Андрей Орлов

Экипаж. Предельный угол атаки

© Орлов А., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2016

* * *

Футбольный матч проходил в чисто дружеской атмосфере, далекой от спортивного азарта. В створ ворот игроки почти не попадали, но публика была в восторге. Трибуны взрывались всякий раз, когда мяч по той или иной причине оказывался в какой-либо штрафной площадке.

В перерыве между таймами небритые «футболисты» в мешковатой форме удалились на покой. Шустрые личности в полосатых халатах выволокли на поле железный турник, к перекладине которого была привязана петля, и установили его в центральном круге. Потом они вывели на всеобщее обозрение человека со связанными за спиной руками и потащили к турнику.

Тот почти не упирался, молчал. Он взвизгнул только раз, когда с него стащили тюрбан, подняли на руках и приладили петлю вокруг шеи. Бедняга рванулся, затих, приоткрыл рот и начал ждать неизбежного. Так оно и вышло, но прежде какой-то заботливый человечек пригладил его вздыбившиеся волосы.

Мужики в халатах отхлынули от тела, оно забилось в конвульсиях, разбрызгивая пену и мочу, стекавшую по ногам. Болельщики отозвались приветливым гулом.

Никто не видел, как по окончании этой процедуры в закрытой зоне для гостей поднялись трое. Один был худой, длиннобородый, с постным вытянутым лицом, второй выше, породистый, с черной повязкой на глазу, а третий – просто охранник. Они тихо ушли со стадиона.

За трибунами спортивного комплекса, возведенного много лет назад советскими специалистами, их ждали две машины: джип, опутанный стальными рамами, и мини-вэн с охраной. Боец, сопровождающий важных персон, распахнул заднюю дверь, подождал, пока они рассядутся на кожаных диванах, пристроился рядом с водителем. Маленький кортеж сорвался с места.

В доме губернатора Кандагара, белокаменном особняке в английском колониальном стиле, их уже ждали. На борту грязно-зеленой бронемашины вытянулся и козырнул офицер. Расступилась бородатая охрана, вооруженная западногерманскими портативными автоматами с телескопическими стволами. Склонились в почтительном поклоне господа в шитых серебром тюрбанах и тюбетейках. Длиннобородый поморщился, что-то шепнул одноглазому…

Чайная церемония проходила уже без раздражающей помпезности. Все встали, когда на входе в комнату, обитую бархатом и устланную подушками, появился человек с повязкой на глазу. Он пропустил вперед длиннобородого мужчину. Тот вошел со смущенной улыбочкой, учтиво кивнул, обогнул лежащую на полу шкуру горного барса с растопыренными когтистыми лапами и уселся на ковре перед чайным столиком.

Его лицо уже не казалось постным. Пряча усмешку, он обозрел отлитые в бронзе лица присутствующих, подковообразные бороды, развешанные по стенам старинные пистолеты, усыпанные перламутром и узорной костью, английские ружья с резными ложами. Одноглазый пристроился рядом. Публика почтительно ждала, пока гости нальют себе чай, отопьют из элегантных пиал, отведают сладостей, фруктов.

Обладатель единственного, но, безусловно, всевидящего ока повернулся к помощнику, выразительно повел бровью. Тип с длинной бородой поманил низкорослого очкарика с папкой бумаг под мышкой. Тот подлетел, услужливо склонил голову, разложил на чайном столике бумаги и застыл, ожидая высочайшего повеления. Высокий лоб изрезали разводы мелких морщин – так покрывается трещинами лобовое стекло после удара.

– Говори.

– Над Кандагаром четыре эшелона, – забормотал очкарик. – Много рейсов. Начиная с албанских и кончая американскими.

При последнем слове длиннобородый мужчина непроизвольно дернулся так, словно ему свело шею. Очкарик испуганно осекся – не сказал ли лишнее?

– Американцы… – задумчиво вымолвил обладатель ухоженной бороды, и его тонкие губы расползлись в загадочной улыбке.

Очкарик тоже заулыбался – робко, глуповато. Одноглазый человек отставил пиалу, вытер губы рукавом халата, придвинул к себе бумаги.

– Это кто? – спросил он, ткнув пальцем.

Очкарик склонился, вытянул шею.

– Французы, – пояснил он, проследив за движением короткого пальца с роговым наростом, заменяющим ноготь. – Это словаки. Это шведы.

– Американцы где? – тихо спросил длиннобородый мужчина.

– Вот, пожалуйста. – Очкарик услужливо ткнул пальцем, подслеповато прищурился. – У американцев над нашей местностью четыре рейса. Три пассажирских, один транспортный – «Боинги», старые «Дугласы».

Длиннобородый тип кивнул, взялся за пиалу и погрузился в раздумья.

– Хорошо, – сказал одноглазый и вновь повернулся к помощнику.

Последний четко вызубрил регламент – поманил пальцем европейского вида господина в черных очках. Тот с достоинством приблизился – ни один мускул не дрогнул на загорелом скуластом лице. Выучка Вест-Пойнта обязывала.

– Когда?.. – вкрадчиво осведомился одноглазый.

– Через неделю, босс, не раньше, – ровным голосом известил европеец. – Требуется серьезная подготовка.

– Долго. – Длиннобородый тип поднял голову. – Надо быстрее.

– Неделя, – не меняя интонации, вымолвил европеец. и повторил, очевидно, для тех, кто плохо соображал: – Требуется серьезная подготовка.

Длиннобородый мужчина не стал пускаться в бесполезную дискуссию и покладисто кивнул, мол, специалистам виднее. Субъект с европейской внешностью отступил на заранее подготовленную позицию.

Распорядитель церемонии легким движением указующего перста подозвал очередного участника совещания. Тому было немного за сорок. Он еще не обзавелся сединой, имел располагающую внешность, носил песочного цвета летную форму советского военного образца со срезанными погонами и знаками отличия. Одноглазый кивнул, дескать, ваше слово, уважаемый.

– Американские самолеты над нашей территорией летают только с сопровождением, – отбарабанил летчик. – Их всегда ведут три или четыре истребителя. Янки тщательно отслеживают свои рейсы.

Одноглазый вопросительно уставился на длиннобородого. Тот задумчиво пожевал губами, отпил из пиалы, склонился над бумагами и начал что-то мысленно прикидывать.

– Китайцы? – тихо предположил одноглазый.

Длиннобородый качнул головой, как-то неуверенно коснулся столбика букв и цифр, потом осведомился:

– А это кто, любезный?

Очкарик подлетел к нему, потянулся к бумагам и неловко задел пиалу, которую длиннобородый мужчина держал в отведенной руке. Гость зашипел, отдернул ладонь. Пиала выскользнула из ухоженных пальцев, желтые потеки украсили добротную ткань халата.

16 августа 1995 г. 9 часов 15 минут

Витька Карданников – худощавый паренек со смешливым лицом и вздорным хохлом на макушке – отшатнулся от экрана, где билось в судорогах повешенное тело. В горле пересохло, зачесалась шея. Солнечное утро заглядывало в застекленные двери магазина электроники. Приглушенно бормотал кондиционер.

За витринами торгового центра гудел, искрился на солнце «город купцов» Дубай, главный туристический центр Ближнего Востока, вотчина и любимая игрушка семьи Аль Мактум. Сверкали небоскребы на Шейх Заед Роуд, тянулись в небо серебристые башни-близнецы Эмирэйтс Тауэрз, исправно работал самый крупный в мире торговый центр. Рестораны, клубы, магазины, бары…

Сквозь стеклянную витрину было видно, как проносятся по улице лучшие образцы мирового автопрома. У здания напротив сидел старик в белой чалме и с бельмом на глазу. Он перебирал четки и что-то шептал. Скользнула женщина, закутанная в бесформенную «бурку», повернула голову. Вместо лица – густая решетка паранджи.

Продавец в белом бурнусе спрятался в конце ряда и настороженно следил за единственными посетителями. Глотов – степенный, кряжистый, с жестким ежиком и сросшимися бровями – ковырялся в соседнем телевизоре.

Он покосился на взволнованного спутника и спросил:

– Чего вспотел-то, Витька? Кондишен вроде в норме. – Глотов проследил за работой оператора, который со странной любовью обсасывал в разных ракурсах один и тот же объект, пожал плечами и заявил: – Дикари, что с них взять. Принято здесь так – прилюдно казнить преступников. Футбол дерьмовый, элементы шоу не повредят. Скажи-ка, этот ящик нормальный? – Он ударил ладонью по изучаемому телевизору.

– Нет. – Витька сглотнул, помотал головой. – Дрянь китайская. Трубка – барахло. А вот этот нормальный. – Он кивнул на «Шарп» с диагональю в 21 дюйм, в котором как раз сменилась картинка и диктор стал зачитывать курсы акций.

Витька оторвался от телевизора и двинулся по ряду, уставленному бытовой техникой – видеомагнитофонами, видеодвойками, микроволновыми печами, соковыжималками, какими-то диковинными штуками с сомнительным лейблом «Сделано в Японии».

– Так давай брать. Ты куда? – бросил ему в спину Глотов. – На хрена тебе эти кофевафельницы?

– Сейчас, погоди. Гляну, чего у них в ассортименте.

– Ну, глянь. – Глотов кивком подозвал продавца, который неохотно отклеился от витрины и задумался, стоит ли овчинка выделки. – Давай быстрее, чурбан, шевели чувяками. – Арабского языка, по счастью, Глотов не знал.

– Размечтался, – хохотнул Витька, стаскивая с верхней полки коробку с ксероксом. – На арабских скакунах воду не возят, понял? Слушай, Глотов, отгадай загадку: без рук, без ног, а рисовать умеет!

– А хрен его знает, – простодушно отозвался Глотов. – Сам-то знаешь?

– Ксерокс.

Продавец знал не больше десятка русских слов. Он подходил неторопливо, с достоинством. К российским покупателям в торговых центрах процветающих нефтедобывающих государств относились снисходительно, хотя и без щенячьего восторга.

– Вот таких восемь, понял? – Глотов ткнул в отобранный «Шарп». – Восемь, ферштейн? – Он показал растопыренную пятерню и еще три пальца. – Мелкий опт, соображаешь? Сколько скидка?

Продавец заволновался, закаркал, вращая белками глаз:

– Ноу скидка, ноу… – Он начал размахивать руками, давая понять, что торг здесь неуместен.

– Как это ноу? – возмутился Глотов. – Ты с дуба рухнул, парень? Не шутил бы с серьезными вещами.

– Ноу скидка, ноу, – твердил продавец как попугай.

– Витька, ко мне! – Глотов покрывался краской негодования. – Пошли в другой магазин, нас здесь не любят!

– Бегу, Саня, бегу. – Витька вырулил из-за угла, таща в растопыренных руках огромный плоский телевизор. – Вот этот еще возьмем, в самолете, блин, смотреть будем… Ты что, Саня, серьезно? – запоздало дошло до парня.

Он грохнул телевизор об пол и распрямился в явной растерянности.

– Торговаться не хочет, злодей, – объяснил сложившуюся ситуацию Глотов. – Пойдем через дорогу, там такой же магазин.

– В натуре злодей, – решительно поддержал его Витька. – Да чтоб он подавился своей неземной жадностью!

Задрав носы, они прошествовали мимо растерянного продавца, выбрались на улицу, залитую солнцем.

– Считаю до трех, – пробормотал Глотов, украдкой скашивая глаза. – Даже не так. На счет «три». Один, два…

– Скидка, скидка! – вылетел за ними продавец. – Семь проценты, семь… – Он чуть не врезался в обиженных покупателей и выставил перед собой две растопыренные пятерни. На одной был подогнут мизинец, на другой – большой и указательный пальцы.

– Сейчас вернемся. – Глотов хмурился, чтобы не рассмеяться. – Может быть. Если не передумаем. Ну что, Витька. – Он уставился на хихикающего спутника. – Вот тебе и все Эмираты. Пиво, ночь, вояж по магазинам. А могли бы посетить мечеть Джумейру – прекрасный образец исламской архитектуры, исторический музей, дворец шейха, старый центр в Бар Дубай… Чего там еще в путеводителе было?

– Рынок «сук», – вспомнил Витька.

– Чей рынок? – не понял Глотов.

Роман Вакуленко – нескладный, угловатый, весьма придирчивый уроженец Сумской области – бродил по местному рынку, оберегая карманы от незапланированных инспекций. Рынок гудел, клубился. Пестрели вывески, дуканы. Стучали молотками башмачники. Брадобреи мыли, брили, стригли. Сновали водоносы с бурдюками из овечьих шкур. Дымились шашлычные. Лязг, гомон, лотки с калеными земляными орехами, прочими сладостями и съедобностями. Продавцы всего. Рулоны тканей, ковров, никелированная и медная посуда, подушки на цветных половиках, банки с корицей и тмином, горы фруктов, трав, коренья, грохот наковален, груды корыт и лоханей, витых железных кроватей, нуристанские ножи из нержавеющей стали, дутое стекло, лезвия, парфюмерия, жестянщики, сапожники, мясники, менялы, мелкие лоточники с тряпьем… Над всем этим грохочущим великолепием возвышался лазурный купол мечети, блестел минарет, усыпанный изразцами, с которого пристально взирал на толпу строгий глаз муэдзина.

Вакуленко знал, чего хотел. Он методично обходил торговые точки, заглядывал в палатки. Ювелирную лавочку Роман обнаружил на краю рынка, за палаткой, где розовощекий араб разливал зеленый чай.

Вакуленко перебирал какие-то колечки, бусы, брошки, хитроумные изделия из желтого металла. При этом он косил по сторонам, фиксируя потенциальную опасность. Карманных воришек здесь хватало.

Лопотал торговец с подчеркнуто простодушным лицом, прыгали его малолетние помощники, озирались покупатели. Языковой барьер был непреодолим. Если торговец еще мог связать несколько английских слов, то Вакуленко такое было не по силам в принципе. Он выбрал золотые сережки с рубином и пытался втолковать продавцу, что устраивает его в товаре абсолютно все, за исключением камня.

– Голубые, дурень, – твердил Роман бестолковому торгашу. – Понимаешь ты, чурка необразованная – го-лу-бые! Как глаза у меня. Вот смотри. – Он приложил к своим ушам золотые сережки. – Видишь, у меня глаза голубые? Звучит? Нет. Вот и дочке моей не прозвучит! Голубые! Ты понимаешь русский язык?

Арабы хохотали, надрывая животы и тыча в него пальцами. Какой-то шкет скользнул под рукой, но Роман успел зажать карман с кошельком. Недовольно заурчал черноусый родственник мальчишки, которому не понравилась затрещина, отпущенная его чаду. Вакуленко изобразил покаянным жестом, как ему жаль.

– Какой нада? – проявил торговец незаурядные познания в русском языке.

– Голубые! Ну, как бы тебе объяснить, дубине редкой?.. – Вакуленко завертелся. – Во! – Он ткнул пальцем в женщину в голубой парандже. – Такие голубые!

Дамочка вздрогнула, отвернулась. Откуда ни возьмись материализовался ее муж. Упитанный араб сверкнул глазищами, грозно сделал шаг, намереваясь схватить Вакуленко за воротник. Летчик сообразил, что перегнул, замотал головой и нацелил палец в небо, ослепительно яркое, без единого облачка на горизонте.

– Нет!.. – пробормотал Вакуленко. – Ошибочка вышла, господа хорошие. Небо голубое. – Он тыкал пальцем, словно зенитка, бесперебойно плюющаяся снарядами. – Вот такой надо, понял?

Когда Вакуленко волновался, он машинально говорил чисто по-русски, без украинских штучек. Публика веселилась, торговец морщил лоб, изображая мозговую деятельность. Потом он сообразил, заулыбался, тоже стал посылать пассы в небо.

– Нет как небо, – вещал этот бизнесмен с чудовищным акцентом. – Были, кончились.

– Дубина ты бестолковая! – Вакуленко сжал ладонями виски. – Чего же ты мне голову морочишь битый час!

– Завтра приходи, завтра, – лопотал продавец, ехидно улыбаясь.

За спиной Романа хихикали люди.

«Да это же всемирный заговор!» – догадался летчик. погрозил торговцу пальцем и заявил:

– Ну, смотри, подлец! Я завтра прилечу, чтобы было, понял? А то приду с Серегой, он вам вмиг ГКЧП устроит!.. – Роман посмотрел на часы и понял, что пора на аэродром.

Погрузка уже в разгаре. Карпатов мечется, психует, а народ разбежался, все с утра в городе, никого не собрать. Гражданский экипаж, дисциплина хромает.

Чертыхаясь, он выбирался из толпы, которая вдруг стала как-то прибывать, опутывать. Восток – это дело такое. Увязнешь по горлышко, потом не выберешься.

Грузный «Ил-76», приписанный к Казанскому отряду гражданской авиации, стоял под загрузкой у крайнего терминала летного поля, вблизи ангаров и вереницы складов. Прибывали фургоны, молчаливые арабы стаскивали на землю ящики, волочили их по трапу в нутро самолета.

Карпатов – основательно за сорок, тяжеловатый, сероглазый – сидел в кабине, водил линейкой по полетной карте. Временами он вскидывал руку с часами и косился в иллюминатор, где пылал зноем раскаленный воздух Эмиратов. Напевая «Лето – это маленькая смерть», командир корабля рисовал дальше свои прямые и загогулины. Его взгляд скользнул по датчику топлива. Стрелка упиралась в крайнюю риску: полные баки. То же самое, что перекормленная кошка.

– Марк, ко мне!

Менеджер полета болтался неподалеку и возник как Хоттабыч.

Он всунул в кабину хитроватую физиономию и заявил:

– Слушаю, Владимир Иванович. Загрузка кончается, скоро полетите.

– Сколько ящиков? – Карпатов поморщился.

Временами реакция так называемого флай-менеджера не могла не раздражать его.

– Тысяча четыреста двадцать, – отчитался Марк. – А что?

– Вес?

– Сорок девять тонн. – Менеджер для проформы помялся. – С половиной…

– С половиной? – ядовито процедил Карпатов. – А это? – Он ткнул карандашом в датчик топлива. – Еще девяносто? Твоя работа?

– Ну, моя. – Марк пожал плечами. – Так это самое, Владимир Иванович…

– Ты куда столько набухал? Это же не водка!

Марик покаянно съежился и забормотал виноватым голосом:

– Так здесь дешевле, Владимир Иванович, горючка почти даром. Нам этого добра на четыре полета хватит, сами же потом спасибо скажете.

– Толкать ты будешь? – Карпатов невольно улыбнулся, вспомнив бородатый анекдот: «А теперь, товарищи пассажиры, пристегните ремни. Посмотрим, взлетит ли эта хреновина».

Марик приободрился.

– Толкать не надо, Владимир Иванович. Зачем толкать? Вы же летчик первого класса, гордость и краса воздушного флота, вы сумеете.

– Дальнобойщик я, – буркнул Карпатов, отворачиваясь от хитрой физиономии. – Вожу по ухабам что попало. Ладно, попробуем. Что везем на этот раз?

– Все по закону. – Менеджер отчего-то смутился.

– Твою мать!.. – ругнулся Карпатов. – Я что-то непонятное спросил?

– Патроны. – Марк вздохнул и смог непостижимым образом не покраснеть.

Он деловито раскрыл папочку, которую держал под мышкой, сунул для изучения командиру экипажа.

– Все легально, Владимир Иванович. Груз разрешенный, сами смотрите. По всем правилам воздушных перевозок патроны считаются амуницией. Гуманитарный груз, так сказать. Не режьте без ножа, Владимир Иванович, я знаю, что говорю. Достоверный факт, невзирая на полную, надо признаться, дичь.

– Владимир Иванович! – В кабину всунулся запыхавшийся Вакуленко. – Вы посмотрите, шо делают! Ну куды воны пихают?! Воны мени вси люки обломают, косоручки!.. Марик! – вспомнил он. – Там бутузятся чего-то, вроде ящиков не хватает.

– Как не хватает?! – ахнул Марк, выскакивая из кабины.

Вакуленко опустился на сиденье радиста, вытер рукавом взопревший лоб. Он усердно делал вид, что никуда не отлучался.

– Вот с самого ранья такая катавасия. Все через гузно. А куда летим, командир?

– В Кабул, – проворчал Карпатов, складывая полетную карту и выбираясь из кабины на трап.

Жарища царила неимоверная. Воздух раскалился. Он глянул на часы – десять двадцать утра. Замечательно живем, до отправления несколько минут, а из пяти членов команды присутствуют двое. Включая командира. Опять придется молнии метать.

Тут объявилась еще парочка. Подкатил грузовичок с будкой. Из него выскочили Витька с Глотовым, стали что-то на пальцах объяснять водителю, а они в этой стране демонстративно непонятливые, побежали к кузову. Глотов возился с креплением, Витька рванул обратно и стал сигналить водителю, чтобы встал поближе к трапу.

Затоварились ребята. Где же Серегу носит?

Полетный менеджер энергично ругался с грузчиками. Старший команды, кривоногий араб, совал Марку мятые бумаги, что-то лопотал. В грузе действительно чего-то недоставало. Двое туземцев нехотя потащились к фургонам. Карпатов посмотрел на часы: десять двадцать пять.

Арабы притащили недостающий ящик с таким видом, словно свой отдали, загрузили его в самолет. Довольный Марк поднялся по трапу. Он достал из сумки компактную видеокамеру, пощелкал кнопочками, стал водить объективом по далекому зданию аэропорта, по взлетной полосе, по грузчикам, толкущимся у машины. Закончив работу с антуражем, менеджер повернул объектив, вдумчиво снял богатырский торс капитана, приблизил, запечатлел его меняющуюся физиономию.

– Зашибись! – заключил Марик и немного насторожился – Карпатов с изменившимся лицом медленно спускался к нему. – Вчера купил, Владимир Иванович, – смущенно объяснил менеджер. – У них тут дешево. Сто двадцать долларов – разве это деньги?

– Покажи, – попросил Карпатов.

Марк поколебался, отдал камеру. Карпатов задумчиво повертел эту штуковину в руках, прикинул на вес… и вдруг с размаху шмякнул о бетонку! Марик подавился, ошарашенно уставился вниз. Застыли Витька с Глотовым. Дружно повернулись арабы, толпящиеся у грузовика.

С интересом уставился на разбитую камеру мужчина европейской внешности в черных очках и с выправкой выпускника Вест-Пойнта. Он стоял в стороне и тихо беседовал с сотрудником службы безопасности аэропорта.

– Вы что, Владимир Иванович? – зашлепал губами Марик. – Ведь это же!.. Да как же так?

– Ты что творишь, падла? – процедил Карпатов, наезжая на Марика.

Тот невольно отступил.

– Я же только снять хотел, Владимир Иванович, – бормотал посиневшими губами Марк. – На вечную память, так сказать.

– Угробить нас хочешь? Пшел вон отсюда! Снять он нас хотел на вечную память… На могилу нас снимаешь?

Злость у командира экипажа прошла, озноб остался. Страшная примета для летчика – фотографироваться перед полетом. Ни один пилот на такое не пойдет. Бесполезно объяснять, что это суеверие, предрассудок, полная глупость.

В каждой профессии свои законы. Космонавт – не космонавт, если перед запуском ракеты не напишет на ней «Таня». Музыкант провалит выступление, если в день концерта встанет не с правой ноги и уберет за собой кровать. Моряку возбраняется совать пальцем в небо, если он не хочет навлечь гнев богов и страшный шторм, а еще на корабль, выходящий из гавани, если не торопится обречь его на верную гибель. Врачи не любят меняться дежурствами – покоя не будет в этот день. Саперы не прощаются, уезжая на вызов, не произносят слово «последний» в любом контексте. Пожарные не чистят сапоги во время дежурства, а когда выходят из отпуска, дают полить себя водой, если не желают скорого вызова. Актер, обронивший пьесу или роль, должен непременно на нее сесть и с нею же подняться.

Карпатов поднялся к люку, стараясь не смотреть назад, глянул на часы. Десять тридцать. Где же носит беспутного Серегу?

И тут на краю поля заверещали вразнобой полицейские сирены. Час от часу не легче!..

Он с разгона врезался в воду. Капельки брызг, бисер пузырьков и синяя, глухая, прозрачная до изумления тишина. Видно вплоть до дна, а на самой глубине – красотища неописуемая. Кораллы прилепились к камням, шныряли полосатые неоновые рыбки. Ленивая медуза распростерла щупальца, дремала на окатыше. Над ней завис точеный, словно вышедший из-под фрезы конек-горбунок.

Впрочем, красоты морского дна Серегу не волновали. Наверху, там, где море переходило в небо, висели и плавно покачивались ножки. Их было много, всевозможных калибров, степеней утолщенности, загорелости и даже волосатости. Он медленно плыл, лавировал между прелестями, выбирал деловито, рассматривал их пристально и придирчиво. Кислорода в легких пока хватало. Несколько конечностей Серега решительно отверг. Две из них и вовсе оказались мужскими! Он остановился на обособленных от прочих и оценил – вроде бы ничего, подплыл поближе, сделал круг – правда, вполне себе ничего.

Он ринулся к цели, растопырил руки, но то ли промазал, то ли ножки увернулись. Ухватить вожделенный объект ему удалось лишь за руку. Серега отмочил такой номер и ахнул. На изящном запястье были водонепроницаемые часики, показывающие десять часов пятнадцать минут. Дьявол! Куда умчалось время? Он больше часа болтался по пляжу Мамзар Бич! Парень всплыл, хватая воздух, кашляя.

Из-под резиновой шапочки на него смотрели испуганные голубые глаза вполнеба.

– Ой, вы кто? – спросила девушка на языке родных осин и ухабов.

Серега мучительно застонал.

– Нептун, – ответил сексуальный гигант, прекратив кашлять.

Сумел же ахнуть в воде!

«Эх, Серега, – подумал он. – Тридцать пять тебе, а ведешь себя как подросток, плюющийся гормонами. Когда же ты остепенишься?»

– Тьфу, – сказала девушка, отплывая на безопасное расстояние. – И куда же от вас денешься? Вы везде – в Эмиратах, в Гренландии, на Земле Франца Иосифа…

Все же в небесных глазах блеснул огонек интереса. Эх, профессия!..

– Простите, девушка! – гаркнул он, включая привод в коленках. – С удовольствием проведу с вами бессовестную ночь, день, неделю, а то и всю оставшуюся жизнь! Извините, надо бежать, дела, работа! Приходите завтра. Я буду здесь в это же время!

Он выкрикнул какие-то слова, полный бред о погоде, о том, что его недавно девушка бросила – два метра по воздуху и затылком о стену! – и сильными гребками поплыл к берегу. Серега выкатился из воды и побежал, лавируя между тихих, укутанных по самые глаза аборигенок и их вальяжных, раззолоченных мужей, пробился через стайку карапузов, метнулся к своей одежде.

Нет, она чужая! А как же ориентиры: пляжные кабинки, в метре – волосатое пузо, нацеленное в небо? Он опомнился, визуально уточнил диспозицию. Ориентиры неправильные. Его волной отнесло от пирса. Вдали стояли такие же кабинки, виднелось волосатое пузо. Как сказал один знакомый на далекой исторической родине: «Это не пузо, это я идею вынашиваю».

Серега бросился через пляж, оттоптав кому-то руку, руша замки из песка, добежал до нужного места, сгреб одежду. Он рванул к кабинке – закрыто! И это называется платный пляж – пять дирхамов отдал! Бедолага сделал полукруг, ткнулся в соседнюю – тоже заперто! Кто-то копошился за дверью, ворчливо выражая недовольство.

Серега растерянно вертел головой. Золотистый песочек, люди отдыхают. За камнями умилительная картинка: местная нимфа совершает омовение. Виртуозное занятие – мыться на виду у всех, завернувшись в тряпку от подмышек до лодыжек, да еще и с плотным покрывалом на голове!

Он решился и стянул мокрые плавки на виду у почтенной публики, отягощенной устаревшими представлениями о морали.

Пляж завизжал. Это было нечто. Сотрясение основ! «Загорать и купаться можно только в пляжных костюмах» – предупреждала табличка на входе. Серегу аж мороз продрал, словно под ногами не песок, а льдины.

Он только и успел натянуть свои трусы и брюки, а пляж уже угрожающе гудел. Вопили тетки, укутанные в «купальные» хиджабы, их благочестивые мужья рвались в бой, размахивая кулаками. Серега бросился бежать. А наперерез ему уже летела толпа чернорубашечных полицейских. Откуда? Полиция нравов? Или она у них называется религиозной?

Он метнулся в сторону, махнул через низкую ограду, выбежал на дорогу, увенчанную пальмовыми опахалами. Погоня рассредоточивалась. Ну и бардак же затеял этот русский мужик! Серега смело бросился под колеса едва ползущего «Роллс-Ройса» и уперся руками в капот. Мол, айм сорри, гражданин! Шоколадная физиономия за рулем побагровела от ярости и страха, а беглец перепрыгнул через разделительную полосу.

Завизжали тормоза. Навороченный джип – неужели чистым золотом инкрустирован? – пошел юзом, ввинтился в бордюр, затрещало железо. Серега, сопровождаемый арабской руганью, перелетел встречную полосу и припустил вдоль чистенького тротуара, где уже наметился ажиотаж, вполне резонный в такой вот ситуации.

Он бежал мимо припаркованных машин, выискивая глазами свою, а погоня уже обтекала его с двух сторон. Самый рьяный полицейский с роскошными гренадерскими усами, размахивая дубинкой, мчался наперерез. Серега влетел в арендованный «Опель-Аккорд» восемьдесят восьмого года выпуска. Какое счастье, что здесь так просто взять напрокат машину вместе со страховым полисом! Дверцу он не запирал.

Мотор завелся, на капот хлопнулся полицейский с роскошными усами, расставил руки – не пущу! А сзади уже подбегал его «общественный помощник» – пыхтящий, отдувающийся араб, завернутый в пляжную тряпку. Серега вдарил по газам, но, конечно, на нейтралке, не полный же он кретин! Полицейского как ветром сдуло. Шумахер русского разлива переключил передачу, вырулил на улицу, забитую транспортом, едва не отправил в утиль «Мерседес», запаркованный под носом, и помчался по солнечной дороге, подрезая всех подряд.

Вообще-то, Сереге было весело. Он подумал, что усердию полиции этой страны можно только посочувствовать. За ним гналась целая кавалькада с воющими сиренами. Он мастерски вилял между дорогих лимузинов и хромированных седанов, практически игнорировал педаль тормоза. Мелькали высотные здания из стекла и бетона, белокаменные особняки, утопающие в зелени, люди в светлых одеждах. Магазины, магазинчики, лавочки, закусочные.

Он ушел с набережной под красный огонек светофора и ловко врезался в разделительный барьер, когда из переулка, визжа сиреной, выскочила очередная полицейская машина. И как подкараулили? Он обогнул ее, смяв при этом крыло своей тачки, и помчался дальше.

Сзади крушилось железо, орали люди. Неприятности, если вдуматься, катились за Серегой, обрастая снежным комом. Он нырнул в первый попавшийся переулок, проехал мимо длинного забора, обросшего зеленью и цветами, опять куда-то свернул, затем еще раз, встал под упитанной пальмой. Серега послушал, как за спиной исполнили концерт полицейские сирены, нервно посмеялся. Ох уж эта загадочная русская душа с ее чрезмерной эмоциональной составляющей!

– Успокойся, парень, ты еще не попал, – пробормотал он, посидел, наслаждаясь терпкими цветочными ароматами, глянул на часы, ахнул и включил передачу.

Нет, усердие полиции в этой стране – просто бич божий! Серега выбрался из городского лабиринта на солнечную трассу и покатил по средней полосе с разрешенной скоростью. Или же он просто думал, что соблюдает правила?! На обочине мелькнула машина дорожной полиции, с бордюра спрыгнул еще один блюститель долбанутой арабской законности, взмахнул…

Сереге вспомнился расхожий анекдот. Мол, чем вооружены грабители на всех дорогах мира? Полосатыми палочками!

Он проигнорировал тутошнего гаишника, промчался мимо него. Разноголосые сирены снова били по ушам.

– Мать твою! – заорал он, ударяя кулаком по панели. – Да когда же вы, черти, кончитесь?!

Отбывание срока в арабской тюрьме в жизненные планы не входило. Серега утопил газ до упора, перескочил на третью полосу. До аэропорта оставалось меньше мили.

– Я чего-то не понимаю? – Карпатов шагнул с трапа ему навстречу, губы сжаты, глаза злые.

– Командир, прости, каюсь, не повторится! – провопил Серега, проносясь мимо него в самолет. – Улетаем, на хрен, отсюда, нас здесь не любят!

Он оступился и упал. Карпатов схватил его за шиворот, поволок в самолет, как нашкодившего щенка, пнул в нутро и остановился на краю трапа. Боевик, мама миа!..

Полицейские сирены уже оглушали. Несколько машин встали у тачки, брошенной Серегой за оградой. Люди в черных рубашках просачивались через аэродромный шлагбаум, бежали по квадратам бетонки.

Из самолета выскочил Марк, завертел головой и спросил:

– Что такое, Владимир Иванович?

– Разберись, – процедил Карпатов. – А мы полетели. Тебе же не впервой отмазывать Серегу.

Марк сложил губы бантиком.

– Как же так, Владимир Иванович? Я же с вами лечу, мне в Кабул надо.

– Останешься, кому сказал! – заорал Карпатов. – Не убежит твой Кабул! Давай! – Он толчком придал испуганному менеджеру стартовое ускорение. – И трап отсюда живо увозите!

Командир экипажа шагнул на последнюю ступень. Он уже был в самолете, и все же дернул его черт оглянуться. Плевать на полицейских, дорогу им уже заступали сотрудники безопасности аэропорта, люди арабской наружности, заинтересованные в своевременной отправке груза.

Карпатов встретился глазами с европейцем в черных очках. Тот стоял в стороне, говорил по мобильному телефону и холодно смотрел на пилота, застрявшего в люке.

Карпатов прошел в кабину, не удержался, дал Сереге крепкий подзатыльник и сел в кресло. Серега смиренно сложил лапки на груди, изобразив зайца.

– Да нормально все, командир, ну, подумаешь, задержался…

Карпатов врезал вторично – для тупых.

– Понял, – согласился Серега. – Не повторится, командир.

– В следующий раз практикуй мочегонное с таблеткой йохимбе, – хмуро посоветовал Глотов. – И попробуй попасть в унитаз.

– Да при чем тут баба?.. – возмутился Серега и осекся.

– Что-то быстро он согласился, – задумчиво вымолвил Вакуленко.

– Кто? – спросил Витька, надевая наушники.

– Та Марик ваш… В Кабул не лететь.

– Поехали, нечего трепаться, – шикнул Карпатов.

Машина тяжело выруливала на край взлетной полосы. Владимир Иванович гнал из головы дурные мысли, отдавал команды на взлет, экипаж их слаженно выполнял.

– Перегруз, командир, – поставил в известность Глотов.

– Знаю, – буркнул Карпатов. – Марика благодари.

Он активировал форсаж, машина тяжело покатилась по полосе. Летчики видели, как энергично ругался Марк, окруженный черными полицейскими, переговаривались грузчики.

Человек европейской наружности провожал взглядом самолет, проплывающий мимо него. Он снова достал безумно дорогой мобильный телефон, что-то бросил в него и зашагал к джипу, припаркованному в тени ангара.

Машина замерла, набирая обороты. Турбины выбрасывали воздух, едва не срывая забор из сетки-рабицы. Самолет вздрогнул, покатился по полосе.

– Эх, сейчас бы по бутылочке пивасика на горлышко, – мечтал Витька, побледневший от волнения.

– Не вытянем, командир, – волновался Серега.

– Вытянем, – добродушно пробурчал Вакуленко.

– Может, пари заключите? – предложил им Глотов.

Карпатов чиркнул большим пальцем по кончику носа, потянул штурвал на себя. У самого края полосы самолет оторвался от земли и принялся грузно набирать высоту.

Пилоты хохотали так, что тряслась кабина. Они расслабились. В иллюминаторе ослепительная синь, размеренно гудят турбины, бурая планета где-то внизу, далеко, да и хрен с ней. Серега натянул на физиономию маску для подводного плавания. Он кривлялся как шут гороховый. Все уже были в курсе его похождений.

– Вот только не надо ля-ля, это мое ноу-хау, мужики! Все оценил, учел возможные последствия – и в бой.

– Может и прокатить, – допустил Глотов. – Или нет. Но это ничего. Сломанная челюсть через две недели срастется.

– А если страшная, как крокодил? – спросил Витька. – Ты же по ногам не видишь.

– А задняя скорость для чего? – возразил Серега. – Пардон, мадам, обознался, я к вашей соседке…

– И как это у тебя получается? – с досадой осведомился Витька.

Серега снял маску, искоса глянул на Карпатова. Командир не возражал – мели уж, Емеля.

– Запомни, сынок, и детям с внуками передай. Бабы тоже люди. Бабы тоже хотят. – Довольный говорун откинулся в кресле, можно подумать, изрек глубокую мысль.

– Ну, не знаю, – разочарованно протянул Витька. – Я на Нинку сколько потратил!.. А толку? И так ухаживал, и эдак, и жениться предлагал. А чем закончилось?

– И прожили они долгую семейную сцену. – Глотов хмыкнул.

– Без обид? – Серега усмехнулся. – Ты же знаешь, я твою Нинку долго не уламывал. И в косяки не упиралась, когда в койку тащил. Ну, не мог я смотреть на ее мучения с тобой.

– Конечно, ты же красавец у нас писаный, – буркнул заалевший Витька. – Девица ты наша красная.

Команда грохнула хохотом.

– Ну, не красавец я, конечно, – важно изрек Серега. – Но никому еще не был противен. Понимаешь, Витек, я разгильдяй по жизни, а ты серьезный, основательный и дико положительный мужчина. Ты их грузишь под завязку. Я предлагаю секс и быстро разбежаться, чтобы больше не встречаться. Если увидимся, ничего страшного – еще раз разбежимся. А ты им судьбу преподносишь. Чуешь разницу между судьбой и удовольствием на скорую руку? Вот они и тянут, взвешивают… – Он вскочил.

– Сядь! – сказал Карпатов.

Серега послушно плюхнулся на место.

– Существует мнение, что женщину хлебом не корми, а дай создать семью, – заметил Глотов. – Замуж они хотят.

– Хотят, – согласился Серега. – Но секс и тяжелая семейная жизнь – две разницы. Там легкий кайф, а тут целая вечность. А новое поколение выбирает пепси.

– А еще прокладки, средства от прыщей, кариеса и накипи, – буркнул Глотов.

– Ага. – Серега заржал. – Одобряю, Витек, твое стремление создать семью. Ты же сирота… оно психологически понятно. У тебя отца-матери никогда не бывало.

– Есть отец. – Витька уставился в пол. – Владимир Иванович…

– Это да, – согласился Серега. – Командир нам всем отец родной. Особенно вон Вакуленке. Не, мужики, вы не сечете. – Серега снова вскочил. – Вот покупаешь ты часы, Витек. Или машину. Ты их, блин, перебираешь, присматриваешься, что-то спрашиваешь у продавца, уйму времени загубишь, пока купишь. Потому что надолго. А батон колбасы…

– Ты сидеть можешь? – вздохнул Карпатов, посмотрев на часы.

Сорок минут в воздухе. Пролетели Иран.

– Да не могу я! – разозлился Серега. – Задница устает. Не уставала бы, я стал бы писателем.

Машина вошла в зону турбулентности. Пилоты терпеливо и привычно ждали, пока закончится тряска. Самолет немного снизился. Под ним расстилался марсианский пейзаж: голая каменистая земля, невысокие горы, от которых убегали цепочки отрогов, сухие прокаленные осыпи. С севера приближалась фиолетовая туча.

– Тоска, мужики. – Серега глянул в иллюминатор. – Афганистан, чтоб его!.. Как тут люди живут?

– В Афганистане я пока невесту не искал, – задумчиво пробормотал Витька.

– Здесь нет невест, – подал голос Карпатов.

Он пристально глядел перед собой, сжимая штурвал. В голову командира экипажа снова забирались дурные предчувствия.

– Местные барышни, конечно, специфичные, – вещал Глотов. – Впрочем, была у меня тут одна, чего уж греха таить. Валя из особого отдела. – Маска меланхолии улеглась на маловыразительное лицо штурмана.

– Когда? – удивился Витька.

– Давно. – Глотов вздохнул. – Двенадцать лет назад, в восемьдесят третьем. Ты еще в трусы мочился. Поймали меня по пьяному делу, доставили в особый отдел, а там эта нимфа. Ранили Валюшу через полгода, из «Мухи» по штабу засадили. Народу тогда полегло – страсть. Но вроде ничего, оклемалась, замуж вышла в девяностом. А меня забыла. Всех забыла. Заново жизнь начинала. Так бывает, медики называют такое состояние транзисторной глобальной амнезией.

– Ты шо, воевав тут? – не сообразил Вакуленко.

– Нет. – Глотов помотал головой. – Свиней выращивал да на танцы бегал. Эх!.. – Он вновь прилип к стеклу. – Забросили здесь все, запустили. А ведь при наших, если разобраться, не только воевали. Тысячи тракторов сюда привезли поля пахать, земельную реформу проводили, мелиорацией занимались, пустыни обводняли.

– Зачем мы в Афганистан полезли? – Серега пожал плечами. – Своих проблем, что ли, не было? Бабок уйму вбили. Запустили эту мульку про интернациональный долг.

– Это не мулька. – Глотов напрягся. – Мы свой долг тут выполняли.

– Солдатский – да, – согласился Серега. – Но интернациональный… Перед кем, позвольте спросить? Ты же воевал, знаешь, кто такие афганцы. У них один Аллах на уме, а твой социализм им глубоко по барабану.

– Да, возможно, – неохотно признал Глотов. – Неверными нас считали. Бросались на танки с голыми руками, умирали за Аллаха. Им головы запудрили. Мол, смерть в бою служит пропуском в рай, а там уже ждут каждого семьдесят две девственницы, море жрачки, вечное блаженство. Для них и русского убить почетно, и самому копыта отбросить. Убьешь врага в бою – станешь гази, воином ислама, прикончат тебя – будешь шахидом, мучеником за веру. Вот и лезли под пули, а потом их родственники клялись нас убивать, потому что кровная месть у них. Но не все такие. Были прекрасные парни с абсолютно нормальным пониманием жизни.

– Серега прав, не стоило влезать в эту мясорубку, – заявил Карпатов. – Сколько наших полегло! А по поводу того, зачем ввели войска… Не постичь нам великие тайны Кремля, коллеги. Одни считают, что вторжение в Афган было первой ласточкой. За ней рывок к Персидскому заливу и Индийскому океану. Другие думают, что мы охраняли нашу Среднюю Азию от вторжения дикого ислама, третьи – что у нас вообще никаких планов не было, просто воспользовались моментом и прибрали то, что плохо лежало.

Беда пришла внезапно. Мимо лобового стекла с оглушительным ревом пронеслось гладкое тело истребителя, ушло в фиолетовую тучу.

– А? Шо? – Вакуленко вытянул цыплячью шею.

– Черная кошка дорогу перелетела, – заявил Глотов и машинально хмыкнул.

– Сколько всего неожиданного. – Витька икнул. – А ведь ничто не предвещало чудес!..

– Вроде наш, – неуверенно заметил Серега.

– Какой, к дьяволу, наш, – со злостью проговорил Карпатов. – Откуда в Афганистане наши истребители? Шесть лет, слава Аллаху, как вышли… – Он не сдержался и заорал, багровея: – Совсем они там охренели?! Какой у них эшелон?!

– Товарищ командир! Владимир Иванович! Вас! – Витька побледнел, стащил наушники, протянул Карпатову.

– Жена звонит, – неуверенно пошутил Глотов. – Соскучилась.

Карпатов нацепил наушники, уже догадываясь, что не услышит ничего приятного.

Сквозь треск помех прорезался голос диспетчера, твердящего на ломаном английском:

– Борт четырнадцать двадцать семь, приказываю вам посадить самолет. Борт четырнадцать двадцать семь, приказываю вам посадить самолет…

Он усмирил нахлынувшую панику, резко повернулся к штурману Глотову и спросил:

– Где мы, Сашка?

– Кандагар, Владимир Иванович.

Столица одноименной провинции. Ну и хрень!..

– Сожалею, но мы не можем посадить самолет, – ответил по-английски Карпатов. – Мы следуем в другой аэропорт.

Снова, разрывая барабанные перепонки, мимо пронесся истребитель, но теперь не скрылся в облаках, а проделал дугу и пристроился к левому борту транспортника. Самолеты летели рядом, была видна потертая советская символика на фюзеляже, улыбающаяся физиономия пилота. Летчику было немного за сорок, он обладал располагающей внешностью, улыбался широко и добродушно.

– Говорю же, наши, – неуверенно сказал Серега.

– Хренаши, – зло отозвался Карпатов. – Из прошлого вылезли.

Витька икнул и заявил:

– А я читал, бывают такие дыры в пространственно-временном континууме. Летишь, летишь, и – хлобысть! – ты уже в другом времени.

– Командир, а шо мы веземо? – спохватился Вакуленко.

– Володя, здравствуй. – Эфирные помехи пропали, и голос пилота истребителя прозвучал в наушниках до изумления четко.

Карпатов видел, как тот приветливо помахал рукой.

– Адель? – спросил он неуверенно.

– Рад, что узнал.

– А это что за крендель? – изумился Серега.

– Старый знакомец, – шепнул Карпатов. – Вместе учились в Вологодском училище. Афганец. В то время их много училось у нас. Приятелями почти были. Способный малый.

– Приказываю посадить самолет для досмотра, – снова затрещал в наушниках афганский диспетчер. – В случае неподчинения вы будете посажены принудительно. – Он коверкал английские слова, возникало такое ощущение, что зачитывал по бумажке.

Карпатов хмуро уставился на свой экипаж. Ребята молчали – явно складывали в уме трехэтажные маты.

– Говорит борт четырнадцать двадцать семь, – ровным голосом сказал Карпатов. – Вы не имеете права меня сажать. Самолет принадлежит российским авиалиниям, мы следуем в город Кабул.

– А шо мы таки веземо? – вновь заволновался Вакуленко. – А, хлопцы? Мы шось веземо?

– Ты же за грузом следил! – рявкнул на него Серега.

Вакуленко как-то потух, втянул голову в плечи.

– Володя, посади самолет, на земле разберемся, – вкрадчиво сказал пилот истребителя. – Давай по-хорошему, зачем нам эти скандалы в небе?

– Адель, с какой стати? – возмутился Карпатов. – Наш борт везет гуманитарную по…

– Если вы не посадите самолет, мы откроем огонь, – долдонил диспетчер.

– Владимир Иванович, та нехай им, дурням, давайте сидать, – бормотал Вакуленко, покрываясь серыми пятнами. – Хлопцы, шо в героев играть? А, хлопцы? Та на хрена нам это?

Карпатов чиркнул себя по носу большим пальцем, отключил автопилот и скомандовал:

– Всем пристегнуться. Серега, на ручное.

– Есть, командир! – Серега заискрился от возбуждения.

– Глотов, соседний эшелон… – Он твердым голосом отдавал команды. – Двадцать два девять. Витька, свяжись с отрядом.

– Есть! – гаркнул Витька.

– Рома, приготовься, скинем горючку.

– Та есть, – фыркнул Вакуленко. – Шоб ему бис…

Команда работала слаженно и четко. Серега дерганул несколько тумблеров. Вакуленко распахнул люк машинного отделения.

Витька бормотал:

– Казань, Казань, я борт четырнадцать двадцать семь, как слышите? Прием, Казань.

– К горам пойдем, – сухо проинформировал Карпатов.

Самолет разворачивался, делая вираж. Осталась позади фиолетовая туча, истребитель пропал из вида. Впрочем, ненадолго. Он снова с ревом их нагнал, шарахнул по траверсу трассирующими снарядами!

– Володя, давай жить дружно, – миролюбиво предложил пилот. – Ну, подумай, зачем нам эти заморочки? Присаживайся, давай поговорим.

– Эх, сейчас бы берданку, – размечтался Серега. – Да по этой утке дуплетом…

– Промажешь мимо утки, – мрачно пошутил Глотов. – Медсестра ругаться будет.

– Да шо воны нам зроблять, парни? – продолжал гундеть Вакуленко. – Ну, досмотрят, и все. Хлопцы, товарищи, граждане дорогие…

– Кто командир, ты? – Серега резко повернулся к нему.

– И правда, Владимир Иванович, давайте решать, – робко заметил Витька. – Казань молчит.

Истребитель снова пальнул, трассеры прошили сереющее небо и сгинули в бесконечности.

– Вызывай, не сачкуй, – процедил Карпатов. – Вакуленко!

– Та тут я, куды ж я денусь, – проворчал бортинженер.

– Адель, я сесть не могу, – бросил в микрофон Карпатов. – У меня горючки под завязку. Спалить сначала надо.

– Володя, кончай, а? – попросил истребитель. – Давай садиться, ну что ты, в самом деле?

– У меня горючего полные баки, – повысил голос Карпатов. – Не веришь, заходи, посмотри.

– А у нас приказ, Володя, – добродушно, но решительно гнул пилот. – Не подчинишься – собьют. Оно тебе надо?

– Кто собьет, Аделька? – не понял Карпатов.

Пилот выразительно молчал.

– Владимир Иванович, давайте сидать! – горячился Вакуленко. – Правда. Воны же дурные, пальнут, и мало не покажется!

Серега с Витькой выжидающе смотрели на командира. Посадить самолет с полными баками? Эка невидаль для Карпатова. Глотов отвернулся и расстроенно покачал головой. Слетали, дескать, за хлебушком.

– Ладно, – принял нелегкое решение командир. – Поехали, провались они к чертовой матери.

Истребитель ринулся ввысь. За невысоким кряжем распростерлась долина – земля, изъеденная засухой, плоские крыши примитивных строений, усохшие деревья, прямая лента посадочной полосы, упирающаяся в кучку сараев. Полоса летела к самолету. Уже различались неровности бетонки, жухлые сорняки посредине, взорванная высоковольтная мачта где-то в стороне, путаница проводов и изоляторов, огромная чинара с волнистыми ветвями.

Карпатов посадил машину виртуозно – опыт, куда уж без него. Пилоты, не сговариваясь, прилипли к иллюминаторам. Унылая афганская действительность. Все серое, запущенное. Длинное строение барачного типа в окружении ломаного асфальта – очевидно, местный аэропорт. Во многих окнах даже стекла отсутствовали. Крытые грузовики вблизи ангара, старый советский заправщик, приближающийся трап. Рыло ручного пулемета целилось с крыши. Какие-то люди в длинных одеждах, рыхлых чалмах, вооруженные автоматами торопливо направлялись к застывшему самолету.

– Блин, они с оружием, – очень кстати обнаружил Серега. – А то полетели, командир, ну ее на хрен!.. – Он нервно хохотнул.

Трап не доехал до дверей, когда Карпатов отомкнул люк, перескочил на дребезжащую конструкцию и прыжками, пыхтя от гнева, кинулся вниз. Мелькнуло лицо, поеденное «фитофторой», черные глаза под кустистыми бровями. Первый туземец уже ступил на трап. Командир экипажа храбро отпихнул его. Громила сдернул с плеча автомат, провопил что-то гортанное на языке своей пустыни. Карпатов опять его толкнул – прочь с дороги! – и зашагал в самую гущу, чувствуя спиной, что ребята не сидят, тоже высыпали. Бородатые афганцы расступались, целились в него из автоматов.

«Китайские стволы, – отметил он машинально. – На вороненой стали выбиты иероглифы. Ерунда, стрелять не будут. Не за тем сажали».

Он уперся в рослого субъекта с повязкой на глазу. Тот застыл, расставив ноги. Навороченный тюрбан, добротный халат, подпоясанный белым кушаком. Командиру экипажа пришлось остановиться.

Афганец внимательно смотрел ему в глаза. У него была седоватая, аккуратно постриженная борода, массивный нос картофельной формы. Правую челюсть прорезал глубокий шрам. Что-то подсказывало Карпатову, что хватать за грудки этого джентльмена не стоит.

– Что происходит, господа? Вы за это ответите! Вы силой посадили российский транспортный самолет, нарушив тем самым все международные…

– Где ваш флай-менеджер? – прокаркал на скверном английском недокормленный человечек в криво сидящем тюрбане.

Знакомый голос. Сам диспетчер кандагарского аэропорта спустился с небес?

– Где ваш флай-менеджер? – повторил человечек, косясь на одноглазого начальника, который с ироничной ухмылкой наблюдал за происходящим. – Мы имеем информацию, что вы везете в Кабул оружие!

С трех сторон в тело уперлись китайские автоматы. Суставы заныли от тупой боли. Карпатов покосился через плечо. Члены экипажа по инерции бросились за ним. Люди с внешностью басмачей из советских кинофильмов отрезали летчиков от трапа, сбили в кучу.

– Какое, на хрен, оружие! – орал, распаляясь, Серега. – Командир, объясни этим пещерным людям!..

– Пукалки свои уберите! – шумел Глотов, бросаясь на стволы, как Матросов на амбразуру. Отбивался локтями белый как смерть Вакуленко. Витька, лишившись разума, ударил кого-то ладонью, за что и получил симметричный ответ – ногой в пузо. Он ахнул, согнулся. Оскорбленный афганец вскинул автомат, но прозвучал окрик. Одноглазого типа все слушались беспрекословно. Туземец сплюнул и утух. Вакуленко сцапал Витьку за шкирку, оттащил в сторону.

– Вы просто пираты! – взревел Карпатов и шагнул вперед. – Вы ответите за свои действия! Я сегодня же сообщу в российское консульство… – Он осекся, заметив, как загадочные искорки поблескивали в единственном глазу.

Меньше всего этого парня волновали оргвыводы из Кабула.

«Черт! – мелькнула ужасающая мысль. – Они ведь не имеют никакого отношения к правительству Раббани! Да ведь это же!..»

Карпатов тяжело дышал, одолевая ужас. Так вот почему зашлось его сердце при слове «Кандагар».

Он по инерции сделал шаг вперед. Между ним и одноглазым боссом вклинился типичный басмач, вроде из узбеков, глазки узкие, в рваном треухе с болтающимися ушами, угрожающе поднял автомат. Салават Юлаев, блин! А за оружием не следит. Пуля когда-то расщепила приклад, лопнуло дерево, и обнажилась скоба.

Карпатов не любил, когда у него под носом махали оружием. Он схватился за «калашникова», вывернул вместе с руками и швырнул ствол на землю. Пусть видят, что нарвались на пацифиста! Обладатель автомата отлетел в сторону.

Опять взревели луженые глотки, но уже по другому поводу. Черная толпа вывалила на летное поле из здания аэропорта, из-за ангаров, сараев. Кто-то лез через забор, кто-то под ним! Мужчины, женщины, старики, дети – орущие, грязные, в обтрепанных лохмотьях.

В считаный миг колышущаяся масса заполнила все свободное пространство. Люди рвались, наседали, тянули заскорузлые руки, кричали беззубыми ртами что-то злое и жуткое. Крики сливались в общий гул.

Карпатов невольно попятился. Страшновато. Оглянулся – как там коллеги? Все застыли, вылупились круглыми глазами. В натуре, мужики, эти хомо вовсе не сапиенс!..

Все могло кончиться плачевно. Толпа неумолима. Пленников просто растоптали бы! Но тут одноглазый тип взревел и махнул рукой. Автоматчики устремились наперерез толпе. Та ударилась в них, хорошо потеснила. Но они сдержали напор, встали цепью, заработали прикладами. Люди лезли, тянулись к летчикам, швырялись камнями, которые, слава богу, не долетали до цели.

Приклад разбил лицо чумазому пацану, тот упал на колени, охранник отпихнул его в толпу сапогом. Рухнула, визжа от боли, худая как веник, тетка в парандже. Старик в забавной шапке, похожей на ослиную голову, слишком рьяно размахивал клюкой, попал случайно в ухо охраннику и упал, когда приклад разбил его цыплячью грудку.

Напор толпы удалось сдержать. Люди теснились за цепью автоматчиков, выкрикивали какие-то сумбурные агитки, махали палками. Отползали искалеченные.

Несколько афганцев выслушали приказ одноглазого босса, гуськом побежали к трапу, исчезли в чреве самолета. Прошла минута, и они, победно каркая, снесли по ступеням зеленый ящик, бросили на бетонку. Дерево раскололось от удара, из ящика вывалились, стали раскатываться, бренча по бетону, желтые снаряды!

– Отдайте нам менеджера! – пролаял диспетчер. – Вас мы отпустим. А его надо расстрелять!

Минута молчания была короче, чем пауза между сигналами точного времени.

«Вот оно что, – сообразил Карпатов. – Тот ящик, самый последний. Который якобы забыли в грузовике. Подстава!»

В голове командира экипажа вдруг вспыхнула недавняя картина: Марик – возбужденный, дерганый. Арабы, забрасывающие патроны в грузовой отсек. Неведомый европеец в черных очках, его мобильник, пристальный взгляд. Усердие службы безопасности аэропорта по «обезвреживанию» полицейских, которых привел на хвосте дурковатый Серега.

Началось действительно страшное! Еще звенели, колотились снаряды, а толпа повторно взревела. Ярость биомассы плеснула через край. Охранников смели как картонную изгородь. Взвились палки, арматурные штыри. Одноглазый тип мигом пропал, успел слинять, видя такое дело. Скачками помчался прочь диспетчер. Толпа нахлынула как снежная лавина!

Вот теперь уже летчики бились смертным боем. Терпеть это дело с христианским смирением было глупо, хочешь жить – дерись!

Карпатов работал обоими кулаками. В последние годы командир экипажа раздобрел, заелся, давно не было практики. Он разбил в кровь орущую физиономию, врезал по кривым зубам, обладатель которых никогда не слышал про кариес, отшвырнул страдальца на другого одержимого.

Владимир бросился вперед, очень кстати вспомнив про лучший способ защиты. Он снова бил, ломал растопыренные пальцы, лезущие в лицо. На нем висели визжащие чертенята с чернильными глазами, один вцепился зубами в плечо, другой выкручивал мизинец. Речь о сострадании уже не шла. Он воспитывал подрастающее поколение самым жестким образом, раскрутил как карусель, отправил в толпу сперва одного, затем другого.

Штырь арматуры свалился на стопу, но боли он уже не чувствовал, схватил железку, стал вертеть перед собой. Схлынула толпа, образовался вакуум, что позволило командиру экипажа оценить обстановку, а также достижения и провалы коллег по работе.

Вакуленко отбивался от двух баб, которые лезли на него, растопырив клешни. Он орал на своем великом и могучем суржике, отдирал от себя цепкие длани. Хохол не видел, как сзади к нему подкрадывался юноша, переболевший, судя по коросте на физиономии, чем-то страшным и, безусловно, заразным.

Перепуганный Витька отбивался всеми конечностями, кровь сочилась со скулы на землю. Кто-то толкнул его, Витька не устоял, повалился, но и в партере не потерял достоинство русского летчика. Он крутился, извивался, как танцор брейка, вскочил, вооружился крупной палкой, отоварил первого встречного по хребту и засмеялся злорадно, почти счастливо.

Глотов и Серега держались спиной к спине. Они вошли в раж, орали, совали кулаками во все, что двигалось. Мат царил пятиэтажный. Отбившись, Глотов побежал на выручку Витьке, которого трясли два здоровенных снежных человека. Серега прыгнул, сбил юношу, который уже оседлал Вакуленко, занятого своими делами.

Охранники рассеялись и отбивались поодиночке. Кто-то из них выбрался из толпы, пытался улизнуть.

– Ну что?! – рявкнул Карпатов. – Покажем этим неучам?!

Адреналин хлестнул в кровь пилотов. Серега взревел бизоном, Глотов заулюлюкал, Витька засвистел. Они похватали с земли то, что попалось под руки, встали плечом к плечу и двинулись вперед, кроша и ломая.

Длинная очередь перекрыла рев толпы. Карпатов остолбенел.

– Падай, командир! – Серега толкнул его.

Повалились все. Афганец с перекошенной физиономией, расставив ноги, поливал из автомата поверх голов. Кто-то попытался привстать, и тут же ударила вторая длинная очередь. Карпатов приподнялся – все свои лежали, закрыв головы.

Афганцу было мало, он палил и палил, опорожнил рожок, вставил новый. Пули разлетались веером. Схлынула толпа у здания аэропорта. У стрелка началась истерика. Кровь сочилась с разбитого лба, он что-то каркал, продолжая вести огонь. Ствол автомата раскалился. Афганец вбил третий магазин. Неизвестно, чем кончилось бы все это, но тут к герою подскочил одноглазый босс и задрал горячий ствол в небо. Подлетели еще двое, отобрали автомат.

Толпа опомниться не успела. Началась вторая сцена кровавого действия. В гущу людей врезался «Урал», крытый брезентом. Кто-то не успел отпрыгнуть – захрустели кости. Люди бросались врассыпную, падали, а грузовик неумолимо разрезал толпу. Водитель пробился к летчикам и одноглазому начальнику. Карпатов приподнялся, когда ржавый бампер остановился в шаге от него.

Охранники взбодрились. Двое или трое разгоняли людей, строчили поверх голов, остальные скрутили летчиков, поволокли к машине. Серега по инерции отбивался, попал ботинком кому-то в ухо. Остальные не сопротивлялись. Двое охранников уже топтались в кузове, принимали пленников, бросали на дощатый настил. Витька влетел туда с истошным воплем, завозился в грязи.

– Больно, дурак! – заверещал он, когда Глотов, пущенный как из пращи, отдавил ему лодыжку.

Штурман надрывно, грубо хохотал. Летчиков загрузили в кузов, вместе с ними туда влезли трое охранников. Кто-то побежал, заколотил кулаком по кабине: вези, дескать.

Летчики свесились с борта, тыкали в толпу дулями и кулаками, свистели, улюлюкали.

– Что, зассали, паскуды?! – орал Витька, пытаясь добраться до физиономии живописного создания в лохмотьях, которое цеплялось за борт, не замечая, что машина уже едет.

Витька чуть не вывалился на бетонку. Карпатов охнул, бросился к нему, схватил за ноги. Удар нокаутировал бродягу, тот взмахнул руками и повалился в толпу.

– Покажи личико, Гюльчатай! – Серега хохотал, норовя сдернуть тряпку с головы высокой женщины, которая участвовала в драке наравне с мужчинами.

Проказа удалась, блеснули жгучие черные глаза, рассыпались волосы. Барышня в страхе завопила, бросилась ловить свое хозяйство.

Грузовик вырвался из толпы, обогнул здание аэропорта, покатил по разбитой дороге в город. Фанатики отстали. Летчики рухнули в изнеможении, кто-то стонал, кто-то смеялся. Охранники сидели в глубине кузова, наставив на пленников автоматы. Вакуленко жалобно стонал, хотя особых повреждений не получил.

Территория аэропорта давно осталась позади. Машина катила мимо покосившихся строений, лавируя между повозками, старыми армейскими грузовиками, трескучими трехколесными моторишками индийско-пакистанского типа, людьми на конях. «Урал» проехал мимо ржавой цистерны со странной надписью «Огнеопасно», легковой «тойоты» со снятыми колесами, на капоте которой аршинными буквами было выведено: «ATOYOT». Чумазая ребятня бежала за грузовиком, глазели вслед прохожие.

Водитель свернул с широкой улицы и погрузился в скопление глиняных полуземлянок. Он решил объехать центр второго по величине и значимости города Афганистана, по которому проходил когда-то Великий шелковый путь из Азии в Европу, отмеченный самим Марко Поло.

– Ну что, Витька, будем искать невесту? – вдруг спросил Карпатов.

Витька захохотал дурным смехом настолько заразительно, что остальные тоже стали смеяться. Охранники настороженно поедали их глазами, перешептывались, сжимая автоматы.

– А я все думаю, чего вин так скоро согласився, – вдруг сказал Вакуленко, сел на пол и начал чесаться.

– Кто? – не понял Карпатов.

– Та Марик твой. Тоже ведь в Кабул лететь собирался. Так нет, убежал, долго не рыпался.

– Ага, – согласился Серега. – Сука поганая!

– Гадина! – выплюнул Витька, проковырял дыру в гнилом тенте, разорвал ее пошире и уставился на унылый пейзаж.

Кандагар остался в стороне. Грузовик пылил по тряской дороге. За бортом простиралась барханно-черная равнина, проплывали глинобитные дувалы кишлаков, круглые крыши жилищ, прятавшихся за оградами. И снова каменистая пустыня – дашти, безраздельная вотчина змей, скорпионов, ядовитых пауков. Здесь почти не было растительности, лишь кое-где торчали метелки полыни, верблюжья колючка.

Мосты через засохшие русла рек, поля, огороженные глиняными заборами, полуразрушенные строения виноградных сушилен с черными рядами проемов. «Урал» проехал мимо стада. Сбились в кучу понурые овцы и козы. Каждое животное искало укрытие от палящего солнца, норовило спрятать голову под брюхо соседа. Чем они тут, интересно, питаются?

Машина въезжала в саманный, охрово-серый городок. Первым встречным был ослик, навьюченный незнамо чем и ведомый седобородым афганцем. Вторым – голый по пояс мускулистый хазареец. Потомок воинственного монгола толкал двуколку, забитую древесными обрубками. Шлепали чапли – открытые сандалии из грубой кожи.

– Паскуда твой Марик, командир, – поддержал тему Глотов. – Дерьма кусок. Мне тоже показалось странным его поведение. Такое ощущение, словно он знал о чем-то.

– А чего от нас хотели эти абреки, командир? – поинтересовался Серега.

– Марка они хотели, – буркнул Карпатов. – Патроны – разрешенный груз, снаряды – запрещенный.

– Но мы же не везли снаряды!..

– Подбросили, – подсказал Глотов. – Типичная подстава. А Марик хрен теперь признается.

– А мы тут при чем? – возмутился Витька. – Кто мы такие? Простые дальнобойщики, даже знать не обязаны, что перевозим.

– Вот этим расскажи. – Карпатов кивнул на охранников.

– Ну и рожи, – поморщился Серега. – И как их терпят в правительстве?

Карпатов промолчал. Мнение по данной теме у него еще не сформировалось.

– И что нам теперь делать? – спросил Витька.

– Будем искать тебе невесту. – Карпатов вздохнул, разряжая обстановку.

Вдруг предательский холодок побежал по спине командира экипажа. Все увидели, замолчали. Витька шумно задышал.

Грузовик переползал глубокие колдобины. У пыльного строения валялись горы грязных тюрбанов, халаты, бушлаты, рваные сапоги. По обноскам ползали, выискивая целые тряпки, чумазые оборвыши. Двое одновременно потянули на себя старые армейские штаны с гигантской мотней. Брюки треснули по застежке, «поисковики» возмущенно загалдели.

В том же дворе молчаливые люди в байковых халатах копали мотыгами ямы. Рядом лежали продолговатые свертки ткани, напоминающие коконы. Из них торчали босые ноги.

Карпатов шумно сглотнул. Женщины, закутанные с пяток до макушек, расстилали на свободном участке белые полотнища. Они повернулись, провожая глазами грузовик. Водитель преодолел последний ухаб, прибавил скорость. Из дома вынесли еще несколько тел, одно без головы, другое без рук, третье без лица, бросили на расстеленные полотнища. Кто-то уже тащил завернутого мертвеца к яме, остановился на краю, задумался, что важнее – быстрота или уважительное обращение с усопшими.

– Обязательно надо афганку попробовать, – прошептал побелевшими губами Серега. – Просто ради научного интереса – каковы они? Запасусь марганцовкой, валидолом, натяну десяток презервативов.

Захваченных летчиков провезли через весь городок. Конечным пунктом стал пустырь, окруженный чахлыми домишками и высоченными глинобитными заборами. Вакуленко подозрительно потянул носом. Пахло не салом. Воздух был тяжелый, знойный, насыщенный гнилостными миазмами. Мимо протащился босоногий парнишка в плещущих шароварах. Он нес на спине тяжелый куль, в свободной руке – ведро, вырезанное из консервного жбана с едва проступающими латинскими буквами.

Охранники отогнали людей в глубь кузова, двое спрыгнули, отбросили задний борт. Один из тех, кто ехал в кабине, распахнул кривобокую калитку в ограде.

– Выгружаемся. – Карпатов вздохнул.

Охранники наставили на пилотов автоматы. Крайних мер пленники дожидаться не стали, чертыхаясь, проклиная жару и местную партизанскую власть, спрыгнули на землю и по одному потянулись к калитке. Карпатов машинально отметил, что засов на ней отсутствует.

Открылся двор, посреди которого красовался колодец. В глубине стояло приземистое бетонное строение в виде буквы «П». Летчики побрели к нему, озираясь на охранников.

– Нормально, – с некоторым сомнением заявил Глотов. – Можно жить. Даже окна сохранились.

– На казарму похоже, – заявил Витька, не служивший в армии. – Или на барак, где зэки живут.

– Дом колхозника. – Серега хмыкнул, поднимаясь по расшатанному крыльцу, отворил скрипучую дверь, всунул нос в заброшенное здание.

Изнутри разило застойной вонью.

– Нет, мужики, мы тут ночевать не будем, это чересчур. Эй, ресепшн, мы так не договаривались! – рявкнул он бородачу, наступающему ему на пятки. – Мы требуем уважительного отношения к гостям вашей страны! Где наши люксы с видом на море и отзывчивыми горничными?

Охранник что-то пролаял, доходчиво показал стволом, где люкс и горничные.

Пленники уныло бродили по «номерам», предоставленным им. Большая комната, пол в бетонной крошке, каморка, служившая некогда подсобным помещением, крохотный туалет с желтым от старости белым другом, дверь, заколоченная грубыми досками и ведущая неведомо куда. Пахло гнилью, застарелой штукатуркой. Мебели не было, не считая груды грязных досок в углу, ржавых ведер и одинокого табурета с подкосившимися ногами, сидеть на котором было полезно для тренировки вестибулярного аппарата.

Оба пыльных окна выходили на калитку. Имелось еще одно в противоположной стене, но оно тоже было заколочено. Спальными принадлежностями гостиничный номер не располагал.

– Хорош афганский сервис, – заявил Витька.

– Эй, олухи! – крикнул во двор Серега. – А где кровати? Мы вам не кони спать стоя! – Ответа он не дождался, пнул с досады трухлявый коврик, взметнув столб пыли. – Ну, фашисты, за все ответите!..

Карпатов пощелкал выключателем. Под потолком зажглась пыльная лампочка.

– Зря вы так, ребята: Европа, пять звезд. – Он криво усмехнулся.

– «Рэдиссон афганский», – буркнул Глотов.

Летчики растерянно топтались посреди комнаты.

– Ладно. – Карпатов сбросил оцепенение. – Подурковали и будет. Поехали, мужики. – Он твердым шагом направился к выходу.

– Куда, Владимир Иванович? – поинтересовался Вакуленко.

– Посмотрим, что за городок. Не пленники же мы тут.

– Боюсь, не выпустят. – Глотов покачал головой. – Вы же помните их рожи, Владимир Иванович.

– Ладно, проверим. Вы идете или как?

– Та щось неохота, – неуверенно забубнил Вакуленко.

– Поехали, – встрепенулся Серега. – На рынок сбегаем. Посмотрим, что тут продают.

Затея была глупа. Не успели они прошагать и половину двора, как из калитки высыпали вооруженные бородачи, перегородили дорогу, наставив автоматы. Вперед выступил пожилой отечный афганец с нездоровыми мешками под глазами, шагнул к Вакуленко. Не успел тот опомниться, афганец схватил нательный крестик, дернул, оборвал цепочку. Вакуленко ойкнул, схватился за шею.

– Ты чего творишь, урод?! – Серега выкатил грудь.

– Нельзя! – на ломаном русском пролаял старик. – Такой вещь нельзя!

– Я тебе дам нельзя! – Серега коршуном налетел на охранника, толкнул его, выводя из равновесия, стал отбирать крестик. – А ну отдай, таракан хренов!

Афганец отпрянул в толпу. Крестик остался у него. Охранники недовольно загудели. Старик вскинул автомат, передернул затвор.

– Нельзя! – пролаял он. – Такой вещь нельзя!

– Ох, кто-то сейчас допрыгается, – пообещал Серега и тупо двинулся в драку.

Почин подхватили Глотов и Витька. Даже Карпатов шагнул вперед, сжимая кулаки.

– Я стрелять! – истошно завизжал старик.

Витька съездил по уху заморышу в узбекской тюбетейке. Глотов подхватил с земли палку. Серега пер напролом, как пьяный революционный матрос.

– Стреляй, падла! – орал он, наезжая на старика. – Чего, сука, не стреляешь? Приказа не было? – Серега увернулся от приклада, ударил бородатого под дых, пошел крушить все подряд.

Заулюлюкал Витька, махая палкой. Глотов бросился, сбил с ног еще одного деятеля, желающего размозжить Серегин череп. Карпатов пошел вперед, отшвырнул с дороги незадачливого бойца в тюбетейке, схватил за руку старика, вывернул, разжал пальцы, почти добрался до креста. Но не успел.

На крыше здания, в которое их загнали, объявилась аналогичная публика. Часть дома, обнесенная забором, стыковалась с окружающим миром. Эти парни были настроены решительнее своих коллег. Они загалдели, долбанула по ушам автоматная очередь. Под ногами у летчиков взметнулись фонтанчики пыли.

Витька заверещал, пустился в пляс. Вырвать крестик не удалось. Пленников заталкивали прикладами в барак.

– Не отступать! – зарычал Карпатов.

Кровь ударила ему в голову. Он сбил с ног краснолицего пуштуна в каракулевой шапочке, отшвырнул его с дороги и снова нарвался на ураган огня. Зверское ощущение, что стреляют точно в тебя.

Пальба оборвалась. На крыше гоготали бородачи, тыча пальцами в растерянных летчиков. Крестик снова сплыл. Остались лишь оскаленные физиономии, жуткая вонь от немытых тел.

Вакуленко заныл:

– Владимир Иванович, товарищ командир, хлопцы, не надо. Ну их в болото, придурков. Шо нарываться? Еще подстрелят сдуру. Нельзя, значит нельзя. Пошли до хаты. – Он засеменил к дому.

Ряды российских летчиков дрогнули. Витька выбросил палку, припустил за Вакуленко. Спотыкаясь, озираясь на ржущих охранников, остальные потащились в дом.

– Что ты делаешь, Вакуленко?! – Серега пинком распахнул дверь и так врезал по единственному табурету в доме, что у того отвалилась одна ножка из трех. – Пойди еще им задницы полижи! Мы кто тут – пленные?!

– Некрасиво, Вакуленко, – подтвердил Витька.

– Та хлопцы, та ну их в пень, – вяло защищался Вакуленко.

Он сидел в углу на полу и виновато улыбался. Ноги у него подрагивали.

– У них автоматы, а мы шо? Та ну его, этот крест, вин с алюминя. Не дорогий.

– Не дорогий, нерусь! – передразнил Серега. – Мы русские летчики, понял? А не Албания какая-нибудь драная!

– Они нас строить будут, а мы – «чего изволите»? – возмущался Витька.

Глотов махнул рукой и потащился в угол. Карпатов подошел к окну. Двор опустел. Валялась палка, брошенная Витькой. Ветер гонял по пустырю обрывок целлофановой пленки. Калитка, не имеющая запора, неприкаянно болталась. За ней мелькали какие-то тени. Серая мгла спускалась с небес. Неужели так быстро закончился день?

– Гад старикашка, родинку сорвал! – пожаловался Вакуленко.

Все насторожились, вскинули головы. Вакуленко боязливо трогал алое пятнышко на шее, подносил палец к глазам, вглядывался.

– Где-где? – Витька подскочил к нему. – А ну засвети.

– У матери в гнезде. – Вакуленко беззлобно оттолкнул его.

– Пройдет, – отмахнулся Серега. – Вот если бы он тебе голову сорвал!.. Послушайте, мужики, чего-то не пойму – первый бой мы уже проиграли или с достоинством отступили на заранее приготовленные позиции?

Летчики нестройно засмеялись.

Ближе к ночи «люксовую» гостиницу посетил очередной бандитский выводок. Двое встали у входа, настороженно поводя стволами. Трое внесли личные вещи летчиков: сумки, заплечный рюкзак Сереги, развалившийся и стянутый бечевой чемодан Вакуленко. Они бросили все это в кучку, удалились.

Пленники кинулись проверять свое хозяйство. Поразительно, но все было целым. Видно, грабить дорогих гостей приказа не было, а дисциплина в войске, невзирая на экзотичный экстерьер бойцов, поддерживалась должная.

– Ну что, командир, гуляем? – Серега грохнул об пол двумя флаконами дорогого вискаря, и в его глазах заблестела вечная тема. – Совместим приятное с поллитрой? Спать тут все равно негде, хоть время проведем! У Вакуленко сало есть! Не прячь, Вакуленко, мы уже видели.

– Разрешаю. – Карпатов с достоинством кивнул. – Алкоголь, как известно, вреден только вечером.

– А уже почти ночь! – Глотов засмеялся. – Только руки, мужики, помойте. Нормальный колодец во дворе, там даже ведерко есть. Не забываем, что лучше мыть руки перед едой, чем желудок после нее.

Колодец представлял собой занятное зрелище. Глотов объяснил, что у афганцев все они такие. Борта обильно зацементированы. На перекладине колесо на уровне человеческого роста. Через него перекинут длинный резиновый трос толщиной с пару пальцев. Он вырезан из шины. На обоих концах этого троса прикреплено по ведру. Каждое ведро, как и трос, сделано из шинной резины, сколоченной гвоздями, и для дальней переноски не годится. Ведра опускаются поочередно, а наверху вода разливается в переносные емкости. В качестве таковой сгодилось не слишком ржавое ведро.

Серега после водной процедуры выдал анекдот про отличие русского летчика от рыбы-пилы. Рыба-то пила, а русские летчики пили, пьют и будут пить. Витька вспомнил, что он не пьет. Вакуленко с физиономией мученика-страстотерпца извлекал из непромокаемой обертки сало. Карпатов резал перочинным ножиком колбасу-салями, которую вез домой. Глотов хохотал, заявил, что жизнь дается только в том случае, если за нее взяться, выудил из баула под общие аплодисменты французский коньяк, выбрасывал вакуумные упаковки с копченостями, сыры долгого хранения, деликатесы из морепродуктов.

Пленники накрыли поляну посреди комнаты, расположились кружком. Они забыли о своей нелегкой доле, о неприятностях, связанных с задержкой рейса. Пили из пластмассового складного стаканчика, добытого из чемодана Вакуленко, ржали над Витькой, который к двадцати пяти годам не научился пить. Дело поправимое, пробелы ликвидировали на месте. Витька сильно не ерепенился.

Алкоголь ударил в головы. Пилоты брали бутылки, стаканы, выходили на крыльцо, освещенное фонарями, ржали демонстративно, на публику. Охранники оседлали забор, крышу и угрюмо созерцали великую и ужасную русскую пьянку, не смысля в ней ни уха, ни рыла.

– Эй, лопухи, сало, водка! – ржал Серега. – Хотите попробовать? Слезайте сюда, мы вас угостим, не жалко!

Летчики адресовали охранникам неприличные жесты. Серега демонстрировал средний палец, Глотов – рукав на три четверти. Захмелевший Витька хлопал себя по заднице и подпрыгивал, как козленок.

– Ладно нарываться, – утихомирил команду Карпатов. – Пусть завидуют. Пойдемте в хату.

– Неблагодарная какая-то публика, – согласился Серега. – Пойдемте, мужики, продолжим посиделки.

На свежем воздухе они немного протрезвели. Только Витька клевал носом и дурковато улыбался.

– Что у пьяного на уме? – Глотов хлопнул его по плечу.

– Референдум! – Серега загоготал. – На, Витек, тяпни коньячка. Скисаешь, а время еще детское.

Витька тяпнул, заулыбался. Во взоре парня появился смысл.

– А может, прогуляемся попозже, ребята? Калитка-то открыта, я видел. А эти черти скоро спать улягутся.

– Дополнительная экскурсия для тупых, – засмеялся Глотов. – Витек, ты еще не понял, что нас отсюда не выпустят?

– Бандиты! – Витька неумело выругался. – А кто они такие?.. Владимир Иванович, вы знаете?

– Талибы. – Карпатов вздохнул.

– Вот как? – удивился Вакуленко. – Шо за зверюги такие?

– Исламские фанатики. Отпетые. Экстремисты, маргиналы, ненавидят всех, кто верит в другого бога. Талибаном себя называют. Мечтают насадить пещерный век по всему миру. Женщину – в чадру, мужикам – не бриться, все достижения цивилизации – на слом. И это только верхушка айсберга.

– Ни хрена себе! – Витька покрутил вихрами и протрезвел от испуга.

– Духи, – мрачно вымолвил Глотов. – Мы ушли из Афганистана в восемьдесят девятом, и началась у них дележка. Глотки режут друг дружке, за власть бьются. Раббани и Дустум – это еще, как выясняется, милые, цивилизованные люди. А вот талабы…

– Талибы, – поправил Серега.

– По-русски говоря, студенты духовных семинарий Афганистана и Пакистана, – добавил Карпатов. – Как их там… забыл.

– Медресе, – вспомнил не такой уж необразованный Глотов. – Ага, правительство Кабула мечтают свалить. Кандагар уже у них.

– Студенты? – изумился Вакуленко. – А чего такие грязные?

– Денег нет, – под общий хохот пояснил Серега.

– Ну, мы и попали! – Вакуленко озадаченно почесал за ухом. – А мы як раз тому правительству снаряды веземо.

– Не снаряды, а патроны, – поправил Серега.

– В тебе повылазило, чи шо? – Вакуленко развел руками. – От таки патроны! Легче с того?

– Это тот последний ящик, – буркнул наблюдательный Глотов. – Подстроили, суки.

– А зачем? – спросил Витька и икнул.

– А хрен их знает. – Глотов простодушно пожал плечами.

– Ну, ничего, – сказал Серега. – Мы тут не при делах. Это они там налажали, а мы кто? Просто возим. – Он щедро плеснул в стаканы. – Ну, давайте, командир, за небо ясное!.. Витька, пей! Это же лекарство!

– Да иди ты, – не поверил Витька.

– Серьезно, – уверил Серега и под общий хохот начал рассказывать историю, как слон заболел в зоопарке. Кашлял, чихал. Добавили ему водки в ведро с водой. Наутро слон был абсолютно здоров, зато остальные три начали кашлять.

Карпатов этой ночью пил немного. Ему не хотелось думать о проблемах. Стоит ли волноваться, когда за твоей спиной такая огромная и влиятельная страна? Но мысли лезли в захмелевшую голову. Он считал себя политически подкованным, читал газеты, смотрел телевизор.

Невиданные противоречия разрывали Афганистан к девяносто пятому году. Таджики Раббани и Масуд, узбек Дустум, пуштун Хекматияр – каждый умеренный моджахед тянул одеяло на себя. Они разорвали стонущую страну на несколько удельных княжеств.

Месяца четыре назад студенты-богословы под водительством муллы Мамур Джи вошли в Кабул и стали требовать отставки Раббани. Талибы поклялись, что не вернутся в свои медресе, пока не наведут в стране порядок. Они пытались взять Кабул, но были выбиты оттуда отрядами Масуда и ушли на юг.

Откуда взялась эта напасть? Говорят, она зародилась в недрах Кандагара. Или в лагерях беженцев под Пешаваром. Неплохо потрудились пакистанская секретная служба и корпус пограничной стражи совместно с элитными подразделениями пакистанских десантников генерала Насруллы Бабара.

Один знакомый офицер, имеющий отношение к генштабу, рассказывал Карпатову, как в октябре боевики этой странной организации захватили пограничный город Спин-Болдак и вышибли оттуда вояк Хекматияра, который даже и не понял, кто на него напал. Вместе с городом талибам достался склад с 18 тысячами «калашниковых». Их войско росло как на дрожжах.

Вскоре пакистанцы отправили в Ашхабад конвой из 30 машин с лекарствами. В Кандагаре у аэропорта местные командиры затормозили машины и поинтересовались насчет своей доли. Пакистанцы тут же обратились к талибам с убедительной просьбой. Те атаковали аэропорт, освободили грузовики, расстреляли командиров моджахедов.

В тот же вечер они направились в Кандагар и захватили город в ходе жаркого боя, при этом обзавелись собственной истребительной авиацией и несколькими вертолетами. Месяца через три талибы уже контролировали 12 южных провинций, подошли к Кабулу и Герату, разбили Хекматияра, открыли доступ к столице страны. Махмуд остановил наступление на Кабул, талибы не отчаялись, двинулись на Герат, прихватили авиабазу Шинданд в его окрестностях.

Они орут благим матом про «истинно исламское государство», всех считают лживыми мусульманами, а себя правильными. Насаживают ислам в самом диком, необработанном виде. За воровство отрубают руки, небольно утруждаясь доказательством вины. За супружескую неверность – смертная казнь: забивают камнями, но могут и модернизировать процесс, обрушить на приговоренных стену при помощи танка. За алкоголь, наркотики – плеть. Азартные игры – плеть. За убийство – расстрел, причем исполняет приговор ближайший родственник убийцы. За измену исламу – расстрел. За критику режима – расстрел. За увлечение изобразительным искусством – расстрел. Только Аллах создает что-то живое! Запрещено носить европейскую одежду, слушать музыку, танцевать, смотреть телевизор, хранить фотографии, курить, бриться, носить белую обувь, поскольку таков цвет талибского флага.

А женщины – вообще не люди! Им ничего нельзя! Работать, учиться, носить яркие одежды, случайно показать руку или часть ноги, не говоря уже про голову, появляться в общественном месте без мужского сопровождения…

– Вы не слишком налегайте, парни, – добродушно пробухтел командир экипажа. – Завтра лететь, куда мы такие расписные?

– А мы автопилоту больше не наливаем, – пошутил Серега. – Не бойся, Владимир Иванович, в штопор не сядем.

Узники выпили еще по одной и жадно навалились на еду. Украинское сало с французским коньяком и ирландским виски шло за милую душу.

– Делать-то чего будем, Владимир Иванович? – спросил Глотов.

– Не чавкать, – ответил Карпатов и покосился на него.

– Нет, Владимир Иванович! – Глотов расцвел. – Как говорят китайцы, если человек не чавкает, значит, ему не вкусно.

– Вот-вот, – согласился Вакуленко. – Ты чавкай, Саня, чавкай. А действительно, Владимир Иванович, делать-то чего будем? Мы тут спать и жить не можем. Грязно, вшиво, нас надобно хранить в сухом и прохладном месте.

– Главное, не суетиться. – Карпатов улыбнулся и начал загибать пальцы. – У нас бумаги в порядке – раз. Международных правил перевозки грузов мы не нарушали – два. Посадка самолета незаконная – три.

«А не плевать ли на это талибам?» – мрачно подумал Владимир Иванович, но не стал озвучивать печальную мысль.

– А снаряды? – вспомнил Витька.

– Провокация. По всем документам, мы везем амуницию. Все по закону. Жаль только, день потеряли. Да и Марик за суточные удавится.

– По закону, говоришь? – пробормотал Глотов. – Ну-ну, командир. Не будем забывать, кто нас посадил. Вакуленко прав. Мы везли патроны правительству, с которым борются талибы. Какое им, на хрен, дело до международных правил и незаконных посадок?

– Да кончайте вы о грустном. – Витька жадно сметал провиант.

После трех стаканов в парне проснулся зверский аппетит.

– Точно! – спохватился Серега, поднимая стакан. – Давайте за родину.

– За президента, – хмыкнул Глотов. – Соскучилась Россия по пьяной руке.

Ночь прошла незаметно. О сне пленники не помышляли. Ближе к утру, когда закончились запасы спиртного, Глотов вытряс из пожиток блок американских сигарет, позолоченную зажигалку, которую вез двоюродному брату.

– Давай, – сказал Серега. – Раз уж пошел такой нездоровый образ жизни…

– В помещении не курить, – предупредил Карпатов. и объяснил, когда все с недоумением на него воззрились: – Перегара столько, что взорваться можно.

Пилоты вышли из дома, сели на крыльцо. Покашляли, обругав Глотова, и устроили соревнование – кто дальше зашвырнет окурок.

Антураж был хуже некуда. Бетонные стены, высокий забор, колодец. За оградой надрывно гавкали собаки. Одна из них, ободранная, страшная, с крысиной мордой, пробежала по двору, покосившись на похмельную братию. В зубах она тащила какую-то безголовую тушку, оснащенную голым хвостом. Псина забралась под стену, яростно завозилась и пропала.

– Анекдот напомнила, – меланхолично сообщил Серега. – Собака перед кучкой мяса. Другая пробегает. Мол, ты где столько мяса добыла? – Ну, вот эти кусочки у кошки отняла. – А остальное? – А остальное… кошка.

Пленники долго молчали. Потом Витька издал неприятный горловой звук.

– Подкоп под стеной, – задумчиво возвестил Глотов. – Интересно, пролезем?

Серега не поленился, прогулялся, не вынимая рук из карманов. Он поколдовал у забора, сунул ногу в предполагаемую дыру, чуть не сломал лодыжку и, матерясь, поволокся обратно. Потом Серега поднял палку и швырнул ее за забор вровень с калиткой. Он прислушался, ничего не дождался, обиженно вздохнул и побрел обратно.

– Не сбежим, извиняйте за правду жизни, – обрадовал Серега товарищей по несчастью, пихая бедром Витьку. – Подвинься. Вот если бы мы были змеями!..

Поток креатива не хлынул. Пленники сидели, впадая в прострацию. Говорить и шевелиться не хотелось. В ранний час было не жарко. Где-то за стеной, на невидимом минарете, закричал муэдзин – высоко, протяжно. После пьянки и бессонной ночи любые мелодичные звуки, даже визг бензопилы, показались бы летчикам музыкой. Они сидели и слушали. А муэдзин возвышал голос до молитвенного заунывного пения, словно заколдовывал.

– Созывает, блин. – Глотов вздохнул. – Намаз у них, или чего там?..

– Ага, – сказал Карпатов. – Пять раз в день.

– А ничего, красиво, – подумав, решил Серега. – У Преснякова, конечно, лучше, но ладно.

– Та шо тут красивого? – Вакуленко скривился. – Разве то песня? Тьфу, а не песня! Тоже мне, кот Баян. От ты украинськи песни слушал?

Не дожидаясь, пока объявятся желающие послушать мелодичные украинские песни, он затянул неожиданно высоким, вибрирующим голосом:

– Туман яром, туман долиною!.. – Вакуленко покосился на товарищей, лица которых внезапно охватила сонливость. – Тьфу! Ладно, от на свадьбе моей дони послухаете, як украинцы спивають. Всех приглашаю. Владимир Иванович – посаженый отец. Серега – дружка, Витька с Глотовым… – Вакуленко задумался.

– Можем драку устроить, – предложил Глотов.

Поспать в это утро им удалось немного. На голом полу, с баулами в обнимку. Пленники проснулись, когда им подали так называемый завтрак – по миске желтого риса и сухую лепешку из злака неопознанного происхождения. Они хмуро смотрели, как двуногие личности в халатах выставили это благолепие на пороге и удалились, не сказав ни слова. После бурной ночи и паршивого сна болели головы, ломило кости. Постанывая, летчики подползли к еде, опасливо понюхали ее.

– Дерьмо! – вынес вердикт Карпатов. – Отравимся на фиг.

Вакуленко схватился было за ложку, зачерпнул каши, но встретился взглядом с командиром и мучительно задумался.

– А кушать-то хочется, – простонал Витька.

– Неужели все свое стрескали? – удивился Карпатов.

– Все. – Глотов решительно кивнул. – И сало, и колбасу.

– Может, проверим?

– Проверяли уже.

– Ну вы и жрать!

– Ладно, – решился Серега. – Кто не рискует, тот не ест. – Он уселся поудобнее, зачерпнул кашу, наклонил ложку, страдальчески уставился на то, что стекало обратно в миску, попробовал, выждал несколько мгновений и начал есть.

– Съедобно? – с надеждой спросил Вакуленко.

– Все относительно. – Серега пожал плечами. – Вот скажи, Вакуленко, два волоса – это много или мало?

– Ну, не знаю. Может, и мало.

– Действительно, – Серега кивнул. – Если на голове, то мало. А если в супе – то много. Все относительно, – повторил он с многозначительной паузой.

Отворилась дверь, и в здание просунулась сморщенная физиономия с пупырчатым носом и куцей козлиной бородкой. Пленники выжидающе уставились на посетителя. Человечек смутился, но набрался мужества и вошел. Это был маленький клоп в ватной жилетке и штанах, куда поместился бы еще один такой субъект. Он заискивающе улыбался, приглаживал сальные волосинки, мялся на пороге, постреливал по летчикам блестящими бусинками глаз.

– Впервые вижу застенчивого талиба, – удивился Серега. – Проблемы, уважаемый? Ошиблись квартирой? Желаете поговорить?

– Здравствуйте, – с чудовищным акцентом сказал посетитель.

– Всегда рады, – буркнул Карпатов. – Кто такой?

– Я Миша. – Человечек подошел поближе. – Буду ваш переводчик. Меня прислали…

– Нам нужен переводчик? – Витька насупился.

– Русский, что ли? – процедил Глотов и начал угрожающе подниматься. – Это что же ты, полиглот драный?..

– Нет-нет. – Визитер лихорадочно затряс головой. – Я не русский, узбек, меня зовут… – Тут он произнес сложное слово, которое никто не запомнил и вряд ли решился бы повторить. – Для… чтобы удобно, зовите меня Миша, так вам будет хорошо ко мне обращаться.

– Откуда ты, дружище? – спросил Серега.

– О, это не интересно, – забормотал знаток великого и могучего. – Я родился из Кандагар, тут много узбеки, я работал с ваши солдаты, когда они тут были. Даже ездил в Советский Союз, в Ташкент, два года возил туда…

– Героин, – подсказал Глотов.

– Нет. – Переводчик затряс башкой. – Героин возили другие. Я жил в Ташкент, работал дворник при мечети, пока у вас не началась эта… – Миша открыл рот, чтобы лучше вспоминалось. – Переделка?..

– Перестройка, – поправил Карпатов. – Была такая хрень десять лет назад, до сих пор расхлебываем. Ладно, Михаил, мы жутко рады, что в твоем плотном графике нашлось время заскочить к нам. Бумага есть?

– Да, конечно. – Коротышка вытащил из недр жилетки потрепанный блокнот и замусоленный карандаш. – У вас имеются какой-то пожеланий?

– Садись, пиши, – строго сказал Карпатов. – Самый серьезный пожеланий.

Узбек растерянно повертел головой. Ни стола, ни стула тут не было. Он пристроился на корточки, поместил блокнот в ладошку, с ожиданием уставился на командира экипажа.

– Пиши, – повторил Карпатов. – Да смотри, поменьше ошибок, а то будем тренироваться в орфографии и пунктуации. Требования экипажа самолета бортовой номер четырнадцать двадцать семь, приписанного к Казанскому авиаотряду Российской Федерации. Первый пилот – Карпатов Владимир Иванович. Второй пилот – Валиев Сергей…

– Какой номер? – Переводчик поднял голову и сунул в рот карандаш.

Карпатов повторил номер и заявил:

– Ох, и нерусь ты, Миха!

Он отобрал у переводчика карандаш, склонился, вписал цифры и приказал:

– Пиши дальше.

– Да-да!.. – Узбек яростно закивал, сложил блокнот и сунул обратно в жилетку.

– Эй, ты чего? – возмутился Карпатов. – Пиши, говорю!

– Не надо, нет необходимость. – Переводчик заискивающе заулыбался.

– Как это нет необходимость? – возмутился Серега.

– Кто командир? – Голос переводчика немного окреп.

Заскрипела дверь, и на пороге выросла парочка страшноватых «кудеяров» с автоматами на изготовку.

– Так мы не играем! – заявил Глотов и надулся.

– Я командир, – сказал Карпатов.

– Господин командир, приглашаю вас, это… – Толмач посмотрел в потолок. – Идти. – Он сделал приглашающий жест.

– Куда?

– Приглашаю, – повторил переводчик.

Посторонились «кудеяры», торчавшие в дверях.

– Куда? – повысил голос Карпатов.

– Совсем близко, не надо волноваться.

«Уж я сам решу, волноваться или нет», – подумал Карпатов и заявил:

– Без экипажа никуда не пойду.

– Сначала вы, потом экипаж. – Переводчик почти умолял его. – Да не бойтесь, командир-господин, ничего, не страшно это, недолго. Нас ждет машина за калитка.

– Идите, Владимир Иванович, – убитым голосом сказал Витька. – Постараемся не скучать без вас.

– Блин, замечательно звучит: «командир-господин»! – заметил Серега.

Его везли в Кандагар в трясущемся кузове. Доставили и сбросили на летное поле – растерянного, оглохшего от вибрации. Дюжина бородачей заботливо взяла пленника в кольцо и погнала к зданию аэровокзала.

Талибы неплохо подготовились к мероприятию. Самолет стоял на том же самом месте. Между ним и зданием аэропорта гостеприимные хозяева поставили столы, длинные скамейки, допотопные советские колонки-стоваттники. Трещины в стенах они закрыли транспарантами с арабскими письменами – изречениями из Корана. Толпились люди, журналисты, одетые по-европейски, расставляли штативы с лампами, щелкали фотоаппараты, трещали видеокамеры.

Талибы подтолкнули Карпатова прикладами в спину, усадили за длинный стол. Слева примостился переводчик Миша, справа – знакомый одноглазый тип в белоснежной чалме. Бородачи устроились по бокам и сзади, кто-то развалился на бетонке перед столом. Автоматчики угрожающе дышали в затылок.

Журналисты, человек десять-двенадцать, упоенно снимали, ставили микрофоны на стол, что-то строчили в блокнотах. Двое или трое разговаривали по спутниковым телефонам.

«Самый цвет», поди, собрали», – тоскливо подумал Карпатов.

Он видел бейджики с надписями «Нью-Йорк таймс», «Дэйли мэйл», «Франкфуртер Альгемайне».

Одноглазый босс бросил что-то односложное. Журналисты притихли.

– Вы можете говорить в микрофон, – сказал переводчик, наклонившись к Карпатову.

Командир экипажа должен был делать хорошую мину при плохой игре.

Он сухо улыбнулся, наклонился к микрофону и сказал по-русски:

– Здравствуйте, леди и джентльмены! Я командир российского самолета Владимир Карпатов. Летчик первого класса, сорок восемь лет, женат, имею взрослую дочь. Облетел весь мир, но первый раз на пресс-конференции. Немного волнуюсь. Переводи!.. – Он вызывающе пихнул Мишу под бок.

Тот вытянул шею и что-то зашептал одноглазому боссу. По рядам журналистов прокатилось оживление. Заспанная блондинка что-то черкала «Паркером» в блокноте. Ее партнер, небритый оператор в кожаном пиджаке и вельветовых брюках, заправленных в короткие сапоги, вел съемку. Работа не мешала ему незаметно щипать блондинку за мягкое место. Девица кокетливо хихикала.

Анекдоты про блондинок уже шагали семимильными шагами по планете.

«А правда, что цвет волос влияет на ум?»

«Неизвестно. Но то, что ум влияет на цвет волос – это точно».

Миша что-то лопотал, проглатывая слова. Если это был английский, то Карпатов вещал на суахили. Ему пришлось перейти на язык Объединенного королевства, что вновь внесло оживление в ряды журналистов.

– От себя хочу заявить, что, заставив нас совершить посадку, талибы нарушили все существующие международные соглашения, – сказал Карпатов. – А от лица экипажа скажу, что это обыкновенный разбой. С нами обращаются недипломатично, под угрозой оружия поместили в антисанитарные условия, кормят недоброкачественной едой и при этом превозносят свой поступок до небес, если решились на эту пресс-конференцию. Полагаю, господа, времена робин гудов не прошли. – Карпатов гордо усмехнулся. – Грабители по-прежнему мнят себя героями.

Блондинка хихикнула, но посмотрела на насупленных бородачей и испугалась.

– Надеюсь, что господа талибы уже поняли свою ошибку, – продолжал командир экипажа. – А если не поняли, то должны догадываться, что Россия примет соответствующие меры, адекватно ответит на этот беспрецедентный…

Талибы выбросили еще один козырный туз из рукава! Незримый режиссер, работавший на них, отлично знал свое дело. Отворилась дверь в здании аэропорта, и на летное поле стали выходить люди. Журналисты повернулись, затаили дыхание. Бородачи ухмылялись.

Холодная змейка побежала по спине Карпатова. Испуг сменился жалостью, брезгливостью, отвращением. Этих людей было много, они выходили и выходили. Кто-то сам, кого-то несли на руках, волокли, кто-то со стуком и скрежетом катился на деревянных дощечках.

У командира экипажа возникло такое ощущение, что талибы собрали здесь инвалидов со всего Кандагара! Мужчины, мальчики, старики. У кого-то не было рук, у кого-то ног, у кого-то вообще ничего, только голова и туловище!

Первым ковылял пацан лет тринадцати с обрубками вместо верхних конечностей. Кожа на его лице шелушилась от экземы. За ним катился афганец с физиономией блаженного, обрубленный практически по пояс. За ним бородачи в халатах волокли на деревянных носилках пожилого мужчину. Конечности у него имелись, но явно не работали, свисали засушенными селедками. Правой стороны лица попросту не было – одна сплошная короста.

Действие было тщательно отрепетировано. Инвалидов набралось человек семьдесят. Они обогнули ряды скамеек и под гробовое молчание присутствующих остановились недалеко от стола, за которым сидели главные действующие лица. Калеки сбились овечьим стадом. Кто не мог стоять, опустился на землю. Блондинка отвернулась, сдерживая рвоту. Покрывалась бледностью дама средних лет в кофточке из верблюжьей шерсти.

Журналисты опомнились, развернули аппаратуру. Одноглазый начальник придвинул к себе микрофон, начал говорить неторопливым бархатным голосом. При этом он делал выразительные пассы то на Карпатова, то на инвалидов.

«Вероятно, это я их…» – подумал Карпатов, пихнул Мишу в бок и спросил:

– Чего он там лопочет?

Переводчик сделал страшные глаза, дождался окончания фразы, после чего извлек из кармана мятый листок бумаги, разгладил его ладонью на столе и начал читать срывающимся от волнения голосом:

– Глава движения Талибан Абу Умар говорит, что советские войска за десять лет незаконной оккупации принесли много горя афганскому народу. Погиб миллион мирных жителей Афганистана, многие миллионы остались инвалидами, как эти несчастные В русских тюрьмах… – Тут горе-переводчик замялся и с трудом подобрал слово, показавшееся ему подходящим: – Да, там проживают шестьдесят тысяч афганских людей. Их пытают, над ними издеваются. Мы требуем, чтобы все эти люди были… вернуты на родину Афганистана.

Карпатов громко выкрикнул по-английски, игнорируя микрофон:

– Господа, вам не смешно? Ни один из членов моего экипажа не воевал в Афганистане! Наши войска ушли отсюда шесть лет назад! Узники в российских тюрьмах – это бред! Миллион погибших и миллионы инвалидов – это бред! За годы так называемой оккупации Россия вложила в экономику Афганистана миллионы долларов, построены дороги, жилье, детские сады. Впервые за всю историю люди стали получать хоть какое-то образование…

Карпатов иссяк. Хихикали бородачи. Абу Умар ткнул холеным пальцем в рыжего журналиста, тянущего руку.

Тот поднялся и заговорил:

– У меня вопрос. Английское телевидение, Брюс Кэмпбелл. По достоверной информации, вы перевозили патроны. Можете прокомментировать, господин Карпатов?

– Да, мистер Кэмпбелл. – Карпатов кивнул. – Это так, мы перевозили патроны для законного правительства Афганистана. Но я хочу заявить, что по всем международным нормам патроны не считаются военным грузом. Это амуниция. Если угодно, гуманитарный груз – такой же, как одеяла, продовольствие, лекарства…

– Лекарства? – удивился рыжий англичанин. – Признайтесь честно, господин Карпатов, как вы представляете себе лечение патроном? Лично мне видится только один способ. Или это новая вакцинация – с вертолетов, методом пулеметного обстрела?

Журналисты дружно рассмеялись. Карпатова подхватили под локти, вывели из-за стола, втолкнули в толпу инвалидов. Дышать здесь было нечем, он с трудом сдерживал рвоту. Несколько бородачей легли на бетон, чтобы попасть в кадр. Охранники картинно подняли автоматы, ощерились. Подскочили журналисты, защелкали камеры.

– Я повторяю! – выкрикнул Карпатов. – Ни один член экипажа не принимал участия в афганской войне! Мы, гражданские летчики, не несем ответственности за действия политиков! Наш самолет вез амуницию!

Журналисты продолжали снимать. Талибы делали мужественные лица, дергали Карпатова за одежду, что-то кричали. Пряча ухмылку в бороде, поднялся Абу Умар. Засуетились лизоблюды.

– Вопрос нет?! – закричал Миша. – Пресс-конференция закончена!

Вскинула руку седая дама в кофточке из верблюжьей шерсти. Абу Умар подумал и вальяжно кивнул.

– Журнал «Пари Матч». Мирабель Дежар! – сказала дама приятным низким голосом. – У меня вопрос к русскому летчику! Господин Карпатов, какие, по вашему мнению, шаги может предпринять Россия в связи с вашим задержанием, учитывая, что движение Талибан не признано международной общественностью?

– Мы простые летчики! – выкрикнул Карпатов. – Министров и ответственных чиновников среди нас нет! За действия политиков мы ответственности не несем, но думаю, что реакция России будет адекватной, вменяемой, главное, быстрой!

Он заметил, как переглянулись Абу Умар и обезьяноподобный здоровяк, начальник местной стражи. Охранник кивнул, поманил журналистку пальцем.

Та не почувствовала подвоха, стала протискиваться между коллегами, выбралась к столу, вытянула руку с диктофоном и сказала:

– И еще один вопрос, господин Карпатов. Как был пленен ваш?..

– Мы не пленные, мадам! Недоразумение разрешится, и уже в ближайшие часы нам предоставят возможность…

– Но вас посадили под замок, – перебила его француженка. – С вами обращаются по-скотски, я же вижу по вашему внешнему виду.

Подбежал талиб, занес приклад, ударил женщину по виску. Ноги ее подкосились. Журналистка потеряла сознание, струйка крови потекла по разбитой голове. Карпатов онемел. Талиб подал знак, подскочили еще двое, раздавили диктофон, выпавший из руки женщины, схватили ее за ноги и поволокли в здание аэровокзала.

По-видимому, ничего экстраординарного не случилось. Словно кошку прогнали.

Талибы втолкнули его в калитку. До дома он добрел самостоятельно, по пути сполоснувшись в колодце, вошел, рассеянно улыбаясь, держась за косяки. Экипаж играл в подкидного. Дураком, как всегда, оставался Вакуленко. Он ругался, сетовал на клятую непруху и всемирный заговор москалей.

– Владимир Иванович, скажите этим бисам, чтобы не мухлевали! – обиженно крикнул Вакуленко.

– Что, командир, поехали? – Серега вскинул голову. – Мы уже и вещи собрали.

– А что было, Владимир Иванович? – перебил Серегу Глотов. – Куда вас возили?

– Владимир Иванович, да на вас лица нет! – разглядел Серега. – Вы выглядите так, будто годы уже взяли свое. Случилось что-то страшное?

– Мы не пленные… – невпопад буркнул Карпатов, продолжая глупо улыбаться. – Все отлично, мужики. Через неделю приедет наш консул. Мы не пленные.

Взгляд командира экипажа наткнулся на миску с желтой кашей. Он опустился на колени, начал есть.

Коллеги стояли вокруг него и озадаченно переглядывались. Никто не решался задать ключевой вопрос. Поведение командира внушало им опасение.

– Чего это с ним? – прошептал Витька. – Ведь это ничего, правда, мужики? Это пройдет?

– Мне кажется, что с Владимиром Ивановичем обращались не вполне деликатно, – высказал логичную версию Глотов. – Видимо, он требовал обратно наш самолет и миллион долларов в мелких купюрах.

– Обработали, уроды! – пробормотал Серега. – А чего это он про неделю говорил? Мы уже вещи собрали.

– Ну, через неделю – это нормально, – неуверенно пробурчал Вакуленко. – Через неделю – успею. У дочери свадьба, а я тут в тюрьме чалюсь!

Карпатов вылизал миску, поднял на коллег пустые глаза и прошептал:

– Шумит что-то.

Коллеги встревоженно переглянулись.

– Нет, действительно шумит. – Серега насторожился, завертелся на месте, подскочил к окну, забитому досками, рванул одну, вонзил занозу под кожу и взвыл от боли. Подскочил Глотов, за ним Витька. Они поднатужились, оторвали доску, за ней другую, третью. Яркий свет залил кусочек пространства. Пленники прильнули к ободранному окну, забранному толстыми решетками.

– Вот теперь мы точно в тюрьме, – заявил Серега.

Забора с задней стороны не было. Просматривался фрагмент дороги, какое-то строение, разрушенное снарядом, свалка мусора, несколько домиков, серых от грязи. Небольшая площадь, огороженная бетонными блоками.

Посреди нее стоял «Урал» с тентом, перед ним собралась небольшая толпа. С кузова пафосно вещал пожилой афганец с арабским кинжалом за поясом. Толпа внимательно слушала его. В кузове вырос еще один, с лицом, загорелым до копоти. Он вытащил автомат, свесился, протянул его вниз. При этом загорелый тип орал, как торговец на базаре, расписывающий достоинства своего товара.

Толпа колебалась. Потом из нее выступил молодой парнишка, худой как Буратино. Он робко взял «АК-74», совсем новый, еще в заводской смазке. Новобранец повесил приобретение на плечо и шагнул обратно в толпу. Денег за товар здесь не брали. Каждому по потребностям. От каждого – по способностям. Толпа заволновалась, появился еще один претендент, вытянул руку.

– Забейте вы его, не смотрите на эту мерзость!

Летчики резко обернулись. Карпатов отшвырнул миску, вытер губы рукавом, хмуро посмотрел на своих ребят.

– С возвращением, командир. – Серега ухмыльнулся. – Ну, давай, трещи, где был, что видел. Мы сегодня никуда не едем, правильно?

Ночью пленники спали как убитые, а утром снова стали ждать. Сменилась охрана. Вместо прежних свирепых абреков, наверняка пуштунов, на службу заступили узбеки и тут же выставили на продажу какое-то барахло. Нескладный детина в шерстяных штанах и задубевшей гимнастерке советского образца разложил у колодца на тряпочке золотые украшения, уселся рядом, сложив ноги.

– Была у меня одна подруга из бурятов, – немедленно прокомментировал Серега. – Занималась в секции йоги. Специально для меня доставала пятками до головы. В обнаженном виде. Ох, и красота, скажу я вам, мужики!..

Вакуленко, убежденный в том, что дочери на свадьбу нужны не только сережки, делал периодические вылазки во двор.

Было слышно, как он ругался с чумазым негоциантом:

– Та ты шо?! У тебя повылазило?! Швейцарские часы! Специальный заказ для летчиков! А ты мне суешь якесь барахло!

Вакуленко влетел в дом, зарылся в свои пожитки, выискивая, что бы предложить на бартер без ущерба для собственной жадности, и убежал с чем-то, завернутым в тряпицу. У его товарищей возникло подозрение, что швейцарских часов у Вакуленко двое. По крайней мере одни из них были произведены в Китае.

– Оце бачишь?! – Вакуленко тыкал пальцем в часы. – Полетное время называется! Календарь, секундомер! От так крутишь, да и все! Понял, пень? Давай! Отой браслет на часы! Ты глянь, яки часы! Они же как дети, так и просятся на ручки!

Охранник решительно качал головой. Видимо, китайских часов у него было в избытке. Он накрывал грязными руками браслет со свернувшейся змейкой, на который покушался Вакуленко, совал тому невзрачные сережки.

– Та на кой мне, у меня уже есть! – разорялся Вакуленко и заламывал руки, словно баба, у которой на войне убили мужика. – Не надо твоих сережек! Мне браслет нужен!

Охранник упрямо мотал головой. Вакуленко выл с досады.

Дурное дело было страшно заразительным. Глотов с Витькой болтались по двору, общаясь с остальными коммерсантами. Серега вертелся у огрызка зеркала в расшитом афганском халате, критично что-то подтягивал, рассматривал оторочку, сокрушался над кривыми швами.

– Брак! – компетентно заявил он, вышел во двор и показал охраннику маленькую дырочку. – Видишь, какая она? С галактику, блин! Не пойдет, давай другой. – Серега начал стаскивать халат.

Бизнесмен что-то лопотал, то вскакивал, то садился, разводил руками, смотрел халат на свет, дергал ткань, показывая, какая она крепкая. Серега был непреклонен, требовал другой товар, в итоге добился своего, прибежал в дом, начал мерить, рассматривать оторочку, сокрушаться над кривыми швами.

Глотов задумчиво рассматривал латунный кальян с замысловатой чеканкой и инкрустациями, повествующими об индийской половой жизни.

– На хрена им это барахло? – Он пожал плечами. – Серега, что ли, затоварился?

Карпатов оторвался от книги и буркнул:

– Ага.

Влетел Серега с третьим халатом, отобрал у Глотова кальян, сунул его командиру под нос и осведомился:

– Как думаешь, нормальная вещь?

Карпатов поднял глаза от книги, согласно кивнул и заявил:

– А главное, незаменимая в наших широтах. Кури, Серега, на здоровье. И друзей приводи.

– Или ну его на фиг? – задумался Серега. – Буду я курить этот кальян, что ли? Или пусть стоит – красиво?

– Отличная вещь, – убеждал его Витька, который ничего не менял, не покупал, но принимал живое участие во всех сделках. – Ручная работа, е-мое, а картинки-то какие! Все бабы твои будут.

– Да они и так все мои, – отмахнулся Серега.

Карпатов покачал головой и сделал еще одну попытку углубиться в книгу. Давно он Пикуля не перечитывал.

– Владимир Иванович, товарищ командир! – Вакуленко влетел в дом с такой физиономией, словно во дворе совершил аварийную посадку истребитель талибов. – Я вже не можу! Не отдает! Или морду ему набить? Як будэ Швейцария?

– Суисс.

Вакуленко вспотел от беспрерывной беготни. Вот уж воистину, больше всего энергии мы прикладываем для добычи того, что нам не нужно. Он вновь ковырялся в своей сумке, выбрасывал какие-то коробочки, загадочные предметы, завернутые в тряпочки, выхватил «Поляроид», приобретенный в Эмиратах. Хохол уставился на него, словно это была его собственная рука, которую он сейчас отрежет.

– А ты скажи этому гаду, что у тебя ничего больше нет, – мудро посоветовал Витька. – Они в таких случаях сразу скидывают, добренькие становятся.

– А вдруг нет? – взвился Вакуленко. – А завтра вже лететь! А вдруг он не принесет? А как я без этого браслета? Вот не хватает. Я вже все поменял! Ну, правда, браслетик важкий! Там граммов пятьдесят золота!

– Действительно засада, – посочувствовал Серега.

Подвывая, как болид на старте, Вакуленко сунул фотоаппарат под мышку и унесся во двор продолжать торги. Витька побежал за ним, заинтересованный, что будет дальше.

– Нет, оставлю, – задумчиво сказал Серега и начал запихивать кальян в свой фирменный баул.

Карпатов оторвался от книги и проговорил:

– Я где-то читал, что из грамма золота можно вытянуть проволоку длиной три с половиной километра.

– Ого! – прикинул Серега. – То есть с этого браслетика мы можем отсюда до Кабула…

– Нет, – подумав, подсчитал Карпатов. – Только до Газни.

Во дворе продолжался концерт. Вакуленко прыгал вокруг торговца, совал ему «Поляроид». Тот воротил рыло, и правильно, в сущности, делал.

– Давай-давай, – теребил его Вакуленко. – Паршивый браслет за часы и фотик! Да у тебя же там золото не настоящее. Смотри. Витька, а ну щелкни нас! – Он сунул приятелю фотоаппарат, рухнул в пыль рядом с торговцем, который онемел от изумления, и приобнял его. – Витька, да не лыбься ты, снимай!

Витька щелкнул, из «Поляроида» поползла фотография.

– Вот видишь! Сразу! – Вакуленко замахал снимком под носом торговца. – Отдаю. Бесплатно!

Торговец мотал головой. Он не мог вразумительно объяснить, что за хранение фотоаппарата ему отрежут голову. А Вакуленко знал об этом, да забыл.

– Да что с ним делать? – сокрушался хохол. – Нет? Точно нет? Все, тогда забудь! – заорал он. – Уходи отсюда, чего расселся? Вон туда, за забор, стой там, чтобы я в глаза тебя не видел, охраняй нас! – Когда Вакуленко был злой, он говорил по-русски абсолютно без акцента.

– Здравия желаю, Володя, – раздался над головой командира экипажа вкрадчивый голос.

Карпатов вздрогнул. Дадут ему сегодня заняться любимым делом?! Он даже не заметил, как вошел этот тип. В опереточных позументах, сверкающий орденами. Белоснежная фуражка с такой высокой тульей, что надо было наклоняться, входя в дверь. Чистый, лакированный, он смотрелся предельно дико в этих запущенных широтах. Летчик-истребитель дружелюбно улыбался.

– Адель? – Карпатов растерялся, начал подниматься.

У них тут что – спектакль в театре музкомедии? Он машинально сунул руку, и летчик не побрезговал пожать ее. Серега застыл, изумленно отвесив челюсть. В дверь заглядывал Глотов. Вакуленко критично созерцал одеяние посетителя, прикидывая, видимо, что с него содрать, чтобы доплатить за окаянный браслет.

– А что вы на полу? – удивился летчик, посмотрел по сторонам, сел на пляжный коврик, который Карпатов выудил из-под себя, и радушно предложил: – Надо вам мебель принести. Сейчас распоряжусь, не волнуйтесь.

– Вы и в истребителе так сидите? – спросил Серега.

Посетитель доброжелательно улыбнулся.

– Классная форма, – сказал Витька. – У вас все летчики носят такую?

Адель стащил фуражку, пригладил непокорный вихор, черный как смоль, сделал смущенное лицо и ответил:

– Нет, ребята, только я. Я здесь – как бы выразиться поскромнее?.. – главнокомандующий военно-воздушными силами.

– Не хило! – протянул Витька. – А тут, блин, летаешь радистом, летаешь…

– За боевые заслуги получили? – поинтересовался Серега, глядя на бирюльки, блестящие на груди высокого гостя.

– Да что вы! – Адель улыбнулся. – За боевые заслуги ордена с медалями дают, а я всего лишь… небольшой чиновник в правительстве. Ребята, прекращайте официоз изображать. Давайте на «ты».

Играть в своего парня у однокашника Карпатова выходило вполне приемлемо. Он улыбался, ждал продолжения перекрестного допроса, но беседа не клеилась.

В комнату втерлись два афганца, поставили на пол черный чай в пиалах, фигурную вазочку с печеньем. Адель вальяжно поманил одного из них, что-то сказал, обводя пальцем комнату. Афганец подобострастно закивал. Оба они пулей вылетели на улицу.

– За мебелью пошли, – объяснил Адель. – Кормят-то вас нормально?

– Для свиней – нормально, скоро лапти отбросим, – быстро сказал Серега. – Не знаю, как другие, а лично я перехожу на безразовое питание.

Летчик нахмурился.

– Вот шайтаны, говорил же я им!.. Все будет в лучшем виде, не волнуйтесь. Афганская кухня – это, конечно, не корейская, не итальянская, но достаточно, я бы сказал, калорийная. Вы пейте чай, пейте. Хороший чай. Хотя он не водка, много не выпьешь. – Летчик блеснул белоснежной улыбкой, демонстрируя неплохое знание русских идиоматических выражений.

– Так принеси, – в тон ему отозвался Карпатов. – Не верю, что не найдешь нормальной русской водки.

– Принесу, – пообещал Адель и свойски подмигнул. – Аллах, конечно, выпивать не разрешает, но вот хранить для особо торжественных случаев… Какую предпочитаете – «Посольскую», «Столичную», «Абсолют»?

– Тащи всю, – нашелся Глотов. – Не пропадет.

– Послушай, Адель! – Вакуленко со смущенным видом присел рядом с летчиком на корточки. – Скажи своему хлопцу, что часы настоящие, швейцарские, пусть отдаст браслет. А то свадьба у дочери, подарок хороший нужен. Тебе же не трудно, замолви словечко, а?

Адель, поигрывая бусинками зрачков, уставился на хронометр, всунутый ему в ладонь, поднес к глазам, прищурился, негромко засмеялся и заявил:

– Китайские товары со всего мира!..

– Да какие же китайские? – возмутился Вакуленко.

– Хорошо, скажу. – Летчик кивнул и сделал глоток из пиалы. – Качественная подделка, нашим дубинам эту науку ни за что не одолеть.

– Вот спасибо, – обрадовался Вакуленко. – А то совсем поизносились, менять не на что.

– Деньги нужны? – Адель поставил пиалу, вытер платком пот.

– Вот так! – Вакуленко чиркнул ладонью по горлу.

Адель поднял голову, посмотрел на Карпатова. Командир, помявшись, нерешительно кивнул. То же сделали Глотов и Витька. Серега состроил соответствующую мину. Дескать, состояние, схожее с любовью и ревностью. Страстно люблю деньги и ревную их ко всем, у кого они есть.

– Понятно! – Адель засмеялся. – На курсы повышения зарплаты вас еще не направляли. – Он успокоился, полез в карман, достал пачку долларов, перетянутую резинкой, и положил ее перед собой.

У русских летчиков от удивления округлились глаза.

– Знаешь, Адель, деньги, в сущности, не главное в жизни, – растерянно пробормотал Карпатов.

– Я знаю. – Адель кивнул. – Главное, чтобы они не кончались.

– Ага, – начал размышлять Глотов. – Компенсация за простой и тяжелые моральные увечья. Благородно, конечно, господин главнокомандующий.

– По две с половиной тысячи на брата вас устроит? – Адель склонил голову набок и с любопытством стал созерцать летчиков.

– Срубить бабла. – Серега ухмыльнулся. – И вторая серия: «Срубить бабла-2».

– Хорошо, три тысячи, – покладисто согласился Адель.

– Не то, – расстроился Глотов. – За простой и моральные увечья, пожалуй, многовато…

Вакуленко доверчиво потянулся к деньгам, но Карпатов положил тяжелую ладонь ему на плечо. Вакуленко вздрогнул, отвел загребущую конечность.

– За что? – спросил он, чувствуя грандиозный подвох.

– Да так, ерунда, – отмахнулся Адель. – Берите. Не бойтесь, не отнимут.

– Адель, за что?

– Что за ерунда? – забеспокоился Витька. – Чтоб молчали?

– За это не заплатят, – возразил Глотов. – Ну, пообещаем, что будем молчать. Они же понимают, что приедем домой и начнем трубить на каждом углу.

– Нет, правда, ерунда, ребята. – Летчик как-то странно глянул на «коллег». – Научите моих парней летать. А то такие оболтусы в отряде, элементарных действий повторить не могут. У вас же вся команда в сборе – пилоты, радист, штурман, бортинженер. Где я еще найду такое счастье? – Он зачастил: – Вас переселят в губернаторский дом, хорошая зарплата, отличное питание, женщин подберем, телевизор устроим. Хотя у наших идеологов телевизор – враг номер один, но ничего, обещаю посодействовать. Достойную жизнь гарантирую. Зарплата – три… с половиной тысячи каждому. Или даже четыре.

– Сколько? – Вакуленко набычился.

– Хорошо, – не сообразил Адель. – Пять тысяч.

– Сколько времени, говорю?

– Ну, сами решайте. – Адель развел руками. – Не знаю, сколько вам понадобится. Месяца три-четыре. Самое главное – взлет-посадка…

Он осекся, потому что Вакуленко внезапно дико захохотал.

– Ты что, хлопец? Ты бы сказал – два дня, я бы и то подумал! Какие три месяца? Нам домой надо!

– Взлет-посадка! – подхватил Витька. – И всего-то? Ерунда какая!..

Пилоты смеялись с истеричным надрывом. Молчали только Карпатов и Адель. Они как-то придирчиво разглядывали друг друга.

«Посадили самолет, разумеется, не за этим, – размышлял Карпатов. – Цель у них куда более благородная. Но воспользоваться оказией Аделька обязан».

– Что скажешь, Владимир Иванович? – вкрадчиво спросил Адель.

– Неловко отказывать старому приятелю. – Карпатов печально улыбнулся. – Но ребята правы. Какие, к дьяволу, четыре месяца. Максимум неделя, Адель, и мы отсюда уезжаем. Извини, ищи других желающих подзаработать. Над Кандагаром летают американские самолеты, нет?

Адель молчал. В его глазах поигрывали кристаллические льдинки.

– Подумай хорошо, Владимир Иванович.

– Пустая болтовня, Адель. – Чтобы как-то разрядить обстановку, командир экипажа приставил к голове куриное перо и сделал индейский жест. – Хау, я все сказал.

Команда засмеялась. Адель немного помолчал, встал, вздохнул, поднял с пола обломок стальной проволоки и нацарапал на стене несколько рисок.

Потом он кинул железяку под ноги Карпатову и заявил:

– На, будешь отмечать.

– Шо отмечать? – испугался Вакуленко.

– Дни. – Адель сухо улыбнулся и отправился к выходу.

На пороге он столкнулся с охранниками, которые тащили в дом облезлые табуретки, обветшалую армейскую тумбочку, и бросил им резкую фразу. Афганцы повернули вспять. Дверь захлопнулась.

– Тьфу ты! – Серега сплюнул. – Хороший у вас приятель, Владимир Иванович. Душевный.

– Нормальный был парень в училище. – Карпатов отряхнул коврик и вновь устроился на нем, чтобы продолжить чтение. – Пил, матерился, по девочкам бегал побольше Сереги.

Скрипнула дверь, в проем просунулась роскошная генеральская тулья, брякнули цацки, большая часть которых была обычными юбилейными значками.

– И все же ты подумай, Владимир Иванович.

– Хорошо, Адель, я подумаю, – нетерпеливо бросил Карпатов.

Дверь захлопнулась.

– Не будет он думать! – Серега пнул несчастную табуретку, и она превратилась в одноногого калеку.

– На хрен пошел! – примкнул к Сереге Витька.

Крик оборвался, настала оглушительная тишина. Летчики недоуменно воззрились друг на друга. Карпатов вертелся на цветастом пляжном коврике, купленном в Дубае для дачи.

– Вы что, Владимир Иванович, какое думать? – укоризненно сказал Глотов. – Я тут оставаться не намерен.

Карпатов отмахнулся, взял книгу и принялся искать потерянную страницу.

– Дело ваше, конечно, Владимир Иванович. – Вакуленко надул губы. – Но я тоже не могу оставаться.

– Правильно, – поддержал его Серега. – Каждый решает за себя. Чай, не в армии живем. Правильно? – На Карпатова он не смотрел.

– Я тут точно не останусь, – сказал Витька, покосившись на командира. – У меня на пыль аллергия.

– Нет у тебя никакой аллергии. – Карпатов вскинул глаза и внезапно рассмеялся. – Испугались, дуралеи? Подумали, что я соглашусь на этот бред? Тогда мы точно из Афгана не выберемся. Терпим, скоро консул придет.

Ночь тянулась, как бесконечная езда по проселочной дороге. Точно так же прошли и предыдущие шесть.

Едва рассвело, пленники вынесли на крыльцо свои пожитки, стали ждать и сидели так битый час. Кажется, они дождались. Распахнулась калитка, вошел громила с автоматом, угрюмо посмотрел на летчиков. Молодые люди в халатах стали заносить во двор ящики с бутылками, одеяла, перевязанные бечевой.

– Вот блин! – сказал Серега. – Опомнились, суки. Мужики, а на хрена нам столько минералки? И одеяла зачем-то. Мы разве не уезжаем?

Носильщики ушли, побросав поклажу у колодца, удалился громила. Вновь открылась калитка, и во двор, сгибаясь под тяжестью сумок и угрызений совести, вошел флай-менеджер Марк Ройтман. Пилотам сразу стало ясно, что меньше всего на свете Марку хотелось видеть именно их, своих подопечных.

Но он надел сочувствующую доброжелательную маску, распростер объятия и заявил:

– Ребята, родненькие!.. Исхудали-то вы как!

Переживал он не напрасно.

Первым среагировал Глотов, заурчал, подскочил, схватил Марика за грудки и завопил:

– Ты подо что нас, сука, подставил? Неделю тут вшей кормим! Где ты был, паразит?

– Ребята, вы что? – Марк растерялся, вырвался.

Но сзади дорогу ему уже заступил Витька, сжал кулак и задумчиво почесал костяшками подбородок.

– Вы что подумали, ребята? – взмолился Марк, споткнулся и упал в пыль. – Да чтобы я вас бросил, да чтобы я вас подставил!.. Мы же с вами сто лет вместе! – Он начал лихорадочно креститься. – Владимир Иванович, скажите им!

– Это шо ты, морда, тут крестишься? – взвился Вакуленко.

– Нехорошо, Марик, нехорошо. – Карпатов покачал головой. – Ладно, успокоились. Глотов, Роман, Вакуленко! Успокоились, говорю! Вставай, Марик, чего ты там расселся? Сейчас мы сделаем вид, что рады тебя видеть, а ты нам популярно объяснишь, что за хрень приключилась.

– Да не знаю я, Владимир Иванович! – Марк подпрыгнул, выстрелив столбом пыли. – Честное слово, не знаю! Все законно было, я не виноват! Вы же знаете! Я сам в загадках!

– Ладно, не ори. – Карпатов поморщился. – Что привез? – Он кивнул на кучу барахла, громоздившуюся у колодца.

– Минералка, одеяла, нужные вещи, – затараторил Марик.

– Куда нам столько бутылок, дурила? – заревел Серега. – Тащи обратно в самолет. У нас же колодец есть. Не знал?

– Ну так пить. Она полезная. Я вам еды привез, – спохватился Марк. – А еще посылки из дома. Вам, Владимир Иванович, супруга кое-что передала. А еще радио! – Он вскрыл какую-то сумку, выхватил из нее китайский пластмассовый приемник. – Вот! О вас везде говорят!

– Ты охренел, Марик, – сказал Витька, отбирая у него радио. – На фига нам это железо, мы же уезжаем? Мы же сейчас уезжаем, нет?

Марик выстроил на лице вселенское покаяние, отступил на всякий случай.

– Консул приехал? – глухо спросил Карпатов, кажется, начиная догадываться.

– Да-да, – забормотал Марик. – Он сейчас придет, решит свои вопросы с местным начальством…

– Ты на яки гроши все это набрал? – Вакуленко заподозрил неладное и ткнул пальцем в груду полезных вещей.

– Так ваша зарплата у меня осталась, – стушевался Марик.

– Идиот! – заголосил Вакуленко. – Ты что, Марик, совсем того? А ну гони бабки! – Он начал дергать Марка за рукав.

Остальные пленники угрожающе сомкнулись вокруг работодателя. Известие о нецелевом использовании средств, заработанных ими, было последней каплей.

Все могло закончиться заслуженным кровопусканием, но открылась калитка, и во двор вошли несколько человек в дорогих костюмах. Только один мужчина средних лет с каменным лицом, изрытым веснушками, был в джинсах и длинной рубашке навыпуск. Все прочие остались у калитки, а он медленно двинулся вперед, как-то странно глядя на летчиков.

– Наш консул, – благоговейно прошептал Марк. – Андрей Петрович Соковатов…

– Кто тут командир? – процедил консул.

Карпатов вышел вперед. Консул волновался, у него дрожали руки, струйка пота текла по лбу.

– Я командир, Андрей Петрович. – Он не узнал свой голос. – Владимир Карпатов, рад познакомиться, ждем вас с нетерпением.

Консул сделал вид, что не заметил руки, протянутой ему. Карпатов вынужден был убрать ее, но по инерции продолжал улыбаться.

– Ждете, говоришь? – процедил консул. – И зачем, позвольте полюбопытствовать?

Летчики онемели, а Карпатов все еще улыбался.

– Чего вы от меня хотите, кретины? – процедил Соковатов и вскинул глаза на Карпатова. – Ты что наделал, сволочь? Не знал, куда летишь? Глаза на заднице? Нет, он еще лыбится!.. Ты что вез, знаешь? Патроны ты вез! В страну, где идет война и где талибы скоро свергнут кабульский режим! Срубили свои бабки? Молодцы. И чего вы от меня теперь хотите? Как я вас буду вытаскивать? Как левые рейсы, так пожалуйста, а как яйца ему прищемили, так помогите! С кем я должен вести переговоры? Тут не власть, а племенное хозяйство…

– Подождите. – Карпатов нахмурился.

– Да не буду я ждать, – прошипел Соковатов, входя в раж. – Ты же бандит, Карпатов! Ты торговец оружием! Вот поймали вас, и правильно! Расстреляют – так и надо! Россию замарал! Страну нашу с говном смешал! Ты предатель, ясно? Вот и улыбайся теперь…

– Андрей Петрович, – трагическим шепотом возвестил Марк. – Экипаж рейса четырнадцать двадцать семь перевозил патроны. По международным правилам, это не оружие, а амуниция.

Консул взвился и завопил:

– Да мне плевать, что тут по правилам, а что нет! Попались – сами выкручивайтесь. Все!

Летчики не верили, что и вправду это слышали. Серега на всякий случай прочистил пальцем ухо. Витька растерянно моргал.

– От лишенько! – вдруг забормотал Вакуленко. расстегнул штаны и принялся мочиться посреди двора у всех на глазах, приговаривая при этом: – Шо же делается, шо происходит, какой кошмар! Ой, шо ж я делаю, шо ж я тут делаю?

Соковатов побагровел, вдруг сдулся, как воздушный шар, и развернулся, чтобы уйти. Но к нему уже бежал Вакуленко, застегивая штаны.

Хохол схватил консула за руку, резко развернул его к себе и завопил:

– Вы что, Андрей Петрович, или как вас там? И это все? Вот уж хрен вам! У меня у дочки свадьба! Вы что тут такого наговорили, Андрей Петрович? Так дело не пойдет, извините. Вы знаете, мы ни в чем не виноваты, а строите тут из себя… Работайте, Андрей Петрович, выполняйте свои обязанности. Вот вам вода, вот вам одеяло – сидите вместо нас, договаривайтесь. А нам некогда, мы полетели!

Он потащил Соковатова к дому, тот вырвал руку, матюгнулся. Вакуленко опять его схватил.

– Не надо, мужики, вы что?! – заволновался Марк. – Он все решит, вернется. Андрей Петрович, вы же вернетесь? Андрей Петрович!

– Рома, не надо, оставь его в покое! – резко выкрикнул Карпатов.

Вакуленко махнул рукой и побрел к дому, глотая слезы. Соковатов припустил к калитке, где его подчиненные наблюдали за зрелищем, но не вмешивались. Вдруг консул резко остановился, посмотрел в глаза Карпатову и команде. Его лицо дрогнуло, задрожал, отвисая, подбородок. Он собрался что-то сказать, но осекся. Андрей Петрович начал судорожно рыться в карманах, извлек какие-то купюры, опустошил бумажник, вынул из нагрудного кармана золотую ручку, стянул часы с запястья, догнал Вакуленко, стал засовывать все это ему в руки.

– Простите, ребята, – бормотал он. – Все, что могу, больше ничего нет с собой. – Консул начал выворачивать карманы. – Было бы больше – дал бы. Ох, и вляпались же вы, ребята! Только не волнуйтесь, держитесь, Россия вас не оставит. Мы все сделаем.

Он чуть не бегом припустил к калитке. Попятился Марк. Мгновение – и людей не стало. Калитка захлопнулась, забилась, завыли ржавые петли. Потом повисла тишина.

– Командир! – Серега икнул. – А чего это было, а?

– Мне кажется, что нас только что продинамили, – спокойно известил его Глотов.

– Подождите!.. – Серега выбрался из ступора. – Мы разве не летим домой?

Вакуленко с трагической миной смотрел на мятые доллары в руке. Выскользнула в грязь золотая ручка.

– Теперь на браслет должно хватить, – сказал зачем-то Карпатов, взял два мешка и потащил их в дом.

Узники весь день провели в оцепенении. Карпатов стоял у заднего окна, наблюдая за жизнью нищего поселения. В дрожащем мареве сновали зыбкие тени, бегали кошки, собаки. За неделю члены экипажа начали свыкаться с особенностями местного климата и фауны.

Они привыкли к надоедливым комарам, которые в Афганистане мелкие, как пыль, вьются вокруг лица и никак не решаются сесть. Зато если сядут, то и укусят. Ты начнешь расчесывать ранку, повышая ее температуру, и они-то среагируют немедленно – налетят и сожрут.

Пилоты привыкли к мухам, таким же мелким и назойливым. Если прицепятся, то будут пикировать на одно и то же место и не успокоятся, пока не сядут.

Они привыкли к осам с отвисшей задней частью, которые в Афганистане тяжелые, как бомбардировщики, но трусливые. В отличие от русских эти твари удирали, едва завидев опасность. Любимым развлечением Сереги стала охота на них. Он бил ос ракеткой от бадминтона. При ударе они разлетались на куски, и ими можно было подкармливать муравьев, о которых вообще разговор особый.

Поначалу пилоты травили их аэрозолями, жгли, топтали – все бесполезно. Муравьи в Афганистане разные, всевозможных габаритов и степеней откормленности, вплоть до мизерных, вонючих и назойливых. Все они постоянно что-то тащат. Нет у местных муравьев холостых рейсов.

А сколько дорог протоптано ими по земле, по забору, по стенам. Если перечеркнуть такую дорогу, то муравьи замирают в недоумении, мечутся, бегут назад, возвращаются. Собирается толпа, насекомые долго совещаются, потом продолжают прерванное движение. Временами они затевают переезды. Тащат яйца и мусор – ветки, листья, травинки. А с каким остервенением кусаются!..

Ближе к вечеру на площадь подошел знакомый грузовик. Вновь собралась толпа. Ораторствовал фанатик, обвешанный оружием, что-то орал в медный мегафон, угрожал, увещевал, заклинал. Он завел толпу, люди начали скандировать какие-то лозунги. Несколько мужчин в порыве страсти схватили протянутые автоматы, радостно смеясь, полезли в кузов.

Потом ветер опять носил мусор по площади, рылись в помойке собаки и кошки. Домашние животные в Афганистане страшны так же, как и вся здешняя жизнь. Собаки полудохлые, кожа да кости, злобные глаза, тупые взгляды, постоянно рыщут в поисках еды.

Кошки – тоже не персидские. Длинные морды, худые, драные, пугливые. Но порой они настроены решительно. Запросто проникают во двор, начинают хозяйничать. Удаляясь, лапой оттягивают калитку и выскакивают так, чтобы она их не прихлопнула. Ночами грохочут во дворе, скулят, спать не дают. Пугают даже часовых, которые пару раз открывали по ним огонь.

Позавчера Глотов догадался пристроить к калитке тяжелый камень, и паломничество прекратилось. Но одна из кошек осталась во дворе. Другой дороги она не знала, побежала к калитке, а та приперта камнем! Зверушка заметалась, а потом с разбега стала покорять отвесную стену без единого выступа. Она вонзалась когтями в бетон, сползала на землю, снова разбегалась. Примерно с пятой попытки кошка одолела препятствие и была такова.

Ближе к вечеру, когда лежать надоело, пилоты стали блуждать по зданию, по двору, материть охранников. Потом Витька откупорил бутылку минералки, облил себя из горлышка, растирал грудь, урчал, отдувался. Закончилась вода, он схватил вторую бутылку, зажмурился, принялся лить на макушку.

Вакуленко, Карпатов и Глотов сооружали из одеял и обломков стройматериалов кровати. Работали молча, стиснув зубы, проверяли каждую конструкцию на прочность. Серега, не желающий мириться с обстоятельствами, загнанным волком метался по комнате.

– Сгодится, – пробурчал Глотов, падая на странное сооружение, сколоченное ржавыми гвоздями. – Не домашняя перина, но прокатит. Не могу понять, что мне напоминает эта штука. – Он поднялся и пристально уставился на импровизированную лежанку.

– Электрический диван, – буркнул Серега, прекратил метаться по узилищу, разложил на полу доски, сверху бросил матрас и рухнул сам.

– Ой, болит что-то, – пожаловался Вакуленко, хватаясь за шею. – Нарывает или нет, не пойму. – Ранка на его шее подозрительно распухла, приобретала цвет перезрелой сливы.

– Не трогай, – посоветовал Карпатов.

– И шо? – спросил Вакуленко. – Пройдет?

– Само отвалится. – Витька зевнул.

– Ладно, – согласился Вакуленко. – Не буду трогать. Так и помру. Забыл я, Владимир Иванович, кто они такие?

– Талибы, – повторил Карпатов в сотый раз. – В переводе с арабского – студенты, ищущие знания. Ученики медресе. Ты что, Вакуленко, газет не читаешь, радио не слушаешь? Понятно все, зачем обсуждать заново?

– Так то студенты нас схапали? – удивился Вакуленко. – Не похожи они чего-то на студентов, староваты больно. Все двоечники, что ли?

– Валить отсюда надо, мужики, – задумчиво вымолвил Глотов. – И чем скорее, тем лучше. Пропадем мы здесь ни за хрен собачий.

– Да ты шо? – Испуганный Вакуленко подскочил. – Ты сдурел, Глотов? Куда бежать?

Повисло тягостное молчание. Пилоты вертелись на жестких кроватях, таращились в окна, за которыми стремительно темнело, наступала ночь. Охранники какое-то время перекликались, а потом перестали, только собака где-то выла – протяжно, жалобно, противно.

– Командир, что делать будем? – впервые за два часа заговорил Серега.

Голос его был глухой, механический, будто доносился из котла.

– Владимир Иванович, я с тобой разговариваю, – повторил Серега. – Делать что будем?

– Ждать, – неохотно отозвался Карпатов.

– Чего ждать? – Серега зловеще засмеялся. – Пока нам головы отрежут? Так у них за этим делом не заржавеет.

– А куда нам рыпаться-то? – робко заметил Вакуленко. – Их больше. Вон у них какие перфораторы!..

– Так это же автоматы, – не понял Витька.

– Ага, знаешь, какие дырки они делают?

Пленники лениво посмеялись, но им было не до веселья. Все лежали разбитые, подавленные.

– А действительно, Владимир Иванович, чего ждать-то? – несмело начал Витька. – Чего ждать-то? У них ничего не изменится. Надоест им рис на нас переводить, поставят к стенке и пришлепнут.

– А ты вообще рот закрой, – посоветовал ему Глотов.

– Нет, – упорствовал Витька. – Я это к тому, что не бывает безвыходных ситуаций.

– Зато бывают ситуации, в которых выгодно сидеть без выхода. – Серега злобно хохотнул.

– Кому это выгодно? – возмутился Карпатов. – Мне?

– Да не тебе, командир. Ты видел, как нашего консула трясло? Думаешь, он будет что-то делать? Приехал для галочки, составит отчет начальству в МИДе, дескать, экипаж торговал оружием, загребли его заслуженно, можно забыть о пяти негодяях, если не хотим серьезных международных осложнений. А президент про нас даже и не вспомнит. Он вчера в Кремле опять принял…

– Консул – это еще не МИД и далеко не Россия. Никому не известно, как поведет себя Россия в нашей ситуации.

Глотов тихонько засмеялся и проговорил:

– Поведение России угадать нельзя. Черчилль однажды сказал: «Я не могу предсказать действия России. Это головоломка, завернутая в тайну, завернутую в загадку». Во как закрутил!

– Умница, – заявил Серега.

– Кто, я? – не понял Глотов.

– Черчилль. При чем тут ты?

– Перестаньте усложнять. – Карпатов вздохнул. – Все слышали, что консул сказал. Нас отсюда вытащат. Пусть не завтра, не послезавтра… В любом случае мы здесь временно.

– «Временно» – это на день меньше, чем «постоянно», – сумничал Серега. – Ты глаза этого зайца видел, командир? Да он от страха издыхал. Как его талибы к нам пустили, вообще непонятно. Пургу тут нес, а сам трусил, доедет ли обратно, выберется ли из Кандагара. Он сам не верил своим словам! Какими-то цацками откупился. Кстати, где они?

– Нормальные часы, – буркнул Вакуленко.

– Да уж точно не китайская подделка.

– Хорошо, какой выход? – спросил Карпатов. – Если не орать?

– А я тебя хочу послушать, командир, – резко отозвался Серега. – Ты же у нас главный, отец и наставник, блин.

– А я тебе как командир приказываю успокоиться, а не истерить, словно баба с месячными! – Карпатов угрожающе приподнялся. – Разгулялся, мать твою!..

– А что? – упорствовал Серега. – Лучше как баран – мордой в стойло? Бежать надо! Под любым предлогом поднять машину!

– Хорошо, – отрубил Карпатов. – Допустим, мы станем невидимками, смоемся из тюряги, доберемся – кстати, не на попутках ли? – до аэродрома, найдем самолет, перебьем охрану. Там четыре истребителя, бегун! Лично видел! И зенитки по краям полосы. Нас на взлетке расстреляют.

– Еще не пробовал, а уже сдался, – пробурчал Серега.

– Ну и как с такими разговаривать? – Карпатов всплеснул руками. – Мы же не кошки с девятью жизнями. Второй-то попытки нам не дадут.

Летчики молчали, сопели в одеяла. На улице стемнело, собака убежала выть в другое место. Ветер теребил остатки кровли, дребезжала фрамуга. Серега, кажется, перестал дышать, но заскрипела доска, когда он приподнялся на локте. Карпатов скосил глаза. Силуэт второго пилота расплывшейся кляксой выделялся в темноте.

Серега сел, начал натягивать ботинки, обулся, встал, шутливо хмыкнул и заявил:

– Пойду-ка я на фиг.

– Вот-вот, – ворчливо отозвался Глотов. – Там тебе самое место, бутуз.

Серега вышел. Карпатов приподнялся, глянул в окно. Серега выбрался на крыльцо, постоял, словно набирался храбрости, и зашагал через двор. Он подкрался к калитке, а что было дальше, командир экипажа не видел. Не успел Карпатов разволноваться, как крыльцо заскрипело. В помещение влетел Серега, схватил свою сумку и, проклиная угловатый кальян, начал пристраивать ее на плечо.

– Вы как хотите, а я пошел. Никого за калиткой. Ушли злодеи. Кино у них, наверное, в клубе.

– Стоять! – спохватился Карпатов и начал подниматься, да нога застряла между досками, скрутила судорога, в глазах потемнело.

– Нет уж, командир. – Серега ухмыльнулся. – Мы не в армии, приказывать не имеешь права. Меня ни в чем не обвинили. У них нет права меня держать.

Он шагал уже к калитке, когда остальные высыпали на крыльцо.

– Стой, Серега! – отчаянно зашипел Карпатов. – Валиев, вернись! Сдурел?

Серега повернулся. В темноте блеснули зубы.

– Не остановишь, командир. Что ты сделаешь? Талибам пожалуешься? У тебя в башке тюрьма. А я не раб, на мне клейма нет. Давайте, мужики, счастливо оставаться.

Отговаривать возбужденных людей не имело смысла. Готовились они, правда, долго. Вакуленко собирал свое шмотье, а остальные висели у него над душой и орали, что вечно эти хохлы со своими самоварами!..

Карпатов шел последним, понимая, что добром эта затея не кончится. Едва пленники успели добраться до калитки, как она распахнулась. Вооруженные талибы, злые как черти, втащили во двор Серегу с разбитым носом, бросили на землю! Они оттеснили летчиков к дому, часть охраны бросилась в здание.

Творился ад. Всем распоряжался начальник тюрьмы, некий Махмуд, коренастый малый с не по-азиатски огромными злыми глазами.

Глотов получил прикладом в ухо, отпрянул, швырнул охраннику свою сумку и, пока тот разбирался, что к чему, приложил его по глазу. Витька дрался, вернее сказать, размахивал кулаками, никуда не попадая, плевался во все стороны. Вырывался Вакуленко, орал по-хохлацки, что добудет, разрази ее гром, справедливость. Карпатов отступал под натиском головорезов, терпеливо сносил тычки прикладами. Копошился в грязи Серега, поднимался, выплевывая кровь изо рта, снова падал, опять вставал. Ноги его разъезжались.

Охранники впихнули их в дом, а там уже творились безобразия. Талибы носились по помещению, переворачивая его вверх дном, выбрасывали вещи из сумок, топтались по ним, ломали кровати, ножами дырявили одеяла. Во дворе бородач, знакомый со слесарным делом, приколачивал к калитке увесистую скобу.

Махмуд обнаружил приемник, саданул его о стену, а потом еще и потоптался. Брызнули осколки, один из них зацепил Витьку и едва не выколол глаз. Карданников взвыл, бросился на начальника тюрьмы, но его отшвырнули в угол, где он долго лежал и безграмотно матерился.

Примчался переводчик Миша – испуганный, запыхавшийся. Он прыгал вместе со всеми, заламывал руки.

– Вы это!.. – орал Миша. – Так нельзя! Так запрещено! Это правило – нельзя! Господин начальник тюрьмы сказал, если вы будете себя так вести, пойдете тюрьма жить, в земле такая тюрьма, эта… Глубокая, холодная!

– Заткнись, урод! – взревел Глотов и потряс кулаком перед побелевшей физиономией переводчика, за что и получил хорошего пенделя от подлетевшего охранника.

Потом пленников вытолкнули во двор, который освещался прожектором с крыши здания, стоявшего напротив. Как обнаружил недавно Карпатов, там разместилась зенитная батарея. Их бросили в грязь, награждали тумаками, злобно ржали.

Серега поднялся, доковылял до колодца, умылся из ведра. Потом он настырно потащился к калитке и наступил на ногу зазевавшемуся талибу.

– Пустите, черти! – заорал Серега, когда его схватили под руки. – Мы к консулу! Здесь русский консул!

Серегу отбрасывали, но он упрямо лез к калитке. Подлетел охранник тюрьмы, за ним Миша.

– Здесь нет ваш консул! – истошно кричал переводчик. – Ваш консул уехал еще днем! Нет его! Уехал он!

– Да пошли вы все! – заорал Серега и в красках описал маршрут, по которому хотел бы отправить всех на свете талибов.

Его сбили с ног, стали топтать. Глотов с Витькой бросились спасать товарища, охранники приперли их к стене. Серега снова поднялся, упрямо потащился к выходу, уже на психозе, на кураже. Шел и смеялся. Талиб взметнул автомат, двинул его прикладом по лбу. Серега зашатался и рухнул на колени.

Карпатов бросился между Серегой и охранниками, закричал, растопырив руки:

– Хватит! Довольно! Мы все поняли!

Подлетел Махмуд, отвесил Карпатову пощечину. Дыхание у того перехватило. Он рванулся, чтобы ответить, но сдержал себя и схлопотал еще одну пощечину. Владимир Иванович заиграл желваками, пробурил Махмуда гневным, как ему казалось, взглядом и тут же заработал третью оплеуху. Охрана гоготала. Кровь текла из носа командира экипажа. Он нагнул голову, чтобы избежать четвертого удара, да так и стоял, разведя руки, а кровь бежала по губе.

– Довольно, – пробормотал Карпатов, – хватит. Он больше не будет. Оставьте нас в покое.

Начальник тюрьмы смерил его презрительным взглядом, плюнул под ноги, крикнул что-то такое, что охрана зашлась хохотом. Обстановка разряжалась. Пока афганцы покидали двор, Карпатов так и стоял, уткнувшись в землю.

Он прекрасно знал, что происходит. С одной стороны, его презирали тюремщики, с другой, экипаж старательно отводил глаза, люди недоуменно перешептывались. Двор пустел. Махмуд ушел последним, навесил замок на новую щеколду.

Серега перевернулся на спину, с трудом сел. Кровь сочилась со лба, вытекала из разбитой губы, из ссадины на скуле. Правый глаз живописно заплывал. Но Серега улыбался – дескать, русские не умирают и не сдаются.

Карпатов подал ему руку.

– Поднимайся, герой.

Но Серега проигнорировал помощь, поднялся сам.

– Кто тебе сказал, что я больше не буду? – прошепелявил он, смерил командира независимым взглядом и, держась за ребра, поволокся в дом.

Карпатов остался один посреди двора и тоскливо смотрел ему вслед.

Когда он вернулся, никто не спал. Пилоты зализывали раны, обменивались впечатлениями. Горела тусклая лампочка посреди потолка. В целом обошлось – все были живы, ничего фатального. Вакуленко с трагической миной бинтовал запястье. Больше всего досталось Сереге, но он храбрился, уже умылся после вторичного избиения и теперь прикладывал к синякам бутылку с водой, одновременно отлепляя от штанов колючки.

– Дай посмотреть, – лез к нему Витька. – Ну, дай, ничего я тебе не сделаю. Вот тут пластырь надо, вот тут зеленку, а вместо глаза вообще лучше черную повязку.

– Отвали! – Серега оттолкнул Витьку. – Без тебя тошнит. В морду дать?

– А чего сразу в морду? – обиделся Витька. – Это я, что ли, виноват? Чуркам спасибо скажи, отдубасили тебя за милую душу.

– Нет уж, – пробормотал Серега, когда на пол улеглась тень командира, и поднял голову.

Глаза у него были злые, колючие.

– Это нашему командиру спасибо. За все спасибо. Низкий поклон ему до самой земли. Приказали ему садиться – пожалуйста. Нам не трудно. Чего еще изволите? Задницы полизать? С превеликим удовольствием, мы не гордые. А нас он спросил?! – Серега дернулся, поморщился от боли. – Ну, конечно, кто мы для него? Никто. А потом – ах, помогите, товарищ консул! А что мы везем, ты знал, командир? Вот лично я не знал. Так что спасибо, дорогой товарищ Карпатов. От всех нас. И от меня лично. Молчишь, командир?

Карпатов только смерил Серегу долгим взглядом и отправился на место, чинить лежанку, разбитую талибами. Но дорогу ему заступил Вакуленко. У бортинженера тряслась губа, с лица не сходила бледность.

– Нет, погоди, Владимир Иванович! – Вакуленко был на грани истерики, говорил чисто по-русски. – Вот ты, командир, скажи, сколько нам тут еще сидеть и терпеть все это? Я тебя по-русски спрашиваю – день, два, неделю, месяц? Ты о чем думал, когда самолет сажал? Ты экипаж спрашивал? У меня у дочки свадьба, ты подумал? А я тут сижу побитый по твоей милости! – Он сорвался на крик. – Да мы тут с голоду подохнем, даже если не будем нарываться! Ты-то, конечно, не подохнешь – ты же свои бабки не тратил! Спрятал подальше, а потом будешь жрать под одеялом! Я таких, как ты, знаю! Только себе, только себе! На людей начхать! Сука ты, Карпатов!

Хохол явно разгорячился. Карпатов отступил, чтобы Вакуленко не забрызгал его слюной, но тот наседал, уже норовил заехать ему по челюсти. Командир экипажа тыльной стороной ладони дал ему пощечину, словно отмахивался от надоевшей мошкары.

Вакуленко взвыл, прыгнул на Карпатова. Они стали бороться, поднимая ногами пыль. Вернее сказать, боролся хохол, а Карпатов его держал, чтобы тот не увлекался. Командир экипажа мог одним несильным ударом отправить Вакуленко в нокаут, а то и в могилу, если бы врезал чуть покрепче.

Глотов схватил Вакуленко за шиворот, оттащил, но тот вырвался, засветил спасителю локтем по глазу, бросился на командира и неловко, по касательной, мазнул его кулаком по лицу. Он размахнулся, чтобы повторить удар, но Карпатов просто выставил руку, и Вакуленко самостоятельно налетел на кулак. Хохол отпрыгнул, схватился за стену, заскулил.

– Ребята, а может, поживем дружно? Чего нам собачиться? – неуверенно предложил Витька.

– Молодец против овец, – заявил Серега, одарив командира очередным неласковым взглядом.

Карпатов, ни слова не говоря, ушел в свой угол.

– Так не он же первый начал… – пискнул в его защиту Витька, но тут же осекся.

Узники отмечали зарубками каждый день. Менялась охрана. Вместо злых пуштунов появлялись ленивые узбеки, потом приходили пучеглазые друзья каменистых степей, вооруженные берданками и почему-то гранатометами «Муха». Здесь были раскосые хазарейцы, светловолосые и большеглазые нуристанцы – выходцы с востока, произошедшие, по одной из гипотез, от воинов Александра Македонского.

Кормежка становилась хуже, лепешки делались жестче, рис зловоннее. Все чаще налетали свирепые ветры, поднимая над городком столбы пыли. Иногда их порывы приносили из-за горизонта отзвуки разрывов. С каждым днем они делались звучнее, иной раз ударяло так, что вздрагивала земля, и охрана за забором кричала что-то непонятное. Пилоты догадывались, что законное правительство Афганистана решило вытеснить талибов из Кандагара и вело ожесточенные атаки по всем фронтам.

Любопытные узбеки толпились вокруг Витьки. Он сидел на коленях посреди двора и тасовал три карты. Талибы пугливо посматривали на калитку, вновь таращились на Витьку. Вдалеке раздавались взрывы. При каждом раскате молодой охранник, стоящий позади всех прочих зрителей, нервно вздрагивал и озирался.

– Смотрим внимательно! – тоном уличного зазывалы объявлял Витька. – Выигрываем обязательно! Ну, господа, где валет?

Охранник с закрученной овечьей бородой, которую в волнении наматывал на палец, ткнул в карту. Но тут скрипнула калитка, талибы отпрянули от Витьки, разбрелись кто куда, стали делать вид, что несут нелегкую службу.

Во двор вошел переводчик в стеганой жилетке, сверкающей свежими заплатами.

– Ассалам алейкум, Витя. – Миша любезно раскланялся.

– Ага, – сказал Витька. – Типа привет. – Он повертел головой по сторонам и спросил: – А чего это они разбежались?

– Карты нельзя, – вкрадчиво произнес переводчик. – Коран запрещает. За карты – расстрел на месте.

– Да иди ты!.. – Витька поперхнулся, сунул карты в карман. – Мы же не на деньги. Так, фокусы…

– Да ты не бойся, покажи. – Миша воровато покосился по сторонам. – Ну, хоть один фокус покажи. Я не буду – как это?.. – стукать.

Сломанный приемник, любовно собранный Витькой из осколков и перетянутый крест-накрест скотчем, стоял напротив стены, испещренной днями-полосками. Два ряда, штук по восемь в каждой.

Голос русского диктора с боем прорывался через треск помех:

– Правительство пытается разрешить ситуацию с пленными летчиками, захваченными в Кандагаре повстанцами, именующими себя талибами. «Талиб» в переводе с арабского – студент, ученик медресе. Но к образованию это движение имеет весьма опосредованное отношение. Талибан – крайне экстремистская ветвь исламского фундаментализма. Впервые Талибан заявил о себе…

Отдаленная канонада стала нарастать. После очередного взрыва помехи заглушили голос диктора. Вакуленко потянулся к приемнику, бросился ловить убегающую волну.

– Да куда ты крутишь? – заволновался Глотов. – В другую сторону крути, ты, двоечник!

Серега, у которого синяки и шишки слегка поджили, но лицо все равно оставалось похожим на асимметричную грушу, сидел у стены и монотонно швырял в другую теннисный мячик. Он вздрогнул и бросил посильнее, под углом. Вакуленко ойкнул, но успел отклониться. Мячик срикошетил от третьей стены и красиво влетел Сереге в руку.

– Та шо мне тот Талибан?! – отмахнулся Вакуленко. – С утра до ночи под окнами такой Талибан, шо мама не горюй. С нами-то как?

Никто ему не ответил. Карпатов крошил лепешку перед дыркой в полу, откуда черными бусинками глаз таращился голодный мышонок. В последние несколько дней между ними стали возникать доверительные отношения.

Подлез Глотов, уселся рядом, заговорил тихо, чтобы не слышали остальные:

– Неделю слушаем эту чертову волну, командир. Раньше в каждом выпуске про нас, а сейчас – через день, между спортом и погодой.

– К славе привык? – Карпатов покосился на него.

Мышонок почувствовал постороннего и поспешил спрятаться в нору.

– А слава, как сказал не помню кто, товар сомнительный. Стоит дорого, сохраняется плохо. Ничего, Саня, прорвемся. Миша говорил – а он получил информацию от консула, – что начинают мутить насчет выкупа.

– Да брось ты, Иваныч. – Глотов поморщился. – Я не Витька, ты мне информбюро с ликбезом не включай. Признайся честно, ты тоже считаешь, что нас бросили?

– Нет. – Карпатов решительно качнул головой. – Россия старается, я уверен. Только не получается у нее ни хрена. Ослабла наша страна, помыкают нами, за людей не держат. – Он криком оборвал разговор, когда перед носом пронесся теннисный мяч: – Серега, да хорош уже по мозгам стучать!

Серега замер, размахнулся и запустил мячик в стену со всей дури, так, что отвалился кусок штукатурки. Карпатов скрипнул зубами, но промолчал.

– Серый, ты и правда як «Спортлото», – вякнул Вакуленко.

Серега ловко поймал мячик, запустил им в хохла. Тот успел отпрянуть. Контакт между мячиком и Серегой установился, похоже, полный.

– Шо, больной, да? Тьфу на тебя, боксерская груша! – Вакуленко неловко извернулся, чтобы показать средний палец Сереге, уходящему во двор.

Но суставы гнулись плохо, вышло три пальца.

– Мать твою!.. – Он скривился от боли в шее. – Ох, как нарывает!

– Дай посмотрю. – Карпатов отложил лепешку.

– Не дам. – Вакуленко испуганно схватился за шею. – Мое!..

Состояние Вакуленко внушало опасения. Родинка у него была сорвана две недели назад, это место чесалось, нарывало. Оно бы обошлось, но в ранку, наверное, попала грязь. Начиналось заражение. Вакуленко крепился, но уже страдал.

Карпатов вышел во двор, сел на крыльцо. За приоткрытой калиткой виднелся зевающий охранник. Еще трое сидели на заборе, болтая ногами, и тоже зевали. Парочка на крыше. Эти что-то невнятно бубнили.

Посреди двора на виду у талибов выделывался Серега. Демонстративно не глядя в их сторону, не слушая ехидных выкриков, он совершал комплекс физических упражнений. Размялся, сделал приседания, упал на кулаки, отжался сорок раз. Уперся ногами в створ колодца, стал качать пресс. Совершил пробежку к забору, выкопал из груды металлолома чугунную крышку колодца, оттащил ее к импровизированной спортплощадке, лег на спину, пристроил на груди и начал отжимать на вытянутых руках. Серега явно работал на публику.

В другом углу двора Витька общался с переводчиком. У Миши было благодушное настроение. Карты, запрещенные Аллахом, пришлось убрать в связи с наличием открытой калитки и охраны, рассевшейся на заборе.

Витька донимал Мишу расспросами.

– Вот скажи, сколько можно жен иметь? Вот лично у тебя, Миханя, сколько жен?

– Один. – Миша почему-то отогнул именно мизинец.

– Одна, – поправил Витька. – Жена – она, так повелось, женского рода. А чего так слабо-то? Завел бы штук восемь, горя бы не знал.

– Дорого. – Переводчик покачал головой. – Деньги надо. Дом ей надо строить, калым платить, одевать, кормить, обувать.

Он хлопнул на колене зазевавшуюся осу. Из-под складок халата выскользнул нож с короткой рукояткой и блестящим лезвием. Миша этого не заметил, охрана на заборе и Витька тоже не увидели. Зато такое дело засекли Карпатов и Серега. Тот заинтересовался, отбросил колодезную крышку и начал делать вид, что завязывает шнурок на кроссовке.

– А у нас наоборот, – разглагольствовал Витька. – Жена калым платит. Приданое называется. Ну, скажем, сундук с драгоценностями. Или коттедж, который ей папаня построил. Или спортивный «ламборджини».

– Вы несчастная нация, – улыбаясь, объявил переводчик. – У вас женщина мужчину покупает, а потом делает с ним все, что ей надо. У вас женщины главнее мужчин. А у нас мужчины покупают женщин. И они принадлежат им.

Витька задумался.

– Зато у вас водку пить нельзя, – заявил он. – А у нас можно. Даже нужно.

– А зачем ее пить? – удивился Миша.

Столь абсурдная постановка вопроса развеселила даже малопьющего Витьку. Засмеялся и Серега, поменявший ноги и завязывающий шнурок на второй кроссовке. Совсем неподалеку грохнули артиллерийские разрывы.

– Ой, – сказал Миша, приседая и делая испуганное лицо.

Витьке даже показалось, что тот сейчас перекрестится. Охрана посыпалась с забора, загалдела на той стороне.

– Чего это у вас? – спросил Витька, пряча испуг. – Стройка или дискотека?

– Война!.. – Переводчик сделал круглые глаза, подхватил полы халата и помчался со двора.

Витька заметил нож, валяющийся в пыли, открыл было рот, но к нему уже подскочил Серега, приложил палец к губам, подобрал оружие, сунул в карман и покосился по сторонам. Ни на заборе, ни на крыше никого – охрану сдуло при первых разрывах. Калитку талибы закрыли на засов.

Злорадно ухмыляясь, Серега зашагал в дом. По пути он вызывающе зыркнул на Карпатова.

Канонада не смолкала, превращалась в монотонный гул, напоминающий железную дорогу, на которой постоянно что-то стучит. Взять мятежный Кандагар у бойцов Масуда не хватало сил.

Ближе к вечеру объявился начальник тюрьмы Махмуд в сопровождении Миши и целого выводка молчаливых абреков. Во дворе опять извращался Серега, используя все, что было под рукой. Он поднимал камень, заводил его к лопаткам, тренируя верхний плечевой пояс, отжимался на каждой руке попеременно. Вереница вооруженных субъектов проследовала мимо него, втянулась в дом.

Пленники заблаговременно зафиксировали появление чужаков, спрятали в половую щель с трудом отремонтированный приемник, убрали вещи с прохода, чтобы у гостей не возникло соблазна по ним потоптаться. Летчики встали к стене – за исключением Вакуленко, которому становилось все хуже. Он лежал весь синий, водил по сторонам мутными глазами.

Особых ужасов не последовало. Махмуд осмотрел помещение, сунулся в санузел, которому арестанты титаническими усилиями не давали превратиться в рассадник зловония, потряс решетку на заднем окне. Прицепиться было не к чему. Да и домой пора, к красавице жене и семерым на лавке. Он махнул рукой своим парням, мол, пора на выход.

Карпатов поманил переводчика и начал что-то шептать ему на ухо, кивая на больного Вакуленко. Миша озадаченно слушал, скептически почесывал переносицу. Потом он неохотно подошел к Махмуду и что-то ему сказал. Тот неприязненно посмотрел на Карпатова, подошел к Вакуленко, глянул в его пустые глаза. Начальник тюрьмы подумал, вальяжно кивнул и бросил какую-то короткую фразу.

– Господин начальник говорит, что он согласен, – быстро перевел Миша. – Скоро придет врач. Он посмотрит вашего больного.

– Издали! – заявил Глотов и усмехнулся.

– Спасибо, – сказал Карпатов. – Мы очень вам признательны.

– Поклониться забыл, командир! – процедил Серега.

Врач пришел в сопровождении вездесущего Миши. С виду и не скажешь, что доктор: пожилой узколицый афганец с плохо растущей, но никогда не сбриваемой бородой, в стеганой куртке, с типичным советским ободранным портфелем из кожзаменителя. Глаза у него были недобрые, с горчичными белками. У пилотов сразу возникло сомнение в том, что он когда-то давал клятву Гиппократа.

Лицо Вакуленко блестело, пятна пота расплывались по одежде. Он тяжело и часто дышал.

– Лежи-лежи, это доктор Айболит, – сказал Карпатов, склонившись над ним. – Ты как, Ромка?

– Не шибко, товарищ командир, – прошептал Вакуленко. – Не чую ничего, холодно трохи.

– Ты чего, Рома? – пискнул Витька. – Какой холодно, ты мокрый весь!

– А вот для попугая сорок два градуса – нормальная температура, – не в строку бухнул Глотов.

Врач невозмутимо, но явно гордясь своим высоким положением, раскладывал на коврике, поднесенном ему Мишей, инструменты: пожилой скальпель, лопаточки, пинцет, заковыристые хирургические ножницы, явно стыренные из советского полевого госпиталя. Большинство из них не имело никакого отношения к профилю данного светила, хотя и служило предметом гордости. Разложив инструменты, афганец подобрался к Вакуленко, потрогал нарыв не очень чистым пальцем, поставил больному ртутный градусник.

– Мулла сказал, сначала Аллаха просить надо, – вкрадчиво проговорил Миша.

«Начинается», – подумал Карпатов.

– Так пусть просит, – бухнул Витька. – Разве мы против?

– Нет. – Переводчик многозначительно покачал головой. – Вы должны просить. Все вы.

Миша бережно извлек из складок одеяния и протянул Витьке томик с золотистым переплетом и витиеватым орнаментом на обложке. Тот должен был принять решение, испугался, сглотнул и посмотрел на командира, лицо которого вдруг стало приобретать непостижимое каменное выражение, обернулся к Глотову и Сереге. Те угрюмо молчали, убрав на всякий случай руки за спины. Врач украдкой улыбался, вытирая бархатной тряпочкой скальпель. В дверь просовывались любознательные физиономии. Витька наигранно ухмыльнулся, но это не помогло. Определяться следовало именно ему, причем быстро.

– Коран, – нетерпеливо повторил Миша. – Учить надо. Вот здесь.

– Вот прямо здесь?.. – Витька начал покрываться пунцовыми пятнами.

– Возьми, – сказал Миша и улыбнулся. – Учи.

Витька дернулся, хотел взять книгу, опять передумал, соорудил страдальческую гримасу.

Потом он решился, мотнул головой и заявил:

– Нет, ты чего? Я ж крещеный. Как я могу?

Бородатый тип сунулся в дверной проем и что-то крикнул переводчику, явно подзуживая его. Миша вздрогнул, тоже сделался пятнистым, сунул Витьке томик.

– Возьми, кому сказать!

– Да не буду я брать! – взвизгнул Витька. – Иди ты лесом!

Атмосфера накалялась. Охранники уже готовились к прыжку.

Карпатов понял, что Глотов с Серегой определенно ввяжутся в драку, шагнул вперед, выхватил Коран у переводчика, несильно оттолкнул Витьку.

– Мы все сделаем, как вы говорите. – Он не узнал свой скрипящий голос. – Пусть врач посмотрит нашего больного.

– Нет. – Миша покачал головой, боязливо косясь через плечо. – Аллаха сначала просить надо.

– Ты видишь, человеку плохо, – забормотал Карпатов. – Он болен, может умереть. – Владимир Иванович резко повернулся к врачу, который терпеливо ждал окончания драматической сценки. – Вы же врач, вы обязаны…

Афганец неопределенно пожал плечами. Понимал ли он по-русски, неизвестно, да если бы и так, то что?..

– Читай, – упрямым попугаем твердил Миша. – Аллаха просить надо.

Карпатов проглотил ком, подкативший к горлу, обозрел присутствующих. Все смотрели на него. Глотов с Серегой – угрюмо, поджав губы, Витька – растерянно и вместе с тем немного облегченно. Он стряхнул с себя проблему. Вакуленко тяжело дышал. Пот просто хлестал с него.

Командир экипажа не мог решиться. Глотов с Серегой не несли никакой ответственности. Они вольны презирать и нарываться. Витька вообще незрелый пацан без собственного мнения. Какой с него спрос?

Миша перехватил раздраженный жест охранника, что-то пробурчал врачу. Тот забрал у Вакуленко градусник, начал складывать в портфель инструменты.

– Это шо?.. – Вакуленко очнулся, стал вращать зрачками. – Все вже?.. Так скоро?

– Стойте! – крикнул Карпатов. – Подождите!

Все уставились на него с превеликим любопытством. Карпатов вырвал томик у Миши.

– Командир, не надо, – бросил Серега.

Владимир Иванович знал про точку невозврата. О ней помнит каждый летчик. Карпатов распахнул Коран на первой попавшейся странице, отметив, что русский текст в этой книге самым коварным образом сочетается с арабским.

– Где читать? – спросил он.

Миша потянулся, перевернул несколько страниц, ткнул подрагивающим пальцем.

– Не надо, командир, – угрюмо попросил Глотов. – Не отмоемся потом. Противно, право слово.

Карпатов молчал, хотя многое мог сказать. Он отодвинул от глаз прыгающий текст – чертова дальнозоркость! – собрался читать.

К нему метнулся Серега.

– Что ты делаешь, остановись! – Он попытался вырвать книгу, Карпатов оттолкнул его, но Серега опять полез.

Командир экипажа удержал его на вытянутой руке и забормотал, проглатывая слова:

– Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного… Хвала Аллаху – Господу обитателей миров, Милостивому, Милосердному, властителю дня Суда! Тебе мы поклоняемся и к тебе взываем о помощи: веди нас прямым путем, путем тех, которых Ты облагодетельствовал, не тех, что подпали под Твой гнев, и не путем заблудших.

– Не арабский, – сделав важное лицо, перебил его Миша. – Читай арабский.

– Я не умею по-арабски, – возразил Карпатов, чувствуя, как краска заливает лицо. – Но я выучу. Теперь он будет лечить? Лечи! – Он ткнул пальцем в доктора.

Но тот стоял не шевелясь, смотрел то на Мишу, то на бородатого дирижера, маячившего в дверном проеме.

– Все выучат, – важно возвестил Миша и попеременно ткнул пальцем в каждого летчика.

– Да! – рявкнул Карпатов. – Все выучат!

– Повторяю, Карпатов, – презрительно процедил Серега. – Отвечай за себя, за других не надо. Лично я учить этого не буду.

– Молчи! – зашипел Карпатов, наехал на Серегу, схватил за грудки. – Просто скажи хотя бы, что ты выучишь, не выделывайся. Серега, ты же сам мусульманин!..

Сергей Валиев по отцу был татарином, по матери русским. От родителя он унаследовал немногое и не был уличен в привязанности к Аллаху. Хотя однажды в подпитии Серега признался, что номинально, возможно, он и мусульманин. Хотя дело, конечно, темное. Ведь не каждый человек со славянской физиономией – православный или хотя бы католик.

– Да!.. – зашипел Серега, в котором от татарина были только глаза, становящиеся порой предельно бешеными, и скверный характер. – Допустим, я мусульманин. Но для этих уродов молиться не буду и тебе бы не советовал. Тебя же опускают, командир, при чем здесь Аллах? Ты же кукарекать скоро начнешь!

– Идиот! – Карпатов тряхнул его за плечи. – Ромке нужен врач!

– А это мы сейчас узнаем. – Серега оттолкнул Карпатова, и тот не устоял, ударился о стену.

Валиев подошел к Вакуленко, сел перед ним на колени.

Все внезапно замолчали. Лишь больной тяжело сопел в угрюмой тишине. Да внезапно близко, километрах в двух, грохнул взрыв, от которого задрожали уцелевшие стекла в здании.

– Слышь, Рома, – вкрадчиво сказал Серега. – Признайся честно, тебе сильно нужен врач?

Вакуленко выдавил из себя то ли слово, то ли стон.

– Чего-чего? – Серега склонился к его губам.

– Нет, – прохрипел Вакуленко. – Нэ трэба. Выдюжу. – Он задышал как паровоз.

Лицо бедняги блестело от пота, он закатил глаза и провалился в обморок.

Карпатов отвернулся, чтобы не видеть, как уходят из комнаты врач и переводчик. Когда он повернул голову, посторонних уже не было. Дверь закрылась. Бледный Глотов кусал губы. Серега неуверенно улыбался и гладил беспамятного Вакуленко по плечу. Витька неумело делал вид, что присутствует в другом месте, копался в своей сумке, выискивая что-то важное и первостепенное.

– Что же ты творишь, сволочь? – выдохнул Карпатов. – Кто дал тебе право решать за других?

– Ты, Карпатов! – Серега продемонстрировал зубы, обрастающие серым налетом.

Зной палил нещадно. День клонился к вечеру, но жара не спадала. Привычно рокотала канонада.

Витька, голый по пояс, стоял у калитки. Нерадивый охранник забыл ее запереть. Скучающий радист подкрался к проему, высунулся наружу, зажмурился – не щелкнет ли пуля по носу.

Охранники толпились на дальней стороне дороги, общаясь с гражданскими лицами в долгополых лохмотьях. На воле было интересно. Проехал УАЗ. Из него, как иголки из ежа, во все стороны торчали стволы. Старик с пустым рукавом, пришпиленным к обшарпанной робе, вел навьюченного ишака.

У колодца, расположенного неподалеку, женщина в засаленной парандже набирала воду. Она наклонилась, очертив интересную выпуклость. Заинтригованный Витька затаил дыхание. Женщина медленно поднимала ведро.

Витька покосился по сторонам, убедился в том, что рядом никого нет, приложил ладонь ко рту и зашипел протяжно и приглушенно:

– Девушка… Девушка…

Мусульманка не обернулась, но плечи ее задрожали. Она уловила мужской шепот, вытянула из колодца ведро, поставила рядом, стала опускать второе. Витька поднял камушек, бросил. Он чиркнул по ведру, девушка обернулась.

– Эй! – Витька поманил ее пальцем, наблюдая, как она вытягивала второе ведро. – Иди сюда, поболтаем.

Он чувствовал ее взгляд через черную сетку. Женщина колебалась. Витька начал строить мужественные рожицы, но это не помогло. Тогда он приоткрыл пошире калитку, сделал упор сидя, встал на руки и раздвинул ноги. Кровь хлынула ему в голову. Он услышал приглушенный смех. Девица развеселилась, быстро нагнулась, подобрала тот самый камешек, метнула в Витьку, схватила ведра и засеменила прочь.

Камень ударил в землю, фонтанчик пыли выстрелил в открытый рот Витьки. Он рухнул в грязь, отплевываясь, отполз во двор и, в принципе, остался доволен приключением.

– Дурак! – Глотов, наблюдавший с крыльца за развлечениями радиста, пожал плечами.

Он убедился в том, что шальной поступок приятеля остался без последствий, и вошел в дом.

– Чего там? – Серега, колдующий над дыркой в штанах, поднял голову.

– У Витьки крышу снесло, – отмахнулся Глотов. – Невесту ищет. Да нормально все.

– Ох… – застонал Вакуленко, приоткрыл глаза и приподнялся. – Шо такое?

Пилоты подлетели к нему, радостно смеясь. Вакуленко был бледнее замазки, но улыбался, взгляд его превращался в относительно осмысленный. Шея хохла была туго замотана бинтами. Уже три дня товарищи старательно делали ему перевязку, промывали ранку марганцовкой.

– Очнулся, слава Тебе, Господи! – Глотов молитвенно уставился в потолок. – Эй, гуттаперчевый! – крикнул он в окно. – Радость в доме, Вакула очнулся!

Влетел Витька, сияя как начищенный пятак.

– А? Чего? Ну вот, другое дело, а то валяется, блин, как в мавзолее. Что, Ромка, все путем? Как оно там, за гранью?

– И довго я вот так?.. – Вакуленко приподнялся и сладко зевнул.

– Третий день, – отчитался Глотов.

– Третий день? – В глазах у Вакуленко собрались слезы, что означало возвращение ясности мысли.

Но мыслить он мог лишь в одном направлении, сел, скрипнув туловищем, и спросил:

– Якэ число?

– Тебе зачем? – удивился Глотов. – Ах, да… – Он хлопнул себя по лбу. – Сейчас. Двенадцатое. Ты чего, Рома?

На Вакуленко было жалко смотреть.

– Сегодня!.. – Он жалобно уставился на Глотова.

– Чего сегодня? – Витька завертел головой.

– Свадьба у доньки сегодня, – прошептал Вакуленко. – Зараз. А мы тут сидим и ничего не робымо!

Это смешное «не робымо» прозвучало упреком Карпатову. Он опустил глаза и отвернулся. Вакуленко криво поднялся, гавкнул на протянутую Витькину руку и потащился во двор, стряхивая слезы с отросшей бороды. Повисла неловкая пауза.

Все уставились на капитана. Глотов – угрюмо, Серега – с вызовом, Витька – как-то втихушку, виновато.

Карпатов не выдержал, с хрустом в коленях поднялся и спросил:

– Чего уставились?

– Ничего. – Серега мотнул головой.

– Нормально все, – подтвердил Глотов. – Подумаешь, две недели к отпуску.

Карпатов отвернулся, шагнул следом за Вакуленко.

Оглушительный взрыв прогремел посреди двора!

Карпатов не слышал, как свистнул снаряд. Или они только в кино издают такие вот звуки? Вакуленко, слава богу, подался в другую сторону – к колодцу. Рвануло так, что командир экипажа оглох. Земля тяжело вздрогнула. Карпатова снесло с крыльца взрывной волной, он отбил плечо. Верещащего Вакуленко швырнуло за колодец.

И сразу, без остановки, на все тона и лады, забухало, заполыхало, посыпалась с неба земляная крошка. Рвануло в нескольких местах, но где-то дальше, в городе. За стеной орали люди, лаяла зенитка с соседней крыши, хотя и не слышно было, чтобы где-то рядом пролетел самолет.

Карпатов, контуженный, одуревший, запрыгнул на крыльцо. Мимо пулей пронесся перепуганный Вакуленко. Куда только подевалась его немощь?

– Назад, Вакуленко!

«Что делает этот недалекий хохол? – подумал командир экипажа. – Если снаряд ляжет на тюрьму, то накроет всех, разом!»

Он бросился за своими, чтобы вытащить их на улицу, спрятаться где угодно, хотя бы под забором. Но летчики уже выскакивали во двор. Выбежал Серега, держа за шкирку орущего Вакуленко, швырнул его с крыльца, прыгнул сам.

– Карпатов, что за херня?!

– Опять я виноват? – Владимир Иванович истерично засмеялся.

Находиться в эпицентре бомбежки ему как-то не приходилось. Обалдевший Витька метался, как обезглавленный петух, присел и схватился за голову, когда за забором вырос столб огня, крыша здания взлетела и рухнула, распалась на тысячи обломков. Метался Глотов, перепуганный не меньше прочих.

– На выход, мужики! – крикнул Карпатов. – Пусть только попробуют не выпустить!

Грохнуло где-то на задах. Взрывная волна ударила по затылкам. Пилоты пригнулись, припустили к калитке, а вокруг творился сущий ад. Войска Масуда, похоже, решили стереть с карты городок, жители которого поддерживали талибов. Взрывы грохотали один за другим. Огненные сполохи в темнеющем небе смотрелись жутко. Непрекращающийся вой вырывался из человеческих глоток.

– Прорвемся! – крикнул Глотов. – Им сейчас верняк не до нас! А вдруг кабульские войска уже на подходе?

– Зароемся где-нибудь! – заявил Серега. – А наши придут, вылезем с поднятыми лапками.

– Постойте, мужики, – спохватился Витька. – А вещи? Надо бы вернуться.

– Шевели копытами, чудо! – Глотов пихнул его в загривок. – Вещи ему, понимаешь, понадобились!

Свобода снова лишь махнула хвостом. В аду про них не забыли. Распахнулась калитка, и двор наводнили охранники с автоматами наперевес. Распахнутые пасти орали что-то непотребное, рубища развевались на ветру. Сплачивать ряды смысла не было.

Карпатов крикнул, чтобы летчики не оказывали сопротивления, но Глотов успел двинуть кому-то в челюсть, засмеялся, но тут же покатился, атакованный с нескольких сторон. Его схватили под локти, поволокли к калитке. Остальных погнали прикладами. К тюрьме, ревя, как сумасшедший бизон, уже подъезжал старый советский самосвал с болтающимся задним бортом. Охранники не стали тянуть резину. Они ударами подталкивали летчиков к кузову.

– А? Что? Куда? – Витька завертел головой. – Мужики, а куда они нас повезут?

Карпатов последним забирался в стальное корыто и успел бегло оценить ситуацию. Городок подвергся массированной бомбардировке, горело и бабахало практически везде. Из дыма ударил новый взрыв. Обломки глиняной стены разлетелись кругом, как шрапнель. Ветерок понес чадный дым.

Несколько гражданских – две женщины в паранджах, какие-то детишки, трое или четверо мужчин – выбежали из дома, объятого огнем, но не успели перебежать дорогу. Рвануло буквально у них под ногами. Полетели в небо части тел, огрызки одежд.

Истерично стучала зенитка с крыши чудом уцелевшего здания. По темнеющему небу веером, брызгающими пунктирами летели трассеры. Чадил грузовик, валявшийся на боку. Его передние покрышки сгорели, он осел на ободья, зловонно коптил резиной. У грузовика валялся труп с переплетенными ногами, голова в луже крови. Рядом еще один – страшное мертвое лицо с выбитым глазом, оскаленный рот.

Взревел мотор потрепанного самосвала, тряхнуло так, что летчики кубарем покатились к заднему борту. Глотов первым выбрался из груды переплетенных конечностей, полез на борт, но отшатнулся, рухнул обратно, когда перед носом просвистел приклад.

В кузов самосвала вскарабкались двое талибов с перекошенными лицами. Один сравнительно молодой, безбородый, весь изрытый оспинами и багровыми прыщами. Его компаньон был постарше – за пятьдесят, – жилистый, с мощными лапами, в которых автомат Калашникова смотрелся детской игрушкой, в матерчатой вислой шапке. Возраст не был помехой этому воину Аллаха.

Он ловко забрался в кузов, прижался спиной к заднему борту, наставил автомат на пленников и заорал на ломаном русском:

– Назад! Не подходить!

Его напарник уселся на колени, схватился за борт, чтобы не упасть, сжал приклад под мышкой. Палец безбородого талиба трясся на спусковом крючке.

Очередной снаряд свалился за обочиной. Стальной борт устоял, но самосвал тряхнуло от души. Прежде чем машина помчалась по маршруту, стукнулись лбами Витька с Вакуленко, свернулся в позе эмбриона Глотов. Серега, стиснув зубы, усердно прятал в рукаве трофейный нож, рискуя неловким движением вспороть себе вену.

Многие дома уже горели, как факелы, невзирая на преобладание в конструкциях огнеупорной глины. Самосвал катил по адскому пеклу, объезжал воронки от взрывов. Кричали люди, рвались снаряды. Машина свернула с широкой дороги, промчалась мимо свежеиспеченных руин, окутанных запахом гари и человеческим воем, снова выскочила на укатанную проезжую часть, вывернув секцию саманной ограды.

Охранники стали спорить между собой. Пожилой выстреливал пальцем в сторону, делал яростное лицо. Молодой мотал головой, тыкал подбородком в пленников, выкрикивал отрывистые фразы. В итоге они поняли, что словами делу не поможешь, и вцепились друг в друга.

Карпатов уже видел, как напрягся Серега, готовясь с ножиком броситься на талибов, но тут машину подбросило. Серега временно выбыл из строя, а в споре победила зрелость. Молодой остался у борта, сплюнул, грозно заорал, наставил ствол на летчиков, сжавшихся в кучку. Пожилой стал протискиваться по борту к кабине, добрался до нее, замолотил по ней кулаком, заорал.

Машина замедлила ход, неуклюже вписалась в узкий проезд. В общем-то, это было везенье. В том месте, где она должна была оказаться в следующее мгновение, вырос цветистый столб огня, фонтаном рванулись в небо клочья глины.

Машина неслась дальше. Кто-то, кажется, не увернулся от нее, и раздался истошный визг. Снова поворот, за ним еще один. Пожилой охранник застучал по кабине, свесился к водителю, показывая пальцем на кособокое строение в конце короткой улочки.

«Его дом, – сообразил Карпатов. – Там жена, детишки, имущество, нажитое непосильным трудом».

Самосвал не доехал до дома. Охранник призывно завопил. В дверном проеме мелькнула тень, выбежала женщина, за ней еще одна. Она несла на руках ребенка и толкала перед собой второго, покрупнее.

Карпатов привстал, вцепившись в борт, но лучше бы сидел. Снаряд обрушился прямо на дом! Взрывная волна ударила в грудь, обожгла. Качнуло грузовик, он чуть не завалился. Падая в грязное нутро самосвала, командир экипажа успел заметить, как дом, где проживало семейство охранника, вздулся боками, выдохнул из двери огненный столб, накрывший бегущих женщин и детей, поднялся от земли и рассыпался огненным шаром.

Карпатова контузило не сильно. Машина удержалась на колесах. Пожилой охранник заорал благим матом, надрывно, тоскливо, схватился за голову, перемахнул через борт и бросился туда, где только что были его дом, семья.

Летчики уже висели на правом борту, под прицелом молодого талиба. Сбегать у них желания не было. Как ни крути, а самосвал со стальными боками являлся самым безопасным местом в округе, если, конечно, снаряд не прилетит тютелька в тютельку.

Карпатов, голова которого просто пылала, поднялся, оттеснил плечом трясущегося Вакуленко. От дома не осталось ничего, не считая груды обломков. Пожар унялся, не успев разгореться. Отец семейства, протяжно воя, ползал по дымящимся развалинам, голыми руками разгребал обломки, метнулся куда-то в сторону, выгреб из-под кучи мусора что-то обугленное, бесформенное, заскулил, затих.

Округа будто погрузилась в вакуум. Гремели взрывы, но где-то далеко, за экраном. Бубнил, взывая к Всевышнему, второй охранник. С руин поднялась согбенная фигура, добрела до самосвала. Жилистые конечности вцепились в борт, возникла черная от горя физиономия. Талиб забрался в машину, бросил напарнику что-то настолько резкое и решительное, что тот не посмел возразить, прикусил губу. Пожилой ударил по кабине, резко прокаркал несколько слов, повернулся и странно посмотрел на летчиков.

Машина разворачивалась, сминая бампер об обугленные обломки.

– Мама дорогая!.. – Серега прозрел. – Да они нас расстрелять хотят, не иначе.

– Ага, заживо, – подтвердил, не размыкая губ, Глотов.

«Да уж, от голода мы точно не умрем», – с тоской подумал Карпатов.

Дребезжа и громыхая, машина вынеслась из горящего города. Водитель сбросил скорость, потому как дорогу заполонили сотни бегущих людей. Гвалт, крики, стоны!.. Самосвал буквально продирался сквозь людскую массу. Народ хватался за самосвал. Какому-то парню удалось повиснуть на борту, но подлетел молодой охранник и сбил его прикладом. Серега, не оставляющий попыток избавиться от назойливого конвоя, рванулся, но свалился на колени, когда в голову уперлись два ствола.

Пожилой молчал, сцепив губы, борясь с искушением нажать на курок. Молодой заорал на Серегу. Ему не понравилось, что тот безотрывно на него смотрит. А Серега глядел ехидно, зло, с бесшабашной усмешкой. Безбородый талиб взмахнул прикладом, но ничего не добился, заорал, чтобы пленник не смотрел, плюнул в лицо, промазал, повторил попытку и попал. Серега обтекал, но все равно смотрел нагло, с вызовом, набираясь куража. Он подбирал момент, чтобы всадить в него свой дохлый ножик, и никак не мог поймать этот сладостный, щекочущий миг.

Пленники уже не понимали, где ехали. Голые поля и груды камней по обочинам сменялись заброшенными просевшими строениями. Арык на краю кишлака, рытвины, корявая лоза. По дороге брели толпы людей, кричали, хватались за самосвал. Кто-то пытался заступить дорогу, махал руками, но отшатывался, видя, что водитель не намерен тормозить.

Машина резко свернула с дороги, смяв покатый водосток и то немногое, что произрастало вокруг него. Летчики, матерясь, покатились к противоположному борту, и вновь Серегины планы продемонстрировать необъятность русской души пошли прахом. Он выронил нож, накрыл его телом, завозился в грязи. Машина уперлась фарами в бурую стену. Молодой охранник спрыгнул на землю.

Пожилой уселся на борт в зоне недосягаемости и прокаркал по-русски:

– Вылезайте!

– Мужики! – завыл Вакуленко, забыв в тоске про свой суржик. – Они же нас кончить хотят!

Но его товарищи поняли это и без подсказки.

«Классический расстрел, все в добрых европейских традициях. Ладно, хоть не камнями забивать будут, – мелькнула мысль в голове командира экипажа. – Впрочем, камнями они тут неверных жен забивают. А воришкам руки отрубают по самые ноги!»

Витька задохнулся от страха, позеленел, хлопал глазами, пытался выразить решительный протест. Вакуленко монотонно выл, Глотов скрипел зубами. Карпатов помалкивал, хотя в его душе все рухнуло. Так рассыпается панельная пятиэтажка, оказавшаяся в эпицентре землетрясения. Все вцепились в борта. Было страшно. Пленники стояли, прижавшись друг к дружке. Они тупо смотрели, как прыгал от злости молодой охранник, а второй сидел на борту и мучительно о чем-то размышлял.

– Вылезайте! – загорланил выпью пожилой талиб и стал лупить гяуров прикладом по рукам.

Но летчики вцепились в железо намертво, упирались. Только Серега сидел на полу посреди кузова и наблюдал за ситуацией со стороны, словно ждал чего-то. Желваки его ходили ходуном.

– Суки! – заявил Глотов. – Здесь стреляйте! Ишь чего удумали – к стенке нас ставить…

Все закончилось плачевно и просто. Пожилой охранник спрыгнул с борта, подбежал к водителю, что-то гавкнул. Тот схватился за рычаг, ржавый кузов самосвала дернулся и начал со скрежетом подниматься. Летчики вываливались на землю, как мешки с картошкой.

Они кинулись бы наутек, пусть даже при этом погибли бы. Все века и эпохи подряд русские бегут из плена. Но из кабины выскочили еще двое, один встал, развел ноги и взял пленников на мушку, второй бросился помогать своим. Они прикладами погнали летчиков к стене. Те уже не замечали, что где-то грохочут взрывы, мимо них по дороге бредут люди, а над городком поднимается зарево пожара.

– Постойте! – Карпатов вырвался из свалки, получил прикладом по больному плечу, свалился на колени, поднялся.

Командир экипажа сунул руку в карман, выхватил наугад какие-то мятые доллары, начал трясти перед ржущей мордой.

– Постойте, – бормотал он, плохо понимая, что несет. – Зачем вы так? У нас есть деньги, не надо, мы заплатим. Смотри, доллары, настоящие доллары. Возьми, мы же ничего не сделали, это не мы погубили семью твоего товарища.

Безбородый талиб выхватил у него валюту, но вопрос, похоже, был решен. Летчиков швырнули к стене, двое вскинули автоматы.

– Меня расстреляйте, уроды! – сипел, задыхаясь, Карпатов. – Я командир, остальные ни в чем не виноваты.

– Не напрягайся, Карпатов, – заявил Серега. – Хрен их проймешь.

Ситуацию безысходнее этой придумать было трудно. Они стояли у фрагмента стены обрушившегося здания.

– Вы чего, мужики? – потрясенно бормотал Витька. – Что за хрень? Чего они делают, Владимир Иванович? Нет, я не хочу. У меня мамка есть! – Он завизжал, дернулся, но Карпатов схватил его за руку. – Мамка у меня есть! Мамка, идиот! – ревел Витька охраннику в лицо. – Слышишь, ты! А у тебя мамка есть, паразит?! Да какая у тебя мамка? Ослица у тебя мамка!

– Да будет воля Твоя, яко на небеси, и на земли. – Вакуленко стучал зубами и молитвенно смотрел в потемневшее небо.

Серега сжимал рукоятку ножа, утонувшего в рукаве, и все не мог улучить момент для броска. Карпатов чувствовал плечом, как напряглись Серегины мышцы.

Глотов, набычившись, стоял у стены, словно лбом собрался таранить пулю.

– Стреляй, сука! – прохрипел он. – На! – Глотов изобразил неприличный жест. – Давай же, падла, зверье вонючее!

– Не зли их, Саня, – выплюнул Карпатов.

– Не злить? – Глотов захохотал. – Командир, ты что, не понял? Да мы практически на том свете!

– Это ты на том, а я – на этом, – отрезал Карпатов. – Не спеши помирать, мужик. Пожалуйста, господа. – Он сделал шаг вперед. – По Корану так нельзя. Давайте разберемся.

– Ага, не по понятиям чудим. – Серега гоготнул. – Да хрен с ними, командир. А ну-ка отойди, сейчас я с ними сам разберусь, своей властью.

Карпатов вдруг заметил, что молодой охранник за спинами напарников говорил по рации, бросая выразительные взгляды на пожилого талиба. Он отвел аппарат от уха, что-то прокричал. Человек, потерявший семью, в бешенстве топнул ногой, его лицо перекосилось. Он решительно взметнул автомат, но молодой крикнул строже, и пожилой стал испытывать колебания. Ствол дрогнул.

Витька, ни черта не видя, сделал шаг вперед – за Карпатовым. У него подломились ноги, он свалился на командира экипажа, который поддержал бедолагу. Охранник сцапал Витьку за шиворот и отбросил к стене. Тот сидел на корточках, плакал, размазывал слезы и сопли кулаками, что-то бормотал про мамку, которой у козла-талиба точно нет, а у него есть.

Пожилой талиб о чем-то спросил молодого. Тот что-то буркнул в рацию, видимо, уточнял поступившее распоряжение, поднял глаза, состроил скорбную мину и пожал плечами.

– Суки! – протяжно рычал Глотов, который тоже не замечал событий, происходящих «за кулисами». – Твари, паскуды, ненавижу! Мало я вас, скотов, в Панджере!..

– Прими мя, Господи, доня, прости. – Вакуленко постоянно сбивался с молитвы. – Златочко, сонечко мое!

Витька хлюпал носом. Серега собирался прыгнуть и никак не мог решиться на это. Карпатов торчал на переднем плане с упавшими руками, в одной из них между пальцев зачем-то застряла сложенная банкнота.

Дорога снова наполнялась беженцами. Люди брели по проезжей части, по обочинам, зыбкие, обессилевшие. Они обтекали самосвал, спотыкались в водостоке, падали, вставали, шли дальше. Никто не смотрел на летчиков.

Один из охранников плюнул очередью в небо. Завизжала женщина. Толпа схлынула к дороге. Так ведет себя стадо баранов, когда пастух щелкнет плетью.

Карпатов плохо помнил, как их грузили обратно в самосвал. У Витьки срывались руки, приходилось его подсаживать. Вакуленко по инерции прощался с дочерью. Серега наконец-то с воплем бросился в атаку. Пожилой талиб полоснул над ним очередью, а потом добавил в скулу казенником. Серегу словно ломом огрели.

Серега распахнул глаза. Кто-то лил на него воду. Было душно, смрадно, над головой закруглялся к середине закопченный стеклянный потолок. Голова вспыхнула.

– Очнулся, – резюмировал Карпатов, переставая орошать Серегу из какого-то подозрительного сосуда. – Ты больше не отъезжай, идет?

– Добазарились, командир.

Летчики сидели в глубокой яме, облицованной кафелем. По полу разливались лужи черного масла, из стены торчали обрывки проводов, остатки каких-то загадочных технических приспособлений. Серега беспокойно задвигался, со стоном повернулся на бок.

– Лежи, не дергайся, егоза, – строго сказал Карпатов. – Стоять спокойно не можешь, сидеть тоже, попробуй хоть полежать.

– С кем, командир? – прохрипел Серега. – С тобой, что ли?

Глотов невесело хохотнул. Витька с пустыми глазами вжался в стену, обнял колени. Вакуленко сидел обмякший, смотрел в одну точку и монотонно раскачивался.

Сверху донесся шум. Летчики задрали головы. Из отверстия в потолке таращился и лыбился молодой охранник – тот самый, из самосвала. Потом объявилась еще одна физиономия с бородой заслуженного старовера. Этот тоже хохотнул, добродушно показал кулак и испарился.

– Чего это они такие добрые? – проворчал Серега. – Душки просто. Воду дали.

– Наступление отбили, – пояснил Карпатов. – Оттеснили из предместий Кандагара правительственные войска, а теперь радуются.

– То есть правительственные войска нас уже не спасут, – со вздохом заключил Глотов. – И это, безусловно, засада.

– А где мы? – спросил Серега.

– А хрен его опять же знает. – Глотов пожал плечами. – Привезли, сбросили. Ума не приложу, как вынимать будут.

– Не будут, – проворчал Карпатов. – Так и оставят в назидание потомкам. А это бывшие советские гаражи. Здесь какие-то мастерские были, может, двигатели тут мыли или еще что делали.

Серега сел, задрал штанину. Нога побаливала и была перебинтована рубашкой Карпатова. Сам командир экипажа сидел без нее, в жилетке, и от холода не умирал. Серега вопросительно посмотрел на товарищей.

– Классно ты выключился, – заявил Глотов. – Бревном тебя шандарахнуло. Взрывом хижину снесло, мы как раз мимо проезжали, вот тебя вторично и приложило. Ты даже не очнулся.

– Болит нога-то? – выходя из ступора, осведомился Вакуленко.

– Болит, – согласился Серега. – Но жить буду.

– Валить надо, – пробормотал Глотов. – Нам уже сам черт не страшен.

Вакуленко досадливо всплеснул руками. Мол, как бежать-то? Подпрыгнуть и шмыгнуть в дырку?

– Еще один нетерпеливый объявился. – Карпатов ухмыльнулся. – Шило в заднице? Огонь комсомольский в груди?

– Ага, есть такое мнение. – Серега навострил уши, уселся, глянул вверх, запустил руку в ботинок и извлек из-под дырявой стельки свой смешной ножик. – Вот что значит рефлекс, – похвастался он. – Не соображал, а спрятал.

Вакуленко сглотнул так, словно этим перышком ему уже пощекотали горло.

Глотов удивился, подполз к Сереге и заявил:

– Ни хрена себе! И что мы с ним делать будем?

– Найдется что пошинковать, – зловеще сообщил Серега.

– А ну дай посмотреть. – Глотов отобрал у него нож.

– Руками не смотрят! – Тот отобрал свою собственность и алчно уставился на тусклое лезвие.

Над головами что-то зашумело, возникла рожа молодого охранника. Карпатов машинально прикрыл Серегу с ножом.

– Чего вылупился, рожа басурманская? – заворчал Глотов.

Талиб заржал, бросил пленникам черствую лепешку. Она упала на голову Вакуленко, но ввиду своего малого размера ущерба не принесла.

– Сам жри свои лепешки! – гаркнул Глотов.

– Дайте воды, – попросил Карпатов.

Талиб, немного понимающий по-русски, подумал, после чего вытянул руку, соорудил из пальцев конструкцию, отчасти похожую на фигу, рассмеялся и исчез. Но вскоре он вернулся и бросил в яму литровую пластиковую бутылку с мутной жижей. Талиб целился в макушку Вакуленко, но промазал. Карпатов нагнулся, предложил попить Сереге.

– Да не хочу я, – отмахнулся тот. – Сами пейте это собрание тропических лихорадок.

– Нормальная вода. – Карпатов пожал плечами и сделал глоток.

Он смочил водой промасленную ветошь и положил Сереге на лоб. Тот тяжело дышал, бусинки пота ползли по переносице. Но нож Серега не отдавал, бормотал, что не покинет этот свет, пока не унесет с собой в могилу хотя бы одного козла.

Потом ему стало легче, он приподнялся, утер рукавом пот и спросил:

– Ну, что, командир, долго тут сидеть будем?

К ним подобрался Витек и с любопытством воззрился на старших товарищей.

– Иди сюда, – позвал Глотов хохла.

Бортинженер поднялся, вздохнул, как перед новой казнью, и присоединился к коллективу.

– Все в сборе, – пошутил Карпатов. – Как насчет повестки дня?

– Сам знаешь, – процедил Глотов. – Будем выбираться. Это без вариантов. Сейчас нужно уходить, пока в тюрягу не увезли.

– А сколько их? – испуганно спросил Вакуленко.

– Да хрен бы знал. Трое, четверо. Работаем так. Разматываем ногу Сереге, пусть видят, что кровь рекой. Обнажишь ножку, Серега?

– Да хоть обе, – буркнул тот. – Могу и трусы снять.

– Отлично. Потом замотаем обратно. Серега стонет, корчит из себя умирающего. Один из этих басурман спускается. Им наши трупы не нужны. Витек его хватает за ноги вон оттуда…

– Дельный план, – стараясь не выдавать иронии, одобрил Карпатов. – И что будет?

– Будет автомат. – Глотов как-то настороженно покосился на командира.

– А потом? Все будут выходить по одному и подставляться под пули? Разнесем стеклянный потолок, чтобы нас им накрыло?

Глотов досадливо поморщился. Серега уставился на Карпатова так же добродушно, как агроном прогоревшего колхоза на колорадского жука.

– А потом я встану тебе на плечи и вылезу наружу, – тихо объяснил Глотов. – Дальше буду действовать по обстановке.

– А если они вдвоем спустятся? – спросил Вакуленко.

«А если вообще ни одного?» – подумал Карпатов.

– Вот если бы да кабы… – не сдержался Глотов. – Ну чего ты паникуешь раньше времени, Вакула? Двух завалим.

– Ой, хлопцы!.. – пискнул Вакуленко и начал обрастать гусиной кожей.

– Прорвемся, мужики, – зашипел Витька.

У него лихорадочно блестели глаза, он весь напрягся, заискрился.

– Вперед, по коням. Я тут буду, нормально? – Он отобрал у Сереги ножик, отпрыгнул к стене и застыл в нелепой, хотя и недвусмысленной позе.

– Сможешь горло перерезать этой картонкой? – засомневался Карпатов. – Вот этим дохлым лезвием?

– Нормальное лезвие, – возмутился Глотов. – Сам посмотри. – Он неосмотрительно сунул командиру нож.

Карпатов оценил визуально длину клинка, «эргономические» показатели, попробовал пальцем заточку. Он скептически покачал головой и вместо того, чтобы вернуть нож, вставил лезвие в щель между плитками и нажал. Оно крякнуло и сломалось.

– Все! – Командир экипажа вздохнул. – Никто не будет тупить, делать то, что не умеет, и все мы проживем долгую и счастливую жизнь.

Летчики потрясенно молчали. Вакуленко облегченно вздохнул и отвернулся.

– Сука! – Серега разочарованно выдохнул. – Какая же ты сука!

– Объясни, Карпатов! – потребовал Глотов. – Сам же говорил – бежать надо.

– Говорил, – согласился командир экипажа. – Но где, когда? Не ожидал от вас такой дурости. Вы знаете, где мы? А как мы с раненым Серегой поступим? А как те, кто выживет, потом в глаза друг другу смотреть будут?

– Так, Карпатов!.. – зловеще протянул Серега. – Обо мне, стало быть, позаботился?

– И о тебе, недоумок.

– А ты кто такой?! – Серега взвизгнул, подпрыгнул, схватил Карпатова за жилетку, рванул ее. – Ты кто такой, я спрашиваю?!

Владимир Иванович оттолкнул Серегу.

– Я твой командир!

Но тот вцепился мертвой хваткой, оба полетели в угол, упали, завозились. Серега норовил достать командира коленкой, но тот блокировал его ноги. Бить больного ему не хотелось.

– Трепло ты, Карпатов! – пыхтел Серега. – Трепло и трус! И больше ты никто! И звать тебя никак!

Соперники рванулись, распались, как половинки разрубленного полена, вскочили, тяжело дыша. С Сереги ведрами катился пот, он плевался яростью. Сжались кулаки, тело превращалось в упругую пружину. Глотов сделал знак Вакуленко с Витькой, мол, не мешать! Экипаж расползся по стеночкам. Все понимали, что конфликт – это прыщ, который непременно лопнет. А наверху уже столпились благодарные зрители, стучали по стеклу, жаждали яркого зрелища.

Карпатов ждал. У него неприятно покалывало в груди, хотя проблемы с сердцем не возникали уже давно. Серега точно выжил из ума, бросился по-настоящему, с воплем. Карпатов отклонился, Серегины кулаки промолотили пустоту. Он понял свою ошибку, сменил направление и ведь достал. Ухо Карпатова обожгло.

Охрана азартно завопила. Один – ноль!

От боли, от жуткой несправедливости у командира экипажа отшибло разум. Он отбился от Сереги затрещиной и перестарался. Как тут рассчитаешь? Серегу закачало, глаза сбились в кучку, рука, несущая возмездие, опала плетью. Тут же между дерущимися вкрутился Глотов, оттолкнул Карпатова, хотя тот бить повторно не собирался, подхватил Серегу под мышки, поволок в угол.

Подскочил Витька, показал гогочущей охране средний палец и завопил:

– Все, козлы, гладиаторы устали, валите по своим мечетям! – и неумело стал их передразнивать: – Га-га-га. Курдым-бурдым!

Железная лестница свалилась им на головы, когда экипаж спал. Прошли сутки или двое. Их били под дых, волокли к лестнице. Подали «карету». Машина плясала на ухабах, объезжала воронки. Летчиков везли обратно в тюрьму.

Они въехали в пригород Кандагара, пострадавший от артобстрела. Машина тряслась по узким улочкам. Мимо проплывали обгоревшие строения, меж которых сновали сумрачные тени. Валялись взорванные машины, искореженные, с выдранной требухой. Попадался встречный и попутный транспорт. Люди возвращались в жилища, налаживали мирную жизнь.

У тюрьмы стоял дряхлый старец с морщинистым лбом, стянутым черной шиитской повязкой, и пристально смотрел на пленников. Тюрьма практически не пострадала, не считая нескольких поваленных деревьев за забором и прорехи в ограде, которую уже заделали тяжелым бутом. В тюрьме осталось даже электричество. Возможно, линия не пострадала, или же местные умельцы уже подсуетились.

Пленников загнали во двор. За ними захлопнулась калитка.

– Прибыли. – Глотов мрачно озирал двор, заваленный хламом, внушительную воронку от взрыва. – Второй сезон затянувшегося сериала.

Внутри все осталось без изменений. Серега скатал свою постель и, демонстративно не глядя на Карпатова, уволок ее в соседнюю каморку.

– Ты чего? – не понял Витька.

– Он храпит, – объяснил Серега. – Вы как хотите, а я с ним спать не буду.

Он демонстративно хлопнул рассохшейся дверью. Остальные угрюмо уставились на командира. По лицу Карпатова было трудно понять, о чем он думает. Владимир Иванович добрел до стены, гвоздем добавил две черточки, свернулся на своей лежанке.

В округе этой ночью царила гробовая тишина. Война взяла тайм-аут. Храпел в своей каморке Серега, тихо спал настрадавшийся Витька, стонал, кряхтел и бредил Вакуленко. Глотов со своей лежанки наблюдал за некурящим Карпатовым. Тот стоял в проеме и дымил. Глотов тихо приблизился. Капитан не дрогнул, он давно уже чувствовал взгляд.

– Мазохизмом страдаешь, Владимир Иванович?

– Балуюсь, – тихо отозвался Карпатов. – Поздно начинать в моем возрасте.

Помолчали. В округе властвовала тишина. В воздухе до сих пор ощущался запах гари.

– Холодает. – Карпатов поежился. – Чуешь? А зимой тут, говорят, вообще дубак.

– Знаю, – согласился Глотов. – Зимой тут до ноля бывает. А на Саланге даже летом снег идет. Постоянные заносы, бураны.

– Ну да, ты же здесь…

– Неплохо проводил время. С восемьдесят второго и до упора. – Он закатал рукав.

На плече в лунном свете блеснула десантная татуировка.

– Спрячь, – прошептал Карпатов. – Если увидят, тебе не жить.

– Что ты решил? Ты ведь командир у нас, правильно?

– Правильно.

– Командир, – повторил Глотов. – Хотя формально мы люди гражданские. Вот поэтому я не свернул тебе шею в яме. А был соблазн. Все на тебя смотрят – и Витька, и Ромка, и я. Ты один принимаешь решения.

– Свои решения – да. Но не Серегины.

– Так будь же, блин, командиром! Веди себя достойно. Командуй.

– Поехали, – улыбнулся Карпатов. – Еще одна воспитательница.

– А как ты хотел? – резко спросил Глотов. – Будь мужиком, Карпатов! Нашим мы на хрен не нужны, у них свои глобальные проблемы. Талибы нас не выпустят. Будут торговаться, обещать, требовать, держать, пока хоть какая-то польза от нас будет. А кончится польза – зарежут. Как баранов. Уж мне ли не знать, как это делается. Я прошел через это. Я не баран. У меня гордость есть.

– А у меня жизнь, – парировал Карпатов. – И ваши глупые жизни. Я все сделаю, чтобы выжить. И чтобы вы выжили. Скажут Коран учить – буду учить. Скажут землю жрать – буду жрать…

– Не подавись, – перебил его Глотов. – Сухая здесь землица. Жалко, Карпатов. Губишь ты свою репутацию.

Он сплюнул, свернул свою лежанку и уволокся с ней в каморку. Карпатов слышал, как Глотов пинал Серегу, чтобы тот не храпел. Через минуту это делали оба. Карпатов вынул третью сигарету, закурил. Уже не шло. Действительно мазохизм. Спать давно пора.

Наутро в тюрьму ворвались двое бородачей, стащили капитана с лежанки и погнали на улицу. За калиткой стоял Адель и позевывал, культурно прикрывая рот ладошкой. Никаких фуражек, пацанячьих аксельбантов. Скромный грязно-бурый френч, чистые сапоги, опрятная кепка.

– Здравствуй, Володя! – Бывший однокашник заулыбался.

– Давно не виделись, – проворчал Карпатов.

– Упущение, – согласился Адель. – Будем видеться чаще. Садись в машину, прокатимся куда-нибудь.

Важному пленнику подали пикап лохматых годов производства компании «Ниссан». Водитель, почетный конвой и дорогой однокашник с собачьим именем.

– Присаживайся на заднее сиденье, – предложил Адель. – Поедем как белые люди. Ох, и жарища прет! – Он стянул кепку, утер ею пот с холеной физиономии, подмигнул по-приятельски. – Сейчас бы пивка несанкционированного, да, Владимир Иванович? И послать куда подальше все дела. Ты садись, не тушуйся, не обращай внимания на моих горилл. Они мирные.

Помянутые гориллы подперли пленника с двух сторон, но рук не распускали. Карпатов осмотрелся. Вокруг тюрьмы уцелевших строений почти не осталось. На развалинах копошились люди, выносили мусор носилками. Двое мрачных афганцев месили голыми ногами сырую глину. У стены уродливо чернел исковерканный грузовик.

Городок, по которому они тащились, производил унылое впечатление. Вздыбленная земля, вывернутые с корнями деревья, бреши в строениях. Кое-где лежали трупы, едва прикрытые черт знает чем.

На пустыре протекал «стихийный» митинг. С броневика, потрясая руками, вещал харизматичный талиб. По его тону было ясно, что это не агитация, а угрозы. Автоматчики сгоняли мужчин, подростков, стариков, совали им в руки оружие, грузили в машины. Желания не спрашивали. Зачем, если родина в опасности?

Худосочный подросток, явно пацифист, вырвался из толпы, уронил седого старика с палочкой и бросился вниз по улице, петляя, как заяц. За ним рванулся еще один. Подбежали двое в халатах, вскинули автоматы, застрочили.

Второй парнишка покатился по пыльной дороге, оставляя кровавый след, разбросал руки и застыл. Первый метнулся в сторону, и весь свинец достался подвернувшейся женщине в парандже, которая затряслась в конвульсиях, упала, царапая землю. А паренек метнулся в ближайшую щель и пропал, счастливчик.

Грузовик, набитый вооруженными рекрутами, вырулил с площади. Он проехал по убитому парню и покатился с горки.

– Это нормально, Адель? – сглотнув, спросил Карпатов.

Однокашник неохотно обернулся, соорудил физиономию пай-мальчика и ответил:

– Это вынужденная мера, Володя. Не переживай, скоро все будет иначе. В вашу революцию творили, согласись, и не такое. И ничего, протянули семьдесят лет, сейчас с тоской вспоминаете о былых временах.

Карпатова везли минут пятнадцать, вывели из машины, дали осмотреться. Каменное здание с решетками – на ум командиру экипажа почему-то сразу пришло слово «контрразведка» – не пострадало во время артобстрела. Соседнему не повезло. Бомба отхватила больше половины.

Из дверей выносили тела, одно без головы, другое вообще по частям. Голова лежала рядом, какая-то грустная, почерневшая. Надрывно причитала женщина над убитым кормильцем. Мимо нее спокойно ходили бородачи с автоматами, один из них что-то бубнил в спутниковый телефон. Летчика подтолкнули к кирпичному строению.

В комнате сидели люди в военных френчах, черных тюрбанах. Они кого-то ждали, пили чай из разукрашенных пиал, жевали. Временами в коридоре мелькал Адель, вытягивал шею. Карпатов сидел на табуретке, тоже ждал.

Пришел главный. Владимир Иванович знал этого парня. Данного субъекта звали Абу Умар. Он вел себя так, словно был вторым после Аллаха. Высокопарный, надменный тип лениво разговаривал со своими лизоблюдами, попивал чаек, потом сделал небрежный жест, мол, начинайте. Только после этого он с любопытством уставился на российского летчика.

Допрос проводил европеец в затертом хаки, выгоревших шортах и массивных туристических бутсах. Он неплохо владел русским, но в его акценте навязчиво проступало что-то скандинавское. У этого фрукта были неприятные колющие глаза, вкрадчивый голос, не предвещающий приятного исхода.

– Господин Карпатов! – вкрадчиво вещал он. – Мы рады видеть вас на гостеприимной афганской земле. Зовите меня Чарли, если хотите. Или… никак не зовите. Надеюсь, вы понимаете, что все здесь происходит всерьез, шутить с вами не будут. У нас нет времени, господин Карпатов…

– Вы мусульманин, Чарли? – перебил его Карпатов.

– А похож? – Европеец удивленно приподнял выгоревшую бровь. – Что вы, господин Карпатов, я советник, бизнесмен, сочувствующий, назовите как угодно. Не будем отвлекаться. Господа хотят спросить, как поживает ваша семья.

Именно так и должна начинаться доверительная беседа.

Карпатов на несколько секунд закрыл глаза и ответил:

– Насколько я знаю, неплохо.

– У вас жена, дочь, двое внуков – вполне очаровательные крошки. Место проживания: город Тюмень, улица Первомайская, дом номер семь.

– Там только жена проживает, – выдавил Карпатов. – И то она часто в деревню к сестре уезжает.

– А деревня у нас называется…

– Я забыл, Чарли.

– Ага, – намотал на ус европеец. – У вас плохая память. Совершенно штатная ситуация, господин Карпатов. Вы только не волнуйтесь, мы сейчас все исправим. – Последовал выразительный кивок куда-то за спину, поднялся здоровяк в камуфляже, коротко двинул с правой.

У Карпатова перехватило дыхание. Он скорчился от боли в почках.

– Уверен, что сейчас вы вспомните.

– Ялуторовск, кажется.

– Напишите.

Здоровяк отступил, вернулся с бумагой и карандашом, вежливо протянул Карпатову. Тот поднял глаза. Все присутствующие смотрели на него с каким-то праздным интересом. Абу Умар склонил голову и постукивал пальцем, украшенным перстнем, по расписной пиале.

– По-английски? – выдавил Карпатов.

– По-русски.

Карпатов написал. Листок с каракулями уплыл в неизвестном направлении.

– Хорошо, мы проверим.

Европеец извлек из френча тонкий блокнот в велюровом переплете, пролистнул несколько страниц.

– У Вакуленко то же самое, жена и дочь. Живут в Змиевке Сумской области. Это правильная информация?

– Наверное. Я не спрашивал.

«А ведь можно уложить этого викинга одним ударом, да так, что он месяц в больнице проваляется, – подумал командир экипажа. – А еще тому, что сзади, душевно двинуть».

– Улица Электродная, дом двадцать девять. Так?

– Я не знаю. Правда. Вам же виднее, если получили эти сведения…

Последовал еще один удар по почкам. И как этот громила подошел так вот неслышно? В глазах потемнело, он начал задыхаться. Возникла пауза, люди ждали.

– Сволочи, – просипел Карпатов. – Я не знаю, говорю вам. Не могу же я все знать.

– Мы не говорим обо всем, – невозмутимо ответствовал европеец, перевернув очередную страницу в блокноте. – Но есть вещи, которые вы должны знать. У Глотова жена живет в Казани. Улица Волжская…

– Это бывшая жена. Глотов давно развелся.

Европеец внимательно посмотрел ему в глаза и сделал пометку в блокноте. Абу Умар что-то пробурчал.

Европеец почтительно его выслушал и транслировал:

– Господин Абу Умар говорит, что если вы хотите, чтобы все перечисленные люди остались в живых, то должны согласиться на его предложение.

– Какое предложение? – Он давно все понял.

– Не надо изображать простака, господин Карпатов. Предложение, от которого вы уже однажды отказались. Вы должны учить афганских летчиков. Вас все равно никуда не отпустят. Повторяю, в противном случае люди, близкие вам и вашим подчиненным… – европеец сделал паузу и зловеще улыбнулся, а потом продемонстрировал неплохое знание популярных русских фраз: – Бритвой по горлу и в колодец. Уж не сомневайтесь, способ до них добраться у нас есть.

– Вы не можете нанять нормальных инструкторов?

– Можем. – Европеец пожал плечами. – На «Дуглас», «Боинг» и тому подобное. Но беда в том, что наши друзья должны летать на российских самолетах. Других нет. Знаете, Карпатов, наши друзья вас не пугают и не торгуются. Этого нет в их культуре. Они просто сообщают условия сделки. И вам лучше согласиться. Вы не можете поступить иначе. Вы работаете – все остаются живы.

Карпатов молчал. Сокрушительный удар в живот! Он закашлялся.

Европеец нагнулся и сказал:

– Я жду ответа.

Капитан харкнул – прямое попадание! Европеец побледнел. Кожа на скулах напряглась, натянулась. Здоровяк ударил с разворота, и Карпатов полетел с крякнувшего табурета. Громила подскочил, схватил его под мышки, вернул на место.

Европеец медленно стер батистовым платочком слюну со щеки и заявил:

– Ну что ж, господин Карпатов, вы не совсем умны, но упрямы. «Следуй своей дорогой, и будь что будет». Кажется, так сказал великий Данте Алигьери? Предлагаю одуматься. Как говорят у вас в России, бывает, что уверенность в завтрашнем дне скорее огорчает, чем радует. Вопрос решенный, к чему упорствовать? Сейчас наши мусульманские коллеги привезут сюда одного из ваших товарищей, к примеру, самого молодого, и перережут ему горло у вас на глазах. Потом второго. Вы кого предпочитаете? Буйного Валиева? В итоге вы все равно согласитесь. – Он сделал паузу. – Спасайте свою команду, господин Карпатов. Это будет очень… по-христиански. А мы в свою очередь обещаем, что все участники нашего затянувшегося… мероприятия останутся живы.

Карпатов поднял голову. Почему она стала такой тяжелой?

– А с чего вы взяли, Чарли, что я не согласен с вашими условиями? Я их принимаю. Просто очень хотелось плюнуть вам в морду, извините. Когда мне приступать к исполнению своих обязанностей?

– Вас вызовут, – бледно улыбнулся европеец. – На днях. Сейчас вам дадут немного отдохнуть, а потом отвезут к вашим товарищам.

Адель вряд ли устыдился, но на обратном пути его не было. Через двор Карпатов старался идти с высоко поднятой головой. Все четверо членов экипажа хмуро разглядывали командира, никто не спросил, где он был, не выразил сочувствия, когда его согнуло пополам. Навалилось отупение, он не мог ни спать, ни бодрствовать, ни думать. Нутро горело.

Летчики переглянулись, пожали плечами. Серега буркнул про то, что трудно ползать с высоко поднятой головой. Экипаж был занят важным делом. Серега извлек из-за спины доску, которую спрятал, услышав шаги, и отправился в дальний конец помещения, где имелась заколоченная дверь, не привлекавшая внимания до сегодняшнего дня.

Они с Глотовым поддели прибитую доску и вывернули ее. Приступили ко второй, третьей. Вакуленко ковырял в носу, Витька вертелся под ногами, принося больше вреда, чем пользы.

Минут за десять исследователи отодрали все доски, осторожно открыли дверь и обнаружили за ней вытянутое помещение приличной кубатуры. В лучшие времена здесь, видимо, была казарма. Внимание Сереги привлекло зарешеченное окно, выходящее на дорогу за домом. Похожим видом, но с другого ракурса, они могли любоваться из своей комнаты.

Серега припал к решетке, попробовал ее на прочность. Номер не прошел – стальные прутья были вмурованы в кирпич.

По дороге ехала на ослике женщина, а рядом шел мужчина. Поднимая пыль, прошла колонна грузовиков, забитых рулонами белой ткани. Пахнуло сгоревшей соляркой. Осела пыль, ушастое животное невозмутимо брело своей дорогой. Мужчина с женщиной повернулись, заметив Серегу в окне, стали его разглядывать. Мужчина поднял камень, бросил. Серега отпрянул – камень попал в решетку.

– Чего тут?.. – В казарму всунулся Глотов.

– Заходите. – Серега махнул рукой. – Хоть что-то. Уже веселее.

По углам валялись сломанные железные койки. Громоздились прогнившие солдатские бушлаты, табуретки, тумбочки, выкрашенные суриком. Стену украшал пожелтевший плакат, изображающий уверенно смотрящего в коммунистическое будущее Бабрака Кармаля – Генерального секретаря ЦК НДПА, Председателя Революционного совета, премьер-министра и Верховного главнокомандующего вооруженными силами сгинувшей в безвременье Демократической Республики Афганистан.

Серега пнул по спущенному кожаному мячу. Тот помчался вскачь, оседлал мебельную горку и отскочил от стены, обвалив кусок штукатурки. Серега отправился на поиски съестного, но в тумбочках не нашел ничего, даже корочки заплесневелого хлеба.

– Все сожрали воины Аллаха, – резюмировал он со вздохом.

В углу валялась разбитая рация, германский «Телефункен», а на подоконнике обнаружился индивидуальный пакет – шприц, бинты, просроченные таблетки. Серега с большим энтузиазмом оторвал от раны ненавистную рубашку Карпатова и стал перебинтовывать ногу.

– Наша казарма была, – осмотревшись, сделал вывод Глотов. – А ведь строили-то наши для себя – как бы это сказать? – быстро и не совсем качественно.

Серега задумался над его последними словами, постучал здоровой ногой по полу возле окна, многозначительно посмотрел на Глотова и пробурчал:

– А? Как считаешь?

Глотов тоже попробовал ногой. Половицы были так себе.

– Можно попробовать, – согласился тот. оценил расстояние до окна и добавил: – Метров семь придется рыть.

– До Нового года. – Серега вздохнул. – А чем рыть?

– Экскаватором, блин. Вон, железа навалом.

Больше в казарме ничего интересного не было. Серега собрал раскуроченную рацию, поволок из казармы, ухнул Витьке под ноги.

– Держи, радиолюбитель. Не пригодится? Твоя-то фигня опять сломалась.

Витька скептически поковырялся в разбитых лампах, оборванных проводах, вытянул за лапку мертвого пятнистого жука, швырнул к двери.

– Барахло.

– Вот блин, – расстроился Серега. – Чего надрывался? Обратно не потащу, учти.

Он снова побрел в казарму, где Глотов дужкой от кровати обследовал полы, поражаясь прочности этой странной древесины. Неужели из Союза березу завозили? Пошатавшись по казарме, Серега двинул прочь.

Лежанка Карпатова пустовала. Командира в комнате не было. Там сидел Витька и занимался любимым делом – чинил раздолбанный приемник, привезенный Марком. Он что-то в нем подкручивал, выуживал «лишние» детали, переставлял проводки. Временами из горки железа прорывался резкий звук, но быстро затухал. Витька при этом чертыхался и вновь погружался в любимое занятие.

Серега вышел во двор. Вакуленко на солнышке грел свою рану, опять опухающую. У колодца на груде досок сидел ренегат Карпатов, смотрел себе под ноги замыленным взором.

Охрана развлекалась. Несколько громил первобытного вида вскарабкались на стену и сбросили во двор ободранную кошку. Животному нужно было выбраться наружу. Кошка пыталась вскарабкаться на бетонную стену, прыгала, вцеплялась острыми когтями в мелкие выступы, ползла вверх. Несколько раз она добиралась до гребня, но срывалась, падала, визжала. Охранники ржали, хлопали себя по ляжкам.

– Кажуть, шо родинку не можно срывать, рак начнется, – скорбно поведал Вакуленко.

– Ты достал уже, Ромка, со своей родинкой. – Серега всплеснул руками. – Все, переболел, забудь. К былым возлюбленным не возвращаются, понял?

– Да як же не возвращаются? – жалобно простонал Вакуленко. – Болит же, сволочь. Снова болит!..

– Да ничего с тобой не сделается, инфекцию занес. Меньше лапай ее, быстрее пройдет.

Кошка снова сорвалась со стены, охрана разразилась бурным весельем.

– Врача мне надо, – глубокомысленно изрек Вакуленко. – Настоящего врача, а не того…

– Да пошли они все на хрен, – возмутился Серега. – Не надо нам от них ничего. Держи. – Он вынул из кармана таблетки из индивидуального пакета. – Это наши, советские. Тут антибиотики.

– Та их еще при царе делали, – разочарованно протянул Вакуленко. – Ты шо, Серега, на могиле моей сплясать хочешь?

Но делать нечего, он разодрал упаковку, высыпал на ладонь пригоршню таблеток.

Оба подпрыгнули, когда из здания сквозь треск помех донеслось:

– «Военные действия в Боснии приобрели характер гражданской войны. Как заявил американский госдепартамент, если Милошевич не прекратит террор против мирного населения…»

– Витька, сделал? – крикнул Вакуленко, вбегая в дом.

Тот поднял на него счастливые глаза, прижал палец к губам.

– Тихо, Ромка. Давай в казарму переносить.

– Карпатов, Карпатов, иди сюда! – позвал Вакуленко, выбежав на крыльцо.

Владимир Иванович медленно поднял голову.

– Отставить, Вакула! – цыкнул на него Глотов.

– А, ну да, – стушевался Вакуленко. – Ничего не надо, сиди себе! – крикнул он Карпатову, покраснев. – Сами справимся!

Витька перенес отремонтированное радио в казарму, и все уселись у окошка, глядя на дорогу, убегающую в марево зноя.

– «Правительственные войска успешно продолжают отбивать атаки Талибана. Кабул защищен тройным оборонительным кольцом. Как сообщает наш корреспондент…»

– Ну, Витька, ну, Кулибин! – восхищенно похвалил Серега.

– Да ладно, – смутился тот. – Подумаешь, делов-то.

– «На предстоящих президентских выборах в России опросы общественного мнения показывают, что популярность Бориса Ельцина…»

– Ну, все, ребята, – со вздохом заключил Глотов. – Про нас уже забыли. Не модная тема. У них теперь Босния, Чечня, выборы президента, будь он неладен.

– Никогда не ходил на эти выборы. Ни шиша в них не понимаю. – Вакуленко пожал плечами.

– А чего тут понимать, – просветил его Серега. – Приходишь, получаешь бюллетень и крестиком ставишь галочку.

Кошка с жутким воем сверзилась со стены. Карпатов вздрогнул, выбрался из ступора и побрел в дом. Из глубины казармы доносились два голоса. Один принадлежал Сереге, второй – диктору.

– Никто не заметит, мужики, – шипел Серега. – Заточим арматуру – будут ломики. А совки вырежем из фанеры. Двое копают, двое землю носят. А высыпать в подсобке будем, туда все равно никто не заходит.

– «Как передает корреспондент Би-би-си из Кандагара, руководящая верхушка Талибана всерьез уверена, что уже через пару недель их войска займут Кабул, вытеснив отряды Масуда и президента Раббани. Многое на это указывает. То, что ранее воспринималось как кучка исламских фанатиков, на деле оказалось мощной, хорошо подготовленной силой…»

Карпатов вошел в казарму. Витька дернул за провод, пнул Серегу по коленке. Все четверо со злобой уставились на Владимира Ивановича. Тот вышел, закрыл за собой дверь.

Снова заработало радио, но тут же скрипнула дверь, выглянул Вакуленко и спросил:

– Шо надо? Иды себе, не стой тут.

Карпатов вышел во двор, сел на крыльцо. Боль в боку не проходила. Секции забора плясали перед глазами.

Автоматная очередь вспорола воздух. Карпатов вскинул голову. Всполошенные летчики высыпали во двор.

Охранники весело кричали. Под забором дергалась в конвульсиях подстреленная кошка.

– Тьфу, живоглоты!.. – Вакуленко в сердцах сплюнул.

Снова день, жара, издевательства охраны. Витька ковырялся в разбитой рации, бормоча, что не хватает нескольких деталей, чтобы сделать из нее пылесос. Вакуленко тоскливо мурлыкал осточертевшие всем украинские песни. Серега тренировал пресс, а Глотов сидел на нем и держал ноги.

Раздался шум. Глотов приподнялся. Карпатов с ведром воды шел от колодца да упал. Он проходил мимо охранника, а тот выставил ногу. Владимир Иванович поднялся. Талиб истошно завопил, толкнул его. Карпатов опустил голову, кивнул, поднял ведро и снова потащился к колодцу.

– Тьфу, смотреть тошно. Он сапоги им не чистит? – заявил Глотов.

Серега молчал, пыхтел от усердия.

– Все! – Он закончил упражнение. – Сорок раз. Чего ты говоришь?

– Ты кто по расписанию?

– По какому? – не понял Серега.

– По железнодорожному, блин, – ругнулся Глотов. – По штатному, конечно. Второй пилот?

– А ты не знаешь?

– Знаю. По инструкции второй пилот берет на себя командование, если командир погиб.

– А он уже погиб? – терялся в догадках Серега.

– А ты не видишь?

Серега озадаченно потер затылок. Одно дело – быть вечным бузотером, и совсем другое…

– Командуй, говорю! – нетерпеливо рявкнул Глотов.

– Ладно. – Серега пожал плечами.

Заниматься чем-то «интимным» в этот день было глупо – талибы блуждали по двору. Серега выбежал из здания, отбивая от земли накачанный мяч.

– Футбол, уроды! – завопил он. – Финал лиги арестантов! Чего шарами лупаем? А ну становись, болельщиками будете? Россия – вперед!

Витька подпрыгивал от нетерпения. Вакуленко робко улыбался, потирал ладошки. Хохол любил погонять мяч. Карпатов поставил ведро, отряхнул руки, с улыбкой зашагал к Сереге.

– Два на два, Карпатов! – Тот сделал предостерегающий жест. – Ты отдыхаешь.

Улыбка Владимира Ивановича померкла.

Витька закатал штанины и влетел в ворота, сооруженные из казарменных тумбочек. А Вакуленко в единственном числе выступал против Сереги и Глотова, причем громил их в пух и прах. Пленники лупили по мячу изо всей силы, орали.

– «Динамо» Киев! – ревел благим матом Вакуленко. – Держись, москали вонючие!

– Смерть салоедам! – отвечали ему Глотов и Серега.

Охранники невольно дергались, когда кто-то из играющих делал дриблинг или бил по воротам. Они тоже кричали, подбадривали игроков, разбились на «клубы поддержки».

– Лови! – Вакуленко мощным ударом врезал по мячу.

Тот угодил в Серегу, взлетел к небу и опустился. Глотов с размаха ударил по нему, и мяч, бешено вращаясь, влетел в ворота.

– Два-четыре! – восторженно завопил Серега.

Теперь спортивный азарт овладел уже всеми. Вдруг Витька то ли случайно, то ли нарочно, отбивая мяч, запендюрил его в зад охраннику. Тот подпрыгнул, заорал дурным голосом, а его коллеги и пленники вразнобой загоготали.

Серега хлопнулся ладонями с Витькой – бинго! Игра продолжалась. Спортсмены забыли про голы. У них появилось новое развлечение. Теперь уж явно нарочно! Серега прицелился по охраннику. Талиб попался прыткий, увернулся, мяч лишь чиркнул его по плечу. Охранники уже не смеялись, угрожающе загорланили. Кто-то вскинул автомат.

Мяч отпрыгнул от стены. Вакуленко перехватил его, погнал по двору, пасанул Сереге, тот – Глотову. В итоге мяч снова достался Вакуленко. Хохол с разворота долбанул в самую гущу рычащих талибов. Кто-то пытался его поймать, но мяч отскочил от руки, вернулся к игрокам.

Они опять носились по двору, перепасовывались, высматривая, как бы хорошенько засветить охране. Игра превращалась в профанацию, а Витька в воротах стал азартным болельщиком. Очередной удар оказался неловким. Мяч отлетел на крышу, где долговязый охранник схватил его обеими руками и мстительно ощерился.

– Кидай! – жестикулировал Серега. – Чего застыл, дубина стоеросовая?! Сюда кидай, говорю!

Охранник кривлялся, показывал жестами, мол, сам возьми, слабо?

– Слушай, кончай выпендриваться! – закричал Серега. – Отдай по-хорошему, не видишь, мы играем!

Талиб продолжал дразниться, тогда Серега рассвирепел, схватил с земли увесистый камень и занес его над головой.

– Ты, студент недоделанный, а ну живо, мяч сюда!

– Та ладно, – забормотал оробевший Вакуленко. – Поиграли уже…

Но Серега разбуянился, окончательно потерял голову, швырнул камень в охранника, схватил второй, отправил за первым. Талиб отшатнулся, но мяч не отпустил. Это стало сигналом для Витьки с Глотовым. Бородачи во дворе схватились за оружие, орали, но те не обращали на них внимания, стали хватать камни и швырять их в автоматчика, торчавшего на крыше. Афганец оступился, выронил мяч. Он свалился вниз, в руки Карпатову, который с перекошенным лицом выбежал из дома.

Владимир Иванович бросил мяч в раскрытую дверь и заорал нечеловеческим голосом:

– Экипаж! Прекратили немедленно!

Им повезло, что охрана долго думала. Иначе от пленников не осталось бы мокрого места. Карпатов выбежал вперед с поднятыми руками. Мол, все нормально, не надо. Он схватил за плечи Витьку, встряхнул его, приводя в чувство, оттолкнул, вцепился в Серегу. Тот дергался, словно марионетка, и норовил засветить командиру в ухо, как это принято у всех интеллигентных людей.

– В рыло получишь! – рычал Карпатов. – Прекратить немедленно, я приказываю!

– Руки убери, скотина! – завопил Серега. – Почему мы должны тебя слушать?!

– Я ваш командир!

– Все, Карпатов, откомандовался, – негромко выплюнул Глотов.

Настала тишина. Карпатов отпустил Серегу, медленно повернулся к Глотову.

– Что?

– Ты слышал, Карпатов, – тяжело дыша, сообщил Серега. – Ты не командир больше. Мы так решили.

– Кто – мы? – помолчав, спросил Карпатов.

Он немного позеленел, задрожала жилка на виске.

– Я, – выпрямляя плечи, сказал Серега. – Второй пилот. Ты уж извини, Владимир Иванович, летчик первого класса, заслуженный мастер парашютного спорта, кончилось твое время. Непонятно? – Он прищурился. – Тогда проголосуем. – Серега поднял руку.

Губа у него задрожала. А вдруг предадут, пойдут на попятную? Но Глотов не подвел.

– Я поддерживаю. – Он поднял руку.

Серега облегченно вздохнул и покосился на охранников, которые тянулись со двора, недобро поглядывая на летчиков.

Витька с Вакуленко какое-то время безмолвствовали.

Витька нервничал, подбадривая себя дурашливым смешком, и наконец-то пробормотал:

– Ну, а чего, в натуре!.. Они нас это, а мы им что? Терпеть? Разве не так, Владимир Иванович? – Он окончательно смутился, поднял руку и быстро опустил.

Пряча глаза, поднял руку Вакуленко.

Серега самодовольно ощерился и заявил:

– Финита ля комедия, Владимир Иванович. Можешь возмутиться, дескать, командира назначают сверху, нечего тут устраивать новгородское вече, но, увы, сам понимаешь, не маленький. Удачи тебе, адъютант его превосходительства, блин.

Команда отвернулась и ушла. Карпатов постоял посреди двора, подставляя лицо освежающему ветерку, и побрел в дом, держась за бок. Хорошо, что не взяли его в игру. Он сейчас не смог бы передвигаться. Владимир Иванович добрался до лежанки, с наслаждением вытянул ноги и подчеркнуто равнодушно смотрел, как Вакуленко скатал свой матрас, уволок в каморку к Глотову и Сереге. Потом хохол вернулся за вещами и начал лихорадочно их собирать, усердно пряча глаза.

– Ничего врагу, да, Ромка?

Тот ушел, не ответив.

Дни неумолимо складывались в недели, недели в месяцы. Грубели тела и души, отрастали бороды. Где-то далеко гремели бои. Моджахеды никак не могли прояснить отношения с Талибаном. Нельзя сказать, что мировая общественность совсем не интересовалась пленными летчиками. Попытки общения были. Мелькал консул, появлялся флай-менеджер Марик.

Временами нелегкая заносила журналистов. Россиян практически не было – англичане, французы, американцы, канадцы. Поначалу эти визиты считались развлечением. Нужно же как-то отвлечься от монотонных «выходных»! Потом стали раздражать, доводить до бешенства. Все равно ничего не меняется!

Сегодня эта братия, среди которой затерялись консул с Мариком, опять наводнила двор. Карпатов, щеки которого украсила клочковатая борода, угрюмо смотрел в камеру.

– Вы не могли бы взять кружку, господин Карпатов? – Корреспондентка прыгала вокруг него, знаками отдавая распоряжения оператору.

– Это не моя кружка, – проворчал Карпатов.

– Ну, пожалуйста, – умоляла перезрелая девица. – Нам только для кадра. Вы так импозантно смотритесь!..

– Да он вообще скоро святым станет, – злобно сострил Серега.

Карпатов взял пустую кружку.

– Отлично! – проворковала работница телевидения. – Теперь вы, мистер. – Она махнула Сереге. – Идите к колодцу, да только медленно, не спешите. Как дойдете, поворачивайте назад, и так несколько раз. Вам не трудно? Спасибо.

Серега на всякий случай отряхнул задницу, сунул руки в карманы штанов и зашагал к колодцу. Постоянные тренировки делали свое дело. Серега хорошо смотрелся. Тело загорело на солнце, очертились мышцы.

Съемка протекала во дворе тюрьмы, забитом иностранными журналистами. Скрестив руки на груди, стоял суровый начальник тюрьмы Махмуд, следил за порядком. Присутствовал губернатор Кандагара, низенький тип с недобрыми глазами и лбом восточного мыслителя. Рядом с губернатором терся переводчик Миша и что-то шептал ему на ухо. Видимо, он толковал то немногое, что мог понять, а может, сочинял отсебятину.

– Очаровательно! – проворковала очкастая корреспондентка, хватаясь за микрофон и делая жест оператору. – Энни Берч, шестой канал, Монреаль, специально для вечерних новостей из Кандагара. Скажите, господин Карпатов, как талибы обращаются с вами? Вас кормят, позволяют гулять, у вас имеется возможность помыться?

– Нормально обращаются, мэм, – заученно ответствовал Карпатов. – Моемся из колодца. Горячая вода не предусмотрена. – Отсюда и дистанция, на которой держалась корреспондентка. – Талибы – дружелюбные, приветливые люди. Временами, правда, постреливают над головами, но это, мы считаем, нормально. Ведь могли бы и убить, верно? Их можно понять. Они живут такой трудной, исполненной лишений жизнью. Нет, мэм, это ирония, с нами, как видите, полный порядок. Приятный климат, бесплатное солнце. Питаемся нормально, а то, что пища не отличается разнообразием, так это нормальное дело в Афганистане. Вы когда-нибудь сталкивались с таким понятием: «афганская кухня»?

– Вас кормят горячей пищей?

– Да, мэм, конечно… – Он прикусил язык, с которого чуть не сорвалось: «Здесь любая пища горячая, мэм».

– Вы получаете письма из дома?

– Разумеется, – подтвердил Карпатов. – Не регулярно, ввиду неважной работы местной почты. Ах, да, мэм, – вспомнил он и улыбнулся в камеру. – Хотелось бы довести до сведения мировой общественности, что две недели назад у нас кончилось мыло. Местные снабженцы обещали подвезти и до сих пор везут.

– Вы тоскуете по дому? – поморщившись, спросила корреспондентка.

Микрофон развернулся и уперся в зубы Вакуленко, «случайно» оказавшегося рядом.

– А сама як думаешь? – резво отозвался хохол и замотал головой. – Шо за вопрос такой? Зачем нам семьи, дети? Курорт просто! Евпатория! Сама сюда не хочешь? Нет? Могу устроить.

– Почему вы без обуви? – Микрофон совершил еще один полуоборот и выстрелил в Серегу.

Тому надоело курсировать, и он решил окунуться в гущу событий.

– Хороший вопрос, – одобрил Серега, сделал мужественную стойку и ткнул подбородком куда-то в сторону. – А вон те бородатые товарищи за спиной у вас!.. Да-да, эти самые, с автоматами, они знают. Их спросите. Они считают, что так удобнее.

Вклинился журналист с запудренным синяком под глазом. Видимо, его аккредитация в стане талибов протекала с учетом местных национальных особенностей.

Он сунул микрофон Витьке и Глотову.

– Антонио Баракас, канал «Република». Господа, официально подтверждено, что вы везли патроны в раздираемую войной и междоусобицами страну. Скажите, вы по-прежнему считаете себя невиновными?

Глотов сдернул с себя микрофон.

– Не, Антоша, без комментариев.

Витька дернулся что-то сказать, но задумался. Что он может такого ляпнуть, чтобы не было стыдно перед мировым сообществом?

– Понятно, – обрадовался журналист. – На данный вопрос вы предпочитаете не отвечать. У вас много свободного времени? Чем вы занимаетесь?

– Ну, в города играем, – затянул Витька. – В виселицу, животных подкармливаем. В футбол один раз играли.

– О! – возбудился журналист. – У вас есть мяч?

– Был, – бросил Карпатов. – Но его забрали местные товарищи на нужды национального спорта. Несколько раз играли камнями, но как-то не прижилось.

– А вам не обидно, что Россия вас бросила? – злорадно спросила журналистка из Канады.

– А она нас бросила? – встрепенулся Серега.

– Как же!.. – удивилась журналистка. – Прошло столько времени, а вы все еще здесь.

– М-да. – Серега задумчиво почесал затылок. – Отпуск как-то затянулся.

– Что вы, мэм! – Карпатов нахмурился. – Мы не считаем себя брошенными. У нас есть друзья, наши семьи, воспоминания. Мы ежедневно чувствуем поддержку родины. Нам присылают посылки, помогают в финансовом отношении…

– Вот именно, – еле слышно пробормотал Серега. – Я все пойму, вы только денег дайте.

– С нами постоянно общается наш консул Соковатов Андрей Петрович. Как видите, он и сегодня здесь. Нет, мэм, мы не отчаялись. Надо ждать. Ждать и верить. Мы, пятеро, поддерживаем друг друга. Морально и физически. У нас здесь – тоже Россия. Пусть маленькая, но Россия. Мы – часть ее.

Вопросы летели, как пули из автомата. Не распускают ли талибы руки и прочие конечности? Не обладают ли русские летчики секретной информацией о сроках окончания афганской войны? Как бы отнеслись уважаемые россияне к вводу в Афганистан ограниченного американского контингента? Не предпринимали ли русские летчики попыток сбежать? Нет ли таких планов на ближайшее будущее? Как они относятся к удручающему воздержанию в сексуальном плане? Как зовут мышонка, который бегает по плечу русского капитана и не испытывает от близости людей никакого дискомфорта?..

Пока Марк, пугливо озираясь, разгружал посылки, Карпатову удалось перекинуться парой слов с Соковатовым. Консул не испытывал желания общаться, но был вынужден соответствовать. Он пожал руку, выдавил из себя сочувствующую улыбку, но стер ее, когда отвернулась камера.

– Нам очень жаль, Владимир Иванович, делаем все, что в наших силах. Талибы за вас цепляются, как девственница за трусы, прошу прощения. Раньше их никто не признавал, а теперь мы торгуемся, подключились французы, американцы. Вы для талибов – главный козырь. Они теперь после инцидента с вами все самолеты досматривают.

– По нашему делу есть подвижки?

– Работаем, Владимир Иванович. Ты пойми, там все непросто.

– Да ладно вам, – отмахнулся Карпатов. – Вы правду скажите. Мы столько недель тут сидим, имеем право знать. Выйдем мы отсюда хоть когда-нибудь? Или все это так, для отвода глаз и нашего успокоения?

Консул долго мялся и вздыхал. Дальнейших пояснений не требовалось.

– Признаться честно, Владимир Иванович, – не знаю. Вы поймите, афганцы разные бывают. Но талибы!.. Такое ощущение, что мы с ними на разных языках общаемся. Они не здешние, с другой планеты. У них вот здесь, – консул постучал пальцем по виску, – все совсем не так, как у нормальных людей. Я говорю, доказываю, привожу аргументы, а у них глаза пустые. Откуда взялась вообще эта напасть?

Карпатов понятливо кивал. Влага заблестела в глазах, он опустил голову, чтобы консул не заметил его слабости.

– А это что за зверь? – Консул улыбнулся и кивнул на мышку, высунувшую любопытный нос из рукава собеседника. – Зовут-то как?

– Местный. – Карпатов усмехнулся. – Прижился вот.

– Ах, да, – вспомнил консул, развернув сумку, висящую за спиной, открыл молнию, вынул завернутый в целлофан альбом для фотографий. – Нина Васильевна просила передать. Ваш семейный альбом. Внутри письма. От Нины Васильевны и от дочери.

– Спасибо! – Карпатов обрадовался, схватил альбом, развернул, начал бегло листать.

Он помнил эти снимки. Дача, Новый год, Восьмое марта в позапрошлом году. Вот они все: унылая Лида, расставшаяся со своим беспутным Альбертом – бросил, подонок, с двумя детьми! – улыбчивая Нина, дети. Капитальный ремонт ветхого забора в Малютино, после которого он окончательно упал и пришлось ставить новый. День рождения Карпатова прошлым летом, гулянка с друзьями на День защитника Отечества. Вот уж воистину, никогда наше Отечество не бывает таким беззащитным, как вечером 23 февраля.

За спиной уже крутились охранники, подглядывали, хихикали. Тянул шею любопытный Миша-переводчик.

– Нельзя, нельзя! – испуганно залопотал он, тыча пальцем в альбом. – Женщины голые, это нельзя!

– Ты что, охренел? – разозлился Карпатов. – Какие голые? Где голые?

– Нельзя, нельзя. – Переводчик махал ручонками. – Ноги, руки, лицо открытый! Нельзя! Преступление!

– Хорошо. – Карпатов быстро захлопнул альбом, упаковал в целлофан. – Ты ничего не видел, я никому не покажу, договорились? – Он двинул прочь, пока не отняли фотографии.

На крыльце флай-менеджер Марик под бдительным оком начальника Махмуда раздавал посылки экипажу. Летчики с энтузиазмом расхватывали коробки. Марик выглядел прибитым. Сразу понятно, что пришел не по доброй воле.

– Ну и как вы тут, ребята?

Все уставились на него с изумлением. Он что, всерьез задает этот идиотский вопрос? Пленники смотрели на Марика долго, покуда ему окончательно не сделалось дурно.

– Охренительно, Марик! – вкрадчиво сказал Серега. – Календарь есть? Подсчитай, сколько мы тут, а потом вспомни, по чьей милости здесь оказались.

Дальше они закричали все вместе, жутким ором, перебивая друг друга.

– У меня вон опухло! – Вакуленко тыкал в свою надоевшую рану. – А врача нема! Во всем Афганистане врача нема! А так все гладко, Марик!

– Пошел ты!.. – вопил Глотов. – Совести у тебя нет, Марик! Да чтоб тебя тут расплющило!

– Сколько еще, дармоед?! – ревел Витька. – Сколько нам еще тут ждать?!

Марик, потрясенный столь плотным вниманием, отступил, оглянулся, ища поддержки у консула, но тот давно растворился в полуденном мареве.

– Ребята, не бузите, – взмолился Марик. – Уже скоро. Сам Клинтон потребовал вас освободить! Ельцин официально заявил, что до выборов вас отпустят! И я… вам водки привез, ребята.

– Пошел ты со своей водкой! – по инерции прокричал Глотов.

– Не понял. – Вакуленко озадаченно завертел головой. – Где водка?

– Да! – возбудился Витька. – Где эти сорок градусов русской широты?

– Там. – Марик выстрелил пальцем. – В верхней коробке.

Витька взгромоздился на крыльцо, разорвал коробку, изменился в лице, обнял ее, как родное дитя, и поволок в дом, пока охрана не почуяла недоброе.

– Сколько там? – крикнул Серега.

– До херища, – объявил Витька, исчезая в дверях.

Летчики переглянулись.

– Все равно ты сука, Марик, – неуверенно изрек Серега. – Выжрем твою водку, и станет совсем хреново. Вешаться будем. Ладно… – Он неприязненно покосился на Владимира Ивановича. – Заходи уж, Карпатов. Так и быть, нальем.

Не прощаясь с Мариком, летчики потянулись в дом. Марк удивленно посмотрел на командира.

– Раздоры, Владимир Иванович? Чего не поделили?

– Неволю не поделили. – Карпатов криво усмехнулся.

Над душой первого пилота снова зависли бородатые ангелы. Значит, надо ехать. Вскоре он стоял на аэродромном поле. А где же комитет по встрече? Родной самолет замер на взлетной полосе. Талибы не смогли сдвинуть его с места. Сердце Карпатова защемило. Афганцы зачем-то измазали машину защитной краской. В лесу прятать?

Он машинально все запоминал. До застекленной вышки диспетчера над хозблоком метров триста. У разбитого крыльца припаркованы три «УАЗа». Охранники играют в ножички на пыльной земле. Ржавый бензовоз в распахнутых воротах ангара. Вертолеты, опустившие тяжелые, словно отсыревшие лопасти. Какие-то люди…

Карпатов всмотрелся. Старый знакомец Адель в полевой форме и лихо заломленной кепке рычал на своих подчиненных, стоящих по струнке. Они явно в чем-то провинились. Он ударил одного из них кулаком по лицу. Парень вывалился из строя, но тут же подхватил оброненную кепку и вытянулся.

Заметив Карпатова, Адель заулыбался и сделал последнее внушение непутевым аэродромным работникам. Когда он подошел, улыбка цвела от уха до уха.

– Привет, Володя! – Адель выразительно постучал по циферблату. – С рабочим днем тебя. Соскучился по делу? Прости, не пришли еще твои курсанты. Ждать надо – намаз скоро. Так вот и воюем, блин. Война войной, а намаз по расписанию.

– Адель!.. – глухо вымолвил Карпатов.

– Что, Владимир Иванович? – Знакомец сделал услужливое лицо.

– Признайся по старой дружбе, что с нами будет?

Услужливое лицо сделалось каким-то сложным.

– Нормально все будет, Владимир Иванович. Скоро Кабул возьмем. Еще месяц-два. Так уж вышло, что с наскока не взяли, но ничего. Вопрос решенный. Город обложен, у них почти нет резервов, а наши подразделения прибывают со всех концов страны. Слышал любимую афганскую поговорку: «Все приходит в Кабул»?

– А потом?

– А потом шариат будет, – не без гордости объявил афганец. – Настоящий шариат.

– Что за зверь такой?

– Узнаете! – Адель важно надул щеки. – Шариат – закон. В широком смысле закон. Комплекс предписаний, закрепленных в Коране и Сунне – как следует жить мусульманскому миру. Источник норм, которые регулируют поведение мусульман.

«Перегнули вы, ребята, с исламом», – подумал Карпатов.

– А мы?

– Ваши дипломаты за вас торгуются. И Западу интересно. Раньше нас никто не признавал, а теперь – все. Мы теперь все подряд самолеты сажаем, официальный досмотр называется.

– Долго нас будут тут держать?

Адель мечтательно посмотрел в небо, встрепенулся и спросил:

– Слушай, ты Лизу Кандорину давно не видел? Помнишь, секретаршей трудилась в училище? Синеглазая такая, со щечками? Мы еще клинья под нее подбивали, монетку подбрасывали, кому к ней приставать идти.

– Видел год назад. Замуж вышла. Муж у нее крутой бизнесмен. Сейчас у нас все – крутые бизнесмены. Адель, я спросил, долго нас будут тут держать?

– А у меня сын вот-вот родится, – хвастливо заявил Адель. – Абу Умар лично пообещал дом в Кабуле подарить после победы.

– Ты не ответил.

– Отличный дом, – сказал Адель. – Три машины – джип, седан и микроавтобус, еще один дом в Кандагаре и…

– Адель, долго нам тут париться?! – Карпатов чуть не врезал по цветущей физиономии.

Адель удалил с физиономии улыбку и заявил:

– Тебе не грозит ничего. Пока ты со мной, пока учишь моих людей, я обещаю – с тобой ничего не случится. Учи, Владимир Иванович, моих орлят летать, – афганец захохотал, – со шкафа прямо под кровать.

– Зачем вам? У вас же нет грузовых бортов!

– Будут, Владимир Иванович, будут.

– А с моими ребятами что будет?

Надрывный рев огласил окрестности аэродрома. На посадку заходил грузовой «Боинг». Из здания аэропорта вышли несколько молодых афганцев в советской полевой форме образца сорок третьего года. За группой ковылял переводчик Миша.

– Вот это и есть твои ребята, Владимир Иванович, – назидательно сказал Адель. – Учи их. Да нормально учи, без глупостей, не забывай, что все твои действия контролируются.

Владимир Иванович понимал, что даже обезьяну можно научить печатать на машинке. Но для этого нужно обладать навыками, терпением и работать желательно в цирке. Как наставлять эту публику? В тесную кабину набилось человек десять, все смешные, в основном молодежь, безусые, в советской форме, на головах неизменные тюрбаны.

Карпатов сел на свое место и замер. Его охватило нешуточное волнение. Показалось на миг, что не было кошмара, сейчас он потянет на себя рычаг, защелкает тумблерами, забубнит Витька, комментируя команды с диспетчерской вышки. Пошутит Серега, Вакуленко потешно взгрустнет по своей стране восходящего сала.

– У нас, у летчиков, специальные термины. – Он отыскал взглядом Мишу. – Сложные термины. Сможешь перевести?

– Что? – не понял Миша, извиваясь в кресле второго пилота.

Видимо, он считал, что положение обязывало его занять это место.

– Ничего. – Карпатов покачал головой. – Все хорошо, прекрасная маркиза.

– Что? – не понял Миша.

«Пасть закрой, – подумал Карпатов, пробегая пальцами по тумблерам. – До чего же тоскуют руки по штурвалу. Лишь одна у летчика мечта».

– Это кабина транспортного самолета «Ил-76Т», – ровным голосом проговорил Карпатов. – Миша, спроси, какое у ребят образование. Только не говори «что».

Сначала ответил один, с бородавкой на впалом носу, сбивчиво, неуверенно, затем залопотали другие. Создавалось впечатление, что они не понимают даже по-афгански.

«А есть ли такой язык – афганский?» – задумался Карпатов.

Основная народность в Афганистане и Пакистане – пуштуны, в недрах этих племен и зародился Талибан. Но из пуштунов набирают и правительственные войска, и костяк пакистанской армии, оплот американской демократии в данном сомнительном регионе. Еще тут имеются узбеки, таджики, хазарейцы, нуристанцы, кочевники кучи, белуджи, арабы…

– Масуд говорит, что он однажды водил машину, – обобщил информацию переводчик. – У Хамеда в доме был телевизор. Карагул жил в Кандагаре в очень высоком доме. Там у него имелся кран с водой и туалет.

– Миша, ты издеваешься? – вспыхнул Карпатов. – Кого ты сюда привел?

Переводчик стушевался. Курсанты, видимо, поняли, что их образование урус-шайтана чем-то не устраивает, и возмущенно загудели.

– Все хорошо будет, не надо беспокоиться, – быстро сказал Миша. – Эти люди умеют читать и писать. Знают технику. Аллах поможет.

– Ну, разве что Аллах, – заявил Карпатов. – Ладно, ясно с вами. Ну что ж, Миша, переводи. – Он начал говорить размеренно, тщательно пряча улыбку: – Самолет «Ил-76», – Владимир Иванович хлопнул по штурвалу, – разработан в бюро Ильюшина в конце шестидесятых годов, запущен в серийное производство в семьдесят пятом. Имеет герметизированную грузовую кабину и грузовую рампу для перевозки до пятидесяти тонн груза или двухсот двадцати пяти пассажиров, а также десантирования роты парашютистов. Крейсерская скорость – восемьсот пятьдесят километров в час. Дальность полета – почти семь тысяч километров. Практический потолок – четырнадцать тысяч пятьсот метров. Первый транспортный самолет с реактивными двигателями. Четыре турбореактивных двухконтурных двигателя с тягой по тысяче двести килограммов каждый. Пожирают все вместе восемь тысяч литров керосина в час. Высокая тяговооруженность. При торможении на посадке струя выходных газов с помощью створок реверсивных устройств отклоняется вперед, обеспечивая короткий пробег – всего четыреста пятьдесят метров.

Он замолчал, с интересом уставился на Мишу. Самое смешное, что тот сперва покраснел, а потом начал что-то быстро лопотать. Курсанты понятливо кивали.

– Отлично, – сказал Карпатов, дождавшись окончания высококачественного перевода. – Самолет отличается мощной механизацией крыла и многоколесным шасси с современной системой торможения, что позволяет осуществлять посадку на грунт.

«Не дай бог, – подумал он. – Страшное зрелище».

– Прошу, однако, учесть, что данный самолет является транспортным. Это гражданская модификация, – добавил Владимир Иванович. – Здесь демонтированы кормовая пушечная установка, автомат выброса дипольных отражателей, десантное оборудование и электронные устройства военного назначения. – Он вновь дождался паузы в бормотании Миши и принялся по очереди включать приборы, попутно объясняя их назначение: – Это альтиметр… высотомер. В смысле, высоту мерить. Это горизонт. Это гидравлика, рули, датчик топлива. В данный момент он показывает, что его у нас нет.

«Надеюсь, топливо не слили», – со страхом подумал Карпатов.

– А теперь я настрою датчик топлива так, словно у нас полные баки горючего. – Он перевел стрелку прибора на ноль. – А вот тут у нас автопилот. Эй, парень, просыпайся!..

Самолет протяжно загудел. Афганцы встрепенулись, завертели головами.

– Эй-эй, – забеспокоился Миша. – Это так надо?

– Да, – успокоил его Карпатов. – Так надо. Мы же учимся или нет?

Завелись двигатели, загудели турбины. Афганцы испуганно затараторили.

– Это работают двигатели, – спокойно объяснял Карпатов. – А это я включаю форсаж. – Он двинул ручку.

Самолет дрогнул, медленно пополз по рулежке. Миша позабыл, что должен переводить, начал выбираться из кресла. Кто-то побежал из кабины.

– Стой! – вопил переводчик. – Не надо! Нельзя! Строго нельзя!

Один из учеников, кажется, Хамед, схватил Карпатова за руки. Он выпустил штурвал, но моторы работали. Курсанты гудели, что-то выкрикивал бородавчатый парень, тыкая пальцем в приборную панель.

– Что, обезьяны? – Карпатов засмеялся. – Не знаете, как остановить? Сейчас в Россию полетим, устроят вам там развеселую жизнь.

Кабина наполнилась ором и гамом. Бородавчатый тип ударил летчика ладонью по щеке. Голова дернулась, но Карпатов не переставал смеяться. Его ударили еще раз, потом еще. Он подчинился. Самолет остановился напротив зенитки, сторожащей аэродромное поле. У орудия никого не было.

Старая зенитка – стомиллиметровая «КС-19». С сорок седьмого года на вооружении Советской Армии. Несколько раз пушку модернизировали, подтягивали характеристики. Сбивает аппараты, летящие со скоростью 1200 километров в час на высоте до пятнадцати километров. Тринадцать выстрелов в минуту, гидросиловой привод. Не подарок, конечно.

Карпатов нажал на газ, самолет загудел сильнее. Курсанты окончательно перетрусили, орали, брызгали слюной. Один схватил капитана за ворот, двое бросились вытаскивать его из кресла. Он же до последнего не спускал глаз с зенитной установки. У орудия никто не появился. Хорошая новость, не зря он получил по сусалам. Теперь можно и двигатели выключить. Жалко, конечно.

К наличию радио у пленников охрана относилась снисходительно. Небольшое, но послабление. Глотов повернул ручку громкости до упора. Грянул рок в исполнении «Металлики». Он неплохо сочетался с визгом затачиваемых стальных прутьев. С Витьки струился пот. Серега отобрал у него кусок наждака, случайно найденный в казарменном хламе, забрал прут, попробовал пальцем заточенный край.

– Ты чего как неживой, Витька? Хреново точишь. Давай еще.

– Так это же не заточка, – возмутился Витька. – Мы же не будем им брюхи вспарывать. Нам лом нужен.

– Нет, Витька, ты не прав, – рассудительно заметил Глотов. – Сегодня это лом, завтра – заточка. Универсальное оружие, понимаешь? А мы с тобой должны быть универсальными солдатами…

– Что с ботинками, Витька? – перебил его Серега. – Так и будем босиком бегать? Нашу-то обувку уже не вернут, не надейся.

– Да отстаньте вы от меня, – взмолился Витька. – Я вам что, к каждой бочке затычка? Точить – я, обувь добывать – я.

– А мы с Серегой – мозговой центр, – поведал Глотов, забрасывая руки за голову под вой кроватных пружин. – Серьезно, Витька, что у нас с кроссовками?

– Будут вам кроссовки, – буркнул тот. – Просто Махмуд сейчас вертится в округе, они не могут играть при нем. Им же головы снимут, а вот когда уедет…

Это была последняя фишка, хит сезона. Витька, бравший в туманной юности уроки у карточного шулера, пристрастил к игре нескольких охранников. Попутно он объяснял им, что Аллах – это, конечно, свято, но нет ничего святее, чем карточный долг.

Под окном раздался свист – условный знак. Витька с Серегой спрятали прутья под матрас. В комнату вошел Вакуленко с охапкой мешковины.

– Да чтоб тебя! – ругнулся Глотов. – Здравствуйте, доктор.

– Блин! – сказал Витька.

– Страшно, да? – полюбопытствовал Серега. – Ты знаешь, Витька, что ученые изобрели таблетки, помогающие избавиться от чувства страха? Но их никто не покупает. Боятся.

Вакуленко делал глазами выразительные знаки, словно собирался перетащить их на затылок, но запоздал. В комнату вошел Карпатов. Он загадочно улыбался и волок две объемные сумки. Между глазом и виском проступала свежая ссадина. Но все заметили только сумки. Карпатов взгромоздил ношу посреди помещения, отдышался.

– Вот, разбирайте.

– Чего это ты приволок? – спросил Серега.

Вакуленко открыл сумки, и все увидели летную форму, термосы, бритвенные принадлежности.

– Це ж мое! – удивился Вакуленко.

– Там не только твое, – сказал Карпатов.

Витька тоже порылся в багаже, достал свежую колоду игральных карт, автоматический чайник «Тефаль» на подставке, начал удивленно исследовать какую-то коробку.

– Мужики, а зачем рюмки рисуют на упаковке?

– А это значит, обмыть надо. – Глотов вытянул чекушку французского коньяка в подарочном картоне, уставился на нее пытливым взглядом натуралиста.

– Откуда дровишки, Карпатов? – поинтересовался Серега.

– С самолета, – не стал кривить душой Владимир Иванович. – Оставалось там наше барахло.

– А как ты там оказался? – Глотов насупился.

– Он местных летунов учить согласился, – презрительно сказал Серега и брезгливо оттолкнул ногой сумку. – Признайся, Карпатов, так?

– Да вы что? – Витька недоверчиво засмеялся. – Да ладно, чего ты, Серега. Владимир Иванович, скажите ему. Вы, конечно, не сказать, чтобы… это самое, но чтобы вот так…

Смех оборвался, все четверо пристально воззрились на командира. Карпатов молчал. Напряглись скулы, загулял желвак, свободная от бороды часть лица покрывалась мертвенной бледностью.

– Ну, е-мое, – разочарованно протянул Витька. – Как же так?

– Вот так и рушатся идеалы, – сочувственно заметил Глотов, похлопав Витьку по плечу. – Молодец. Витька, ты держался до последнего. Легче стало?

– Скажу одно, – глухо вымолвил Карпатов. – А вы уж сами решайте. Другого выхода не было. В случае отказа они стали бы резать вас – по одному, начиная с Витьки. Потом перешли бы на ваши семьи. У них имеются способы добраться до наших родных.

– А чего ты опять на нас киваешь? – взвился Серега. – Трусость свою спихиваешь? Мы сами за себя ответим! Вот лично я отвечу за себя!

– Так у тебя же ни родных, ни… – Карпатов замолчал, любые слова уже не имели значения.

– Ислам еще не принял? – вкрадчиво осведомился Глотов. – Признайся, а, Карпатыч? Может, ты уже обрезанный, а?

Он свирепел на глазах, схватил Карпатова за ширинку, стал трясти. Тот вспыхнул, отбил руку, но Глотов опять ее тянул, распаляясь.

– Оставь его в покое, Саня. – Серега поморщился. – Не пачкайся.

Владимир Иванович оттолкнул Глотова, сжал кулаки.

– Полицай ты, Карпатов, – грустно заключил Серега. – Работаешь на наших, можно сказать, идеологических противников и бить умеешь только своих. Хоть бы разок чужого – для разнообразия. Не знаю я тебя больше, Карпатов. Нет тебя больше. Совсем нет.

– Так его давно нет. – Глотов фыркнул.

Серега первым вышел на улицу. За ним потянулись остальные. Остался Витька, бледный как мел.

– Причудливо как-то, Владимир Иванович, – пробормотал он сипло. – А я вас раньше батей считал. Смешно, да?

– Витька, пошли, не говори с ним! – крикнул Вакуленко.

Витька сплюнул и тоже вышел. Карпатов долго стоял и смотрел на плевок, украсивший ботинок.

А через день во дворе и на крыше начал собираться народ. Тянулись мужчины, женщины, старики, садились на земле плотными рядами. Многие несли с собой коврики, чайники, пиалы, вели за руки детей. По рядам ходили охранники с автоматами. На единственной чинаре, уцелевшей за забором после обстрела, гроздьями висела пацанва.

Летчики от греха подальше сидели в доме, строили гипотезы. Только Витька, которому с утра пораньше ударил в голову кураж, носился по двору, вцепившись в халат переводчика, и вертел головой.

– Что за курултай, непонятно. – Серега пожал плечами.

– Погибель наша пришла, – простонал Вакуленко. – Зараз нас прилюдно будут палками бить. У них так принято. А Витьку руку отрубят, нет, две. Шоб в карты не играл.

– А потом нас всех камнями забьют, – поддержал его Глотов. – Чтобы патроны зазря не тратить.

Влетел возбужденный Витька.

– Вы чего тут сидите, нахохленные такие? Пойдемте. Столько народу!

– А шо там? – Вакуленко втянул голову в плечи.

Он уже копался в своих вещах, что-то просматривал, перекладывал, видимо, собирался на кладбище.

– Бои без правил, – выплюнул Витька и был таков.

Вошли переводчик и несколько охранников.

– Пошли, это… – важно надувая губы, изрек Миша. – Зовут вас, это… всех.

Охранники вытолкнули летчиков во двор. Затих гул, все присутствующие с любопытством созерцали русских, топчущихся. Между крыльцом и людской массой охранники образовали пустой пятачок метров восемь в диаметре. Серега замурлыкал «Переведи меня через Майдан».

– Ой!.. – пискнул Вакуленко. – Сейчас палками!..

Событие имело значимость губернского масштаба. В первом ряду, в кресле, крытом коврами, в окружении автоматчиков, сидел лично губернатор Кандагара и поигрывал перстнем на безымянном пальце. Он небрежно махнул рукой.

– Просят уже, – спохватился Миша.

Объявился крепыш в тюрбане и отороченном халате. Растолкав людей, вышел на пустое место. Медленно снял халат, свернул, положил в сторону. Снял тюрбан, пристроил поверх халата.

«Гимнастерку в армии укладывали точно так же, – машинально отметил Карпатов. – И пилотку сверху».

Крепыш распрямился. Ему было лет двадцать восемь или тридцать, и меньше всего он походил на афганца. Парень был светловолос, голубоглаз, с несвойственным для азиатов строением скул. Он щеголял каратистской формой, подпоясанной черным ремнем. Встал, скрестив руки на груди, замер, устремив взор в одну точку, где-то между небом и крышей.

Губернатор что-то прокаркал, вытянув руку.

– Что он говорит? – Карпатов повернулся к переводчику.

– Он сказал, это наш боец. – Миша важно задрал нос. – Чемпион Азии по карате Абдуло Сакри! Надо драться с ним. – Миша понизил голос. – Кто из вас будет драться?

– В каком смысле драться? – туго соображал Карпатов.

– Ну, это, бой… – пустился в пространные объяснения Миша. – Борьба. Шурави и афганец. Кто кого сможет, это, побить, тот и самый сильный. Ты командир. Кто будет драться?

– Никто не будет драться, – процедил Карпатов.

– Давай я, – предложил Глотов. – Будь что будет. Накостыляю этому оболтусу.

– Никто не будет драться, – повторил Карпатов. – Так и скажи своему боссу, – бросил он Мише.

– А ты кто такой? – Глотов неласково посмотрел на него. – Я тебя не знаю. Познакомимся?

Миша поднял полы халата, засеменил к губернатору, склонился над ним. Тот выслушал, загадочно улыбнулся и что-то сказал Мише.

Переводчик вернулся и вкрадчиво поведал:

– Господин губернатор говорит, необходимо драться. Крайне необходимо надо. Он говорит, если победили – вас отпустят. Он так и сказал – победили, идешь домой все. Вещи, самолет…

Возникла пауза, летчики оторопело смотрели на застывшего чемпиона Азии, на губернатора, на Мишу.

– Пойду драться, – решился Глотов. – Карпатов, скажи им. Буду драться, пока не убью эту гадину, пока кишки из нее не выпущу.

– Нет, – заявил Карпатов. – Я сам. А ну, расступись, мужики.

Свободы не будет. Это ясно как божий день. Неужели они настолько отупели, что не понимают элементарных вещей? Он уже привык подставлять голову под своих и чужих, глотать обиды, терпеть унижения.

Гудела толпа. Они стояли напротив, поедая друг друга глазами – высокий плотный Карпатов и маленький каратист, казавшийся рядом со здоровым россиянином ничтожным тушканчиком. Толпе это не нравилось. Мужчины свистели, кричали что-то грозное, потрясали кулаками.

Залихватски засвистел Витька:

– Вмажь ему, Владимир Иванович! А то с нами ты сильный!

Каратист подошел, поклонился, протянул руку для пожатия. Глаза его были пустые, болотные, какие-то вязкие, тонкие губы плотно поджаты. Карпатов отозвался на рукопожатие, не выдержал взгляда, отвернулся и растерянно посмотрел по сторонам. Он мог бы, конечно, одним ударом свалить голубоглазого карлика.

Каратист отошел, принял стойку. Вновь загудела толпа.

– Владимир Иванович! – сорванным от возбуждения голосом вопил Витька. – Товарищ командир! Вмажьте ему!

– Карпатов, убей его на хер! – орал Глотов. – По горлу его бей! По горлу!

– Товарищ командир, товарищ командир! – визжал Вакуленко.

– Я все прощу, Владимир Иванович! – кричал Серега. – Я все прощу, ты только сделай из него отбивную!

Толпа, затаив дыхание, подалась вперед. Крепыш примеривался, куда ударить. Он подходил ближе, виляя из стороны в сторону.

Карпатов стоял с опущенными руками, исподлобья взирал на соперника. Каратиста это немного обеспокоило, он остановился за пару метров, всмотрелся в глаза соперника.

Парень что-то понял, опустил руки, подошел вплотную и процедил практически без акцента:

– Ты что, летчик? А ну, давай дерись! В штаны навалил? – Он толкнул Карпатова в плечо. – Дерись, иван, оглох, что ли? Свободу же получишь.

– Я похож на человека, навалившего в штаны? – тихо спросил Карпатов. – Ты что, парень, русский?

– Я не русский, – злобно процедил крепыш, – Я мусульманин, понял? А кем я раньше был, тебя не заботит, поганый инородец! – выхаркнул он. – Вонючая свинья! Трусливая баба! Сволочь, пьяница, вор! Грязный убийца!

– Нет. – Карпатов покачал головой и грустно улыбнулся. – Ты, парень, точно русский. Сам переметнулся или ранен был? Ну и как оно – вдали от родных березок?

– Дерись, сука! – Крепыш размахнулся, ударил соперника по лицу.

Карпатов отступил, по губе заструилась кровь. Улыбка не сходила с его лица.

– Карпатов, ты что творишь?! – Глотов взвился, как флагшток на рее. – Не стой, начисти ему рыло!

Бесновалась и орала толпа, свистели дети. Каратист прыгал вокруг Карпатова, примериваясь ко второму удару, а тот стоял и улыбался, убрав руки за спину. Крепыш завизжал от возмущения, подпрыгнул, ударил во всю силу. Ахнули зрители. Карпатов качнулся, лицо его перекосилось, но он не упал.

– Дерись, иван! – истошно завопил крепыш, отпуская третью затрещину.

Карпатов не падал. Ему пришлось расставить ноги. Смолкли крики. Растерянные летчики тупо смотрели, как разъяренный заморыш избивал их опального командира.

У парня иссякло терпение. Он взбесился, отскочил, разбежался и ударил пяткой с разворота в грудину с такой мощью, что Карпатов просто отлетел на пару метров. Он треснулся затылком и уже не слышал ни рева толпы, ни дружной матерщины своих соотечественников.

Открыв глаза, Владимир Иванович увидел двух ангелов, склонившихся над ним.

«Полетели», – с облегчением подумал он.

В затылке обосновался огненный еж, глаза переполняла страшная боль. Ангелы трансформировались в кислых Витьку и Вакуленко. Первый шмыгал носом, рукавом вытирая сопли, второй покачивал головой.

– Очухався, герой?

Витька поднес к губам Карпатова горлышко пластиковой бутылки. Он сосал, пока не опустошил ее полностью. Кажется, порядок. Травм, несовместимых с жизнью, не обрел. Поболит и перестанет.

– Что же вы, Владимир Иванович? – У Витьки дрожал голос. – Как же это так? Да вы же этого обормота одним ударом могли успокоить. Эх!.. А если сами не захотели, почему Глотову не дали? Он бы смог. Или вон Серега…

Карпатов приподнялся. Ни Глотова, ни Сереги. И это правильно. Он потрогал шишку на затылке, пополз к сумке, где в боковом кармане покоилась походная аптечка, высыпал на ладонь две таблетки анальгина.

– Ну, почему, Владимир Иванович? – настаивал Витька. – Не поверю, что вы струсили. Он же вас избивал, как… макет какой-то! Почему вы не дали сдачи? Хотя бы для вида?

– Прости, Витька, мне мамка в детстве драться не велела.

Ночью он очнулся от чудовищного храпа в соседней каморке. Гремело так, словно в подсобке ночевал похмельный эскадрон. Ядовитая луна освещала комнату. Витькиного матраса нигде не было. Все ушли в каморку – даже Витька, державшийся дольше всех. Карпатов затаил дыхание, прислушался к ощущениям. Голова еще побаливала. Но, кажется, обошлось.

– Ничего, – прошептал он. – Мы еще поживем. И вы, ребята, поживете.

Перед рассветом Карпатов вышел во двор, делал разминку, бегал восьмерками по острому гравию, доводя организм до изнеможения. Он остановился у калитки. Она была заперта снаружи, но уже достаточно разболталась, между створкой и забором образовалась дюймовая щель.

Во двор соседнего дома хромающий мужчина привел молодую, судя по фигуре, женщину. Она была в голубой парандже, шла неровно, спотыкалась. Мужчина посадил ее посреди двора, цепью приковал к большому камню, постоял над ней, задумчиво лохматя бороду, ударил ногой по бедру. Женщина качнулась.

На восходе Владимир Иванович снова вышел во двор и повторил комплекс упражнений. За забором сидела женщина, прикованная к камню. Рядом пристроился чернобородый мужчина в камуфляжных штанах. Он что-то спрашивал у женщины, та отвечала мелодичным голоском. Мужчина похлопывал ее по колену – видно, успокаивал, потом даже тихо запел. Она подхватила, потом сняла с шеи тонкий шарф и отдала ему. Тот кивнул, забрал его и ушел.

«Вероятно, бывшие кочевники», – сообразил Карпатов.

У этих племен имеется благородный обычай. Если женщина, попавшая в беду, посылает шарф или вуаль мужчине и просит его быть братом или защитником, он обязательно должен откликнуться на призыв.

После завтрака его опять загрузили в пикап. С двух сторон охранники, с трех – шторки. Была заминка, шофер общался с кем-то невидимым. Они пришли к согласию. В кузов за спиной вскарабкались люди.

Пикап остановился, не доехав до аэропорта. За спиной шумели. Пассажиры выбирались из кузова. Охранники что-то сказали водителю, судя по всему, попросили не спешить. Все трое покинули машину. Карпатов потянулся к распахнутой двери.

Зря он смотрел. Машина стояла на краю футбольного поля, заросшего травой. Парни в стесняющих движения халатах неумело пасовали мяч. Поодаль кучкой сидели болельщики. В кузове пикапа перевозили женщину – ту самую, прикованную к камню.

Несколько мужчин, среди которых выделялся чернобородый в защитных штанах, вели женщину к полю. Она с трудом волочила ноги. С игроками была достигнута договоренность. Они удалились, забрав свой мяч. Притихли болельщики.

Чернобородый усадил женщину в центральном круге, снял с пояса гранату «Ф-1», выдернул чеку, положил лимонку на колени жертвы, рванулся прочь, упал и закрыл голову. Болельщики тоже повалились.

Оборонительная граната предназначена для броска из окопа. Она обладает потрясающим разрушительным действием! Женщину разорвало пополам и еще на мелкие кусочки.

Карпатов в ужасе смотрел, как конвульсивно дергались оторванные конечности. Он успел перегнуться за борт, и рвотная масса хлынула ржавым потоком. Засмеялся чернобородый, поднимаясь с колен. Заржали болельщики. Охранники, бойко переговариваясь, запрыгнули в машину, шофер занял свое место. На поле высыпали игроки. Они продолжали пасовать мяч в стороне от человеческих останков.

Адель еще издали стал грозить Карпатову пальцем.

– Ты что творил, Владимир Иванович, третьего дня? Люди жалуются. Зачем машину завел?

– Как зачем? – изумился Карпатов. – Во-первых, проверил, во-вторых, должны же твои горе-курсанты знать, как это происходит? Прости, я могу их, конечно, научить в теории, но, когда они попробуют взлететь, я рядом стоять не буду.

Адель посматривал на него недоверчиво, исподлобья.

– А может, улететь хочешь, а, Владимир Иванович?

– Может, и хочу. – Карпатов пожал плечами. – Сесть на крыло да рвануть к чертям собачьим из вашего колхоза. Но куда, Адель? Баки пустые. Все перед посадкой скинул. Не веришь? Пойдем в кабину, убедишься.

– Пойдем, – согласился Адель.

Охранники, как уж могли, встали по стойке «смирно». Они вошли в кабину, Адель расположился в кресле второго пилота.

– Заводи, Владимир Иванович, – разрешил он благосклонно.

Покладисто загудели моторы. От этих сладостных звуков снова полегчало на душе. Слушал бы и слушал!

– Может, порулим? – спросил Карпатов как о чем-то незначительном.

Адель внимательно посмотрел ему в глаза:

– Давай попробуем. Только сильно не гони.

В кабину снова набились афганцы, смирные в присутствии начальства. На этот раз Адель читал лекцию, не переставая посматривать на Карпатова.

А капитан вырулил машину на взлетку и медленно покатил вдоль аэродрома. Он не собирался взлетать, а вот сделать ценные наблюдения не помешало бы. Увиденное удручало его. Вчерашняя зенитка стояла в боевой готовности, на другом краю аэродрома торчали еще две. Расчеты на местах. Четыре истребителя – мать честная! Море охраны. Впрочем, ладно, бежать не завтра, можно считать, что интерес исключительно академический.

– Не улетай, ладно? – посоветовал, пряча улыбку, Адель, когда они прощались. – Талибы – люди серьезные, зачем их злить без причины?

– А ты не талиб? – буркнул Карпатов.

Адель расхохотался.

Дорогие соотечественники снова не оставили ему ни воды, ни еды.

– А что, ужина опять не было? – для порядка поинтересовался Карпатов.

– Был, – сказал Серега.

– Но мы тебе не оставили, – сказал Глотов. – Хотели, а потом передумали. Ты же прокормишься на свои тридцать сребреников?

Карпатов промолчал и лег спать, гадая, где бы утром перехватить еды.

Великое историческое событие, то есть собственно побег, опять откладывалось. Работать босиком было не самым приятным занятием. Обувку выдавали только Карпатову, трудящемуся на аэродроме. Остальным приходилось крутиться. Пленники трясли Витьку, обладающего скрытыми талантами.

На этот раз он собрал вокруг себя почти всех бородачей с округи. Не спустился лишь один, молодой и безусый. Он сидел на крыше, свесив лапки, и изучал учебник английского, держа его вверх ногами.

Одного простака Витька только что обыграл, тот с проклятьями выбирался из-за импровизированного стола. На его место уселся следующий, с алчущим взором выложил мятую купюру.

– Листика…

– Сделаем, – покладисто согласился Витька, выкладывая карту. – Только на хрен убери свою бумажку. – Он жестами объяснил, что игра идет на кроссовки.

Охранник подумал, спрятал денежку, стащил разношенные дырявые «Адидасы», взял карту, наморщил лоб, набрал воздуха в легкие и выпалил:

– Еще!

– Держи. – Витька выбросил карту. – Еще картинку? У меня тут целая Третьяковка.

– Еще, еще! – Охранник замотал кудлатой головой.

Афганцы, заглядывающие в его карты, дружно завопили, чтобы он больше не брал. Витька выжидающе уставился на оппонента.

– Так что?

Охранник задумался так, словно решал наболевшую геополитическую проблему, в итоге крякнул и заявил:

– Себе!

Никто из охранников не видел, как Витька выдернул снизу две десятки.

– А это из закромов, – пробормотал он, зная, что все равно никто этого не поймет. – Видишь, двадцать. А у тебя?

Охранник, побледнев, разложил четыре карты. Валет, король, две шестерки. Восемнадцать.

– О, родимый! – обрадовался Витька. – Деньги ваши стали наши! – Он прибрал кроссовки и для надежности уселся прямо на них.

Охранники ругались между собой. Игрок доказывал, что он был прав – надо было брать еще.

– Следующий, – объявил Витька. – Три листика?

Напротив плюхнулся толстяк, напоминающий перекормленного поросенка.

– Нет. – Он замотал головой. – Обмануть!

– Обмануть так обмануть. – Витька расплылся в улыбке. – Кроссовки!

Толстый талиб выложил купюру.

– Нет-нет! – Витька замахал руками. – Я сказал – кроссовки!

Толстый тяжело засопел, выудил из-за пазухи массивный золотой браслет. У Витьки заблестели глаза. Он покосился в сторону дома, выудил из кармана банкноту, положил сверху. Толстяк заволновался, его приятели загудели.

– Мала, мала!

– Еще? Да как хотите. – Витька выудил купюру, бросил на кон. – Хорошо?

– Мала, мала! – волновались афганцы.

«Вот суки! – подумал Витька. – Грамотные какие».

Он выудил из кармана кучку смятых афгани, но с тем же результатом. Охранники галдели, трясли бородами, отчаянно не соглашаясь оставаться в дураках.

– Что хочешь? – Витька насупился и вдруг прозрел. – Подожди, я сейчас! Это вам точно понравится!

Он побежал в дом, подтягивая спадающие штаны, и быстро вернулся. Витька вытащил из-за пазухи что-то объемистое, сделал физиономию заговорщика и показал охранникам. Те обступили его, оживленно загалдели, посовещались меж собой и согласились. Витька спрятал потенциальный приз обратно за пазуху, уселся, скрестив ноги. Напротив него расположился рыжий нуристанец в надвинутом на лоб тюрбане и длинном платке, обмотанном вокруг шеи наподобие шарфа Остапа Бендера.

– Листика, – объявил рыжий.

– На все, – сказал Витька. – Да? Понимаешь? Якши?

Рыжий понял, согласно кивнул. Витька выдал карту. Е-два – е-четыре, блин! Охранники склонились, живо обсуждая ситуацию. Рыжебородый игрок погрузился в тотальную задумчивость.

– Еще? – спросил Витька.

Охранник неуверенно кивнул. Дескать, скорее да, чем нет. Талибы снова начали диспут, пришли к общему знаменателю, настала тишина.

Рыжий объявил:

– Еще.

Витька собрался выудить из-под колоды припасенную десятку, но не тут-то было. Встрепенулся толстый тип, внимательно наблюдающий за его руками, накрыл Витькину ладонь, впившись в нее обломанным ногтем.

– Сверху! – завопил он по-русски. – Сверху бери!

– Чего лапаешь? – вспыхнул Витька, отдергивая руку – Я что, по-твоему, шулер?

– Сверху! – завопил толстяк, и рыжий согласно закивал.

Витька фыркнул. Как минимум десяток глаз приковались к колоде. Неприятно, блин!.. Он скинул верхнюю карту. Рыжий сморщился так, как будто хлебнул лимонной кислоты, что-то прошептал, видно, попросил у Аллаха поддержки, опасливо отогнул уголок карты, согнулся, глянул на нее, медленно приподнял. Надо отдать ему должное – талиб ничем не выразил эмоций, охвативших его.

Он для виду подумал пару мгновений, кивнул и сказал:

– Себе.

Делать было нечего. Тянуть снизу Витька не мог, талибы наблюдали за его руками. А первоклассным шулером он не был. Пришлось играть честно. Витька вздохнул, открыл семерку, кинул под ноги. Талибы молчали. Он выбросил вторую карту. Шестерка пик. Тринадцать очков. Опасно, мать ее!.. Скользкий пот залил глаза. Спина взмокла от волнения. Как же так он попал? Нужна восьмерка. Где же вы, Бог и крестная сила! Он выбросил третью карту. Сердце зашлось барабанным боем. Семерка бубен!

Витька облегченно вздохнул. Ладно, могло быть гораздо хуже.

– Двадцать! – Он веером разложил карты, выжидающе уставился на соперника.

Рыжий наморщил лоб, сокрушенно покачал головой.

– Ой-ой-ой…

– Давай! – возликовал Витька, протягивая руку к украшению.

Талиб расхохотался и театральным жестом выбросил карты. Двадцать одно!

Охранники заржали. Самый несдержанный из них подпрыгнул и пустился в пляс, размахивая автоматом. Рыжий таращился на Витьку в упор, со злой ухмылкой.

У Витьки онемели ноги, пустота подползала к горлу. Не может быть! Этим обезьянам в принципе непозволительно выигрывать! Он схватил карты соперника, пересчитал еще раз. Восемь, девять, король. Вот же судьба, змеюка подколодная!

– Давай, давай! – дружно вопили талибы, протягивая руки к тому, что лежало у Витьки за пазухой.

Витька растерянно отпрянул. Жар ударил в голову. Как же так?

– Постойте, господа, – забормотал он. – Поимейте совесть, нельзя же так, вы звери, господа. Давайте еще сыграем! – Витька начал знаками изображать, что хочет отыграться.

Но охранники только ржали, тянулись к нему, обдавая смрадом немытых тел.

– Подождите, постойте, – бормотал Витька. – Давайте еще раз. Выиграете – добавлю денег. – Он выгреб из кармана кучку мелких банкнот, стал раскладывать их перед этими грабителями.

– Давай! – зарычал рыжий, схватил Витьку за шкирку, встряхнул, сунул руку ему за пазуху, поволок…

Открылась калитка. С занятий вернулся Карпатов в сопровождении переводчика и еще одного охранника. Свалка посреди двора не могла не привлечь их внимания.

– Тебе же нельзя! – визжал Витька, хватаясь за то, что выставил на кон. – Тебе же шариат не позволяет! Люди, помогите!..

Но охранники не шутили. Толстый талиб примчался на помощь рыжему, начал выворачивать руки. Рыжий с торжествующим ревом выхватил семейный альбом Карпатова, начал судорожно запихивать его под одежду. Витьку отшвырнули в сторону.

Карпатов мгновенно все понял, смертельно побледнел. Семейная ценность в синем бархате!.. Он бросился в самую свару, схватил за руку рыжего, резко развернул. Охранники гневно загомонили, рыжий сбросил с плеча автомат, заорал нечеловеческим голосом. Альбом из-под одежды выпал в пыль, Карпатов нагнулся, рыжий оттолкнул его. Владимир Иванович опомнился, склеил дерганую улыбку.

– Вы не понимаете, – забормотал он. – Это не его, это мое. Понимаете, это мой альбом, отдайте, очень прошу.

Церберы веселились, поняли, в чем дело. Ай да картежник!.. Витька пятился к дому, глаза его испуганно бегали. Карпатов шагнул вперед, чтобы поднять альбом, толстый толкнул его, он оступился, упал на колено, поднялся, но получил пинок слева, потом справа.

– Не троньте! – Владимир Иванович свалился грудью на альбом. – Он не имел права, это мое! Там моя семья – жена, ребенок, внуки. Будьте же людьми, твари!

Витька прыжками бросился в дом, захлопнул за собой дверь. А Карпатов копошился в грязи, пытаясь сунуть драгоценность за пазуху. Его толкнули, вырвали альбом. Он с ревом загнанного тигра бросился на обидчика, рванул его на себя. Но тот перебросил приятелю. Пилот бросился на этого типа, тот со смехом спрятал вещицу за спину, и оба повалились в грязь.

Альбом проделал дугу, открылся и упал. Из него выпали несколько фотографий. Карпатов метнулся к своему сокровищу, но его схватили сразу двое, отшвырнули к колодцу. Он упрямо поднимался, рычал в бессилии, но кто-то жалостливый взмахнул прикладом, двинул в глотку, другой добавил в живот. Карпатов рухнул ничком, закашлялся, стал выхаркивать мокроту.

Рыжий талиб злобно выхватывал из альбома фотографии, рвал их на мелкие кусочки, бросал на скрюченного капитана. Остальные ржали. Карпатов лежал, судорожно вздрагивал.

Охранники потянулись прочь, ушли и закрыли калитку. Он несколько минут приходил в себя, ползал на четвереньках, собирал обрывки.

Войдя в казарму, Карпатов первым делом отыскал взглядом Витьку. Тот сидел на покосившейся кровати и смотрел на командира с несказанным ужасом. Его зубы выбивали чечетку. Остальные тоже замешкались. Уж больно страшен был Карпатов в эту минуту. Свирепый бык, не знающий удержу! Он шагнул к Витьке, занес кулак.

Глотов успел среагировать, метнулся наперерез и завопил:

– Не трогай Витьку!

Озверевший Карпатов отшвырнул его и резко выбросил руку. Витька не защищался, зачарованно смотрел, как летел ему в переносицу бронированный кулак. Удар отбросил его словно картонную коробку, перекинул через койку.

– Оставь пацана! – Серега подпрыгнул, но Карпатов так на него посмотрел…

Он шел дальше, обогнул койку, ударил Витьку в живот, потом в лицо. Налетели Глотов, Вакуленко, стали оттаскивать, но Владимир Иванович разбросал их. Они опять наскочили, повалили его на пол. Сверху на дерущихся рухнул Серега и завершил операцию умиротворения.

Витька ковылял к кровати, держась за живот, размазывая кровь по лицу.

– Сволочь! – причитал он. – Душман проклятый! Что же ты с дружками своими не подрался, сука бородатая?

Дерущиеся распались. Карпатов лежал на полу, приходил в себя. Силы оставили его, начинались рези в животе, а остальные только заводились. Серега пнул командира, а тот никак не отреагировал.

– Так его! – возопил Витька. – Дай еще этой суке бородатой!

Выражение «бородатая сука» чем-то зацепило Серегу. Глаза его заблестели, нашло озарение.

Он сорвался с места с криком:

– Мужики, держите эту падлу, я сейчас! Витька, на окно!

Серега выбежал в комнату, схватился за сумку. Карпатов начал подниматься, но Глотов и Вакуленко накинулись на него сзади. Карпатов рычал, отплевывался, но уже вбежал Серега, алчно воя и щелкая ножницами. Он рухнул на колени, вывернул голову капитану, захохотал как подорванный.

– Брадобрея заказывали, Владимир Иванович?

Копошились тела, щелкали ножницы. Серега утробно урчал:

– Спокойствие, Владимир Иванович, только спокойствие.

Внезапно наступила тишина, которую нарушил глупый смешок. Витька, сидящий на окне, надрывно расхохотался. За ним заржали остальные.

– Ну вот! – слезая с Карпатова, объявил Серега. – На человека стал похож. А то ходишь как образина какая-то. Спасибо скажи, Владимир Иванович, за бесплатную услугу. Петр Первый вообще бороды топором рубил.

– Иногда вместе с репой, – добавил Глотов.

– Его теперь Аллах на небо не возьмет без бороды, – прокомментировал Вакуленко.

– Так что можешь не стараться, Карпатов, – заключил Серега.

Летчики злобно смеялись, особенно Витька, которому это было противопоказано, трудно, больно, но он старался. Они отпустили жертву. Карпатов медленно перевернулся на спину, сел, уставился в стену пустыми глазами. Он был весь выжат, не способен что-то сделать в свою защиту. Так и сидел раздавленный, с бородой, выстриженной клочками. Непрошеные слезы скапливались в уголках глаз.

Серега удивленно посмотрел на тупые ножницы, провел ладонью по щеке. Охранники, привлеченные шумом, с любопытством подглядывали в окно, но не вмешивались в естественный ход событий.

Серега поморщился и заявил:

– Ладно, мужики, хорош ржать, подурковали и будет. Ты не думай, Карпатов, мы не против тебя ополчились, нет. Мы просто ратуем за гигиену. Да здравствует мыло душистое, все такое. Мы сейчас все побреемся, так ведь, мужики? А то заросли как партизаны, а мы же с вами культурные люди.

– Правильно! – прозрел Глотов. – Настоящий мужчина должен быть до синевы выбрит и слегка пьян! – Он побежал выколупывать из сумки подзабытые бритвенные принадлежности.

– Точно! – ахнул Вакуленко, стыдливо хватаясь за щеки. – Як же так можно, месяц уже не бреемся, як бабы…

Новая мания овладела людьми. Они не такие, как те – за забором! Летчики выхватывали из багажа станки, крема, помазки, бросали на плечи полотенца, бежали во двор, к колодцу.

Они выстроились в шеренгу и брились картинно, как колчаковцы перед расстрелом, на публику, яростно выскребая щеки. Охранники поначалу не вникли. Уж больно необычной для их глаз оказалась эта процедура. Потом они стали злобно кричать, но их вопли еще больше заводили пленников.

– Даже не надейтесь! – орал Глотов. – Сомнений горьких нет, поняли, обезьяны?

– Подходите! – Серега махнул рукой. – И вас побреем! Нет желающих? Напрасно, мужики. Очень бодрит!

– А я теперь каждый день буду бриться! – с энтузиазмом вещал Вакуленко.

Серега стоял центральным персонажем, без майки, крепкий, накачанный, мускулистый лидер. Каждым движением бритвы он словно плевал охранникам в душу. Глотов и Вакуленко брились рядом. Витька с подсохшей под носом кровью тушевался, не знал, как себя вести, но тоже хотел быть причастным к демаршу.

– Рома, дай мне бритву! – Он прыгал вокруг Вакуленко. – Дай, будь другом, я тоже побреюсь!

– Та шо тебе там брить, чудо? – отмахивался Вакуленко. – Вырасти сначала.

– Ну, Рома, – гундел Витька – Дай побриться!

– Полотенцем побрейся! – посоветовал Глотов.

А Карпатов сидел в казарме на полу. Голова была пустая, как гнилой грецкий орех. Со двора доносились хохот команды, рык охраны. Все это сливалось с болтовней диктора в приемнике. В ушах звучала сплошная какофония.

Он закрыл глаза, зажал уши – все затихло, оторвал ладони и услышал ровный голос диктора:

– «Самолет был сбит над территорией, контролируемой сербами. Семь дней назад президент Ельцин публично заявил, что примет личное участие в переговорах по освобождению французского экипажа, захваченного сербскими военными. И вот сегодня все три пилота были освобождены и доставлены на военную базу миротворческих сил».

Карпатов встал, выключил радио, вышел из казармы в комнату, посмотрел в окно. Там Серега провоцировал охрану, выделывался по полной программе.

Он медленно отправился в свой угол, вытянул из груды хлама моток телефонного провода, обросшего грязью, распутал его холодеющими пальцами. Потом Карпатов придвинул тумбочку к стене, забрался на нее, медленно распрямился, чтобы не завалилась раньше времени, и стал обматывать провод вокруг трубы, идущей под потолком.

Охрана вышла из себя. Они кричали, грозили автоматами, подходили ближе, но летчики упорно занимались своим делом. Серега царапал лезвием под носом, удаляя последние волосинки. Вакуленко закончил первым, сполоснул бритву, но не успел бросить в миску, как ее вырвал Витька и начал яростно царапать сухие щеки.

– Ба, Витька! – изумился Вакуленко. – Та кто же так делает?

– Нормально, Рома, – пропыхтел Витька. – Так хорошо, оказывается, бриться.

– Та шо же там хорошего? – возразил Вакуленко. – Лучше один раз родить, чем всю жизнь бриться.

Карпатов уже закончил вязать узел. Дернул, проверяя на прочность. Выдержит. Не такой уж он и толстый, похудел килограммов на десять, не меньше. Афганская пустыня не хуже «Гербалайфа».

Командир экипажа закрыл глаза, сунул голову в петлю, постоял, собираясь с духом. В этом мире у него не осталось ни родных, ни друзей, ни надежды. Лицо Карпатова обмякло, разгладилось. Он успокоился. Таким и надо уходить – спокойным, равнодушным. Владимир Иванович набрал воздуха в легкие, выдохнул, приготовился выбить из-под себя колченогую тумбу.

Тут его что-то отвлекло. Он услышал тонкий писк, открыл глаза, увидел на полу прикормленного мышонка. Тот сидел, сжавшись в комочек, смотрел на Карпатова глазами-бусинками и тихо верещал.

В душе человека что-то шевельнулось. Он пытался успокоиться, сосредоточиться на важном деле, но момент был упущен. Карпатов мысленно чертыхнулся. Мышонок продолжал пищать, и первому пилоту вдруг показалось невероятно глупым вешаться при посторонних.

– Уйди, приятель, – прошептал он. – Ну, пожалуйста. Сгинь куда-нибудь.

Но тот сидел и пищал. Грустно так.

– Ну, будь человеком! – взмолился Карпатов. – Не могу я при свидетелях, понимаешь?

Животное не двигалось, словно сообразило, что только оно способно спасти этого несуразного, странного и противоречивого человека. Момент был упущен. Карпатов приподнял ногу, стянул растоптанный ботинок без шнурка, в сердцах бросил на пол. Но не в мышонка – рядом.

Зверушка вздрогнула, посидела еще немного и шмыгнула в свою щелку. Карпатов вздохнул, выбрался из петли и начал откручивать от трубы телефонный провод.

А обстановка во дворе накалялась. Летчики орали на охранников, подходящих к ним. Серега бил себя копытом в грудь. Все объединились вокруг него в радостном безумии бунта.

Не понимая, что ведет себя как поп Гапон, Серега схватил увесистый камень, бросил в охрану. Остальные поддержали этот почин, а потом гурьбой побежали на талибов. Загорелые, бритые, агрессивные летчики орали, хохотали.

Охрана дрогнула и подалась назад, забыв про автоматы. Охнул толстый тип, сжимая подбитый живот, схватился за ухо рыжий. Глотов вырвался вперед, прыгнул на талиба, тот покатился по земле, рассыпая проклятья. Тут же брызнула кровь из разбитого носа его соседа.

Охранники бросились к воротам, забыв про численный перевес. Уж больно яростным был напор русских. Только первый талиб добежал до цели, как калитка с треском распахнулась, и во двор влетела чуть не дюжина орущих, вооруженных до зубов громил! Но герои-летчики дури впитали выше меры.

На превосходство врага они не обращали никакого внимания, а зря. Витька первым пропустил удар прикладом, отлетел, захлопал глазами и мигом потерял всю свою энергию. Вакуленко получил по макушке, зашатался, глупо лыбясь. Остальные отмахивались, но и их уже теснили к дому.

– Хватит, Серега! – закрывая голову, кричал Глотов. – Славно погудели, уходим!

Они отступили бы, но тут вмешалось обстоятельство. За вооруженной охраной во двор вбежали какие-то прыткие личности без оружия, но с охапками досок. Один из них тащил деревянный ящик с ручкой. Новоприбывшие принялись накрывать досками колодец. Двое схватили молотки, гвозди, стали сбивать деревяшки.

– Мужики, полундра! – истошно завопил Глотов. – Они нас без воды решили оставить! Как мы мыться будем?! Мочи их, мужики!

Призыв не остался без внимания. Летчики бросились на талибов, пробили брешь в цепочке, понеслись к колодцу. Плотники испуганно голосили, побросали свои молотки. Первого Серега вырубил ударом в челюсть, остальные схлынули, предпочитая не связываться с дикарями.

Витька оторвал прибитую доску, швырнул под ноги, схватился за вторую. Но к нему уже мчался, выбрасывая длинные ноги, долговязый талиб с бородой до пупа. Он двинул Витьку прикладом в затылок, и тот треснулся зубами о колодец.

– Ах, ты, гад, детей обижать! – вскипел Вакуленко и ловко, а главное – достаточно сильно пнул талиба по заднице.

Тот запнулся, от рывка отстегнулась граната «РГД», болтающаяся на его поясе, и покатилась по земле. Серега первым обнаружил этот интересный факт, упал кому-то под ноги, кувыркнулся, а когда вскочил, в кулаке у него была зажата граната. Он вознес ее над головой, захохотал. Талибы отшатнулись, растерянно уставились на комок металла. У Сереги, впрочем, хватило ума не выдергивать чеку.

– Футбол помнишь?! – завопил Серега долговязому талибу, который лихорадочно хлопал себя по поясу. – Ответный матч! Гостевой, падла!

До охранника дошло, что это его пропажа.

Он бросился на Серегу с перекошенной от страха физиономией и завопил по-русски:

– Отдай!

– А не отдам! – закривлялся Серега. – А ты полай! Лови! – Он подпрыгнул, перебросил гранату Глотову.

Тот тоже подскочил, поймал ее двумя руками и стал шутливо подкидывать на ладонях, словно горячий пирожок.

– Опа! Витька, лови! – Двое бородачей кинулись к нему, но он перебросил гранату через их головы.

Витька, ошалевший от страха, едва успел поймать презент и рухнул на колени с вытянутыми руками. Мимо с ревом истребителя пронесся Вакуленко, забрал у Витьки опасную штуковину, помчался, петляя, по двору. Трое или четверо туземцев со страшными криками бросились за ним. Вакуленко сделал дугу, швырнул гранату Глотову, и теперь тот уже несся, выискивая среди орущих морд и задранных рук знакомые лица славянской наружности. Он метнул сувенир Сереге.

Тот проделал обманный финт перед носом долговязого талиба, засмеялся ему в лицо, крутил гранатой перед носом.

– Что, студент, зассал? Штаны-то сухие? Ну-ка, отними!

Нашелся лишь один талиб со стальными нервами. К нему как на грех и бросился Серега, стал подпрыгивать, дразниться.

– Бросай! – закричал Вакуленко.

Но Серега продолжал издеваться. Охранник не стал гоняться за надоевшим русским. Он отстегнул от пояса свою гранату, точно такую же, выдернул из нее кольцо, зажал рычаг.

Все, кто участвовал в безумной свалке, застыли.

– Держи! – сказал талиб по-русски почти без акцента.

У него была широкая скуластая физиономия, глаза с небольшим азиатским разрезом. Он сделал жест, словно собрался кинуть гранату Сереге.

Тот в ужасе шарахнулся и завопил:

– Ты чего, козел, совсем с катушек слетел?! Мы же шутим, не видишь?

Но охранник уже шел за ним, протягивая гранату:

– На, играй. Ты же смелый.

Серега пятился, споткнулся, машинально сжимал в кулаке свою гранату. Охранник подошел, презрительно уставился на него и вдруг бросил гранату под ноги Сереге. Рычаг запала, щелкнув, отскочил в сторону. Серега заорал от ужаса, рухнул, закрыл голову свободной рукой.

По толпе пронесся шумок. Кто-то бросился прочь, кого-то охватила столбовая болезнь. Охранник быстро нагнулся, схватил гранату за секунду до взрыва, шагнул к колодцу, швырнул ее вниз.

Рвануло достаточно глухо, но стены колодца вздрогнули. Внизу что-то обвалилось, покатилось бревно, за ним другое, третье.

Охранник подошел к ошеломленному Сереге, забрал у него гранату, посмотрел надменно, сплюнул на живот герою и отправился прочь.

Возмездие талибы решили отложить. Когда очухавшиеся летчики завертели головами, посторонних во дворе не было. Над разбитым колодцем струился сизый дымок.

– Суки! – Витька жалобно шмыгнул носом. – Что мы им сделали? За что они нас так?

На крыльце стоял Карпатов и смотрел куда-то вдаль слезящимися глазами. Серега добрел до колодца, перегнулся, уставился вниз, кашляя дымом. Потом он растерянно посмотрел на летчиков. Глотов отвел глаза, Вакуленко с досадой сплюнул.

Настала так называемая мирная жизнь. До вечера в разбитом колодце не было никакой воды. Пленники сидели по своим углам и неприязненно разглядывали Серегу, которого посетило чувство вины. Он молчал, ночью покинул лежанку, потащился с фонариком к колодцу и забрасывал туда ведро так, как пушкинский старик невод в открытое море. После третьего заброса Серега обнаружил на дне ведра немного грязной жижи.

Вне себя от радости он прибежал в дом, разбудил летчиков. Все сгрудились вокруг ведра. Серега демонстративно вылил на пол его содержимое, чтобы все видели, что это – вода. На дне осталась копошащаяся кучка червей. Приятели смотрели на них задумчиво, не поддаваясь эмоциям.

– Отлично, – неуверенно сказал Глотов. – Примите поздравления, корнет. Теперь мы еще и при мясе.

Но, в принципе, колодец заполнялся. Наутро вода сделалась чище, червей стало меньше, к вечеру следующего дня уже можно было мыться. Узники боялись, что придут специально обученные люди и вновь займутся возведением саркофага, но пока никто не приходил.

В это время с Витькой происходили удивительные метаморфозы. Он почти перестал помогать товарищам в подготовке к побегу, даже вид не делал, что работает! Глотов пошутил, что у парня, дескать, переоценка ценностей и понятие «работа» не входит даже в первую их десятку. Витька валялся, часами глядя в потолок, блуждал по двору, как лунатик, тоскливо смотрел куда-то вдаль.

Летчики переглядывались, пожимали плечами. Может, в его организме чего-то не хватает кроме мозгов? Но в душу ему они не лезли. Однажды товарищи застукали этого субъекта за приватным разговором с переводчиком. Витька покраснел, отделался молчанием. Потом опять. Пилоты видели, что Миша охотно отвечал на его вопросы.

– Чего ты к нему пристаешь? – спросил Глотов.

Витька отмахнулся и заявил:

– Да просто интересно, как они тут жить умудряются.

К вечеру возникла знакомая картина. Двое охранников ввели во двор Карпатова. Миша отирался у них под ногами.

– Нет, ты скажи!.. – наседал на него Витька.

У переводчика было благодушное настроение, он охотно болтал.

– Нет, – объяснял Миша, явно тронутый интересом русского летчика к мусульманской тематике. – Вторая жена можно, если первая разрешит.

– Ни хрена себе матриархат! – возмущался Витька. – А если не разрешит? Чего же теперь – терпеть?

– А если не разрешит, то, это… разойтись можно.

– Слава богу! – обрадовался Витька. – А развестись, наверное, сложно?

– Нет. Не очень. Просто три раза ей скажи: «Развод, развод, развод» – и все. Должна сразу встать и уходить. Второй раз жениться – опять калым заплачивать.

– Подожди, – не понимал Витька, – Процедура у вас, конечно, упрощенная, но после что нужно сделать, чтобы она ушла?

– Да ничего. Просто скажи ей: «Развод, развод, развод». Сразу согласится. Так принято. После тебя ее никто не возьмет, будет голодная, умрет как собака.

Витька решился забросить удочку. Сколько можно ходить вокруг да около?

– А скажи, Миша. – Он замялся, покосился по сторонам, понизил голос. – Что надо, чтобы ислам принять? Как это делается, ну… в натуре? Заявление писать, или как?

Миша не удивился, засмеялся и ответил:

– Нет, не надо писать заявление. Просто скажи.

– Кому?

– Имаму или начальнику тюрьмы Махмуду.

– И что тогда? – возбудился Витька. – Приму ислам, и меня освободят?

Миша кивнул.

– Конечно.

– А жить я где буду? Тут, с вами, в Кандагаре?

– Можешь Кандагар, – подумав, допустил переводчик такую возможность. – Можешь ехать другой город. Куда хочешь. Аллах разрешает куда хочешь. А почему ты не хочешь остаться Кандагар? Самый хороший город. В нем красивые дома, мечети. Это… – Миша задумался.

Из него вышел бы весьма скверный туроператор.

– Здесь красивые памятники Кандагар, да. Это… – Он наморщил лоб. – Самый лучший, как у вас говорят, мавзолей, да, делателю государства Афганистан. Ахмад-Шах, да! Но не Масуд. – Миша яростно замотал головой, чтобы Витька чего не подумал. – Масуд другой, он плохой. Хороший Ахмад-Шах. Кандагар был столица, вот. У мавзолей есть красивый кипарисовый аллея и двенадцать усыпальниц. – Миша натужился, выдавливая из себя это последнее, совсем уж невероятное. – Там, где лежат сыны Ахмад-Шаха. Очень красивый город, – завершил он монолог тем же, чем начал.

– А в Пакистан можно поехать?

Миша пристально посмотрел на Витьку и ответил:

– Потом можешь и в Пакистан идти… ехать.

Витька вздрогнул. За стеной проходила колонна грузовиков. Лязгало железо, надсадно ревели моторы.

– Я сказать Махмуду? – Переводчик хитро прищурился.

– Нет, что ты, – испугался Витька. – Это я так спросил. Потом, может быть…

Остаток вечера он изображал из себя взрослого, сидел нахохленный, думал. Витька вернулся в дом, когда все легли, прошел в казарму мимо Карпатова, скрипнул дверью, на цыпочках отправился к своему лежаку.

– Рассказывай, полуночник, – негромко сказал Глотов.

– Чего рассказывать? – Витька застыл, покрываясь коркой ужаса.

– О чем вы там с Мишей шушукались?

– Когда? – состроил дурачка Витька.

– Смотри, я сейчас встану, быстро вспомнишь!

– А что, нельзя? – заволновался Витька. – Не ваше дело, с кем и зачем я разговариваю.

Он прыгнул на лежанку, накрылся с головой, стучал зубами, переживал.

Но в этот час бодрствовал не только Глотов. Серега подобрался, сдернул с парня одеяло.

– Витек, ты не понял, – заявил он. – Мы не шутки шутим. Рассказывай.

– Обойдешься! – взвизгнул Витька. – Отвали, Серега, не твое собачье дело. – Он принялся натягивать на себя одеяло, но Серега не отдавал. – Отвали, я сказал, а то тресну!

Проснулся Вакуленко.

– Хлопцы, шо такое?

– Событие века, – объявил Серега. – Наш Витек Карданников обрезание сделать собрался.

– Кому? – не понял Вакуленко. – Карпатову, что ли?

Глотов засмеялся.

Вакуленко сообразил и осведомился:

– А он теперь еврей?

Глотов загоготал в подушку, вернее, в ворох тряпок, обмотанных простыней и выполняющих роль таковой.

– Обрезание делают не только евреи, но и мусульмане, – сказал он, когда смешинка покинула его рот.

– А вот тебя не спросил! – бормотал Витька, продолжая борьбу за одеяло, переросшую в глухую потасовку.

Витька отбивался ногами. К хохлу подключился Глотов. Вдвоем быстро оставили Витьку без укрытия и сбросили на голый пол. Глотов так увлекся, что сунул Витьке по печени.

– Да ты шо?! – осудил товарища по несчастью Вакуленко. – Так не можно.

– А сколько нам еще тут сидеть? – заголосил Витька. – Разве мало уже торчим? Вы как хотите, а я гнить до конца жизни не намерен! Думаете, выпустят они нас? Ага, и ручкой помашут на прощание. Держите карман шире! Сидим тут как упыри четвертый месяц! – Витька треснул ладонью по полу. – Все, каждый сам за себя! Уж я-то их перехитрю! Сделаю вид, что возлюбил ихнего Аллаха, а сам через полгода в Пакистан, там в посольство и домой, только меня и видели! А вы сидите тут, кисните! Пошли вы все, я ваши рожи больше видеть не могу! Я жить хочу! У меня бабы не было! Я пользу своей стране хочу принести – и не в мертвом виде, а в живом!

Витька осекся. Рядом с ним что-то хлюпало. Это Глотов смеялся в подушку.

– Чего ты ржешь? – взорвался Витька. – Вот сейчас как тресну!..

– Смешно, – всхлипнул Глотов. – Прости, представил, как ты, Витька, сидишь в мечети и лбом молитву раскалываешь. Не могу, умора. Не твое это, Витька, не обессудь. А если уж соберешься, не забудь приобрести обучающий пакет или хотя бы инструкцию, как вести себя правоверному мусульманину, чтобы не осрамиться в приличном обществе.

Карпатов лежал и слушал Витькины крики за стенкой. Хлопнула дверь, в комнату ввалился взмыленный, злой, как талиб, радист. Он волок, отдуваясь, свернутый матрас, сверкнул глазами в сторону Карпатова, бросил ношу у дальней стены, улегся и отвернулся к стенке. Прошло минуты две. Витька не храпел, значит, не спал.

– Это не поможет, – тихо сказал Карпатов.

– Что не поможет? – пробурчал Витька.

– Ислам тут ни при чем. – Карпатов вздохнул. – Вступай, не вступай, слезами делу не поможешь. Эти нелюди воюют не за ислам. Те, кого они режут, тоже мусульмане.

Витька обернулся. Он молчал, только засопел громче.

– Хоть дважды перекрашивайся в мусульманина – не отпустят. Автомат в зубы сунут и убивать отправят. Пойдешь Кабул штурмовать плечом к плечу с такими же идиотами. А намаз пять раз в день, воздержание во всем, что не касается войны. Знаешь, Витька, некоторые искренне веруют в Аллаха. Флаг им в руки. Если ты действительно собираешься…

– Да ни в кого я не хочу верить, – проворчал Витька. – Я домой хочу.

– Тогда не пори горячку, терпи. Пойдешь кричать, что хочешь сменить веру, – быстро тебя раскусят. А разговор у них короткий. Думаешь, я не хочу домой?

– А мне плевать, что вы хотите, – ворчливо, но беззлобно бросил Витька.

Они снова помолчали.

– Вчера меня опять возили мимо того места, где проходил митинг, – сообщил в темное пространство Карпатов. – Толпа гудела, оратор орал, автоматы с грузовика раздавали. Тащили подростков лет по тринадцать-четырнадцать, как ягнят швыряли в кузов. Какая-то женщина бросилась с воплями, вцепилась в сына, не давала забросить его в грузовик. Так ее даже уговаривать не стали. Некогда. Подошел бородач, перерубил пополам очередью, пацана в кузов – и ходу. Я к этому уже привык. Просто часть пейзажа. А ты говоришь, ислам. Знаешь, я не большой поклонник магометанства, но как-то сомневаюсь, что в Коране одобряются подобные зверства. Так что угомонись, не лезь, куда не просят.

Когда он утром проснулся, Витькиной лежанки в комнате не было. Карпатов сходил к колодцу за водой, вернулся с миской, намылил щеки, стал бриться перед огрызком зеркала.

Подкоп получался основательный. По крайней мере, Глотова, сидящего в яме, видно не было. Он возился под землей, кряхтел, поносил хреновые условия труда и отсутствие вознаграждения, выпихнул на свет божий ржавый тазик с землей, поставил с краю.

– Давай я залезу, – предложил Серега, опускаясь на колени.

– Успеешь еще, – ворчливо отозвался Глотов. – Землю таскай.

Серега взял тазик и поволок его в дальний угол казармы, где под досками был приямок в бетонной опалубке. Туда узники и сваливали землю.

Он приподнял две половицы, сбитые для удобства, высыпал туда содержимое тазика и спросил:

– А Витька где?

– Повесился, – хмуро сообщил тот из ямы.

– Ого! – Серега перегнулся и заглянул в нору, где двое его приятелей долбили ссохшуюся землю заточенными прутьями. – Молодцы, ударники, стахановцы. Каждому вечером двойную порцию обещаний.

– Одни камни, сука! – пожаловался Глотов, выковыривая из застывшей массы огрызок известняка. – Месяца два рыть придется, а то и больше.

– А мы торопимся? – спросил Серега. – Ничего, сейчас зима, ночи холодные. Вот скоро весна, тогда и побежим.

Заскрипела и хлопнула калитка. Свистнул Вакуленко. Землекопы мигом побросали заостренные металлические прутья. Глотов подставил руки, скрепленные в замок, Витька уперся в них носком и вылетел из ямы подполья. Совместными усилиями приятели извлекли Глотова.

Конструкция из сбитых половиц, похожая на плот – про нее еще Глотов удачно выразился: «Наш маленький плот вовсе не так уж плох» – мгновенно улеглась в створ, слилась с полом. Будущий путь к свободе практически нельзя было заметить.

За несколько секунд пленники заложили крышку досками, завалили хламом. Глотов рухнул на кровать, забросил руки за голову. Витька с Серегой, демонстративно зевая, вышли из казармы в комнату, оттуда – на улицу. Встали, потянулись. Витька так зевнул, что перестарался, и челюсть заболела.

– Не высыпаемся, боец? – Серега строго посмотрел на него. – Будем тренироваться.

Посреди двора стоял Карпатов и смотрел на них. Приятели развернулись, потащились обратно в дом и захлопнули дверь. Карпатов остался один. Посреди двора. На далеком минарете заголосил муэдзин. Первый пилот, заметно осунувшийся, постаревший, побрел к колодцу и опустился на перевернутое ведро. Он поднял голову и слушал пение муэдзина.

И вдруг пошел снег, настоящий, крупный, искрящийся. Повалил густыми хлопьями. Карпатов выставил ладонь, и ее мгновенно завалили узорчатые снежинки.

Он вздохнул полной грудью. Странно как-то. Пел муэдзин, и шел снег.

А утром он растаял. Серега, протирая глаза, добрел до распахнутой калитки, где уже теснились все летчики, заспанные, мрачные, неприкаянные, и пристально разглядывали что-то, происходящее снаружи.

– Не понял, – пробормотал Серега. – У нас сегодня день открытых дверей? Все флаги в гости к нам?

Он подошел поближе, оттер плечом понурого Витьку. Тот пробурчал что-то неласковое. Охранники при полном вооружении стояли по ту сторону калитки.

На площади клубился народ. Явно не праздник. Все какие-то унылые.

– Похороны, – буркнул Глотов. – Мать честная, сколько же здесь покойников! С фронта навезли, не иначе.

Теперь пленникам было понятно, зачем грузовики перевозили рулоны белой ткани. Афганцы заворачивали в них своих покойников. Непритязательный аналог домовины, простой и не такой уж затратный.

Усопших несли через площадь люди с низко опущенными головами. Толпа затопила всю площадь. На той стороне урчали моторы, подъезжали и уходили машины. Тоскливый вой висел над площадью. Женщины, закутанные в паранджу, монотонно рыдали, били себя по голове, падали на землю, бились в истерике. Мужчины, участвующие в процессии, обходили павших и брели дальше с опущенными головами.

– Здорово им наподдали, – прошептал Глотов.

– Чего? – Витька закрутил головой.

– Не вертись, – буркнул Глотов. – Ты еще зубы сегодня не чистил.

– Пойдемте отсюда, – предложил Карпатов. – Добром это дело не кончится. Почему нам разрешили выйти?

– Ну и трус же ты, Карпатов. – Глотов сплюнул. – Вечно всего боишься. Топай, потерпим без тебя.

– Да, – сказал Серега. – Уж я-то точно досмотрю до конца. Это так приятно – глядеть, как хоронят твоих врагов. Лучше утренней разминки.

Поначалу народ не обращал на них внимания. Люди шли, тащили белые коконы. Рыдали, бились в падучей забитые женщины Востока. Но вот какая-то старуха, с трудом переставляющая ноги, встала у калитки. Сквозь щель в глухом одеянии блестели злобные глаза. Ведьма что-то выкрикнула каркающим голосом, взмахнула клюкой и разразилась длинной, очень эмоциональной и явно не хвалебной тирадой.

– Пошли отсюда, – сказал Карпатов. – Не стоит искушать судьбу.

– Трусишка зайка серенький… – процедил Серега. – Иди, скачи под своей елочкой. А настоящего российского летчика хромой старухой не испугаешь.

Почтенная дама все махала клюкой и кричала. От толпы отделилась еще одна женщина, встала рядом, и вот уже обе поносили летчиков практически в унисон. Потом их стало трое, четверо, пятеро. К женщинам примкнули несколько стариков, полуслепые, немощные. Подходили другие. Обстановка накалялась.

– А может, нам и вправду того, – засомневался Вакуленко. – Постояли, и будет.

– Проваливай, – выплюнул Серега. – А я никуда не уйду, пока не получу полного удовольствия.

– Такое ощущение, что ты сейчас получишь, – заметил Карпатов. – И не только ты!..

Ситуация выходила за пределы терпимой. Людей у калитки становилось больше, они таращились на летчиков, а охранники старательно делали вид, что они тут просто так, детали экстерьера. Серега подлил масла в огонь.

– Чего собрались? – крикнул он. – Зверинец вам тут? А ну пошли отсюда!

Вероятно, в толпе кто-то понимал по-русски. Возмущенный крик вознесся над головами, и люди загудели. Афганцы потрясали кулаками, орали беззубыми ртами.

– Чего это они скандируют? – прошептал побелевшими губами Витька.

– А тебе не однохренственно? – буркнул Глотов. – «Смерть иноверцам», «Янки, гоу хоум», «Да здравствует Первое мая». Короче, Серега, дело пахнет керосином, пора сваливать. Пошли, не хрен тут храбриться.

Но беда уже ломилась в ворота. Сработал стадный инстинкт. Плотно сбитая толпа взревела дурными голосами. Из нее выскочил маленький старик в растрепанных одеждах, забился, застонал, выкрикивая: «Аллах акбар!» Нахлынула, накатила лава. Летчики не успели даже отпрянуть от калитки! Их сбил с ног, завертел, понес людской водоворот.

Карпатов широко расставил ноги, поднял руки, чтобы какая-нибудь дурная баба не выколола глаза. Кто-то ударился об него и отлетел. Ему клюкой перепало по ключице. Мелькнул под носом клок черной бороды, горбатый нос. Он оглох от оглушающего рева.

Витька шустро несся к крыльцу. По дороге туземцы успели пару раз огреть его по хребту. Он треснулся лбом о дверь, нырнул в проем.

Резвая старуха подставила подножку хохлу. Он упал на живот, в страхе визжа. Но затоптать его не успели. Вакуленко сбросил с себя представителей народных масс, встал, начал пробиваться к крыльцу.

Двор заполнялся орущей массой. Похоже, похороны плавно перемещались во двор тюрьмы.

«Это же не свадьба, чтобы дракой заканчиваться», – подумал Карпатов.

Охрана не вмешивалась, ее вообще не было видно. Глотов размахивал кулаками, окрепшими от тренировок, разбил губу пожилому афганцу, свернул ухо другому. Благоразумие победило. Он сообразил, что переходить в контратаку не стоит, и начал с боем пробиваться к зданию.

А вот Сереге не повезло. Напрасно он крыл толпу матом. Так уж сложилось в этой стране, что такие вот русские выражения ее жители прекрасно понимали. На Серегу навалилось человек двадцать. Поначалу он отбивался, заливисто хохотал, свернул челюсть прыщавому отроку, имевшему виды на его глаза.

Но толпа постепенно смыкалась. Сереге становилось тяжко. Он не мог развернуться, чтобы выдать братскому народу симметричный ответ. Его хватали за одежду, за открытые части тела. Серегина физиономия бледнела, он запоздало понимал, что влип, а свои на подмогу уже не пробьются. Лицо Сереги перекосилось от страха. Он яростно работал локтями, сместился к зданию.

Но толпа прибывала. Кто-то выставил ногу. Серега потерял равновесие, его схватили за руки, за ноги и с торжествующим ревом потащили к забору. Толпа расступалась, образуя живой коридор. Серега извивался, брызгал слюной.

– Пустите, идиоты! – вопил он, перекрывая гомон толпы. – Не лапай, сука старая, я тебе руки повыдергаю! Отвали! В тыкву дать? Куда вы меня тащите? Эй, охрана! – Серега разглядел талибов с автоматами, которые не вмешивались в события и с любопытством наблюдали за происходящим. – Что вы смотрите? Они же убьют меня!

Именно этим толпа и собиралась заняться. Женщины плевали Сереге в лицо, били по голове, бросались землей. Кто-то притащил веревку, окунул ее в ведро с водой, стоявшее у колодца.

– Что я вам сделал? – стенал Серега, тряся ногами. – Отпустите, вы что?! Ну, честное слово, я ничего не сделал! Что же вы творите?

Серегу волокли к забору под всеобщее ликование. В него вцепились сразу четверо активных афганских граждан, чтобы не вырвался. На стене уже орудовал какой-то человек, шустрый, как обезьяна. Он поймал брошенный ему конец веревки, забросил на дерево, крепко завязал и лаконично провопил, мол, готово!

Серегу подтащили к забору, накинули на шею петлю. До него окончательно дошло, что дела его плохи, можно даже сказать, хреновы. Он судорожно вырывался, вопил раненой белугой. Петля уже натянулась. Серегины глаза полезли из орбит, он хрипел.

– Прекратите! – дурным голосом орал Карпатов, пробиваясь через толпу.

Он яростно работал локтями, головой, засандалил лбом в чью-то орущую беззубую харю. Ему удалось пробиться к месту казни. Он пер, как танк, расшвыривая людей.

А Серега уже метался в петле, дико и протяжно хрипел:

– Пустите! Ну, пожалуйста, пустите! Я все понял!

Он уже стоял на носках, как балерина на пуантах, а человек-обезьяна тянул на себя веревку. Карпатов бросился к Сереге, подпрыгнул, схватился за веревку, поволок ее к земле. Палач возмущенно завопил, вцепился в ветку, чтобы не упасть.

Первый пилот схлопотал удар по затылку, но вроде не сильный. Бешеная баба-яга огрела его клюкой. По почкам было уже чувствительнее. Он закричал от боли, выпустил веревку.

И тут, перекрывая шум толпы, на ближайшей мечети запел муэдзин.

Люди словно не слышали его. Азарт захлестывал их. Им нужно было срочно повесить русского. Серега хрипел, хватался за веревку, но она уже обвила горло, тянула ввысь. Глаза Сереги закатывались, руки слабели. Одолевая боль, Карпатов снова бросился ему на выручку.

Тут распахнулась калитка, и в проеме возникла колоритная личность. Высокий седобородый старец, весь в белом: халат до пят, жилетка, чалма с высоким навершием. Мулла!

Он что-то резко прокричал. Люди замерли, стали переглядываться, возвращаться в мир, где при первых криках муэдзина принято бросать свои дела и приступать к молитве! Усталый, злой мулла с темнотой под глазами обозрел толпу, снова что-то проорал, вскидывая руки, выставил вперед жесткую негнущуюся бороду. Понятно и без переводчика: «Вы что, оглохли, жалкие людишки? Дьявол лишил вас ушей? Вы не слышите? Час намаза! Час молитвы, а не убийства! Или вы неверные? На колени! Сейчас же на колени!»

Толпа застыла, потом мужчины повалились ниц, а женщины бросились со двора.

Опала веревка. Серега с закатившимися глазами повалился в руки Карпатову. Владимир Иванович выпутал товарища из петли, взвалил на плечо, как мешок с картошкой, и поволок в дом.

Обливаясь слезами, надрывно кашляя, Серега дотащился до дальнего угла казармы, уткнулся в стену лицом.

– Суки! – прокричал Витька. – Идиоты, кретины, что мы им сделали?..

Карпатов перевернул разбитый стол, поволок к двери. Глотов бросился помогать, они перегородили проход. Вакуленко волок какие-то доски, бросал поперек проема. Пленники притащили железный остов кровати, подперли им стол.

Серега дрожал в углу. Вакуленко, посчитавший, что принятых мер явно недостаточно, приволок к проему вторую кровать, взгромоздил рядом с первой, затем охапками таскал доски. Летчики задумчиво смотрели, как у выхода росла непробиваемая груда хлама.

Через несколько минут в дверь забарабанили.

– Открывать! – вопил переводчик Миша. – Открывать! Это свои! Уже никого нет!

Летчики нервно похихикали над забавным «свои», потом с интересом уставились на Вакуленко, который машинально продолжал упрочнять баррикаду.

– Шо уставились? – Хохол покрылся краской.

– Ничего. – Глотов покачал головой. – Сам заваливал, сам и разбирай.

– Почему это я должен ее разбирать? – возмутился Вакуленко. – Вас же, дураков, защищаю!

– Миша, потерпи! – крикнул Карпатов, промокая бинтом окровавленную голову. – У нас проблемы!

В дверь забарабанили со всей яростью.

– Открывать! – взволнованно восклицал Миша. – Срочно открывать!

– Ну, Вакуленко, ну, твою мать, защитник ты наш! – Глотов сполз с кровати и отправился разбирать баррикаду.

К этому делу нехотя присоединились все, кроме Сереги, для которого окружающий мир перестал существовать. Он видел всех в гробу и на кого угодно клал с соответствующим прибором.

В казарму вторглись взволнованный переводчик Миша и начальник тюрьмы Махмуд. В проеме мерцал автоматчик. Махмуд позыркал по углам, шагнул к окну, затем к трясущемуся Сереге, бросил Карпатову что-то резкое и явно непочтительное.

– Вы сами виноваты, – быстро перевел Миша.

– Конечно, – согласился Карпатов. – Мы всегда во всем виноваты.

– Не надо было смотреть, – объяснил Миша. – Похороны, да. Это нельзя.

– Интимная процедура, – подсказал Глотов. – При всем стечении народа. Понятно.

Начальник настороженно покосился на Глотова, выстрелил пальцем в окно и снова что-то сказал.

– Господин начальник разрешает смотреть в окно только утро и ночь. День нельзя.

– А дышать еще можно? – пробормотал Витька.

– Хорошо, – сказал Карпатов. – Мы будем смотреть только утро и ночь.

Махмуд задумчиво покорябал бороду, прошелся по казарме, остановился. Летчиков пронзил махровый ужас. Даже Серега перестал дрожать, повернул голову. Глотов сунул руки в карманы и тихо засвистел. Витька позеленел от страха. Начальник тюрьмы стоял на щите, под которым был подкоп. На половицах некая безалаберная душа оставила комок свежей глины.

Начальник тюрьмы что-то почувствовал, потоптался на месте и внимательно глянул на Карпатова. Тот тоже сообразил, в чем проблема. Нельзя сказать, что он не догадывался о планах членов экипажа. Шила в мешке не утаишь, особенно когда за дело берутся умственно отсталые персоны.

– Что-то еще, господин начальник? – спросил Карпатов.

Миша тонкой интеллигентной натурой почувствовал – что-то здесь не так. Он с любопытством завертел головой, приоткрыл рот.

– А?..

– Бэ, – сказал Глотов. – Рот закрой, граната залетит.

– Что-то еще, господин начальник? – терпеливо повторил Карпатов.

Начальник тюрьмы свел в кучку густые брови и снова стал осматриваться. Он обозрел всех без исключения, потом посмотрел на свои ноги. Глаза Махмуда зашныряли по половицам.

– А давайте чайку! – воскликнул Вакуленко срывающимся голосом и метнулся к ведру.

Зазвенело как на колокольне. Башкой, что ли, хохол бабахнулся? Вакуленко схватил ведро, побежал к колодцу.

Махмуд недоуменно глянул на Мишу. Тот быстро что-то вякнул. Начальника тюрьмы перекосило так, словно ему под нос сунули христианский крестик. Он сплюнул под ноги и удалился без комментариев. Миша побежал за ним.

– Фу-у… – выдохнул Глотов, опускаясь на кровать. – Серега, мать твою, ты почему землю после себя оставил? Уборщицу в штат наймем?

Серега резко повернулся. Его физиономия еще дрожала, но в глазах уже обосновалось что-то тупое, настырное, не пробиваемое никаким здравым смыслом.

– Да пошел ты! – сказал он. – Мне теперь перед вами извиняться? Не дождетесь. А ты чего уставился, Карпатов? И тебе в ножки поклониться?

Повисла тишина. Витька хлопал ресницами. Серега заскрипел зубами, как старая несмазанная дверная петля, отвернулся к стене.

– О чем мыслишь, Карпатов? – мрачно поинтересовался Глотов.

«О том, что подлец лучше, чем дурак, – подумал Владимир Иванович. – Поскольку дурак никогда не отдыхает».

И снова летчики с упрямством вьючных животных вгрызались в землю. Каждый день по несколько часов кряду, ежеминутно рискуя.

Серега, постанывая, выбрался из ямы, вытер пот со лба.

– Все, не могу уже, на хрен!.. Пусть трактор работает, он железный.

– Напрасно, – рассудительно заметил Глотов. – Счастье где?

– Где? – не понял Серега, повертев головой.

– В труде.

– Ага, сейчас. – Серега отряхнулся, сбросил подошвой в яму «улики», выпавшие из тазика, опустил крышку, потоптался по ней и рухнул на ржавую кровать. – Все, братва, перекур.

Арестанты лежали и таращились в грязный потолок. Витька мурлыкал глупую песенку о любви, Серега вертелся, ища приемлемую позу, нашел, застыл, провалился в глухую прострацию.

– Может, в города сыграем? – оборвав песню, предложил Витька.

– Нет, давайте лучше в мавзолей, – прошептал Серега. – Я буду Лениным, а вы – часовыми.

– Работнички, вашу мать! – пробормотал Глотов, озирая коллег, выбывших из строя. – Ну все, дожили. Я немедленно звоню мадам Тюссо.

Летчики не реагировали на подначку.

– Знаешь, Витька, а веревочка с бирочкой на большом пальце твоей правой ноги смотрелась бы очень миленько, – сказал Глотов.

Витька не шевелился, даже глазом не повел.

– Одуреть! – заявил Глотов, возвращаясь в горизонтальное положение. – Вот уж воистину существует много способов заставить русского человека работать, но ни один из них не работает.

Витька жалобно застонал:

– Мужики, вы же обещали, что мы за две недели выроем этот хренов подкоп. А там одни камни. Земля такая твердая!.. Не могу я больше.

– А как ты хотел? – философски заметил Глотов. – Различий между теорией и практикой на практике гораздо больше, чем в теории.

– Вот как загнул! – удивился Серега и даже привстал. – Ну-ка повтори.

Свистнул Вакуленко, традиционно стоявший на стреме.

– Да пошли они на хрен! – зарычал Серега, но проворно подпрыгнул и завалил крышку подпола досками. – Пошли, мужики. Если это Карпатов, то я его убью!

Почесываясь, позевывая, пилоты вышли из казармы. Посреди комнаты стоял Карпатов с нездешним блеском в глазах. Он пристально смотрел на летчиков.

– Убивай. – Глотов пихнул Серегу.

– Да больно надо, – заявил тот. – Мараться обо что попало.

– К нам в гости пожаловал знаменитый господин Бутов, – выразительно сообщил Карпатов. – Завтра утром начнется веселье.

– А это что за кекс? – Витька завертел головой так, как будто знаменитый господин Бутов уже прятался где-то здесь.

– Ничего себе. – Глотов наморщил лоб. – А ну-ка напомни, Карпатов. Бутов, Бутов…

– Гражданин мира, – проинформировал его Владимир Иванович. – А может, Израиля, кто его знает. Формально коммерсант, фактически – оружейный барон. Торгует оружием по всему миру – в Африке, Америке, Океании. Человек, по которому плачет тюрьма в трех десятках стран, но посадить его, убить или прибрать к рукам доходный бизнес практически невозможно. Фигура влиятельная.

– А ну-ка надоумь. – Глотов нахмурился. – Мы везли в Кабул патроны.

– Я тоже так думаю. – Карпатов кивнул. – Патроны не были беспризорными. Возможно, завтра к нам пожалует их хозяин, если за ночь не передумает.

На следующее утро их взорам предстало незабываемое зрелище. Серега вылез на улицу, протер глаза, забыл зевнуть и побежал звать своих. Такое увидишь не каждый день. Женщины в черных паранджах подметали двор! Потом они внесли большой стол, накрыли скатертью, подтащили стулья.

– А ковровая дорожка? – бормотал Глотов, балдеющий от удивления. – Очень хорошо смотрелась бы, от калитки до стола.

Специально обученные люди вносили яства на блюдах – виноград, кандагарские гранаты, похожие на мятые церковные купола, устрицы, жареных перепелок, издающих соблазнительный аромат, белую, укутанную паром гору риса с темнеющими ломтями мяса, восточные сладости, соответствующую посуду для еды и питья. А потом распахнулась калитка, и в проеме, вся в лучах восходящего солнца, выросла сама очень важная персона.

– Мама дорогая! – ахнул Витька. – Да он в натуре с нимбом.

Виктор Бутов, самый преуспевающий в мире торговец оружием и боеприпасами, был толст и ленив. Добродушно похлопывая себя по животу, он поздоровался с каждым, излучал обаяние, расположение, готовность немедленно помочь. Бизнесмен сидел во главе стола, растекался по широкому стулу, с умилением смотрел, как летчики уминают за обе щеки блюда, предложенные им, запивают их настоящим португальским вином. Бутов курил сигару, временами отправлял в рот виноградины и постреливал косточками по холуям, снующим вокруг стола. У него было приподнятое настроение. Он много болтал, цитировал по памяти великих мыслителей, демонстрируя высокоразвитый интеллект, смеялся.

– Не унывайте, друзья мои, – воскликнул он. – Все нормально. Мы рождены, и это все, что нужно, чтобы быть счастливыми! Великий Оноре де Бальзак. А ну, пойди сюда, чернявенький. – Бутов поманил пальцем человечка в халате.

Тот подлетел, сделал стойку.

– С руки едят! – Торговец оружием подмигнул летчикам, оторвал виноградину от шикарной грозди, протянул человечку.

Тот живо взял ее двумя пальчиками, быстро съел и стал благодарить.

– Ну, иди-иди, дорогой. – Бутов похлопал человечка по плечу, и тот удалился.

– Охренеть! – пробормотал Серега.

– Да суки они, сами не ведают, что творят. – Бутов выразительно показал кулак охранникам, мнущимся у забора.

Те не вскидывали автоматы, а наоборот, прятали их за спину.

– Сила есть, ума не дали. В натуре, мужики, покуда красота спасает мир, уроды его погубят! Вспомните, как сказал философ Шопенгауэр: «Если дурные поступки искупаются на том свете, то за глупые придется платить еще на этом». Ничего, они заплатят за свою глупость. Вчера я устроил губернатору выволочку, сегодня еще съезжу, научу понимать, что в этом мире хорошо, а что плохо. А то надо же, задержался на пару месяцев в желтой жаркой Африке, они и обрадовались!.. Открывай, Серега, бутылку, чего сидишь как бедный родственник? Эй, со штопором!..

– Да ладно, я сам. – Серега мастерски, при помощи ножа и рук, выбил пробку, двинул бокал под пенящуюся струю.

– Ловко, – одобрил Бутов. – Вы ешьте, мужики, ешьте, озверели поди на черствых лепешках.

Летчики молотили деликатесы так, как будто прибыли с необитаемого острова. Жир стекал по губам пленников. Витька впервые в жизни видел устриц и просто умирал от восторга.

– Какие ленивые пельмени! – Он щурился от удовольствия.

– Ничего, братцы, потерпите. – Бутов отщипнул очередную виноградину. – А чего вам обещал российский консул?

– Да нам много чего обещали, – отмахнулся Карпатов. – И после выборов президента Ельцина обещали выпустить, и после того как попрут талибов из Кандагара.

Бутов хохотал так, что слезы катились из глаз.

– Цитирую, – отсмеявшись, изрек он. – Отто фон Бисмарк: «Никогда люди не врут с таким упоением, как перед выборами, во время войны и после охоты». Ничего, вас скоро выпустят. Вот устрою этим артистам очередную взбучку!.. Какая от вас польза в тюрьме? Едите да спите.

– Польза несомненная, – пробормотал Серега. – Когда спим, мы не едим.

Бутов хохотал от всей души, хватаясь за живот, явно переросший владельца.

– Ничего, братцы, потерпите, – повторил он, перестав смеяться и сведя в единое целое ленточки бровей. – Обещаю, безумие скоро кончится. Наливай, Серега. Нормальное португальское пойло. Из долины реки Дуэро. За вас, герои! – Бутов шумно выпил. – Эх, надо было вам баб привезти, – посетовал он. – Как насчет баб? – Торговец хитро обозрел летчиков. – Хочется?

– Всегда, – прочавкал Витька.

Все дружно засмеялись.

– Ну, ничего, поработайте пока руками. Еще проблемы?

– Воду бы горячую устроить, – вспомнил Карпатов. – Полгода моемся холодной на виду у охраны. Да и мыло кончается.

– Решим, – пообещал Бутов. – Еще? Говорите, ребята, пока я щедрый.

– Ну, какие проблемы, – затянул охмелевший Серега. – Отдыхаем, понимаешь, хреном груши околачиваем. То одна встряска, то другая. Какие проблемы?

– А давай их прямо сейчас мочканем? – Бутов встрепенулся, достал откуда-то из района живота мобильник и подбросил его на ладони. – Всех конкретно. Чтобы херню тут больше не пороли? Я пацанов позову, они эту шушеру порвут, как Тузик грелку. Алло! – заорал он в трубку. – Алло, мать вашу! – Бутов грозно посмотрел на мобильник. – Не берет, зараза, нет связи. Е-мое, глухомань! – Он снова поскучнел. – Ешьте.

– Сотовый? – Витька уважительно кивнул на телефон.

Видать такие штуки ему приходилось, но вот держать в руках!..

– Да фигня, – отмахнулся Бутов. – Как в анекдоте. Пятачок подарил Винни Пуху телефон на день рождения. Утром тот приходит, ругается страшно. Мол, да какой он, на хрен, сотовый? Всю ночь ковырялся – ни сот, ни меда. Ха-ха… Фигня это, мужики. Такие штуки через несколько лет у каждого появятся, стоить будут копейки, да и связь станет почти бесплатной.

– Ну уж… – засомневался Витька.

– Зуб даю, – поклялся оружейный барон и поманил пальцем переводчика.

Миша подбежал, придерживая полы халата, согнулся в почтительном реверансе.

– Кто тут у тебя командир?

– Нет его. – Миша виновато развел руками. – Уехал Махмуд.

– Скажи ему, когда приедет, что русские летчики мои патроны везли. За них заплачено. Уяснил? Пусть дальше по инстанции передаст. Пшел вон!

Мишу словно волной смыло. Бутов вальяжно поманил пальцем сухопарого мужичонку, мнущегося у стены вместе с охранниками. Тот приблизился, облизал сухие губы.

– Переводчик! – взревел Бутов.

Миша побежал назад, оттолкнувшись пяткой от забора.

– Да, господин?

– Переведи, что русские летчики везли мои патроны. – Миша быстро выполнил приказ. – Вы что, пацаны, кинуть меня хотите? – Бизнесмен сделал вид, что собрался приподняться. – Кто конкретно будет платить за мои патроны?

Сухопарый мужичонка виновато развел руками, что-то сказал.

– А это кто? – буркнул Глотов, толкнув в бок Карпатова.

Тот пожал плечами. Он никогда не видел данного кадра.

– Заместитель губернатора, – небрежно пояснил Бутов. – Очередной бездельник из тех, кого гнать надо поганой метлой.

– Он говорит, что надо спрашивать Абу Умара, – перевел Миша. – А господин Халим не знает. Он занимается другими делами.

– Восстановлением хозяйства, разрушенного войной. – Бутов зло хохотнул. – Да ни хрена они ничем не занимаются, лишь гребут под себя то, что предшественники упустили. Так позови сюда своего Абу Умара! – рявкнул он.

– Он уехал, – быстро сказал Миша.

Бутов сделал такой вид, мол, мама дорогая, ну почему я их всех еще не уволил? Он снова потянулся к мобильнику.

– Какой номер?

– Он не знает, – сказал Миша.

– Связи все равно нет, – вспомнил Витька.

– Тьфу! – Бутов сплюнул. – Ничего они не знают. А кто знает? Кто тут вообще вопросы решает? Усама? Так я ему позвоню. Развели, понимаешь, бардак!

Бутов встал довольно резко для своих объемных габаритов, ногой отбросил стул, сунул руки в карманы и направился к калитке.

– Козлы! – бросил он в сторону охранников, прижавшихся к стенке, потом остановился, жестом подозвал Карпатова.

Несколько минут Бутов что-то выразительно ему выговаривал. Первый пилот кивал, но летчики не слышали, о чем шла речь.

– Веселый парень, – неуверенно изрек Серега, допивая остатки вина.

– Непонятно только, что за цирк он нам тут устроил, – отозвался Глотов.

– Все равно поели славно, – мечтательно прошептал Витька.

Вакуленко не принимал участия в комментариях. В здоровенной тарелке с мясом что-то оставалось. Он передвинул ее к себе и жадно жевал, не замечая, что сок стекал прямо в тарелку.

Вечером Карпатов нацарапал на стене сто двадцатую риску, поднялся с колен, добрался до входа в казарму и тихо сообщил примолкшим членам экипажа:

– Сегодня не раздевайтесь.

– Как?.. – не понял Витька.

– Карпатов, ты чего? – проворчал Серега. – Стращаешь? Или я что-то не пойму?

– Ночью могут прийти за нами. Времени на сборы не будет. Берем самое необходимое.

Летчики зашевелились. Заскрипев кроватью, поднялся Глотов.

– Кто сказал? – спросил Серега.

– А ты не брешешь? – поинтересовался Вакуленко.

– Бутов сказал. А вот верить ему или нет, я не знаю. За что купил… Сами видели, какой он клоун. Но говорил, что сегодня или завтра за нами придут и вывезут в Эмираты. Скорее даже завтра, чем сегодня, но кто их знает? Вдруг срастется?

– Ну и хрень! – Вакуленко заволновался, вскочил, заметался в темноте.

Этой ночью никто не спал. Летчики перебирали вещи, что-то откладывали, другое ни за что не желали оставлять.

– Вот не хотел я брать этот долбаный кальян! – сокрушался Серега. – Куда теперь я с ним? Вчетверо сверну? Талибам оставлю? Ну уж хрен им, в зубах потащу!

– А у меня все хорошо входит. – Вакуленко рачительно складывал вещи, утрамбовывал их, с трудом застегивал молнии. – Все возьму, ничего врагу не оставлю. Вот, всего четыре сумки. – Он любовно поглаживал свое имущество. – Витька, у тебя все равно ни хрена нет, поможешь донести до самолета?

– Хрен тебе! – Витька показал ему фигу. – Сам тащи свое барахло. Больно надо.

– А если бежать придется? – Глотов, у которого все было справно – рюкзак, плоский чемодан, – покачал головой. – И куда ты побежишь с этим, Вакуленко? Ох, спалишь ты нас.

– Так я и прошу Витьку! – возмутился Вакуленко. – Жалко ему, да?

– Тихо! – сказал Серега и приложил палец к губам.

Все застыли. Вакуленко замер с вытаращенными глазами.

– Нет. – Серега вздохнул. – Показалось. Глючит помаленьку.

– Эх, только бы родинка моя не помешала, – дрогнувшим голосом сказал Вакуленко и потрогал ранку на шее, которая снова кровоточила и покрывалась синим гноем.

– При чем здесь родинка? – спросил Серега. – Где твоя голова, а где задница?

– Так я когда хожу, она аж отдает! – пожаловался Вакуленко. – Прямо дергает!

– Руками не лапай, и все нормально будет, – посоветовал Серега. – У меня вон нога ранена, и то я молчу.

– Та не бреши, – отмахнулся Вакуленко. – Сколько раз тебя уже лупили, и шо? На тебе заживает як на собаке. – он сел, покряхтывая, и облапил свои сумки.

Витька выглянул во двор.

– Не спят, суки…

Под утро Серега задремал на полу, вздрогнул, проснулся, когда вошел Карпатов, и спросил:

– Ну и где твой оружейный магнат? – Он смотрел исподлобья, лелея злобу.

Что может быть хуже несбывшихся ожиданий?

– А я знаю? – огрызнулся Карпатов. – Он такой же мой, как твой. Я вообще его вчера впервые увидел.

– Да трепло он, а не магнат, – возвестил Вакуленко и поволок свои сумки в угол.

– Не стоит расстраиваться, – успокаивал людей Карпатов. – Ждем следующей ночи. Если и сегодня не придут, значит, завтра. Если не завтра – значит, послезавтра.

– Ну, смотри, – проворчал Серега. – Если наврал, сука!.. – Он отвернулся, встретившись с тяжелым взглядом Карпатова.

– Ладно, мужики, давайте интеллигентно, – миролюбиво предложил Глотов.

– А интеллигентно – это как? – нарывался Серега. – Шахматной доской по башке?

Он сплюнул и побрел в казарму – спать дальше.

Вакуленко открыл покрасневшие глаза:

– Ой, хлопцы, что-то мне плохо. Кажись, температура.

– Пройдет, – буркнул с порога Серега. – Ты просто переволновался. По вине некоторых – не будем показывать пальцем.

– Таблеток хряпнешь, и нормально будет, – успокоил его Глотов.

– Черт! Забыл сказать Бутову, чтобы нормального врача прислал, без этих мусульманских закидонов, – заявил Карпатов.

– Ой, кто тут говорит про мусульманские закидоны? Карпатов, ты предал исламские идеалы? – Серега высунулся из казармы. – Да ты небось весь Коран от корки до корки вызубрил. – Он быстро исчез, чтобы Карпатов не запустил в него чем-нибудь тяжелым.

Явился Миша, и Карпатов с ним здорово поцапался. Переводчик уверял, что врач не нужен. Он, мол, уже приходил, а толку? Коран учить никто не хочет, местные нормы не уважаются.

– Учим! – возмущенно закричал Карпатов и ткнул Мише в лицо потрепанную священную книжку. – Зачитали уже, места живого нет!

– Они не учат, – совершенно справедливо возразил переводчик, кивая на летчиков.

– Идиоты! – зашипел на подчиненных Карпатов. – Вас всего лишь просят выучить короткую молитву. По-русски и по-арабски. Трудно, да?

Подошел Серега, взял Коран, полистал.

– Всего-то? – спросил он с ехидцей. – От сих до сих?

– Да, – огрызнулся Карпатов. – Тут мало. Такое условие. И нам все сделают.

– Прямо-таки все? – сощурился Серега. – И командира нам вернут?

– Какого командира? – не понял Карпатов.

– Ты забыл уже, да? – обрадовался Серега. – Владимира Ивановича Карпатова. Был у нас такой командир. Не по должности, а по уважению. Настоящий русский летчик, крепкий мужик, кремень! – Серега завелся, начал говорить красиво и гладко. – Он нашим маяком был, примером мужества и стойкости! Настоящий патриот, гордость Отчизны! Мы смотрели на него как на бога. Он никогда не унижался! Пусть нам его вернут, а тебя, труса и предателя, заберут себе. – От волнения у Сереги даже слезы выступили. – Знаешь, чего они добились? У нас теперь нет бога. Кому нам молиться? Какую молитву учить? Эту? Она вернет нам командира? Действительно ерунда. Нет, Карпатов, мы учить ее не будем. – Он швырнул Коран под ноги. – Рома, нужен тебе врач? – Серега уперся грозным оком в страдающего Вакуленко.

– Та ну вас, – отмахнулся хохол. – Не нужен мне врач. Домой сегодня поедем.

На вторую ночь опять никто не пришел. Пленники сидели, не смыкая глаз, и костерили Карпатова. Наутро они спали беспробудным сном. Первый пилот тихо поднялся, вышел во двор, сел на крыльцо и стал ждать Мишу с аэродромными охранниками. Предстоял тяжелый рабочий день.

На третью ночь Витька стянул штаны, майку, остался в рваных семейных трусах и рухнул на лежанку.

– Дурной, да? – набросился на него Глотов. – А вдруг придут? Мы тебя ждать не будем, учти. Голый поедешь или здесь останешься.

– Да мне собраться – подпоясаться, – лениво возразил Витька.

– Та не придет никто, – сокрушался по привычке Вакуленко. – Кинули нас опять.

– Оденься, Витька! – зарычал Глотов.

Витька зажег свет и начал одеваться.

– Свет погаси, – выплюнул Серега. – Блин, воняешь, как бомж.

– Себя понюхай, – огрызнулся Витька и погасил свет.

Глотов хрюкнул. Можно подумать, в темноте Витька меньше будет вонять.

Вакуленко тихонько постанывал, чтобы не забывали, кто тут самый больной и несчастный. Все-таки арестанты не выдержали. Их сморил сон, но едва скрипнула дверь, все вскинулись. Серега судорожно нащупывал фонарик.

На пороге стояли двое мужчин среднего возраста, смуглые, небритые, но безбородые, в черных кожаных куртках поверх коротких халатов и брезентовых штанах. У одного голова была тщательно выбрита. Короткие волосы второго гладко обтекали крупные залысины. Они не щурились, смотрели спокойно, с некоторым даже любопытством. Бритоголовый человек держал в руке небольшую рацию.

– Господи, святая Богородица, наконец-то! А мы уж и не чаяли… – забубнил Вакуленко, хватаясь за чемоданы.

Бритоголовый мужчина что-то резко бросил ему, подняв руку. Вакуленко застыл с надувшейся, как у лягушки, физиономией.

– Господи, только бы они!.. – взмолился Витька.

Один из визитеров что-то тихо сказал Карпатову.

Тот выступил вперед и произнес дрожащим от волнения голосом:

– Лида.

Гости снисходительно кивнули, переглянулись. Волосатый наморщил лоб, извлекая из памяти непривычное слово.

– Саша.

– Чего? – спросил Глотов, которого звали так же.

– Пароль. – Карпатов повернул к нему сияющую физиономию. – Мы с Бутовым договорились: я им имя своей жены, они мне – внука. Правильно, правильно. – Он энергично закивал. – Мы уже можем идти, господа? Отлично. Ребята, собирайтесь, живо!

Летчики завозились, стали хватать свои пожитки. Теперь уже каждый поминал всуе Господа, плакал Вакуленко, не в силах сдержать эмоции, поскуливал от нетерпения Витька.

Но тут у бритоголового мужика сработала рация. Все застыли так, словно их окатили ледяной водой. Казалось бы, что тут драматичного – рация сработала?

Бритоголовый тип сделал предостерегающий жест – мол, оставаться на местах! – вышел на связь, что-то сказал, принялся слушать. Потом он обронил что-то нейтральное, сунул рацию за пояс и заговорил со своим спутником.

– О чем они?.. – заволновался Витька. – Владимир Иванович, вы же учили Коран, должны знать язык. О чем они говорят?

Человек с короткой стрижкой осмыслил сказанное, равнодушно кивнул.

– Здесь стоять, – со скрипом выговорил по-русски бритоголовый мужик.

Они развернулись и покинули здание.

Летчики примерзли к полу.

– Подождать надо, – успокаивал себя Глотов. – Заминка, техническая неполадка, бывает.

Пленники стояли посреди комнаты, затаив дыхание. За дверью кто-то возился, но скоро все смолкло, снова стало тихо.

– Чего это там? – Витька дернулся к двери.

– Стоять, Мухтар! – Глотов схватил его за шиворот.

– Да я всего лишь посмотрю.

– Я тебе посмотрю. Стой и не дыши.

Летчики постояли еще немного, потом, не сговариваясь, подошли поближе, сгрудились у двери, припали к ней ушами.

– Да где они там? – волновался Серега. – Карпатов! – он повернул к командиру растерянное, обрастающее пятнами лицо. – Что за хрень такая? Где братва?

Дышать становилось труднее. Воздух едва пробивался из легких по скрученному гофрированному шлангу.

– Ладно, Витька, – разрешил Глотов. – Если хочешь, то посмотри.

– А сам не можешь? – затравленно спросил Витька, ходячее собрание противоречий.

– Да пошел ты!.. – Глотов резко толкнул дверь, все остальные отпрянули.

– Странно, – сказал Глотов. – Заперто.

– Дурак. – Витька подошел и тоже толкнул. – Да, мужики, в натуре.

– Значит, заперли нас, – продолжил увлекательную тему Вакуленко. – Чтобы не вышли, все такое…

– Мужики, вы совсем-то с ума не сходите, – подал голос Серега. – На нашей двери отродясь ни замка, ни щеколды, ни крючка. Дайте я толкну. – Он так и сделал, потом задумался и спросил: – А точно в эту сторону пихать?

– Точно, – подтвердил Глотов. – Всегда сюда толкали.

– Ну и дела!.. – протянул Витька.

– Ценю, коллеги, вашу рассудительность, трезвое отношение к фактам и особенно догадливость, – ядовито вымолвил Карпатов. – Дверь не заперта, просто ее подперли снаружи.

– Чем? – Витька тупо икнул.

– Да, собственно, и зачем? – озадачился Глотов.

– Давайте навалимся, проверим.

– Хлопцы, не надо, там труп, т-точно, – осенило Вакуленко, который от волнения начал заикаться. – Или два. Не надо выходить, на нас подумают.

– Может, и так, – мрачно допустил Глотов. – Бутов послал своих людей, чтобы нас увели, а талибы их перехитрили и прирезали. Нельзя нам выходить, ждать надо.

Вакуленко, всхлипывая от разочарования, побрел на свою разобранную лежанку. Поколебавшись, отступил Витька.

– Ладно. – Карпатов поплевал на ладони. – Кто тут смелый – нажмем.

Он попробовал надавить один. Дверь, сопротивляясь, поползла наружу. Серега подсобил ему. Карпатов вытянул руку, нажал еще раз, просунул голову на улицу, подождал, пока привыкнут глаза.

– Что там? – изнывая от нетерпения, простонал Серега. – Карпатов, не молчи, говори.

– Ящик, – подумав, сообщил Карпатов.

– Какой еще, на хрен, ящик? – Серега схватился за голову.

– Говорю же! – взвизгнул сдуревший Вакуленко. – Все мы в ящик зараз сыграем.

Карпатов расширил пространство для прохода, выбрался на крыльцо, сел на корточки у массивного деревянного ящика, подпиравшего дверь, прислушался. Тишина в округе царила непривычная, ненормальная. До утренней хмари оставалось несколько часов. Кто его сюда приволок?

– Карпатов, не томи, что в ящике? – не стерпел Глотов.

– Будем надеяться, не динамит, – пробормотал Карпатов, отдирая верхнюю доску.

Он запустил руку внутрь, нащупал какие-то скользкие бруски, лежащие рядами. Сердце первого пилота забилось. Реально, что ли, динамит? Владимир Иванович подцепил ногтями первый попавшийся брусок, осторожно вытащил, понюхал.

– Карпатов, что за хрень? – прошипел Глотов.

– Мыло! – Карпатов недоуменно пожал плечами. – Обыкновенное хозяйственное мыло. Кондовое такое, советское, из детства. Гуляем, мужики. Тут этого добра нам лет на десять!..

Исходя из опыта прошлых месяцев, очередное посмешище обязано было перерасти в побоище. Серега бросился бы в атаку, но Карпатов словно умер. Он неподвижно сидел на крыльце, смотрел незрячими глазами в ночь и отказывался реагировать на раздражители. Серега попрыгал, сплюнул и ушел. Остальные тоже молчали, хотя болезненно переживали случившееся, лежали, не могли уснуть.

– Небо никогда не помогает тому, кто не действует сам, – печально процитировал Софокла Глотов.

– Небо – это Бутов? – взвился Серега. – Да сука он паршивая! Трепло, хвастун, хуже Карпатова. Надо же так поиздеваться!

– А может, он не издевался? – предположил Витька. – Просто не удалось нас вытащить.

– А при чем тут мыло?!

Витька не нашел ответа, тихо заплакал.

«Требуется встряска», – мрачно подумал Карпатов.

За этим дело не встало. С треском распахнулась калитка. Тяжелые бутсы затопали по двору. Лязгали автоматы. Кто-то запрыгнул на крыльцо. Послышалась короткая возня. Талибы оттащили ящик с мылом, распахнулась дверь.

– Господи, а который час? – слабым голосом вопросил Вакуленко.

– А какая разница? – Серега захохотал. – Все равно час от часу не легче.

Вспыхнул свет. Не меньше дюжины охранников под предводительством Махмуда ворвались в дом. Они не проронили ни слова, набросились на вещи летчиков, вскрывали молнии, высыпали на пол содержимое сумок, расшвыривали ногами. Кто-то прицепил к автомату штык-нож, всадил в рюкзак Глотова, поднял на острие, швырнул об стену.

Новация пришлась по вкусу талибам. Защелкали штык-ножи, вставая в гнезда. Бородачи раздирали сумки, топтались, давили вещи.

Душман совершенно дикарского вида разломал об колено кальян Сереги. Опорожнять сумку ему было лень, он просто наносил по ней удары штыком, кромсая в клочья содержимое. В считаные минуты все хозяйство, собранное в дорогу, превратилось в груду ненужного хлама.

Покончив с багажом, охранники стали вытряхивать летчиков с лежанок, рвать матрасы, дербанить подушки. По комнатам летали клочья ваты, перья, обрывки ткани. Четверо талибов ворвались в казарму, переворачивали остовы кроватей, потоптались по тому месту, под которым был подкоп. Страшно представить, что было бы, обнаружь они под ногами яму.

Махмуд не принимал участия в погроме, стоял в дверях, скрестив руки на груди, и надменно наблюдал за происходящим. Начальник тюрьмы дождался, пока разрушения примут тотальный характер, удовлетворенно кивнул, бросил зычную команду. Охранники прекратили воспитательную процедуру и потянулись во двор. Последним ушел Махмуд. Он свысока глянул на подавленных пленников, тонко ухмыльнулся, пожелал спокойной ночи на ломаном русском и отбыл.

Единственное, что забыли сделать талибы, – перебить электролампочки. Картина побоища предстала перед пленниками во всей красе. Они молчали, не верили своим глазам.

– И что у нас теперь осталось? – разлепил побелевшие губы Серега.

– Родина, – съерничал Глотов.

– Воспоминания о Родине, – поправил Карпатов.

Он первым побрел в свой угол наводить порядок. Барахло, в конце концов, дело наживное. Важнее оборудовать место для сна. Провести здесь придется еще не одну и не две ночи.

Дни тянулись, складываясь в недели. Кончились новогодние «каникулы». В Афганистане гремела война, талибы не могли взять Кабул, а разрозненным войскам моджахедов так и не удавалось покончить с ними.

Об этом говорили похороны, проходящие в городке с пугающей регулярностью. За калиткой собиралась толпа, люди грозно скандировали на пушту: «Отдайте нам русских! Отдайте нам русских!» Глотов с Серегой подпирали дверь, вооружались чем попало и сидели у порога, ожидая прорыва. Витька трясся в дальнем углу. Вакуленко отрывисто бормотал проклятия и пугливо косился на окно. Летчики подскакивали всякий раз, когда открывалась калитка.

Афганская зима, поначалу мягкая, становилась морозной. По ночам арестанты тряслись от холода. Во второй декаде января к ним заявились двое талибов с набитыми мешками, бросили ношу под порогом и без комментариев удалились. Вакуленко высыпал содержимое мешков на пол. Пилоты удивленно смотрели на рваные советские бушлаты, дырявые одеяла, начесанную шинель со следами оторванных погон и потертым шевроном, явно дембельскую, не доехавшую до дома. Во втором мешке была обувь: стоптанные сапоги, парадные армейские ботинки, рваные кеды. Витька изумленно вертел в руках абсолютно новые, хотя и мятые кроссовки с криво приклеенной чекухой «Найк».

Он поднес их к носу, скривился и заявил:

– Фу, какой гадской химией несет от этой китайской дряни! Даже талибы не стали носить.

– Ничего, Витька, носи на здоровье, – пробухтел Глотов, выискивая в груде обувки что-нибудь подходящее для своей широкой лапы. – Пройдет пара дней, и запах твоих носков перешибет эту гадость.

– Благодетели! – презрительно пробурчал Серега. – Ничего, мужики, скоро весна, и нас опять разуют. Кому мы должны сказать спасибо за это благолепие? Уж не Карпатову ли?

– Никому не надо говорить, – посоветовал Глотов. – Облачаемся, и точка.

Наутро, стиснув зубами яд, сочащийся наружу, члены экипажа смотрели, как охранники уводили Карпатова на работу.

– Тварь! – безапелляционно заявил Серега.

– Да уж, – неуверенно пробормотал Глотов.

– Ну что, товарищи? – Серега резко поднялся. – Как настроены?

– Лирично, – пробормотал Витька.

– Роем дальше? А то неделю не копали.

– Уймись, – огрызнулся Глотов. – Еще пожрать не приносили.

– Хорошо, – согласился Серега. – Подождем, пока принесут эти помои.

На завтрак им подали замерзшие лепешки, рисовую кашу трехдневной давности и холодный чай в заплесневелом армейском котелке. Летчики дождались, пока удалятся разносчики пищи, подобрались к тому, что у них называлось столом.

– Не могу уже питаться этой дрянью, – пожаловался Серега. – Голодовку пора объявлять.

– Объявляй, – разрешил Вакуленко, погружая лепешку в чай, чтобы немного размокла. – Нам же больше достанется.

– За работу? – спросил Серега, облизывая мягкую алюминиевую ложку.

– Можно, – подумав, решил Глотов. – Немного поработать никому не повредит. Вот только чем копать будем? Весь инструмент отобрали эти сволочи.

– Дужками от кроватей, – нашелся Серега. – Они же тупые, кровати не тронули. Мы из них такие классные штыри смастерим!

– Не могу больше, – простонал Витька. – Труд однажды сделает из меня лошадь.

К Витьке присоединился Вакуленко, обосновав свою позицию тем, что никогда не надо делать сегодня то, что можно сделать завтра. А то на следующий день придется подыхать от скуки. Толку от этой работы? Мерзлая земля, долбить по сантиметру в день?

Немного поколебавшись, Глотов присоединился к большинству. Ему тоже надоело заниматься тупой работой.

Серега выслушал саботажников, посидел минуту с закрытыми глазами, тяжело поднялся, побрел в казарму. Он отгреб ногами мусор, приподнял щит, сколоченный из половиц, сел на корточки перед ямой.

То, что летчики успели вырыть за несколько месяцев, впечатления не производило. Полтора метра вниз, а сам тоннель пробит всего на пару шагов. Работникам приходилось откалывать крупные камни, на что уходила уйма времени и энергии. Земля была спрессована, отваливалась кусками, похожими на ветчину, нарезанную в ресторане.

Серега вздохнул, направился к ближайшей кровати, выдернул дужку из изголовья, поволок ее к яме. Он долго кряхтел, стонал, потом из-под земли стали доноситься отрывистые удары.

– Вот неугомонный. – Глотов вздохнул и уныло посмотрел на понурившихся летчиков. – Его теперь оттуда и экскаватором не вынуть. Надо же обладать таким ослиным упрямством!

– Достался нам подарочек, – заявил Вакуленко.

– Делать нечего, – сказал Глотов. – Пошли работать, шахтеры. Вакуленко на стреме. Ну, чего уставился, Витька? Лезь в яму!

Сил человеческих хватило на полчаса бесполезной работы. Мерзлая земля выжимала максимум энергии. Летчики с трудом поднимались на поверхность. Типичные шахтеры, просидевшие неделю в заваленном забое. Изнуренные, шатающиеся люди без кровиночки в лицах разбредались по углам.

– Да за что нам?! – внезапно взвыл Витька, и его бледная физиономия приобрела цвет мороженой хурмы.

Он сжал дужку кровати, выбежал в комнату. Летчики недоуменно переглянулись. А Витька вертелся как волчок, гадая, куда бы приложить свою дурь. Радостно завопив, он подбежал к стене, на которой Карпатов царапал риски, и стал размашисто ее кромсать. Буян не успокоился, пока не ободрал ее полностью, а лежанка Карпатова не обросла слоем «вулканической» пыли. После этого он выпустил из ослабевшей руки дужку, побрел, спотыкаясь, в каморку.

Летчики недоуменно уставились друг на друга. Даже Серега как-то притих, опасливо поглядывал на уходящего Витьку.

– Хорошо еще, не нам досталось. – Серега криво усмехнулся. – Эх, блин, Витька, ошибка молодости его матери!

– А шо это с ним такое? – не понял Вакуленко.

– Срыв, – лаконично объяснил Глотов. – Такую бы энергию да на доброе дело!

Когда под вечер пришел Карпатов, его взору предстало прелюбопытное зрелище. Все матрасы, лежавшие в каморке, были вытащены в большую комнату и аккуратно разложены вдоль стен. Постели первого пилота на месте не было, как и его вещей. Только ободранная стена там, где прежде располагался «информационный стенд».

Он растерялся. Что за новости? Четыре пары глаз смотрели на него с презрением.

«Хоть домой не приходи», – подумал Карпатов.

– Как прошел рабочий день, Владимир Иванович? – осведомился Серега.

– Нормально, – ответил Карпатов.

Потерянного календаря он, в принципе, не жалел, прекрасно помнил, сколько полос там было нацарапано.

– Как процесс обучения? – спросил Глотов. – Грызут бараны гранит науки?

– Грызут.

– А мы знаешь что подумали, Карпатов, – сказал Серега. – Несправедливо как-то устроен мир. Ты не командир и не имеешь права занимать такую большую площадь. Согласись, это глупо. Мы вчетвером ютимся в каморке, а у тебя настоящие хоромы.

– Вы сами отсюда ушли, – справедливо заметил Карпатов.

– Как ушли, так и пришли. Иногда они возвращаются. В общем, ты правильно понял. Топай в каморку, живи там и старайся не очень часто попадаться нам на глаза.

Карпатов не стал возражать. Квартирный вопрос испортил людей не только на воле. Он молча ушел в каморку, вскоре вынес под мышкой скатанный матрас, удалился на улицу, пристроил его недалеко от колодца, начал выбивать палкой. Потом первый пилот проследовал обратно мимо безмолвствующих летчиков.

– Теперь он будет шастать мимо нас? – забрюзжал Серега.

– Тебе не угодишь, – сказал Глотов. – Давай убьем его.

Карпатов был неприхотлив в быту, ему хватало тесной каморки, пропахшей запахом носков и немытых мужских тел. Удручало его лишь одно. Здесь практически не было света. Следовало что-то придумать. Он разложил вещи, скатал в трубочку тетрадку в линейку, вооружился ручкой и вышел на крыльцо. Владимир Иванович пристроился на ступени, расправил тетрадку на коленке, стал писать убористым почерком.

Витька, наблюдавший за ним из окна, недоуменно пожал плечами и осведомился:

– Чего это он там все время пишет? Поэму, что ли?

– Оперу, – поправил Серега. – Опер про всех велел писать.

– Доносы, думаешь, строчит? – испугался Витька.

– Нет. – Глотов рассмеялся. – Доносы он строчить не будет. Если нужно на нас настучать, Карпатов и так это сделает, в устной форме. Даром всеми днями у талибов пропадает?

– А чего тогда? – упорствовал Витька.

– Дневник? – предположил Вакуленко.

– Может, и так. – Глотов пожал плечами. – Да хрен с ним, мужики. Лично мне глубоко по барабану, чего он там пишет.

Карпатов закрыл тетрадку, уставился на забор. Гребень ограды оседлал чумазый мальчишка в обносках. Шкет годков двенадцати вскарабкался по стволу единственной уцелевшей чинары, уселся на забор и уставился на Карпатова так, как будто тот ему что-то должен.

Первый пилот подмигнул мальчишке. Пацан опасливо покосился по сторонам и тоже подмигнул. Карпатов улыбнулся, и тот ответил ему тем же, даже засмеялся. Владимир Иванович вырвал из тетради чистый лист, сложил из него самолетик и запустил в сторону забора. Летательный аппарат проделал плавный круг, вернулся, точно бумеранг, и плавно опустился под правой рукой конструктора. Глаза мальчишки заблестели.

Карпатов произвел модернизацию своего творения, усилил стреловидность носа, подогнул заднюю часть, переделал крылья, придав им узкую форму. Он поднялся и направился к забору. Мальчишка не шевелился. Владимир Иванович запустил самолет. Тот прыгнул вверх и камнем свалился ему под ноги. Мальчуган прыснул.

Опять небольшая переделка. Самолетик бешено завертелся вокруг оси, пулей понесся вперед, воткнулся в забор, рухнул. Мальчишка радостно застучал пятками по стене. Карпатов поклонился, словно факир после удачного расчленения блондинки, направился к забору и нагнулся, чтобы поднять самолетик.

Зря он это сделал. Мальчишка вынул из-за пазухи увесистый камень, размахнулся, бросил. Удар на несколько секунд парализовал позвоночник Карпатова. Он охнул, упал на колени. Мальчишка заливался смехом. Когда первый пилот поднялся, на заборе уже никого не было. Только ветка чинары тряслась, да на той стороне хохотали несколько человек. Он стиснул зубы и потащился в дом, где тоже не ожидалось ничего хорошего.

Флай-менеджер Марк почтил их своим присутствием в первых числах февраля. Без консула и прочих высоких сопровождающих. Сгибаясь под тяжестью расстегнутой сумки, которую талибы явно досмотрели и хорошенько облегчили, он пересек двор, взгромоздился на крыльцо.

Когда Марк возник в комнате, там царили мир и покой. Глотов дремал, Вакуленко тоскливо перебирал свои вещи, Серега отчитывал Витьку за неистребимую привычку ковырять в носу.

– Вот представь, Витька, был бы ты лошадью. Как бы ты тогда в носу ковырялся? Люди! – объявил он без особого энтузиазма. – Посмотрите, кто к нам пришел!

Глотов приоткрыл один глаз, начал с кряхтением подниматься. Из каморки высунулся Карпатов.

– Хорошая у вас компания, – похвалил Марк, сбрасывая сумку на пол. – Все так мирно, приятно, по-домашнему. Все в порядке?

– Согласно пророчеству, – заявил Серега.

– Нормально, Марик, – пробормотал Карпатов. – Чего надо?

– Так это… – Марик смутился. – В гости зашел.

– Ты водку привез? – спросил Серега, глядя на Марка, как красноармеец со знаменитого плаката, желающий знать, почему ты не записался добровольцем.

– Привез, – убитым голосом сообщил Марк.

– Отлично, – не совсем уверенно сказал Глотов. – А чего такой убитый?

– Водку отобрали.

Взревели матерным хором все, кроме Карпатова.

– Ну, не виноват я, ребята, – заныл Марк. – Они сегодня такие злые, я думал, вообще к вам не пустят. Толкались, отобрали сумку, разрыли все, водку разбили. Я уж испугался, что сейчас меня тоже арестуют и к вам, на нары!..

– Тебе бы не повредило, – совершенно справедливо подметил Серега. – А то растолстел на буржуйских харчах. На хрен ты тут нужен без водки?

– Ой, ребята, а я вам вот что привез!.. – Марик засуетился, стал вытаскивать какие-то свитера, шерстяные носки, палку колбасы в вакуумной упаковке, мешок с фруктами, в который немедленно сунул нос Витька, алчный до сладкого.

– Четыре банана! – Он покачал головой. – Беспредел моих мечтаний. Марик, ты точно охренел.

– Детская задачка. – Серега ухмыльнулся. – Как разделить четыре банана между пятью лицами, чтобы каждый получил по банану и никто не схлопотал по лицу? Впрочем, Карпатов не будет. Он фрукты не ест. Марик, а это что за хрень?

Серега отпихнул Марка, потащил из сумки что-то тяжелое и вытряхнул из пакета на пол. Рассыпались книги в мягких аляповатых обложках. Многие из них, судя по всему, уже читали, по крайней мере листали. Плохо склеенные листы отваливались друг от друга.

– Это книги, – смущенно поведал Марк. – Литература. В смысле, беллетристика, детективы. Читайте, ребята. Время быстрее пролетит. Да и надо же как-то повышать свой культурный уровень. Вы скоро совсем одичаете. Вы же граждане самой читающей в мире страны!

– Ну, ты даешь, Марик! – Серега изумленно покрутил шеей. – Вот такой пакости мы от тебя не ожидали.

– Действительно, парни, – поддержал Глотов. – Дураки бывают не только круглые, но и многогранные. Ты прости, конечно, Марик. А это что за медицина?

– Таблетки от глистов, – смущенно поведал Марк. – Я слышал, что у вас вода…

– Может, его вот этим по башке треснуть? – Витька задумчиво вертел фигурную хохломскую ложку, выуженную из кармашка сумки.

– Марик, а шо це таке? – Скривившись так, словно вот-вот заплачет, Вакуленко извлек со дна сумки плоскую картонную коробочку, вчитался в то, что было на ней написано. – Марик, ты совсем ту-ту? Ты зачем нам бабские колготки притащил?

– Чего? – Глотов отобрал у Вакуленко коробочку, прикинул вес на ладони. – Нет, вроде тяжеловато для колготок.

– Сюрприз, ребята, – сделав загадочное лицо, сообщил менеджер, покосился на окно, отобрал у Глотова коробочку, распечатал ее.

С торжествующим блеском в глазах – еще бы, сохранил, не отобрали! – он извлек оттуда миниатюрную китайскую магнитолу, украшенную перламутровыми наклейками.

– Это магнитофон, совмещенный с приемником FM, – поведал Марк конспиративным шепотом. – Дарю, коллеги.

– У дареных коней зубы плохие, – заявил Серега. – Предлагаешь снова новости слушать? Так там про нас уже ни слова. Никому мы не интересны…

– Не только, – перебил его Марк. – Там кассета, а на ней голоса ваших родных. Жена и дочка Вакуленко, родственники Владимира Ивановича, Витькина мать.

– Ладно, разберемся, – проворчал Глотов, пряча магнитолу за пазуху.

Летчики снова полезли в сумку, а Карпатов поманил пальцем Марка.

Тот бочком отклеился от компании, приблизился к командиру и зашептал:

– Знаете, Владимир Иванович, по радио «Свобода» недавно передали, что представители Дудаева тайно встречались с талибами. Вроде бы те согласились передать вас чеченам.

– На хрена мы чеченам? – не понял Карпатов.

– Да это же элементарно, Владимир Иванович. Дела у Дудаева плохи, его загоняют в горы. Если он передаст вас российским властям, то этот факт будет способствовать примирению. Сомнительная, правда, информация. Радио «Свобода» ссылается на некое азербайджанское агентство. Представитель российского МИДа опроверг эти сведения, назвав их бредом. Честно говоря, вряд ли стоит всерьез рассчитывать…

– А раз не стоит, чего болтаешь? Ты привез?..

Некурящий Марик вынул из кармана пачку «Примы», быстро сунул Карпатову в руку.

– Спрячьте, Владимир Иванович, все здесь, как просили…

– О чем секретничаем? – Серега с Глотовым стали подозрительно принюхиваться.

Пачку «Примы» Карпатов успел сунуть в брюки.

– Да вот… – Марк замялся, и всем присутствующим стало ясно, что водка, конфискованная талибами, не единственная плохая новость на сегодняшний день.

– Колись, Марик, – сурово сказал Глотов. – Что еще стряслось? Говори, не бойся, мы ко всему готовы.

– Опять нашу зарплату профукал, поганец? – крикнул Вакуленко.

– Да что вы, ребята! С вашей зарплатой все в порядке, я ее на отдельный счет откладываю. Представляете, сколько получите, когда выйдете отсюда? Если, конечно… – Губа у него задрожала, он судорожно попытался улыбнуться. – Вы же довольны своими окладами, ребята?

– Хрен там! – заявил Серега. – Если бы я был доволен своим окладом, у меня было бы плохо с воображением. Знаешь, Марик, только святые на иконах довольны своими окладами.

– Колись, засранец! – рявкнул Глотов, и пленники обступили Марка.

– Тут вот какое дело, ребята. – Марик поднял голову, уши его покраснели. – Ей-богу, это не моя вина. В общем, талибы пару месяцев назад запросили за вас выкуп. Три миллиона долларов.

– Приятная сумма, – заметил Глотов. – И что?

– Вышли не на какую-нибудь мелюзгу из МИДа, а на самого президента Татарстана Шаймиева. А он человек порядочный, вы же знаете. Шаймиев нашел деньги. Не сразу, понятно, по всем заводам собирали, по организациям, предприятиям. Митинги проводили, собрания трудовых коллективов. Даже наша контора дала двести тысяч. Собрали с горем пополам нужную сумму. Не все еще потеряно, ребята. – Марк окончательно сник. – Мы будем бороться, добиваться, выведем эту гниду на чистую воду.

– Попонятнее, пожалуйста, – попросил Глотов.

– С деньгами-то что? – не понял Карпатов.

– С выкупом? – Марик яростно потер лоб, словно забыл, о чем говорил минуту назад. – Так не взяли выкуп талибы.

– Как это? – изумился Серега. – А зачем просили?

– Это все та сволочь! – взревел Марк. – Падла! Чинуша президентская!

Летчики молчали. Судя по всему, Марик был действительно раздосадован.

– Когда мы летели, эта сволочь родила идею. А не много, мол, этим чуркам – три лимона? Ничего у них там не слипнется? Рожа не треснет? Давайте, говорит, заплатим талибам один миллион, а остальное поделим!

– Вот так прямым текстом и сказал? – изумился Карпатов.

– Так и сказал, – подтвердил Марк. – Не боится ничего! А чего ему пугаться? Сволочь последняя, зато человек не последний. Он в администрации президента трудится. Менты – в кармане, в ФСБ – ближайшая родня. Кто его схватит за руку? А если и схватят – у него такие связи…

– Как фамилия поганца? – перебил Карпатов.

– Чириков, – буркнул Марк. – Виктор Валентинович Чириков. Бюрократ из международного отдела. Да бесполезно это!.. – Он расстроенно махнул рукой и вдруг взорвался: – Я протестовал, возражал! Вы что, говорю, это же выкуп! Народные деньги! Наши ребята в плену гниют, их мучают, они мерзнут, по родине тоскуют!

– Истину сказал, – согласился Глотов. – И что?

Марик распалялся:

– Я ему кричу: вы думаете, я вам позволю?! Да я на вас в суд подам! Да я вас с дерьмом смешаю! Да я вас во всех газетах пропечатаю! Вы же вор и подонок!

Летчики смотрели на Марка печально и иронично. На самом деле Марк Ройтман подобным образом разговаривать с начальством не мог – не та натура. Но и на крупную пакость вроде дележки двух бесхозных миллионов не был способен. Не тот уровень. Марик больше по мелким шалостям.

– И чем закончилось? – спросил Серега.

– Та понятно уже. – Вакуленко махнул рукой и побрел к своим любимым вещам.

– А это уже без меня было, – буркнул Марик. – Но Самоходов – еще один чинуша из аппарата – рассказывал, что притащил Чириков с двумя помощниками талибам этот миллион, так они с ним даже разговаривать не стали. Старший у них, белобородый такой, в очках, как только узнал, что выкуп привезли не весь, просто встал и ушел. Типа оскорбился. А потом переводчик заявил, что если через пять минут россияне не удалятся, то их расстреляют. Так они знаете как понеслись! А Чириков – впереди всех.

– И что теперь? – спросил Витька. – Неужели нет управы? Не могу поверить. Ведь сам говоришь, по заводам собирали, по конторам!

– Нет управы! – Марик помотал головой. – Чириков доложит Шаймиеву, что отдал талибам все три миллиона, то есть миссию свою выполнил безукоризненно, а все остальное – наветы злопыхателей. А талибы, мол, заявили: утром деньги, вечером стулья. Ну, вы понимаете. Они и деньги забрали, и обязательства по соглашению не выполнили. Что с них взять? Восточное коварство. Ну, ничего, ребята, мы с этим гадом еще разберемся.

На следующее утро Карпатов в сопровождении переводчика убыл на работу, а взорам озадаченных летчиков предстала необычная картина. Серега вынес из казармы несколько полусгнивших досок, бросил их вблизи колодца, начал яростно молоть в труху, сгреб в кучку. Потом он разорвал какой-то бестселлер, всунул несколько листков под дровяную горку и поджег. С третьей попытки костер разгорелся. Серега уселся рядом с ним и пристально уставился на огонь.

– У нас пикник? – не понял Витька. – А где баран?

– Эх, сейчас бы барбекю с пивасиком, – мечтательно протянул Глотов.

Пилоты подошли поближе. Серега не шевелился, смотрел на огонь, олицетворяя просветленное буддийское спокойствие.

– Замерз, чи шо? – не понял Вакуленко.

– Откуда у тебя спички? – спросил Глотов.

– Нет у меня спичек, – огрызнулся Серега. – У Карпатова зажигалку свистнул.

Летчики уселись в кружок вокруг костра, стали внимательно смотреть на Серегу. Насторожилась охрана. Двое бородачей возникли на гребне забора, переложили поближе автоматы. В калитке объявился еще один, нахмуренный, немного растерянный. Инструкциями о том, что делать в случае, если русские доберутся до огня, который детям не игрушка, охрану не снабдили.

– Серега, ты тюрьму поджечь собрался? – осторожно поинтересовался Витька. – А где мы жить будем? В дымоходе?

– Нет. – Серега покачал головой.

– А чего тогда?

– Вдохновения набираюсь.

Костер прогорел. Серега аккуратно сгреб в кучку угольки, оставил их в покое и побрел в дом. Арестанты переглянулись и потянулись за ним.

Утром следующего дня взорам летчиков, высыпавших на крыльцо, предстало удивительное художественное творение. Художником Серега не являлся ни разу, у него и почерк-то был такой, словно он в аптеке работал. То, что он намалевал углем на стене здания, меньше всего походило на человеческий кулак с отставленным средним пальцем. Зато надпись под рисунком, сделанная аршинными буквами, наглядно извещала, куда Серега отправлял тюремщиков совместно с их руководством, и с лихвой компенсировала художественные огрехи вышеописанной картины. Сам же Серега, скабрезно похмыкивая, отмывал у колодца испачканные руки.

– Айвазовский, – уважительно сказал Витька.

– Нет, скорее Малевич, – поправил Глотов.

– Вот-вот, – поддержал Витька. – От слова «малевать». И где он такому научился?

– Идиот! – возмутился Карпатов. – Мало того, что сам нарывается, так еще и нас с ослиным упрямством тянет в могилу!

Он метнулся в дом, вскоре выбежал с огрызком бушлата, подскочил к стене, начал тереть самое сакраментальное слово. Но Серега в это утро был не просто творец. Он грудью встал на защиту своего бессмертного шедевра, подбежал, оттолкнул Карпатова. Товарищам по несчастью снова пришлось их разнимать. Оба были полны решимости и кипели праведным гневом.

– А что, нехай висит, – миролюбиво сказал Вакуленко, отошел и с прищуром оглядел картину. – Большая! Не сказать, конечно, что шедевр…

– А я вот в Третьяковке однажды был, – вспомнил Витька. – Так там картину видел во всю стену! Не помню, кто нарисовал, но красивая. Небось ведра два краски ушло.

– Да ну вас! – Карпатов сплюнул и ушел в дом.

Устраивать новую драку с участием всего коллектива было курам на смех.

Далее состоялся «развод на работы». Распахнулась калитка, вошел переводчик Миша в сопровождении пары бравых бойцов. Карпатов шагал им навстречу, ожидая бури. Но шедевр изобразительного искусства, красовавшийся на стене, не произвел на переводчика никакого впечатления. Он мельком глянул на Серегины художества, пожал плечами. Его спутники тоже не заметили ничего необычного. Они увели Карпатова, калитка за ними захлопнулась.

– Не понял, – разочарованно пробормотал Серега. – Ну, хорошо, допускаю, что в письменном, да, собственно, и в устном русском бородатые обезьяны не копенгаген. Но Миша ведь должен понимать, что здесь написано! Какой же это переводчик! Он и бровью не повел.

– Сочувствую, приятель. – Глотов похлопал Серегу по плечу. – Переводчик понимает устный матерный, в рукописные матюги он вникать вовсе не обязан. К тому же в твоем корявом исполнении. Он знает, как пишутся нормальные слова, да и то не все.

– А это ненормальные? – возмутился Серега.

– Одно есть, – заявил Глотов. – Предлог «на».

– Хорошо. – Серега вздохнул. – Будем ждать, пока появится кто-нибудь грамотный.

Серегины выкрутасы начинали утомлять летчиков, но они помалкивали, боясь быть обвиненными в сепаратизме, соглашательстве и отсутствии патриотизма. Шедевр дожил до обеда, пока не появился Махмуд. Он угрюмо уставился на новое украшение так называемого парадного входа, смотрел на него долго и вдумчиво, как баран на новые ворота.

Ближе к вечеру нарисовался человек, похожий на маляра, с ведром известки, закрасил надпись. Утром проявилась новая, большая и выразительная.

– Детский сад! – прокомментировал Глотов.

Опять пришел человек, закрасил, убыл. Суровых репрессий не последовало. Только пищу, которую им подали к обеду, совершенно невозможно было есть. Серега заглянул в тарелку и с гневным возгласом оттолкнул ее от себя. Из протухшей каши выползали червяки!

– Где они взяли такую бурду? – заголосил Серега. – Неделю на солнце выдерживали?

– Спасибо, Серега, – проворчал Глотов, выливая содержимое тарелки в отхожее место. – Ну и напорол ты косяков!

– А при чем тут я? – возмутился Серега. – Я просто высказываю справедливый протест против беззакония и жестокости. А они чего выражают?

– Свое отношение к твоему справедливому протесту, – объяснил Глотов и в расстроенных чувствах удалился на «фиесту».

– Это как же? – Вакуленко чуть не плакал, глядя в свою тарелку. – Это мы без обеда, чи як?

– Боюсь, и без ужина, – заявил Глотов и отвернулся к стене.

На следующий день Серега был тише воды, ниже травы. Охрана глумилась над пленниками. Весь день талибы приносили летчикам протухшую снедь и умиленно смотрели, как они сливали ее в туалет. Если Глотов, Витька и Серега как-то держались, то на Вакуленко было больно смотреть. После суточного воздержания он не выдержал, взял ложку, сглотнул, шепотом попросил у Господа поддержки и запустил ее в эту омерзительную похлебку.

– Офонарел, Вакуленко! – Глотов вырвал у него ложку, отобрал тарелку, сбегал, вылил. – Стыдно, боец! Хоть какая-то гордость у тебя осталась? Ведь им только того и надо!

– А мне покушать нужно. – Вакуленко покрывался пунцовыми пятнами.

– Так, объявлю-ка я голодовку, – зловеще процедил Серега.

– Разве мы уже ее не объявили? – удивился Витька. – А что сейчас делаем?

– Пацан прав, – заметил Глотов. – Для того чтобы объявить голодовку, нужно иметь в наличии нормальную пищу, а не этих, извиняюсь, членистоногих.

– Тогда давайте Карпатова съедим, – внес блестящее предложение Серега. – Его кормят на аэродроме каждый день. Впрочем, нет, – передумал Серега. – От Карпатова меня вырвет. Лучше кошку съедим.

Измывательства с червями прекратились на следующий день. Охранники бросили пленникам четыре котелка с нормальным, хотя и изрядно высохшим пловом. Витька и Вакуленко уминали за обе щеки, вылизывали посуду до последней крошки. Глотов ел степенно, виновато поглядывая на Серегу. Тот смотрел на летчиков презрительно, как на типичных представителей общества потребления, яростно игнорировал свой котелок.

– Перестань, Серега, – терпеливо втолковывал Глотов, вылизывая ложку. – Будь разумным. Голодовка – не наш путь. Нам силы нужны. Как мы сможем рыть землю, если откажемся нормально питаться? Как мы убивать их будем, если нас шатает на ветру? Так что хавай с чистой совестью. Ешь, говорю, пока не отобрали!

Глотов свистнул. Вакуленко ахнул и начал выбираться из ямы. Он отдавил Сереге руку, саданул ему локтем по челюсти.

– Убью! – пообещал тот. – Ладно, не сейчас.

Они совместными усилиями выдернули из подкопа Витьку, захлопнули крышку, завалили ее досками, начали судорожно отряхиваться. Глотов снова свистнул, но уже на полтона ниже. Второй звонок извещал тружеников о том, что враг уже у ворот.

Серега рухнул на разломанную койку, сложил руки на груди, засопел, Витька с Вакуленко, ненатурально зевая, вышли в комнату. Распахнулась дверь, и помещение наводнили штатские, навьюченные, робкие, стеснительные. Двое тащили носилки с цементным раствором, еще пара – такие же, забитые кирпичами. Их охранял автоматчик.

– Строители пришли, – хлопая глазами, известил Глотов. – Перестройка у них, или как это понимать?

Серега пулей вылетел из казармы, сообразил, что если не выйдет, то его обязательно замуруют. Штатские оккупировали казарму, закрыли дверь. В проеме остался автоматчик. Он помялся, потом решил, что находиться в одном помещении с неверными – чересчур для его тонкой душевной организации, тоже закрыл дверь, вышел на крыльцо и уселся на ступень.

– Чего это они там делают? – шепотом поинтересовался Витька.

– Спроси чего полегче, – прошипел Серега.

– Может, нашу яму заделывают? – испугался Вакуленко.

– Нет, – поразмыслив, решил Глотов. – Если бы талибы узнали, что мы роем лаз, тут был бы такой тарарам, и нам бы таких звездюлей навешали!..

– А вдруг найдут? – капал на нервы Вакуленко. – Тогда точно нам навешают!..

– Не каркай, – оборвал его Глотов. – И так страшно.

Серега на цыпочках подкрался к закрытой двери, прислушался, пожал плечами и уважительно прошептал:

– Работают люди. Ладно, мужики, не будем дергаться, отдыхаем пока. Почитать есть чего-нибудь?

– Чукчи не читатели, – буркнул Глотов.

– Очень плохо, – сказал Серега. – Мы должны поддерживать себя не только в физической, но и в интеллектуальной форме. По крайней мере не забывать, как выглядят печатные буквы. Это не я сказал, а Марик – сто чертей ему в душу!

– А я вообще не люблю читать, – сконфуженно поделился Витька. – Как начинаю этим заниматься, сразу в сон клонит. Только анекдоты в газетах просматриваю. Да и то не все.

– Поздравляю, Витька, – заявил Серега. – Крайняя степень лени – когда ты не можешь читать анекдоты длиннее трех строчек.

– У Карпатова посмотри, – посоветовал Глотов. – Этот куркуль постоянно под матрасом что-то прячет – лепешки, книги.

– Точно! – Серега обрадовался и скрылся в темноте. – Ни хрена себе! – донесся оттуда удивленный голос. – Знаете, что этот умник сейчас читает?

– Белинского. «Что делать?» – встрепенулся Витька.

– Чернышевского, – поправил Серега. – Нет, мужики. «Отцы и дети». Тургенев.

– «Предки и выродки». – Глотов хохотнул. – А может, ему нравится? Ты возьми, Серега, тоже почитай.

– Да я ему лучше в кровать нагажу, – с чувством сказал Серега, вышел из каморки и развалился на лежанке. – Да что эти уроды творят в нашей казарме?! – Он не выдержал и грохнул кулаком по полу.

Афганские пролетарии появились через полчаса. Усталые люди с пустыми носилками в чинном молчании один за другим прошествовали мимо арестантов и покинули тюрьму. Снялся и охранник. Зевая во всю ширь, он потащился за ними, волоча по земле приклад «калашникова».

Вакуленко утер рукавом пот и заявил:

– Пронесло, кажись. А шо они там творили?

Серега сунулся в казарму.

– И что там? – нетерпеливо спросил Глотов.

– Темно, – прошептал Серега. – Поздравляю, мужики. Темнота, как говорится, друг молодежи. Эти черти нам окно заделали.

Арестанты повскакали с мест, вбежали в казарму. Там действительно царила темень. Они кинулись к зарешеченному окну, выходящему на дорогу. Его больше не было, лишь сырая кирпичная кладка вровень со стеной.

– И что теперь? – испуганно спросил Витька.

– Будем рыть в темноте, – ответил Серега. – Ничего, привыкнем. Немного света из комнаты поступает, справимся. Вы чего приуныли, мужики? Кроты всю жизнь в темноте роют – и ничего.

Через полчаса появились те же самые люди с полными носилками. На этот раз объектом профессионального внимания стало заднее окно в комнате, выходящее на ту же дорогу, только под другим углом. Они закладывали его неторопливо, тщательно устраняли неровности, обильно замазывали раствором щели. Препятствовать этому процессу не решился даже Серега, потому как в проеме мерцал крупноформатный охранник.

Но, когда строители и охрана удалились, он вскочил, злобно сжал кулаки и предложил:

– За работу, товарищи! Кладка сырая, мы еще сможем ее выломать!

– Не трогай, – остановил его Глотов. – Не оригинально. Тебе не кажется, что они только того и ждут?

Серега задумался. В конце концов, такое вот окно – не самая необходимая вещь в быту. Темнее не станет.

– Не оригинально, да, – признался Серега. – Хорошо, мы им покажем. Имеется у меня одна мыслишка, мужики. Уж она-то точно оригинальная. Никто не останется равнодушным, обещаю.

Симметричный ответ узников последовал на другой день. Охранники, сидящие на заборе, томились от безделья и придумали себе развлечение. Они сбросили во двор кошку и швыряли в нее камни. Богатством воображения эти парни не отличались. Кошка металась, орала дурным голосом. Охранники громогласно хохотали и вдруг осеклись.

Летчики толпой вывалили во двор, волоча под локти женщину, облаченную в традиционную мусульманскую паранджу, правда, какую-то подозрительную, явно кустарного производства. Цветастый Серегин халат, фактически превращенный в шутовские лохмотья, доходил ей до пят, на ногах были стоптанные китайские кроссовки.

Женщину спустили с крыльца. Серега выбежал вперед, поставил посреди двора подобие табуретки из трех сколоченных досок. Остальные подволокли женщину, усадили ее на эту конструкцию.

– Мадам, прошу вас! – заорал Серега во весь голос. – Присаживайтесь, плиз! Вы сегодня свободны, девушка?

– Девушка идет в депо! – металлическим голосом возвестил Глотов.

С этой ремарки и стартовало веселье. Вакуленко придерживал гостью, чтобы не упала, а остальные стали прыгать вокруг нее, выкрикивая всякие пошлости и глупости. Заволновалась охрана на заборе. Один из афганцев что-то завопил, привстал, вскинул автомат.

– Чего он там орет? – поинтересовался Витька.

– От ужаса, – объяснил Серега.

– А ты проверял? – спросил Глотов. – Может, от удовольствия?

Витька рухнул перед дамочкой на колени, картинно заломил руки, задрал голову и запел, жутко фальшивя:

– Ну, почему ко мне ты равнодушна?!

Серега махал руками охранникам и вопил:

– Мужики, спускайтесь к нам!.. Витька, ты бы хоть разочек в ноту попал, Орфей, блин!

Витька запустил руки под паранджу, начал яростно там возиться.

– Мужики! – орал он. – А это точно моя невеста?!

– Твоя, твоя! – скандировали летчики.

А Серега еще и добавил:

– Пользуйся, Витька, вынимай свое огромное человеческое достоинство, не стесняйся!

– Боже! – Витька срывал голос. – Не могу поверить! Неужели это мое?!

– Молодые, поцелуйтесь! – выкрикнул Вакуленко.

– Можно? – ахнул Витька. – Правда, можно?

– Да успеешь с поцелуями! – прокричал Серега. – Ты к делу давай, потом целовать будешь!

– Нет, я ее вначале поцелую! – возразил Витька.

– Только взасос! – орал Серега. – Дай покажу! – Он рухнул рядом с Витькой на колени.

– Пусти, моя невеста! – Витька оттолкнул его, вскочил, отогнул паранджу, впился губами в то, что было под ней.

Охранники вопили, гневно потрясали кулаками и автоматами. Старший команды взволнованно кричал что-то в рацию.

– Ага! – воскликнул Серега и пустился в пляс. – Завидуете, уроды! Витька, чего ждешь? Учти, мы томиться не будем, тоже хотим!

– Не дам! – орал Витька. – Это моя невеста!

– Так ты жених, ты еще успеешь! – Вакуленко заржал.

– Можно мне ее раздеть? – спросил Витька. – Догола!

– Нужно! – заорали летчики.

Охранники защелкали затворами.

– Раздевайся, падла! – завопил Витька и стал срывать с женщины одежды.

– Не оскорбляй барышню! – Серега изнемогал от хохота. – О женщине либо хорошо, либо женись!

– Так я и женюсь! – возразил Витька, инициируя новый шквал куража.

Он уже сорвал с невесты паранджу, сдергивал обрывки халата. На лицо брезентового чучела летчики приклеили тетрадный листок, на котором жирно нарисовали карикатурную женскую мордашку, обозначили выпуклые груди, а к промежности приделали мохнатый кусок войлока. Витька прижал невесту к себе, рухнул с ней на землю и начал делать непристойные движения.

– Осторожно, Витька, – заволновался Глотов. – У нее же голова сейчас отвалится!

– Все! – выкрикнул Витька и встал на ноги. – Я закончил!

– Давай еще раз! – заволновался Серега. – Как говорят кролики, между первой и второй перерывчик небольшой!

– Понял, – согласился Витька и рухнул на бездыханное чучело.

В этот момент и прогремел первый выстрел. Терпение целомудренной публики лопнуло. Испуганная кошка олимпийским прыжком перелетела через ограду. Летчики шарахнулись в стороны. Витьку подбросило так, словно дама, лежащая под ним, поддала ему коленкой в промежность. Пуля ударила в голову чучела, та оторвалась и отлетела к крыльцу, вращаясь, как футбольный мяч.

– Мужики! – завопил Серега. – Нам обгадили первую брачную ночь! Но ничего, она и без головы баба! Правда, Аннушка?!

Простучала очередь. Чучело подпрыгнуло, перекатилось. Открыли огонь остальные талибы. Вокруг летчиков взлетали фонтанчики от пуль. Вакуленко, зажав уши, бросился к крыльцу. За ним метнулся Витька, споткнулся, с воплем растянулся на земле. Ему на затылок приземлилось чучело. Серега бросился забрать его, но грянула новая очередь.

Пули ударили ему под ноги, он свалился на колени, погрозил охранникам кулаком и крикнул:

– Что, муслимы, не нравится?!

– Искусство не убьешь! – проорал Витька, стряхнул с себя чучело и исчез в доме.

Пятился к крыльцу Глотов, пули пахали землю у него под ногами, вынуждая отходить. Отворилась калитка, вбежали головорезы с выставленными автоматами, за ними перепуганный переводчик и Карпатов. Миша пустился наутек, врезался в первого пилота, тот с досадой оттолкнул его. Стрельба оборвалась.

Пользуясь затишьем, Серега изловчился, схватил чучело, насадил его на палку, валяющуюся под крыльцом, воткнул в землю посреди двора и опрометью бросился в дом. Он унес ноги весьма своевременно. Талибы открыли ураганный огонь по чучелу! Сначала оно упало, потом загорелось.

От души хохоча, Серега последним влетел в дом, захлопнул за собой дверь, рухнул на лежанку, задрал к потолку большой палец и заявил:

– Классно оттянулись, ребята! Ну, этот день они долго не забудут.

Ураганом влетел рассвирепевший Карпатов, сцапал Серегу за грудки, сорвал с матраса. Тот и опомниться не успел.

– Ты что творишь, падла?! – заорал Владимир Иванович в лицо бузотеру. – Ты хоть соображаешь иногда, что творишь? Да когда же ты, идиот, наконец, уймешься?!

Глотов метнулся, чтобы заступиться за горе-коллегу, но Карпатов уже отшвырнул Серегу, брезгливо вытер руки о колени и шагнул в каморку. Глотов застыл, не решаясь броситься следом.

– Блин, молодец против овец.

Серега захохотал.

– Сам ты овца, Саня. Ладно, не обижайся. Хрен с ним, с Карпатовым. А что ты хотел? Чтобы он обрадовался?

– Ну, все, нас ждет очередной жесткий боевик. – Витька улегся и молитвенно сложил на груди руки. – Сейчас прибегут и опять нас разукрасят.

Репрессия последовала строго по графику. Ворвались талибы, разбросали матрасы, порвали их штык-ножами, распинали вещи, прижали к стене Серегу и надавали по сусалам. Затем они в порядке живой очереди отделали Витьку, Вакуленко, Глотова. Сопротивляться было бессмысленно ввиду явного преобладания разгневанной благочестивой публики. Оттого и избиение получилось каким-то скомканным, половинчатым. Жертвы отлежались за пару часов, потом ползали по полу, собирали вещи, зашивали матрасы.

– А Карпатова не били, – пожаловался Витька.

– Почему-то меня это нисколько не удивляет, – прошипел Серега.

– А его-то за что? – спросил Глотов.

– За компанию. – Серега крякнул и мужественным взглядом покосился на каморку, обитатель которой хранил пронзительное молчание. Карпатов не появился ни во время избиения, ни после. Не шевелился он и теперь, хотя самое время было выйти и высказать все, что накопилось.

Ночью Серега легкими покачиваниями разбудил Глотова.

– Ну чего тебе, неугомонный? – проворчал тот, протирая глаза. – Опять что-то задумал?

– Не без этого, – странным шепотом сообщил Серега. – Глянь, чего это Карпатов делает?

Они на цыпочках подкрались к каморке, сунули внутрь любопытные носы. По тесной клетушке с ободранными стенами струилось дрожащее мерцание. Свеча, накрытая стеклянной банкой, горела жидким, исчезающим пламенем. Рядом с ней лежала тетрадка, над которой склонился Карпатов. Он никого не замечал, был погружен в свое дело.

Со стороны могло показаться, что первый пилот решал трудную задачку, участвуя в олимпиаде по математике. Он шевелил губами, что-то высчитывая, делал пометки заточенным карандашом. Временами Владимир Иванович брал с пола ученическую линейку, прикладывал к тому, что было нарисовано на развороте, производил замеры, отмечал точки. Потом Карпатов хватался за огрызок ластика, все стирал, начинал заново. Он надолго погрузился в прострацию, сидел неподвижно, затем перевернул листок и начал что-то бегло писать, сопровождая этот процесс невнятным бурчанием.

Глотов потянул Серегу за рукав и прошептал одними губами:

– Пошли.

Они на цыпочках выбрались на крыльцо.

– Зябко тут, – заметил Глотов. – Чего хотел-то, Серега?

– Не знаешь, что он там делает?

– Откуда мне знать! – Глотов раздраженно передернул плечами. – Рисует что-то. Ты за этим меня поднял?

– Не только. Смотри. – Серега сместился к ящику с хозяйственным мылом, который уже два месяца томился под домом, слева от крыльца.

Затаскивать мыло в дом летчикам было лень, да и охране до этой тяжести не было никакого дела. Временами кто-то из арестантов брал кусок и использовал его по назначению.

– Ну, мыло, – проворчал Глотов. – Я и сам это знаю.

– Четыре слоя, – заявил Серега. – Мы берем сверху, нам никогда не приходило в голову заглянуть ниже, закопаться вглубь, так сказать. А я это сделал.

– И что там? – встрепенулся Глотов. – Динамит, оружие? Порнографические журналы? Знаешь, Серега, по логике вещей, ящик должен быть забит одинаковым мылом.

– Это если не включить воображение, – похвастался Серега. – А я включил. Смотри! – Он щелкнул зажигалкой и загремел тяжелыми мыльными кирпичами. – Вот, пожалуйста. – Серега торжествующе извлек маленькую упаковку туалетного мыла под названием «Клубничное».

На бумажке была изображена в меру обнаженная женщина, совершающая процесс омовения.

Глотов недоверчиво повертел брусок, заглянул в ящик. Деревянная тара была загружена несколькими рядами хозяйственного мыла, а ниже – вот этим самым добром.

– И это все? – разочарованно протянул он.

– Все. – Серега хмыкнул. – Талибам просто лень было копаться. Что привезли, то и отдали.

– Лучше бы что-нибудь доброе притащили. И куда мы теперь эту эротику? Стены туалета оклеим?

– Нет, – заговорщицки заявил Серега. – Колодец!

– Да ну тебя, – проворчал Глотов и отправился спать.

Наутро внимание заспанных охранников было приковано к колодцу, обклеенному бумажками. С каждой из них, кокетливо улыбаясь, на охранников смотрела в меру обнаженная красавица. Талибы недовольно загудели, кто-то потряс автоматом, другой схватился за рацию. Летчики, прилипшие к окну, стали нервно хихикать. Только Глотову уже начинало приедаться все то, что было связано с Серегой. Он махнул рукой и отошел от окна.

– Стриптиз, ребята! – возвестил Серега в раскрытую дверь. – Демонстрация вечных ценностей! Уж извиняйте, что так коряво. Чем можем, как говорится!

– А полезут, мы их мылом закидаем! – Витька храбро хохотнул. – У нас этого мыла, как грязи!

– Ох, Серега! – Глотов покачал головой. – Опять мы огребем по твоей милости.

– А чего я? – Серега хлопнул глазами, изображая дурашливую невинность. – Ведь я всего-то и хочу, чтобы все было по-моему!

– Вы чего опять разорались? – спросил Карпатов, выйдя из каморки.

Он нахмурился, не соображая, что происходит, затем догадался, что зреет новый конфликт, и бросился к окну. Первый пилот всмотрелся, ахнул, оттолкнул гогочущего Серегу и бросился прочь из дома. Охранники уже входили на территорию. Физиономии злые, решительные. Можно представить, как им надоели эти бесконечные фокусы.

– Стойте! – закричал Карпатов. – Не надо, я все уберу! – Он побежал к колодцу и начал срывать бумажки, приклеенные слюной.

Но их было много. Владимир Иванович отдирал их, бросал, а ветер подхватывал и разносил по двору. Один листочек прилип к талибу, выступающему в авангарде. Тот в страхе закричал, стал сбивать его с себя с таким видом, словно к нему прилип по меньшей мере скорпион.

Охрана завопила, скаля страшные пасти. Талибы понеслись к крыльцу. Карпатов бросился наперерез, но его просто смело людским напором. Он рухнул лицом в грязь и закрыл голову, чтобы не затоптали.

– Все, мужики, – обреченно вымолвил Глотов. – Капец нам приснился. Спасибо, Серега. На том свете, надеюсь, свидимся.

– Мы еще и на этом повоюем! – храбро выкрикнул Серега, хватаясь за дужку кровати.

Грозный окрик остановил охрану, исполненную негодования. Во двор, придерживая болтающуюся кобуру, входил начальник тюрьмы Махмуд. Его глаза бешено вращались, физиономия была перекошена.

– Пожалуй, поживем еще. – Глотов с облегчением вздохнул.

Талибы прикладами выгнали летчиков во двор, выстроили в шеренгу. Они схватили за шиворот Карпатова и пинками отправили его в строй. Нечего, мол, отлынивать, надо отвечать за своих. Они стояли как красноармейцы перед расстрелом. Махмуд, держась за кобуру, прохаживался перед строем взад-вперед и пристально разглядывал узников.

Услуги переводчика не понадобились. Махмуд остановился напротив Сереги, долго и пристально смотрел ему в глаза. Потом начальник тюрьмы неторопливо расстегнул кобуру и вытащил пистолет, обычный русский «макаров». Он снял оружие с предохранителя, передернул затвор и приставил ствол к виску Сереги.

Тот перестал дышать, в глазах появилось что-то осмысленное, одухотворенное. Сереге как будто открылось некое сокровенное знание. Он сделался белым, как цементная стена. Побледнел и Глотов, которого в случае выстрела окатило бы Серегиными мозгами. Карпатов шумно вздохнул, хотел дернуться, но не смог. Его парализовало по-настоящему.

Все указывало на то, что Махмуд выстрелит. На том и строился его тонкий психологический расчет. Он опустил пистолет, шагнул в сторону, бросил через плечо короткую фразу. Серега расслабился. Но тут клацнул затвор, охранник, стоящий напротив, вскинул автомат, прицелился. Серега жалобно всплеснул руками. Как же это? Ведь так хорошо закончилось!..

– Стойте, – проскрипел Карпатов.

Прозвучал сухой щелчок. Выстрела не было. Перед тем как передернуть затвор, талиб виртуозно извлек левой рукой магазин из автомата. Никто этого не заметил. Но Сереге хватило. С его лица пропала последняя кровинка, он схватился за сердце, пошатнулся. Мелькнул приклад. Охранник послал его точно в лоб летчику. Но это уже не имело воспитательного воздействия. Серега упал бы и без того. Он рухнул в пыль.

Махмуд развернулся и зашагал к калитке. Бодро переговариваясь, потянулись за командиром рядовые. Летчики сгрудились над павшим героем. Из разбитого лба Сереги сочилась кровь. Вокруг рта пузырилась пена и стекала на землю тонкой струйкой.

– Насмотрелись? – прорычал Карпатов и подхватил пострадавшего под мышки. – Берите его и живо в дом, пока он тут лапти не загнул.

Серега был на волосок от гибели. Это без дураков. Он не подавал признаков жизни, лежал с закрытыми глазами, желтоватая жидкость сочилась изо рта. Карпатов, обливаясь потом, делал искусственное дыхание. Вертелись вокруг пострадавшего Витька с Вакуленко, жалобно восклицали, сталкивались лбами.

– Отвали, ты не умеешь. – Глотов оттолкнул Карпатова. – Знаешь, сколько я умирающих за свою жизнь оживил!..

Никто не видел, как Карпатов выбежал из комнаты. Глотов врачевал Серегу по полной программе: короткие яростные тычки в грудину, дыхание изо рта в рот, снова массаж сердца. Но все напрасно. Оживать Серега не собирался. Жирная испарина хлестала с Глотова, заливала глаза. Устали руки, он сделал передышку, отогнул умирающему веко, напряженно всматривался, не сузится ли зрачок, рыча от отчаяния, снова месил грудину. Вакуленко застыл, уставился на Серегу стеклянными глазами.

– Отойди! – прорычал Карпатов и выплеснул на Серегу ведро воды.

Тот вздрогнул, шумно вздохнул, закашлялся. Его подбросило. Глаза распахнулись и тут же закрылись. Но Серега уже дышал, прерывисто, тяжело, ломая стойкое сопротивление в дыхательных путях.

– И кто тут не умеет? – пробормотал Карпатов, в изнеможении опускаясь на пол.

– Мамочка дорогая!.. – Витька яростно закрестился.

Вакуленко упал на свою лежанку, головой в матрас, бешено затрясся.

– Мы его вернули, – пробормотал Глотов. – Всем спасибо, все свободны. – Он истерично засмеялся и злорадно спросил чуть позже, когда Серега худо-бедно завершил сражение со смертью и пришел в себя: – Ну что, в жилетку будешь плакаться?

– Предпочитаю плакаться в декольте, а не в жилетку, – проворчал тот, отворачиваясь к стене.

Вновь тянулись резиновые дни. Серега почти не вставал, лежал, отвернувшись к стене. Однажды он поднялся, покосился на Вакуленко, сидящего перед окном не просто так, а на стреме, и потащился в казарму.

В свете свечей и бледного фонаря Витька с Глотовым углубляли лаз. Глотов ковырял дужкой от кровати спрессованную землю. Витька в ожидании сидел на краю ямы и ковырял в носу. Когда звучало глухое «Тащи», он вытягивал из лаза ржавый тазик, доставлял в дальний угол, ссыпал землю в приямок, затем с трагической миной волокся обратно.

– Позвольте поработать, – проворчал Серега.

– Ой, иди уж, – буркнул из подполья Глотов. – Помощник из тебя нынче!.. Выздоравливай, Серега, и постарайся временно не нарываться.

– А что мне делать? – разозлился тот.

– Что хочешь, то и делай.

Ничто так не ограничивает действия человека, как фраза «Делай что хочешь».

Серега пошатался из угла в угол и заявил:

– Ладно, пойду, сменю Вакуленко. Свистеть пока в состоянии. А то этот салоед совсем обнаглел. Вы тут вкалываете, а он на солнышке балдеет.

Вакуленко надулся, как воздушный шар, начал стонать, что у него болит голова, ноют суставы от перемен в погоде, и вообще на кой ляд это надо – таскать землю с места на место? Ну, выйдут они из тюрьмы – и куда дальше? В пустыню Бадахшан? Умереть с честью можно и без всяких земляных работ. У Сереги, мол, накоплен бесценный опыт, как половчее это сделать.

– Марш работать! – разозлился тот. – И прекращай мне эти карпатовские штучки!

Не прошло и десяти минут, как он протяжно засвистел.

– Мать его! – ругнулся Глотов, выбираясь из подполья. – Надеюсь, это не учебная тревога.

Тревога была вполне боевая. Летчики вышли на крыльцо и уныло наблюдали за работой уже знакомых пролетариев. Похоже, в окрестностях Кандагара это была единственная бригада, знакомая со строительным делом. Вмешиваться в процесс было глупо. Действие протекало под неусыпным оком автоматчиков. Первым делом строители сгрузили с носилок широкие доски и стали заколачивать мощными гвоздями створ колодца.

– Ничего, мужики, – неуверенно сказал Серега. – Они же прямо в цемент бьют. Ночью вытащим, не проблема.

Но после того, как люди самой мирной профессии извели весь стройматериал и колодец превратился в деревянный саркофаг, на сцене появились новые актеры. Двое грязных афганцев втащили во двор носилки, доверху загруженные раствором, на подгибающихся ногах подволокли их к колодцу, там бросили и ушли. Строители неторопливо обмазывали раствором доски со всех сторон. Они медленно превращали деревянный саркофаг в непробиваемый бетонный.

– Ничего, мужики, – побледнев, повторил Серега. – Отдерем. К ночи не успеет схватиться.

Но снова появились чумазые носильщики, с трудом подтащили еще одни носилки с цементом, бросили, уволокли пустые. Квалифицированная рабсила продолжала свое черное дело. Слой раствора прочнел на глазах, превращаясь в стойкую броню. Теперь его можно было сбить только с помощью тяжелого лома и недюжинной силы.

– Мамочки, да что же это делается! – Вакуленко взялся за голову.

– Это как понимать? – Только сейчас до Витьки дошел весь трагизм положения. – Мы теперь мыться не будем? Да это же беспредел!

– Да уж, Витька, ты у нас барышня чистоплотная. – Глотов покосился на него. – Только ноги забываешь мыть. Вот подонки! Могли бы предупредить. Мы бы воды набрали хоть на сегодня.

– Нам еще и пайку урежут, – тоном чревовещателя прогудел Вакуленко.

– Да хватит вам ныть, – разозлился Серега. – Подумаешь, без воды оставили! Для питья она все равно не годится. Там сплошные черви. Подумаешь, не помоемся месяц-другой.

– Ладно, переживем, – заявил Глотов. – Совсем без воды нас оставить не могут, пусть таскают. Ну и нанюхаемся мы теперь, мужики, друг друга!

Серега нервно засмеялся.

– Да уж, это не парижский парфюмерный салон. Что, чурбаны, довольны?! – заорал он, показав охраннику средний палец.

Бородач вскинул автомат, передернул затвор.

– Да ладно, не стращай, – отмахнулся Серега. – Пуганые уже.

Рабочие собрали инструмент, носилки, тихо удалились. В проеме калитки остался охранник. Серега поднялся, чтобы подойти к колодцу, но тот вскинул автомат, прицелился.

– Ладно, неохота ходить. – Серега отказался от своей затеи и плюхнулся на лежак. – Что, мужики, пойдем в карты играть? Или пороете еще?

– Теперь с копкой проблема, – изрек непререкаемую истину Глотов. – Мыться-то как будем?

– Да не могут они нас совсем без воды оставить! – в сердцах выкрикнул Серега. – Проще к стенке поставить и расстрелять к чертям собачьим! Мы только рады будем!

– Ну уж… – засомневался Вакуленко.

В принципе, Серега оказался недалек от истины. Посторонился громила в калитке, вошел пролетарий с двумя ржавыми металлическими ведрами, поставил их недалеко от входа и удалился.

Следом вылупился переводчик Миша, но далеко не пошел, крикнул:

– Теперь быть так! У вас не быть колодца! Это наказание! Вам будут приносить две ведры в день!.. – Он осекся, потому что Серега стал манить его пальцем.

– Миха, подойди на минутку! Чего скажу!

Миша растерянно обернулся на охранника, физиономия которого не выражала ничего, кроме готовности к намазу. Об этом как раз вещал муэдзин с минарета.

– Иди-иди, Миха! – Серега манил пальцем. – Что-то интересное скажу.

– Нет. – Миша отступил. – Нельзя. Другие дела. Очень срочные. – Он развернулся и убежал.

– Ну и ладно. – Глотов вздохнул. – Две ведры, так две ведры. Тащите, мужики, а то у меня чего-то спина болит.

Витька спрыгнул с крыльца, побежал за водой, но почему-то промахнулся, подскочил к закрытой калитке, припал к щели между досками.

Потом он вернулся, забыв про ведра, и сообщил:

– Ну, правильно, на площади еще один колодец. Из него и будут брать. А нам туда – хрен. Там эти перцы с автоматами.

– Ясно, – отмахнулся Серега. – Тот колодец у них в городке всегда был, а этот, – он кивнул на свежую гору из цемента, – по приказу наших вояк вырыли, чтобы не бегать далеко. Ты воду принес?

– Забыл, – признался Витька и побежал обратно.

Но снова не судьба. Он припал к щели в калитке и вернулся порожняком.

– Ох уж эта помесь кенгуру и бумеранга! – Глотов покачал головой. – Воду тащи, придурок!

– Ага, на бабу засмотрелся, – признался Витька и побежал за водой.

Последнее слово Глотова оказалось пророческим. Одно из ведер Витька не донес, споткнулся на ровном месте, расплескал. Да и во втором воды оказалось чуть больше половины. Серега сплюнул в сердцах, потащился в дом. Витька жалобно развел руками.

О переменах Карпатов узнал лишь вечером, вернувшись с работы. Он угрюмо стоял перед колодцем, приказавшим долго жить, смотрел на него, потом, с трудом переставляя ноги, побрел в дом.

– Прости нас, Карпатов, – патетично воскликнул Серега, узрев его на пороге. – Мы не только съели твой ужин, но и выпили твою воду. Ты же не голодный? И жажда тебя не мучает, верно?

Карпатов помедлил, собираясь что-то сказать, но промолчал, сжал зубы и ушел в каморку.

– Гордый, – хмыкнул Серега.

– А может, зря ты так? – засомневался Витька. – Он все-таки жизнь тебе спас. Хрен тебя знает, Серега, где бы ты сейчас был, не окати он тебя тогда водой.

– Да пошел он!.. – Серега отвернулся к стене. – Ну, окатил, и что теперь – памятник ему при жизни ставить?

А Карпатов снова не спал полночи. Он отметил ногтем на огрызке свечи деление, до которого можно было сегодня ее жечь, щелкнул китайской зажигалкой, найденной на аэродроме, вытащил из щели в полу сложенную тетрадку и развернул. Первый пилот перечеркал все, что было нарисовано прежде, и начал заново.

Он изобразил взлетную полосу, под ней – размерную линию, а там, где полагалось цифровое значение, вывел вопросительный знак. Карпатов посидел в задумчивости несколько минут, поставил два крестика – зенитные установки. Владимир Иванович нарисовал ангар, вертолетную площадку с тремя боевыми машинами, БТР с аэродромной охраной, истребители, заправщик, два грузовика, постоянно присутствующие у диспетчерской вышки. Он высчитал время, которое им необходимо для того, чтобы перегородить взлетную полосу.

Карпатов сложил тетрадку, сунул ее между страницами Корана. Самое безопасное место! Он прислушался, не стоит ли кто за проемом, поднялся, на цыпочках дошел до порога, постоял там. Все в порядке – храпели все четверо. Первый пилот грустно улыбнулся, лег и укрылся отсыревшим одеялом.

– А интересно, чем он там занимается по ночам? – сказал утром Витька, зевая во все воронье горло. – Бормочет под нос, пишет чего-то. Чего Карпатов там творит?

– Составляет руководство к бездействию, – сострил Серега. – Может, правила пользования правилами, кто его знает. Обыск личных вещей, как говорится в протоколах, результата не дал. С собой уносит, злодей.

– Может, перевернем его и потрясем? – предложил Витька.

– А тебе легче станет? – проворчал Вакуленко.

– Ему и Марик в последний раз что-то передал, – задумчиво вспоминал Серега. – А глаза у Карпатова при этом блестели, как у наркоши.

Грузовик снова подпрыгивал на аэродромных плитах, каталась по полу кузова чугунная болванка непонятного назначения. Карпатов поджимал ноги, чтобы не отдавило, как в прошлый раз.

Адель в опрятной курточке с меховой опушкой прохаживался по взлетной полосе, хмурился.

– Володя, я недоволен.

– Ну надо же! – Карпатов всплеснул руками. – А я тут самый счастливый человек. Сказать сермяжную истину, Адель? Я уже восемь месяцев страшно недоволен. С того момента, когда ты пронесся перед нашей кабиной, как настоящий джигит. И ничего не могу с собой поделать. Уже апрель, душа должна петь, а вот никак не получается.

– Перестань паясничать. – Адель поморщился. – Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Ты уже полгода, даже больше, учишь моих ребят, а они ничего не знают. Вчера пытался их хоть как-то протестировать – и знаешь, удручающее впечатление.

– Ну почему же?.. – Карпатов улыбнулся. – Они уже знают, где у самолета вход. А Сардах – кстати, самый сообразительный и перспективный – уже усвоил, что трап взлетает вместе с самолетом.

– Ты шутишь, Володя? – Физиономия Аделя залилась краской. – Скажи, зачем ты шутишь? Чего ты хочешь добиться? То, что ты делаешь, называется саботаж. Думаешь, Адель такой глупый и ничего не видит?

– Я – саботажник?! – взорвался Карпатов с таким треском, что Адель попятился. – Да твои протеже ни читать, ни писать не умеют! У них смекалки – ноль! Ни усидчивости, ни памяти! Да здравствует Аллах, позор шурави! Ты хочешь, чтобы я эту публику за полгода научил водить сложнейшую машину? Ну, хорошо. – Карпатов понизил голос. – Допустим, с горем пополам мы осилим теорию. А практика? Я им на пальцах объяснять должен? Жужжать, ладошкой показывать, как летает самолет? Собрать имитатор из досок и ржавых велосипедных цепей? Им летать надо! Только в полете живут самолеты, понял? Будет практика, появятся и навыки, заработают головы, забитые черт знает чем!

Адель тихо засмеялся, погрозил пальцем. В глазах заплясали ледяные искорки.

– Ты хитрый, Володя. Ты очень хитрый. А давай попробуем угадать с трех раз. Ты же сам хочешь улететь? Ну, признайся.

– Признаю. – Карпатов пожал плечами. – Любой человек на моем месте хотел бы улететь. Даже ты, Адель. Но на чем, позволь спросить? В том, что я сбросил горючку, ты убедился полгода назад! Еще раз хочешь проверить? Идем.

Адель посмотрел на него иронично, согласно кивнул, сделал знак охранникам, чтобы следовали за ними в самолет. Он уставился на ломаную шеренгу бестолковых курсантов, кивнул им на трап.

В тесную кабину снова набились афганцы, издающие специфический аромат, который не изведет даже баня с дезинфекцией. Адель устроился на месте второго пилота. Кто-то любопытный потянулся к блестящему тумблеру, так, чисто потрогать. Адель досадливо шлепнул любопытного курсанта по руке. Карпатов спрятал усмешку.

– Убедился? – спросил он после включения датчиков. – Ты же специалист, Адель! Приборы не работают, рация тоже, самолет стоит и ржавеет. Техобслуживание надо делать, оборудование проверять. Нужна профилактика, если не хочешь окончательно потерять эту стальную хрень.

– Он взлететь может?

– Не знаю. – Карпатов пожал плечами. – Не пробовал. Думаю, что нет. А если и взлетит, то далеко на нем не уедем. Разве что так, на парашюте покататься.

– Завести-то сможешь? – Адель помрачнел.

– Смогу, – огрызнулся Карпатов. – Сумею и по взлетке проехаться. На это не бог весть сколько керосина требуется.

– Ну что ж, давай проедемся. – Адель опять внимательно посмотрел на командира корабля.

Карпатов медленно повел машину по взлетной полосе. Афганцы заволновались, стали оживленно переговариваться. Адель шикнул, приказывая замолчать. Но тишина стояла недолго.

– Ты своих ребят на страх высоты проверял? – с усмешкой спросил Карпатов. – А то осрамимся в самый ответственный момент.

– Ладно, не умничай, – огрызнулся Адель и так гаркнул на курсантов, что воцарилось глухое молчание.

Только двигатели работали вполсилы, заставляя самолет перемещаться. Карпатов пристально всматривался в затертую разметку на бетоне. Справа проплыл приземистый сарай, за ним должны стоять истребители, гордость главнокомандующего ВВС и кошмарный сон Карпатова.

– Послушай, а у взлетки какая длина? – как бы невзначай спросил он у Аделя.

– Военная тайна, – как бы в шутку отозвался тот, покосился на сарай, привстал, положил руку на штурвал. – Все, достаточно, поворачивай на стоянку. Больше без моего разрешения самолет не заводить. Если не хочешь, чтобы мы с тобой окончательно разругались. Володя, ты глухой?

Серега задумчиво повертел в руках дужку от кровати, сжал ее покрепче, наметил перед собой воображаемую цель, замахнулся.

Удар пришелся не туда, куда он планировал.

– Ого! – иронично прокомментировал Глотов. – Наблюдаем возрождение Феникса из пепла. Плохое оружие, Серега. Представь себе разбалансированный меч…

– Знаю, – проворчал тот.

Серега хмурым взглядом зафиксировал глубокую щель в кирпичной кладке под подоконником, вставил в нее короткий конец дужки, загнутый под прямым углом, и начал распрямлять. При этом он так натужился, что покраснел, кожа на виске едва не лопнула. Затрещала кладка, выпал кирпич, раскололся следующий. Дужка отпружинила, выстрелила и едва не разрубила Серегин лоб пополам.

– Опасная игрушка. – Глотов поежился.

– Это не игрушка. – Серега поднял дужку и уставился на нее взглядом гипнотизера.

Прямой угол сделался сравнительно тупым, но для завершения процедуры еще предстояло потрудиться.

– А ты попрыгай на ней, – посоветовал Вакуленко.

– А вот я слышал, некоторые экстрасенсы умеют сгибать такие вещи взглядом, – подколол Витька.

– Бред какой-то. – Серега очумело потряс головой. – Крышу капитально сносит. Мужики! – Он вскинул голову. – Нужно ускорять работы. Бежать надо, пока окончательно с катушек не слетели. Сегодня сон приснился. Я душу этих ублюдков своими руками, а потом веревку ищу, чтобы повеситься. Вчера приснилось, что жена мне изменила. Прихожу домой, а в постели – талиб. Вскочил, гад, догнал, шею мне скрутил.

– Так ты же не женат. – Витька сглотнул.

– В том-то и дело! – заорал Серега.

С этого дня пленники утратили бдительность. Они забывали чистить обувь, растаскивали землю по всей тюрьме, перестали мыть тазик, просто переворачивали его и прятали в груду досок. Летчики и сами завязали с мытьем, с опозданием стали реагировать на сигнальный свист. До торжественного открытия тоннеля оставалось не больше двух суток, когда разразилась катастрофа.

Вакуленко свистнул.

– Ох, е-мое! – Витька отбросил тазик. – Мужики, атас! – Он сунул руку, чтобы помочь выбраться Сереге.

– Задолбали, никаких условий для работы! – возмутился тот, ища опору свободной ладонью. Скользнула ступня, охнул Глотов, подталкивающий его сзади.

– Ты мне ногу отдавил, идиот!

– Прости. – Серега вылетел из ямы.

Приятели протянули руки, чтобы выудить из подполья Глотова. Тот полез, ворча, что вечно этот Серега все усложняет. Ведь предупреждали нормальные люди, нечего двоим делать в подполье, где негде развернуться. Нет, не послушался, полез, крича о своей интенсификации. Он подвернул ногу, ойкнул от боли, разжал руку, упал на дно ямы и с ужасом уставился в проем, сереющий над головой.

– Ну, давай быстрее! – изнывал Витька.

Глотов поднялся, снова упал и скорчился от боли.

– Ногу, кажется, подвернул. Дьявол!

По всему выходило, что Глотов уже не успевал выбраться из подкопа.

– Ладно, – решился Серега. – Сиди там.

– Да как же так? – ужаснулся Витька.

– А как еще? – Серега оттолкнул Витьку, захлопнул крышку подвала, нагреб досок. – Беги в комнату! Что еще прикажешь делать? Будем надеяться, что это Карпатов. Или… мало ли что. Может, не войдут сюда.

Он выключил фонарь, побежал вслед за Витькой и по глазам Вакуленко понял, что они влипли по самые уши. Серега ругнулся, рухнул на свою лежанку, забрался под одеяло, отвернулся к стене, сунул фонарь под матрас.

– Ложитесь, мужики, укрывайтесь, тихий час у нас. Авось пронесет.

Это была обычная проверка. Имелась у Махмуда вредная привычка раз в неделю лично навещать подопечных. В узилище вторглись двое талибов, за ними и сам Махмуд, заросший по самые глаза кучерявой бородой, в пухлой тужурке, похожей на спасательный жилет. Летчики не шевелились. Только Вакуленко высунул из-под одеяла один глаз и снова спрятался.

Широко зевая, Махмуд мимоходом оценил обстановку, отвернулся к окну. Его подчиненные тоже не страдали избыточным рвением. Они прошлись по комнате, вяло попинали вещи пленников. Один сунулся в каморку, в туалет. Другой вошел в казарму, включил доисторический российский фонарик, осмотрел ободранные стены, остатки плаката с Бабраком Кармалем, гору хлама в углу, вернулся, что-то сказал начальнику. Тот еще раз зевнул, почесал бороду, махнул рукой. Мол, проваливаем. Прежде чем удалиться, Махмуд рассеянно оглядел комнату, потом вышел и хлопнул дверью.

С замиранием сердца Серега вслушивался, как топали сапоги по крыльцу. Вот талибы спустились во двор, вот они уже возле колодца…

Никогда еще его постель не была такой мокрой от пота. Он откинул одеяло, отдышался. Сердце колотилось, как бешеный африканский барабан.

– Ой, не зря молился! – простонал Вакуленко, высовывая нос из вороха тряпок. – Я уже и Николу-угодника просил, и Пресвятую Богородицу, сотворите, дескать, чудо. Неужели сотворили?

– Они что, до четырех считать не научились? – прошептал Витька. – Математики, блин. Я и то умею.

– Ладно, пошли вытаскивать погребенного. – Серега отрывисто хохотнул и поднялся. – А то истосковался поди под земелькой-то.

– Стой, Серега! – Витька слабо ахнул. – Они возвращаются.

Арестанты застыли, парализованные страхом. Ворвался Махмуд с блеском озарения в глазах, что-то пролаял, выхватил пистолет. Заметались его клевреты. Они хватали летчиков за шкирки, пинками отправляли в угол, собрали в кучу, взяли на мушку.

– Сейчас нас будут долго пересчитывать, – пытался сострить Серега.

Пересчитывали их действительно долго. Несколько раз Махмуда охватывало сомнение – а может, так и надо? Вдруг арестантов осталось только трое? Не мог ли четвертый, скажем, загнуть ласты или уехать с Карпатовым на аэродром без ведома начальника тюрьмы? Он что-то крикнул подчиненным, те вразнобой загорланили в ответ. Видимо, талибы убеждали командира, что не стоит верить своим глазам, Аллаху виднее, все такое.

Махмуд, словно шашку, выхватил рацию, гавкнул в нее, и в тюрьму ворвались еще трое бородачей. Дальше был форменный ад, хотя и с элементами комедии.

Выслушав установку, новоприбывшие сделали изумленные глаза, переглянулись, но возражать человеку с пистолетом не осмелились. Они носились по комнате, заглядывали под матрасы, обстучали и обнюхали туалет, перевернули каморку Карпатова. Двое сбегали во двор, еще раз убедились, что посторонние там отсутствуют, а колодец залит цементом.

Талибы с испугом доложили об этом Махмуду. У него была такая физиономия, что подчиненных трясло, они в ужасе смотрели на пистолет. Вариантов не оставалось. Летчики валялись под дулами автоматов.

– Прощайте, хлопцы, – жалобно прошептал Вакуленко. – Сейчас они найдут нашу яму, и нам наступит трындец.

– А может, не найдут, а? – Витька надеялся непонятно на что.

– Найдут, – возразил Вакуленко. – Или душу из нас вынут. Серега, ты прости, я не герой. Я скажу им про яму, если к стенке поставят.

Серега молчал, скрипел зубами. Талибам пришлось потрудиться. Они разбросали доски, прочий бесполезный хлам и ожидали дальнейших указаний. Махмуд сопоставил факты, выводы из наблюдений, припомнил странное подчас поведение заключенных и отдал соответствующий приказ.

Десять минут спустя казарму взорвал громогласный хохот. Громче всех смеялся сам Махмуд. Бородачи за шиворот извлекли Глотова из подполья, выгнали из казармы. Он подслеповато щурился.

Талибы решили позабавиться. Мускулистый детина толкнул его в грудь. «Подачу» перехватил другой, пихнул на третьего, а тот уже ждал. Он грязной лапой схватил летчика за физиономию и послал его четвертому игроку. Тот не устоял перед искушением и врезал Глотову по печени. Летчик рухнул на колени.

– А ну, кончайте, твари! – Серега бросился на выручку другу, но завертелся, как балерина, получив затрещину.

Вакуленко миролюбиво поднял руки, получил плюху в живот и согнулся. Витька завизжал от страха, бросился к двери и вылетел на крыльцо. Петляя, как заяц, он побежал к калитке. Выскочивший за ним талиб вскинул автомат, но прозвучал суровый окрик, и выстрела не последовало.

Далеко Витька не убежал бы. В калитке его уже ждали. Он совсем обезумел, вместо того чтобы сдаться на милость победителей, сменил направление, рванул к колодцу, спрятался за него и таращился оттуда, отвесив челюсть. Талибы хватались за животики, манили Витьку. Кто-то бросился его ловить, подбежал к колодцу, дернулся влево, вправо, помчался в обход.

Витька кинулся в ту же сторону. Талиб понесся обратно, Витька – туда же. Спортсмены встали, тупо пялясь друг на друга. Детский сад какой-то. Афганец вскинул автомат, плюнул очередью у Витьки над головой. Пули застучали по гребню забора. Витька сник, опустил плечи. Афганец забросил автомат за спину, обогнул колодец, схватил Витьку за шкирку и, как щенка, поволок в дом.

Летчиков согнали в кучу, а талибы, цокая языками и оживленно толкуя, сгрудились над ямой. Кто-то слазил внутрь, сообщил из-под земли смешную новость. Афганцы дружно засмеялись. Летчиков вывели во двор, построили в шеренгу. Они потрясенно молчали. Шесть месяцев работы – и все коту под хвост.

Прибежал переводчик, начал угодливо выслушивать Махмуда. А того сразил словесный понос.

– Ну, все! – оседлал любимого конька Вакуленко. – Сейчас нас чпокнут.

– Давно пора, – расклеил разбитые губы Глотов.

Миша стал путано переводить. Из его монолога явствовало, что великодушие воинов Аллаха не ведает границ, презренных шурави бить не будут. А все потому, что воины Аллаха от души повеселились.

Подкоп, конечно, идеальный, но глупые шурави дали промашку. Как можно копать, не имея информации об устройстве фундамента? Вертикальная шахта должна быть глубже! Уже завтра они напоролись бы на бетонный цоколь и пробиться за пределы казармы не смогли бы никоим образом. Им пришлось бы снова рыть вниз, а это еще месяц работы.

В этом здании не всегда была казарма. Его построили еще во времена Амина при участии советских специалистов. Делали на совесть, с применением всех строительных ГОСТов, за отклонение от которых в СССР преследовали по закону.

По задумке тогдашних властей, в здании должна была разместиться городская больница, однако по ряду причин этого не произошло. Потом пришли советские войска, отобрали постройку и приспособили для армейских нужд.

Великодушие и благородство правоверных не знают границ, и репрессии временно откладываются. Но русским летчикам до отхода ко сну предстоит проделать важную и ответственную работу: зарыть подкоп. В противном случае вопрос о репрессиях вернется во главу угла.

– Не буду зарывать, – заявил Серега, гордо задирая голову. – Хотите, бейте, хотите, стреляйте, а зарывать не буду.

Серегой впору было любоваться. Сильное, непокорное животное с необузданным нравом, полное страстей и противоречий. Взлетел приклад, и Витька упал на колени с разбитыми в кровь губами. Серега изумленно уставился на него. Охранник ехидно лыбился.

– Эй, а его за что?! – завопил Серега. – Он же не отказывается! Это Я отказываюсь!

Махмуд засмеялся, подал знак. Взлетел приклад, и Вакуленко рухнул навзничь.

– Нельзя, нельзя отказываться, – торопливо залопотал Миша. – Господин начальник говорит, что, если вы быть отказываться, вас быть бить.

– Уймись, Серега, не выделывайся, – прошептал Глотов. – Если по твоей милости сейчас и мне прилетит, я тебя точно отхреначу. Если выживу.

Взлетел приклад и завис в задумчивости.

– Ладно. – Серега поморщился. – Инструменты хоть дадут? Или опять мисочкой таскать будем?

Инструменты выдали. Двое талибов принесли совковые и штыковые лопаты, третий, немного знакомый с электричеством, соорудил переноску, чтобы не жечь фонари. Работать пришлось быстро. Каждый раз, когда замедлялся ритм процесса, в воздух в воспитательных целях взлетал приклад.

Витька в приямке долбил штыковой лопатой землю, успевшую спрессоваться, затем вонзал в нее совок, выгребал на поверхность. Глотов и Серега таскали грунт, а внизу Вакуленко забрасывал его в незавершенный лаз. Передохнуть охранники не разрешали, орали, если кто-то вставал, распускали руки. Летчиков качало, жирный пот разъедал глаза.

В разгар работ вернулся с аэродрома Карпатов, понял, в чем дело, вырвал у шатающегося Сереги лопату, принялся таскать землю. Махмуд заворчал, охранники оттащили Карпатова. Он вырывался, не хотел отдавать лопату. Но талибы отобрали ее, нашлепали ему по щекам, отбросили к дверям.

– Почему? – спросил первый пилот. – Я всего лишь хочу помочь.

– Без тебя, иуда, справимся, – гордо заявил Серега, ухитрился поймать лопату, летящую в него, и вонзил ее в землю.

– Пустите! – буйствовал Карпатов, но ему надежно перегородили дорогу бородатые дядьки.

– Нельзя! – кричал Миша. – Вам нельзя! Отдыхать! Быстро отдыхать! Вы устали! У вас быть трудный день! Они сделают, они сами сделают!

Талибы вытолкнули Карпатова из казармы, пинками отправили в каморку. Щеки его пылали. Принудительное побуждение к отдыху – это что-то новенькое!..

Арестанты работали до одиннадцати вечера. Потом Махмуд и часть охранников удалились. Перед уходом начальник тюрьмы сказал, что можно заканчивать, хватит на сегодня. Все равно никуда не убегут. Летчики вытащили из ямы грязного, смертельно бледного Вакуленко. Он не мог стоять, ноги разъезжались.

– А теперь забить, – сказал Миша, ткнул пальцем в щит из сколоченных половиц и тоже удалился.

Один из оставшихся талибов высыпал из кулька гвозди, бросил летчикам пару молотков.

До кроватей они ползли в буквальном смысле слова. Измученные люди забрались на свои лежанки и не могли уснуть. Они лежали и таращились в морщинистый потолок.

– Почему нас Россия не смогла освободить? – прошептал Вакуленко. – Большая страна!.. Не понимаю.

– Страна занята важными делами, – отозвался Глотов. – Стране не до нас. Там сложное экономическое и политическое положение, строительство капитализма, интегрень в мировую экономику, едри ее в плетень.

– Жить больше не хочу, – прошептал Витька. – Зачем мне жить? Не вижу смысла.

– Все равно чпокнут когда-нибудь, – поддакнул Вакуленко. Задумался и выдал: – Нет, хлопцы, рановато нам пока.

– А не Карпатов ли нас сдал? – спросил Серега, прислушался, покосился на проем в подсобку, откуда проистекала выразительная тишина. – Слушайте, мужики, а ведь исключительно от нас зависит, каким сном будет спать Карпатов – здоровым, кошмарным или вечным.

– Да на хрена ему нас сдавать? – проворчал Глотов. – Неуклюжесть моя нас сдала. Оступился, ногу подвернул, сука. Мы просто потеряли бдительность. И ты еще, Серега, виноват. Чего полез со мной в яму? Там и одному-то не развернуться.

– Теперь уж там точно не развернуться, – заключил Серега и замолк.

В первых числах мая к заключенным пробился Марк. Он ворвался в тюрьму с таким видом, словно две недели шел по вражеским тылам, отбивая атаки неприятеля, сбросил с плеч тяжелые сумки, отдышался.

– Какие же они звери! Ну, ничего, я им пригрозил карательными мерами со стороны российского правительства – шелковые стали.

– Не преувеличивай, Марик, – проворчал Глотов, зарываясь в сумку.

Вопрос, освободят ли их, теперь интересовал летчиков во вторую очередь. Главное – что в посылках.

– Есть хочу, – заявил Марк, сунул лапу в объемистый куль, адресованный Вакуленко, надкусил яблоко, пока не отобрали, и смачно зачавкал. – Пляши, Вакуленко, письмо тебе. Твой внук Петро три месяца орет не переставая. Ух, какой пацан! Богатырь. Дурной, правда.

Вакуленко завопил от радости и убежал в свой угол с вещами. Глотов задумчиво крутил в руках шерстяные носки от тетки, Витька – примерно такие же от матери, Серега, как-то тупо ухмыляясь, читал письмо, пропитанное запахом дорогих духов. Видимо, дамочка специально вымачивала в них бумагу.

Вакуленко в углу перебирал фотоснимки, запечатлевшие улыбчивого карапуза, восторгался, как ребенок:

– Хлопцы, внук же!.. Он уже видит, чуете?!

– Еще бы шубу прислала, – недовольно ворчал Глотов, перебирая содержимое посылки. – Вообще без головы, что ли? Уже почти лето, зачем мне теплые носки?

– Так она могла и зимой послать, – отозвался Серега. – А получить только сейчас разрешили. Тьфу, так и есть! Апельсины протухли, даже «Рафаэлло» скукожилось.

– Ни хрена себе! – Витька хихикнул. – Баба мужику «Рафаэлло» посылает. А что за баба, Серега?

– Невеста, – буркнул тот.

– Не свисти, – заявил Витька, – у таких типов, как ты, невест не бывает.

– Невесты бывают, – возразил Серега. – Жены – нет.

– А у меня свеженькая, – хвастался Вакуленко. – Две недели назад послали. Даже сало почти не испортилось.

– Это как? – не понял Серега. – Что значит почти не испортилось?

Видя, что все при деле, Карпатов отвел Марка в сторону, украдкой подмигнул. Марик театрально начал вещать, что переговоры об освобождении летчиков, замороженные в начале зимы, возобновлены. Проходят взаимные консультации, заинтересованные стороны скоро начнут встречаться. Да и президент Татарстана Шаймиев, принятый недавно Ельциным…

Карпатов тишком огляделся. Летчикам было не них. Охранники в проеме болтали о своем. Он сделал знак. Марк быстро достал конверт, сложенный вчетверо. Карпатов схватил его, сунул за пазуху.

– Воздушный коридор на четыре месяца, – прошептал Марк. – Ох, и натерпелся я с этой бумажкой, Владимир Иванович. Теперь ты с ней майся. – Марик приободрился, сбросил камень с души. – А они знают? – Он кивнул в сторону летчиков.

– Нет, – прошептал Карпатов. – Молчи.

– Причудливо!.. – Марк озадаченно почесал шевелюру. – Это что же получается? Выходит, ты один, Владимир Иванович, свалить хочешь?

Карпатов молчал.

– А и правильно, – подумав, заключил Марк. – Таскаться еще с этой недисциплинированной гопотой! Тут одному бы спастись…

Первый пилот не стал его разубеждать. Ночью, дождавшись, пока уложатся мятежные души, Карпатов встал, зажег свечу, разгладил листок, добытый Марком. Он снова что-то вымерял, ставил значки вокруг взлетной полосы, откладывал деления при помощи линейки. Потом Владимир Иванович задумался. В принципе, все готово. Можно ждать подходящего момента.

Бестолковые курсанты, оживленно галдя, уходили в ангар. Там имелся специальный уголок для намаза. Карпатов брел за ними, намеренно отстав. Взгляд его рассеянно скользил по зенитке, оставленной расчетом, по грузовикам у ангара, по Аделю, который вынырнул из-за заправщика и бодрым шагом шел наперерез.

– Салют, Владимир Иванович. – Всевышний сегодня не обделил настроением командующего ВВС талибов. – Устал?

– Есть маленько, – признался Карпатов.

– А ты молодец, когда хочешь, – похвалил Адель. – Вчера я протестировал своих ребят. Не сказать, что они становятся прирожденными асами, но уже не плавают, как две недели назад. Они уже знают, что такое штурвал, куда исчезают шасси во время взлета, чем закрылки отличаются от крыльев и на какие приборы надо смотреть во время набора высоты.

– Стараюсь. – Карпатов улыбнулся.

– Старайся. – Адель важно кивнул. – В принципе, в ближайшем будущем мы можем перевести тебя в другой дом. Это в Кандагаре, недалеко от губернаторского особняка, нормальные условия, приличная еда, чистая постель. Можно подумать и о женщине. – Адель подмигнул. – Признайся, Владимир Иванович, соскучился по женской ласке?

– Было бы здорово, – признался Карпатов. – Честно говоря, надоели эти нытики и хулиганы.

– Не складываются отношения с коллективом? – фальшиво посочувствовал Адель.

– Не складываются, – подтвердил Карпатов. – Разные мы, как показывает жизнь. Вот только… – Владимир Иванович замялся.

– Проблемы? – насторожился Адель.

– В работе проблемы. Самолету нужна серьезная профилактика. Иначе первый же пилот, поднявшийся в воздух, станет камикадзе. Необходимо проверить и отладить все механизмы. Один я, понятно, не справлюсь. Вариантов нет, Адель. Если хочешь, чтобы эта штука полетела, твои подчиненные должны привезти сюда моих людей. Они профессионалы, знают этот самолет как свои пять пальцев.

Что-то не понравилось Аделю в словах Карпатова. Он не был дипломированным психологом, но дураком тоже не являлся.

Афганец задумчиво пощелкал пальцами, глядя под ноги, потом вскинул голову и спросил:

– Нет вариантов, говоришь?

– Нет. – Карпатов пожал плечами. – Лично мне без разницы. Летать придется твоим орлам. – Он вздохнул. – Таков уж мой недостаток, Адель. Ты прекрасно о нем знаешь. Я не люблю работать тяп-ляп, стараюсь доводить дело до конца, особенно если оно касается самолетов. Пусть даже в плену. Ба!.. – Первый пилот засмеялся. – Не можешь отделаться от мысли, что я планирую побег? Да ну тебя, Адель, несерьезно. В общем, решай. Это твои проблемы. – Он натянул на лицо маску равнодушия, пожал плечами. – Можем обойтись и без ремонта.

– Я подумаю, – хмуро бросил Адель.

Пленники сидели тесным кружком, играли в карты. Распахнулась калитка, вылупился переводчик. Хмуря брови, он зашагал к крыльцу.

– Перерыв, – проворчал Глотов. – Прячьте карты. У Миши имеется для нас важное правительственное сообщение.

– Эта… – сказал переводчик, объявившись в комнате. – Вас зовут. Самолет надо ехать, проверять. Господин начальник сказал.

– Правда? – изумился Витька. – Круто, мужики. Давненько нас никуда не возили.

Серега переглянулся с Глотовым, холодок пополз по его позвоночнику. Почему бы действительно не заглянуть на аэродром?

Впрочем, рассчитывать на побег в текущих условиях было глупо. Их затолкали в грузовик, обложили вооруженными бородачами – ни пикнуть, ни продохнуть. Но кое-что пленникам удалось разглядеть.

В городке изменилось многое. Воронки от взрывов, поваленные заборы, разрушенные дома – их практически не ремонтировали. Единственное, что сделали талибы, – очистили улицы от мусора. В тех местах, где позволяло пространство, они водрузили на эти пятачки зачехленные танки.

В Кандагаре ситуация была иная. Забитые людьми улицы, шум, гам. На крышах полоскались зеленые флаги. Несколько раз машина останавливалась перед шлагбаумами. Страшноватые громилы взбирались на борт, глазели на русских летчиков, как на неведомых зверюшек. Охранники не возражали.

Какой-то засаленный воин Аллаха, получивший воспитание явно не в доме английского лорда, вытащил нож и провел Витьке по горлу, незаметно развернув лезвие тупым обушком. Витька смертельно побледнел. Талибы дружно засмеялись, похлопали друг дружку по плечам и распрощались. Машина поехала дальше.

– Что у них тут, праздник какой-то? – бормотал Серега, таращась по сторонам. – Может, талибы уже Кабул прибрали?

– Нет еще, – возражал Глотов. – Иначе тут такое творилось бы!

– И нас бы на радостях чпокнули, – внес минорную нотку Вакуленко.

– Мужики, вы запоминайте на всякий случай дорогу, – прошептал Глотов. – Вдруг пригодится? А то я не могу, у меня эти повороты уже в башке перепутались.

Запоминать было нечего. Машина свернула в скопление одинаковых глиняных строений, проехала мимо чайханы под открытым небом. Под чинарой на линялом ковре сидели старики, прихлебывали кипяток из пиал, долгими взглядами провожали грузовик.

Машина подъезжала к зданию аэропорта. Площадь гудела. Милитаризация в данной части Кандагара явно зашкаливала. Тяжелые танки по периметру, переизбыток талибов на квадратный метр. Грузовик обогнул площадь, проехал решетчатые ворота, где состоялась еще одна встреча братьев по оружию, сопровождаемая глумлением над пленными, и выкатил на аэродромное поле. В глубине его, вблизи ангара, стоял знакомый самолет.

– Мама дорогая, я, кажется, волнуюсь, – обнаружил Вакуленко.

Летчиков сгрузили с машины, повели к самолету.

– Увольте, – прохрипел Серега. – Ремонтировать самолет под присмотром Карпатова я не буду.

– Сломаем что-нибудь, – предложил Глотов. – Да так, что ни один механик потом не починит. Пусть чешут свои репы.

– Для начала я Карпатову репу сломаю, – пообещал Серега. – А уж потом самолет.

– Может, улетим? – предложил Витька завиральную идею. – Сядем, охрану прикончим, и вперед. Вы смотрите, полоса свободная.

Трап уже стоял у борта. По лестнице спустился талиб в развевающихся одеждах, сделал резкий жест.

– Подниматься. По один, – озвучил этот сигнал вездесущий переводчик. – Быстро-быстро!

Серега вдруг почувствовал странное и, в принципе, необъяснимое волнение. Затылок его онемел. Что еще за новости? Пока он мялся, остальные поднялись по трапу. Он схватился за перила, чтобы взлететь одним рывком в самолет, и уткнулся в плотного талиба, который грубо его оттолкнул.

– Ты чего? – разволновался Серега. – Пусти, я же с ними. Забыл, дубовая башка? Шурави я презренный! – Он пер как бульдозер и снова напоролся на непробиваемую броню.

– Тебе нельзя! – прорычал талиб на бледном подобии русского языка. – Ты тут! Стоять тут! Ждать!

– Чего ждать? – Серега чуть не плакал. – А ну пусти, чурка позорная! Я второй пилот, я должен быть в самолете, без меня они не смогут!

Карпатов привстал в кресле, весь бледный, с ледяным блеском в глазах. Тряслись поджилки, спина промокла. Он считал своих людей по головам, как утят.

Витька плюхнулся на свое место, недоверчиво посмотрел на приборы. Вакуленко встал у стеночки и согнулся, чтобы не удариться головой о проводку, заделанную в кожух. Глотов будто вошел в незнакомый дом, сглотнул, промолчал, как и все.

Последним сунулся переводчик Миша и начал:

– Вы хотеть ремонтировать…

– Да, мы хотеть ремонтировать, – ровным голосом отозвался Карпатов, покосившись на Мишу и трех охранников у него за спиной.

Он растопырил пятерню, сунул Мише под нос.

– Пять минут. Два круга по взлетной полосе. Профилактика. Всем посторонним выйти! Там ждите, за кабиной. – Владимир Иванович подождал, пока Миша удалится за пределы вотчины пилотов, зашипел на своих: – Чего сидим как в гостях? Все по местам! Работы много! Где Валиев, мать его?

– На улице остался, – пробормотал Глотов. – Не пустили его. Ты чего так разошелся, Карпатов?

Тот облизнул пересохшие губы, повернул голову, посмотрел за плечи экипажа. Миша испарился, один из охранников ушел в заднее отделение, двое других о чем-то болтали в двух шагах от кабины.

Он вскинул голову. Глотов все понял по глазам командира и взмок от волнения.

– По местам, – процедил Карпатов.

– А ты чего тут раскомандовался? – начал Витька и осекся.

– Сел на место, быстро! – тихо сказал Глотов.

Наконец-то дошло до обоих. Глаза Вакуленко расширились, стали изумленными озерами. Летчики попадали на свои места. Карпатов защелкал тумблерами, провел проверку всех узлов. Все работало. Летчики отвечали четко, их голоса дрожали от напряжения. Загудел мотор.

– Главное – поднять!.. – прошептал Глотов. – Этих беру на себя. – Он кивнул за плечо. – Витька, подсобишь, если что. Ты умеешь под ногами путаться. Автомат выдернем, а там уж дело техники.

– Главное, чтобы техника не подвела, – пробормотал Карпатов.

– Справлюсь. Пока они сообразят!.. Давай, Карпатыч, не томи, поехали.

Тот тронул машину. Вакуленко закусил губу.

Витька судорожно вертел ручку настройки и бормотал:

– Алло, алло, Юсеф, – забормотал Витька, обращаясь к афганскому диспетчеру. – Я борт четырнадцать двадцать семь. Иду на рулежку.

Разворачивая самолет, Карпатов увидел на краю полосы фигурку Сереги. Тот стоял, сунув руки в карманы, и исподлобья смотрел на самолет. Кажется, он начинал догадываться…

Самолет уже катился по взлетной полосе. Серега стоял и смотрел. Помедлив, Карпатов положил руку на рычаг газа, двинул его вперед. Дрожь сотрясла корпус. Взвыли моторы. До чего же трепетные, черт возьми, ощущения! Словно с супругой в долгожданную постель легли.

– Мамочка ридна! – стонал Вакуленко. – Божечко! Давай, Карпатов, давай, вытягивай. Доня моя!..

Карпатов отпустил тормоза. Самолет, набирая скорость, катил по взлетной полосе. Серега исподлобья смотрел ему вслед. Обеспокоенный охранник завертел головой, неуверенно двинулся в сторону кабины.

– Двести, – шептал Вакуленко. – Двести двадцать. Давай еще чуточку, Карпатов!

Уже был виден конец полосы. Командир экипажа сжал зубы. Противоречия раздирали его на части.

– Эшелон семь-двенадцать свободен, – сообщил Витька.

– До Душанбе пойдем, – пробормотал Вакуленко. – Тут рядом. Двести пятьдесят, ой, божечка!..

Взволнованный охранник уже подходил к кабине.

– Пристегнуться! – приказал Карпатов.

– Без меня, – сказал Глотов, поднимаясь с места. – Вырублю этого парня. Лишь бы строчить не начали.

Он двинулся навстречу охраннику. Тот нахмурился, видно, что-то понял, начал стаскивать автомат, обернулся, чтобы позвать остальных на помощь. Глотов уже сжимал кулак. Всунулся в кабину перепуганный Миша. Только этого клоуна здесь не хватало.

– Двести семьдесят, Владимир Иванович, – пробурчал Вакуленко. – Давай, поехали!

Карпатов чиркнул себя большим пальцем по носу, сжал покрепче рычаг газа и резко потянул его на себя.

Самолет тормозил, дымя и визжа всеми колесами, оставляя на бетонке черные следы. Он качнулся всей своей многотонной тушей и застыл.

Глотов от резкого торможения полетел обратно, ударился о кресло радиста. Мишу вынесло из салона. Об него запнулся охранник, уже влетающий, чтобы разобраться.

– Гад, Карпатов! – ошеломленно выдохнул Вакуленко. – Який гад! Ты что творишь? Мы уже взлетали, поверили тебе.

Витька пыжился что-то сказать, передумал и сник.

Подлетел Глотов:

– Ты что делаешь, Карпатов?!

– Без Сереги не полетим, – тихо сообщил командир корабля, вырубая моторы. – Как мы его тут оставим? Или все, или никто.

– Ты… ты… – Глотов не верил своим глазам и ушам, судорожно вздохнул, захлебнулся, замахнулся кулаком.

Карпатов с грустью смотрел ему в глаза. Кулак мгновение повисел в воздухе, дрогнул, опустился.

– Сука ты, Карпатов, – прошептал Глотов. – Какая же ты последняя сука!

Владимир Иванович отвел от него взгляд, надел наушники, взял микрофон, заговорил по-английски:

– Алло, вышка Кандагар, я борт четырнадцать двадцать семь. Присылай тягач, у меня движки заглохли.

Он покосился в иллюминатор. Вдалеке виднелась маленькая фигурка Сереги. Второй пилот безотрывно смотрел на самолет. Бежали какие-то люди. Кажется, Адель проснулся. Ничего, обычная штатная ситуация. Выкрутимся.

Он выкрутился, прочтя Аделю многословную лекцию о необходимости подобных действий.

– Не пугай меня больше, Володя. – Адель бледно улыбался. – А то кончится мое ангельское терпение. Ты ведь шел на взлет, верно?

– С пустыми баками? – поинтересовался Карпатов. – Окстись, Адель, хватит мусолить одну и ту же надоевшую песню.

Летчиков увезли в тюрьму. Карпатов остался в кабине, сидел с закрытыми глазами, борясь с тоской и разочарованием.

Когда он вечером вошел в комнату, там царило тяжелое молчание.

– Нарисовался, – прокомментировал Глотов, натягивая одеяло на уши.

– Рассказывай, Карпатов, как ты докатился до такой жизни? – В голосе Сереги сегодня не было ни требования, ни привычного презрения.

– Ты все знаешь. – Карпатов пожал плечами. – Давайте не будем возвращаться к этой теме. Бегут либо все, либо никто.

– Ты просто струсил, – заявил Серега. – Дрейфуса включил в последний момент. Испугался, что не сможешь. Так ведь, Карпатов?

– Испугался, – согласился тот. – Подумал, не прощу себе до конца жизни, что бросил тебя, дурака, в Афганистане.

– Какой высокий слог! – Серега поморщился.

– Он уже почти взлетел. – Вакуленко всхлипнул. – Час до Душанбе!

Серега как-то странно покосился на него, нахмурился.

– А ты улетел бы один? – поинтересовался у Сереги Карпатов.

– Без тебя – хоть сейчас, – быстро, но как-то неубедительно отозвался тот.

– А без остальных?

– Да.

– Не верю. – Карпатов прошел в свою каморку, и через несколько минут оттуда уже доносилось утробное сопение.

– Сволочь! – Вакуленко опять всхлипнул.

Серега вздохнул, вытащил из-под матраса выпрямленную дужку от кровати, огрызок абразивного круга, который нашел в казарме под грудой хлама, убрался в угол и принялся остервенело ее затачивать. Остальные молчали.

Сгинул в пропасть последний месяц весны. Вновь невыносимая жара, скудная пища, проблемы с водой. Марк в последний раз появлялся в конце мая. Он привез немного выпивки, батарейки для приемника, буркнул, пряча глаза, что переговоры об освобождении вот-вот начнутся, собираются деньги, все такое.

Серега с упрямством ишака мастерил оружие. Он разгибал дужки от кроватей, забивал их землей, чтобы имели приличный вес, плющил концы и затачивал их. Получалось нечто вроде гигантской стамески. При этом Серега экспериментировал. Такая вот форма его не устраивала – трудно кого-то проткнуть! – поэтому он продолжал гнуть, точить и однажды учинил цирковой номер.

Вакуленко с привычными охами отвернулся от стены, когда у него над головой что-то просвистело и шумно вонзилось в стену! Серега заулюлюкал, пустился в пляс, подбежал к стене, выдрал штырь с хорошим куском штукатурки, которая засыпала Вакуленко с головы до ног.

– Неугомонный, блин! – проворчал Вакуленко, опасливо косясь на стальную штуковину.

Серега перебрасывал ее из руки в руку и шутливо заявил:

– Теперь вы все у меня в руках.

– И что прикажешь? – проворчал Глотов. – Дембельский поезд тебе изобразить?

– Нет. – Серега шмыгнул носом. – Отныне такая штуковина должна быть у каждого. И однажды мы ими воспользуемся.

В один из тихих июньских вечеров летчиков навестил сравнительно молодой еще мужчина, коренастый, рыжеволосый, с приветливой, круглой, как блин, физиономией. Одет он был вполне демократично: джинсы, немнущаяся рубаха, кроссовки с высунутыми языками. При ходьбе этот человек помахивал кожаной сумкой, беззаботной походкой пересек двор, вежливо постучал.

– Можно побеспокоить, господа? – спросил он по-русски с небольшим акцентом.

– Полагаю, вы уже побеспокоили нас, – проворчал Глотов. – Милости просим, господин хороший. Вы из гуманитарной миссии «Психиатры без границ»?

Новоприбывший засмеялся и представился:

– Джерри Бирнбом, Би-би-си. Талибы оказались настоль любезны, что почти не препятствовали утолению моего любопытства. Позволите с вами пообщаться, господа?

На рукопожатие отозвались практически все, за исключением Сереги, который буркнул, что боится микробов, и отвернулся к стене.

– Видимо, вы из ЦРУ, – резонно заключил Карпатов, изучив журналистское удостоверение, предложенное его вниманию.

– Стыдно признаться, нет, – отозвался журналист. – Впрочем, не буду вас ни в чем разубеждать. Свободу мысли еще никто не отменял. Не собираюсь у вас выпытывать военные или государственные тайны, тем более что вы ни одной из них не знаете.

– Вот уж точно, – проворчал Серега. – Ни хрена мы не знаем. Даже того, что происходит в мире.

– Охотно проинформирую. В мире ничего хорошего. Талибы со дня на день возьмут Кабул. На этот раз, судя по концентрации их сил вокруг столицы, они реально дожмут Раббани, Ахмад Шаха и этого перекати-поле Дустума. Им удалось собрать под свои знамена немало мохаджеров…

– Моджахедов, – поправил Серега.

– Вы плохо знакомы с местной терминологией, уважаемый, – пожурил его журналист. – Мохаджеры – это люди, покинувшие территорию, управляемую сатаной, и перешедшие на ту, которая подчиняется Аллаху. С точки зрения правоверных, разумеется. – Бирнбом засмеялся.

– А у вас есть собственная точка зрения? – проворчал Глотов.

– Как у любого человека. – Журналист пожал плечами. – Но моя точка зрения никого в этой стране не волнует. Тем более она безразлична моим читателям.

– Вам не страшно, куда заведут страну талибы? Это же полная дичь, согласитесь – все их традиции, ритуалы, мировоззрение. Моджахеды, с которыми сражались советские войска, по сравнению с этой напастью – милые, воспитанные люди. Вдруг зараза шагнет за пределы Афганистана?

– Обязательно шагнет, – согласился Бирнбом. – Я, порядочный журналист, все это бесстрастно зафиксирую и донесу до своих читателей.

– То есть вы не принимаете ничью сторону? – спросил Карпатов.

– Стараюсь это делать. Что такое журналистская работа? Освещение событий, не правда ли? А анализ, пропаганда… – Бирнбом небрежно махнул рукой. – Для этого имеются тысячи подготовленных специалистов. В том числе у талибов, которые далеко не так просты, судя по тому, чего они добились. Значит, вас интересует положение в мире?.. Знаете, я недавно прибыл из Боснии. Там сущий ад. Сербы и мусульмане активно режут друг друга. Мировое сообщество, по странному стечению обстоятельств, выступает на стороне мусульман. По моему убеждению, мы когда-нибудь доиграемся с ними. Устраивает вас такое мнение? Караджич объявлен военным преступником, хотя на него молятся все сербы. Назовем такой подход двойным стандартом. Если так пойдет, то скоро от урезанной Югославии отвалится Черногория, за ней – Косово. В вашей милой сердцу Чечне пылает война. Она будет продолжаться, пока к власти в России не придет кто-нибудь поумнее. Причудливые диктаторы на постсоветском пространстве… Туркмения, Белоруссия. Ну, вы знаете, что после распада СССР многие республики попали в частные руки. – Бирнбом засмеялся удачной шутке, потом нацепил серьезную мину и осведомился: – Вы не против, если я о вас напишу? Объективно, как уж смогу.

– Нам без разницы. – Серега пожал плечами. – Первые полгода журналюги к нам так и шастали. Тоже обещали объективность, международный резонанс, гнев прогрессивной общественности и, как следствие, быстрое освобождение. Где это все? Про нас забыли.

– Не хочу отвечать за других и не собираюсь вам ничего обещать, поскольку это бессмысленно. Что будет, то и будет. От меня не зависит.

– Спасибо за честность. – Серега усмехнулся.

– Но не сказать, что я такой уж деревянный, – проговорил Бирнбом, извлекая из сумки две плоские бутылки армянского коньяка. – Смешно сказать, купил в Лондоне, в районе Челси. Хотел еще захватить сигареты, но прослышал, что курение в вашем круге не пользуется популярностью.

– Приходите еще, – заявил Серега, прибирая коньяк.

Похоже, талибы перешли в последнее и решительное наступление. В городок прибывали грузовики, набитые трупами. Каждый день проходили похороны. Тяжелый вой царил над площадью. «Отдайте нам шурави! Отдайте нам шурави!» – скандировала толпа. Создавалось впечатление, что охранники рано или поздно удовлетворят каприз народа. Сердца пленников сжимались, даже Серега затихал и бледнел.

В один из таких дней, едва отгремели похороны, снова нарисовался Бирнбом с шахматной доской под мышкой.

– А коньяк? – не понял Серега.

– Кончился, – виновато сообщил журналист. – А в местных магазинах ничего подобного не продают. Будем надеяться, что парни из СNN на днях подвезут.

– Вы не боитесь там ходить? – Карпатов кивнул на калитку. – Примут не за того и повесят на чинаре.

– Немножко потряхивает, не без этого, – признался журналист. – Но до кровавой расправы не дойдет. Несколько ребят меня, в принципе, сопровождают.

– Не люблю шахматы, – с вызовом бросил Витька. – Там думать надо. То ли дело в «Чапаева». Щелкай пальцем, и все дела.

Первый пилот и журналист ушли с шахматной доской в глубину двора, соорудили сиденья из дровяных обломков и с увлечением взялись за дело. Бирнбом не ожидал такого расклада. Он был неплохим шахматистом и немного растерялся, обнаружив, что русский летчик играет мощнее и увереннее.

– А вы смените тактику, – посоветовал Карпатов. – Не стоит безрассудно бросаться в наступление. Подтяните для начала тылы. Хотите фору?

Это тихое состязание, проходящее в глубине двора, почему-то напрягало летчиков. Карпатов с Бирнбомом выбрали дальний угол, но именно здесь все время что-то искал Серега. Глотов подошел витиеватыми зигзагами, уселся на саркофаг колодца. Витька с Вакуленко расположились на крыльце, настроив уши по ветру.

– Не боитесь играть в шахматы? – поинтересовался Карпатов. – Насколько я знаю, талибы отменили все спортивные игры, вплоть до шахмат.

– Глупости, – заявил Бирнбом. – Ведь я не мусульманин, и почему меня до сих пор не расстреляли? Талибы не такие уж прямолинейные, капитан. Да, сама идея приобщения населения к спорту не приветствуется, но отдельные проявления, например, футбол или примитивный аналог гольфа…

– Недавно наблюдал в ангарном сортире, как здоровенный талиб, ничуть не смущаясь, брил себе лобок, – поведал Карпатов. – Он наорал на меня, чуть ножом по горлу не полоснул. Доказывай такому, что общественный туалет не только для него.

– Таков порядок вещей. – Журналист пожал плечами. – У фанатичных правоверных есть закон: ты не допускаешься до намаза, если волосы на теле отросли больше чем на сантиметр. А вот бороду брить нельзя. Постригать можно, чтобы была определенной формы, а вот брить…

– Неужели все вот так? Сомнительно как-то.

– Фанатичные, – повторил журналист. – Нормально воспитанные мусульмане подобными глупостями не занимаются. Аллах простит. Традиционные мусульмане молятся три раза в день, а эти – пять. Суровый повседневный регламент. Жить по нему нормальным людям практически невозможно.

– Вроде военного устава, – заявил Глотов, не жалующийся на слух. – По нему тоже жить нельзя.

– Но за нарушение устава в Российской армии пока не расстреливают? – осведомился англичанин, повернувшись. – Не вешают, головы не отрубают, камнями до смерти не забивают?.. Наблюдал вчера картину. Жена пожаловалась на мужа за измену, которая действительно имела место. Законы шариата в этом плане вариантов не допускают. Изменника и любовницу вывели на площадь, привязали к столбам, и толпа принялась забрасывать их камнями. Причем почетное право сделать первый бросок принадлежало обманутой жене. Она с удовольствием им воспользовалась. Люди швыряли камни в этих несчастных, пока от них не осталось полное месиво. Я сделал несколько снимков.

– Ну и дура, – подал голос Серега. – Жена, в смысле. Кому она теперь нужна? Помрет в нищете. Лучше бы тихо, по-семейному разобрались, стрясла бы с него какие-нибудь льготы под страхом разоблачения.

Вскоре Серега потерял интерес к происходящему, зевнул и побрел в дом. Он запнулся о Вакуленко, сидящего на крыльце, шикнул на него и скрылся в здании. Слез с колодца Глотов, поднялся на крыльцо, запнулся о Вакуленко, всплеснул руками. Встал Витька. Хохол с любопытством на него уставился – запнется или нет?

– Чего расселся? – разозлился Витька, зацепив Вакуленко.

– Я кое-что знаю про вас, – тихо сказал Бирнбом. – Догадываюсь, почему вас здесь держат, откуда вы летели, знаю, что везли.

– Вы точно не из ЦРУ?

– Да, точно, – отмахнулся Бирнбом. – Какое ЦРУ? Я англичанин, проживаю в пригороде Лондона, на Келси-драйв. Жена, собака, кошка, лужайка перед домом, «ровер», купленный в кредит. Кстати, если быть предельно точным, на «МИ-6» я тоже не работаю, но стараюсь быть въедливым. Я наводил о вас справки, порылся в вашей биографии. Надеюсь, вы не в претензии?

– Ничуть.

– Вы опытный пилот. Ни одного серьезного происшествия в воздухе. До перестройки вы колесили по СССР, возили грузы на Крайний Север, овощи, фрукты из Казахстана, Молдавии на Курилы, в Магадан. После развала страны стали летать за границу. Полгода были пилотным инструктором, обучали летчиков. Потом вас отправили в ОАЭ. Задача – полеты в Афганистан. Фирма, на которую вы работаете… в общем, достаточно темная лавочка, хотя ничего незаконного.

– Я устроен официально. – Карпатов пожал плечами. – Зарплата у меня легальная, оттого и небольшая.

– Главное, чтобы вовремя платили. – Бирнбом улыбнулся. – Знаете, почему талибы взяли Герат? Правительственным войскам, оборонявшим город, две недели не платили зарплату. Им это надоело. Они плюнули и ушли к талибам. Вы частенько занимались перевозкой грузов военного назначения, капитан. Возили из Голландии в Саудовскую Аравию военное снаряжение, противогазы.

– Даже танк однажды перебрасывали из Франции, – сообщил Карпатов. – Со всеми танкистами и собакой. Что вы еще про меня знаете, Джерри?

– Знаю, почему вас заточили в тюрьму. Вы и сами догадываетесь.

– Политика. – Карпатов вздохнул. – Талибам нужен вес в этом мире. Снаряды – лишь предлог. Выкуп им не нужен, у них хорошие спонсоры. Они будут держать нас здесь, пока считают нужным, а потом… Скажите, Бирнбом, если мы для вас – как бы это сказать? – прочитанная книга, зачем вы сюда приходите?

Бирнбом немного смутился.

– Хотите поспособствовать нашему побегу?

– Нет. – Журналист покачал головой. – Вернее сказать, хочу, но не имею права. Считаю, что каждый должен заниматься своим делом. Журналисты – освещать события и не вмешиваться в их ход. Политики – вести переговоры, спецназ – заниматься реализацией решений политиков. Простите за цинизм.

– Да ничего, все нормально.

– Отсюда невозможно сбежать. – Бирнбом понизил голос. – Я говорю не про тюрьму, а про округу. На вас же, извините, клейма ставить негде. Вы так невыгодно выделяетесь на фоне местных жителей!

– Вы что-то знаете, Джерри, и не решаетесь сказать, – угрюмо вымолвил Карпатов. – Это касается нашей участи?

– Журналисту не положено много знать. – Англичанин вздохнул и посмотрел на часы. – Вы хорошо играете, мистер Карпатов. Если не возражаете, на днях я еще зайду.

Теперь в светлое время суток пленники почти не выходили во двор. Вакуленко зевал на посту с ответственной миссией – предупредить, если охранники войдут в дом. Глотов, Витька и Серега мастерили из обломков кроватей «холодное» оружие.

Серегино копье прошло полевые испытания, но вызывало резонные сомнения в своей практичности. Конструкторы решили не останавливаться на достигнутом. Они разломали проржавевшую отопительную и канализационную системы, купили за сто долларов тридцать коробков спичек у предприимчивого таджика-охранника. Витька набивал серой куски металлических труб, вколачивал сверху гайки, гвозди, болты, обломки кроватных пружин, закупоривал все это несчастье тряпичными пыжами.

Глотов из дужки кровати и металлических прутов мастерил «индейский» лук. На дужку он натягивал проволоку из панцирной сетки, а из прутьев точил стрелы. Однажды летчики опробовали этот лук. Стрела вошла в бетонную стену сантиметра на три, правда, сместилась на полметра от мишени.

Глотов заявил, что он усовершенствует конструкцию. Для этого необходимо приделать к луку неподвижную направляющую, и тогда точность попадания возрастет в разы. Хорошо бы еще раздобыть сварочный аппарат.

– Может, тебе еще и самогонный? – осведомился Серега, затачивая о бетонный пол все семь своих ножей, которые он остроумно обозвал неделькой и каждому предписал особое назначение.

В последних числах июня нарисовался Бирнбом. Весь день в городе трещали автоматные очереди, кричали талибы. Узники гадали, что случилось, и пришли к общему мнению, что ничего хорошего. На аэродром в этот день их не возили, причем безо всякого объяснения, что тоже выпадало из контекста и немного тревожило арестантов.

Бирнбом выглядел усталым, извлек из сумки бутылку ирландского виски, презентовал летчикам, выразительно постучал ногтем по шахматной доске, зажатой под мышкой. Он и Карпатов снова ушли в дальний угол, расставили фигуры. Первый пилот перехватил какой-то странный взгляд – любопытный, сочувствующий, немного смущенный.

– Как поживаете, капитан?

– Да в целом ничего, живем. – Карпатов пожал плечами. – Хотите что-то спросить? Я, кажется, догадываюсь. Почему я не лажу со своим коллективом, да? Вы знаете, что я целыми днями тружусь на аэродроме Кандагара, готовлю подрастающую афганскую смену. Вот на этой, собственно, почве…

– Меня не волнуют отношения в вашем коллективе. – Журналист двинул пешку. – О загадочной русской душе я кое-что слышал, но не увлекаюсь данной тематикой. Вы порядочный человек, капитан, и мотивация ваших поступков меня не очень интересует. Талибы взяли Кабул, – сообщил без перехода Бирнбом.

– Вот оно что. – Карпатов печально улыбнулся. – Свершилось, стало быть. Долго же они шли к этому дню. Сколько жизней положили!

– Талибы несколько месяцев подвергали город ракетным и авиационным ударам. Масуд предпринял попытку контрнаступления, но ничего не вышло. Характерно, что против талибов выступили почти все руководители моджахедов, даже лидер шиитской партии «Единство» Карим Халили. А толку? Талибы взяли Хазараджат, Герат, Джелалабад, перерезали дорогу на Саланг, обложили Кабул так, что воробей не выскочит. Самое интересное, что их поддерживает только Пакистан, а антиталибскую коалицию – Иран, Россия, Таджикистан, страны Западной Европы, Соединенные Штаты.

– И вся их мощь разбилась о моральный дух талибов, – проворчал Карпатов.

– Это следует признать, да. – Журналист кивнул. – Но и воюют они неплохо. Такую мощь для штурма собрали!.. Моджахеды, я считаю, поступили правильно. Зачем им дополнительные жертвы? Они переругались, обвинили друг друга в предательстве, побросали технику, военные склады и покинули город. Это сделали и Масуд, и Хекматияр, и хазарейские отряды. Так что смена власти в Кабуле прошла бескровно. Я только что оттуда. Впечатления ужасные. Столица в полном страхе. Талибы контролируют ее целиком, включая пригороды. Они уже навязывают свои порядки. Ахмад Шах отброшен на север, Раббани бежал. Схвачен и повешен на одной из площадей коммунист Наджибулла со своим родным братом. Ума не приложу, почему он не сбежал из страны. Бедняга до сих пор там висит. Талибы запретили снимать, пока труп окончательно не испортится.

– И что теперь с нами? – сглотнув, спросил Карпатов.

– Талибы становятся единственной фактической властью в стране, пусть и незаконной. Теперь им не нужно признание мировой общественности, официальных политических структур. Они на коне. Им плевать на всех и вся. Передохнут, подтянут силы, добьют Масуда на севере…

– Так что теперь с нами? – глухо повторил Карпатов.

– Ладно, не буду темнить. Теперь вас расстреляют, капитан. Вас и вашу команду. Простите.

Карпатов быстро оглянулся. Во дворе было пусто.

– Когда?

Бирнбом поднял пешку и посмотрел на ее донышко так, словно там был написан ответ на этот жуткий вопрос.

– Не сегодня. Думаю, и не завтра. Даже у талибов имеются своя бюрократия и некий, с позволения сказать, порядок. Рискну предположить, что вы узнаете об этом первыми. Есть у них древняя традиция, не сказать, что красивая. Перед казнью – где-то за день, бывает, что и за два – палач обязательно приходит поговорить со своей жертвой.

– Знаю о такой традиции, – проворчал Карпатов. – Непонятно только, зачем она нужна.

– Палачу виднее. – Бирнбом пожал плечами. – Он должен узнать человека, которого в недалеком будущем… Настроиться на него, увидеть свою жертву. В общем, простите, капитан, я недостаточно тактичен.

– Для журналиста вы предельно тактичны, Джерри. Благодарю вас. Сведения достоверные?

– Да. Получены из окружения Абу Умара. – Бирнбом поднялся, сгреб с доски фигуры.

– А партия?.. – растерялся Карпатов.

– Позднее доиграем, капитан. Обещаю.

Владимир Иванович смотрел, как уходил английский журналист. Тот ссутулился, шагал неуверенно, несколько раз оглянулся, вспомнил, что забыл шахматы, но не стал возвращаться.

Карпатов неподвижно сидел, смотрел на глиняную стену, на чинару, жмущуюся к забору, на темнеющее афганское небо, потом поднялся, прислушался. Из комнаты доносились приглушенные голоса. Витька крутил настройку приемника. В эфир врывалась китайская и турецкая речь, обрывки музыкальных произведений всевозможных жанров и направлений.

Затем отчетливо прозвучал голос диктора, говорившего по-русски:

– «Как передает агентство Рейтер, пятеро российских летчиков, которые десять месяцев находились в плену у талибов в окрестностях Кандагара, вчера были казнены. Подробности не сообщаются. Напоминаем, что грузовой самолет «Ил-76», приписанный к Казанскому отряду гражданской авиации, был захвачен движением Талибан в августе прошлого года. Переговоры об освобождении пленников срывались несколько раз. По мнению российских должностных лиц, вина за это лежит целиком на участниках переговоров с афганской стороны».

Витька с треском выключил приемник. Наступила оглушительная тишина. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

Карпатов лежал в тени под самолетом, ожидая возвращения курсантов с намаза. Он раскрыл Коран, извлек зашифрованные записи, для непосвященного человека выглядевшие как безвинные картинки, все запомнил, повторил дважды и порвал листок. Владимир Иванович нащупал толстый гвоздь в штанах за поясом и вздохнул. Он сильно волновался.

Подошли механики, показались из ангара курсанты. Первый пилот создавал видимость кипучей деятельности, осматривал шасси, что-то сказал по-английски механикам, которые внимательно его выслушали и потянулись к хвостовой части.

Карпатов оглянулся, быстро подошел к колесу шасси и под углом упер в резину гвоздь. Он быстро шагнул в сторону. Невелик шанс, что сработает, но вдруг? Ведь есть же где-то Бог?!

Инструктор зашагал к трапу, хлопками ладоней загоняя курсантов внутрь. Через пять минут он посадил на свое место Надира, курсанта небогатых умственных дарований, но прилежного, и объяснил, что пора приступать к практическим занятиям. Надир взмок от волнения. Остальные одобрительно загудели, довольные тем, что первое испытание выпадало не им. Карпатов расположился в кресле второго пилота и старался не выдавать волнения. Чем он, собственно, рискует?

Руки курсанта дрожали, но он исправно переводил тумблеры, завел двигатели. Самолет утробно загудел и рывком тронулся с места.

Буквально сразу корпус воздушного судна резко дернулся, накренился! Все присутствующие тревожно загалдели. Курсант Надир застыл бронзовым изваянием. Нижняя губа у него дрожала, вот-вот отвалится!

«А что такого? – радостно подумал Карпатов. – Всего лишь колесо лопнуло. Неужели получилось?»

– Да что же ты творишь, двоечник?! – заревел он, хватаясь за голову. – Кто тебя так учил ездить, дубина стоеросовая?! Вырубай моторы!

Он выскочил из кабины, торопясь, пока за ним не потянулись все остальные, и бросился к шасси. Колесо благополучно осело на диск. Машина проползла по взлетке метра два, прежде чем застыть. Гвоздь торчал из спущенной резины. Владимир Иванович вытащил его, обломав ноготь. Да и черт с ним! Он отбросил гвоздь за пределы взлетки, оторвал полосу от майки, замотал кровавый сгусток и спрятал палец в кулак. Когда вокруг собрались механики и курсанты, инструктор стоял на коленях перед поврежденным агрегатом, держался за голову и неплохо передавал профессиональное отчаяние. Он выбрался из-под самолета, посмотрел ястребиным взором на провинившегося курсанта.

Надир бледнел и трясся. Гнева Карпатова он, конечно, не боялся, но вот Адель мог размазать его по бетону!..

Возможно, тот еще не уехал. Первый пилот бросился к ангару. Адель садился в «УАЗ», что-то выговаривая работникам, стоящим по струнке. Афганец резко повернулся, встретились два злобных взгляда. Карпатов тяжело дышал, сломался пополам, упер руки в колени.

– Только не говори, Володя, что наш самолет развалился на части, – процедил Адель. – Не забывай, что через неделю твои курсанты должны провести пробный полет.

– Проведут! – рявкнул Карпатов, решив не церемониться. – К богу вашему полетят, можешь не сомневаться! Твои курсанты доездились до того, что лопнуло шасси!

– Как это? – не понял Адель.

– Надир!.. – Карпатов сбавил обороты и развел руками. – Колесо проткнул, недоумок. Говорил же я, что помягче надо трогаться. Ума не приложу, как ему удалось. Хорошо, видать, постарался!

– Не может быть. – Адель недоверчиво помотал головой.

– Понимаю, что не может быть. Но факт на роже. Сходи и проверь. – Карпатов грязно выругался, что делал нечасто. – В общем, прахом пошли практические занятия, Адель.

– И что теперь? – Афганец с трудом въезжал в проблему.

– Менять надо.

– Так меняйте.

– С кем? – взвыл Карпатов. – С твоими сосунками? Или с механиками, которые в жизни не видели большого гражданского самолета?

– И что ты предлагаешь?

– А ты угадай с трех раз! Вызывай моих ребят. Только с ними можно поставить запасное колесо. Они, по крайней мере, знают, как это делается.

– Когда? – Адель раздраженно скрипнул зубами, посмотрел на часы.

– Да когда угодно! Сегодня, завтра. Мне самому эта идея не очень нравится, но вариантов нет. Вернее, есть. Можно плюнуть на самолет и превратить его в памятник. Правда, он будет какой-то косой!..

– Ладно, не остри, я понял, – огрызнулся Адель. – Сегодня уже поздно. Завтра. Или послезавтра. – Он смерил пленника долгим непонятным взглядом и сел в машину.

«УАЗ» рванулся с места, выехал из ангара.

Карпатов, весь потный, не скрывая волнения и разочарования, прислонился к стеллажу. Что-то здесь не так. Неужели поздно?

Бирнбом этим вечером играл невнимательно, больше разглядывал Карпатова. Он зевнул пешку, потом слона, сгреб фигуры и начал расставлять их заново.

– Вам многое известно, Джерри, – решился Карпатов. – Вы вхожи во все круги. Ответьте на простой вопрос. Когда?..

Бирнбом сглотнул.

– Я точно не знаю, капитан.

– Перестаньте. Не надо меня щадить.

– Полагаю, в воскресенье. Но не здесь. Вас повезут в Кабул. К вам уже приходил палач?

– Нет. Выходит, у нас в запасе еще остаток четверга, пятница и суббота. – Карпатова захлестнула волна разочарования.

Если их казнят через три дня, то как же самолет, курсанты, все дела? Не в этом ли причина непонятного взгляда Аделя? Он вынужден подчиниться распоряжению свыше. Курсанты останутся недоученными, самолет – обездвиженным. Карпатова уже никогда не повезут на аэродром. Спокойствие, только спокойствие.

Бирнбом двинул пешку, бросился в наступление. Эту партию он играл напористо, Карпатову приходилось обороняться. Какое-то время соперники сосредоточенно пыхтели, двигая фигуры.

– Простите за цинизм, капитан, но мне разрешили снимать вашу казнь, – тихо сказал англичанин. – Полагаю, вы не в обиде?

Карпатов вздрогнул и ответил:

– Нисколько. Надеюсь, Джерри, вы до конца выполните свой профессиональный долг. А то какие-то безответственные журналисты еще неделю назад раструбили по миру, что нас казнили. Кстати! – вспомнил Карпатов. – У самолета еще вчера шасси лопнуло, надо отремонтировать. Намекните губернатору.

Бирнбом набил трубку, украшенную позолоченной инкрустацией, закурил.

– Странный вы человек, капитан. Вас казнить собираются, а вы им самолет хотите ремонтировать.

– Это мой самолет, – возразил Карпатов. – Он должен быть в рабочем состоянии. Не хочу, чтобы в жизни что-то осталось незавершенным. Вы скажете губернатору? Вы же увидите его сегодня?

Он сильно рисковал. Не лучшее дело – полагаться на порядочность алчного до сенсации журналиста. Бирнбом пытливо смотрел ему в глаза. Он многое понимал, делал выводы, взвешивал.

– Это не поможет, капитан. – Бирнбом покачал головой, сложил шахматы, поднялся, сунул доску под мышку. – Ладно, я попробую, но ничего не обещаю. Как вы сами понимаете, это против моих правил.

– Но в любых правилах бывают исключения. На то они и правила.

– Не всегда. – Бирнбом вздохнул и протянул Карпатову руку. – Всего хорошего, капитан. Полагаю, мы с вами… до воскресенья уже не увидимся.

– И вам удачи, – пожелал Карпатов. – Все-таки постарайтесь, намекните губернатору.

Бирнбом отвел глаза и быстрым шагом направился со двора.

Вечерние паломничества продолжались. После ухода журналиста обреченных летчиков навестил скромный господин в длинном плаще и с приклеенной улыбкой. Он не был похож на палача, но, судя по множеству признаков, именно таковым и являлся.

Летчики сидели во дворе. Господин с приклеенной улыбкой сунул всюду свой нос, походил вокруг них, зашел в дом.

– О, блин! – сказал Серега. – К нам заглянула еще одна личность, промышляющая шпионажем. Вам чего, товарищ?

Помянутый субъект скромно улыбнулся, сел на корточки, загнул на колени полы плаща, чтобы не испачкать их в пыли, и начал рисовать веточкой на земле загадочные узоры.

– Вы говорите по-русски? – осведомился Карпатов, чувствуя, как в животе образуется отвратительная пустота.

Человек виновато улыбнулся, пожал плечами, посмотрел на Карпатова долгим проникновенным взглядом. Вероятно, он прикидывал, как будет затягивать петлю на короткой шее. Его присутствие ужасно нервировало командира экипажа. Уходить посетитель не собирался. Он посидел еще немного, походил по двору, не спуская при этом глаз с озадаченных россиян, и только после этого неохотно удалился.

– А что это за крендель был? – праздно полюбопытствовал Глотов, глядя на закрывшуюся калитку. – Неприятный тип.

– По-моему, нормальный дядька. – Витька пожал плечами. – Может, чинодрал какой-то новый? Или доктор?

– Доктор, – подтвердил Карпатов. – Во всяком случае, именно этот парень в воскресенье избавит нас от всех страданий. Держу пари, он вместе с нами поедет в Кабул.

Он ушел в дом, не оборачиваясь, а за его спиной воцарилось растерянное молчание.

После господина в длинном плаще нарисовался Адель, мрачный как туча. Он долго стоял у колодца, хмуря брови.

– Привет, земеля, – заявил ему смертельно бледный Серега, остальные узники не реагировали, потрясенные жуткой новостью. – Как дела? А у нас все отлично. В доме твой работничек, туда иди.

Адель резко повернулся и промаршировал в здание. Карпатов стоял у окна, заложив руки за спину, сутулый, постаревший, с блестками седины на висках. Он повернулся на шум, устремил к входящему человеку пустые глаза.

– Прости, Володя, – мрачно вымолвил Адель. – Я не смог ничего сделать. Мне твоя смерть, сам понимаешь, ни к чему. Я просил Абу Умара. Но я не всесилен – закон есть закон.

– Я понимаю, Адель, не напрягайся, – тихо сказал Карпатов. – Чему быть, того не миновать. Это замечательно, если жизнь подчиняется закону.

– С вами говорил палач?

– Был тут какой-то…

– Не держишь на меня зла?

– Держу. – Карпатов пожал плечами. – Но кому оно сейчас интересно? Расскажи, как это будет выглядеть.

– Это произойдет в Кабуле. Ты никогда не бывал там?

– Проездом. Особо не всматривался.

– Вот и побываешь. – Шутка оказалась неудачной, Адель стушевался, кашлянул. – Прости. Будет большой праздник в центре Кабула. Таких, как вы, соберут немало. Все это произойдет на площади перед зданием правительства. В субботу утром на вас наденут цепи, повезут под конвоем в Кабул…

– А тебе не обидно, что я так и не выучил твоих парней летать? – перебил его Карпатов.

– Да ладно, – с сожалением отмахнулся Адель. – Найдем другого инструктора. Незаменимых, сам понимаешь, нет. А что я сделаю? – разозлился он. – Я просил, умолял. Думаешь, я бревно бесчувственное? Прекрасно помню, как мы с тобой учились, как бегали в поселке по девчатам.

– На самолете резина лопнула, – напомнил Карпатов. – Нужно колесо поменять. Отвези нас завтра в аэропорт, мы сделаем. Хоть какое-то разнообразие. Отвлечемся.

– Уже не актуально, Володя. Был приказ – на аэродром вас больше не возить. Да и зачем вам это?

После Аделя нарисовался переводчик Миша. Вошел вкрадчиво, весь из себя такой скромный, виноватый.

– Завтра праздник такой мусульманский, – потупившись, поведал он. – Все отдыхать. И вы отдыхать.

– Хорошо, Миша, мы будем отдыхать, – нетерпеливо сказал Карпатов. – Ты же знаешь, у самолета шасси лопнуло, нужно починить. Скажи начальству, пусть нас утром на аэродром свозят. Сделаем и будем отдыхать.

– Зачем? – удивился Миша. – Нет, нельзя. Уже не надо. Уже все, это… Отдыхать надо, отдыхать.

– Ты передашь мои слова начальству? – настаивал Карпатов.

– Ну, не знаю… – Миша пожал плечами. – Почему передавать? Уже все…

– Самолет же вам останется! – Карпатов вышел из себя. – Неужели вам не нужен отремонтированный самолет?

– Смешные вы. – Переводчик спрятал глаза. – Вас убьют, а вы отремонтировать. Я попробую. Хотя нет, не знаю. Нельзя это. Все уже, все. Отдыхать.

– Все же ты попробуй, – упорствовал Карпатов.

Он метался по двору, не чувствуя ног. Столько удочек заброшено! Неужели ни на одну не клюнут? Не может быть. Он говорил Бирнбому, Аделю, Мише. Ведь должен кто-то из них передать его просьбу. Не бывает такого фатального невезенья! Еще не ночь, он должен ждать. Обязательно кто-нибудь придет.

А если нет? Что надо сделать утром, чтобы всех пятерых отправили на аэродром ставить шасси? Надо ужом извернуться, но что-нибудь придумать.

Серега распахнул глаза. Его словно обухом огрели. Проспали все на свете! Он подбежал к окну, высунулся на улицу. Рассвет позолотил верхушку чинары. Или не проспали? Серега вскинул руку с часами. Шесть утра по-местному. Ладно, нормально. Он отдышался. Во рту появился какой-то горький привкус, в голову лезли тяжелые предчувствия. Все правильно – два дня осталось жить. А если постараться, и того меньше.

Серега прислушался. Тишина ненастоящая. Словно в скафандре проснулся. Безветрие полное. Чинара за забором даже листиком не шелохнет, сереет колодец, досрочно прекративший свое существование.

Серега добежал до каморки, удивился, что там никого нет, перескочил к соседнему проему – и в казарме пусто. Он выскочил во двор, тут же вернулся, стал трясти Витьку.

– Эй, вставайте!

– Что такое? – Витька брыкался. – Пришла беда, откуда не ждали? Отстань, Серега, дай поспать еще немного.

– В могиле выспишься, – прошипел Серега. – Вставай, Витька, ты знаешь, что надо делать. Забыл, о чем вчера договорились?

– Да знаю я все… но ничего не помню. – Витька со щелчком распахнул глаза, окончательно проснулся, поднялся на колени, с ужасом уставился на Серегу.

Зашевелились остальные. Поднялся Вакуленко, взъерошенный, страшный, как граф Дракула. Откинул одеяло Глотов, начал делать утреннюю зарядку, не вставая с постели.

– Мы куда-то собирались, – проворчал Серега. – Кто-нибудь знает, где Карпатов?

– А почему мы должны знать? – буркнул Глотов. – Вот ты, когда спишь, контролируешь обстановку?

– Нет его нигде. Тревожно, мужики. Нужно выбираться.

– Прямо зараз? – испугался Вакуленко. – А завтрак?

Перл остался без комментариев. Глотов сунулся под матрас, вытащил лук, несколько стрел, проверил натяжку тетивы. Остальные выволакивали то, что имели. Заточенные куски кроватных дужек, трубки, набитые серой. Серега продемонстрировал длинный «кавказский» кинжал, предмет особой гордости, производству которого посвятил полтора месяца своей нелегкой жизни.

– Главное – внезапность, – вещал он. – Пока все тихо. Калитка приоткрыта. Сейчас я вас покину, добегу до выхода, разнюхаю, что там. Дружно выметаемся, бежим на север.

– Лучше пусть Витька сходит, – подал дельную идею Вакуленко. – Его не заподозрят, а тебя могут.

– Хорошо, я сбегаю, – дрожащим голосом сказал Витька. – В лоб не дадут, справлюсь.

– Есть еще один вариант, – предложил Глотов. – Сегодня пятница, у этих зверюг праздник. Нужно дождаться, пока муэдзин запоет на минарете, и тогда рвем. Пока сообразят, подтянут силы…

– Опасно. – Серега поморщился. – Не выходит у меня Карпатов из головы. Сдать он нас собрался.

– Да зачем ему? – воскликнул Вакуленко. – По-любому всех чпокнут!

– Не факт, – заявил Серега. – Карпатов может вымолить себе прощение. Он же важная птица, учит местных дебилов летать на самолете. А мы так, балласт, груши, типа, околачиваем. А если дополнительно прогнется, отличится при нашем задержании, то вполне может вымолить себе прощение.

– Ну, не знаю. – Глотов пожал плечами. – Казнить будут всех, это как пить дать. Не спасет Карпатова его коллаборационизм…

– Чего? – изумился Витька.

– Соглашательство, – пояснил Глотов.

– Плевать, – выкрикнул Серега. – Действовать надо. Чтобы на том свете не стыдно было. Пусть знают, как умирают российские летчики!

– А им по барабану, как умирают российские летчики, – справедливо заметил Витька.

– Да не убьют нас при побеге, не волнуйтесь. – Серега внезапно засмеялся. – Поколотить могут, а вот убить… Мозгами шевелите, мужики. Не позволят они себе такую роскошь – убить нас до официальной церемонии. Она же будет в воскресенье, в Кабуле. Это праздник! Всенародное мероприятие, и номера в концерте уже расписаны. Ну что, попытка не пытка? Витька, дуй на разведку, а мы пока приготовимся. Если за бортом чисто, подашь знак.

Витька шел, задыхаясь от волнения. Калитка приближалась. В ней действительно имелась щель. Кто-то нерадивый забыл закрыть. Например, Карпатов, загадочно пропавший.

Почему так тихо? Где обещанный мусульманский праздник?

Он подошел к калитке, еще раз оглянулся. По-прежнему тихо. Витька сунул нос в узкую щель. Его не отрубили. Кажется, Карпатов однажды говорил, что нос растет у человека в течение всей жизни. Колодец, разрушенное здание на другом конце площади, пыльный «УАЗ», запаркованный на пятачке, очищенном от мусора. Уцелевшее строение рядом с почившим. Между зданиями копался в узком проходе какой-то старик. Совсем обычный, в этом городке их тысячи.

Витька отворил калитку, выглянул. Странно, но в окрестностях тюрьмы было тихо. У машины никого, площадь пуста.

Не может быть! Витька обильно вспотел. Нет, завозилось рыхлое тело у колодца. Охранник, точно. Прилег там, обнял автомат и дремлет. А рядом еще один, зевает во все горло и находится совсем не в том состоянии, чтобы оказать отчаянное сопротивление.

Адреналин плеснул в кровь. Вот он, подходящий момент для бегства. Витька отшатнулся от калитки, побежал в дом, выразительно жестикулируя. Летчики высыпали на крыльцо, вдруг встали и ахнули. Витька увидел, как позеленел Вакуленко, сморщился Серега, дернулся и застыл в нелепой позе Глотов, сжимающий лук.

Витька резко повернулся. Душа провалилась в пятки.

В раскрытую калитку входили люди. Чернобородые, увешанные оружием. Их было чертовски много! Выставив автоматы, они неторопливо шли вперед, растянулись в цепь, образовали мобильные фланги, стали ускоряться, побежали. Витька, схлопотавший столбовую болезнь, не успел убраться с дороги, свалился в пыль. Кто-то отдавил ему руку, он грустно, обреченно завыл.

– Засада! – запричитал Вакуленко.

– Да провалитесь вы все! – Глотов спрыгнул с крыльца.

Стрелять из лука было поздно. Он вознес его над головой, решив использовать в качестве меча. За ним рванулись Серега и Вакуленко. В это утро никто не праздновал труса.

Даже Витька, копошившийся в грязи, проорал что-то боевое, привстал на колени и храбро схватил за штаны талиба, пробегающего мимо. Афганец упал, взмахнул прикладом, но Витька уже укатился. Впрочем, это продолжалось недолго, его схватили за шиворот, подняли, раскрутили, швырнули. Он лежал, контуженный, под забором, хлопал слезящимися глазами, с тоской смотрел, как талибы расправлялись с его друзьями.

Бородачи давили количеством, били от души, потом согнали узников в кучу. Утирая грязь, пот, слезы, летчики тоскливо смотрели, как четверо держали их под прицелом, а остальные учинили в доме повальный шмон. Они выбрасывали на крыльцо трубки, набитые серой, заточенные дужки от кроватей, ножи, которые мастерил Серега.

– Все, товарищи, – обреченно вымолвил тот. – Есть плохая новость. Это пипец, чего уж там.

– Суки! – процедил Глотов.

– Доча моя, доча, – прошептал Вакуленко, глаза которого бессмысленно блуждали. – Не побачимся мы с тобою. Хлопцы, як же домой хочется!..

– Не стони, Рома, – умолял Витька, шмыгая носом. – Без тебя тошно.

– Даже сдохнуть по-человечески не дали, – посетовал Серега. – Эх, судьба-злодейка!

– Доча моя, доча, – бубнил Вакуленко.

Хлопнула калитка. Все повернулись. Вошел Карпатов, внешне тихий и спокойный. Только красные глаза говорили о том, что он почти не спал. Первый пилот пересек двор, остановился невдалеке от своих ребят, посмотрел на них как-то виновато, собрался что-то проговорить, но передумал. Что он мог сказать хорошего?

– Явился, иуда, – процедил Глотов, сжимая кулаки.

– Неужели это он нас сдал? – прошептал Витька.

– Сука! – взвизгнул Серега. – Какая же ты сука, Карпатов!

– Воистину. – Глотов усмехнулся. – Сколько гиену ни корми…

У Сереги еще оставались силы! Благородная ярость затмила разум, он бросился на предателя. Карпатов отшатнулся, кулак пролетел в миллиметре от его носа. Охрана не дремала. Подскочил проворный талиб, умиротворил Серегу прикладом. Тот согнулся, выхаркнул кровь. Его швырнули обратно. Он поднялся на ватных ногах, с презрением уставился на командира.

Карпатов выдержал взгляд Сереги, потом кашлянул, украдкой покосился на талибов, обступивших их, и заговорил:

– Мужики, я, конечно, извиняюсь. В общем, на самолете лопнуло колесо, надо бы его заменить. Губернатор разрешил. Там работы на двадцать минут. Сейчас нас отвезут на аэродром, быстренько сделаем, и все, будем отдыхать. Нет, серьезно, на двадцать минут работы.

– Да пошел ты! – взревел Серега.

Все остальные тоже стали кричать, обкладывать командира красочными матюгами. Даже Вакуленко перестал поминать всуе свою дочь и разразился отборной руганью.

Карпатов ждал, пока коллеги перестанут материться. Иссякли эпитеты, летчики замолчали.

Через миг Серега прошептал на ухо Глотову:

– Как посадят в машину, душим иуду. Хватит уже, отгулял он свое на земле.

– Поддерживаю, – отозвался Глотов. – Если посадят нас, конечно, в одну машину.

Карпатов развернулся и зашагал к калитке. От толпы охранников отделились двое, устремились за ним. Троица удалилась, за забором взревел мотор. Летчики уныло переглянулись.

– Боится, тварь, – прошептал Глотов. – Слинял уже.

– Не дурак, соображает, – отозвался Серега. – Но ничего, мы его все равно замочим.

– А давайте не поедем никуда? – предложил Витька. – Пусть один корячится со своим колесом. Вот потеха будет.

– Отличное предложение, – похвалил Глотов. – Вот только боюсь, что нашего желания спрашивать не будут.

– Да давайте съездим. Хоть развеемся, – заныл Вакуленко. – Сколько можно в этой кутузке сидеть!

Талибы схватили летчиков, поволокли к калитке, по одному забросили в грузовой «Урал».

– Я убью его, – прошипел Серега. – Без балды, мужики! – При этом он поглаживал карман и зловеще косился на охранников.

– Что у тебя там? – Глотов почувствовал неладное.

Серега тихо засмеялся.

– Вышел ежик из тумана, вынул ножик из кармана.

– Быть не может, – поразился Глотов. – Ты как сумел, Серега? Нас же полностью обчистили.

– Ловкость рук, – объяснил тот. – Маленький такой ножик. Но до сердца достанет, не сомневайтесь. Я подошву продырявил, там и хранил.

– Маленький до сердца не достанет, – рассудительно заметил Глотов. – Горло резать надо. Чтобы уж точно, без сомнений.

– Можно и горло, – согласился Серега и едва заметно сглотнул.

Аэродром сегодня был почти безлюден. Грузовик объехал вспомогательные строения, погруженные в тишину, обогнул ангар, подкатил к самолету, с которого свешивался проржавевший трап. В ангаре наблюдалось шевеление. Там стояли, почти сцепившись бортами, два «УАЗа». Немного в стороне отдыхали автопогрузчик, заправщик, автогенератор, просматривалась зенитка, задравшая в небо длинный ствол.

Талибы посыпались из кузова, отбросили задний борт. Из кабины, позевывая, выбрался переводчик Миша. Летчики спрыгнули на землю, не дожидаясь, пока охрана пустит в дело приклады.

– Идти туда, – объявил Миша, показывая подбородком на трап. – Там ваш командир. Быстро делать, быстро.

Охрана расползалась по аэродромному полю. Летчики переглянулись. Никто не собирался пристраиваться им в хвост. Серега первым зашагал к трапу, за ним бросился Витька, потянулись остальные. Глотов, шедший замыкающим, обернулся. За ними никто не шел. Еще одна засада? А смысл? Фигня какая-то.

– Слышь, Серега! – прошипел Витька, наступая ему на пятки. – А давай я его убью? От меня он не ожидает, а от тебя может. Будет шум. А так справимся за шесть секунд.

Серега колебался.

– Ты не сможешь.

– Это я не смогу? – разозлился Витька. – Да я сегодня все могу. Мне уже до лампочки. Полосну по горлу гниду, и хрен с ним. Будь что будет.

– А ты точно сможешь? – сомневался Серега.

Свежий ветер остудил голову, но, похоже, только ему.

– Смогу-смогу, не сомневайся. Знаешь, как я ненавижу этого типа. Каким же я был слепым, когда ему доверял!

Серега покосился через плечо. Грудь Витьки тяжело вздымалась, глаза блестели. Что-то с ним действительно было не так. Серега не хотел бы сейчас оказаться на месте Карпатова.

– Ну, хорошо, возьми мою руку. – Остро отточенная шестисантиметровая заточка с плоской ручкой переместилась в Витькин кулак. – Режь ему горло, просто приставь нож и надави. Не сможешь полоснуть – протыкай, тоже нормально. Струсишь в последний момент – подай знак, я успею перехватить.

– Не струшу. – Голос Витьки срывался. – Я сегодня все смогу, поздравлю эту тварь с великим мусульманским праздником.

– О трап не запнись, великий мститель, – пробурчал Глотов у него за спиной.

Летчики по одному поднимались на борт.

Серега оглянулся и подумал:

«Все нормально. Кончить Карпатова, запереться в самолете. Вдруг талибы по дурости оставили в нем какое-нибудь оружие? А можно попробовать взлететь! Хотя нет, нельзя, самолет без шасси, как правило, не взлетает. И уж точно не садится. А мы заменим шасси! – осенило Серегу. – Сделаем вид, что все нормально, поставим колесо. А Карпатов не велика цаца, полежит пока с перерезанным горлышком».

Первый пилот сидел в своем кресле и напряженно вслушивался в эфир. Летчики всей гурьбой ввалились в кабину, а он даже не обернулся.

Витька глубоко вздохнул, стиснул до боли в запястье миниатюрное оружие. Серега пихнул его локтем, мол, действуй! Витька шагнул вперед. У него действительно хватило бы дури совершить задуманное, но тут до Глотова дошло. Он разом позеленел, оттолкнул застрявшего Вакуленко, схватил за локоть Витьку, сжал, чтобы не вырвался. Тот задрожал, икнул.

Карпатов снял наушники и заявил:

– Приветствую вас на борту нашего старого доброго лайнера, коллеги. Какая скорость у старых «МИГов»? Кто-нибудь помнит? – Он медленно обернулся, сурово посмотрел на Вакуленко, распахнувшего от изумления рот, на красного как рак Серегу, на зеленого Глотова, на Витьку, похожего на зомби, насмешливо глянул на нож, который тот машинально сжимал. – Чего стоим, в рот воды набрали? – Карпатов усмехнулся. – Домой уже не тянет? Так в путь, мать вашу. – Он чиркнул себя пальцем по носу, коронный жест, нечто вроде гагаринского «поехали». – Вот только колесо надо поменять, от этого нам, ребята, никуда не деться.

– Ты серьезно, командир? – пробормотал Серега. – Нет, в натуре, что ли?

– Эй, палач, приди в себя. – Глотов толкнул Витьку. – Все уже, конец, проехали!

– Лишь бы не пролетели. – Карпатов засмеялся. – Работаем быстро, мужики, но только так, чтобы охранники не насторожились. Соорудите каменные морды, презирайте меня дальше. Витька, гони сюда перышко. Верну, не бойся, увезешь на память.

Адреналин хлестал, как водопад Виктория. Витька выбросил из самолета запасное колесо. Оно, подпрыгивая, покатилось по полю, устремилось к одинокому охраннику. Тот вскинул автомат, отскочил.

– Эй, не стреляй! Ты что, ошалел? – завопил Витька, бросаясь в погоню. – Это не футбол, а для работы! – Он догнал колесо, уставился на охранника и спросил: – Можно, да? Это нам надо.

Тот многозначительно пожевал бороду и снисходительно кивнул. Витька, сдерживая хохот, стал толкать колесо к самолету.

– Ну и чего завис как на стреме? – завопил он Вакуленко. – Помоги!

Глотов с Серегой уже подняли шасси на домкрат, сняли пробитое колесо. Витька с Вакуленко толкали запаску по взлетке.

– Боже, как я волнуюсь, – прошептал Витька. – А вдруг не получится, а, Ромка?

– Давай, давай, давай! – рычал Вакуленко. – Кати его, не думай!

Карпатов с Глотовым и Серегой на корточках сидели под мотором, отгородившись опущенными щитками.

Карпатов куском штукатурки чертил план аэродрома и комментировал свои художества:

– Это рулежка. Вот башня диспетчера. Тут и тут четыре зенитки. – Он ткнул пальцем в бетонку. – Старые советские, но стрелять пока могут. Возле них обычно никого нет, но всякое бывает. Это взлетка. За ней худой хлев с соломенной крышей, обрыв и минное поле. Так что или взлетаем, или…

– Или кирдык. – Серега понятливо кивнул. – Мы сообразительные, Иваныч.

– Здесь четыре самолета, – продолжал Карпатов. – По два новых «СУ» и старых «МИГа». «СУ» зачехлены, «МИГи» – нет.

– Догонят, командир, – выдохнул Глотов.

– Не уверен, – возразил Карпатов. – У них горючки не более чем на час. Если взлетят через двадцать минут, то нас догонят через сорок, а это уже за точкой невозврата. А еще у них подвесные баки, значит, не смогут развить сверхзвуковую скорость.

– Блин, Иваныч, ты все высчитал, – покаянно прошептал Серега. – А с этими что делать будем? – Он кивнул на охранников. – Усыновим?

– Что, Серега, жить захотелось? – не удержался от ядовитой ремарки Карпатов.

Тот потупился, промолчал.

– Ладно, прости, – буркнул командир корабля. – Не сдержался. Ничего личного.

Охраны, если присмотреться, было немало. Но в праздничный день талибам не очень хотелось тащить службу. Старший в команде – Карпатов уже знал, что его зовут Фарид, – болтал в стороне с переводчиком. Мужик не упертый, с ленцой. В охране пуштуны.

Половина конвоиров сидела на земле, томилась на солнышке, двое залезли под заправщик, остальные со смехом гонялись за молодым парнем, почти мальчишкой, который кругами катался на велосипеде. Его, видимо, притащили из ангара, а парнишка тоже был охранником. Во всяком случае, за спиной одного из бегунов болтались два автомата.

– Можно двоих заманить в кабину, – прошептал Глотов.

– И что? – не догнал Серега.

– Обретем два автомата, – пояснил Глотов. – Мы с тобой справимся. Они все здесь как на ладони. Двух рожков должно хватить. Положим к едрене фене!

– Шум поднимется, – прошептал Серега. – Да такой, что весь Кандагар сбежится.

– А в ангаре и здании аэропорта еще пара десятков таких ребят, – поддержал его Карпатов. – Они на машинах, мобильные, гады! – Он быстро посмотрел на часы. – Через полчаса у мусульман намаз. Молиться уйдут к башне – сегодня пятница. Они обязаны. Останутся максимум трое.

Взволнованный Витька заглянул под кабину и доложил:

– Готово, Владимир Иванович, можно менять колесо.

Работал весь экипаж. Дружно, неторопливо, под любопытными взорами охраны, мающейся от безделья. Летчики открутили старое колесо, бросили его, стали поднимать новое.

– Мы не слишком торопимся? – засомневался Вакуленко. – Может, уроним?

Идея всем показалась привлекательной. Летчики уронили колесо. Витька не успел отпрыгнуть, стал скакать на одной ноге, жалобно повизгивая. Охрана радостно загоготала.

– Бедный ты, несчастный, – посочувствовал Глотов.

– Фигня. – Витька шмыгнул носом. – Попробуем еще раз?

Они установили колесо. Пока пленники возились, охранники потеряли к ним интерес. Часть из них погрузилась в беседу, остальные в нирвану. Переводчик продолжал общаться со словоохотливым Фаридом. При этом Миша стоял к летчикам лицом, а Фарид – спиной.

– Мужики, колпаки с моторов снимаем, – процедил Серега, подтолкнул Вакуленко, и они вдвоем зашагали к моторам.

Глотов пихнул Карпатова в плечо, кивнул украдкой на дальнюю зенитку. В кресле наводчика просматривалось что-то невнятное. Вроде человек в красной чалме.

– Ты сказал, что зенитки без расчетов. Он же нас прямой наводкой!..

– Да вроде там никого не должно быть. – Карпатов растерялся. – Ты уверен, что это человек?

– Надо выяснить, – шепнул Витька, таращась на паренька на велике, который продолжал нарезать кривые круги.

– А как ты выяснишь? – Карпатов схватил его за рукав. – Пойдешь туда, они огонь откроют.

– Уж доверьтесь специалисту, Владимир Иванович. – Витька подмигнул, облизал пересохшие губы. – Я выясню, у меня получится.

Останавливать его никто не стал. Витька действовал напролом, на грани фола. Это был какой-то цирк. Сунув руки в карманы, виляя бедрами, он в ритме вальса двинулся к пацану на велике. Охранники прервали свои занятия, удивленно выставились на Витьку.

Фарид что-то каркнул, Миша приложил ладони рупором к губам и перевел:

– Нельзя! Нельзя!

– Да я на минутку, – отмахнулся Витька, дошел до паренька, остановился, стал смотреть на него.

Рядом стояли охранники и удивленно таращились на Витьку. Велосипедист тоже покосился в его сторону. Нога пацана сорвалась с педали, он затормозил, встал. Витька подошел еще ближе. Охранники недовольно загалдели. Паренек захлопал черными как смоль глазами. Он был невероятно юн, большеглазый, с длинными женскими ресницами, правильным овалом лица. В России его не только в действующую армию, на военные сборы старшеклассников не пустили бы.

– Пацан, дай прокатиться, – попросил Витька, протягивая руку к велосипеду.

Юнец недоверчиво посмотрел на него.

– Нельзя! – закричал Миша, подходя ближе. – Нельзя!

– Миха, да кончай! – заявил Витька. – Заладил как попугай. Ну, что вы, мужики, в самом деле? Жалко вам? Я уже год на велике не катался, будьте людьми, дайте хоть вспомнить!

– Нельзя это! – упорствовал Миша. – Колесо меняйте, и домой ехать надо! Отдыхать!

Охранники демонстративно защелкали затворами. Но Витька не сдавался, вплотную подошел к пареньку, сделал глупое лицо.

– Ну, дай покататься, пацан. Я пару кругов – и все. Да не сбегу, не бойся. Куда я тут от вас денусь?

Фарид что-то крикнул, но уже без ярости в голосе, с шутливыми интонациями. Засмеялся Миша, заржали талибы, обступившие его. Паренек сообразил, зашелся тоненьким смехом, протянул в ответ свою ладошку.

– А ты ему что дашь? – крикнул Миша.

– Ах, вот оно что, – сообразил Витька. – Дашь на дашь. Эта хрень у нас бартером зовется. Ладно, подожди, не уходи. – Он сделал пацаненку выразительный знак, подтянул штаны и помчался обратно. – Владимир Иванович, дайте часы!

– Ты серьезно? – опешил Карпатов.

– Давайте-давайте, – теребил его Витька. – В могиле все равно не понадобятся, а дома новые купите.

– Держи. – Карпатов стащил с запястья свои поблекшие «Командирские». – Удачи тебе, обормот.

Паренек озадаченно смотрел то на часы, то на Витьку, то на приятелей, обступивших его. Обеспокоился Фарид, завороженный мутным блеском в руке подчиненного.

Паренек неуверенно слез с велосипеда. Витька тут же его оседлал, разогнался, резко затормозил, сделал красивый вираж на публику, и та не замедлила отозваться одобрительным гулом. Витькина физиономия распласталась от уха до уха, он закрутил педали, начал кружить вокруг паренька. Тот вертелся юлой, наблюдая за Витькой, пока голова не закружилась. А пленник просто балдел от щенячьего восторга.

– А вот так умеешь? – Он выпустил руль. – Учись, двоечник! – Витька поехал без рук, балансируя как канатоходец.

Талибы радостно загоготали. Они стали восторгаться еще больше, когда Витька не удержал равновесия. Велосипед загулял восьмерками. Чтобы не грохнуться, летчик схватился за руль, выбрался из тяжелого «пике», засмеялся.

Постепенно круги становились больше. Витька как бы ненароком удалялся в сторону зенитки.

– Должно получиться, – прошептал Карпатов. – Работаем, мужики, не стоим. На нас не смотрят.

Серега и Вакуленко стащили заглушку с одной турбины, перешли к другой. Охранники настороженно следили за Витькой. Тот лихо управлялся с велосипедом, курлыкал от восторга, не забывая смотреть на медленно приближающуюся зенитку. Паренек что-то крикнул, дескать, хватит.

– Назад, назад! – спохватился переводчик.

– Сейчас! – заорал Витька. – Еще пару кругов сделаю.

И вдруг он помчался в направлении зенитки! Охранники загалдели, как стая перепуганных ворон, кто-то стащил автомат, пальнул в воздух. Быстроногий талиб бросился за Витькой.

Тот обернулся и заявил:

– Все, мужики, я уже возвращаюсь! Чего вы, в самом деле!

– Что же он делает-то, шальной? – пробормотал Карпатов. – Они же стрелять сейчас начнут.

Летчики с ужасом смотрели, как Витька въехал в щель между бетонными плитами. Велосипед поднялся на дыбы, Витька выпал из него, полетел ласточкой, ухитрился сгруппироваться и упал на бетонку с минимальным ущербом. Он поднялся, виновато улыбаясь, потирая отбитое плечо. Подбежал возмущенный талиб, пнул Витьку по ноге, стал орать.

Тот покаянно что-то лопотал, потом схватил велосипед, глянул на зенитку. Вот она, почти рядом. В кресле стрелка никого не было, просто висели куртка и чалма. Как будто чучело. Да ради такого можно и потерпеть!

Он втянул голову в плечи и пошел к самолету, ведя рядом с собой велосипед. Талиб шагал следом и награждал Витьку тумаками. Охрана расслабилась, потеряла интерес к происходящему. Фарид отвернулся. Навстречу Витьке кинулся счастливый обладатель «Командирских» часов, вырвал у него велосипед, покрутил перед носом крепко сжатым кулачком.

– Витька сияет, – сделал ценное наблюдение Глотов. – Видно, неспроста. Гуляем, командир!

– Все в порядке, Владимир Иванович. – Руки у парня тряслись от чудовищного напряжения. – Нет там никого. Пугало огородное.

Карпатов мысленно прикинул время. Без часов как без рук. Охранники не уходили с поля, хотя пора было. Аллах у них такой терпеливый? Или забыли?

– Не уходят, – озвучил его мысли Глотов. – Почему, Иваныч?

– Не знаю, – пробормотал Карпатов. – Ладно, парни, не будем ждать милости от природы. Все по местам. Заводите машину. А я пока пообщаюсь с товарищами из местного руководства.

Летчики рассаживались по местам, обмениваясь скупыми фразами. Щелкали тумблеры, трещали реле.

– Ой, мамонька!.. – стонал от нетерпения Вакуленко. – Что же это делается? Да когда же?..

– Не стони, – огрызнулся Серега. – Мы и сами уже на взводе. Я сейчас сгорю от этого напряга.

– Что он там возится? – Витька подпрыгивал, высовываясь в окно. – Где же он? Его отсюда не видно.

– Командир знает, что делает, – буркнул Глотов, закрыл глаза, начал приводить в порядок мысли и нервную систему. – Черт возьми, стыдно признаться, мужики, а ведь Карпатов всегда знал, что надо делать! Как мы в глаза ему теперь смотреть будем?

А командир корабля лез из кожи, пытаясь растолковать Фариду и Мише то, чему в принципе не было объяснения.

– Нет, нельзя это. – Миша упрямо качал головой. – Не разрешаем.

– Да как же нельзя? – Карпатов улыбался, хотя и сам не знал, откуда брал силы на это. – Положено. Необходимые действия, понимаете? Так требует должностная инструкция! Необходимо завести все моторы. Они должны поработать, прогреться.

– Зачем? – не понимал переводчик.

– Да как же вы не понимаете? – Карпатов всплеснул руками. – Если не прогреть моторы, самолет выйдет из строя. Сломается. Хароб – понимаете? Хароб самолет. Испортится. Он может взорваться! Весь аэродром уничтожите! Заправщики взорвутся, истребители, вертолеты.

Миша немного побледнел и зачастил с переводом. Фарид нахмурился и внимательно слушал его.

– И кто тогда будет виновен? – нес околесицу Карпатов. – Мы уже нет. Сами понимаете, почему так. Виновны будете вы, Фарид! Потому что не разрешили провести необходимые технические действия. И ты, Миша, будешь виновен. Вас сразу же расстреляют. Смотрите, мое дело предупредить.

Фарид угрюмо размышлял, потом что-то процедил сквозь зубы и отвернулся.

– Иди. – Миша подтолкнул Карпатова. – Делай, что ты говоришь.

Карпатов двинулся к самолету на подгибающихся ногах. Все очень плохо!.. Он чувствовал, что происходило у него за спиной. Оборачиваться было страшно, но Владимир Иванович сделал это. Полным кретином по жизни Фарид, конечно, не был. Он отдал короткую команду, охранники стали подниматься с земли, нехотя потащились в самолет.

Лампочки и табло попеременно оживали.

Серега дрожащим голосом отдавал команды:

– Переключить радио на внутренний режим.

– Есть, – отозвался Витька.

– Запускай ВСУ!

– Ага, – засуетился Вакуленко. – В смысле, есть.

– Включить все системы!

– Да включаю я, включаю, – пробормотал хохол.

– Включить все двигатели!

– Включаю! – Вакуленко бросился исполнять приказ, запустил один за другим все четыре мотора.

Самолет ожил, загудел и вдруг замолк. Лампочки стали гаснуть одна за другой.

– Да мать честная! – застонал Витька.

Вакуленко кинулся теребить клеммы, дергал предохранители, вырыл из-под ног тестер, начал тыкать в проводку, бормоча какие-то страстные заклинания.

– Давай же, заводись, керосинка! – взвизгнул он.

Самолет не заводился. По трапу уже топали ноги. В кабину ввалился взволнованный Карпатов, за ним несколько охранников. Салон наполнился сочным запахом немытых тел.

– Что случилось? – пробормотал первый пилот.

– Аккумуляторы сели, Владимир Иванович, – тихим голосом отозвался Вакуленко. – Все, не взлетим.

– Да тихо ты! – Серега ткнул его локтем.

– Не понял! – прорычал Карпатов.

– ВСУ, – объяснил Серега. – Батареи сдохли. Генератор надо. А где его взять?

Практически не дыша, Карпатов обозрел своих ребят. У Витьки на глазах блестели слезы. Глотов словно лом проглотил. Серега нервно улыбался. Вакуленко облизывал губы, которые синели вместе с жилкой, очертившейся на лице.

Что-то спросил Фарид, растолкав своих подчиненных. Из-за его плеча высовывалась обеспокоенная физиономия переводчика.

– Начальник спрашивать, это… вы долго? – подобрал нужные слова Миша. – Колесо менять и ехать надо. Колесо вы уже поменять.

– Здравствуй, Миша, новый год! – вскричал Карпатов. – А я перед кем сейчас распинался? Генератор надо подогнать. Мотор остыть должен. Потом заведем, поработает минут пять, и все. Порядок такой. Не мы же его придумали!

Миша залопотал, пытаясь что-то объяснить командиру. Фарид поморщился, посмотрел на часы.

– Сколько надо остыть? – брякнул Миша.

– Двадцать минут. – Карпатов показал растопыренными пальцами дважды по десять.

Фарид немного подумал, снова посмотрел на часы и сел в кресло. Талибы расположились в проходе, сунув автоматы между ног.

Глотов побежал к припаркованному «Уралу», возле которого прохлаждался афганец в оборванной жилетке. Летчик начал что-то объяснять, тыкать в самолет, хлопал пальцами по собственному плечу, изображая погоны, иначе говоря, начальство. Талиб не понял, но покинул насиженное место. Глотов забрался в кабину, завел мотор – ключи болтались на рулевой колонке.

Карпатов, затаив дыхание, наблюдал из самолета за происходящим.

– Серега, сразу все движки не врубай. Тут тысяча двести над уровнем моря и температура пятьдесят. Турбины не выдерживают. Заведем хотя бы один. От него – все остальные.

– Черт, Иваныч, они не уходят, – сипло вымолвил Серега. – Ты же говорил, что через полчаса уйдут молиться. Вспомни, ты же сам говорил об этом. А они не уходят!

Карпатов молча наблюдал за приближающимся «Уралом».

– О чем молчишь, Иваныч? – прогундел Серега. – Куда мы денем всю эту братию? Они же почти все сюда набились.

– Не уйдут, значит, с нами полетят, – пошутил Карпатов. – Хоть на мир посмотрят, узнают, что есть на свете другие страны.

– Они же не дадут нам улететь, Иваныч. Их тут рыл пятнадцать.

– Не каркай, Серега, прорвемся.

«Урал» остановился. Глотов выпрыгнул из кабины, вытянул из кузова катушку с мотком кабелей, поволок к самолету. Сидеть на месте Карпатов уже не мог. Он вышел на трап, взялся за поручень, чтобы не видно было дрожащих рук. Глотов протащился мимо. Их взгляды встретились. Нервы звенели как натянутые струны. Да когда же они, в конце концов, уберутся?

Свершилось! Из кабины один за другим потянулись охранники. Они спускались по трапу, неприветливо косясь на летчиков. Последними из самолета выбрались Миша с Фаридом. Начальник важно пожевал губами, но ничего не сказал.

– Полчаса, – объявил Миша, внимательно посмотрев Карпатову в глаза. – Мы вернемся, когда пройти полчаса, и вас везти тюрьму. Вы должны все сделать.

– Конечно, Миша. – Хоть бы этот хорек не увидел, как он вспотел!

Карпатов стоял на трапе, вцепившись в перила, пристально смотрел на людей, уходящих к диспетчерской вышке, машинально пересчитывал их по головам. Вышли не все талибы. Сколько же их осталось внутри – трое, четверо?

В самолете торчали трое: коренастый чернобородый пуштун с выкаченными из орбит глазами, жилистый субъект с засохшим шрамом на веке и большеглазый паренек, которому Витька презентовал часы. Они, нахохлившись, сидели в грузовом отсеке, сжимали автоматы. Карпатов прошел в кабину, сел на место.

Лампочки снова оживали. Серега окрепшим голосом отдавал команды.

Карпатов повернулся к Вакуленко и приказал:

– Иди горючку сливай. Не выдюжим.

– Куда? – встрепенулся Вакуленко.

– В карман!.. – зашипел Карпатов. – На полосу сливай, неужели не ясно? Только не суетись, Ромка.

Вакуленко понятливо кивнул, выскочил из кабины, через пару минут вернулся, плюхнулся в кресло и сказал:

– Мать их в качель, там эти трое так смотрят, на нервы капают! Шо делать с ними, командир?

– Отвлечь бы надо, – пробормотал Карпатов. – Черт!..

– Владимир Иванович, у меня карты есть. – Витька встрепенулся и хлопнул себя по карману. – Могу отвлечь.

– Ну, надо же! – Карпатов невольно засмеялся. – Витька, ты уникум. На хрена ты карты с собой таскаешь? На казнь возьмешь? Ладно, иди, займи пацанов.

Минуты не прошло, а Витька уже сидел на корточках перед талибами, тасовал колоду.

– Испробуйте удачу, господа! – разносился по салону его звенящий голос. – Смотрим внимательно, выигрываем обязательно! Видишь, красная, дядечка? Вот она, видишь? Угадаешь красную, получишь мои лапти!

– Ай да Витька, ай да сукин сын! – пробормотал Глотов. – Хоть бы не раскусили нас.

– Саня, Ромка! – встрепенулся Карпатов. – Идите, подстрахуйте Витьку. Да только с умом, не привлекайте внимания.

Вакуленко и Глотов повскакали со своих кресел, выскочили в салон.

Малолетний талиб, которому не чуждо было все человеческое, включая непроходимую глупость, ткнул пальцем в карту. Витька перевернул ее и театрально чертыхнулся – красная! Он сморщил жалобную мордашку, да так естественно, что паренек засмеялся и что-то быстро затараторил, тыча пальцем в Витькины кроссовки.

– Да бери ты, бери, засранец, – бурчал Витька, стягивая обувку. – Совсем обездолил меня, гаденыш. Часы ему отдал, теперь разувает. Совести у тебя нет!

Подались вперед остальные талибы. Витька начал тасовать колоду. Глазастый бородач снял палец со спускового крючка, положил автомат на колени, а руку – на затворную раму.

– А ну-ка еще раз! – возвестил Витька, передав кроссовки пареньку. – Везет в карты – не везет в любви! Тайм второй, внимание на экран! Попробуйте удачу, получите автомобиль и дачу! Красная, смотрите! – Он ткнул пальцем в даму бубен, сунул ее между двумя другими картами и разложил перед талибами вверх рубашкой все три.

Охранники вытянули шеи, их глаза жадно засверкали. За спинами этой троицы охранников объявились Глотов с Вакуленко. Глотов ступал на цыпочках, приложил палец к губам, выразительно глянул на Вакуленко, тихо подошел к люку и поднял трап. Приглушенно загудел привод.

Охранники не смотрели на него, таращились в карты. Чернобородый тип ткнул пальцем в среднюю, но его руку перехватил жилистый напарник. У него имелись обоснованные возражения. Он принялся что-то энергично внушать собрату по вере. По его мнению, внимания заслуживала лишь левая карта. Так ему подсказывала интуиция.

К запуску моторов все было готово.

– ВСУ работает нормально, – звенящим шепотом доложил Серега.

– Включить первый мотор, – приказал Карпатов.

– Есть, командир.

Лопасти одной из турбин начали медленно вращаться.

– Кажется, работает, командир.

– Черт!

– Ты что? – Серега вздрогнул. – Работает же.

– Посмотри в окно.

Серега прилип к лобовому стеклу и тихо выругался. Только этого не хватало!

В поле зрения появился Адель. Он совершенно один шел мимо взлетной полосы, направляясь из ангара к вышке диспетчера, где в этот час должна была состояться праздничная молитва, покосился на «Ил-76» и вдруг встал как вкопанный. Гул мотора привлек его внимание. Адель поколебался, посмотрел на часы, потом на вышку диспетчера и зашагал к самолету.

– Дьявол! – ругнулся Карпатов. – Он нам все испортит.

– Да что он сделает нам, Иваныч? – заволновался Серега. – Пусть только поднимется, мы его живо!..

– Тут еще трое, забыл? Он их быстро вернет в состояние бодрствования. Пойду на перехват. – Карпатов выбрался из кресла. – Он может и не знать, что в самолете трое талибов. Откуда ему это известно?

Когда он опускал трап, чернобородый афганец машинально поднял глаза, но Витька среагировал, подыграл и, чертыхаясь, открыл угаданную красную карту. Юный талиб радостно засмеялся. За ним заржали и остальные.

– Володя, ты что здесь делаешь? – Адель уже переходил на бег, когда Карпатов спрыгнул ему навстречу.

– Ничего. – Первый пилот натужно изобразил приветливую улыбку. – Моторы прогреваем, Адель.

– Почему вы вообще здесь? – Главнокомандующий ВВС испытывал нешуточное беспокойство, холеная физиономия побелела.

Оружия при Аделе не было. Он был одет сравнительно демократично – глаженые брюки, начищенные ботинки, полувоенная куртка с щеголеватыми карманами и погонами. Рука афганца непроизвольно поползла к поясу, где всегда висела кобура. Но сегодня ее там не оказалось.

– Адель, в чем проблема? Приказ заместителя губернатора господина Насри. Мы меняли шасси. Теперь прогреваем моторы. Ты же не хочешь, чтобы эта хреновина когда-нибудь взорвалась?

Адель побледнел еще больше, отступил на полшага, покосился через плечо на ангар.

– Наши есть в самолете?

– Нет. – Карпатов пожал плечами. – Все ваши ушли на намаз. Обещались быть через полчаса. Мы как раз успеем все сделать.

– А зачем ты трап поднимал?

– Адель, да что с тобой? – Карпатов засмеялся. – Думаешь, мы вас покинем? Забыл, что у меня баки пустые? – Он проследил за взглядом афганца.

Тот очень пристально, стараясь не выдать испуга, смотрел на горючку, слитую посреди полосы. Вакуленко явно перестарался. Но Адель не герой и уж точно не упертый мусульманин. Он не пойдет один против пяти.

– Послушай, – Адель откашлялся. – Неужели Фарид никого не оставил с вами?

– Пойди и проверь. – Карпатов изобразил приглашающий жест. – Мне это тоже показалось немного странным. Очнись, Адель, куда мы денемся? Прогреем моторы, возможно, немного проедем по взлетке.

– Хорошо, Володя, давай, но только сильно не увлекайся. – Адель попятился, нервно сглотнул.

Затем он как-то косо улыбнулся, торопливо зашагал к зданию аэродрома, обернулся, перешел на бег, сначала на спортивный, а потом понесся сломя голову.

В запасе оставались мгновения.

Беззаботно посвистывая, Карпатов поднялся в самолет, где яростно бились картежники, и шепнул Глотову:

– Подними трап.

Тот кивнул, а командир корабля по стеночке протиснулся в кабину, упал в кресло, утер холодный пот. Часть лампочек на приборной панели опять погасла. Только индикатор первого мотора продолжал работать. Серега увлеченно щелкал тумблерами.

– Прибавить обороты, Серега. Шасси на взлетный режим. Сейчас Адель приведет толпу, мы должны успеть.

– Есть, командир.

Пневмоподвеска медленно поднимала грузный корпус транспортного самолета.

Худой охранник каким-то дальним участком мозга почувствовал неладное, повернул голову, вперился в Глотова и Вакуленко, которые делали вид, будто проверяют проводку.

– Угадывайте, господа, все остальное – ерунда! – Витька бросил карты, смахнул с носа жирную каплю пота.

Чернобородый талиб пихнул локтем жилистого напарника. Тот вернулся к игре, ткнул в одну из карт и не угадал. Надо же, какой конфуз! Охранники наперебой загалдели, а Витька засмеялся и отобрал у паренька кроссовки, проигранные ранее. Тому такой поворот событий решительно не понравился.

Он чуть не с кулаками бросился на жилистого напарника, но Витька со смехом встрял между ними и заявил:

– Господа, продолжаем игру! Что вы как дети? Не повезло сегодня – повезет завтра! – Он вновь раскладывал карты, сдувая с носа и ресниц предательский пот.

Пол под игроками мелко завибрировал. Жилистый тип вновь почувствовал подвох и посмотрел Глотову в глаза. Видимо, в голове у него что-то щелкнуло.

– Второй мотор работает, – глухо сообщил Серега.

– Включить третий. Машину на взлетную полосу.

– Есть машину на взлетную. – Руки плохо слушались Серегу, но он старался так, как никогда в жизни.

Самолет дрогнул и пополз по рулежке в сторону взлетной полосы. Охранники в салоне обеспокоенно завертели головами. Паренек испуганно уставился на пол, дрожащий под ногами. Второй талиб что-то спросил у третьего. Тот пожал плечами, и оба вопрошающе уставились на Витьку, вернее сказать, на маслянистую каплю пота, зависшую на кончике его носа. Она росла, бухла в полном соответствии с законом поверхностного натяжения.

– Все нормально, господа! – объявил Витька. – Все в порядке, так и должно быть! Смотрим внимательно сюда! – Он ловко тасовал карты.

Но в головы охранников уже вкрадывалась жуткая мысль. Возможно, их просто дурят? Бородач поднялся, глянул в открытый люк, увидел, как проползала мимо самолета чахлая зелень, и нахмурился. Под тюрбаном закипел упорный мыслительный процесс.

Встали двое других. Паренек растерянно вертел головой, жилистый талиб наступил на карты, едва не отдавив ладонь Витьке.

Тот отдернул руку, вскрикнул и спросил:

– Эй, господа, вы куда? А как же отыграться?

Чернобородый охранник кончил думать и направился к кабине. Дорогу ему заступил Глотов. Губы штурмана коверкала судорожная усмешка.

– Ну, чего вскочил, служивый? Все нормально, сказали же тебе человеческим языком.

Чернобородый талиб снова покосился на люк. Чахлые кустики ускорили движение. Это была явно не галлюцинация. Афганец скинул с плеча автомат, щелкнул до упора предохранителем, выставив автоматический огонь.

– Ну, зачем ты так, друг? – Глотов соорудил из усмешки какую-то конвульсивную улыбку. – Тихо, не надо паниковать, ситуация штатная.

Пока талиб не дослал патрон в патронник, он вдруг проворно отстегнул от автомата магазин и отбросил его в сторону. Афганец сперва не понял, потом опустил глаза на свою железку, ставшую бесполезной, все уразумел, но в физиономию ему уже летел тяжелый кулак!

Жилистый тип соображал слишком долго.

– Вали их, хлопцы, давай! – Вакуленко бросился на него и сбил с ног.

Они покатились по полу. Вакуленко яростно вцепился в автомат, впился зубами охраннику в руку. Тот взвизгнул, разжал пальцы. Образовался клубок из бешено мелькающих конечностей.

Паренек соображал крайне туго. Он схватил автомат, но забыл опустить переводчик огня и передернуть затвор. Юнец закричал от страха, стал давить на спусковой крючок, но автомат не стрелял.

Витька, сидевший перед ним в позе турка, боком нырнул ему под ноги, дернул за лодыжку, выводя из равновесия. Паренек ударился затылком о задраенный иллюминатор, но тут же вскочил. Хоть и дурак, а прозрел, представил, что будет с ним, если шурави убегут! Но автомата под рукой не оказалось. Витька с диким ревом налетел на него, повалил и начал лупцевать, куда только мог достать.

Свалка была страшная. Противники бились смертным боем.

Глотов дважды съездил по физиономии своему противнику, но и тот оказался крепким орешком, достал его прикладом в живот. Глотова согнуло пополам, но ярость уже вырвалась на волю! Они повалились, он схватил врага за горло, стал душить. У того глаза вываливались из орбит. Глотов надавил на них двумя пальцами, стал заталкивать обратно.

Вакуленко уступал. Его враг оказался слишком жилист. Они укатились в глубину салона, где валялись пустые ящики, месили друг дружку, трясли, орали на каких-то непонятных языках.

Витька съездил пареньку локтем по скуле, бросился за автоматом, с торжествующим ревом взметнул приклад, послал его в юное лицо. Но пацан заслонился руками, да и из Витьки боец спецназа был средненький. Удар пришелся по касательной, паренек метнулся, чтобы завладеть автоматом, но Витька отпрыгнул, обхватил затворную раму, занес приклад как дубину и пошел крушить на остатках горючего.

– Четвертый мотор есть, – монотонно пробубнил Серега, вдруг подпрыгнул и выстрелил пальцем в окно. – Командир, слева!

От здания аэропорта наперерез самолету несся грузовой «Урал». Его подбрасывало на ухабах, брезентовый тент болтался из стороны в сторону. На подножке висели двое, размахивали автоматами, грозно орали. За «Уралом» прыгал по кочкам легковой «УАЗ», ощетинившийся стволами. Следом скакали несколько всадников на черных конях, стегали их нагайками.

– Путь перерезают, командир! – Серега задыхался от волнения. – Не вырулим к началу полосы. Поздно уже.

«УАЗ» обогнал инерционный «Урал». Еще мгновение, и он выскочит на полосу. Гавкнула автоматная очередь. Тут же талибы стали стрелять из всех стволов, пусть и не прицельно.

– Взлетаем с середины, – спокойно возвестил Карпатов.

Серега изумленно уставился на него. Откуда, скажите на милость, такое спокойствие?

– Как с середины? – пробормотал он. – Ты что, Иваныч? Мы же скорость не наберем, хряпнемся на минное поле!

– А кто хотел красиво умереть? – Карпатов усмехнулся. – Не трусь, Серега, шучу, должны взлететь. Или мы не русские пилоты? Согреемся! – воскликнул он. – Все движки на полную!

Первый пилот заложил руль. Самолет угрожающе накренился, чуть не зацепил крылом бетонку. Машины приближались, талибы строчили из автоматов, не щадя ни патронов, ни ушей.

В салоне от резкого крена посыпались пустые ящики. Вакуленко откатился от своего соперника, и того накрыло с головой! Победно визжа, хохол собрал последние силы и грянул всей массой сверху. Дерево под ним трещало, ломалось. Он разбросал ящики, схватил за ногу основательно помятого талиба, резко выкрутил ее. Охранник перевернулся и шмякнулся носом в пол.

Вакуленко свалился на него сверху, вывернул руку до отвратительного хруста, начал бить содранным кулаком в основание шеи. Он бил и выл, бил и выл.

Били все. Витька, распаляясь, выкрикивал матюги, смеялся, плакал, методично превращая физиономию паренька в кровавый фарш. Усердно трудился Глотов. С его рук, прямо как у заправского мясника, стекала кровь. Чернобородый талиб пытался сопротивляться, но его движения слабели. Глотов не стал доводить дело до логичного финала, отшатнулся от афганца, сел на пол, вытер рукавом багровое от крови лицо.

– Мужики, тащите веревки, вязать их будем!

Он опомнился, захлопнул люк, повис на поручне, обводя поле брани зачумленным взором. Через какое-то время Глотов понял, что никому нет дела до каких-то там веревок, и побрел, держась за стеночку, в черноту салона. Были там веревки, это точно.

Дребезжащий самолет выехал на взлетную полосу ровно по центру, прямо под носом у всадников и машин, развернулся, не снижая скорости. Огонь не прекращался. Пули отскакивали от стального корпуса, как мелкий гравий. Всадники пришпорили коней, понеслись вскачь.

Вперед вырвался талиб с развевающейся бородой. Он поднял мощный карабин. Из ствола вырвался язычок пламени. Талиб бросил оружие в гнездо, стегнул коня. Погоня настигала самолет. Еще немного, и грузовик окажется под хвостом, а «УАЗ» вырвется вперед. Тогда ливень свинца окатит кабину!

– Включить форсаж, – приказал Карпатов.

– Понял, командир! – крикнул Серега. – Сейчас мы их сдуем.

Дружно взревели все четыре двигателя. Настоящий ураган прошелся по бетонной полосе! Всадника на лошади унесло куда-то в сторону, выбило из седла, закружило, швырнуло на обочину. Пронеслась по воздуху лошадь с растопыренными конечностями. Огненные струи разбросали остальных кавалеристов.

Один из них пытался поднять коня на дыбы, но его швырнуло на передок грузовика, несущегося сзади. Лобовое стекло окрасилось кровью. Машину тряхнуло, невезучий наездник свалился на бампер, оттуда – под колеса. Грузовик развернуло на девяносто градусов, сдуло тент. Мелькнуло скрюченное тело, отправляющееся в полет. Водитель успел нажать на тормоз.

Меньше повезло «УАЗу», который уже обгонял «Урал». Водитель не удосужился сбросить скорость, завертел баранку. Машина потеряла управление, кубарем покатилась по взлетке словно игрушечная, долбанулась о капот «Урала», улетела с полосы и взорвалась. Серое аэродромное поле украсил столб пламени.

Серега впился глазами в спидометр.

– Сто десять, Иваныч. Сто тридцать, сто сорок, сто шестьдесят.

Карпатов сжимал штурвал до боли, до судорог. Приближался конец полосы. Обычная бетонная загородка. За ней – приземистый сарай, дальше – голое поле, к которому меньше всего хотелось бы применить прилагательное «минное».

Появились в поле зрения расчехленные истребители. Возле них никого не было. Но от строений в глубине поля мчались к самолетам крошечные фигурки в летных комбинезонах.

Глотов лихорадочно вязал избитых талибов. Вакуленко кромсал штык-ножом веревки. Витька бегал по салону, собирая разбросанные автоматы.

Он нагнулся над окровавленным пареньком, извлек у него из кармана «Командирские» часы, залился зловещим смехом и заявил:

– Верну Иванычу. Вот обрадуется!..

Они вломились в кабину, возбужденные, окровавленные, гремя трофеями, рассредоточились по местам.

– Иваныч, мы свободны!.. – пролаял Глотов и осекся, в ужасе уставился на бетонную загородку, летящую в глаза.

– Двести, – бормотал Серега. – Двести двадцать. Командир, двести восемьдесят не наберем!

Не набрали. Серега оказался провидцем.

– Да и хрен с ними! – На отметке «двести сорок» Карпатов чиркнул большим пальцем по носу, потянул штурвал на себя. – Поехали, славяне. Закрылки на полную!

Закрылки резко опустились. Самолет, натужно взвыв, оторвался от земли почти вертикально. Воздушным потоком снесло крышу ангара, полетели сено, солома, трухлявые доски. Распахнулся ослепительно синий, бескрайний простор.

Захлебнувшись от натуги, самолет сбросил обороты и пошел к земле. За спиной осталось минное поле, показалась овечья отара. Глупые животные бросились врассыпную. Пастух запрокинул голову, смотрел на ревущее чудовище. Он пригнулся, когда оно пролетело прямо над ним, бросился подбирать слетевший тюрбан.

– Нет! – завопил Вакуленко. – Только не это! Падаем! Владимир Иванович, мы же падаем!

– Летим. – Карпатов засмеялся. – Планируем! Скорость? Да помогите мне, ребята, не спите!

– Двести! – выкрикнул Серега. – Двести двадцать, двести пятьдесят!

Карпатов снова потянул на себя руль. Самолет шел низко, вспахивая за собой землю, сметая саманные хибары, но дрогнул и начал медленно набирать высоту. Разверзлась безоблачная синь, отдалялась недружелюбная земля.

– Кажись, все, – пробормотал Вакуленко, не веря своим словам и ощущениям. – Летим, хлопцы.

– Летим-летим, – пробормотал Карпатов и вдруг засмеялся. – На, второй пилот, держи. – Он бросил Сереге сложенную плотную бумагу.

– Е-мое! – Тот развернул листок. – Это же карта. Откуда, Иваныч?

– Марик привез. Ну, в общем…

– Да ладно. – Серега отмахнулся, глянул на командира как-то украдкой, стыдливо. – Куда летим, командир? На север? Тут до Душанбе недалеко. Они же наши пока, таджики?

– На восток летим, – решительно возразил Карпатов. – Только на восток. В Дубаи через Пакистан. Талибы за нами на север полетят. Попутного им ветра.

– Но нас собьют на границе, – очнулся Глотов.

– Держи. – Карпатов бросил Витьке вторую бумажку. – Здесь полетные коды. Передавай с борта четырнадцать двадцать семь.

Он снова потянул штурвал на себя, и самолет послушно взмыл в ослепительную лазурь. Приближалась вереница косматых облаков, словно кучка кочевников на верблюдах. Летчики молчали.

Только Витька звенящим от волнения голосом наговаривал в микрофон:

– Внимание, Исламабад, я русский борт четырнадцать двадцать семь. Диктую контрольный код. Внимание, Исламабад, я русский борт…

Самолет входил в облака. Летчики по-прежнему молчали, измученные, выжатые, потрясенные.

Потом Вакуленко провел трясущейся рукой по шее и пробормотал холодеющими губами:

– Хлопцы, то чирей был, чи шо?.. Нема его!

– А ты говорил – родинка. – Серега покосился на него. – Мутируешь, Роман. Чирей после драки пропал.

Никто не смеялся. Не было сил. Зону облаков они проскочили за считаные минуты, снова распахнулся голубой экран.

– Ну, что, ребята? – негромко спросил Карпатов. – Как настроение? Полетим еще когда-нибудь в Афганистан?

– Полетим, – зловещим шепотом ответствовал Серега. – На «ТУ-160», с полной загрузкой. И чтобы прицепили все шестнадцать крылатых ракет с атомными боеголовками.

Вакуленко вдруг громко зарыдал, уткнулся носом в приборную доску, замолотил по ней руками, завыл белугой. Все угрюмо уставились на него. Глотов взметнулся, побежал в салон, стал лупить ногами талибов, приходящих в сознание. Они кричали от страха и боли. Глотов тоже вопил, срывая голос, потом иссяк, рухнул на колени рядом с пленными, уставился в черноту салона.

Витька защелкал кнопками и заорал в микрофон, адресуясь явно афганскому диспетчеру:

– Юсеф, сука! Чтоб ты сдох! Чтоб вы все там сдохли! Получили, да?! Получили?! – Он тоже иссяк, откинул голову, оскалил зубы, то ли смеялся, то ли плакал.

Серега справился с судорогой, коверкающей лицо, повернулся к командиру, но долго не мог смотреть ему в глаза, хотя прикладывал нечеловеческие старания. Он глядел то на руки, то на затылок, то куда-то мимо.

Карпатов же напряженно всматривался в лобовое стекло. По лицу его катились слезы.

– Ты в порядке, командир? – прошептал Серега.

– Да, конечно. – Карпатов поспешно смахнул слезу, улыбнулся дрожащими губами. – Посмотри, какое небо, Серега. Ты когда-нибудь видел такое небо?

16 августа 1996 года летчики российского транспортного самолета «Ил-76Т» улетели из Афганистана. После посадки в аэропорту города Дубаи экипаж был передан сотрудникам российского посольства и вскоре переправлен на родину.

Афганцев, находящихся в угнанном самолете, власти Эмиратов передали представителям движения Талибан. Настоятельные просьбы охранников не делать этого не были приняты во внимание. Их расстреляли через несколько минут после выдачи.

В 1997 году летчику первого класса В.И. Карпатову было присвоено звание «Герой России». Президент Российской Федерации по просьбе пилотов на церемонии не присутствовал. Награды получили все члены экипажа.

В сентябре 1999 года были взорваны жилые дома в Москве и Волгодонске.

11 сентября 2001 года самолеты, захваченные террористами, врезались в башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке и в здание Пентагона в Вашингтоне.

23 октября 2003 года в Москве было захвачено здание театрального центра на Дубровке.

В марте 2004 года взорван пассажирский поезд в Мадриде.

1 сентября 2004 года террористы захватили школу в Беслане, при освобождении которой погибло более трехсот мирных жителей. Большинство из них – дети.

Режим талибов просуществовал в Афганистане до ноября 2001 года. После того как власти Талибана отказались выдать американцам так называемого террориста номер один Усаму бен Ладена, авиация Соединенных Штатов нанесла бомбовые удары по Афганистану. Американцев активно поддержали войска Северного Альянса, которым удалось вытеснить талибов изо всех крупных городов.

Но и в наши дни обстановка в стране далека от спокойной. Исламские фанатики активно противостоят оккупационным войскам и собственному народу. Судя по упорству и фанатизму его приверженцев, движение Талибан будет существовать очень долго.

Content

Андрей Орлов
Экипаж. Предельный угол атаки