он. — Я его окликнул, а он даже не обернулся. Он тебе ничего не сказал?

— Харитон? — переспросила Тася и вдруг вспомнила, что мельком краем глаза заметила, как Харитон вылезал из своего шурфа и направлялся к палатке.

В тот момент она не придала этому никакого значения. Но сейчас подумала, что в самой фигуре, в походке Харитона была какая-то странность. Она бросилась к палатке. Войдя в нее, она не заметила ничего подозрительного. Вот только бутылочка со спиртом куда-то исчезла.

— На спирт польстился, — засмеялась она, оглянувшись на Арсена.

— Спирт? — недоверчиво произнес Арсен. — Нет, ради спирта наш Харитон не полезет в палатку Аркадия Николаевича. Боюсь… Где отец держит золото, найденное Куманиным?

Тася испуганно поглядела на Арсена и кинулась к ящику с пробами. Перебрав пробы, она обернулась к Арсену.

— Да, вы правы! Коробки с золотом нет!

Судорожно прижимая к груди банку из-под монпансье, Харитон продирался сквозь лесную чащу. Тяжело дыша, он уходил все дальше и дальше, когда вдруг услышал за спиной знакомый голос.

— Харитоша!..

Харитон замер и торопливо запихал коробку за пазуху.

Перед Харитоном стоял Силантий. Рядом, невдалеке от скалистого обрыва, к дереву был привязан Агат.

— Ты чего там прячешь?

— Да ничего…

— Чего под рубаху-то засунул? — требовательно спросил Силантий. — А ну покажь.

— Коробочка с-под ландрину, — Харитон вытащил коробку и снова сунул ее за пазуху.

— Покажь, — так же требовательно повторил Силантий.

— Твое какое дело… Покажь! Покажь! — взбунтовался Харитон. — А вот и не покажу!

Силантий быстро, по-кошачьи прыгнул на Харитона и, повалив его на землю, вырвал коробку. Раскрыл ее и увидел золото.

— Господи! — прошептал Силантий.

— Отдай, мое! — крикнул Харитон.

— Твое?! — со злобой сказал Силантий. — Тебе довольно и того, что у меня взял.

— Я? — взвизгнул Харитон. — Тебя Ефим вокруг пальца обвел, а ты… Отдай!

Он кинулся на Силантия и повис у него на спине. Силантий, держа в руках коробку, попытался сбросить его, но это не удалось. Сцепившись, они подкатились к самому обрыву. Харитон впился зубами в руку Силантия, державшую коробку. Кисть разжалась, и коробка полетела вниз. Оба застыли, глядя, как она падает, ударяясь о каменистые выступы, как она раскрылась и золото, рассыпавшись, полетело в бездонную пропасть…

— А… — в отчаянии застонал Харитон и, вскочив, с силой ударил Силантия ногой в живот.

Силантий, кряхтя, поднялся и тупо ударил Харитона кулаком по лицу…

Отодвигая тяжелый засов и пропуская Марфу в сарай с обедом для арестованных, караульный проворчал:

— Я бы и сам от таких щей не отказался.

Марфа увидела Митьку, лежавшего на телеге, и Казанкова, мрачно сидевшего в углу на сене.

— Кушайте, — сказала она и, наклонившись к Митьке, шепнула: — В углу, где сбруя свалена, под сеном дверца… в самом низу… лаз…

Митька понимающе кивнул.

— И ты… с ним беги, — сказала она Казанкову. — Стрельнут, не посмотрят, что молоденький.

Марфа вышла из сарая, и караульный задвинул засов.

— Побежишь со мной? — спросил Митька.

— Нет, не побегу.

— Убьют тебя. Расстреляют, — сказал Митька. — Беги.

— Я присягу давал.

— Кому? Царю? Так нет его, царя-то!

— Тебе это не понять, — грустно улыбнулся Казанков. — Есть такое слово: честь. Ты слышал это слово?

— Какая же тут честь, когда они за твою же верность тебя же и расстрелять хотят? — Митька не понимал Казанкова.

— Значит, судьба, — сказал Казанков и беспомощно улыбнулся Митьке.

— Не побежишь? — упавшим голосом спросил Митька. — И меня… не пустишь?

— А ты беги, — сказал Казанков.

Было совсем темно, когда Митька через потайной лаз выбрался из сарая. Тускло светила луна. Невдалеке маячил силуэт часового. Митька бесшумно прошмыгнул мимо коновязи и, перемахнув через плетень, пополз вдоль грядок огорода к лесу.

Здесь его ожидали Дуня и Марфа.

Марфа подвела Митьке коня. Дуня с ружьем в руках смотрела на сына с беспокойством.

— Ружье-то дайте, маманя, — попросил Митька.

Дуня протянула ружье.

— Вытянуть бы тебя ремнем разок-другой! — в сердцах сказала Дуня и перекрестила Митьку.

Митька вскочил на лошадь и поскакал в темноту.

Тихо заскулила овчарка.

— Господи, — сказала Дуня, — спаси его и помилуй.

Десять всадников во главе с поручиком Дегтяревым двигались по тайге, по тем местам, где еще недавно проходила экспедиция. Внезапно всадники остановились. Где-то очень далеко прозвучал донесенный ветром, еле слышный звук выстрела.

Стрелял Смелков. Размахивая ружьем, нелепо пританцовывая, мокрый от брызг водопада, он кричал бегущим к нему членам экспедиции:

— Первый самородок Ардыбаша! Первый самородок Ардыбаша!

Он поднял высоко над головой самородок и, нескладно подпрыгивая, закричал:

— Ура!..

Арсен взял в руки мокрый, неярко поблескивающий камень. Все окружили ею.

— Я бы сказал, что этот самородок напоминает грушу дюшес, увеличенную в несколько раз, — сказал Арсен.

— Нет. — Тася повернула самородок на руках у отца. — Посмотрите, он похож на быка, на бычью голову… Вот один рог, а у этого острие обломано… Вот глаза…

— Так и назовем его, — сказал Смелков. — Бычья голова.

Когда все немного успокоились, Смелков показал на торчащие в прозрачной воде сланцевые щетки. Между пластинами сланца, стоящими почти вертикально, течение крутило мелкую гальку.

— Взгляните! — сказал Смелков. — Сама природа создала бутару для промывки золота.

Он зачерпнул пригоршню гальки. Вода стекала между пальцами. Он разжал кулак. На ладони, среди гальки и песка, матово заблестели золотые зерна.

Арсен присвистнул от восхищения.

— Мы вышли к коренному месторождению, — взволнованно объявил Смелков.

Арсен, зажав зубами охотничий нож, пустился отплясывать лезгинку. Куманин пошел вприсядку. Даже Зимин сделал несколько танцевальных движений. Тася с нежностью смотрела на счастливое лицо отца.

Импровизированное пиршество по случаю счастливой находки было в разгаре. Арсен вытащил из своего мешка оплетенную бутылку и водрузил ее на «стол», сложенный из экспедиционных ящиков.

— Откуда такое богатство, Арсен?! — удивился Смелков.

— Моя мама сказала: «Арсен, когда у тебя будет самый счастливый день, ты откроешь эту бутылку и выпьешь ее вместе со своими лучшими друзьями!»

Подняв кружку с вином, Смелков встал.

— Дорогие друзья! — сказал он, когда наступила тишина. — Последние пробы дали по ползолотника на лоток, четыре фунта на сажень! Даже если это случайность и золота окажется меньше, все равно это фантастика! Мои предположения оправдываются: Ардыбаш — обширная золотоносная область.

— За Ардыбаш! — крикнул Куманин и выстрелил из ружья.

— Один этот булыжник мог бы обеспечить любого из нас до конца жизни, — сказал Зимин.

— Для меня, как геолога, этот самородок имеет чисто научную ценность, — сказал Смелков.

— Не сомневаюсь, — засмеялся Зимин. — А вот для товарища Кобакидзе этот кусок золота имеет другой смысл. Ему нужно золото для того, чтобы построить общество, в котором оно потеряет всякую цену.

— Насколько я понимаю, — сказал Кобакидзе, — вы, как всегда, иронизируете?

— Ничуть, — ответил Зимин. — Просто не верю в подобное общество. В природе человека заложено нечто такое… что золото для него всегда останется золотом.

— Нет, нет, Кирилл Петрович, решительно с вами не согласен, — горячо заговорил Смелков. — В человеческой природе есть другое начало — творческое, созидательное, если хотите, высшее, которое поможет ему преодолеть свои низменные инстинкты. И тому есть примеры в истории. Джордано Бруно хотя бы…

— Джордано Бруно… кто же станет спорить, — сказал Зимин. — Только мы-то с вами чаще встречаемся с такими людьми, как Силантий и Харитон.

— У нас есть такие, как наш товарищ Куманин, который мог бы скрыть свою находку и тем самым обеспечить свое благополучие, — сказал Арсен. — Однако пролетарская совесть не позволила ему этого сделать.

— Ну, конечно, — усмехнулся Зимин. — Джордано Бруно был всего-навсего монахом, а наш Куманин — представитель победившего пролетариата. За Куманина. — Он поднял кружку.

— Иронизируете, Зимин… напрасно, — сказал Арсен. Он хотел что-то еще добавить, но вдруг замолчал.

Из-за деревьев показались всадники. Это был Дегтярев со своим отрядом.

Митька всю ночь то верхом, то ведя коня под уздцы пробирался через тайгу. Когда солнце выглянуло из-за сопок, он увидел, как по висячему мосту в сопровождении конного конвоя, двигались участники экспедиции и знакомая Митьке связка навьюченных лошадей. Митька разглядел Смелкова, шагавшего по обыкновению с заложенными за спину руками, Арсена, Куманина и наконец Тасю, шедшую рядом с Зиминым.

Арсен шел рядом с Куманиным и вдруг удивленно прислушался. Где-то совсем близко ухала сова.

— Сова? Днем? — удивился Арсен.

Куманин прислушался, улыбнулся.

— Это Митька. — Он оглянулся и незаметно, как бы случайно, уронил тяжелый рюкзак. Митька, стоя под мостом, выждал, пока не скрылся последний солдат, вошел в неглубокую реку и поднял брошенный Куманиным рюкзак.

Во дворе у Субботы под охраной отряда поручика Дегтярева стояли участники экспедиции.

Полковник Хатунцев подошел к Тасе.

— Вот мы и встретились, девочка, — сказал он. — А ведь я, знаете ли, вам поверил. — Хатунцев взглянул на Смелкова. — Это и есть самый замечательный человек, для которого интересы науки выше нашей… грязной политики?.. Вы, профессор, как личность, так сказать, возвышенная, являетесь, конечно, ширмой для всей этой шайки… Кто у вас главный?

— Я, — сказал Арсен. — Профессор не должен отвечать за мои поступки.

— Скажите, какое благородство! — Хатунцев разглядывал Куманина и Зимина. — Кто же из вас выкрал пакет у прапорщика Казанкова? Впрочем, не стану спрашивать… Хотя бы для того, чтобы не заставлять вас лгать перед смертью. — Он обернулся к Дегтяреву. — Пришлите сюда прапорщика!

Офицер побежал к сараю. Хатунцев тронул за плечо Смелкова.

— Отойдите от них. И вы, девочка, тоже.

Смелков и Тася отошли.

К Хатунцеву подошел Казанков.

— Прапорщик Казанков явился по вашему приказанию.

Хатунцев внимательно посмотрел на него.

— Почему вы, прапорщик, не воспользовались возможностью побега?

Казанков опустил голову.

— Я уважаю ваш поступок. И отменяю свое решение отдать вас под суд трибунала. Возьмите трех солдат и уведите… этих господ со двора.

— Простите, я не понял… господин полковник?.. — растерянно проговорил Казанков.

— Расстрелять, — сказал полковник.

— Я?.. Я должен их расстрелять?

— Вы, прапорщик Казанков.

— Я не палач! — в смятении проговорил Казанков.

— Неужели я должен вам, сыну офицера, объяснять, что такое приказ?

Казанков подавленно молчал.

Смелков обнял Тасю, перекрестил и, отойдя от нее, встал рядом с Арсеном.

— Я отвечаю целиком и полностью за любое действие моих подчиненных. И я должен разделить их судьбу, — сказал он твердо.

— Как вам будет угодно, профессор, — холодно сказал Хатунцев.

— Папа! — крикнула Тася и бросилась к отцу.

— Уведите ее! — распорядился Хатунцев.

Двое солдат оттащили Тасю и повели в дом.

— Папа! Папа! — кричала она. — Кирилл!..

У Казанкова тряслись руки.

Стоя у окна своей каморки, Суббота из-за занавески наблюдал за тем, как арестованные покидали двор. Позади, опустив голову, ехал поручик Казанков.

Через час под звуки небольшого военного оркестра конница Хатунцева оставляла двор Субботы. Полковник, уже на коне, отдавал последние распоряжения. Двор почти опустел. В ворота тянулись последние телеги обоза.

— Господин полковник, орудия установлены на высоте 317, в соответствии с вашим приказом. Батарея готова к бою. Докладывает поручик Губенко.

— Очень хорошо, поручик! — одобрительно кивнул Хатунцев. — Имейте в виду, ваша высота — ключевая. Тщательно следите за подходами к деревне. Не пропускать а не выпускать в деревню ни единой души! Слышите? Ни единой!

— Есть! — козырнул поручик и поскакал за ворота.

— Да, — вспомнил Хатунцев и обернулся к своему ординарцу. — Имущество экспедиции передать в обоз!

— Господин полковник… оно исчезло, — сказал ординарец.

— Как так исчезло? Спросите у этого… хозяина. Может быть, он спрятал?

— Суббота тоже… исчез.

— Вот как?! — Он оглядел двор и с нескрываемой злостью приказал: — Этот вертеп сжечь! — и поскакал со двора.

Едва он выехал за ворота, как к нему на взмыленном коне подскакал поручик Дегтярев.

— Господин полковник! В деревне никого нет, ни единого человека! Пусто!

— Вероятно, кто-то успел их предупредить, — заметил ехавший рядом с полковником немолодой офицер.

— Кто-то… — процедил сквозь зубы Хатунцев. — Мальчишка! Дали сбежать, ротозеи! Передайте Губенко — деревню стереть с лица земли!

— Есть! — Дегтярев приложил руку к фуражке и, пришпорив коня, поскакал к пригорку, на котором располагалась батарея Губенко.

— Партизаны не могли уйти далеко, — сказал Хатунцев. — Послать разъезды! Найти их!

Четыре всадника во главе с прапорщиком Казанковым сопровождали арестованных к месту расстрела. Дорога шла по окраине леса. Палило солнце, и небо было бледным, почти серым, будто солнце сожгло все его краски. Арсен шел рядом с Куманиным.

— Всех под пулю подвел, — с горечью сказал Куманин.

— Мы не должны об этом жалеть, Алеша, иначе мы поступить не могли… Не имели права. Мы спасли многие человеческие жизни.

Голос Арсена звучал приглушенно.

Некоторое время они шли молча.

— Если я о чем-нибудь жалею, — произнес наконец Арсен, — так только об одном, что погибнет Аркадий Николаевич. Какой человек! Какой удивительно благородный человек! — Он оглянулся.

Смелков, как всегда, руки за спиной, шагал рядом с Зиминым. Лицо его было сосредоточенно-задумчивым.

Нет, он не жалел о своем решении разделить участь своих товарищей. Честность не позволяла ему снять с себя ответственность за случившееся. Он не был бы самим собой, если бы не встал рядом с Арсеном.

Но думал он не об этом. Думал он о том, что никогда не увидит Зинаиду, свою жену, с которой дружно прожили почти четверть века, не увидит свою сумасбродную дочь, так некстати прискакавшую сюда и попавшую в эту чертову историю… Он сердился на нее, сердился и радовался, что она все же останется жить… И кто знает, быть может, еще будет счастлива в той непонятной жизни, которая пришла в Россию… Вспоминал Волжина. Вспоминал с благодарностью. Ведь именно он, Волжин, дал ему возможность доказать правоту своего предсказания, убедиться, что расчеты были верны и золото на Ардыбаше не миф. Золото, в которое никто, кроме него, не верил.

Он ощупал спрятанный на груди под рубашкой дневник экспедиции. С горечью подумал, что попадет он в случайные, может быть, преступные руки. Надо было бы его уничтожить, но как? Ах, если бы еще хоть один день жизни. Хотя бы один!

— Сказать по чести, — произнес он тихо, — умирать нет никакого желания. Не закончил я своих дел на этом свете.

— Не сомневаюсь, — согласился Зимин, — что касается меня, то моя смерть ничего не изменит на нашей грешной земле. Нет у меня ни высшей цели, как у вас, ни великой веры в прекрасное будущее, как у Арсена. И если бы это случилось месяц назад, я бы ничуть не жалел… Но… — он взглянул мельком на Смелкова и тут же отвернулся, — Аркадий Николаевич, я люблю вашу дочь.

— Я заметил, — сухо произнес Смелков.

— Я прошу у вас ее руки!

Смелков вскинул голову и с недоумением взглянул на Зимина.

— Вы сошли с ума! В такую минуту… О чем вы говорите?!

— Я фаталист, — усмехнулся Зимин. — Один татарин предсказал мне, что я умру не от пули. Пока его предсказания сбывались. Вы дадите свое отцовское благословение?

— Ну, если она вас любит… — нерешительно произнес Смелков и тут же вспылил: — Чушь! Чушь какая-то! Вы сумасшедший!

К Казанкову подъехал Калганов.

— Может, здеся, ваше благородие? Чего их дальше-то вести? Потом догоняй своих. Здесь и стрелим. Место подходящее.

— Нет, дальше… — обронил Казанков, думая о чем-то своем.

Калганов пожал плечами и отъехал.

А думал Казанков о том, что не может он не выполнить приказа, но, выполнив его, жить дальше будет невозможно. Думал о том, что можно оттянуть на несколько минут мгновение, когда он станет палачом и, взмахнув платком, отдаст команду убить этих людей, убить отца Таси… О том, что он выполнит этот приказ и это будет последнее, что он совершит в этой жизни.

Он остановил коня над высоким обрывом у заброшенной камнеломни.

— Здеся? — спросил Калганов.

Казанков кивнул.

Приговоренных поставили у края обрыва. Внизу кое-где валялись ржавые кайла, поломанные тачки, огромные бесформенные куски мрамора.

Легкий ветерок шевелил волосы Смелкова. Все стояли спиной к спешившимся солдатам. Солдаты проверяли винтовки, слышно было, как они взводят курки.

— Ирония судьбы, — усмехнувшись, заметил Зимин, — Пять лет я ворочал здесь эти камни и выжил. Хм…

К Смелкову подъехал Казанков.

— Я невольно стал виновником вашей гибели, — сказал он едва слышно. — Простите меня…

Смелков не обернулся. Казанков развернул коня и подъехал к Калганову.

— Не могу… Командуйте вы, ефрейтор.

В этот момент Арсен слегка толкнул плечом Куманина и подмигнул ему.

— Товсь! — скомандовал Калганов.

Солдаты вскинули винтовки. И тут неожиданно послышался свист артиллерийского снаряда. Солдаты невольно пригнулись.

— В Питере найди Волжина! Прощай, Коля! — И Арсен с силой толкнул Куманина.

Куманин скатился с обрыва и скрылся в негустом кустарнике, росшем на склоне. Воспользовавшись замешательством, вслед за ним прыгнул и Зимин.

Солдаты бросились к краю обрыва, беспорядочно стреляя вслед беглецам.

И вдруг Калганов выронил винтовку и вскинув руки, упал навзничь. Солдаты испуганно оглянулись. В тишине прозвучало еще несколько выстрелов. Солдаты бросились бежать, но, застигнутые пулями, падали один за другим.

Казанков пошатнулся в седле и, уронив голову, схватился за шею лошади. Лошадь пронзительно заржала, рванулась и понесла. Казанков упал, но нога запуталась в стремени, и лошадь потащила его по земле.

Из-за валуна выехало несколько всадников. Впереди ехал Суббота.

— Успели все-таки, — сказал он, подъезжая к Смелкову. — Подумал, зачем инженеру помирать? Еще успеет…

Он засмеялся и кивнул своим спутникам. Огромный детина с пятном волчанки на лице соскочил с лошади и, вытащив нож, перерезал веревки, связывавшие руки Смелкова и Арсена.

Федякин со своим отрядом ворвался во двор Субботы, когда дом был объят пламенем. Увидев мечущуюся по двору Марфу, он подъехал к ней вместе с Митькой.

— Где белые? — крикнул Федякин.

Марфа смотрела на него смятенными заплаканными глазами.

— Ушли… Дом подпалили и ушли…

— За мной! — скомандовал Федякин. Далеко уйти не могли! — и, развернув коня, увлек за собой отряд.

Марфа окликнула Митьку, когда тот хотел последовать за отрядом.

— Митя! Митенька… Там наверху Настасья… одна… Сгорит она, слышишь?

Митька соскочил с коня и попытался подняться по уже охваченной пламенем лестнице, но тут же выскочил обратно: лестница у него на глазах обрушилась.

— Вон она, Митя! Вон там! На крыше! — крикнула Марфа.

Слезящимися от дыма глазами Митька увидел Тасю. То появляясь в дыму, то скрываясь за густой его пеленой, Тася пробиралась к краю крыши, к лестнице, прислоненной к стене дома. Но огромный язык пламени из окна второго этажа охватил лестницу, и она вспыхнула. Тася отшатнулась.

Схватив веревку, висевшую на коновязи, Митька, разбежавшись, закинул ее на крышу.

— Вяжи к трубе! — крикнул он.

Тася подхватила веревку и, закрывая лицо от дыма, стала карабкаться к трубе. Подвязав веревку, она, теряя сознание, упала и покатилась по скату крыши.

Пронзительно вскрикнула Марфа.

Однако, скатившись к самому краю, Тася чудом удержалась у самого карниза. Конец веревки упал вниз. Митька вскарабкался по веревке на крышу. Обвязав бесчувственное тело девушки веревкой, он стал медленно опускать ее. Марфа подхватила Тасю и бережно положила на землю.

А крыша уже занялась, языки пламени охватывали Митьку со всех сторон. Он метался по крыше, пока не увидел рядом со стеной дома высокое дерево. Он прыгнул а уцепился за ветку. Ветка обломилась, и Митька рухнул вниз. Поднявшись, он подбежал к Тасе и опустился рядом с ней.

— Где Аркадий Николаевич? Где все? — спросил он.

Тася не отвечала. Она только открыла глаза и тут же закрыла.

— Увели их… — сказала Марфа, — расстреливать… — Она перекрестилась.

Митька, потрясенный, смотрел на нее, не веря ее словам.

В это мгновение во двор вбежал Куманин.

Увидев Куманина, Митька вскочил и кинулся к нему.

— Живой?! А где Аркадий Николаевич? Арсен?

Куманин молча стащил с головы фуражку.

Куманин и Митька подъехали к каменоломне. Спешившись, они бродили по краю обрыва, рассматривая убитых солдат и прапорщика, пытаясь понять, что же здесь произошло. Внезапно из-за нагромождения камней появился конь Казанкова, приблизился к телу прапорщика и, опустив голову, остановился.

Митька внимательно оглядывал площадку над обрывом, вглядывался в следы, поднял гильзу, другую.

— Живые они, — сказал он наконец. — Увели их.

— Кто? — спросил Куманин.

— Не пойму… На конях какие-то прикончили солдат и увели…

На лесной опушке среди могил с покосившимися крестами стояла потемневшая от времени деревянная часовня. Лошади, привязанные к крестам, мирно щипали траву.

На крылечке, держа на коленях обрезы, покуривали двое мужиков, сопровождавших Субботу во время нападения на солдат.

В часовню свет проникал через узкие окошечки, вырезанные в толстых бревнах. Смелков и Арсен стояли у алтаря, увешанного от пола до потолка иконами.

— Ну что ж, инженер, пришла пора и посчитаться, — сказал Суббота, усаживаясь на скамейку у стены.

— Да, да, конечно… вы спасли нам жизнь, — сказал Смелков. — Не знаю даже чем вас и отблагодарить.

— Чем? Поделиться по-христиански, — смиренно сказал Суббота.

— Чем поделиться? — не понял Смелков.

— Золотом, инженер… Золотишком.

— Но у меня нет золота, — сказал Смелков.

— Не криви душой, инженер, перед святыми иконами. Не бери грех на душу.

— Золото, которое мы нашли, принадлежит не нам, — сказал Смелков.

— А кому? Властей нынче много, а коли много, так и вовсе нет… — улыбнулся Суббота. — Кто нашел, того и золото.

— Нет, — твердо сказал Смелков. — У меня золота нет, а месторождение — это не моя собственность.

— Чья же? Твоя, комиссар? — он обратился к Кобакидзе.

— Нет. Не моя.

— Стыд потеряли. Кабы не я, лежать бы вам всем на камнях заместо солдат. Ну да ничего… Терпением меня бог не обидел, подожду маленько. Может, одумаетесь. А не одумаетесь, силой возьму.

И Суббота вышел на крыльцо.

Поручик Губенко стоял возле своей батареи, расположенной на высокой сопке, и рассматривал в бинокль погост. Передав бинокль стоявшему рядом наводчику, он сказал:

— Архипов!

— Слушаю, ваше благородие! — козырнул солдат.

— Видишь людей на погосте?

— Иде?

— Да возле церкви? Видишь?

— Ага, вижу.

— Ну вот и давай. — Губенко пожевал усы.

— Чаво?

— Орудие разверни! Чаво…

— Слушаю, ваше благородие.

— Может быть, уничтожить дневники и карту? — спросил Смелков.

Арсен внимательно поглядел на него.

— Нет, — сказал он наконец. — Мы должны сохранить их и передать Волжину.

Он внимательно оглядел церковные стены, увешанные иконами, потрогал одну, другую.

— Что вы там ищете, Арсен? — спросил Смелков.

Арсен подошел к иконе Георгия Победоносца и вдруг улыбнулся.

— Давайте бумаги, Аркадий Николаевич! Мы доверим их охрану этому святому.

Смелков достал из-за пазухи клеенчатую тетрадь с вложенной в нее картой, протянул Арсену, все еще не понимая, что тот собирается делать. Арсен нажал слегка на раму, и изображение Георгия сдвинулось, открыв тайничок. Он положил туда бумаги Смелкова и вернул изображение на место.

— Георгий Победоносец, если не ошибаюсь, человек надежный, — он подмигнул Смелкову.

Где-то совсем рядом раздался взрыв.

В церковь вбежал Суббота. Снова раздался взрыв. Еще один. Заржали лошади.

— Выходи, инженер! — скомандовал Суббота.

— Я без него не пойду, — показывая на Арсена, сказал Смелков. — Можете стрелять…

— Леха! Николай! — крикнул Суббота, и оба мужика вбежали в церковь. — Не для того я тебя спасал, чтобы так запросто стрелять. Вяжи его! — крикнул он мужику с волчанкой на лице.

— Чем? — растерялся туповатый Леха.

— Кушак сними, дурья башка!

Леха отцепил гранату, положил на пол, развязал пояс. Пока он связывал не дававшегося Смелкова, Арсен схватил гранату.

— Ложись! — крикнул он, выдергивая чеку.

Суббота и оба мужика бросились на пол.

— Уходите, Аркадий Николаевич, скорей! — крикнул Арсен.

— А вы? Арсен?!

— Уходите! — снова крикнул Арсен. — Быстрее!

Смелков выбежал из церкви.

— Лежать! Не двигаться! — командовал Арсен, пятясь к двери с поднятой гранатой в руках.

Смелков бежал к лошадям. А Арсен тем временем запирал двери церкви на засов. Одни за другим раздались два выстрела — стреляли через дверь. Одновременно раздался взрыв — возле самой церкви взорвался снаряд. Арсен выпрямился, взмахнул руками, схватился за грудь и упал.

— Арсен! — бросился к нему Смелков.

— Прощайте, Аркадой Николаевич, дорогой… Прощайте… Уезжайте! Я вам приказываю!

Зазвенели стекла. Из окна с винтовкой в руке выпрыгнул Суббота. Но Смелков был уже на лошади. Суббота бросился к испуганно метавшейся кобыле, вскочил на нее и поскакал вдогонку за Смелковым.

Суббота уже догонял Смелкова, как вдруг увидел мчащихся навстречу всадников. Он узнал Митьку и Куманина. В бессильной злобе он выстрелил, и Смелков упал на шею коня. Суббота резко повернул лошадь и понесся обратно. Куманин выстрелил ему вдогонку, но Суббота уже скрылся за деревьями.

Митька соскочил с коня и склонился над умирающим Смелковым.

— Митя… ты… — узнал его Смелков. — Где… Тася?

— Жива Тася. Жива.

Смелков с трудом приподнялся.

— В церкви… на погосте… вторая икона слева… — чуть слышно проговорил Смелков. — В Петрограде найдете Волжина, передайте… — и замолчал, упав на руки Куманина.

Куманин снял фуражку.

Суббота подъехал к сгоревшему дому и остановился, потрясенный увиденным. Заметив Марфу, он крикнул:

— Всю жизнь строился… Не уберегла… вражья сила!

Марфа безучастно смотрела на него. Суббота спешился и кинулся к сгоревшей дотла конюшне. Схватив лопату с опаленной ручкой, он стал разгребать пепел.

Вдвоем верхом на Агате во двор Субботы въезжали Силантий и Харитон. Силантий в разорванной рубахе сидел впереди, а сзади, держась за седло, с повязкой на глазах трясся Харитон. Силантий и Харитон, кряхтя, сползли с лошади и подбежали к Субботе.

— Мое золотишко ищешь! — услышал Суббота за спиной голос Силантия.

Силантий шел на него с вилами.

— Где зарыл? Покажь!

— Отойди, Силантий. — Суббота замахнулся лопатой и крикнул Харитону. — Ты, что ли, насвистел, вошь вонючая?!

Силантий и Суббота кинулись друг на друга и, сцепившись; упали на покрытую пеплом землю.

А тем временем Харитон подхватил лопату и быстро стал копать в том месте, где начал копать Суббота.

— Ироды окаянные, — в сердцах сказала Марфа и, повернувшись, пошла со двора.

Тася шла не разбирая пути туда, где, как ей казалось, она найдет отца. Обессиленная, она опустилась на землю и, когда подняла глаза, увидела бегущего к ней Зимина.

— Кирилл?! — чуть слышно произнесла она. — Скажу мне, это неправда… Папа?.. Он жив?

Зимин покачал головой.

Тася обессиленно опустилась на землю.

— Тася, я прошел через все, — заговорил Зимин. — Через несправедливость, унижения, каторгу, через смерть. — Ты знаешь, у меня никого, кроме тебя, нет.

Тася, казалось, не слушала его.

— Выслушай меня. Я не хочу от тебя ничего скрывать… Я пошел с вами не для того, чтобы искать золото для большевиков или для призрачной России, как твой отец. России нет. Кончилась Россия.

— Что ты говоришь, Кирилл? — подняла голову Тася.

— Я знаю, что такое золото! Я знаю его власть. Многим оно стоило жизни. Твоему отцу тоже… Теперь никто не знает, где оно. Только мы… И оно наше! Наше!

Невдалеке разорвался артиллерийский снаряд — стреляла батарея Губенко.

Тася смотрела на Зимина широко раскрытыми глазами: она плохо понимала, о чем он говорит.

— Тася! Твой отец перед смертью благословил нас, — сказал Зимин тихо и внятно, глядя ей прямо в глаза.

— Отец! — Тася вскочила. — Нет, не верю! Не верю! Он жив! Жив! Я найду его! — И она бросилась бежать.

Она пробежала шагов десять, когда снова разорвался снаряд. Гигантским фонтаном взлетела земля, и вслед за тем раздался оглушительный взрыв.

На мгновение Зимин закрыл глаза и тут же бросился туда, где оседала поднятая взрывом земля, падали ветки, камни, обгоревшие листья.

Он нашел Тасю невдалеке от воронки. Она была неподвижна. Зимин склонился над ней, прижал ухо к ее груди.

— Офицер! — услышал он за спиной чей-то голос.

Зимин обернулся. Перед ним стоял Ахмет.

— Нашел золото, офицер?

Зимин молчал отрешенно.

— Нашел… знаю. — Сказал Ахмет. — Офицер нашел золото, Ахметка нашел офицера.

— К черту! — закричал Зимин. — К черту твое золото! Ничего мне больше не надо! Ни золота, ничего! — Он закрыл лицо руками и зарыдал.

Ахметка покачал головой. Не то сочувственно, не то иронически.

Куманин и Митька вошли в полуразрушенную церквушку на погосте. В разбитые окна доносились звуки отдаленного боя — отряд Федякина штурмовал высоту, на которой стояла батарея Губенко. Пол часовни был усыпан обломками, разбитыми иконами, щепой от развороченной стены.

— Вторая икона слева, — сказал Куманин, — что-то не пойму, которая слева… От дверей, что ли?

На левой стене, уцелевшей при обстреле, иконы висели в два ряда. Куманин нерешительно потрогал вторую снизу…

— Егорий… Эта, что ли?

— Похоже, эта, — отозвался Митька.

— Где ж тут? — Куманин пошарил вокруг и с недоумением поглядел на Митьку.

Митька подошел к иконе. Потрогал сверху, сбоку, и вдруг икона приоткрыла узкую щелку за изображением в деревянном коробе. Митька сунул туда руку и вытащил клеенчатую тетрадь.

Возле дома Дуни стояли две оседланные лошади. Митька забрался с Куманиным на чердак и вытащил из сундучка «Бычью голову», золотой самородок, найденный Смелковым. Завернутый в тряпку, он лежал рядом с пробами, сделанными экспедицией на Ардыбаше.

— В Питер повезем? — спросил Митька.

Куманин взвесил самородок на руке.

— Не, больно тяжел. Да и опасно: дорога дальняя… Здесь оставим. И пробы… куда их тащить… Местечко найдется понадежней?

— В баньке, — отозвался Митька. — Самое надежное место.

Переложив пробы и самородок в мешок, они спустились вниз. Баня, небольшая, бревенчатая, стояла на отшибе у забора. Оглядевшись и убедившись, что их никто не видит, они вошли в пахнущий сыростью и вялым березовым листом предбанник. Митька взял стоявший в углу топор и стал вскрывать доску в полу.

— Отцовский тайник, — сказал он Куманину.

Действительно, отодрав пару досок, они увидели небольшое углубление, выложенное берестой. Митька опустил мешок в тайник, накрыл досками и заново прибил их.

— Тут надежно, даже мать не знает, — сказал Митька и пошаркал ногой по доскам, замазывая следы вскрытия.

Когда они вышли во двор, из дома появилась Дуня с кузовком, обернутым ручником.

— На дорогу вам… — проговорила она и, передав кузовок Куманину, обняла Митьку. Митька не противился. Но, почувствовав на своей щеке материнскую слезу, осторожно высвободился из ее объятий.

— Ну, чего там… — совсем по-взрослому проговорил он. — Прощай, мать… Долгие проводы — лишние слезы.

Куманин уже сидел на коне.

— Тетрадка инженерская где? — спросил он.

Митька похлопал себя по груди.

— Здеся!

Он вскочил на лошадь и улыбнулся матери. При всем его старании держаться по-взрослому Дуня почувствовала, что никакой он еще не взрослый, а все еще мальчишка, ее сынок. А может быть, ей только хотелось так думать, на самом деле ее Митька был совсем взрослым.

Оба всадника тронули лошадей и выехали за ворота. Дуня прислонилась к калитке и долго смотрела им вслед.

Часть вторая

ЗОЛОТАЯ РЕЧКА

Улицы Петрограда выглядели непривычно пустынными. Промелькнет и скроется в подъезде одинокая фигура прохожего, простучит полупустой трамвай с двумя-тремя пассажирами, размеренно тяжелым шагом прошествует красноармейский патруль…

Шел май тысяча девятьсот девятнадцатого года.

Ветер трепал влажный от только что прошедшего дождя край плаката: «Все на защиту Петрограда!»

По влажной после дождя набережной Невы шли двое: паренек лет пятнадцати и коренастый, давно не бритый красноармеец с винтовкой за плечом, в потертой, кое-где прожженной шинели — Митька Ольшевец и Куманин.

Из-под арки моста, торопливо постукивая мотором, выскочил катерок, забитый матросами. На носу и на корме стояли пулеметы.

Митька и Куманин переглянулись.

— И тут война, — сказал Куманин.

У темно-серого дворцового вида здания с многоколонным парадным ходом они остановились. Над резной дверью еще виднелся след от двуглавого орла, а сбоку, на железной вывеске, стояла надпись: «Геологическое управление Совета народных комиссаров РСФСР».

Перед входом фыркал и вздрагивал старенький автомобиль с открытым верхом, извергая тонкие струйки голубоватого газа. Усатый шофер подозрительным взглядом проводил Куманина и Митьку, скрывшихся за тяжелой дверью.

Кабинет начальника Геологического управления выглядел как и большинство подобных учреждений в городе, носившем когда-то имя Санкт-Петербурга: пузатые секретеры с множеством ящичков, стулья и столы с золочеными гнутыми ножками, камин с амурами и узорной решеткой. Только портрет Ленина, чугунная печка с трубой, выходящей в форточку, да сам хозяин в кожаной куртке, надетой поверх косоворотки, нарушали привычный вид этого дворцового помещения.

Когда Куманин и Митька вошли в кабинет, Волжин застегивал ремень с подвешенным к нему парабеллумом. Заметив вошедших, он некоторое время приглядывался к ним с недоумением, пока не узнал Куманина.

— Товарищ Куманин? — не вполне уверенно спросил он.

— Я, — ответил Куманин. — Я самый, товарищ Волжин.

Волжин взглянул на него с тревогой. Что-то в ответе Куманина насторожило его.

— А где инженер Смелков? Где комиссар Кобакидзе?

Куманин серьезно взглянул на Волжина и отвернулся.

— Погибли? Аркадий Николаевич?! И Арсен погиб?

Куманин снял винтовку, поставил к стене, скинул вещевой мешок, вынул из него клеенчатую тетрадь с записями Смелкова и положил на стол перед Волжиным.

— Перед смертью Аркадий Николаевич велел передать вам. Так и сказал: передайте Волжину.

Волжин взял тетрадь.

— Задержались в дороге, — смущенно проговорил Куманин. — Пришлось заодно и повоевать… маленько.

Волжин задумчиво листал тетрадь с записями Смелкова. Мысли его возвращались к тем далеким дням, когда он скрывался на квартире Смелкова в двенадцатом году и к тоже давнему разговору в кабинете начальника тюрьмы, когда он предложил ему отправиться на Ардыбаш.

— Эх, Куманин, — произнес он тихо. — Если бы ты знал, что за человек был Аркадий Николаевич…

— Знаю…

— И Арсен… — вздохнул Волжин.

— И товарищ Арсен, — повторил за ним Куманин.

Они помолчали.

Волжин нагнулся над столом и углубился в записи Смелкова. Когда он поднял голову, лицо его было строго и печально.

— Да, — вздохнул он. — Здесь только записи и карта. А где пробы и этот самородок «Бычья голова», о котором пишет Смелков?

— У матери на хуторе спрятали, — сказал Митька.

— С собой брать поопасались, — пояснил Куманин.

Волжин прошелся по кабинету, постоял у карты, утыканной разноцветными флажками, по всей стране шли бои.

Он нажал кнопку звонка.

В кабинет вошла секретарша, строгая миловидная женщина с высокой чуть старомодной прической.

— Марья Степановна! Это материалы ардыбашской экспедиции Смелкова — Кобакидзе, — сказал он, передавая ей тетрадь и карту. — Передайте на хранение.

Он пожал руку Куманину, обнял Митьку.

— Прощайте. Отправляюсь воевать. Петроград на осадном положении.

— Я с вами! — сказал Куманин.

— Не возражаю.

— И я! — сказал Митька.

Клеенчатая тетрадь с записями Ардыбашской экспедиции вместе с картой, зарегистрированные Марией Степановной в толстой книге, отправились в архив и надолго легли на полки огромного, во всю стену высокого, до потолка шкафа, чтобы ждать своего часа.

И этот час настал.

Ранней весной двадцать второго года по Разъезжей улице в сторону Пяти углов шел Зимин в кожаном пальто, в сапогах на шнуровке, в кепке с наушниками, застегнутыми наверху металлической кнопкой. Он шел не спеша, постоял возле мужиков, ремонтирующих мостовую. Зажав ногами, обернутыми в тряпки, гранитные кирпичи брусчатки, они, сидя прямо на земле, обкалывали камень. Звонко разносились в весеннем воздухе удары молотков о гранит. Зимин пошел дальше. Возле парадной двери с медными ручками в виде колец он остановился, взглянул на номер дома, дернул за кольцо.

— Заколочена парадная. Еще с революции заколочена. Со двора иттить надо, с черного ходу, — сказала проходившая мимо старуха.

Зимин прошел через сырую темную подворотню во двор и стал подниматься по узкой, усыпанной сором и древесной щепой черной лестнице. Сверху прыснули две кошки, одна за другой, обе черные. Поднявшись еще на этаж, он остановился у двери с медной, давно не чищенной табличкой: «Горный инженер. Профессоръ Аркадий Николаевич Смелковъ». Звонок не работал. Он постучал в обитую черной клеенкой дверь. Грохнул чугунный крюк, звякнула цепочка, и дверь открылась.

На пороге стоял высокий, чуть сутуловатый молодой человек в очках.

— Могу я видеть Анастасию Аркадьевну? — спросил Зимин.

— Тасю? — переспросил молодой человек и удивленно окинул взглядом вошедшего. — Пройдите, пожалуйста…

Казалось, инженер Смелков только недавно покинул свой кабинет. Коллекция минералов, шкафы с книгами, письменный стол с тяжелым письменным прибором — все осталось так, как в тот день, когда Смелков вышел отсюда, чтобы отправиться на Ардыбаш.

И только большой портрет самого Смелкова в форме горного инженера наискось перерезала черная ленточка крепа.

— Рогов. Борис Рогов, — представился молодой человек в очках.

— Вы родственник Смелкова? — спросил Зимин.

— Нет. Я вырос в этом доме.

— Моя фамилия Зимин. Я принимал участие в последней экспедиции Аркадия Николаевича.

Рогов поправил очки и пристально поглядел на него.

— И вы… вы не знаете, что Тася… не вернулась?

— Не вернулась… — как эхо повторил Зимин и, помолчав, негромко сказал: — Я надеялся, что она в Петрограде.

— Надеялись? — переспросил Рогов. — Вы не уверены, что она погибла?

Зимин покачал головой.

— У вас есть основание думать, что она жива? — допытывался Рогов.

Зимин снова покачал головой.

— Не понимаю, — сказал Рогов.

— Я и сам не понимаю, — с горечью сказал Зимин. — Тася была контужена — рядом разорвался снаряд. Я оставил ее в одном доме, хотел найти врача, кого-нибудь, чтобы помочь ей. Вернулся — ее не было. Хозяйка — в слезах, ничего не видела — как ушла, куда. Я искал ее, расспрашивал людей…

Рогов задумчиво протирал очки. Зимин взял со стола небольшую настольную фотографию в рамке.

— Тася… — произнес он тихо.

— Тася… — повторил Рогов.

Они посмотрели друг на друга. Рогов отвернулся.

— Если она жива, я найду ее, — сказал он.

— Найдете? Как?

— Я окончил курс и еду в Балабинск. Хирургом.

— Вы плохо представляете себе, что такое Балабинск, — сказал Зимин. — Это тайга. Вы сбежите оттуда через неделю.

Рогов снисходительно улыбнулся.

— В Балабинске я провел детство. Мой отец работал в местной больнице, участвовал в первой экспедиции Смелкова. Когда он умер, Аркадий Николаевич взял меня к себе.

— Ну что ж, — задумчиво сказал Зимин. — Желаю удачи. — Он протянул Рогову руку. — Между прочим, перед смертью Аркадий Николаевич дал согласие на наш брак… с Тасей.

Рогов промолчал.

— Не думаю, что стоит говорить матери Таси о моем посещении, — сказал Зимин уже в дверях.

— Зинаида Алексеевна умерла, — сказал Рогов. — В прошлом году.

В квартире на Восьмой линии Васильевского острова играли в карты. Игра шла в гостиной, обставленной с известным шиком: синие, украшенные картинами стены, хрустальная люстра над столом, покрытым зеленым сукном. Играли в модную тогда игру «шмен дефер», или попросту в «железку».

Высокая, как принято говорить представительная блондинка лет тридцати, в голубом файдешиновом платье с приспущенной талией, взвешивала на аптекарских весах золотой брелок с тяжелой, тоже золотой цепочкой. Достав из ящика секретера пачку червонцев и, отсчитав нужную сумму, она передала деньги рыжему толстяку, без пиджака, в одной жилетке. Взяв деньги, не пересчитывая, толстяк быстро направился к столу и, усевшись, нетерпеливо уставился на банкомета.

Банк держал восседавший во главе стола невзрачный, маленький человечек, совершенно лысый, но с такими огромными усами, что они закрывали чуть не все лицо. Перед ним возвышалась кучка белых, недавно выпущенных червонцев. Вскрыв новую колоду, артистически щелкнув ею, он провозгласил:

— Делайте вашу игру, господа! Делайте игру!

Но сделать свою игру господам не удалось. За дверью послышался женский крик, чьи-то тяжелые шаги, и она с треском распахнулась. На пороге стоял Куманин и с ним трое милиционеров.

— Кто будет гражданин Кистинев? — спросил. Куманин, оглядывая играющих.

Маленький человечек спрыгнул со стула и оказался еще меньше, чем можно было ожидать.

— Я Кистинев… — сказал он басом.

— Ордер на обыск! — Куманин протянул ему ордер.

В то же мгновение, оттолкнув милиционера и горничную, стоявшую в дверях позади Куманина, один из игроков выскользнул из комнаты.

— Стой! — крикнул милиционер и бросился за ним.

Куманин подбежал к окну. С улицы послышались выстрелы. Сквозь стекающие по стеклу струйки дождя он увидел человека, на полном ходу вскочившего в пролетающий мимо трамвай.

— Ушел… — сказал вернувшийся в комнату милиционер.

Куманин недовольно хмыкнул.

— Приступайте к обыску, товарищи. А вы, граждане, отойдите к стене и предъявите документы.

На зеленом сукне стола лежали пачки червонцев и иностранной валюты, золотые кольца, цепочки, царские монеты. И чуть в стороне — маленький невзрачный мешочек из плохо выделанной кожи. Куманин взял мешочек, развязал тесемки и высыпал на ладонь крохотные, тускло светящиеся золотом камешки величиной с зернышко риса.

Он долго внимательно разглядывал эти камешки, о чем-то вспоминая.

Кабинет Волжина за эти годы несколько изменился. Исчезла чугунная печурка, оставив после себя лишь приметное пятно на паркете, поубавилось старинной мебели, да на стене вместо старой карты с флажками висела новенькая, только что выпущенная карта Советской России.

Когда Куманин вошел в кабинет, он увидел сидевшего перед Волжиным сухопарого человека в пенсне, в лоснящемся от долгой носки коротком пиджаке. Волжин кивнул Куманину, и тот отошел к окну.

— Таким образом, — продолжал начатое объяснение человек в пенсне, — идентифицировать данные образцы с каким-либо известным месторождением не могу. Микроскопические вкрапления отчасти совпадают с подобными вкраплениями Атакарского золотоносного района, но лишь отчасти. Да-с. Характер обкатки зерен указывает на горную реку. Можно предположить Юго-Запад Сибири. Но не утверждаю…

— Ардыбаш? — спросил Волжин и взглянул на Куманина.

— Ардыбаш? — человек в пенсне пожал плечами. — Ардыбашского золота никогда в глаза не видел… — Он передал Волжину бумажку с крупинками золота. — Здесь все мои соображения.

Волжин пробежал глазами записку.

— Значит, вы полагаете, что оба образца идентичны и имеют, так сказать, общее происхождение?

— Безусловно.

Волжин обернулся к Куманину.

— Слыхал? Идентичны… Благодарю вас, профессор…

Когда профессор ушел, Волжин достал из сейфа знакомый Куманину мешочек, взятый им при обыске, и еще один побольше.

— Узнаешь? — Он высыпал золото из маленького мешочка. — Это изъятое тобой во время обыска. А это, — он высыпал золото из другого мешочка, — обнаружено за тысячи верст от Петрограда. А вот поди ж ты — идентичны… Скажи, Алеша, что натолкнуло тебя на мысль, что золото, реквизированное при обыске, имеет отношение к Ардыбашу?

Куманин пожал плечами.

— Да как сказать… Видел золото только что во время экспедиции… А тут, гляжу… вроде похоже. Можно сказать, от отсутствия образования…

— Кажется, ты не так далек от истины. Несколько месяцев назад на границе задержали старика. При допросе он сознался, что уже в третий раз переправлял через границу человека, который расплачивался с ним вот этим самым золотом.

— А что это за человек?

— Старик заявил, что «нерусский с виду» — не то киргиз, не то татарин, росту среднего, волосы черные.

Куманин задумался, пытаясь припомнить, не встречал ли он во время экспедиции человека с подобными приметами. Не вспомнил.

— И что любопытно… Задержали его не так уж далеко от Ардыбаша. Верст сорок всего… Вообще-то само по себе ничего это не говорит. Но тот факт, что золото неизвестного месторождения, заставляет подумать о твоем соображении… Ты ведь, случалось, бывал в разведке?

— На войне солдат — и швец, и жнец, и в дуду игрец, — засмеялся Куманин. — Всякое приходилось. Я, товарищ Волжин, из немецкого тыла двух генералов притащил — тяжелые, не приведи господь… — лукаво улыбнулся Куманин.

— Ну, это ты врешь!..

— Ей-богу! Мне даже «Георгия» дать хотели, да генералы хоть и тяжелые, а никудышные оказались, так «Георгия» и не дали, гады.

Волжин смеялся, чуть прищуриваясь.

— Так вот, Алексей Федорович, друг ты мой хороший, придется тебе туда съездить… Да… Отправишься в город Балабинск, поразведай, что там деется… Ну, конечно, не очень привлекай к себе внимание. Надо узнать, действительно ли уходит золото с месторождения, открытого вашей экспедицией, и кто там своевольно хозяйничает.

— Так ведь я в службе… — удивился Куманин.

— С начальством твоим договорятся. Ты места знаешь, самый подходящий человек для этого дела. Ну а вслед за тобой, глядишь, и отправим на Ардыбаш новую экспедицию, с тем чтобы начать разработку.

— Когда ехать?

— Как можно скорее.

Сибирский городок Балабинск был известен построенным еще при Екатерине металлургическим заводом. Впрочем, по-настоящему городом можно было назвать лишь небольшую его часть, прилегающую к заводу и застроенную двухэтажными каменными домами с лавками и лабазами в нижнем этаже. Мостовые здесь были выложены булыжниками, а на главной площади, незадолго перед войной, возникло причудливое здание, где помещался ресторан, по мнению жителей Балабинска, не уступавший своей роскошью прославленным ресторанам Москвы и Петрограда.

Зимин переходил площадь, когда услышал резкий окрик и увидел перед собой морду ломовой лошади. Он отскочил в сторону. Мимо него прогрохотала телега, груженная шпалами. В наступающих сумерках Зимин не заметил, как возчик, взглянув на него, быстро отвернулся и с силой ударил вожжами по крупу лошади.

Зимин переждал, пока мимо него проехали еще две телеги со шпалами и, перейдя площадь, направился к ресторану.

Над ярко освещенным входом с вертящейся стеклянной дверью висела вывеска: «Европейский ресторан «Парадиз, бывший Корсо», а внизу сообщалось дополнительно: «Французская кухня, кавказские шашлыки».

Зимин повертелся в стеклянной вертушке, прошел мимо величественного, «совсем как до революции», швейцара и оказался в зале ресторана. На небольшой эстраде девица в матроске пела популярное танго «Батавия».

…Из-за пары растрепанных кос

С оборванцем подрался матрос,

И два тела сплелись, дрожа,

И мелькнула вдруг сталь ножа…

Дорога в жизни одна,

Ведет нас к смерти она…

К Зимину подошел долговязый официант и повел его к единственному свободному столику в углу, у окна.

— Купишь двух лошадей, — на ходу говорил ему Зимин. — Приведешь к смолокурне, за гарями, как в прошлый раз. В следующую пятницу. — Он незаметно опустил в его карман небольшой кожаный мешочек.

Официант кивнул и отошел.

Не успел Зимин усесться, как к нему тут же подсел полный, широко улыбающийся человек в куртке, пошитой, по-видимому, из студенческой шинели.

— Невероятная пошлятина, — сказал он, кивнув в сторону певицы. — А ведь поди ж ты, слушаешь. И даже, знаете ли, волнует по-своему. Васильянов, инженер-путеец, — представился он.

Зимин называть себя не стал.

— Удивительное время, — продолжал инженер. — С одной стороны, этот «Парадиз» и всякие там «Батавии»… И вместе с тем здешний завод. Я видел его два года назад: пустые цеха, выбитые окна, растащенное оборудование… Работает! Восстановили! И как… Голыми руками. А? Каково?

Зимин улыбнулся, как бы соглашаясь, что это действительно удивительно.

— Вы нездешний? — поинтересовался он.

— Из Москвы. Прислали в качестве главного инженера на строительство железной дороги.

— Железной дороги? — удивился Зимин.

— Да, узкоколейки. Видите ли, балабинский завод получал руду из Кандинска. А рудники там выработаны. Начисто! Что делать с заводом? Закрывать? Вот и надумали: проложить дорогу к Красной пади, начать разработку тамошних руд.

— На Красную падь? Через Ардыбаш? — задумался Зимин. — Но ведь там совершенно непроходимые места!

Васильянов радостно кивнул.

— А что я говорю? Удивительное время! Фантастическое!

Тем временем на эстраде певицу сменили двое молодых людей в оранжевых пиджачках и широченных клешах.

— Два-Джимми-два! — провозгласил конферансье. — Американская чечетка!

Молодые люди сделали знак пианисту, загрохотал рояль, и два Джимми стали выбивать ногами замысловатую дробь.

Когда Зимин выходил из ресторана, он услышал за спиной чей-то голос:

— Гражданин Зимин?

Он обернулся. Перед ним стоял милиционер. Зимин удивленно взглянул на него.

— Я Зимин. В чем дело?

— Пройдемте за мной.

Степан Федякин, бывший командир партизанского отряда, а ныне начальник Балабинского угрозыска, несколько тяготился своими обязанностями — борьбой со спекулянтами, самогонщиками и прочими преступными элементами, главное его увлечение лежало в совершенно иной области. Он сидел за столом и ковырялся в собственноручно собранном детекторном приемнике. В наушниках на коротко стриженной голове, увлеченный своим занятием, он не сразу обратил внимание на появившегося на пороге милиционера.

— Товарищ начальник, арестованный доставлен, — доложил милиционер.

Федякин, сняв наушники, накрыл приемник газетой.

Милиционер ввел Зимина.

— Садитесь! — кивнул Федякин Зимину и сделал знак милиционеру, чтобы тот вышел.

Зимин сел. На лице его бродила легкая усмешка.

Федякин достал из стола папку, вытащил из нее какую-то засаленную бумажку. Положив ее перед собой, он строго, поглядел на Зимина.

— Значит, так… — сказал он. — Гражданин Зимин, Кирилл Петрович?

— Я Зимин, Кирилл Петрович.

— Вы принимали участие в экспедиции инженера Смелкова?

— Принимал, — все с той же усмешкой ответил Зимин.

— Не отрицаете?

— Не отрицаю.

— Не отрицаете… Значит, так… Обвиняетесь вы, гражданин Зимин, в том, что убили инженера Смелкова Аркадия Николаевича с корыстной целью захватить найденное экспедицией золото, а также карты и прочие сведения.

Усмешка медленно исчезла с лица Зимина.

— Чушь! — крикнул он. — Я убил Смелкова?! Я?! — он вскочил.

— Садитесь, гражданин Зимин! И не кричите. У нас есть свидетельство очевидцев.

— Свидетели? Кто?

— А этого вам, гражданин Зимин, до поры до времени знать не положено.

— Я не убивал Смелкова, — сказал Зимин.

— Значит, не убивали. А кто убил?

— Этого я не знаю… к сожалению, — сказал Зимин.

— Имейте в виду, гражданин Зимин, признание может отчасти смягчить вашу вину. Так что запираться и юлить не советую.

В тишине за окном неожиданно зазвучала мелодия песенки «Девчоночка Надя». Федякин подошел к окну. Во дворе трое пожарников, усевшись на телегу с помпой, играли один на трубе, другой на тубе. Третий высоким тенорком подпевал: «Девчоночка Надя, чего тебе надо? Ничего не надо, кроме шоколада». Федякин прикрыл окно. Тем временем Зимин вгляделся в замасленный листок, лежавший перед Федякиным. Внизу стояла подпись: «Ефим Суббота».

— Так вот, даю вам двое суток, — сказал Федякин. — Так сказать, для размышления. Миронов! — крикнул он, и тут же в дверях появился милиционер. — Уведи!

Зимин в сопровождении милиционера вышел из комнаты. Федякин сунул папку с засаленной бумажкой в ящик стола, снял газету с приемника, надел наушники и стал шарить тонкой проволочкой по так называемому кристаллику. В наушниках раздался тонкий, похожий на комариный писк далекий голос. Федякин счастливо улыбнулся.

Тюрьма, или, как тогда говорили, «домзак», находилась на окраине Балабинска. Зимин в сопровождении двух милиционеров шел по набережной Балабы, мимо того самого Балабинского металлургического завода, о котором всего час назад ему рассказывал словоохотливый Васильянов. Завод, выложенный из красного кирпича, выглядел весьма внушительно. Высокие стрельчатые окна светились в сумерках, и видно было, как по цеху двигались раскаленные полосы металла…

Зимин шел, заложив руки за спину, не глядя по сторонам. Когда они миновали завод и свернули на широкую, выложенную булыжником улицу с невысокими домиками, навстречу им, громыхая, подкатила телега, запряженная парой. Телега остановилась, с нее соскочили трое мужиков и решительно двинулись навстречу Зимину и милиционерам. Прежде чем те успели что-либо сообразить, они были сбиты с ног. Когда они вскочили, то увидели, что телега с мужиками и арестованным сворачивает за угол. Сделав несколько выстрелов, милиционеры пустились вдогонку. Добежав до угла, они увидели телегу, скрывающуюся за новый поворотом. Когда они добежали до него, телеги уже не было видно. Она исчезла.

А пока милиционеры стреляли в темноту, уверенные в том, что арестованного похитили его дружки, на телеге, мчавшейся по ухабам и рытвинам немощеной мостовой, шла драка. Один из мужиков с остервенением нахлестывал лошадей, а трое других пытались справиться с бешено сопротивлявшимся Зиминым. Вырвавшись из могучих объятий высокого чернобородого мужика, Зимин вскочил и ударом ноги сбросил другого на землю. Третий пытался повалить его, но тоже вылетел из телеги, сбитый зиминским кулаком. Потеряв равновесие, Зимин и сам упал, но, прежде чем успел подняться и выпрыгнуть с полока, кучер обернулся и с такой силой ударил его чем-то тяжелым по голове, что Зимин потерял сознание.

Зимин открыл глаза и увидел над собой электрическую лампочку, висевшую под невысоким, покрытым пятнами сырости сводчатым потолком. Он невольно зажмурился и, осторожно открыв глаза, огляделся. Вокруг громоздились какие-то ящики, бочки, тюки с рогожей. Он отодрал доску у одного из ящиков и обнаружил куски хозяйственного мыла. По-видимому, он находился в подвале москательной лавки. Он присел на ящик с мылом и закурил. Скрипнула тяжелая дверь, обитая жестью, и на пороге появился высокий немолодой человек с живыми насмешливыми глазами, прячущимися за стеклами пенсне, человек, которого Зимин знал и чье имя прочел в бумаге, лежавшей на столе у Федякина: Ефим Суббота. За спиной Субботы стоял еще один знакомый — Харитон.

— Здравствуй, Кирилл Петрович. Извини, что мои дуроломы помяли малость.

— Его, можно сказать, от верной смерти спасают, а он кулаком в рожу, — сердито вставил Харитон. — Обидно, конечно.

— Иди, Харитон, — сказал Суббота, не глядя на него. — Да дверь прикрой.

Харитон вышел, прикрыв дверь. Однако небольшую щелку оставил.

Зимин молчал, исподлобья поглядывая на Субботу.

— Давненько тебя в наших палестинах не видать было, давненько… — улыбаясь, заговорил Суббота.

Зимин молчал по-прежнему.

— А с чего это ты, Кирилл Петрович, в наши места вернулся?

Зимин не отвечал.

— Может, дочку смелковскую ищешь? Небось и в Питер ездил — нет ли в Питере…

Зимин отвернулся.

— Да… И то сказать, времечко такое… Может, давно и в живых нету, прости господи… — Суббота перекрестился.

— Что тебе от меня надо?

— Закрой дверь, Харитон! — не глядя, крикнул Суббота, и дверь захлопнулась. — Не догадываешься? Недогадливый стал… А ведь я тебя давненько поджидаю. Не может, думаю, того быть, чтобы Зимин к смелковскому золоту не воротился! Вот и дождался. Может, покажешь дорожку? А?

Зимин исподлобья взглянул на него.

— Нет никакого золота. Сказки.

— Не шути, Кирилл Петрович, ой, не шути. Мне ведь недолго и обратно тебя доставить к Федякину. Дескать, поймали бежавшего преступника, примите под расписочку.

— Видал я твою бумагу, — сказал Зимин.

— Писал, не отрекаюсь.

— Зачем писал? Ложь это!

— Может, и ложь… — усмехнулся Суббота. — Да ведь как тебя иначе словить. Я человек маленький, тебе от меня уйти ничего не стоит. А Федякин — сила, власть. Пущай, думаю, он и ищет. Ему сподручней. Так как, Кирилл Петрович, возьмешь в долю, а?

— Ошибаешься, Суббота. Нет золота на Ардыбаше.

— Настоящего своего положения не сознаешь, Кирилл Петрович. Ты кто? Ты царский офицер, хоть с белыми и не якшался, а все одно офицер, белая кость, голубая кровь. Время нынче скорое — судить-рядить долго не станут. А Субботе Советская власть верит. Кто инженера Смелкова с комиссаром от расстрела вызволил? Ефим Суббота… А опосля… Кто убил?

— Я не убивал.

— А кто?

— Не знаю.

— Не знаешь. А Федякин знает. И не миновать тебе высшей меры социальной защиты или, по-нашему говоря, пули.

— Ты меня смертью не пугай! Я ее не раз вот, как тебя, рядом видел.

Суббота пристально смотрел на Зимина, как бы проверяя точность и силу удара, который готовился нанести.

— А если я тебе барышню представлю? Настасью Аркадьевну в собственные руки? Покажешь золото?

— Тасю?! — вскочил Зимин.

— Ее… Дочку смелковскую.

— Она жива?! — кинулся Зимин к Субботе.

— Жива… — усмехнулся Суббота.

Прежде чем явиться в Балабинск, Куманин завернул на хутор к матери Митьки.

Он сидел в светлой, чисто убранной светелке за деревянным выскобленным столом и наблюдал за Дуней, любовавшейся куском цветастого ситца с типичным для того времени рисунком: разноцветными шестеренками разных размеров.

— На свои деньги купил? — спросила Дуня.

— На свои. Ему государство стипендию платит.

— За то, что учится, платит? — удивилась Дуня.

— Ну, не то, чтобы сильно платят, а все-таки. Да еще в порту муку грузит. Для приварку.

Дуня понимающе закивала головой. Потом вздохнула.

— А мать-то признает, как ученым станет? Может, застыдится неграмотную?

— Митька не таковский.

— Соскучилась я по нем, Алексей… — вздохнула Дуня. — Вот пишет, вроде экспедиция новая сюда будет, может, возьмут его…

— Был такой разговор…

Куманин подошел к раскрытому окну. Окно выходило на реку. Когда-то тихий уголок тайги сейчас оглашался шумом строительных работ. Попыхивал паровозик на той стороне реки, почти до середины реки поднимались сваи строящегося моста.

Ой да тетка Акулина,

Свово зятя полюбила… —

доносился с моста озорной тенорок закоперщика, и сразу несколько голосов подхватывало:

И-эх.

Высоко взлетала над сваей тяжелая, многопудовая деревянная баба и с силой опускалась на сваю.

— И-эх! — повторяли коперщики, снова вскидывали вверх бабу, и снова мощный удар обрушивался на сваю.

— Чего они строят? — поинтересовался Куманин.

— Дорогу. К новым рудникам. Через Ардыбаш пойдет.

— Через Ардыбаш… — повторил Куманин и, помолчав, сказал негромко: — Проводи-ка ты меня в баньку, Дуня!

— Истопить, что ли?

Дуня удивленно смотрела на него.

— Не… Оставили мы с Митькой кое-что.

— Чего оставили?

— А сейчас поглядим.

В баньке, по-сибирски чистой, Куманин, вооружившись топором, вскрывал половицы. Дуня стояла в дверях и смотрела на него удивленно.

— Чего ищешь? Банку, что ли? — спросила Дуня. — Так я ее схоронила!

Она выбежала и вернулась — в руке старый солдатский мешок.

Куманин сунул в него руку, вытащил железную коробку с пробами, снова сунул руку в мешок. Лицо его внезапно помрачнело, он пошарил в мешке, вывернул наизнанку — мешок был пуст.

— Пропало что? — встревожилась Дуня.

— Самородок лежал в мешке. «Бычья голова». Да странно как-то… Коробка с пробами на месте, а самородка нет.

— Не брала я, Алексей, видит бог, не брала.

— Ты-то не брала. А кто-то взял.

— Может, бандиты? — спросила Дуня.

— Бандиты? — переспросил Куманин.

— Да вскорости, как вы уехали, налетели на хутор, весь дом перевернули, полы повыламывали и ускакали. А мешок я во дворе подобрала.

— А кто такие? Не запомнила?

— В лицо не запомнила, а по разговорам поняла — Серого банда.

— Серый?

— Был тут такой атаман. В лицо его никто не видал, невидимкой его еще прозвали. Сейчас-то о нем и не слыхать.

— Серый?.. — повторил задумчиво Куманин.

— Его люди, точно.

Суббота и Зимин ехали верхом по неширокой, усыпанной толстым слоем хвои, таежной тропе.

— Далеко еще?

— Да не то чтобы… — засмеялся Суббота. — Только как у Гоголя Николая Васильевича сказано — семь лет скачи — не доскачешь.

— В прошлом году у Курума твои люди засаду на меня устроили?

— Нешто я господь бог, чтоб про людей «мои» говорить. Люди, они, Кирилл Петрович, все божьи… — засмеялся Суббота и добавил: — Промашка вышла. Чужие руки, не своя голова… Упустили…

Они снова замолчали. В лесной тишине слышался только мягкий, приглушенный хвоей шаг лошадей.

— Нравишься ты мне, Кирилл Петрович. Не стану врать, нравишься, — прервал молчание Суббота. — Другой бы подумал: заманит в сети Суббота, да и обманет: силой секрет выведает. А ты понял: не обманет.

— Нет тебе смысла меня обманывать.

— Умен ты, Кирилл Петрович.

Суббота остановил коня. На тропе, расставив ноги, стоял Прошка, плечистый детина с дурашливой ухмылкой на широком лице. Суббота спрыгнул с коня и передал ему поводья.

— Слезай, Кирилл Петрович, дальше пешим идти придется.

Зимин слез с лошади, парень принял поводья и ухмыльнулся, нагло глядя Зимину в глаза. Суббота почесал бородку.

— Ты уж извини, офицер, а осторожности ради глаза тебе на время завязать придется. — И он кивнул парню: — Прошка, давай!

Зимин брезгливо поморщился.

Парень все с той же раздражающей Зимина ухмылкой подошел к нему и завязал глаза черным, в белую крапинку платком, туго стянув узел на затылке.

Воскресные базары в Балабинске, еще пару лет назад захудалые и малолюдные, снова обрели свою шумную и в чем-то праздничную атмосферу. Здесь, как «в мирное время», окрестный люд мог купить и продать все, что нужно хозяйственному мужику, охотнику, городскому жителю. За деревянными рядами, где продавалась разная снедь, в загоне, отделенном невысоким забором, торговали коровами, козами, домашней птицей, лошадьми. А дальше, на зеленом лугу, располагался детский рай — торговали с лотка нехитрыми базарными сладостями; из-за пестрой ширмы высовывался и выкрикивал что-то неразборчивое Петрушка в красном колпаке с бубенчиками, избивая палкой белого генерала.

Федякин и два милиционера, те, что накануне упустили Зимина, шли по базару, разглядывая телеги приезжих.

Шедший впереди милиционер остановился возле одной из телег с задранными оглоблями, у которой распряженная лошадь жевала сено.

— Не, — покачал головой второй милиционер. — У той рессоры зеленые были. Да и полок пошире.

Внезапно все, и продавцы и покупатели, как по команде подняли головы. Над базаром летел аэроплан. Он летел невысоко, и легко можно было разглядеть летчика в шлеме и очках, с размаху бросившего вниз пачку листовок. Листовки рассыпались в воздухе и еще не успели упасть на землю, как мальчишки, да и не только мальчишки, бросились их ловить. На серой оберточной бумаге крупными квадратными буквами было написано:

«Вступайте в Общество друзей воздушного флота».

Федякин повертел в руках листовку и, увидев рядом завистливые детские глазенки, сунул ее какому-то пацану.

Мимо него, ведя за поводья двух лошадей, прошел долговязый официант из «Парадиза».

Встретившись глазами с Федякиным, он слегка смутился и, наскоро кивнув, прошел мимо.

— Зуев! — окликнул его Федякин.

— Ну! — обернулся официант.

— Ты что, извозом решил заняться? На что тебе лошади?

— Да я не себе… Приятелю… — ответил официант неуверенно, приподняв картуз, и пошел дальше.

Федякин подозрительно поглядел ему вслед и снова занялся поисками телеги, на которой похитили Зимина.

Управление строительства узкоколейной железной дороги Балабинск — Красная падь помещалась в старом купеческом особняке, сложенном из черных от времени внушительной толщины бревен. У крыльца, украшенного хитроумной резьбой, стояло человек двадцать — по виду не городских, кто в сапогах, кто в лаптях, кто с сундучком, а кто и с туго набитым сидором. У многих в руках и за плечами пилы и топоры в чехлах — легко узнать людей, не впервые отправляющихся «на заработки».

Здесь же покуривал, ожидая выхода начальства, и Алексей Куманин, отличавшийся своей, хотя и не бросавшейся в глаза, но все же городской внешностью — фанерный чемоданчик, кожаная фуражка, прорезиненный плащ-макинтош. Он стоял, прислушивался к разговору, который вели несколько человек, сидевших на бревнах. Все они с интересом слушали Харитона, свесившего ноги с запряженной телеги. Лошадь с мешком на морде лениво хрупала овес.

Куманин сразу узнал Харитона и потому слушал его разглагольствования с особым интересом.

— Дарью эту и при жизни в глаза никто не видел, какая она есть. Потому как умела разные обличья принимать. То казачкой прикинется, то китайцем-хунхузом, а то и вовсе нечеловеческий вид примет, — рассказывал Харитон.

— Это как же так — нечеловеческий? — спросил худощавый мужичонка с реденькой, будто выщипанной, бородкой.

— А так вот: хошь тебе в лису превратится, хошь пнем прикинется. Потому как не баба крещеная, а сила нечистая. Проще сказать, ведьма, — рассказчик на всякий случай перекрестился.

— Ладно врать-то, — засмеялся невысокий веснушчатый паренек в длинной не по росту косоворотке.

— Ты, Кешка, не смейся. Потому, хоть и говорят, будто она померла, да это одна видимость. Она и сейчас Ардыбаш стережет, только обличье поменяла — татарином прикинулась. И места, где золото ее лежит, заклятью предала. Кто ногой туда ступнет — или в болоте утопнет, или от голоду изойдет, а то и вовсе ума решится. Из Питера люди добрались до ее золота — все, как один, погибли.

— Ужели все? — удивился худощавый мужичонка.

— Все! — решительно заявил Харитон. — И дорогу эту не к добру через Ардыбаш тянут. Не допустит Дарья до Ардыбаша…

— Будет пугать-то! — уже без смеха оборвал его Кешка. — Сказываешь сказку, а выходит агитация. Народу глупостями мозги забиваешь, против строительства агитируешь!

Он поднялся с бревен и направился к крыльцу.

— Так, говоришь, татарское обличье приняла Дарья? — спросил, свертывая цигарку, Куманин.

— А вот и приняла! — рассердился рассказчик. — Люди своими глазами видели. А кто видел, зря врать не будет.

И вдруг Харитон запнулся и осторожно заморгал, уставясь на показавшуюся ему знакомой физиономию Куманина.

Усмехнувшись, Куманин отошел от Харитона: на крыльце появился инженер Васильянов с секретаршей. Он обошел собравшихся, приглядываясь к каждому, и, отобрав несколько наиболее здоровых парней, сказал сопровождавшей его девушке с блокнотом:

— Этих на укладку рельсов, к Снегиреву. — И, обратившись к остальным, спросил: — Плотники есть?

Вышло вперед еще несколько человек.

— Перепишите их, Клавочка.

Он подошел к Куманину.

— Что умеешь?

— Все умею.

— Ну уж и все, — усмехнулся Васильянов.

Куманин улыбнулся в ответ.

— Кочегар на паровоз мне нужен, — сказал Васильянов. — Кочегаром пойдешь?

— Кочегаром? Чего ж не пойти. Можно и кочегаром.

А дотошный мужичонка все не отставал от растерявшегося Харитона, опасливо разглядывавшего Куманина.

— Неужто баба, — недоверчиво расспрашивал мужичонка, — пнем прикинуться может?

— А вот и может! — огрызнулся Харитон.

— А кто видел? — допытывался любопытный слушатель.

— Кто? Кто? — обозлился Харитон. — Иди ты… Знаешь куда?!

И, не дожидаясь, когда Куманин вновь обратит на него внимание, хлестнув лошадь, выехал за ворота.

Суббота и Зимин уже без повязки на глазах, ведя лошадей под уздцы, вышли из густого ельника на пригорок, откуда Зимину открылась обширная поляна с несколькими приземистыми, крытыми соломой бревенчатыми избами, с крохотными подслеповатыми оконцами. Избы окружал высокий, в полтора человеческих роста забор. А над всем этим странным поселком возвышалась высокая скала, поросшая лесом. Кое-где из труб вился едва приметный дымок.

Зимин оглянулся на Субботу.

— Где мы? — спросил Зимин.

— А этого я тебе не скажу, Кирилл Петрович. Извини — не скажу. Божьи люди живут!

Высокий рыжебородый мужик распахнул ворота.

— Силантий?! — узнал его Зимин.

— Здравствуй, офицер! — глядя исподлобья, ответил Силантий.

Черные приземистые избы стояли как бы по кругу, а в середине, на неширокой, поросшей травой площади, возвышалось небольшое строение с крестом на крыше — не то часовня, не то церковь.

Навстречу им, через площадь, помахивая прутиком, шел артиллерийский поручик Губенко, в сильно поношенном кителе, без погон, но тщательно выбритый, со щегольски распушенными усами.

— Да… божьи люди… — мрачно усмехнулся Зимин, поглядев на Субботу.

— Все люди, все человеки… Не нам их судить… — отозвался Суббота и, не останавливаясь, пошел дальше.

Они подошли к избе, выделявшейся среди других своими размерами, с крытым двориком и крепкими, окованными железом воротами и калиткой.

— Марфа! — крикнул Суббота. — Отвори.

Калитка открылась, и из нее выглянул белобрысый мальчуган лет четырех. За ним вышла Марфа, жена Субботы, высокая, по-прежнему статная.

Она кивнула Субботе, с нескрываемым удивлением посмотрела на Зимина.

— Тася где?

— К лошадям пошла, — ответила Марфа.

— Позови, — сказал Суббота и, дернув мальчонку за ухо, подмигнул Зимину: — Вот он, живой календарь, — сколько я тебя поджидаю. Аккурат с его рождения.

Они вошли в избу, обставленную тяжелой городской мебелью, с темными старинными иконами в углу. Зимин с удивлением разглядывал неожиданную в таком месте обстановку.

В дверях показалась девушка в длинной деревенской юбке, в платке, по-крестьянски опущенном на глаза.

— Тася! — негромко окликнул ее Зимин.

Девушка с удивлением, как ему показалось, поглядела на него. Она стояла в дверях, и лицо ее оставалось в тени. Но сомнения не было, это была Тася.

Марфа сочувственно глядела на Зимина, стоя в дверях позади Таси.

— Тася! — крикнул Зимин, бросился к ней, но Тася смотрела на него — не узнавала, и он остановился.

— Здравствуйте, — сказала Тася и поглядела на Субботу, как бы спрашивая, кого он привел в дом. Суббота вздохнул и отвернулся.

— Ты не узнаешь меня, Тася?

Тася вглядывалась в Зимина. На мгновение Зимину показалось, что она узнала его. Но Тася покачала головой.

— Я Зимин! Кирилл Зимин! — закричал он срывающимся голосом.

— Зимин? — повторила Тася и покачала головой.

Казалось, она делает попытку вспомнить это имя, но безуспешно. Зимин беспомощно обернулся к Субботе. Тот развел руками.

— Я пойду… — нерешительно произнесла Тася. Суббота кивнул, и Тася вышла.

— Не помнит ничего. Все как есть забыла, — сказал Суббота. — Я думал, тебя узнает. Ан нет… Не помнит.

— Ее лечить надо, — взволнованно, все еще глядя на дверь, возле которой только что стояла Тася, сказал Зимин. — Я ее увезу, немедленно!

— Увезешь… — прищурившись, сказал Суббота и, поигрывая цепочкой, на которой висело пенсне, уже твердо добавил: — Я свое слово сдержал, Кирилл Петрович. Теперь твой черед.

Солнце уже поднялось, но все еще скрывалось за лесом, и только деревья на скале, нависающей над поселком, золотились от невидимых его лучей.

Суббота стоял возле навьюченных лошадей и придирчиво проверял снаряжение. Силантий, хмуро поглядывая из-под рыжих насупленных бровей, подал ему два ружья. Суббота внимательно осмотрел их и испытующе поглядел на приближающегося к нему Зимина.

— Ну что, так и не вспомнила она тебя, Кирилл Петрович? — покосился на него Суббота.

— Не вспомнила.

— Познакомитесь заново, — засмеялся Суббота. — Мужчина ты видный, — игриво подвигнул Суббота и тут же переменил тон. — Ты не думай, Марфа за ней приглядывала, никого к ней не допускала. Девка она разумная, ничего не скажешь. А вот что допрежь было, все из памяти вышибло.

Зимин промолчал.

— Ну, с богом! — сказал Суббота и протянул ему ружье.

Зимин взял ружье.

— Смелый ты человек, Суббота.

— Волков бояться — в лес не ходить, — усмехнулся Суббота и увидел, что к нему от ворот бежит Прошка — тот самый парень, который завязывал глаза Зимину.

— Прошка? — окликнул его Суббота.

Прошка подошел и неуверенно покосился на Зимина.

— Погоди, Кирилл Петрович, — сказал Суббота и отошел с Прошкой в сторону.

— Солдат в городе объявился, — сказал Прошка.

— Какой еще солдат?

— Что с экспедицией ходил… Харитон сказал — Куманин фамилия.

— Харитон, что ли, его видел? Где?

— На железке. Кочегаром на паровозе работает.

— Губенку ко мне! — крикнул Суббота и, обернувшись к Зимину, сказал: — Отдыхай, Кирилл Петрович! Откладывается наш выезд. — И быстро пошел к дому.

Зимин поглядел ему вслед и прошел несколько шагов, остановился возле сарая. Ему послышалось, что кто-то назвал его имя. Он огляделся. Никого не было. Заглянул за сарай. Там, прижавшись к старым, покрытым зеленой плесенью доскам стояла Тася.

— Кирилл… — тихо сказала Тася.

Теперь взгляд ее не был ни чужим, ни безразличным.

— Кирилл, я все забыла. Потеряла память. Ты понял? Ты понял это, Кирилл?

— Тася! — Зимин хотел было кинуться к ней, но Тася остановила его жестом.

— Никто не должен знать, что я узнала тебя. Слышишь? — и быстро, не глядя на него, пошла к двери сарая. На секунду она остановилась совсем рядом и тихо, так тихо, что Кирилл едва расслышал ее слова, сказала: — Я ждала тебя, Кирилл…

Зимин бросился к ней, обнял ее. Тася прижалась к нему, заплакала.

— Все эти годы я делала вид, что потеряла память, — торопливо сквозь слезы говорила она. — Сначала и вправду потеряла. Очнулась — не помню, ни где я, ни кто я. Как сюда попала? Не знаю. Марфа говорила — бродила по тайге. Суббота допытывался, где отец золото нашел. Я сперва и вправду не помнила. Потом уже, когда память вернулась, притворяться стала. Кирилл… родной… увези меня отсюда! — вдруг вырвалось у нее.

Кирилл поглаживал ее волосы и только изредка произносил:

— Тася… Тася… Тасенька…

— Увези меня отсюда, Кирилл! — повторила Тася.

— Да, да… Я увезу тебя. Скоро. Мы уйдем отсюда, уедем совсем. Далеко… Навсегда… — утешал ее Зимин.

По уже уложенному участку пути шел небольшой рабочий состав: паровозик-кукушка и три платформы, груженные гравием, рельсами и шпалами. Было раннее утро, и на платформах прямо на шпалах сидели строители. Кое-кто, добравшись до нужного места, спрыгивал на ходу, а остальные продолжали путь, распевая дурашливую песню.

Сергей-поп, Сергей-поп!

Сергей дьякон и дьячок,

Пономарь Сергеевич

И звонарь Сергеевич…

Куманин, стоя в тендере паровоза, перелопачивал уголь и вместе со всеми, в такт колесам, подпевал:

Пономарь Сергеевич

И звонарь Сергеевич…

Машинист, пожилой, с рыжими от табака седыми усами, выглядывал в окошечко, подставив свежему ветерку морщинистое закопченное дымом лицо.

Паровозик, мирно попыхивая, бежал вдоль частого березняка, поросшего на опушке густым кустарником. Постукивали на стыках платформы с ехавшими на работу строителями.

Куманин подбросил уголь в топку и, вытерев руки о штаны, стал свертывать цигарку. Машинист глядел на него долго и наконец облегченно вздохнул.

— Вспомнил я тебя. Не сразу, а признал. Ты с экспедицией ходил. — И, игриво ткнув Куманина в бок, спросил: — Княгиня твоя как поживает?

— Княгиня? — не понял Куманин. — Какая еще княгиня?

— А помнишь, хвастал, будто княгиня ждет не дождется, когда ты ее в жены возьмешь.

— А-а… — вспомнил Куманин давнюю свою байку. — Княгиня ничего. Жива. По утрам какаву пьет.

— Поженились или как?

— Нет, дядя, социальное положение у нее чересчур вредное. В постель какаву ей подавай, безе всякое. В обед, окромя куриного бульона, никакой грубой пищи не принимает. Да еще пианино, видишь ли, ей купи, разные симфонии разыгрывать. Ну, думаю, с такой женой в петлю запросишься. Так и расстались.

— Ох и здоров ты врать, Алексей…

— Ладно, скажу правду. Не дождалась она меня. Не то замуж за комбрига вышла, не то за границу подалась.

Машинист засмеялся. Внезапно кружка, стоявшая на окне, звякнула и разлетелась вдребезги. Куманин выглянул в окно, и тут же знакомый с давних лет свист пули заставил его пригнуться и вытащить наган.

Из березняка затарахтел пулемет. Рабочие в панике прыгали на ходу и скатывались в овраг, тянувшийся по другую сторону полотна.

Из березняка выскочило несколько всадников. Куманин выстрелил и краем глаза заметил, что один из всадников упал с лошади.

— Давай жми! — крикнул Куманин и, сунув наган за пояс, стал подбрасывать уголь. Машинист прибавил пару, и поезд пошел быстрее. Выглянув в окошко, он увидел трех всадников, догонявших поезд. Он взял стоявшую в углу винтовку и выстрелил. Один из всадников покатился под откос. Двое других прямо с коней на ходу вскочили на последнюю платформу. Он выстрелил еще раз — один из них упал. Оставшийся в живых выстрелил на бегу, машинист выронил ружье и рухнул на пол.

Губенко бежал, перепрыгивая с платформы на платформу, и наконец вскочил на паровоз. Перебравшись через тендер, он пробирался к будке. Куманин притаился у окна. Увидев краем глаза руку Губенко, он выстрелил.

Губенко отдернул руку и прижался к стенке. Куманин снова выглянул, и оба выстрелили сразу. Куманин схватился за плечо, перекинул наган в левую руку, выпустил последние пули и опустился на пол. В окне показалось лицо Губенко. Он заглянул в окно, увидел упавшего Куманина, спрыгнул на землю и побежал.

Паровоз, все так же попыхивая, продолжал идти вперед. Машинист лежал не двигаясь. Куманин приоткрыл глаза, с трудом приподнялся и увидел, что поезд приближается к тому месту, где путь обрывался. Сдерживая боль, Куманин некоторое время в нерешительности разглядывал рычаги, вспоминая, который из них ему нужен. Наконец он с силой дернул рычаг и, застонав от боли, упал, потеряв сознание. Поезд замедлил ход и остановился у самого края уложенных рельсов.

Борис Рогов в белом халате показал Куманину пулю, извлеченную из его плеча.

— А говорят, война кончилась, — сказал он и бросил пулю в стеклянную банку. — Семнадцатый, — сказал он, встряхнув банку с пулями. — Это всего за месяц — с моего приезда.

В углу, насупившись, сидел мрачный Федякин.

— Каждый раз думаешь — ну покончили с бандитами. Глядь, опять стреляют. А кто? С бандой Ганшина еще в прошлом году покончили. Лисовского расстреляли. О Сером давно не слышно. А что ни месяц — стрельба. Далась им эта дорога.

— Я попросил бы вас заглянуть к раненому попозже. Сейчас ему не до разговоров. — И, обернувшись к Куманину, Рогов сказал: — Ваше счастье — кость не задета.

Федякин поднялся и вышел.

— Надежда Ивановна, — обратился Рогов к фельдшерице, — сделайте раненому перевязку.

Больные дожидались приема в узком коридорчике, украшенном плакатами, призывающими к соблюдению правил гигиены. На огромной черной мухе стоял красный крест, а ниже крупными буквами призывалось: «Уничтожайте мух — источник заразы». На другом плакате сообщалось, что «туберкулез — наследие капитализма». Несколько баб в белых платочках с испуганными лицами сидели на табуретках возле дверей с табличкой «Доктор Б. Н. Рогов».

Из дверей вышел Федякин. Он прошел через коридор к выходу и едва не столкнулся с Харитоном. Харитон опасливо прижался к степе, пропуская Федякина, обернулся на захлопнувшуюся за ним дверь и, тяжело ступая огромными, заляпанными грязью сапожищами по беленькой полотняной дорожке, прошел через коридор и ткнулся в дверь приемной.

— Чего тебе? — высунулась из дверей пожилая фельдшерица.

— Дохтура мне! Срочно.

Из дверей выглянул Борис Рогов в белом халате.

— Ты дохтур?

— Я.

— А старый где?

— Старый уехал, — с едва заметной ревностью ответил Рогов. — Что у вас?

— Брательник ногу на охоте прострелил. Горит весь.

— Где он?

— Да верст двадцать отселе. В Поспихине…

Рогов поправил очки, задумчиво посмотрел на посетителя.

— У меня прием… Право, не знаю, как быть.

— Поезжайте, Борис Николаевич, я с этими, — фельдшерица презрительно кивнула на баб, — сама справлюсь.

За окном во дворе пожарной команды трое пожарников играли все ту же навязчивую мелодию песенки про девчоночку Надю.

Федякин раздраженно захлопнул окно, прошелся по кабинету, поправляя стулья, папки на столе. В сердцах ткнул валявшийся в углу самогонный аппарат.

— Почему сразу ко мне не пришел? Кочегаром нанялся… Маскировочка… — сердито выговаривал Федякин Куманину, сидевшему у стола с подвязанной рукой — здоровой он старательно свертывал цигарку. — Почему ко мне не пришел?

— Осмотреться хотел. Послушать, о чем люди болтают.

— Значит, за границу золото уходит? А почему думаешь, что с Ардыбаша? — слегка успокоившись, спросил Федякин.

— Предположение есть. Научное, — многозначительно произнес Куманин.

— Насчет золота нынче не слыхать… Кто этим делом баловался, мы поприжали. К примеру, Зуев, официант из «Парадиза», я его дважды за спекуляцию золотишком брал. Ну, пригрозил. Вроде бы успокоился. Похоже, на лошадей перешел.

Федякин зажег спичку, дал Куманину прикурить.

— А где он золото брал?

— Да у строителей в ресторане, напьются, он у них по дешевке и скупал. Надо было посадить. Да он все по мелочи. Пугнул его маленько.

— Добренький ты… — прищурился Куманин.

— Погоди-ка. Это все ерунда. А есть дело и посерьезней. Я тут неделю назад одного офицера бывшего взял. Ну того, что с вами на Ардыбаш ходил…

— Зимин?! Он жив?! — вскочил Куманин.

— Жив. Может, его рук дело? Места знал…

— Я должен его повидать, — помолчав, сказал Куманин.

— Не выйдет. Сбежал. Кто-то его у конвоя отбил. Вот ищу кто. Есть сведения, что Зимин Смелкова убил.

Куманин удивленно взглянул на Федякина.

— Федякин! Зимин не убивал Смелкова.

— Как так не убивал? У меня бумага есть. — И Федякин вынул из папки замасленную бумажку, подписанную Субботой.

— Суббота? — спросил Куманин и, повертев бумажку, повторил: — Суббота… Где он сейчас, Ефим Суббота?

— Где ему быть. У себя в лавке небось. Лавка у Него москательная в городе. Зачем он тебе?

— А за тем, что Смелкова как раз Суббота и убил. Понял? — сказал Куманин с расстановкой.

Таратайка угрозыска остановилась возле двухэтажного, наполовину кирпичного, наполовину деревянного дома. В нижнем этаже помещалась москательная лавка, принадлежащая, как гласила вывеска, Ефиму Субботе. С таратайки соскочил Федякин, медленно, придерживая раненую руку, слез Куманин. Ставни на окнах лавки были закрыты. На дверях висел тяжелый амбарный замок. Из ворот выскочила маленькая взъерошенная собачонка и с остервенением залаяла.

— Путаешь ты, Куманин, — недоумевал Федякин. — Суббота партизанам помогал. От расстрела Смелкова и комиссара спас. Всем известно. Зачем ему опосля убивать?

— А думал ты, — спросил Куманин, — зачем Субботе понадобилось Смелкова от белой пули спасать?

Он потрогал замок и взглянул на Федякина. Тот задумчиво дергал свой ус.

— Не думал, — сам себе ответил Куманин. — А я тебе поясню: золото смелковское заполучить хотел!

Федякин недоверчиво покачал головой:

— Он все имущество экспедиции лично им в руки передал. Для чего?

— А для того, чтобы ты всем про его честность доказывал. Ни золота, ни карт там не было.

— А ты уверен, что именно Суббота стрелял в Смелкова? — не сдавался Федякин.

— Да мы его с Митькой Ольшевцом как тебя видели. Он стрелял! Догнать только не успели. А то, что он на Зимина это дело валит, очень даже подозрительно.

Федякин распахнул калитку, вошел во двор. Высокая, жилистая старуха, стоя на крыльце, кормила гусей.

— Почему лавка закрыта? — спросил Федякин.

— За товаром уехали, — неохотно ответила старуха.

— Давно?

— С неделю будет.

— Когда вернется?

— Кто знает… Он хозяин.

Из-под навеса в дальнем углу двора выглянул милиционер.

— Товарищ Федякин! — позвал он.

Федякин и Куманин под неодобрительными взглядами старухи направились к навесу, под которым стояли телеги. Милиционер показал на одну с широким полком.

— Она! — сказал милиционер.

Куманин непонимающе глянул на Федякина. Тот обошел телегу кругом, потрогал рессоры.

— Он говорит, что на этой телеге увезли Зимина, — сказал он Куманину. — Рессоры зеленые… Это еще не факт.

— Похоже, — задумчиво сказал Куманин.

— Ты откуда знаешь? Ты, что ли, телегу видел?

— Телега телегой… — сказал Куманин, — а вот, что Зимина Суббота перехватил, очень даже похоже.

— Что будем делать? — задумался Федякин.

— Как фамилия того официанта… ну, что золотом спекулировал?

— Зуев.

— Вот с него и попробуем начать, — решительно заявил Куманин.

Суббота лежал на столе, покрытом лоскутным одеялом. Из окна бил яркий солнечный свет, и медные шарики на высокой металлической кровати, стоявшей у стены, сверкали как маленькие лампочки. Рогов заканчивал операцию.

Суббота лежал с раскрытыми глазами и, подавляя бель, следил за действиями Рогова.

Наконец Рогов выпрямился и, сбросив на пол бинты, которыми были обернуты его руки, подошел к деревянному ушату, стоявшему в углу, у двери.

— Не помру я, доктор? — с трудом произнес Суббота.

Рогов засучил рукава. Марфа стала поливать ему воду из большого железного ковша.

— Выживешь, — сказал Рогов. — Если бы сразу привезли в больницу, давно на ногах был.

— В больницу… — усмехнулся Суббота и закрыл глаза.

Рогов взял у Марфы полотенце.

— Я прошу доставить меня в город, — сказал он, вытирая руки. — Немедленно.

— Вылечишь — поглядим, — ответил Суббота, не открывая глаз.

Рогов взглянул на него, видно было, что Суббота с трудом превозмогает боль.

— В больнице я бы сделал операцию под наркозом, — сказал Рогов.

Подойдя к массивному, занимавшему чуть не полкомнаты буфету, он взял из тазика маленькую пулю, повертел ее в руках и сунул в карман.

Рогов вышел на крыльцо, снял очки и подставил лицо солнцу.

— Как прошла операция, доктор? — услышал он чей-то голос и, надев очки, обернулся.

Перед ним стоял Зимин.

— Рогов?! — удивился Зимин.

Рогов удивился не меньше Зимина.

— Зимин? Если не ошибаюсь…

— Вы все же не послушали моего совета, приехали. Как видите, я предупреждал вас не зря, — сказал он.

Рогов сунул руку в карман за папиросами, но тут же вспомнил, что выкурил все по дороге. Зимин протянул ему пачку.

— Курите. — Он улыбался. Но была в его взгляде какая-то непонятная Рогову настороженность.

— Кто тот человек, которого я оперировал?

— Бандит, — ответил Зимин. — В сущности, вы должны были дать ему умереть. Одним негодяем стало бы меньше.

— Я врач… — сказал Рогов. — А что вас сюда привело?

— Стечение обстоятельств, дорогой Борис Николаевич. Если хотите — судьба.

— Что это за поселок? — спросил Рогов.

— Я знаю немногим больше вашего: меня доставили сюда тем же способом, что и вас… Раскольничий скит, построенный еще при царе Горохе.

— Пожалуй, — сказал Рогов, окидывая взглядом приземистые, черные от времени строения. — В детстве я слышал о таких поселках в тайге. Кто же здесь обитает?

— Несколько семей староверов и те, которым не по душе Советская власть.

— И вам?

— Мне? — Зимин засмеялся. — Не все ли равно, какая власть лишает меня свободы…

Тем временем площадь заполнилась людьми. Женщины, мужчины, дети выбегали из домов, с тревогой смотрели на вершину скалы.

— Что это? — спросил Рогов.

— Опять Темка, — сказал Зимин.

Рогов увидел на самом краю скалы мальчишку, а рядом какое-то странное сооружение раза в два больше мальчика. Через площадь, ругаясь, бежал, размахивая палкой, высокий чернобородый мужик, один из тех, кто привел сюда Зимина. Внезапно сооружение, стоявшее рядом с мальчиком, упало со скалы и оказалось огромным коробчатым змеем. Через мгновение встречные потоки воздуха подхватили его, и Рогов увидел, как мальчик висит под ним, привязанный на длинных веревках, закрепленных у плеч и на поясе. Змей на мгновение застыл в воздухе и постепенно стал снижаться.

Зимин побежал, Рогов бросился за ним. Когда они добежали, мальчик уже лежал на земле, а змей громоздился рядом. Белобрысый курносый мальчишка лет тринадцати торжествующе оглядывал окружавшую его толпу. Внезапно он вскочил и стал пятиться. Толпа расступилась и пропустила плечистого чернобородого мужика. Мальчик, отступая, закутался в постромках и упал. Чернобородый набросился на него и стал избивать, пиная его ногами. Толпа стояла и молча смотрела на происходящее.

Внезапно рядом с чернобородым оказался Силантий. Схватив его поперек туловища, он с силой отбросил его в сторону.

— Беги, — бросил он Темке, и тот скрылся в толпе.

Чернобородый выхватил у кого-то из стоящих топор и двинулся на Силантия.

Рогов растолкал толпу. Схватил чернобородого за плечи и отшвырнул его в сторону.

Чернобородый поднялся и, сжимая топор, кинулся на Рогова. Но прежде чем противник успел его ударить, Рогов выбил из его рук топор и с необыкновенной быстротой перекинул через себя. Чернобородый вскочил и снова бросился на Рогова. Сильным ударом Рогов опрокинул его на землю. Чернобородый медленно поднялся и снова двинулся на него.

— Тихон! — крикнула повелительно Марфа.

— Это что?! Выходит, я над собственным сыном не волен?! А ежели разобьется — ты над ним плакать будешь?..

— Уходите! — не спуская глаз с чернобородого, сказала Марфа Рогову.

— Уходите отсюда быстро, — сказал Зимин и, подталкивая Рогова, вывел его из толпы.

Чернобородый набросился с топором на Темкин аппарат, молниеносно превратив его в кучу щепок и тряпок.

Вечером Зимин и Рогов сидели у Губенко в тесной избе с крохотным подслеповатым окошком. В углу висели почти неразличимые в полутьме иконы, а у стены лепились грубо сколоченные нары, застеленные серыми солдатскими одеялами. На столе горела керосиновая лампа. Единственным предметом из другого далекого мира был старый, потрепанный номер «Нивы», который Зимин проглядывал, наверно, уже в несчетный раз. Собственно, он не читал, а почти механически перелистывал засаленные, порванные по краям страницы.

Подвыпивший Губенко сидел в углу на скамье и перебирал струны старенькой, почерневшей от времени гитары, напевая какой-то полузабытый цыганский романс.

— Этот Темка настоящий самородок, — сказал Зимин, отбросив «Ниву» на стол. — Ничего не видел, кроме этой тайги. И абсолютно неграмотен, заметьте… Одна… женщина… пыталась его учить. Тихон запретил. Бьет Темку смертным боем, другой бы давно смирился, а Темка…

— Непостижимая жестокость, — сказал Рогов.

Зимин с грустью и чуть насмешливо посмотрел на Рогова.

— Вы провели в Сибири детство и удивляетесь? Мы с вами никогда не поймем этих людей и ничего в их жизни изменить не сможем. Темка, в сущности, обречен. Сибирь… Другой мир. Другая планета.

— Вы полагаете, — спросил Рогов, — что ничего изменить нельзя?

— Уверен. А вы?

— Я думаю иначе.

Губенко надоел этот дурацкий, по его мнению, «интеллигентный» разговор. Он хлопнул ладонью по струнам и обвел собеседников мутным взглядом, в котором проскальзывала едва заметная пьяная издевка.

— Господа, а вы таракановку когда-нибудь пили?! — спросил он неожиданно громко.

— Что это? — не понял Рогов.

— Водку, настоянную на тараканах, пили?

Рогов брезгливо поморщился, а Губенко, захохотав, отбросил гитару на постель и, хлопнув дверью, вышел из избы.

Рогов потрогал гитару.

— Вы недурно владеете приемами джиу-джитсу, — сказал Зимин, разглядывая Рогова.

— Как видите, я знал, куда еду, — усмехнулся Рогов и неожиданно спросил: — Вы живете здесь под охраной?

— Зачем меня охранять? Выбраться отсюда без проводника практически невозможно. Если вас не пристрелят, вы пропадете в тайге.

— Почему они вас держат?

— Мы условились: обо мне не говорить.

Рогов взял гитару… Перебрал струны и запел очень тихо, потом чуть громче.

Я вам пишу, не знаю право…

Зачем пишу и для чего

Я потерял уж это право

И что скажу вам? Ничего.

Голос Рогова звучал негромко, но мягко. Зимин слушал знакомый с детства романс и вспоминал давнюю ночь на Ардыбаше, костер, поручика Казанкова, завидовавшего их мирной жизни в такое тревожное время, того самого поручика, которому полковник Хатунцев приказал их расстрелять… заброшенную каменоломню, где он когда-то ворочал тяжелые камни… объяснение с Тасей… взрыв, ее исчезновение, поиски, долгие безуспешные поиски единственного человека, который нужен ему, единственной, ради которой он способен пойти на все… Думал о том, как некстати оказался здесь Рогов, о том, что его появление может привести к последствиям, которые трудно предвидеть.

Но Тасю он никому не отдаст. Это он знал твердо.

А Тася тем временем, заведя в конюшню лошадей и задав им корму, возвращалась домой мимо домика, где поселили Зимина. Внезапно она услышала чуть слышный голос, напевавший ее любимый романс. Она остановилась, приоткрыла осторожно, чтобы не скрипнула, калитку и заглянула в тусклое крохотное оконце.

У стола, задумавшись, сидел Зимин. Того, кто пел, не было видно, но Тася узнала этот голос.

Не стоит ждать любви заочной —

В наш век все чувства лишь на срок…

Да, это был его голос, того мальчика, которого отец привез из Сибири, когда ей было всего семь лет, ставшего ее братом, другом, поверенным ее детских тайн.

…Но я вас помню, да, и точно,

Я вас забыть никак не мог…

Сквозь мутное стекло она все же разглядела краешек гитары, но Рогова увидеть, убедиться, что это именно он, никак не удавалось. Не дослушав романса, он обошла избу, толкнула дверь и вошла в тускло освещенную горницу. Зимин оглянулся на дверь. Рогов вскочил. Они молча смотрели друг на друга.

— Тася? — неуверенно, чуть слышно произнес Рогов.

— Боря… — так же тихо проговорила Тася.

— Вы интересовались, Рогов, почему я здесь оказался, — сказал Зимин. — Вот вам и ответ.

Они стояли у рассеченной молнией сосны. Рогов и Тася.

— Теперь никто меня больше не ждет… — прошептала Тася.

— Зинаида Алексеевна привыкла ждать, — сказал Рогов. — Ждала твоего отца. Ждала тебя. Когда некого стало ждать… не выдержала.

— Мама… — тихо произнесла Тася.

На глазах у нее появились слезы.

— Ты очень изменилась, — сказал Рогов.

— Петербургская барышня, — сквозь слезы улыбнулась Тася. — Не скажешь, а? Могу дрова колоть, коров доить, косить сено… Одичала. А в Петрограде как? Все по-новому?

— Да… Жизнь меняется. Не узнаешь ее, когда вернешься.

— Господи! Неужели где-то есть еще Петроград. Нева… Мойка… Разъезжая улица…

Она резко обернулась к Рогову.

— Боря, милый, я никогда больше не увижу Петрограда.

— Не увидишь? Почему?

— Мы уедем отсюда. Далеко. И навсегда.

— С Зиминым?

— Он все эти годы искал меня. В Петроград ездил…

— Знаю.

— И сюда… проник с риском для жизни. Он сказал: мы уйдем, уедем отсюда. И я хочу… я хочу забыть все, что было: кровь, насилие, убийства. Знаешь, я не раз думала: зачем жить? А потом вспомнила — Кирилл, мама… Теперь у меня остался только Кирилл…

— Когда-то мы хотели с тобой уехать в деревню. Вместе. Ты учительницей, я врачом…

— Наивные детские мечты… Знаешь, я хотела здесь учить детей. Не дали.

— Как же ты жила?..

— Лошади, вот с кем я была все эти годы в дружбе. Лошадей мне доверяли.

— И ты не пыталась бежать?

— Пыталась. И оба раза… возвращалась обратно. Уйти отсюда одной невозможно.

— И ты решилась оставить Россию?

— Знаешь, Марфа говорит: мужик бабе от бога дан. Куда от него бабе деться… Кирилл все эти годы думал только обо мне… А ты? Как ты здесь оказался?

— Я приехал работать врачом в Балабинске. Судьба, как говорит Зимин.

Федякин сидел у себя в кабинете и, надев наушники, слушал радио. В окно, выходившее во двор брандкоманды, пристроившись на телеге с бочкой, трое пожарников наигрывали все ту же навязчивую песенку про девчоночку Надю.

Вошел Куманин, он был возбужден.

— Да брось ты свое радио! Мало того, что до сих пор ни о Субботе, ни о Зимине ни слуху ни духу — доктор пропал! Ходил сегодня на перевязку, а фельдшерица в панике: три дня как уехал, и до сих пор нет. Где твой Зуев?

Сняв наушники, Федякин хитровато поглядывал на Куманина.

— О докторе знаю. А вот что я тебе покажу… — Он выдвинул ящик стола, но из-за двери высунулся милиционер Миронов.

— Заводить? — спросил он.

— Заводи! — Федякин прикрыл ящик.

Вошел долговязый официант. Привели его прямо из ресторана — на нем была чистенькая белая курточка, галстук, начищенные до блеска штиблеты. На лице его то появлялась, то исчезала растерянная заискивающая улыбка.

— Здравствуй, Зуев! — Федякин улыбнулся ему как самому желанному гостю. — На лошадях решил заработать?

— От вас, товарищ Федякин, ничего не скроешь, — льстиво захихикал официант. — Все насквозь видите.

— А ведь это спекуляция, Зуев! — сокрушенно произнес Федякин.

— Спекуляция, — в тон ему огорченно согласился Зуев и опустил виновато голову.

— А много ли заплатят, а?

— Да что, пустяки, по червонцу с лошади…

— По червонцу? — сощурив глаза, переспросил Федякин. — По червонцу? — повторил он. — А это что? Авансом?

Он сунул руку в приоткрытый заранее ящик и, достав оттуда мешочек из сыромятной кожи, бросил его Зуеву.

— А ну-ка развяжи!

Официант взял мешочек, но развязать тесемку никак не мог. От волнения он даже прикусил губу.

— Не можешь развязать… руки дрожат… Давай помогу.

Федякин развязал тесемку и высыпал на стол горстку золотого песка. Куманин бросился к столу. Он разглядывал Крохотные зернышки золота.

— Бережливый… За иконой прячет. Под божьей охраной…

— Виноват, товарищ Федякин. Все скажу!

Официант упал на колени.

— Встань! — брезгливо сказал Куманин. — Откуда золото?.. Кому покупал лошадей?..

Рогов сидел на вершине скалы, поросшей лесом. Внизу чернели дома поселка. Кое-где над серой соломой крыш вился слабый дымок. Рядом Темка мастерил очередного змея.

— Птица несмышленая и та летает. А человеку голова от бога дадена — все превзойти. И не может того быть, чтобы человек летать не научился, — сказал Темка.

— В школу тебе надо, Темка, — вздохнул Рогов.

— А вот с большевиками покончат, в город уйду, учиться стану.

— Чем же тебе большевики мешают? — спросил Рогов.

— Они против христьян, — у кого крест на шее, того сразу к стенке.

Рогов с грустью поглядел на Темку.

— А знаешь, Темка, люди давно уже научились летать.

Темка недоверчиво усмехнулся.

— Сказывали, да не верится. Крылья научились делать, что ли?

— Нет. Аппарат такой изобрели. Аэроплан называется.

Рогов взял палочку и нарисовал на земле аэроплан. Темка с интересом разглядывал рисунок.

— А все-таки с крыльями. Как же он летает? Крыльями машет?

— Нет, его пропеллер тянет, вот этот. — Рогов показал на рисунок. — Пропеллер вертится, а аэроплан и летает.

— От чего вертится?

— От мотора.

— На керосине, значит, летает, — понимающе кивнул Темка и задумчиво сказал: — Поглядеть бы…

Отсюда сверху был хорошо виден загон, где Суббота держал лошадей…

Рогов встал и, потрепав Темку по плечу, стал спускаться по крутой тропинке вниз к загону.

Зимин сидел на траве и глядел, как Тася объезжает молоденькую вороную кобылу.

— Послушайте, Зимин, мне надо поговорить с вами. О Тасе. — Сказал он.

— О Тасе? — переспросил Зимин.

В это время Тася проскакала мимо и улыбнулась им.

— Я слушаю вас, Рогов.

— Тася должна вернуться домой, — решительно заявил Рогов.

— Она сказала вам, что хочет вернуться в Петроград? — спросил Зимин, глядя на Тасю.

— Нет. Она не говорила этого. Но меня беспокоит ее судьба.

— Меня тоже, — сказал Зимин. — Тася перенесла тяжелую болезнь. И эти годы, проведенные здесь… Ей нужен покой, которого нет и не может быть в этой стране.

Рогов пристально поглядел на Зимина.

— Скажите, Зимин. Вы представляете, что сейчас происходит в России?

— Вполне, — засмеялся Зимин.

— И вы, интеллигент, способны оставить Россию, когда ей больше всего нужны толковые, знающие люди, когда народ впервые за сотни лет проснулся для созидательной жизни.

— Народ… народ… — поморщился Зимин. — А вы хорошо знаете, для чего именно он проснулся? И потом… я не интеллигент, я офицер.

Мимо проскакала Тася. Она с некоторой тревогой поглядела в их сторону.

— Кто вы такой, Зимин? — спросил Рогов.

— Человек, — пожал плечами Зимин. — Видите ли, Рогов, от присяги царю-батюшке меня освободила революция. А новым властям я не присягал. И принадлежу только самому себе. Я свободный человек.

— Вы хотите остаться в стороне? — спросил Рогов.

— Принять чью-либо сторону — значит убивать. Не хочу участвовать в этой свалке.

— И все-таки есть Россия!..

— Россия… Для меня это слово не имеет смысла. С некоторых пор…

— А для Таси? — спросил Рогов. — Сейчас она ни о чем не думает, полностью доверилась вам — она любит вас. Но наступит минута, и она поймет, что Россия… Родина не просто слова. Кто знает, может быть, и для вас придет эта минута.

— Может быть… — небрежно бросил Зимин.

— Уходите. Но Тасю оставьте. Вы не имеете права брать ее с собой.

— Вы!.. Вы! — вспылил вдруг Зимин.

Возле них остановилась Тася. Она спрыгнула с лошади и с тревогой поглядывала на обоих.

— Вы ссоритесь?

Зимин не ответил. Он резко повернулся и быстро пошел в сторону поселка.

Суббота сидел на крылечке и чинил детскую лошадку. Прищурившись, он взглянул на подошедшего к нему Зимина, с удивлением отметив, что всегда спокойный, выдержанный Зимин чем-то возбужден.

— Ты немедленно отправишь Рогова в Балабинск, — с трудом сдерживаясь, сказал Зимин.

— Болтать будет… — поморщился Суббота, пристально поглядев на Зимина.

— Ты немедленно отправишь его в Балабинск, — настойчиво повторил Зимин.

Суббота понимающе усмехнулся.

— А не пожалеем, что отпустили? Пущай остается, лекарь хороший, пригодится. — Но, взглянув в расширившиеся от гнева глаза Зимина, согласился: — Ладно. Разве что для тебя. Марфа! — крикнул он. — Покличь Силантия и Харитона!

Зимин резко повернулся и ушел.

Суббота потирал легонько раненую ногу, когда к нему подошли Силантий и Харитон.

— Отведете доктора, поведете так, чтобы дороги сюда не запомнил. И чтобы доставить живым и невредимым. Поняли?

— В самый Балабинск? — удивился Харитон.

— Зачем в Балабинск, дура! Бросите его у Николиной заимки. Сам доберется. Ну а не доберется, значит, не судьба. Понятно?

Силантий стоял мрачный и не глядел на Субботу.

— Слышь, Силантий! Я тебе говорю, черт рыжий!

Силантий поднял голову.

— Понял? — прищурился Суббота.

— Понял… — проворчал Силантий.

Силантий, Харитон и Рогов выбрались из непроходимой чащи на освещенный солнцем песчаный обрыв. Рогов опустился на землю.

— Хватит, — сказал Харитон. — Находились. Пора кончать.

— Кончать? Суббота не приказывал, — ответил Силантий.

— Суббота? Ничего ты не понял, чего тебе Суббота приказывал. Я Ефима не первый день знаю. По глазам угадываю, чего хочет.

Силантий хмуро поглядел на сидящего в стороне Рогова.

— Я мальчишкой его отца знал, — сказал он.

Рогов оглянулся в тот момент, когда Харитон поднимал ружье. Схватив мешок с продуктами, он скатился с обрыва.

Раздался выстрел. Рогов испуганно обернулся.

Ружье с расщепленным прикладом выпало из рук Харитона. Силантий опустил свое ружье.

— Ты что, черт рыжий! С ума сошел? — крикнул он.

— Пойдешь прямо. К реке выйдешь, спускайся по течению до самого распадка… А там вправо возьмешь… — сказал Силантий Рогову.

Рогов поднялся, испуганно глянул на Харитона и медленно пошел по направлению, указанному Силантием. Харитон неодобрительно глянул на Силантия.

— Доберется — его счастье. А не доберется, на мне его крови нет, — сказал Силантий и перекрестился.

Суббота и Зимин, ведя на поводу тяжело навьюченных лошадей, двигались вдоль неширокого ручейка, бежавшего по круглым желтовато-серым камешкам. Зимин остановился, прислушался. Суббота услышал шум, похожий на шум леса в ветреную погоду, но не порывистый, а ровный, спокойный, непрерывный.

— Пришли, — сказал Зимин и спустился к воде.

Суббота последовал за ним. Прозрачная вода ручья давала возможность рассмотреть между серыми, вертикально стоящими пластинками сланца мелкие, хорошо обкатанные камешки. Суббота нагнулся, зачерпнул горсть камешков. Вода стекала с его рук. Он вглядывался в сверкающие на солнце мокрые камешки. Потом поднял глаза на Зимина.

— Здесь? — спросил он растерянно, почти испуганно.

Зимин не ответил, он прошел дальше, вдоль ручья. Суббота двинулся за ним. За поворотом ручья перед ним открылся водопад. Вода широкой полосой падала с невысокой скалы.

Зимин взобрался по скользкому склону наверх. Суббота остался внизу… Зимин прошел выше по ручью и остановился у узкой горловины, где ручей можно было легко перепрыгнуть. Он взял тонкое суковатое бревно и, подсунув под лежавшую у ручья глыбу песчаника, столкнул ее в воду так, что оно перекрыло горловину. Вода устремилась в сторону, огибая плотину, в узкую забитую галькой канаву…

Суббота видел, как водопад постепенно иссякал, пока перед ним не открылась крутая стенка из кварца, блестящая от влаги. Зимин спустился вниз. В том месте, где недавно шумел водопад, в стене кварца проглядывали тонкие, едва заметные прожилки самородного золота.

— Здесь, — сказал Зимин.

— Господи, — прошептал Суббота. — Благодарю тебя, господи, что услышал мои молитвы.

Федякин, Куманин и двое милиционеров пробирались через участок горелой тайги. Они вели лошадей за поводья. Впереди Зуев и Федякин, позади остальные.

Смолокурня открылась, как только они миновали гарь и пересекли узкую полоску кустарников. Несколько черных прокопченных строений стояло на краю леса.

— Иди! — сказал Куманин.

— Куда? — поежился Зуев.

— На кудыкину карусель, — огрызнулся Куманин. — Бери лошадей и иди!

Зуев шел, ведя на поводу двух лошадей, и Куманин видел, как трудно дается ему каждый шаг. Федякин кивнул милиционерам, и они поползли в сторону смолокурни.

Зуев перешагнул через повалившуюся изгородь и, привязав лошадей к столбу от ворот, обошел одно из строений и заглянул внутрь: в пустом, с выбитыми окнами помещении стоял ржавый остов железной кровати, валялись охапки сена.

Скрипнула половица. Зуев отшатнулся. Держа наготове ружье, смотрел на Зуева Ахмет.

— Где лошади? — спросил Ахмет.

— У ворот…

— Почему оставил снаружи? — глаза Ахмета сузились.

Зуев колебался. Опасность, исходившая от Федякина, была все же не так близко, как ружье Ахмета.

— Беги, Ахмет! — дрожащим голосом проговорил Зуев. — Я их не своей волей привел…

— Где хозяин? — снова прищурился Ахмет.

— Взяли его, арестовали. Да вроде бежал…

Ахмет недоверчиво разглядывал Зуева.

Куманин и Федякин ждали. Зуев не показывался. И вдруг из-за сарая показался какой-то человек. Он отвязал лошадей, проворно вскочил на одну из них, схватив другую за поводья, поскакал к лесу. К смолокурне бежали милиционеры.

Куманин и Федякин, стреляя на ходу, бросились к смолокурне. Они нашли Зуева связанным, валяющимся на земле.

— Кто это был?! — спросил Федякин.

— Ахмет… — сказал Зуев, испуганно глядя на Федякина.

— Ахмет?.. — переспросил Куманин. — Кто такой?

— Я-то откуда знаю… Ахмет и Ахмет. До революции каторгу в этих местах отбывал. Золоторотец.

— Каторгу… — задумался Куманин. — Зимин тоже на каторге был… Не одна ли шайка-лейка?

Зуев пожал плечами.

— Чует мое сердце — без Зимина тут не обошлось, — сказал Куманин и сел на траву.

Зуев опасливо поглядывал то на Федякина, то на Куманина.

— Вот что, Федякин. Забирай этого жука, — он кивнул на Зуева. — А мне дай своих ребят. Сделаю проверочку…

Рогов пробирался по тайге. Усталый, измученный, он вдруг остановился. Ему послышались голоса перекликающихся людей, стук топоров.

Лесорубы прокладывали просеку для узкоколейки. Стучали топоры, звенели пилы, с грохотом и треском падали деревья.

Кешка, вытерев с лица пот, спустился к воде и, скинув косоворотку, стал обтираться холодной речной водой.

Рогов, услышав стук топоров, из последних сил кинулся на эти звуки и, продравшись через заросли невысоких кустов, оказался на берегу таежной речушки. Он увидел, как рухнула высокая величественная лиственница, и тут же заметил на другом берегу полуголого паренька. Он хотел крикнуть ему, но, потеряв сознание, упал. Однако паренек заметил его. Он бросился к нему через неглубокую речку, шлепая по воде босыми ногами и, нагнувшись над ним, крикнул:

— Эй, ребята, сюда!

Он нагнулся и приложил ухо к груди Рогова. Через речку бежали двое парней-лесорубов.

— Никак доктор наш новый? — сказал один.

— Он самый, — подтвердил Кешка, и все трое, подняв Рогова, понесли его через речку.

Невдалеке от бревенчатого сарайчика, поставленного Зиминым еще в прежние посещения, горел костер.

Суббота сидел у костра и смотрел на огонь. В костре, уже догоравшем, светились раскаленные угольки… Субботе казалось, что и это сверкающие самородки золота… Зимин лежал невдалеке и вертел в руках сосновую веточку.

— Что будешь делать с золотом, Ефим? — спросил Зимин.

— А ты? Что ты со своим сделал?

— Мое золото далеко. Меня дожидается, — сказал Зимин.

— Ничего. И мое дождется. Думаешь, долго нонешняя власть продержится?! В Библии не зря сказано — ветер приходит и уходит… время собирать камни, время бросать… Придет и мой час, Кирилл Петрович! Бросать камни…

— И какой же это час, Ефим?

— А такой, когда я тут хозяин буду! Дед мой, Кирилл Петрович, двадцать лет на каторге камни ворочал — на этой земле. Отец мой потом ее поливал. Моя она! Я истинный хозяин. «Товарищи» завод балабинский восстановили? Спасибо им! Дорогу на Красную падь строят? Земной поклон! Пусть строят. Все моим будет. Я на это золото все куплю. Весь этот край моим будет. Придет час!

— А если не придет, Ефим?

Зимин бросил веточку в костер. Она затрещала и вспыхнула.

— Умен ты, Кирилл Петрович, а рассуждаешь как дите несмышленое. Нешто не видишь, что власть Советская в нашу сторону потянулась. Сам Ленин говорит — торгуйте, богатейте. Поняли, что на рабочем да на мужике государства не построишь. Год, другой пройдет — мы с тобой первые люди будем. Потому — золото всему голова. Мне бы товарища толкового — я бы горы своротил. А что, если нам с тобой вместе?..

— Нет. Не придет твой час, Суббота. Не жди, — сказал Зимин.

Неожиданно он вскочил и прислушался.

— Ты что? — встрепенулся Суббота.

— Слушай!..

Над водопадом показался всадник. Он огляделся вокруг и исчез.

— Уходить надо, — сказал Зимин.

Суббота бросился к сарайчику, схватил ружье, мешок и побежал к лошади. Зимин чуть помедлил, прислушиваясь, и тоже, взяв ружье, поспешил за ним.

Вскочив на лошадей, они тихо, стараясь не шуметь, поехали вдоль берега.

Куманин подъехал к сарайчику, едва они скрылись. Возле сарая валялись лотки для промывки золота. Невдалеке догорал костер. Куманин огляделся. В просвете, среди вековых кедров мелькнули силуэты двух всадников. Куманин пришпорил коня.

— За мной! — крикнул он появившимся со стороны водопада милиционерам. И пустился в погоню за скрывшимися в лесной чаще всадниками.

Милиционеры помчались за ним, но он далеко опередил их. Он уже различал одного из двоих — тот непрерывно оглядывался и отстреливался на ходу. Куманин узнал Субботу.

— Стой, Суббота, стой! — крикнул он и дал предупреждающий выстрел.

В ту же секунду раздался еще один выстрел, и Куманин вылетел из седла. Лошадь покатилась по земле…

К Куманину подъехали милиционеры.

— Догнать! Это Суббота! — крикнул, вскакивая, Куманин.

Верховые помчались за скрывшимися вдали Зиминым и Субботой.

Куманин рванул дверь и вошел к Федякину.

— Ушли, сволочи! — выдохнул он. — Упустили!

В сердцах он грохнул кулаком по столу так, что газета, покрывающая федякинский радиоприемник, упала на пол.

— Ерундой занимаешься, Федякин! — крикнул он. — А бандиты у тебя под носом орудуют!

— Ерундой?! — обиделся Федякин. — Если хочешь знать, это, может, и есть мое главное дело. Кабы не дисциплина партийная, я бы давно в Москве науку изучал. Потому бандиты все равно переведутся, а радио — это чудо двадцатого века. Радиостанция «Коминтерн» в Москве — тыщи верст отсюда, а я ее слышу. Без никаких проводов.

Он приставил наушники к уху Куманина.

— Слыхал! Артист Собинов, всемирно известный…

— Иди ты со своим артистом! — оттолкнул его руку Куманин. — Ты понимаешь, одного я узнал — Суббота… Он! Точно… Где их теперь искать? Я тебя спрашиваю, где искать?..

И в этот момент в комнату вошел Рогов.

Рогов сидел на месте Федякина и рисовал на листе бумаги план поселка в тайге. Федякин и Куманин, нагнувшись, рассматривали рисунок.

— Горелый скит, — задумчиво проговорил Федякин.

— Как это такое быть может? — сердился Куманин. — Целая деревня в тайге и никто о ней не знает?

— Тайга, — с тайной гордостью сказал Федякин, — в старое время раскольники целыми селами в леса уходили от царского насилия. Лет сто назад губернатор был — Чивилихин, генерал, он на них с войском ходил. Пришел, а те все попрятались — ни души. Ну Чивилихин поселок спалил и ушел. А староверы вернулись, обратно отстроились… Потому и прозвали Горелый.

Куманин обернулся к Рогову.

— А вы откуда Зимина знаете, доктор?

— Зимин приходил ко мне. В Петрограде.

— К вам? Зачем?

— Он искал Тасю…

— Когда.

— Весной.

— Значит, Зимин весной был в Петрограде?

Рогов кивнул.

— Все сходится… Все сходится, Федякин! — воскликнул он и с затаенной ненавистью добавил: — Я этому бывшему офицеру и прежде не доверял — все с усмешечкой, контра, — и, взглянув еще раз на Рогова, добавил: — Чтобы вы, доктор, в курсе были: этот самый Суббота, вот которого вы от смерти спасали, Смелкова, Аркадия Николаевича, у меня на глазах пристрелил…

Рогов вздрогнул, посмотрел на Куманина, задумался.

— Где же он есть, этот Горелый? — сказал Куманин. — Может, кого из староверов порасспрошать?

— Может, кто и помнит, — сказал Федякин, — да не скажет.

— А если мне попробовать? — предложил Рогов. — Меня тут кое-кто помнит… с детства.

Церковь стояла на окраине, среди крепких с железными крышами и высокими воротами староверческих домов. Рогов, задрав голову, глядел на колокольню, откуда несся торжественный, немного печальный перезвон. Он толкнул обитую железом дверь колокольни и стал подниматься по крутой узкой каменной лестнице, ведущей к звоннице.

Щуплый одноглазый мужичонка, несмотря на жару, в валенках и меховой телогрейке держал в руках несколько веревок и сосредоточенно раскачивал языки колоколов. Здесь, наверху, их звон был тяжелым, оглушающим. Звонарь мельком взглянул на Рогова и продолжал дергать за веревки. Рогов слушал и ждал. Наконец звонарь дернул последний раз и бросил веревки. Тяжелый колокол загудел, перекрывая перезвон колоколов поменьше, и, когда все уже смолкли, как бы из уважения к его глубокому низкому голосу, долго еще стоял в воздухе низкий, медленно исчезающий стон.

Звонарь взглянул на Рогова своим единственным глазом.

— Не положено сюда ходить, доктор, — сказал он незлобливо.

— Как поясница, Родион Афанасьевич? — спросил Рогов.

— Какой там Афанасьевич… Родька я, и все тут. Маленько вроде полегче стало.

— Скажи, Родион… это правда, что ты родился в Горелом скиту?

— А тебе почто? Ну, родился. Тому шестьдесят лет как родился… Да полсотни как здесь живу. Нету ноне Горелого. Сгнил небось, лесом порос. Одни медведи по зиме прячутся, А тебе что?

— Видите ли, я интересуюсь историей…

— Это точно, история была, как не быть. Да только кончилась. Как амнистия истинной вере вышла, так история и кончилась…

— А где он находится, этот… Горелый?

— Верст отсюда этак с восемьдесят, почитай. Во-он в той стороне. — Родион показал на юго-восток.

Рогов поглядел в ту сторону, куда показал звонарь. Сразу за городом начиналось необозримое темно-зеленое море тайги. Казалось, что нет ему ни конца, ни края.

Федякин задумчиво бродил по комнате, то дергая себя за усы, то что-то неопределенно посвистывая.

— Он еще сказал, что болота там… будто солдаты этого Чивилихина на обратном пути гибли… — сказал Рогов.

— Болото? — остановился Федякин, что-то припоминая. — Точно! Если от Николиной заимки на юго-запад взять, через десять верст болота начнутся непроходимые.

Он хитровато подмигнул Куманину.

— Есть одна мысль. Пошли!

Они шли по широкому зеленому лугу, начинавшемуся сразу за городом. Здесь собралась большая толпа. На возвышении, в блестящих медных касках оркестр пожарной команды играл марш. Над оркестром трепетало на ветру кумачовое полотнище с призывом: «Вступайте в общество друзей воздушного флота», и невдалеке возвышалась нарисованная на фанере огромная карикатура: толстый зубастый капиталист в цилиндре с ужасом смотрит на красный аэроплан, летящий над ним. На аэроплане было написано: «СССР», а на цилиндре капиталиста — «Антанта».

Толпа смотрела на небо. Там невысоко над лугом, потрескивая мотором, летал аэроплан. Он сделал круг и стал снижаться. Когда он остановился, толпа бросилась к нему. Из кабины вылез летчик, весь в коже, и крепкий кряжистый старик с окладистой бородой. Старик был серьезен и торжествен.

— Что, папаша, архангела Гавриила не видел? — крикнул кто-то из толпы дурашливым голосом.

— Тебя, дурака, видел, — рассердился старик.

Федякин, Куманин и Рогов направились к летчику.

Тася взлетела на вороной кобылке на вершину небольшого холма и так же стремительно понеслась вниз. Из-за холма вслед за ней поднялся бумажный, склеенный из страниц «Нивы», раскрашенный углем змей с длинным мочальным хвостом. Он взмыл кверху, и тут же из-за холма показался Темка. Он взбежал на холм и что есть силы крикнул:

— Пущай!..

Тася оглянулась и ослабила зажатую в руке бечевку. Змей чуточку опустился, но тут же, подхваченный ветром, стал подниматься все выше и выше. Тася соскочила с лошади и передала Темке конец бечевки. Она смотрела на уходящий в небо змей, который постепенно превращался в светлое пятнышко, в солнечный зайчик на голубом небе.

— Вернулись, однако! — услышала она голос Темки и, обернувшись, увидела: к бревенчатым воротам поселка подъехали Зимин и Суббота. Они соскочили с коней и скрылись в воротах.

Вдруг Темка остановился и замер, к чему-то прислушиваясь.

Тася слышала. Откуда-то до них доносилось какое-то странное стрекотание… Оно приближалось, становилось громче.

— Смотрите, барышня, что это? — закричал Темка.

Из-за деревьев на небольшой высоте показался аэроплан. Он летел медленно, но Темке казалось, что летит он с неимоверной быстротой.

— Аэроплан, — сказала Тася растерянно.

— А-еро-план, — повторил мальчик. Испуг его пропал. Он восторженно смотрел на невиданную птицу и, смеясь, хлопал себя по животу. Тася, глядя на него, тоже засмеялась.

— Летают, летают! — кричал, подпрыгивая, Темка.

Из поселка послышались выстрелы.

Когда Тася и Темка вбежали в ворота, они увидели, что мужики палят из ружей, а бабы испуганно крестятся, прижимаясь к забору. С крыльца, втянув голову в плечи, исподлобья смотрел на аэроплан Суббота. В кабине аэроплана можно было различить двоих: летчика в авиационном шлеме и очках и еще одного, сидевшего рядом. Самолет сделал круг над поселком, скрылся из виду, а через некоторое время появился снова, делая новый круг. И снова раздались выстрелы.

Темка бросился к стоявшему ближе всех Губенко.

— Не смей! — чуть не плача, кричал он. — Пусть он летает! Пусть летает!..

Губенко оттолкнул его и выстрелил.

Самолет развернулся и скрылся за деревьями, оставляя за собой тонкий дымный след.

Суббота сидел перед большой квадратной флягой с самогоном, подперев голову кулаком. В комнату вошел Зимин.

— Мы с Тасей уходим. Нам нужен проводник.

Суббота поднял голову.

— Торопишься, — усмехнулся он.

— Я сдержал свое слово. Теперь твоя очередь.

— Ты офицер, тебе положено слово держать…

— Ты дашь проводника! — сказал Зимин спокойно.

— Ишь ты, гонор-то, гонор… Сразу видать, порода. Уйдешь? Навсегда? А я не верю! Никто на свете по доброй своей воле от золота не уйдет! Не верю!

— Да и тебе уходить надо, — по-прежнему спокойно сказал Зимин. — Недели не пройдет — придут они сюда.

— Придут — не уйдут! — стукнул кулаком Суббота. — А только мне уходить некуда! Я со своей земли никуда! Понял?

Он встал, тяжело надвинулся на Зимина.

— Ее у меня, — надрывным шепотом произнес он, — только что с жизнью отнимут. Моя это земля! Моя!

— Не твоя она, — сказал Зимин. — И не будет твоей!

— Будет! Отсюда выкурят — дальше подамся: тайга велика. И ты со мной. Мы теперь с тобой одной цепочкой связаны. Золотой!

Он толкнул дверь и вышел — на крыльце стоял Харитон.

— Тебе чего?!

— Велено передать: в Балабинск люди приехали. Экспедиция — на Ардыбаш собираются.

Суббота оглянулся на Зимина. Тот усмехнулся, и Суббота задохнулся от гнева. Увидев стоявшего невдалеке Силантия, он крикнул ему:

— Силантий! Губенко ко мне! — и, снова обернувшись к Зимину, уже спокойно сказал: — Иди, Кирилл Петрович, опосля поговорим.

Зимин направлялся к загону, где его ждала Тася. У самых ворот его остановил Силантий.

— Ты! — в гневе обернулся Зимин. — Что ты всюду ходишь за мной?!

— Уходи, офицер! — не обращая внимания на окрик, сказал Силантий. — Суббота тебя отсюда живым не выпустит. Забирай Тасю и уходи.

— Куда идти?! Болота кругом! — с отчаянием выкрикнул Зимин.

— Дорогу покажу. Ход есть потайной, которым старики от солдат уходили. Темку забери, пропадет с ними парень. Он проведет.

— С чего это ты обо мне заботишься? — подозрительно оглядел его Зимин.

— Должник я твой перед господом… да и ее благодари, — он кивнул на стоявшую невдалеке Тасю. — Помнишь, на руках ее по бревну нес? Мост я тогда спалил. Кабы не она — стрельнул. Ее пожалел… А может, бог удержал.

— Что-то не пойму я тебя, Силантий…

— А что понимать? Понимать-то нечего… Всю жизнь о богатстве мечтал. Золото! Глаза закрою и вижу — вот оно, рядом, только взять. Поблазнила жизнь, да не далась. Думалось: разбогатею — церковь построю, грехи замолю, Федора загубил, а зачем? Все равно счастья не добыл… Отец плоты гонял по Балабе, так его до сих пор только добром и поминают… Ладно, что уж там… Уходите.

— А ты? С нами? — спросила Тася.

— Мне туда, — он кивнул куда-то в сторону, — ходу нет.

Подземный ход, о котором говорил Силантий, начинался невдалеке. Скрытый нагромождением поваленных деревьев, спуск в него обвалился, и беглецам с помощью Силантия пришлось потратить немало времени, чтобы его расчистить.

Выбитый в гранитной толще горы еще в те стародавние времена, когда здесь скрывались от преследователей самые первые раскольники, он уходил в глубь тайги, давая раскольникам уйти при появлении царских солдат. И не однажды, добравшись до скита, они обнаруживали дома брошенными, хотя по всем признакам люди ушли отсюда недавно. Солдаты уходили, а обитатели скита вновь возвращались.

Зимин, Тася и Темка медленно шли узким коридором, и фонари едва освещали скользкие неровные стены, низко нависший каменный свод.

Наконец впереди появилась крохотная точечка света. Тася остановилась, схватила Темку за руку.

— Что это там? — спросил Зимин.

— Надо думать, пришли, — неуверенно сказал Темка.

Они прошли еще немного. Световая точка превратилась в расплывчатое пятнышко.

— Ну, — сказал Темка облегченно, — и впрямь дошли.

Светлое пятно все приближалось, становилось больше, пока они наконец не убедились, что добрались до выхода из тоннеля.

У выхода стены тоннеля были сырыми, под ногами захлюпала вода, сверху капало, но они ничего этого не замечали, только пошли быстрее туда, откуда веяло свежим воздухом и впереди раскачивалась, как бы приветствуя их, ветка ольхи.

Они вышли среди густого ольшаника, покрывавшего отлогий склон. Снаружи шел дождь и одновременно светило солнце. Отвыкшая от дневного света Тася долго стояла с закрытыми глазами, щурилась от яркого, до боли непривычного света. Когда она наконец обрела способность различать окружающий мир, она увидела небольшую поляну, посреди которой стояла приземистая охотничья избушка, окруженная невысоким плетнем.

— Что это? — спросил Зимин.

— Богачевское зимовье, — ответил Темка.

— А как отсюда добираться, знаешь?

— Бог поможет, — сказал Темка.

— Бог? — Зимин задумчиво покачал головой.

Рогов открыл глаза и поморщился от боли в ноге. Он не понимал ни где он, ни что с ним случилось. Вверху неторопливо покачивались мокрые после дождя верхушки деревьев, одиноко высвистывала простенькую, все время повторяющуюся мелодию незнакомая птица. Рогов приподнялся и увидел аэроплан, искалеченный, с поломанным крылом, лежащий на земле, летчика, придавленного обломками. Он поднялся и, прихрамывая, подошел к нему. Летчик лежал с широко раскрытыми глазами, неподвижно и удивленно смотревшими в небо.

Рогов обвел глазами место катастрофы и вздрогнул, увидев неожиданно появившегося из-за кустов мальчика.

— Темка? — неуверенно произнес Рогов.

Темка вышел из тени и сделал несколько шагов. Он смотрел не на Рогова. Он был поглощен, подавлен видом разбитого аэроплана. Еще вчера он видел его летящим в голубом небе, а сейчас его обломки валялись на земле. И летчик, которого он представлял богатырем, почти волшебником, так же беспомощно лежал на мокрой траве. По лицу мальчика текли слезы. Он не подозревал, что плачет, он все смотрел и смотрел на летчика, на обломки аэроплана. Рогов, потрясенный его горем, не осмеливался его утешить. Он догадывался: в Темке сейчас происходит нечто такое, что навсегда решит его будущее, его судьбу, всю его жизнь.

Темка подошел к летчику, опустился на колени, закрыл ему глаза и перекрестил.

В охотничьей избушке на грубо сколоченной скамье, в луче света из крохотного окошка, прорезавшего сумрачное, неуютное жилье, сидела Тася. Сидела усталая, опустив руки на колени, разглядывая самодельный стол, деревянную миску с крупной, почти черной солью, запыленную бутыль не то с самогоном, не то с керосином.

Зимин стоял у дверей и курил.

Скрипнула дверь, и вошел Темка. За ним показался Рогов. В руке он держал планшет погибшего летчика.

Зимин посмотрел на Рогова испуганно, как на привидение. Рогов слабо улыбнулся Тасе и опустился на скамью. Некоторое время он сидел молча, от усталости закрыв глаза, потом поглядел на Зимина и сказал:

— А вы, Зимин… Вы негодяй!

Зимин вспыхнул.

— Извольте объясниться! — сказал он, сдерживаясь.

— Могу. Могу объяснить, — медленно проговорил Рогов. — Вы воспользовались золотом, найденным экспедицией… Вы вошли в сговор с человеком, который убил инженера Смелкова. Да, да! Ее отца. С Субботой!

Тася испуганно взглянула на Зимина.

— Суббота убил Аркадия Николаевича?! — Зимин ошарашенно уставился на Рогова.

— Вы, конечно, этого не знали?! — с насмешкой сказал Рогов.

— Клянусь всем святым! — Зимин обхватил Тасю обеими руками и, глядя в глаза, почти закричал: — Клянусь тебе, я этого не знал!

Тася всматривалась в его лицо, стараясь осознать то, что сейчас услышала, понять, говорит Зимин правду или нет.

— Какое значение это имеет? — сказал Рогов. — Вы ведь знали, что Суббота бандит, что на его совести десятки, быть может, сотни человеческих жизней? То, что среди них отец Таси, — случайность. А если бы он был для вас чужим? Там, — Рогов махнул рукой в сторону леса, — лежит летчик. Вы его не знаете — он тоже убит Субботой, его бандой. Вы нашли достойного соратника! Нет! — Рогов встал. — Куда бы вы ни убежали, хоть на край света, вы не сможете этого забыть! Вы всегда будете знать и помнить, что вы — негодяй!

Зимин стоял ошеломленный, подавленный, не решаясь взглянуть на Тасю.

Наступила тишина. Слышно было только, как стучит по окну дождь и стекло изредка позвякивает от ветра.

Наконец Тася заговорила.

— Я только потому и выжила, что верила — ты найдешь меня, — тихо сказала она. — Спасешь меня! Но не такой ценой, Кирилл. Не такой ценой.

И снова наступила тишина. Тася плакала. Она плакала беззвучно и безутешно. Зимин сделал движение к ней, что-то хотел сказать, не не смог. Быстро и решительно раскрыл он мешок, вынул две буханки хлеба, сверток с припасами, положил на стол, взял мешок, ружье и вышел.

Дверь с шумом захлопнулась за ним. Тася не двигалась… Долго… вдруг, вскочив, бросилась к двери. За дверью хлестал дождь. Заслоняя глаза от ветра и дождя, Тася сделала несколько шагов и остановилась.

— Кирилл! Кирилл, — крикнула она.

Но ответа не последовало.

— Девчоночка Надя, чего тебе надо, ничего не надо, кроме шоколада. Девчоночка Надя… чего тебе надо… — Куманин бубнил привязчивую песенку, расхаживая по кабинету Федякина. — Тьфу, привязалась! — оборвал он себя, сел на подоконник и взглянул на Федякина.

Тот сидел задумавшись, подергивал свои усы.

— Бензину не хватило? Или разбились? — сказал наконец Куманин.

Федякин подошел к нему, сел рядом.

— Экспедиция утром грузится у Васильянова. Опасно ее сейчас отпускать на Ардыбаш, — сказал Федякин.

— Да… — согласился Куманин. — Экспедицию надо задержать. Пошли!..

Паровозик узкоколейки стоял у самого края уложенного полотна. Дальше шла широкая, заново проложенная просека с подготовленным для укладки рельсов грунтом.

Васильянов подошел к начальнику экспедиции Ваганову, пожилому, худощавому человеку в очках.

— На будущий год к самому Ардыбашу подвезем, — сказа он.

Стоявшая в стороне Дуня с восторженным удивлением смотрела на Митьку. Одетый по-городскому, вроде и не очень повзрослевший, Митька стоял рядом с Вагановым, и тот что-то говорил, обращаясь к Митьке серьезно, без покровительственной улыбки, как к взрослому.

Участники экспедиции разгружали платформу с имуществом, таскали мешки, ящики, снаряжение, выводили из товарного вагона лошадей, когда на место разгрузки подъехали Куманин, Федякин и еще целый отряд вооруженных милиционеров.

— Добрый день! — Куманин соскочил на землю, дружески обнял Митьку. — Должен вас огорчить, товарищ Ваганов….

— Огорчить? — Ваганов поправил очки и выжидающе поглядел на Куманина.

— Вы задержитесь… ну… на некоторое время. Нельзя сейчас отправляться на Ардыбаш. — Куманин говорил с некоторым смущением.

— Вы сошли с ума! — нахмурился Ваганов. — У нас нет времени на ожидание… Лето и так короткое, чего мы должны дожидаться? И до каких нор?

— Пока мы не будем уверены, что дорога на Ардыбаш безопасна, — сказал Куманин.

— Ждать отказываюсь! — заявил Ваганов.

— Понимаю… Но мне бы не хотелось, чтобы с вашей группой произошло нечто вроде того, что случилось с нами в восемнадцатом.

— Сейчас не восемнадцатый!

— Вот потому мы и отвечаем за вашу жизнь, — сказал подошедший к ним Федякин.

И вдруг Митька схватил Куманина за руку.

По просеке к ним приближались трое, по-видимому, очень усталых людей.

— Тася! — крикнул Митька и побежал навстречу.

— Рогов! — Куманин побежал за ним.

— Тася! Настасья Аркадьевна! — Митька остановился перед ней смущенный и радостный.

Рогов протянул Куманину планшет летчика.

— Здесь карта, по которой мы отмечали направление, — сказал он.

Тася обнимала Митьку, на глазах ее появились слезы.

— Митя… Митенька…

В таежном поселке били в набат. Тревожные, гулкие удары колокола поднимались вверх и уносились в тайгу.

Обитатели поселка собрались возле дома Субботы. Они стояли кучками: отдельно те, кто жил здесь спокон веку, старики, дети, бабы; отдельно, кто прибился сюда в страхе перед новой властью, кого привел Суббота.

И совсем отдельно, держа за руку малыша, возле своего дома стояла Марфа.

Все молча смотрели на крыльцо. Ветер, налетавший порывами, трепал бабьи юбки, хлопал ставнями, шевелил волосы ребятишек.

На крыльцо вышел Суббота. Он оглядел собравшихся и крикнул:

— Уходите!

В тишине от скалы вернулось чуть слышное эхо:

— …дите…

— Уходите! — хрипло кричал Суббота. — Бегите отсель к Черному ключу, бегите! Как деды ваши, как прадеды. Уносите добро, уводите жен, малых детей! Потому как Суббота вам больше не защита! Большевики сюда идут! Ни детям малым, ни старикам старым пощады не будет. Дома ваши пожгут, добро разграбят. Собирайте все, что унести можете, остальное в огонь!

Бабы и старики, крестясь, упали на колени. Кто-то из женщин истерически завопил, послышались рыданья. Суббота оглядел собравшихся, заметил Силантия, хмуро глядевшего на него.

— Что стоишь, Силантий! — крикнул Суббота. — Собирайся!

— Надоело зазря живот под пули подставлять. Не желаю больше, — сказал Силантий.

— А я неволить никого не смею. Оставайся! Только тебе, Силантий, что со мной, что без меня, один конец — пуля. А вы?! — крикнул он в толпу. — Чего ждете?! Собирайтесь! Бегите!

Он быстро пошел к дому. Возле ворот стояла груженая телега. Марфа преградила ему дорогу.

— Никуда я не поеду, Ефим! Куда с дитем малым!

Суббота взял мальчика из ее рук и передал Харитону. Тот посадил его на телегу. Оттолкнув Марфу, он вошел в дом.

Из раскрытого окна рванулись языки пламени. Через мгновение Суббота выбежал из дома с горящим жгутом соломы.

— Мое добро им не достанется! — крикнул он и, пробежав через двор, поднес огонь к крыше сарая.

— Не балуй! — крикнул Силантий и, вырвав у него горящий жгут, отбросил его в сторону. — Ты о людях подумал?! Куда им идти?! — крикнул он Субботе. — К Черному ключу? С детьми, с бабами? Сызнова жить начинать? Ты так о людях подумал?!

Суббота слушал его, казалось, слегка даже растерянный, но вдруг, выхватив револьвер, выстрелил. Силантий покачнулся, сделал шаг к Субботе и рухнул на землю.

Суббота поднял с земли горящий жгут и бросил его на крышу сарая. Сухая дранка мгновенно вспыхнула.

Суббота вскочил на коня и крикнул Марфе:

— К Черному ключу уходи! Там жди. Припомнят они Субботу! Вовек не забудут!

Марфа склонилась к Силантию. Силантий приоткрыл глаза.

— Жил, будто не жил, — сказал он чуть слышно.

Стреляя на ходу из ружей, Суббота, Губенко, Прошка и Харитон мчались к загону, где стояли лошади. Испуганные выстрелами лошади, сгрудившись, беспокойно метались из стороны в сторону. Подскакав к ограде, Суббота и Губенко выстрелили в воздух. Несколько лошадей с неистовым ржанием поднялись на дыбы. Табун рванулся, и лошади, ломая перегородки, понеслись к лесу.

— Не видать им моих лошадей, — сказал Суббота, когда они скрылись из виду.

Он оглянулся. Прошка, подхлестывая коня, скакал куда-то в сторону.

Губенко подъехал к Субботе.

— Прошу прощенья, но мне, пожалуй, с тобой не по пути, Ефим. Мне еще пожить охота… До границы рукой подать. Прощай, Ефим! — Он козырнул, пришпорил коня и поскакал прочь.

Харитон с тоской глянул ему вслед, но покинуть Субботу не решился. Страх перед ним оказался сильней.

Куманин и Митька с отрядом милиционеров въехали в распахнутые ворота. Поселок был безлюден. Над пепелищем сгоревших изб летали черные хлопья. Кое-где сгорели только соломенные крыши, а почерневшие срубы уцелели.

Только молельня с крестом посреди площади стояла, не тронутая огнем.

Митька снял шапку.

— Горелый… Видно, ему судьба гореть.

Куманин прислушался. Откуда-то доносились голоса.

— Поют вроде! — сказал Митька.

Они подъехали к церкви. Теперь пение стало хорошо слышно. Куманин сделал знак вооруженным милиционерам, вытащил наган и, спешившись, вместе с Митькой направился к церкви.

Когда они приоткрыли дверь, то увидели, что небольшое пространство церкви заполнено молящимися. Кто-то оглянулся на них, испуганно вскрикнул. Все обернулись. Широко раскрытыми от ужаса глазами смотрели они на вошедших.

Куманин растерянно взглянул на свой наган, стесняясь, сунул в кобуру. То же сделал и Митька.

— Извините, граждане… Продолжайте. Я подожду.

Они вышли, осторожно прикрыв двери.

— Им новую жизнь на блюдечке подносят, а они, как раки, со страху назад пятятся… — сердито бросил он Митьке.

Но Митька увидел идущую к ним женщину с мальчиком и побежал к ней.

— Марфа!

— Митя! — узнала она его и зарыдала.

— Где Суббота?! — крикнул ей Куманин.

— Ушел. Все ушли… разбежались…

Покинув Субботу, Прошка, не зная толком, куда податься, направился к тому месту, где еще недавно держал свой «пост». Миновав усыпанную хвоей тропинку с поваленным деревом, он спустился в неглубокий овражек, оглядевшись, раздвинул кусты и нагнулся, чтобы нырнуть в открывшийся вход неприметной глазу землянки.

Вдруг он почувствовал, что на плечо его легла чья-то рука. Он испуганно бросился бежать.

Не помня себя, карабкался по склону овражка, но, едва выбравшись наверх, увидел Зимина.

Зимин ударом кулака повалил его и прижал к земле.

— Где Суббота? Говори!

— Ушел, — прохрипел Прошка, — дом свой спалил, людей распустил… И ушел…

— Куда?

— На Ардыбаш… — прошептал Прошка и в ужасе закрыл глаза: казачка Дарья, легендарная хозяйка Ардыбаша, склонилась над ним в образе Ахмета.

Зимин отпустил Прошку.

— Убирайся! — процедил Зимин сквозь зубы, и Прошка бросился бежать.

Зимин поднял ружье, лежавшее рядом.

— Иди, Ахмет. Жди меня, где договорились.

— А ты?

— Мне одно дело кончить надо. Одно-единственное. Может быть, единственное настоящее дело в жизни.

Суббота лежал возле пулемета на скале, у самого водопада и не сводил глаз с того места, откуда, по его расчетам, должны были появиться люди. Внизу под ним белоснежными брызгами взрывался водопад. Вода кипела внизу и успокаивалась лишь чуть дальше, где в щетках сланца просвечивали крупинки рассыпанного золота.

Харитон чуть в стороне с беспокойством поглядывал то на Субботу, то в ту сторону, куда был направлен ствол пулемета.

Вдруг сквозь шум водопада послышался какой-то звук. Суббота приподнялся, прислушался. Только чуткое ухо таежного жителя могло услышать далекое, едва различимое в мерном шуме водопада ржание лошади.

Харитон тоже услышал. Он испуганно глянул на Субботу и тихонько, стараясь не шуметь, стал пятиться назад. Потом повернулся и без оглядки бросился бежать.

Суббота, поглощенный ожиданием, не заметил его бегства. Снова, уже слышнее, донеслось ржание лошади.

Суббота облегченно вздохнул. Он поднялся и встал во весь рост на краю водопада. Он знал, что его не увидят из-за поворота, он первый заметит появление людей и приготовится к встрече.

Так он стоял, всматриваясь, прислушиваясь к уже хорошо различимому треску сучьев, перекличке человеческих голосов, когда вдруг ему показалось, что кто-то окликает его — тихо, почти шепотом. Он быстро обернулся и, уже оборачиваясь, успел вытащить револьвер.

— Брось револьвер! — услышал он и увидел перед собой Зимина с ружьем, направленным на него.

— Ты… ты… с ними? — выдавил из себя Суббота.

Зимин покачал головой.

— Нет, Суббота, я сам по себе.

— Не пойму что-то…

— Кто убил Смелкова, Суббота?!

— А… вот ты о чем… — усмехнулся Суббота. — Да ведь, будь Смелков жив, и ты бы до его золота не добрался, — произнес он с издевкой.

В это время на опушке появились Куманин и еще несколько человек вооруженной охраны экспедиции. Суббота, увидев Куманина, забыв о Зимине, бросился к пулемету. Сейчас он видел только Куманина, человека, разрушившего все его планы. Он навел на него пулемет. Но нажать гашетку не успел. Зимин выстрелил. Суббота недоуменно обернулся и, пошатываясь, пошел к нему.

В то же время прозвучал еще один выстрел.

Суббота, уже падая, увидел, как Куманин опускает ружье, а из-за поворота движутся люди и навьюченные лошади.

Суббота рухнул, и водопад сбросил его вниз, на сланцеватые щетки, на то самое золото, которое он не хотел никому отдать. Куманин увидел падение Субботы и бросился к воде. Снизу ему не видно было ни Зимина, ни того, как, бросив ружье, Зимин закрыв лицо руками, медленно, шатаясь, побрел не разбирая дороги в лес в чащу…

Митька, Тася, Рогов — вся экспедиция молча стояла у воды. Суббота лежал лицом вниз, уткнувшись в сланцевые щетки, раскинув руки, будто и сейчас, после смерти, никому не хотел отдавать «своего» золота.

Куманин и Федякин поднялись на скалу, нависшую над водопадом. Рядом с пулеметом валялся туго набитый заплечный мешок. Куманин поднял его, развязал и извлек из него сверток, завернутый в промасленные тряпки. Развернув его, он обнаружил знакомый самородок — тот, что Аркадий Николаевич нашел когда-то здесь, под водопадом…

— Видал?! — показал он его Федякину. — «Бычья голова»…

— Бычья? — спросил Федякин, разглядывая самородок. — И впрямь похоже!..

— Ну… — Куманин поглядел вниз на лежащего в воде Субботу и сказал: — Вот он — Серый… А ты его четыре года разыскивал.

Ахметка и Зимин шли через болота, увязая чуть не по пояс. Где-то вдали лаяли собаки. Кончилось болото, они выбрались на сравнительно твердую землю, поросшую мелким березняком. Пробежав метров пятьдесят, они миновали пограничный столб.

Ахмет бежал впереди. Когда он оглянулся, то увидел, что Зимин остановился.

— Иди, иди! — махнул ему рукой Зимин. — Иди один!..

И, повернувшись, пошел медленно обратно.

Ахмет хотел кинуться за ним, но послышался выстрел. Зимин сделал несколько шагов и, схватившись за столб, покачнулся. Раздался второй выстрел — уже с другой стороны, и Зимин медленно опустился на землю… Ахмет бросился к нему… Зимин был неподвижен. Лай собак слышался все ближе и ближе.

Митька и Куманин прибивали к стене сарайчика, построенного Зиминым, железный щиток с надписью: «Прииск Смелкова».

Участники экспедиции натягивали палатки, таскали ящики.

Тася, стоя рядом с Роговым, смотрела на кривые буквы надписи, на Темку, с любопытством разглядывавшего таинственные для него приборы, извлеченные из ящиков Вагановым, на всех этих людей, которым суждено довести дело, начатое ее отцом, и внезапно возникла перед ней та счастливая давняя минута — отец, нелепо танцующий по колено в воде, размахивающий ружьем, обрызганный струями водопада, выкрикивающий высоким, пронзительно счастливым голосом: «Первый самородок Ардыбаша!»

И бегущие к нему Арсен, Зимин, она…

Нет отца… Погиб Арсен… Зимин… Она знала — Зимина она больше никогда не увидит. Впереди — жизнь. Какая? Она не знала…

Рогов дотронулся до ее плеча. Тася отстранила его руку.

— Не надо, Боря… Не надо… — сказала она тихо.

Content

Пропавшая экспедиция

ДОСТОЯНИЕ РЕСПУБЛИКИ

ПРОЛОГ

Часть первая ОДНОРУКИЙ СТАРЬЕВЩИК

Часть вторая ЦИРКОВОЙ ФУРГОН

ПРОПАВШАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

Часть первая ПРОПАВШАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

Часть вторая ЗОЛОТАЯ РЕЧКА