Магда Сабо

Дверь

Данное издание выпущено в рамках программы «Современная зарубежная литература» Института «Открытое общество. Фонд Содействия» (OSIAF Moscow) при поддержке Центра по развитию издательской деятельности (OSI — Budapest), а также при содействии Фонда «Венгерская книга».

Дверь

Мне редко что-нибудь снится. А если все-таки приснится — вскинусь вся в поту и упаду опять на подушку, дожидаясь, пока уймется сердце, размышляя о всесильной, необоримой магии ночи. В детстве и юности я никогда не видела снов — ни хороших, ни дурных, а под старость накатывают и накатывают волны прошлого, вынося его страшные пугающие сгустки. Потому они и страшны, что спрессованнее, трагичнее пережитого. Наяву ничего ведь со мной не случалось, отчего теперь я с воплем просыпаюсь.

Сны мои в точности повторяют друг друга. Собственно, это всегда один и тот же сон. Стою на нижней площадке у выходной двери с толстыми непробиваемыми стеклами в железном решетчатом переплете, стараясь ее отпереть. Наружи, на улице — машина «скорой помощи». Через стекло вижу зыблющиеся силуэты врача и сестер, их неестественно расплывающиеся лица в радужных ореолах, наподобие луны в тумане. Ключ поворачивается, но замок не открывается, хотя надо как можно скорее впустить их к больной, чтобы не опоздали. Дверь не поддается, несмотря на все мои усилия, будто намертво впаялась в железную раму. Зову за помощь, но никто не отзывается, ни с одного этажа: не слышат. Да и как услышать: мне ни звука не удается издать! Только рот разеваю, словно рыба, вытащенная из воды. Это уже верх ужаса в моем страшном сне: сознание, что не только дверь не повинуется мне, но и язык.

Будит меня обыкновенно мой собственный крик. Я зажигаю свет, пытаясь побороть удушье, которое мучает всегда после такого пробуждения. Вокруг — знакомая обстановка: спальня, семейный фотоиконостас на стене. Мои всевидящие, всепонимающие предки в тугих стоячих воротничках, в шитых серебром доломанах по моде венгерского барокко или бидермейера. Они одни могут засвидетельствовать, сколько раз по ночам сбегала я вниз отпирать, сколько раз думала, вслушиваясь в звуки, которые доносились с притихшей улицы, к шелесту веток, шороху прошмыгнувшей кошки: а что как опять не сумею открыть, не поддастся замок?

Фотографии, они все знают, помнят — особенно то, что я больше всего хотела бы позабыть: случившееся уже не просто во сне. Как однажды, один-единственный раз, не в ночном обескровленном мозгу, а среди самого что ни на есть бела дня, дверь передо мной отворилась; дверь, которую, невзирая ни на что, даже на пожар, никому не открыла бы прятавшая там, за ней свою беспомощность, бедственное свое одиночество. Ключ от того замка доверен был только мне, владелица его полагалась на меня больше, чем на самого Господа Бога. А я в ту роковую минуту как раз и возомнила себя божеством: добрым, здравомыслящим, мудрым и предусмотрительным. Обе заблуждались: она, знавшая меня, и я, зазнавшаяся. Теперь-то, положим, уже все равно, прошлого не воротишь. Так что можете являться, вы, эринии[1], в косынках с красными крестами поверх своих трагических масок, в казенных текстильных ботинках на высоких, как котурны, каблуках; можете становиться в ряд у моей постели со своими карающими снами, этими своими обнаженными обоюдоострыми мечами. Каждый вечер гашу я свет, готовая к вашему приходу, — и, только засну, в ушах уже дребезжит звонок, при звуке которого непостижимый ужас гонит меня к нипочем не открывающимся дверям.

Вероисповедание мое не признает индивидуальной исповеди. Все мы, так или иначе преступая божественные заповеди, каемся в своих прегрешениях устами пастора и получаем отпущение, не вдаваясь в явные и тайные подробности. Но я хочу дать в них полный отчет.

Не Богу, который и без того прозревает мою душу, и не теням, немым свидетелям моих снов и каждого моего часа, а людям. Я не робела в жизни — и так же, не трепеща и не лукавя, надеюсь встретить и свою смерть. Но для этого прежде надо сказать всю правду: это я убила Эмеренц. И пусть хотела ее спасти, а не сгубить, это уже ничего не меняет.

Договор

Когда мы договаривались в первый раз, я все пыталась заглянуть ей в лицо, но она к вящему моему смущению избегала моего взгляда. Стояла передо мной неподвижно, как изваяние, но не выпрямясь, а слегка понурясь — даже лба почти не видно. Я тогда еще не знала, что без платка увижу ее лишь на смертном одре, а до тех пор неизменно будет ходить, точно ревностная католичка или еврейка в субботний день, которой вера запрещает приближаться к Господу с непокрытой головой. Было лето, совсем тепло, и она под лиловеющим закатным небом как-то не смотрелась в своем платке в саду, особенно среди роз. Каждого человека можно уподобить какому-нибудь цветку, и розы с их почти беззастенчивой карминной откровенностью были не той, не ее средой; роза — не целомудренный цветок. Что Эмеренц не такая, я почувствовала сразу, еще ровно ничего о ней не зная и меньше всего — какая же она именно.

Ее сдвинутый на лоб головной платок совершенно затенял глаза, гораздо позже я обнаружила, что они голубые. Неизвестно было и какие у нее волосы, но этого я так и не узнала, пока Эмеренц оставалась Эмеренц. Эти предвечерние минуты очень были важны для нас обеих: надо было решить, принимаем ли мы друг друга. Всего несколько недель, как мы обосновались с мужем на этой квартире, гораздо более просторной, чем прежняя. В той, однокомнатной, мне и не требовалась помощь, чтобы поддерживать порядок, тем более что моя застопорившаяся на десять лет писательская карьера[2] тогда только-только продолжилась. Теперь же, на новом месте, писательство опять стало главным моим занятием со всеми его открывшимися возможностями и бесчисленными, то приковывающими к столу, то гонящими из дома обязанностями. Вот почему я с этой молчаливой пожилой женщиной и стояла в палисаднике. К тому времени стало совершенно ясно: опубликовать наработанное за годы молчания и осуществить остальные замыслы вряд ли удастся, если на кого-нибудь не переложить домашнее хозяйство.

И едва мы сюда перебрались со своей необъятной библиотекой и еле вынесшей переезд ветхой мебелью, как я тотчас взялась подыскивать себе помощницу. Разузнавала у всех кругом, пока наконец одна моя бывшая соученица не сняла с нас этой заботы. Есть, мол, одна женщина, которая вот уже много лет ведет хозяйство у ее сестры, пожилая, но любой молодой стоит. Вот ее можно спокойно рекомендовать, выкроила бы только для нас время. Полная гарантия, что ни мужчин не будет водить, ни курить, дом не спалит и не унесет ничего. Скорее сама принесет, если ей у вас приглянется: страстная охотница дарить. Незамужняя и замужем не была, детей тоже нет, только племянник регулярно ее навещает да какой-то полицейский офицер; всеобщей любовью пользуется в округе. Словом, тепло, уважительно Отозвалась о ней, добавив: Эмеренц еще и консьержка, лицо почти официальное, и в заключение выразила надежду, что и мы ей понравимся, а если уж нет — ни за какие деньги не пойдет.

Начало нашего знакомства было, однако, не очень обнадеживающим. Просьбу мою заглянуть к нам при случае и переговорить Эмеренц встретила довольно нелюбезно. Нашла я ее во дворе того самого дома, где она жила в качестве привратницы, поблизости от нас. Дом ее даже виден был с нашего балкона. Она как раз затеяла большую стирку, совсем на допотопный манер: в эту и без того палящую жару кипятила на открытом огне белье в большом чане, приподымая паркие простыни длинной деревянной веселкой. Пламя озаряло всю ее высокую, крепкую еще, несмотря на возраст, фигуру. Полной ее нельзя было назвать, скорее была она широкая в кости, рослая и мощная, как валькирия, и платок увенчивал голову, что твой шишак. Зайти к нам она согласилась, и вот мы стоим с ней под вечер в саду. Пока она молча слушает мои объяснения, что ей придется у нас делать, мне другое приходит на ум: никогда я не могла принять сравнение лица с озером, встречающееся у романистов прошлого века. И вот в который раз посрамлена в своем недоверии к классикам. Лицо Эмеренц если с чем и можно сравнить, так именно с невозмутимой, незыблемой предутренней водной гладью.

Трудно было понять, насколько ее устраивает мое предложение: ни в месте, ни в деньгах она не нуждалась и всей своей безмолвной позой словно давала понять, что это мне страшно важно ее заполучить. Даже ответ мне дала, не подымая глаз, и на бесстрастной глади ее будто клобуком затененного лица ровно ничего не отразилось. Дескать, мы еще к этому вернемся, пока трудно сказать. Правда, одно из мест, где она работает, ей не по душе: муж и жена пьющие, взрослый сын совсем отбился от рук, родителям не помогает. Но, может, и у нас буянят, пьют… вот если кто заверит, что это не так, можно будет подумать.

— Я на кого попало не стираю, — со всей серьезностью заявила она своим звонким высоким голосом.

Я слушала в тупом удивлении. Впервые вдруг кому-то понадобилось поручительство за нас.

Эмеренц, видимо, давно попала в столицу, потому что лишь мое лингвистическое образование позволило мне угадать по ее произношению, что она откуда-то из моих родных мест. Не с Хайдушага[3] ли, полюбопытствовала я, думая обрадовать ее таким вопросом, но Эмеренц только кивнула: да, из Надори; вернее, из смежной деревни, Чабадуля; но тут же переменила тему, показывая, что не имеет ни малейшего желания об этом распространяться, слишком-де навязчив, неуместен мой интерес. Несловоохотливость ее, как и многое другое, вполне обнаружилась, впрочем, гораздо позже, с годами. Гераклита[4] Эмеренц не изучала, но оказалась поопытнее меня, которая не упускала случая побывать в городе своей юности: устремиться в поисках ушедшего, невозвратного под сень прежних улиц, давнего домашнего очага — и не найти, конечно, ничего. Река былого — где она катила теперь свои воды, увлекая за собой черепки и моей прошлой жизни? Эмеренц была достаточно мудра, чтобы не гнаться за несбыточным. Она свои уцелевшие силы сберегала, чтобы, насколько возможно, сохранить себя для настоящего. Но понимание всего этого пришло ко мне не скоро, оставалось пока в туманном далеке.

Тогда же, впервые услышав два эти названия — «Надори» и «Чабадуль», я только почувствовала, что лучше этого не касаться, тут какое-то табу. Ну что ж, поговорим, коли так, о вещах более конкретных. И я предложила условиться о плате, подумав, что для нее это существеннее: но она и слышать не захотела, сказав, что решит, когда составит себе представление, насколько мы опрятны и аккуратны — какая потребуется работа. Попробует сначала порасспросить — не мою подругу, конечно, она лицо слишком заинтересованное; а уж после зайдет, даже если отзывы окажутся неблагоприятными. Я на минуту заколебалась, глядя ей вслед: старуха явно с причудами; не стоит, пожалуй, и нанимать, лучше будет для нас обеих. Еще не поздно крикнуть: не надо, мол. Я не крикнула. И какую-нибудь неделю спустя Эмеренц опять явилась. Мы, правда, и перед тем встречались на улице, но она только поздоровается и мимо, как бы не желая торопить события; ни навязываться, ни отступать прежде времени. Выйдя на звонок и увидев ее, одетую по-праздничному: в красивом черном шерстяном платье с длинными рукавами, в лакированных туфлях с пряжками — я сразу поняла, что это должно значить, и провела ее в комнаты в полном замешательстве от своего более чем легкого летнего наряда. Будто продолжая только что прерванный разговор, но не сводя взгляда с моих голых плеч, Эмеренц сообщила, что с завтрашнего дня приступает к работе — и к концу месяца сможет сказать, сколько ей платить. Я уж и тому рада была, что хоть муж в жилете и при галстуке, его, по крайней мере, не в чем упрекнуть. Он и в тридцатиградусную жару не изменял своим приобретенным еще в Англии довоенным привычкам. Рядом с ними я выглядела представительницей какого-то более примитивного, малоразвитого племени, которой они, будто по обоюдному соглашению, желали показать, как приличествует держаться и одеваться человеку цивилизованному. Да, уж если кто походил на Эмеренц по части соблюдения принятых норм, так это мой муж. Может, потому и не могли они долго сблизиться по-настоящему друг с дружкой.

Эмеренц подала руку ему, потом мне, хотя по возможности избегала рукопожатий. Бывало, протяну ей руку, а она отстранит нетерпеливым движением, будто отгоняя муху. Но в тот вечер не мы ее «нанимали», это было бы против ее правил, а она с нами ударила по рукам. И уходя, пожелала доброй ночи «хозяину». Тот только посмотрел недоумевающе ей вслед: трудно было бы на целом свете найти кого-нибудь, к кому так не подходило это прекрасное в общем слово. Немало времени прошло, прежде чем он, несколько привыкнув к новому своему прозванию, стал на него откликаться, хотя иначе она никогда к нему и не обращалась.

Соглашение наше не устанавливало продолжительности ее рабочего дня, равно как точного времени прихода и ухода. Иногда мы целый день ее не видели, только в одиннадцать вечера заявится; но тогда уж, не заглядывая к нам в комнаты, до рассвета будет прибираться на кухне и в чулане. Или на полтора суток лишит нас душа, замочив в ванне ковры. Непредсказуемые ее появления отличались зато редкостной производительностью. Старуха двигалась безостановочно, как робот, не щадя себя ворочала неподъемную мебель — нечто сверхчеловеческое чудилось в ее почти устрашающей силе и работоспособности, тем более что и не было прямой нужды брать столько на себя. Видимо, в работе находила она единственное удовлетворение и, не умея ничем иным занять себя в свободные часы, отдавалась ей целиком. И все, что ни делала, снуя по квартире, выполняла она безукоризненно — и по большей части молча. Не только что не болтая или приставая, но прямо-таки избегая лишних слов. Эмеренц оказалась требовательнее, чем я ожидала. С нас спрос был велик; но велика была и отдача. Если ждали гостей или неожиданно приходил кто-то, она неизменно предлагала свои услуги, которые я, правда, большей частью отклоняла, не желая в нашем дружеском кругу выдавать, что я в собственном доме не хозяйка. Ибо хозяином в глазах Эмеренц слыл только муж; меня же она вообще никак не называла: ни «сударыней», ни «госпожой писательницей» — не могла найти подходящего обращения, пока окончательно не определила для себя, кто я, какое место занимаю в жизни. И понятно: без ясного представления не может быть и точного обозначения.

Эмеренц являла собой пример совершенства решительно во всем, иногда, к сожалению, просто-таки подавляя меня своим абсолютным превосходством и отвергая все мои робкие попытки поблагодарить, недвусмысленно давая понять: не нуждаюсь ни в каком одобрении. Нечего, мол, ее хвалить, сама прекрасно отдает себе отчет в своих достоинствах. Ходила всегда в вылинявшем будничном платье, на работе надевая передник; в черном — только в исключительных случаях и по праздникам. Бумажных носовых платков не любила, употребляя туго, до хруста накрахмаленные полотняные. И я была донельзя счастлива, сделав открытие, что и у нее свои слабости есть. Например, без всякой видимой причины впадет вдруг во мрак, часами не отвечая ни на какие вопросы. А при первом ударе грома и вспышках молнии бросала все и без всяких объяснений бежала домой: страшно боялась грозы.

— Старая дева, не может без причуд, — делилась я с мужем.

— Это не причуда, это что-то другое, — качал он головой. — Напугана, как видно, на всю жизнь; только не говорит, чем. Считает, что нас это не касается. Ведь мы о ней и не знаем толком ничего. Разве она хоть что-нибудь рассказывала о себе? Вспомни-ка. Эмеренц — не из болтливых.

Больше года она уже проработала у нас, когда пришлось однажды попросить ее получить за меня посылку, которую должны были доставить. Муж занят был, принимал экзамены, меня только в тот день мог принять зубной врач. Я прикнопила к двери записку для рассыльного, куда и кому в наше отсутствие отнести посылку, и побежала к Эмеренц, позабыв ей сказать, пока она у нас убирала. Она только что ушла, нескольких минут не прошло. Постучалась к ней — никакого ответа, хотя за дверью слышно было какое-то копошение. Ничего удивительного, впрочем: дверь у нее всегда бывала закрыта, к этому все привыкли. Не успеешь «Отче наш» прочесть после ее ухода, уже запрется у себя на все запоры. Я крикнула: откройте, мол, спешу очень, хочу вам что-то поручить. Ответом было по-прежнему молчание. Но стоило сильнее подергать за дверную ручку, как Эмеренц выскочила — с таким видом, будто вот-вот меня ударит. Захлопнула за собой дверь да еще прикрикнула: что это я ее беспокою в нерабочее время, не было такого уговора! Я стояла вся красная от этого незаслуженного крика. Уж если она по какой-то неведомой причине оскорблена тем, что дерзнули вторгнуться в ее территориальные воды, могли бы и потише объясниться. Запинаясь, выдавила я свою просьбу. Она ждала, глядя на меня в упор такими глазами, точно я сейчас всажу в нее нож. Ну хорошо. Нет так нет. С кратким «до свиданья» я повернулась и пошла, отзвонила врачу и после ухода мужа осталась ждать рассыльного, не находя себе ни места, ни занятия. Даже чтение не помогало. Одно вертелось на уме: что я такого сделала, какую неловкость допустила? Откуда этот страстный, вызывающе враждебный тон, совсем не свойственный ей, обычно такой сдержанной, почти сухо официальной?..

Муж в обычное свое время не вернулся, остался после экзамена с классом, и в довершение всего посылку вообще не принесли. Я долго прождала одна и как раз перелистывала какой-то альбом с репродукциями, когда раздался звук поворачиваемого в двери ключа. Но привычных приветственных слов, которые возвещали о приходе мужа, не последовало. Это была Эмеренц, видеть которую в этот малоприятный вечер я вовсе не жаждала. «Успела, значит, поостыть. Пришла теперь прощения просить», — подумала я. Но она, не заглянув ко мне, повозилась на кухне и без единого слова удалилась, щелкнув замком. По возвращении мужа я вышла на кухню за нашим всегдашним ужином — кефиром — и обнаружила в холодильнике блюдо с поджаренными цыплячьими грудками, которые были предварительно нарезаны — и с высокопрофессиональной, прямо-таки хирургической тщательностью вновь составлены из ломтиков. На другой день хотела я возвратить вымытое блюдо — с благодарностью за примирительное подношение. Но она не только никакого «пожалуйста» или «на доброе здоровье» не сказала, но и само блюдо отказалась взять. Так оно до сих пор у меня. А когда много позже я по телефону стала домогаться, где же обещанная посылка, из-за которой пришлось бесполезно проторчать дома целых полдня, обнаружилось, что она в чулане под нижней полкой! Эмеренц принесла ее вместе с цыпленком, продежурив перед тем у ворот до прихода рассыльного и передав в точности мое поручение. Положила — и удалилась молчком. Это происшествие послужило для нас важным предупреждением, и я после не раз себе напоминала: Эмеренц немножко того, надо считаться со своеобразным складом ее ума.

В этом меня еще больше укрепили разные слухи; особенно — услышанное от одного из жильцов ее дома, налогового инспектора, который на досуге занимался еще и разными поделками, слывя у соседей толковым умельцем, мастером на все руки. По его рассказу, сколько он там ни живет, побывать у Эмеренц еще никому не удавалось; дальше площадки перед дверью она никого не пускает и сердится, если ее неожиданно вызовут за чем-нибудь. Кошку свою тоже не выпускает, держит взаперти. Слышно иногда мяуканье из-под двери; но внутрь не заглянешь. Даже на окнах ставни, которые она никогда не открывает. Кто ее знает, что уж у нее там, в квартире, какие ценности, кроме кошки, только закрываться вот так — не лучший, во всяком случае, способ их хранить, как раз и может навести на подозрения. Возьмут еще да и убьют в один прекрасный день… Далеко никуда не уходит, разве кого из знакомых проводит в последний путь; но и с похорон летит стремглав домой, будто опасность какую предотвратить. Так что не надо особо обижаться, если не пускает; она вон и собственного племянника, Йожи, сына ее младшего брата, и того подполковника, в холле перед дверью принимает — и летом, и зимой. Те уже давно усвоили, что дальше им тоже хода нет и только посмеиваются; привыкли.

Составлялся довольно мрачноватый портрет, и мне только еще больше стало не по себе от этого рассказа. Как это можно вынести такое затворничество?.. И если уж кошку держать, почему же совсем не выпускать бедное животное?.. Там ведь у них огороженный палисадник. И я продолжала считать Эмеренц не вполне нормальной, пока не услышала от ее преданной обожательницы, вдовы одного лаборанта, Адельки, целую эпически обстоятельную историю. Оказывается, самая-самая первая кошка Эмеренц, ярая охотница, сильно поубавила когда-то число голубей у одного разводившего их жильца, который в войну переехал к ним в дом. И он взял и радикальнейшим образом это пресек. Когда Эмеренц стала объяснять, что кошки — не университетские профессора, слов красивых не понимают и даже сытые будут охотиться, такой уж, к сожалению, нрав у них, он без дальних разговоров, даже не попросив держать неугомонную охотницу дома, поймал ее и повесил прямо у хозяйки на двери. И еще форменную нотацию прочел Эмеренц, замершей по возвращении у окоченевшего трупа. Вынужден, мол, своими средствами положить конец покушениям на единственный гарантированный источник дохода и пропитания для семьи.

Молча вынула Эмеренц кошку из проволочной петли — он, душегуб, не веревкой, а проволокой удавил ее (ужасное зрелище — этот труп с разинутой пастью!) — и закопала в палисаднике; но, как на грех, прямо в свежей еще могиле г-на Слоки, которого не успели перезахоронить. Ее из-за этого даже в полицию вызывали, кошкодав донес; но, к счастью, замяли дело. Все эти меры не пошли, однако, голубятнику впрок. С Эмеренц ему так и не удалось разругаться по-настоящему, та его просто перестала замечать и по домовым, жилищным надобностям сносилась с ним через мастера-умельца, как через парламентера. Голубей же словно какая-то зловещая солидарность потянула за собой: один за другим стали дохнуть. Опять явилась полиция: теперешний подполковник, который навещает Эмеренц, тогда еще младший лейтенант. Владелец голубей обвинил ее, будто она их травит. Вскрытие, однако, этого не подтвердило, никакой отравы в желудках птиц не нашли. Районный ветврач установил, что гибнут они от какого-то неизвестного вируса, так что нечего зря беспокоить соседей и власти.

И тогда весь дом восстал против кошачьего палача. Муж и жена Бродаричи, самые уважаемые жильцы, подали в совет жалобу на то, что постоянное воркование не дает спать по утрам; умелец заявил, что голуби весь балкон ему загадили; инженерша — что у нее из-за них аллергия. Все жаждали серьезного наказания, настоящей кары за повешенную кошку. Но совет к общему разочарованию ограничился лишь строгим предупреждением голубятнику вместо того, чтобы обязать распустить свою стаю.

Однако не замедлила и кара. На вновь приобретенных голубей напал тот же загадочный вирус. Голубятник опять попытал удачи в полиции. Но на этот раз вместо экспертизы младший лейтенант просто крепко его отругал: мы, мол, и так заняты по горло, не до ваших кляуз дурацких. И тот наконец сделал для себя вывод: предал Эмеренц через дверь вечному проклятию и, расправясь напоследок — уже тайком — с ее новой кошкой, вымелся со своими голубями в зеленую пригородную зону. Но и после все донимал оттуда Эмеренц анонимными поклепами. Она же с таким здравым незлобливым юмором воспринимала его подвохи, что и совет, и полицию к себе расположила. Там привыкли, что ее персона особенно притягательна для кляузников, как вон для молний — магнитная гора, и не давали наветам хода. Все, вплоть до начинающих инспекторов, просто складывали, махнув рукой, в досье одну анонимку за другой, сразу, по излюбленным словечкам, кудряво-обстоятельной манере изъясняться, узнавая голубятника. Изредка кто-нибудь и заглянет к ней, но просто так, кофе выпить, поболтать. А быстро повышаемый в звании подполковник — тот прямо повадился в гости к ней ходить. И когда назначат к ним в отделение новенького, тут же приведут познакомить; она поджарит колбасы, блинчиков напечет или пышечек соленых, кто что любит; расспросит, если тот из провинции, про его деревню, деда-бабку, про оставленную семью. Они уж и не передавали ей всего, что писали на нее, зачем попусту раздражать: что евреев якобы вылавливала и выдавала в войну, а сейчас тайный передатчик прячет, шпионские сведения американцам передает — и вдобавок скупает и укрывает краденое. Собственно, только после Аделькиного рассказа я успокоилась. И уж окончательно, когда — из-за потерянного удостоверения личности — пришлось зайти в полицию. Мимо как раз проходил подполковник и, услыхав имя и адрес, которые я диктовала, предложил посидеть у него, пока заполняется новое удостоверение. Я думала, с книгами моими знаком, поэтому так предупредителен, но ошиблась. Его интересовала только Эмеренц: она ведь, кажется, теперь у нас работает; как поживает, что поделывает? И как там дочка ее племянника (о существовании которой я и понятия не имела), вернулась ли из больницы домой?..

Наверное, поначалу я просто боялась Эмеренц. Больше двадцати лет пользовались мы ее услугами, но в первые пять не требовалось никаких особо точных инструментов, чтобы измерить расстояние, на которое она подпускала нас к себе. Я легко схожусь с людьми, охотно вступаю в разговор даже с незнакомыми. Эмеренц же хорошо, если два слова проронит, и то самых необходимых. Вечно ей некогда, обязательно у нее, поглощенной своей прямой, на совесть исполняемой работой, найдутся и другие планы и дела, которые занимали весь ее день без остатка. К ней на площадку, как на телекс стекались все новости, обо всем узнавала она первая, даром что никого не пускала за порог: о скандалах и смертях, о катастрофах и радостных событиях. Особое удовлетворение доставляло ей ходить за больными. Чуть не каждый день попадалась она мне на улице с большой миской под крышкой; я сразу понимала: еду кому-то несет, о ком толкуют, что совсем без сил, хорошо бы подкормить. Непременно приметит, где в ней нужда. Что-то такое от нее исходило, располагавшее к откровенности, и с ней делились, даже не рассчитывая на взаимность; зная, что ничего, кроме уже известного или банальных общих мест не получат в ответ. Политикой она не интересовалась, искусством и того меньше, в спорте не разбиралась — и сплетни о супружеских изменах выслушивала, воздерживаясь от собственных суждений. Охотнее всего обсуждала виды на погоду, поскольку ее отлучки на кладбище впрямую зависели от того, не соберется ли гроза, чего она, как сказано, боялась смертельно.

Погода, впрочем, не только влияла на эти, так сказать, общественные обязанности. Она определяла и все ее осенне-зимнее времяпрепровождение. Ибо тут уже ее прямым врагом становились осадки. Снег она бралась убирать, например, почти по всей улице; даже последние известия послушать не оставалось времени, разве что поздно ночью или ранним утром. Погоду, правда, можно было узнавать и по звездам. Она их отлично знала, многие даже по названиям, слышанным от стариков. Блеск их, яркий или притуманенный, позволял ей угадывать даже такие природные изменения, которые не всегда успевал предсказать и метеопрогноз. Перед целыми одиннадцатью домами подряжалась она чистить тротуары и, выходя на уборку, преображалась до неузнаваемости. Вместо начищенных до блеска туфель — резиновые сапоги и на самой навернуто все, что только можно; прямо как огромная тряпичная кукла. В снежные зимы она, казалось, вообще днюет и ночует на улице, совсем не ложась, как прочие смертные. Так оно, собственно, и было, такой предмет обстановки, как кровать, у нее, в сущности, отсутствовал. Умывшись, переодевшись, присядет просто на крохотное канапе, прозываемое «гнездышком влюбленных». Так и дремлет: мол, только в сидячем положении отдыхает — и спина ныть перестает. А лежа сразу нападает слабость и начинает кружиться голова.

Конечно, в сильный снегопад и сидя не удавалось отдохнуть. Пока до четвертого дома расчистишь тротуар, у первого опять занесет. Так и перебегала Эмеренц туда-сюда в своих непомерно больших сапогах и с метлой выше ее роста. Мы уже привыкли, что в такие дни она к нам не заглядывает, и я не делала ей замечаний, какой смысл. Все равно она возразила бы на это: крыша есть над головой, вот и подождете, пока освобожусь; всегда честь по чести убираю, небось успею наверстать. А пока вам и самой не вредно бы поразмяться. Что тут возразишь?! И едва прекратится снег, Эмеренц опять тут как тут. Приведет квартиру в образцовый порядок и без всяких объяснений оставит на кухонном столе какое-нибудь жаркое или целый противень медовых пряников. Подношение, которое (как и тот искусно приготовленный цыпленок после ее непонятной грубости) словно гласило: вот вам за терпение, примерное поведение; будто мы еще дети и диету оба не соблюдаем.

Не знаю, как уж она успевала все, но только без дела не сидела никогда. Не подметает, так с миской своей к кому-то поспешает. Или хозяина потерявшейся собаки разыскивает, а не удастся — еще куда-нибудь пристроит найденыша. Так или иначе, кошки, собаки, слонявшиеся в поисках пищи среди мусорных баков, вдруг куда-то исчезали, и больше их уже поблизости не видели. Работала она много, сразу в нескольких местах, и зарабатывала немало, но чаевых никогда ни в какой форме не принимала. Это еще было доступно моему пониманию, но почему от подарков отказывается? Вот чего я никак не могла себе объяснить. Дарить старуха предпочитала сама и всякие презенты — не с улыбкой даже, а с раздражением — отклоняла. Сколько лет возобновляла я свои попытки в надежде, вдруг да смягчится на этот раз, но натыкалась на грубый отказ: обойдусь, мол, без ваших подачек. Оскорбленная до глубины души, прятала я конверт… а муж еще и потешался надо мной: чего ты за ней ухаживаешь, какая есть, такая и есть, не переменишь. И его вполне, дескать, устраивает. Пускай себе в нарушение всех правил появляется и исчезает, как тень, в самый неподходящий момент, зато все, что нужно, сделает, даже не присев, чашки кофе не выпив. Прислуга идеальная! И ты уж на себя пеняй, если тебе этого мало, если еще духовного общения ищешь.

Мне и в самом деле трудно было освоиться с мыслью, что Эмеренц в нас не нуждается. Отвергает близость с нами, как со всеми прочими.

Христово семейство

Годы целые так себя вела. Но когда муж опасно заболел, все-таки переменилась.

Видя, что все происходящее в доме мало ее занимает, я и не говорила ей ничего, не открывала правды, твердо убежденная: даже если посвящу в наши переживания, участие ее ограничится той же благотворительной миской. И на операцию проводила мужа, у которого нашли абсцесс в легких, никем не замеченная; ни она, ни соседи не подозревали, куда мы направились. Предварительное обследование прошел он тоже без ее ведома. Словом, Эмеренц понятия не имела, что происходит. Операция длилась почти шесть часов, и кому приходилось в томительном ожидании сиживать у дверей операционной, глядя на сигнальную лампочку вверху и готовясь уже к самому худшему, тот легко может себе представить, в каком я вернулась состоянии. Эмеренц я застала в кресле за чисткой разложенных на коленях серебряных ложечек и кратко, без подробностей сообщила об операции в ответ на ее взгляд. Впервые за все время почувствовала она себя как бы обойденной, о чем — не с обидой, а возмущением — не преминула сообщить. Как? Отстранить, словно чужачку, постороннюю, от этого важнейшего события нашей жизни?.. Не разделить с ней своих страхов, опасений неблагополучного — быть может, смертельного — исхода?.. Я возразила, что до сих пор она, по-моему, нашей жизнью не очень интересовалась. Откуда мне было знать, что ее может так затронуть предстоящее? И вообще пусть не обижается, если я попрошу оставить меня одну: день был тяжелый, неизвестно, что еще ждет завтра, хочу пораньше лечь. Эмеренц сейчас же ушла, и я подумала: ну все: оскорбилась, больше не придет. Но спустя полчаса меня из смутного неглубокого забытья вывело какое-то хождение по квартире, и на пороге комнаты выросла Эмеренц с дымящимся бокалом на жестяном подносе.

Это было настоящее художественное изделие — этот бокал из толстой синей смальты с вырезанным на стенке овальным венком. Две руки, мужская и женская — мужская в кружевном обшлаге, женская с браслетом — с обеих сторон поддерживали в этом овале золотую пластинку с надписью синей эмалью: «Toujours»[5]. Я взяла бокал за литое основание, поднесла к свету: горячая темная жидкость была в нем, с гвоздичным ароматом.

— Выпейте, — сказала Эмеренц, хотя мне было совсем не до того. Единственное, чего хотелось, это покоя. — Выпейте! — повторила она, словно непонятливому тугодуму-ребенку.

И, видя, что я ставлю бокал обратно, сама схватила его и поднесла к моим губам, отведя по дороге мою руку и плеснув горячим мне за ворот, так что я даже вскрикнула.

Пришлось проглотить, чтобы все на меня не вылилось. Это был обжигающе-горячий, но восхитительнейший напиток, и в пять минут вся моя дрожь прошла. Первый раз за все время подсела Эмеренц ко мне на кушетку и, отобрав пустой бокал, осталась сидеть, словно приглашая меня выговориться, рассказать о пережитом, перечувствованном за шесть часов отсутствия. Но я и двух слов связать была не в силах, не то что воспроизвести весь ужас случившегося и предшествовавшего ему. Да и выпитый залпом глинтвейн оказал свое действие, и меня сморил сон — судя по тому, что на часах было уже два часа пополуночи, когда я опять очнулась. Лампа по-прежнему горела, и Эмеренц сидела тут же, но я была уже прикрыта летним одеяльцем, вытащенным, по всей видимости, из моей постели. Обыкновенным будничным голосом сказала она, что надо выкинуть все дурные мысли из головы и спать спокойно, так как все покамест хорошо. Была бы опасность — она обязательно почувствовала бы: смерть она всегда предчувствует. Да и собаки не воют, и стакан не лопнул нигде — ни на кухне, ни дома у нее. Конечно, я вправе ей не верить, и если вместо нее с Богом хочу побеседовать, пожалуйста, может Библию принести.

Не глинтвейн и даже не то запомнилось мне, что она всю ночь просидела тогда со мной, а эта вот насмешка. Опять не преминула меня подколоть. Мало ей, что я так и делаю крюк, идя по воскресеньям в церковь, лишь бы не нарваться на ее ехидное замечание? Не могу же я объяснять ей, не желающей ничего понимать, что для меня значит богослужение, сколько незримых теней на церковных скамьях рядом со мной — теней всех, кто вот так же веками молился?.. Что этот час в церкви — единственная возможность увидеться опять с покойными Матерью и отцом?.. Ничего этого Эмеренц все равно не примет, не поймет. Она вроде дикаря, который при виде мирного крестного хода с хоругвями тотчас принимается размахивать своим боевым стягом. Таким боевым стягом служило Эмеренц ее вечернее платье с блестками.

С достойной чуть не шестнадцатого века страстью воевала старуха не только с церковью, попами, но и самим Господом Богом и всеми библейскими персонажами, исключая разве Иосифа Святого, которого чтила за его ремесло: отец Эмеренц тоже был плотником. И, повидав ее родительский дом, что величаво высился за забором, напоминая своей наружной галереей с массивными столбами-колоннами и двухступенчатой крышей не то представительные крестьянские хоромы в стиле барокко[6], не то дальневосточную пагоду, можно было составить себе некоторое представление о вкусах и характере покойного Йожефа Середаша. А построенный им по собственноручному плану, окруженный клумбами и «пегими», по выражению Эмеренц, платанами, которые успели к моему посещению стать могучими исполинами, дом оставался импозантнейшим строением в Надори, служа столярной и плотницкой мастерской тамошнему кооперативу. Однако в сбивавшем меня с толку вольтерьянстве Эмеренц я не находила никакой логики, прямой причинной связи со всем этим, пока — с помощью другой уже приближенной Эмеренц, зеленщицы Шуту — не обнаружились кое-какие психологические опоры и не вырос целостный сюжет.

Разлад ее с церковью был не каким-либо следствием пережитой осады[7], последним отзвуком войны и первым плодом мира — философических, так сказать, раздумий о будущем на обугленных руинах прошлого. Это была самая заурядная примитивная месть за посылку, которую ее приход получил от скандинавской епархии в рамках какой-то благотворительной акции. О вероисповедании Эмеренц никто до тех пор всерьез не дознавался, и в церкви ее не видели; всегда она была занята, особенно вначале, когда подряжалась еще и стирать — главную стирку, с кипячением, устраивая как раз по воскресеньям. Все — в церковь, а она разведет огонь, нагреет котел и давай мылить белье. Однако известие, что церковная община получила дар от дальних единоверцев, дошло и до нее: одна ее знакомая, Полетт, прибежала с этой новостью. И когда началось распределение вещей, Эмеренц, до того ни разу не посетившая храма, вдруг появилась в черном среди собравшихся. Из ближайших домов ее все знали; но включить в число получательниц никому не пришло в голову. И дамы, руководившие раздачей в присутствии представителей шведской миссии, лишь в замешательстве озирались на долговязую фигуру, ожидающую с каменным лицом своей очереди.

Они, конечно, сообразили, что она, по всей вероятности, из того же прихода, хотя и не бывала в церкви; но все шерстяные костюмы и платья к тому времени кончились. На дне корзины остались одни выходные вечерние, которые отобрала из своих уже ненужных какая-нибудь шведская доброхотка, не очень задумываясь о здешних условиях. Отпускать ни с чем прихожанку им, однако, не хотелось. Подумали, отнесет полученное платье куда-нибудь в театр, дом культуры продать или выменяет на него съестное. Ни у кого и в мыслях не было посмеяться над ней, как это восприняла Эмеренц, которая швырнула платье под ноги даме-распорядительнице — и с той поры закаялась ходить в церковь, носа больше не казала туда — не только из-за работы, но даже в выдававшиеся свободные часы. Бог и церковь сомкнулись в ее сознании с этими благотворительницами, и она не упускала уже случая послать ядовитую стрелу в стан молящихся, не щадя и меня, если доведется застать выходящей из дома за полчаса до воскресной службы с псалтырью в руках.

Не зная еще этой истории, я в первую такую встречу с невинным, неискушенным видом даже осведомилась, не хочет ли она пойти со мной. Эмеренц вскинулась: она не какая-нибудь этакая барыня-сударыня, чтобы намазаной-накрашенной в церковь спешить — себя показать; ей еще перед домом надо подмести. Да она и без того не пошла бы! С недоумением воззрилась я на нее: как это она, проводящая жизнь в трудах и заботах о ближних, если на кого и похожая, так на библейскую Марфу, ее духовная сестра (это стало мне ясно с самого начала) — как могла она настолько разойтись со Всевышним? Узнав же повод, эту историю с платьем, попробовала ее пристыдить за такое возмутительное поведение. Но Эмеренц только рассмеялась мне в лицо, что ей совсем не шло: ни слезы, ни легкомысленная веселость как-то не вязались с ней, были не в ее натуре.

Церковь да попы ей ни к чему, объяснила она. И подать эту церковную она не платит: успела за войну наглядеться на Господню работу! Против плотника-то с сыном ничего не имеет: оба — люди трудящиеся. Да только сбили сына с толку эти болтуны-политики, впутали в какую-то историю (почему его и казнили: властям неугоден стал!). Но больше всего мать, бедняжку, жалко; ни дня ведь покоя не знала, тревожилась за сына. Хотя странно очень, почему именно только в страстную пятницу смогла уснуть спокойно.

Я думала, гром ее тут же разразит за то, что Иисус, Сын Божий, предстает в ее изложении жертвой каких-то политических махинаций; невинно осужденным на каком-то сфабрикованном процессе устраняется из жизни многострадальной его матери, пресвятой Богородицы. Заметив, что я задета, Эмеренц злорадным торжествующим взором проводила меня, с оскорбленно поднятой головой удаляющуюся в церковь. И вдруг меня осенило: как ни чурается чудная эта женщина, по ее уверениям, политики, что-то все-таки дошло до ее сознания из творившегося у нас тогда, в послевоенные годы, просочась по тайным канальцам слухов! И подумалось: надо бы найти для Эмеренц пастора, который вновь пробудил бы в ней религиозное чувство, когда-то, несомненно, живое. Но тут же я сообразила: только хуже ее этим раздразню. Эмеренц — христианка; но нет на свете такого духовника, который бы ее в этом убедил. Блестки на том платье уже отсверкали, но давний отсвет затаился где-то в глубине души.

Той ночью она хотела меня, конечно, всего лишь позлить, и догадка эта странным образом меня успокоила. Чувствовала бы неминуемую беду — не дразнила Библией; но, слава Богу, только поддевает, подсмеивается. Хотела я было встать, она не дала, сказав: буду спокойненько, смирненько лежать, закрывши глазки, расскажет мне о себе. Я устроилась поудобнее. Эмеренц осталась стоять, спиной к кафельной печке. Я мало что о ней знала, по кусочкам, отрывочным подробностям составив себе очень приблизительный, туманный фантомный портрет. И вот в ту почти нереальную зимнюю ночь, когда рука об руку с жизнью надо мной тревожным наваждением склонялась смерть, Эмеренц, отгоняя мои страхи, познакомила наконец с собой.

— Вы братья-сестрички Христовы, вот вы кто у нас, — говаривала нам мать, потому что отец наш плотник был. Плотник и столяр. А младший его брат, мой крестный — каменщик. Умер вскоре после моих крестин… а хороший был мастер, как все Середаши. Отец тоже досконально дело свое знал, да и собой видный был… ну а мать — просто фея, красавица писаная. Волосы золотые, распустит — до полу, наступить можно. Дед мой гордился очень дочерью, в пансион ее пристроил, не хотел за крестьянина выдавать — и за ремесленника-то отдал не сразу. Слово взял с моего отца, что не будет заставлять ее работать. Он и не заставлял. При жизни его мать все книжки читала, да недолго пришлось, мне всего три годика исполнилось, как помер, бедняга… И дед — поди ж ты! — прямо-таки возненавидел его за то, что угораздило помереть. Как будто он нарочно, чтоб ему досадить… А тут как раз война, еще труднее стало жить. Не знаю уж, любила ли мать нашего старшего подмастерья, едва ли, по крайней мере, вначале; но одной-то не под силу было управляться с мастерской, ну и вышла за него. Отчим косо на книжки на эти посматривал; но не это главное, а то, что всех в солдаты забирали, а он страшно боялся, бедолага, что вот-вот до него дойдет черед. А так — ничего: и с матерью у него жизнь сладилась, и нас терпел; неплохой был человек. Но меня вытребовал-таки из школы — к огорчению директора. Кому-то надо было готовить на жнецов; мы нанимали, мать одна не справлялась. И близнецов нянчить тоже мне пришлось: их-то отчим пальцем не трогал, и понятно: видели бы вы, дивные какие были младенчики, прямо принцы сказочные, оба в мать. Вот Йожи, младший мой брат — вы сына его знаете, приходит ко мне — вот тот ни на кого не похож… и виделись мы редко. Его после смерти отца Дивек, дед мой с материнской стороны, к себе забрал, он больше у него в Чабадуле жил, чем у нас в Надори; там и до сих пор родственники матери живут, кто еще остался. Директор, как забирали меня, разахался: какая жалость, потеря, а отчим: что за наглость — соваться в чужие семейные дела, не доводите меня, а то дождетесь, схлопочете по башке! Я вдову с четырьмя детишками взял — и вот-вот в армию заберут; как жена-то будет без меня? Вы что, говорит, думаете, хочется мне ребенка в работу запрягать? Но мужчин-то нет, некому пособить — ни в столярке, ни в поле! Всем хлеба дай, а его и скотине на корм не родится. В общем, выдал директору, а меня наладил помогать. Он не злой был, не думайте; просто страх донимал, сами знаете, каково это, чего со страху не выкинешь. И поколачивал тоже, хотя я на него не сержусь, чего сердиться, очень я была неловкая, особенно поначалу; не имела ведь раньше дела с землей. В поле-то играть ходили, не работать; а отчим знай только запугивал себя да бранился. Его и правда все вызывали, повестки так и сыпались. Вечером как-то, когда я уложила близнецов, поуспокоились все — Йожи не было уже с нами, у деда жил — мать сказала: не надо все время думать и говорить про то, чего боишься, а то как раз и случится. Но отчим все свое: быть беде, сон мне такой был; заберут — и не увижу больше вас. Так и вышло: из Надори он первым попал на фронт… и погиб. Мать не знала, что и делать без него: ни людей, ни материала, рубку леса тогда как раз запретили; да и строить не очень строили. Но попервоначалу думала, обойдется: не мастерская вывезет, так поле, в деревне небось выросла, в крестьянской работе понимала. Видели бы вы только, как она надрывалась… я уж и то помогала, как могла, не глупенькая была. И готовлю на всех в свои девять лет, и нянчу; да толку чуть, не успевали мы ничего. А как пришло извещение о гибели отчима, оказалось, что мать и его успела полюбить. Уж как убивалась: вслед за первым второго мужа лишилась — и оплакать-то негде, могилы нет. Очень ее это новое горе подкосило (не думайте, что только у вашей сестры нервы есть!). Слабенькая она была, молодая, беспомощная… и однажды, когда близнецы раскапризничались, налетела на меня: сидишь тут, время ведешь, а работа стоит! Тут и во мне что-то словно возмутилось, я и подумала (тоже ребенок ведь): убегу к брату в Чабадуль! Ему там, у деда, лучше живется, работой не перегружают… и близнецов с собой захвачу, а мать пусть как хочет; дорогу знаю, сама пешком дойду, рядом ведь, соседнее село, И вот спозаранок отправились втроем, я с двумя белокурыми близнятками на руках; но только дошли до гумна — они запросились посидеть да поесть, потом — попить. Я и побежала к колодцу для скота с жестяной кружкой; она всегда была при мне, на шее, на веревочке, даже дома: привыкла, что маленькие канючат, попить да попить. Не сказать, что близко был колодец, да ребенок разве понимает разницу: близко, далеко. Только дошла — налетела гроза. Такой сильной и внезапной я в жизни не видывала — и во всей округе не припомнят. За минуту какую-нибудь небо все потемнело — не черное даже стало, а черно-лиловое и в сплошных вспышках молний, как в огромных кострах; а гремело… раскат за раскатом, хоть уши затыкай. Я уж и кружку бросила и скорее назад: вижу, там молния в дерево ударила, как раз над близнецами. Добежала — дерево дымится, а близнецы оба мертвые… только ни на что не похожи, не узнать. Ливень страшный, платьишко всю меня облепило, а передо мной два каких-то черных чурбака, ни дать ни взять — два обугленные полена; кривенькие только да поменьше. Стою, верчу головой, ровно дурочка: где же это они, мои беленькие, мои братик с сестричкой, куда подевались? Ведь не они же это — вот это вот, не знаю, что… Ну и чего тут удивляться, что мать в колодец бросилась. Только этого ей еще не доставало… Увидела меня, ревмя-ревущую, визжащую, как в истерике, так что дома, наверное, слышно было между раскатами грома, и, как была, босая, в одной рубашке — на меня и ну бить, колотить по чем попало, знать не желая, что я от ее же слез, ее дурного настроения, от жалоб и причитаний убежала… С отчаяния била, сама не понимая, что делает, готовая крушить, ломать все кругом, словно тяготы всей жизни на мне вымещала. Когда же уразумела, почему я ее звала, увидела деточек своих, краской вся залилась и прочь под дождем, только волосы распущенные волочатся сзади — бежит и криком надрывным кричит, как вот птица кличет иногда… Видела я, как она прыгнула в колодец; но будто к месту приросла там, под деревом, возле мертвых близнецов. Позови я на помощь, может, еще спасли бы ее, дом-то наш у дороги стоял; то гумно — прямо за нашим огородом; но даже шевельнуться не могла, как заколдованная. Гроза прошла, а у меня словно паморки отшибло, таращусь на эти обугленные чурбаки и сама не знаю, где же, где они, кого любила больше всех на свете… Волосы все мокрые, а голова пустая, только в дальнем уголке сознания что-то вроде недоумения: чего это она там так долго? Зачем в колодец полезла? Зачем, зачем… Тоже убежать хотела, невезучая, скрыться от меня, от зрелища этого, от судьбы своей; с нее уже довольно было. Хочется иногда избавиться наконец. От всего… Постояла я, посмотрела и пошла себе не торопясь — не домой, что там делать, в пустом доме, а встала на дороге и говорю первому встречному: пойдите маму позовите, там она, в колодце. И еще не знаю, куда это братик мой с сестричкой девались?.. Вон под тем деревом были, а сейчас черное что-то вместо них. Сосед побежал, это сосед наш оказался… Он же и распорядился, устроил все потом. Меня к директору отвели, пока от деда за мной не приехали, но он не взял к себе, только брат Йожи у него остался, а меня первым же приезжим отдал, из Пешта, которые служанку искали; сразу после похорон и увезли. Я была на похоронах, еще раз увидела их всех в открытых гробах: в одном — близнецы, в другом — мать; но так ничего и не поняла. И мать другая, и близнецы: волосики русые спеклись; да и голов-то нет, совсем на себя не похожи. Так что я и плакать-то не могла, слишком много свалилось на меня, разумение мое превосходило. Знаете, на что я сейчас деньги откладываю?.. На склеп. Большой будет пребольшой и всех на свете краше. В окошках — стекла разноцветные, а под ними постаменты с гробами: отец, мать, близнецы, я — и еще два пустые, для брата с племянником. Еще до войны копить начала, но разошлось на другое. Попросят — я и отдам, не жалко на доброе дело. Стала опять откладывать — обокрали; взялась вот заново копить. Деньги теперь есть, даже из-за границы кое от кого идут, да и сама работаю, дня еще без работы не сидела. Вот и собрала на склеп. На похоронах все смотрю, сравниваю: похоже на то, что я задумала? Нет, мой будет лучше всех. Вот сами увидите, как красиво солнце сквозь радужные стекла гробы будет освещать на закате и на рассвете… Уж такой склеп, такой склеп будущая моя наследница соорудит — всем на загляденье… Не верите?

Виола

От всех, с кем у меня устанавливалась какая-нибудь близость, привыкла я получать при встрече подтверждение, что мне рады. Всегда было это для меня важно, поддерживая мое собственное расположение к ним. И встретив на следующий день со стороны Эмеренц полнейшее равнодушие, я была глубоко уязвлена именно в этом, естественном, а не каком-либо тщеславном ожидании ответного чувства.

После той нереальной почти ночи, которую провела Эмеренц подле меня, приоткрыв свое далекое детское «я», все мои волнения и тревоги улеглись, и я уснула под утро в полной уверенности, что все будет в порядке, ни на минуту не сомневаясь в благополучном исходе операции. Прежде словно какая-то пелена окутывала ее прошлое, все ее существо. Теперь предстала она в ярком блеске молний над колодезным журавлем, возле обугленных трупиков, одна посреди дикой степи на фоне клубящихся туч — и вся натянутость, напряженность меж нами разрядилась сама собой. Я ощутила ее не чуждой, а близкой себе, настоящим другом.

Но ни в квартире при моем пробуждении, ни на улице, когда я отправилась в больницу, ее не было, хотя заснеженный тротуар перед воротами был расчищен: явно ее работа. «Пошла мести у других», — сказала я себе в ее оправдание, приехав без тени прежнего гложущего беспокойства, уверенная, что меня ждут добрые вести. Так оно и вышло. В больнице оставалась я до полудня, вернулась проголодавшаяся и в твердом убеждении, что наверняка застану Эмеренц: сидит небось, изнывая от нетерпения. Не тут-то было. И мной овладело то острое разочарование, которое охватывает, когда являешься с радостным или роковым известием и натыкаешься на абсолютное безразличие. Вот когда, наверное, у нашего предка-неандертальца впервые комок подкатил к горлу: когда он, притащив убитого зубра, обнаружил, что не с кем поделиться этим триумфом: ни раны свои, ни добычу некому показать. Квартира была пуста. Не в силах поверить, что в такой день, не зная, жив мой муж или умер, Эмеренц может находиться еще где-то (да и снег к тому времени прошел, ничто ее на улице не держало), я заглянула туда-сюда, позвала несколько раз… но ее нигде не было. Всякий аппетит у меня пропал.

Нехотя стала я разогревать обед. Логически рассуждая, никакого права ожидать от нее столь многого я не имела, но не все же поддается логическому истолкованию — в том числе и такое вот чувство обманутых ожиданий, зияющей пустоты. В то утро Эмеренц, видимо, вообще не убиралась; даже скинутое мной байковое одеяльце так и осталось валяться скомканное на кушетке. Я привела все в порядок, вымыла посуду и опять направилась в больницу — за новыми хорошими вестями. Обретенная вновь внутренняя уверенность вернула мне твердость. «Ничего ей не скажу из того, что узнала у врачей, — решила я. — Зачем навязываться? Мои дела ее явно не интересуют. И где гарантия, что все рассказанное ею этой бредовой ночью после глинтвейна — правда. Уж слишком невероятно все, прямо какая-то фольклорная баллада в прозе. Вообще, что это я: Эмеренц да Эмеренц, совсем ненормальной надо быть, чтобы только о ней и думать».

Явилась она лишь поздно вечером, сообщив, что, может быть, и завтра убраться не успеет, снег, того гляди, опять повалит, ну да наверстает потом; хозяину-то лучше небось?.. И сводку погоды, и вопрос этот я оставила без ответа, демонстративно перелистывая книгу. Потом сказала: да, ему лучше, спасибо, можете идти. И Эмеренц, пожелав спокойной ночи, тотчас удалилась. Даже оставленную на кухне пустую кефирную бутылку не потрудилась снести за меня в мусорный бак и печку не затопила. Словно и не было никаких рассказов и глинтвейнов. Только через два дня снова объявилась — и тогда уж убралась основательно, не справляясь больше о «хозяине»: полагая, вероятно, что поправляется. Не любила лишних расспросов.

И после стала у нас бывать даже реже обычного. Обе мы были заняты своим: меня поглощала больница, ее — снегопады. Гостей я не принимала и сама почти не бывала дома. К Рождеству мужа наконец выписали; Эмеренц учтиво поздоровалась с ним, пожелав наискорейшей поправки, и по своему неписаному правилу явилась к нам с подкрепляющим питанием для выздоравливающего. На сей раз я внимательнее разглядела миску, которую она проносила мимо при уличных встречах. Это было тоже почти художественное изделие, как и тот бокал: фарфоровая супница на круглой ножке, с двумя ручками и вдобавок — с флагом национальных венгерских цветов и портретом Кошута[8] на крышке. В миске был куриный бульон с золотистыми блестками жира. Эмеренц, заметив, что меня больше занимает сама супница, объяснила: очень удобная вещь, это Гросманша, одна из ее прежних хозяек, подарила, когда антиеврейские законы[9] ввели. У Гросманши подавалась она, конечно, на стол, но не пускать же ее теперь под цветочный горшок. У Гросманши много и другого фарфора было, разных красивых изделий из стекла: бокал, который она приносила с глинтвейном, тоже от нее.

«Хорошенькое наследство», — с отвращением подумала я, и без того уже раздраженная этой принятой опять заученной позой благотворительницы. Для полноты картины оставалось только вообразить себе отталкивающие детали: как она увязывает чужие вещи в перерытой, оставленной хозяевами квартире. Мне перед второй мировой войной очень повезло в том смысле, что я оказалась в среде, политически гораздо более осведомленной, нежели ближайшее мое, собственное венгерское, окружение. Наверно, небезынтересно было бы описать то время, проведенное среди иностранцев, ранние молодые годы, о которых в книгах моих почти не упоминалось. Я-то знала, кого везли в тех товарных вагонах с задвинутыми дверями — кого, куда и зачем. И охотнее всего вернула бы Эмеренц эту миску с супом; да только не обошлось бы без словопрений, а мне не хотелось мужа волновать. Я пока оберегала его от слишком тесного соприкосновения с внешним миром, отцеживая для него все новости. Ведь он и еле живой выпрыгнул бы из постели, узнай только, что его кормят из супницы, которая принадлежала человеку, отправленному в газовую камеру. Эмеренц-то, наверное, рассуждала, как все: не возьму я — унесут другие. И я дала ему все доесть, доставив себе единственное удовольствие: не сообщив Эмеренц, что он впервые поел с аппетитом, хотя на сей раз она явно ожидала признания ее заслуг, все возясь на кухне, медля уходить. Но я, не поблагодарив, просто поставила перед ней пустую супницу и вернулась в комнату. Спиной почувствовала я ее вопросительный взгляд, довольная: пускай поудивляется, что это на меня нашло?! С торжествующим, не чуждым горделивого презрения чувством думала я: вот и разгадка, почему к себе не пустила. Прав мастер-умелец, подозревая, что у нее за запертой дверью ценности спрятаны, вещи увезенных на смерть, как их показывать? Еще опознают — что тогда будет!.. Зря она старалась, увязывала: теперь даже продать награбленное не может. Хороша, нечего сказать! От бедных Гросманов следа не осталось, а она себе на Тадж-Махалы[10] собирает. Нашла алиби: не хочет якобы кошку выпускать, вот и закрывается. Правдоподобное вроде объяснение, только недостаточное. О Гросмановом имуществе — вот о чем умалчивает эта легенда.

Эмеренц тоже была гордячка, еще побольше меня. Хотя и неприятно пораженная, не стала спрашивать, с чего это мы вдруг так к ней охладели. Муж, впрочем, и от природы был необщителен, его, как я говорила, и без того сковывало, не переставало сковывать присутствие Эмеренц, хотя он не признавался в этом. Словно какие-то токи исходили от нее, заряжая либо положительно, либо отрицательно; ее нельзя было просто не замечать, игнорировать, будто ее нет… И сама она перестала нас чем-либо угощать. И, думая, что разгадала тайну, я переменила мнение о ней, не считала ее больше натурой независимой и с незаурядным умом. Будь у нее ум, уж постаралась бы, наверно, хоть недостатки своего образования восполнить, ведь открывались же после сорок пятого года такие возможности. Начни она тогда учиться, министром стала бы теперь или послом… но зачем ей культура, образование? Ей только на то хватило ума, чтобы чужое загрести… а теперь вот благотворительностью занимается, из краденой супницы подкармливает — и в доверительные ночные часы голову мне морочит небылицами, которые где-нибудь на ярмарке подхватила или из бульварного романа, найденного на отцовском чердаке. Гроза, молния, колодец… это уж слишком, это пережим! Понятнее стали мне теперь ее аполитичность, ее нерелигиозность: и правда ведь лучше ни в каких публичных местах особенно не показываться, не так велик Будапешт, чтобы не разнеслась молва о ее вечно запертой квартире и не дошла до Гросмановых родственников, если уцелели таковые. Пораскинув мозгами — к тем же выводам придут, что и я. Да и зачем такой особе церковь, во что она вообще может верить?! Зима была снежная, у Эмеренц работы хоть отбавляй; у меня — тоже ни минутки свободной из-за мужниной болезни. И едва ли могло показаться таким уж странным, что мы больше не пускались с ней ни в какие разговоры.

Потом я нашла собаку. Муж снова стал выходить, снова ожил. За тридцать пять лет совместной жизни частенько случалось его выхаживать, иногда буквально вытаскивать у смерти из лап; но каждый раз он выходил победителем из всех переделок, включая последнюю. Первейшим жизненным стимулом, словно молодившим его, всегда и во всем оставалось для него: победить. Был как раз канун Рождества, мы, выписав лекарства, не спеша возвращались под редким мокрым снегом с амбулаторного приема — и под деревьями наткнулись на щенка, по самую шейку в сугробе. В фильмах о войне — о дальневосточных лагерях для пленных — приходилось видеть такой способ казни: закопают по уши, по самые ноздри в песок, так что нельзя и крикнуть, позвать, разве только застонать, проскулить. Вот и щенок скулил, будто в надежде, что заступятся, вызволят из беды. Неплохой психологический расчет: кто же в канун Рождества Христова обречет на гибель живое существо! Даже муж, не большой любитель животных, подчинился магии этого вечера. С трудом терпел он в доме посторонних, тем паче собак, которые не только на пищу, но и на чувства наши притязают — и все-таки помог мне извлечь щенка из мерзлого крошева. Мы, собственно, не собирались брать его насовсем, но и на улице оставить не могли: замерз бы до утра. Подумали, отдадим кому-нибудь. Но все равно предстояло немало хлопот: накормить, а главное — показать ветеринару.

— Вот так сюрприз, — сказал муж, в то время как щенок, высунув темную мордочку из-под мехового отворота моего пальто, испуганно таращился на дорогу и талая вода с его лап и брюшка стекала мне за пазуху. — Получили рождественский подарок.

Эмеренц уже управилась с праздничной уборкой, дома все блистало чистотой, и мы ломали по дороге голову, где же устроить щенка. Решили было в опустевшей после кончины моей матери комнате (которую мы даже не топили), обставленной красивой мебелью восемнадцатого века.

— Надеюсь, восемнадцатый век ему понравится, — заметил муж. — Но, правда, он только лет до двух будет ее грызть, потом перестанет.

Я промолчала. Муж был, несомненно, прав, но другого ничего не оставалось, даже если наш незадачливый приемыш всю мебель изгрызет. И мы двигались, шли молчаливым шествием в тот вечер под Рождество со священной черной реликвией у меня за пазухой, словно члены какой-то загадочной секты.

Эмеренц была как раз на кухне, нарезая рождественский пирог, но увидев, кого мы принесли, тотчас бросила нож. Ни разу — ни до, ни после, когда она, исполнясь нерастраченной материнской любви, на все была готова ради меня — не видела я ее такой, как в тот миг. Выхватив у меня щенка, растерла его усердно сухой тряпкой и опустила на каменный пол посмотреть, умеет ли ходить. Щенок плюхнулся беспомощно, откинувшись на тощенький задик: лапы, закоченевшие в снегу, не слушались его. Тут же он и наделал под себя со страха. Эмеренц набросила на лужицу газету, велев мне достать из встроенного шкафа махровую простыню поменьше. Я и не подозревала, что она знает, где что у меня лежит. Раскладывать все по местам неизменно предоставлялось мне самой; к тому, что не ее, Эмеренц не желала иметь никакого касательства. И вот выходило, что она прекрасно разбирается в содержимом моих шкафов. Не трогала ничего, но все примечала, вела свой учет.

Я принесла простынку, она запеленала щеночка, как малого ребенка, и стала прохаживаться с ним, что-то ему нашептывая. Я пошла к телефону: незачем медлить, уж коли хотим спасти найденыша. Комнату уже оглашал телевизор; атмосферой рождественских праздников с их предновогодними ароматами, огнями, музыкой повеяло и у нас. Многое я утратила из своего прошлого, но снежно-звездное рождественское настроение, неразлучное с образом младенца Иисуса у богоматери на руках, осталось со мной. Эмеренц между тем, ничего не слыша и не видя, продолжала прохаживаться по передней и резким, надтреснутым голосом что-то напевать, самым неожиданным и трогательно-нелепым образом перескочив вдруг на колядки. С туго спеленатым черным щенком на руках казалась она каким-то карикатурным подобием материнства, настоящей абсурдистской Мадонной. Неизвестно уж, сколько бы она его так баюкала, если б за ней не прибежали: скорее, мол, воду надо перекрыть, труба лопнула, г-н Бродарич вызвал уже слесарей. С убийственным выражением передав мне щенка, Эмеренц ушла возиться с кранами, воду подтирать, но каждые четверть часа прибегала взглянуть, что с собакой, которую, покинув царство бенгальских огней, уже осматривал внявший нашим мольбам знакомый ветеринар. Эмеренц прислушивалась недоверчиво, врачей она не выносила, всех их поголовно считая невеждами и недоумками. В лекарства и прививки тоже не верила, утверждая, что слухи о бешеных лисах да кошках распускаются — и всякие там уколы и инъекции делаются — единственно ради наживы, чтобы содрать побольше.

Целые долгие недели шла борьба за собачью жизнь. Эмеренц, словечка не молвя, замывала следы, которые оставлял расстроенный собачий желудок; вопреки своим убеждениям пичкала щенка таблетками в мое отсутствие; придерживала, когда ему вкалывали антибиотики. А мы тем временем наперебой предлагали его знакомым, но все отказывались. Дали ему красивое французское имя, которым Эмеренц ни разу его не назвала, да и сам он пропускал его мимо ушей, но в остальном рос, вытягивался день ото дня, обнаруживая все присущие беспородным собакам привлекательные свойства и стороны, пока наконец совсем не поправился. Смышленостью, как вскоре оказалось, он далеко превосходил своих чистокровных сородичей, которые были у моих знакомых. Красавцем его нельзя было назвать, слишком уж смешанных кровей; но стоило заглянуть в его темные, сосредоточенные горящие глаза, чтобы уловить почти человеческую сметливость. И прежде чем выяснилось, что взять его нет охотников, мы к нему уже успели привязаться. Купили ему всю полагающуюся сбрую, корзинку для спанья, которую он в две недели изгрыз, раскидав измочаленные прутики по всей квартире, а сам приспособился спать у порога в собственной, уже пышной, чуть волнистой природной шубе. Быстро усвоил и всю обращаемую к нему лексику и стал равноправным членом семьи; личностью, одним словом. Муж иной раз погладит даже за сообразительность или забавную проделку. Я его любила, Эмеренц — обожала.

В памяти еще свежи были воспоминания о супнице, глинтвейне и всем, с ними связанном — и я с некоторой иронией взирала на этого друга животных. Вчера еще без единого вздоха, единой слезинки провожала взглядом опломбированные вагоны, вместо скотины, по уверению «злостных сплетников», увозившие людей, а нынче распространяется с умилением, как быстро гуси, куры, утки привязываются к ней и как тяжко головы им рубить, горло перерезать — употреблять в пищу недавних добрых знакомцев, которые настолько-де привыкали к ней за несколько дней, что корм брали изо рта, вспархивали, садясь рядышком. И пока Эмеренц сама изъявляла собаке свои пылкие чувства, это меня скорее забавляло. Но заметив, что и та считает ее своей настоящей хозяйкой, я только что не в бешенство пришла. Ко всем нам пес подходил с разной меркой, к каждому было у него свое отношение. Со мной он фамильярничал, с мужем держался скромно, почти благонравно, а заслышав Эмеренц, кидался со всех ног к дверям, подвывая от радости. А она без конца втолковывала, объясняла ему, громко, раздельно, отчетливо, будто ребенка обучая — и не делая секрета из своей науки. Одно и то же твердила вслух, как стихотворение, нимало не заботясь, нравится нам или нет:

— На хозяйку свою — пожалуйста, прыгай, и руки, и в лицо можешь лизнуть, и поспать с ней на кушетке: она все стерпит, потому что любит. А хозяина не дразни, хозяин, он тише воды ниже травы, да неизвестно, что там, в тихом омуте, водится; эту воду, смотри, не мути; помни: ты на хорошем месте, лучше нельзя собаке и пожелать.

В отношении же себя вообще не наставляла, пес и без того угадывал, что от него требуется. К тому времени Эмеренц и кличку ему дала, назвав Виолой — ничуть не смущаясь тем, что он оказался кобельком. И, обращаясь к нему, уже не поучала, а дрессировала:

— Сидеть, Виола! Пока не сядешь, сахару не получишь. Сидеть! СИ-ДЕТЬ!

Увидев, чем она его вознаграждает, я сделала ей замечание: ветеринар запретил ему сахар давать.

— Ветеринар — набитый дурак, — отрезала Эмеренц, ласково, но настойчиво нажимая на собачью спину. — Сидеть, Виола, сидеть. Сядешь — вкусненького дам, сладенького. Сахарку собаченька получит, сахарку. Сидеть, Виола! Сидеть.

И собака садилась, сначала ради сахара, потом уже рефлекторно, по привычке, слыша знакомое приказание. Нередко Эмеренц просила отпустить Виолу к ней: пускай побудет, постережет, пока она сгребает снег; квартира-то пустует целый день. Муж отпускал: берите, не будет тут бегать да лаять, по крайней мере. Я осведомлялась: а за кошку свою не боитесь? Говорят, что у вас ведь и кошка есть. Эмеренц заверяла: нисколечко; научу, что любить надо, а не обижать другое существо, Виолу всему можно обучить! Но если собака вела себя нехорошо, Эмеренц, вопреки моим запретам и собственному обожанию, била ее нещадно. От меня пес за все четырнадцать лет своей жизни ни разу не получал побоев — и все-таки хозяйкой своей признавал только Эмеренц.

Любопытно было бы взглянуть, что он делает там, в закрытых для всех владениях Эмеренц, но запрет так и не снимался. Что встреча с кошкой действительно состоялась, подтвердили принесенные Виолой блохи: еще одно развлечение для нас. Протекало знакомство явно не гладко, об этом свидетельствовали пораненный нос и глубокая царапина на ухе. Само поведение Виолы гласило о нешуточной схватке и о хорошей трепке, с помощью которой до собачьего сознания было доведено, что кошку трогать нельзя. Пес, однако, не воспринял этого трагически и по возвращении только тыкался мордой в колени Эмеренц с видом нашкодившего мальчишки. В дальнейшем все обходилось без происшествий. Бывало, выведу его на прогулку, и он без всякого беспокойства и волнения, с безмятежной веселостью посматривает на удирающих и прячущихся бродячих кошек, словно недоумевая: чего это они, у него же никакого злого умысла нет. Всю зиму караулил он жилище Эмеренц и лишь когда в один воскресный вечер вернулся совершенно пьяным, я запретила его брать.

Сначала себе не поверила: что такое: лапы подкашиваются, дышит прерывисто, бока бочонком и глаза закатываются. Даже приподнять его не удалось: поставлю на ноги — валится. Пришлось присесть, чтобы выяснить, что с ним. Пес икал, и от него разило пивом.

— Эмеренц! Собака вдребезги пьяная, — вымолвила я, задыхаясь от негодования.

— Ну и что, — невозмутимо ответила та. — Выпила немножко… От этого не помирают. Пить собаке хотелось. Ей даже полезно.

— Вы с ума сошли, — сказала я, подымаясь с колен. — Больше вы собаку не получите. Не для того мы ее спасали, чтобы вы погубили, приучая к алкоголю.

— Это капелька пива-то ее погубит? — с неожиданной горечью возразила Эмеренц. — Утка жареная, которую мы с ней разделили, пиво, которое я с ней распила, потому что сама у меня выпросила, выклянчила? А что было делать, если так и этак просит, умоляет, только что не говорит?.. Виола — не как все, она — собака особенная. То ее погубит, что со мной вместе обедает — и ест вдоволь, не как у вас, все по часам, на голодной диете: этого нельзя, того не тронь, а уж в комнате да из рук — ни-ни?.. А ведь это самая радость для нее, если из рук, не из миски. Я воспитываю ее, разговариваю с ней, уму-разуму учу — и погублю?.. Сидите тут по своим комнатам, как два истукана, слова друг дружке не скажете. Один там, у себя, на машинке тюкает; другая — здесь… Пожалуйста, можете оставаться со своей Виолой. Посмотрим, что у вас получится.

Вот что она нам выложила — со смертельной обидой и ледяным спокойствием уязвленного в самое сердце, оскорбленного в лучших чувствах педагога. Сделав это свое заявление — во всех важных случаях своей жизни Эмеренц не говорила, а заявляла — она повернулась и ушла. Упившийся до невменяемости пес сопел, распластавшись на полу, не в силах даже уразуметь, что его бросили.

Затруднения начались не сразу, только на другое утро. Эмеренц, обычно забиравшая собаку, предварительно выведя ее и покормив, не пришла. Песик удержался, не напачкал, но, начиная с четверти седьмого, выл так, что пришлось встать. Не сразу я сообразила, что жду напрасно. Эмеренц — как Иегова: уж если карала, то со всеми чадами и домочадцами. Настоящий скандал разразился однако у ее дома: пес обязательно хотел к ней. Почему ему там — одному, взаперти — нравилось больше, чем у нас, где столько места, везде можно ходить, этого я никогда не могла понять. Сообразив, что напрасно рвется туда, пес совсем стал неуправляем: натянув поводок, потащил меня за собой. Сил ему было не занимать, а я зимой плохой ходок, боюсь поскользнуться: всюду снег, у тротуаров сугробы, недолго упасть, сломать себе что-нибудь. Но и отпустить Виолу нельзя: еще под машину угодит.

В то утро мы повторили маршрут, по которому гуляли они с Эмеренц. Пес обежал весь ее участок, где она обыкновенно убиралась, все одиннадцать домов, а я под слепящим глаза мокрым снегом, в заданном бешеном темпе, запыхавшись, поспешала вслед, наподобие какого-то одержимого Пер Гюнта[11]. Наконец псу, резко дернув, удалось-таки меня повалить; зато мы были у цели: нашли, кого искали. Он и Эмеренц-то, стоявшую к нам спиной, чуть не сбил с ног, прыгнув на нее сзади, но та была куда сильнее, вдесятеро сильнее, чем я даже в молодости. Обернувшись, и увидев меня, подымающуюся с колен, она вмиг поняла, в чем дело, и перво-наперво вытянула как следует Виолу волочившимся поводком. Пес взвизгнул, Эмеренц хлестнула еще. Мне жалко стало бедное животное.

— Сидеть, подлюка! — накинулась она на него совсем, как на человека. — Как себя ведешь? У, каналья!.. — Тот глядел на свою укротительницу, не в силах отвести глаза, как прикованный. — Хочешь, чтобы ко мне отпускали, обещай, что не будешь больше напиваться! Права, права твоя хозяйка; одного только не знает, что это день моего рождения был. И никто этого не знает, ни Йожи, брат, ни Шуту, ни Адель, ни Полетт; никому никогда не говорила. А подполковник, тот забыл уже. Но все равно нельзя так себя вести, надо прежде позволения спросить… Встать, Виола! — Собака, легшая под ударами и молча, со скорбной слезой сносившая их, поднялась. — Прощения проси! — Пес поднес левую лапу к сердцу, а правую воздел к небу, точь-в-точь — статуя какого-нибудь патриота, приносящего клятву родине. Я и не знала, что Виола умеет еще и служить. — Проси прощения! Проси! — понукала Эмеренц, и собака гавкнула коротко. — Еще раз! — Пролаяла еще, не сводя глаз с дрессировщицы, догадываясь, что все дальнейшее зависит от правильного исполнения номера. — Теперь обещай, что слушаться будешь. — Пес подал ей лапу. — Не мне, я-то знаю, хозяйке своей.

Поскуливая, он с виноватым видом протянул лапу мне, как волк на картинках — св. Франциску Ассизскому[12]. Я, рассерженная на них обоих и больно ушибив коленку, лапы не приняла. Тогда, видя безуспешность своих попыток, пес опять без всяких подсказок отсалютовал мне правой, прижав левую к сердцу. Я сдалась. Опять они взяли верх! И оба это понимали.

— Виола пообедает со мной. А вечером к вам приведу, — сказала Эмеренц. — Не беспокойтесь. Коленку-то обмойте, вон кровь. Всего вам хорошего.

И достаточно было ей только бровью повести и качнуть головой, чтобы собака поняла и дважды пролаяла отрывисто на прощание. Зацепив поводок за забор, Эмеренц опять взялась за лопату. Они меня отпускали! И я, увязая в снегу, побрела восвояси.

Друзья и знакомые

С появлением в доме Виолы расширился круг наших знакомств. Прежде общались мы только с друзьями, теперь перезнакомились со всей округой, пусть и не коротко. Эмеренц трижды — утром, днем и вечером — выводила Виолу, но случалось, что из-за какой-нибудь неурочной работы дневная прогулка отменялась; тогда эта обязанность ложилась на нас. Муж или я выходили с собакой, неизменно устремляясь за ней, куда уж потащит. Сначала путь наш лежал к жилищу Эмеренц, причем каждый раз приходилось заглядывать в ворота — удостовериться, в самом ли деле ее дома нет, и лишь когда собачье обоняние это подтвердит, можно было следовать дальше. Бывало, однако, что она оказывалась дома, но занятая чем-нибудь, отнюдь не требующим Виолиного участия; тогда, к стыду моему, оставалось лишь ждать под дверью со скулящим, царапающимся псом, покуда Эмеренц не выскочит, ругательски его ругая за то, что мешает. То стеганет, а то еще и отчитает за назойливость: чего ломишься, мол, виделись ведь утром — и вечером встретимся опять. Или, потрепав по шее, велит знакомый номер исполнить, сахарку даст и только после прогонит снова на улицу. Ну а не застанем Эмеренц у себя, пустимся искать где-нибудь у чужих ворот. Тогда уже там, на улице, разыгрывалось представление — с той разницей, что Эмеренц заставляла повторить его несколько раз, и мы, к своему ужасу, оказывались в центре общего внимания. Так перезнакомились мы чуть не со всеми соседями, с которыми иначе и не сошлись бы никогда. А если у Эмеренц у самой собиралось общество — конечно, в хорошую погоду, когда можно было усесться перед входом на скамейках — пес изумлял гостей еще другими штуками: сам разыскивал свою миску и плошку для питья, которые Эмеренц перепрятывала по несколько раз. Я все гадала: почему это они так послушно остаются снаружи, не переступая порога Заповедного Града? Все — хорошие знакомые, даже друзья, а Йожи — так близкий родственник; а закон замкнутых дверей и на них распространяется.

Дозволенными пределами оставалась лишь большая площадка перед дверью, вымощенная кирпичом, своего рода холл, куда выходили также чулан, кладовка и душевая. Наверное, и Заповедный Град был не какой-нибудь простой, а с гросмановской еще, изящной обстановкой. Площадка всегда блистала чистотой, пол Эмеренц мыла дважды в день, а на столе в теплую погоду готовила в свои свободные часы. Проходя вдоль ограды или из нашего окна я частенько видела, как Эмеренц сервирует этот стол меж двумя скамейками, угощает гостей разного возраста и звания, разливая по красивым фарфоровым чашкам кофе или чай — такими непринужденными, уверенными движениями, точно давно переняла у какой-нибудь искушенной хозяйки всю эту церемонию. Как-то на премьере Шоу[13] я все ломала голову: кого же это напоминает в сцене чаепития одна известная артистка? И вдруг сообразила: Эмеренц, вот кого! Эмеренц, принимающую гостей у своей заповедной территории.

Когда-то в окрестных домах проживало несколько важных лиц, и ближние улицы часто патрулировались полицейскими. Потом одни из этих политических деятелей скончались, другие переехали, а с ними исчезли и полицейские. Ко времени появления у нас Эмеренц единственный человек в форме показывался на нашей улице: подполковник. Долго я не понимала, какие отношения их связывают? И почему этого симпатичного офицера не смущает запрещение входить, ведь мало ли что там у нее может быть? Позже узнала, что он уже побывал у Эмеренц и видел все. Кроме обвинений в отравлении голубей и осквернении могил, были на нее доносы и такого содержания, что полиция никак не могла хоть раз не заглянуть, не проверить, какие таинственные вещи или ценности там укрываются от нескромных взоров. И подполковник, тогда еще младший лейтенант, в сопровождении полицейского с собакой тщательно обследовал с неохотой, воркотней, но показанные ему все-таки помещения, обнаружив там лишь одну — по счету третью — раскормленную кошку, которая при виде собаки тотчас вскарабкалась на кухонный шкаф. Ни тайного радиопередатчика, ни беглого арестанта, ни краденых вещей, ничего. Только на совесть прибранная, дочиста вылизанная кухня-столовая да прекрасный спальный гарнитур в чехлах в другой комнате, где никто, по всей видимости, не жил, ибо никаких иных личных вещей там не было. Дружба Эмеренц с подполковником началась, собственно, со ссоры, потому что, едва затворив дверь, она накинулась на него с яростными обвинениями: по какому такому закону обязана она пускать в квартиру кого попало, почему должна каждому открывать, кто позвонит? Поискали бы лучше того лиходея, который доносы строчит, а ей — слишком много чести: то с дохлыми голубями вяжутся, то заразу ищут, то оружие, хватит уже! Сыта по горло.

Полицейские даже отступили перед таким напором, перейдя к оборонительной тактике. Младший лейтенант все свое красноречие употребил, чтобы утихомирить Эмеренц; но та еще пуще распалилась: вот у тех политиков, живших здесь, вот у них было оружие. Ворон от безделья стреляли! Их вы небось охраняли, а меня вот приходите с собакой обыскивать, гром вас разрази! Вас, вас разрази, не собаку, она, бедняжка, не виновата, что ее толкают на такое, не с нее, а с лейтенанта спрос. И поведение собаки, которую погладила с этими словами Эмеренц, стало последней каплей в чаше, каковую пришлось к своему конфузу испить полиции. Вместо того чтобы поискать еще и в палисаднике зарытый труп или другой какой предосудительный предмет, как полагалось бы ученой собаке, она, едва рука коснулась ее загривка, вздрогнула и — полный скандал! — завиляла хвостом, обратив на Эмеренц умильно затуманенный взгляд. Собака словно прощения просила за то, что не может противостоять влекущей ее к этой незнакомой женщине высшей воле: вот как можно было расшифровать скулящее повизгивание, которым сопровождался этот взгляд. Младший лейтенант рассмеялся, мрачное лицо Эмеренц тоже постепенно прояснилось, оба примолкли — и заприметили с этой минуты друг друга. Как-то не приходилось еще младшему лейтенанту бывать в доме, где ни малейшего страха не внушает появление полиции. И Эмеренц впервые столкнулась с должностным лицом, которому, против обыкновения, не чуждо чувство юмора. Полицейские извинились и ушли, а лейтенант пожаловал позже с женой. С Эмеренц завязалась у него на редкость прочная, теплая дружба, которой даже внезапная смерть молодой жены не расстроила. Подполковник рассказывал мне после, что именно она, Эмеренц, помогла ему перенести этот удар, не впасть в полное отчаяние.

По мере того, как жизнь шла своим заданным Виолой и Эмеренц порядком, я стала постепенно сомневаться в справедливости своих подозрений насчет суповой миски и бокала. В конце концов, если подполковник регулярно бывал у нее и все в свое время лично осмотрел, так уж, наверно, не преминул дознаться, как попали к ней эти вещи. Может, я заблуждалась, и семья впрямь их оставила ей за какую-нибудь услугу? Мало ли как помогали друг другу в то время. Число наших знакомых меж тем все росло: Виола и Эмеренц постоянно приобретали новых, которые и с нами начинали здороваться. Чаще всего останавливались перекинуться со мной словом три бессменные приятельницы Эмеренц: Шуту, владелица фруктово-овощного ларька, гладильщица Полетт и вдова лаборанта Аделька. Как-то летом — я гуляла с Виолой, а они расположились вчетвером за кофе с каким-то соблазнительного вида бисквитом, — Эмеренц пригласила меня присоединиться. Отказаться перед ней и перед ее товарками было неудобно; впрочем, собака сама решила за меня, потянув к столу и принявшись бесстыдно попрошайничать. Попрошайничество увенчалось тем, что домой возвращаться она нипочем не захотела. Раздраженная этим упрямством, я спросила вечером у Эмеренц, зашедшей еще раз вывести Виолу, не хочет ли она взять пса насовсем, мы ведь с самого начала собирались его лишь на время приютить.

— Посадите его перед дверью на цепь и можете хоть вообще не запираться! Виола никого без позволения не впустит.

Поглаживая Виолу с такой проникновенной нежностью, будто цветок холя или лаская ребеночка, Эмеренц отрицательно покачала головой. Давно бы взяла, да нельзя, объяснила она. По договору о найме она имеет право только в квартире у себя кого-нибудь держать, даже куренка или гусенка — но только для стола. Да и дома мало приходится бывать, а собаке свобода, простор, движение нужны, что же она, живодер какой, на муку животное обрекать? Кошке, и той трудно заточение переносить, а тем более такой неугомонной, любознательной, общительной собаке, как Виола. Сторожить, конечно, будет, но рабская участь не по ней, не для того эта собака создана. И вообще не след пожилому человеку собаку держать: рано или поздно одну оставит, куда она тогда; на улицу выбросят, бездомная станет, бродячая… Но если меня так уж сердит, что и ее тоже Виола любит, что ж, придется придумать что-нибудь. Не только ведь человека, и собаку отвадить можно.

«Приманила — а теперь от ответственности увертывается, — уже с возмущением подумала я. — Не нужна, так нечего было приваживать». Лишь гораздо позже, задним числом перебирая все, что уже указывало на скорый уход Эмеренц из жизни, сообразила я, что никто из нас, в сущности, не брал в расчет ее возможной кончины. У меня тоже было такое чувство, что она у нас будет вечно — по крайней мере, пока мы сами живы, неуязвимая, как природа, оживающая каждой весной; что не только посторонним, но и смерти к ней доступа нет. Я просто подумала тогда: прикидывается — и в наказание за собственный конфуз выдворила Виолу из комнаты, где стоял телевизор. Собака пристрастилась к экрану: транслировался матч — она поводила влево-вправо головой, следя за полетом мяча; показывали экологический фильм — прислушивалась к птичьему щебету, к каждому звуку и шороху, как реальность воспринимая отражение того, что ей не дано было непосредственно ощутить. За город, даже на гору Янош[14], никто ведь ее ни разу не выводил. Но через какую-нибудь неделю я, устыдясь, сняла запрет: не наказывать же пса за то, в чем он не властен. Да и по какому праву? Смирясь, приняла я как некую естественную данность, как должное сопринадлежность старухи и Виолы. Самой мне по утрам еще слишком хотелось спать, днем я была чересчур занята, вечером — замучена, чтобы еще с собакой возиться, выгуливать ее. Муж часто прихварывал, вдобавок мы иногда на довольно длительный срок выезжали за границу. Виола нуждалась в Эмеренц, а коли так, оставалось согласиться: фактически она ей и принадлежит.

Раздумывала я и над тем, почему это Эмеренц — впервые за все наше знакомство — заговорила о своем возрасте?.. Не ее это тема. Эмеренц немыслимые тяжести таскала, с неподъемными узлами и кофрами взбегала на верхние этажи; сильна была, как античная кариатида. И никогда словом не обмолвилась, сколько ей лет — разве что по сообщенным подробностям прошлого можно было установить. Ей три года было, когда помер отец; девять лет, когда призвали отчима, который тогда же, в четырнадцатом, и погиб, Если в четырнадцатом — девять, значит, она девятьсот пятого года рождения, то есть ужасно, невероятно старая! Так что ей вполне логично должно приходить на ум, что будет, если она в конце концов сляжет и уже не встанет. Другие же все, с кем она ничем слишком личным не делилась, гадать только могли о ее возрасте. И похоронить-то ее в незабываемый день нашей ссоры удалось опять-таки лишь с помощью подполковника, потому что в ее квартире перед дезинфекцией никаких документов не оказалось, ни в одном ящике; старухе, едва ли не единственной в этой стране, удалось, по-видимому, ускользнуть от всякого бюрократического буквоедства. Подполковник вначале еще видел у нее кое-какие документы, даже в руках держал ее трудовую книжку, на основании которой ей было выдано удостоверение личности. Но после по каким-то необъяснимым причинам она все уничтожила. Ненавидела она все эти бумажки: паспорта, удостоверения, даже месячные проездные билеты. А в домовую книгу, которую вела собственноручно и которую пришлось сжечь потом вместе с прочими подлежавшими уничтожению вещами, — в графу «дата и место рождения» корявым почерком вписала заведомую нелепость: «15 марта 1848 года, Шегешвар»[15]. Типичная ее шпилька, мстительный выпад в ответ на назойливые расспросы. Издевки Эмеренц всегда отличались точно рассчитанным ехидством.

Шуту была еще подростком, когда Эмеренц появилась на этой улице. И ни до, ни после войны она, по уверениям Шуту, никак не смогла бы устроиться на теперешнее свое место без документов. Квартира-то, куда она въехала и поставила мебель — государственная. Мебель замечательная, владелец сам у нее оставил, отбывая на Запад. Тогда у нее, конечно, были документы — у нее и ее сожителя, из-за которого она и принялась затворяться. Никого к нему не допускала, страшный был нелюдим; да и ревновала его страшно, хотя кому он нужен был, совсем больной человек, от всего освобождение имел и от работы, и от воинской повинности; почти что и не выходил. «Кожа да кости», говаривала про него сама Эмеренц. Она всегда таких выискивала — что людей, что животных: о хилых, немощных пеклась; вот и г-на Слоку обстирывала, обихаживала вплоть до его смерти. Потому что тоже нездоровый был, к тому же совсем одинокий.

Рассказывала Шуту до того сбивчиво, путано, что я дважды заставила ее повторить, прежде чем уразумела: в осаду и перед ней Эмеренц жила не одна. До кошки был у нее, значит, жилец — или кем он там ей приходился. И еще в число ее подопечных входил какой-то «господин Слока», тяжелый и совершенно заброшенный сердечник, которому даже дежурство по противовоздушной обороне было не по силам; ни уехать, ни обслужить себя уже не мог. И умер в самое неподходящее время: в осаду. Куда только ни толкалась Эмеренц, чтобы убрали тело, с ног сбилась; а тут праздники, никому ни до чего дела нет. Пришлось в конце концов взять это на себя, и она — за велосипед покойного — согласилась похоронить его в палисаднике. Велосипед потом куда-то девался; почти наверняка сожитель взял, потому что после он тоже уехал — куда, этого уж она, Шуту, не знает, не может сказать. Вон там закопали его, где георгины; там он и оставался, пока в начале лета сорок шестого совет не перезахоронил. Население дома меж тем все время менялось, кто только ни перебывал тут… И на немцев стирала Эмеренц, и на русских… Ну, потом нормализовалась жизнь, все вернулось в свою колею. А доносы на Эмеренц не с голубей начались и не с политики — ее в осквернении могилы обвинили, потому что кошку повешенную подложила к покойнику. И когда она младшему лейтенанту стала объяснять, что кошка эта у нее за члена семьи была, единственного, он сказал: ничего себе, нашли тут, чем наше время занимать, как будто полиции делать нечего; вот выведу, говорит, всех на общественную работу, площадь Вермезё привести в порядок — там этих трупов полно, и конских, и человеческих — вот там и будете выбирать, кого где закапывать. Страна еле-еле с восстановлением справляется, а у них что на уме! Мне бы, говорит, ваши заботы. Будете с этими глупостями приставать, как бы, говорит, не пришлось мне самому розыском того мерзавца заняться. Нет, чтобы с владелицей договориться, коли уж кошки ее не терпит, взял да расправился с ней таким гнусным фашистским манером… Есть же в конце концов закон, запрещающий животных мучить.

Как-то раз без всякой видимой причины Эмеренц не зашла за собакой и отсутствовала целый день. Была осень, но до снега еще было далеко. Когда мы вышли утром с Виолой, накрапывал мелкий теплый дождик. Пес понадеялся было застать Эмеренц дома, но нюх подсказал, что за дверью ее нет. И мы по-очереди обошли другие знакомые дома, даже на рынке побывали. Но по всему собачьему поведению, убитому виду видно было, что Эмеренц нет поблизости, ни в одном известном Виоле месте. Пригорюнясь, собака устроилась в углу, а я принялась убираться, поминутно отрываясь дверь открыть. Искавшие Эмеренц, как обычно, прежде всего заглядывали к нам. Наведывались отовсюду, где она работала: что случилось? Почему мусорный бак за ворота не выставила? Палый лист не вымела? Не принесла выстиранного белья? Покупки сделать не пришла, а вечером вчера — за ребенком присмотреть?.. Звонили, стучали беспрерывно; пес рычал, оскаливал зубы и к обеду не прикоснулся: все ждал.

Поднос муранского стекла

Поздно вечером Эмеренц явилась и вывела не помнящую себя от радости собаку. Потом постучала ко мне с просьбой зайти к ней поговорить без свидетелей, наедине. Вполне можно было бы и у нас; но Эмеренц настаивала, и мы отправились втроем: она и я с весело приплясывающей собакой, которую мы безбоязненно спустили с поводка: в такую поздноту вряд ли грозила драка со встречными псами. Эмеренц указала мне место за покрытым чистенькой нейлоновой скатеркой столом в холле, где всегда стоял острый, въедливый запах хлорки и разных моющих и дезодорирующих средств. Дом утих, окна были уже темные. Днем я как-то не замечала здесь ничего особенного, но теперь, в ночной час, хотя и не в тот еще, когда появляются привидения, вдруг, наедине с Виолой и Эмеренц, ощутила словно незримое присутствие всех прежде живших у нее, в этой квартире. Вдобавок какой-то шорох, слабое, приглушенное шуршание чудились в глубокой тишине. Да и пес, присев у косяка, стал издавать особые свои просительные звуки: не то стоны, не то судорожные страдальческие вздохи. Странный был, во всех отношениях необычный вечер, предвещавший что-то скорее смутное, тревожное, нежели приятное и гармоничное. Вообще-то я не слишком склонна все подвергать анализу, но тут подумала, что, в сущности, ничего не знаю об Эмеренц за исключением ее чудачеств да уклончиво завуалированных, обтекаемых ответов.

— На днях придут ко мне… В гости, — не совсем уверенно, с несколько неестественной медлительностью начала она. Так говорят, отходя после наркоза, с трудом выстраивая ускользающие мысли. — К себе, в комнаты, я никого не пускаю, вы знаете. Но и тут, где мы сейчас, принять не могу. Это совершенно невозможно.

Опыт уже научил меня ни о чем не допытываться, спугнешь — и того меньше скажет. Если ни здесь, ни в комнатах не может принять, значит, гости какие-то непростые… Не вроде ли тех балладных персонажей, обугленных близнецов… которых, может, и не было совсем? Но не самого же Господа Бога в гости ждет? В которого не верит… потому что вместо шерстяных вещей вечернее платье ей послал. Во всяком случае — кого-то поважнее Йожи и подполковника, которые у нее бывают.

— Разрешите нам встретиться у вас? Вы ведь не любите сплетничать, как остальные. Ну, будто к вам приехали, вот как сделаем. Хозяин не будет возражать, если вы его попросите. Да и уроки у него завтра во второй половине дня. Я уж в долгу не останусь, вы ведь меня знаете.

— Хотите у нас принять?..

Удивленный мой взгляд и вопрос были, впрочем, излишни. Эмеренц всегда выражалась достаточно точно и определенно. Ну, конечно, у нас.

— Вы только сделайте вид, что и я тут, вместе с вами живу, больше мне ничего не нужно. Только место. А все остальное: кофе, чашки, напитки — сама принесу. Уж не откажите! Я вам отслужу. А к возвращению хозяина нас уже не будет. В среду в четыре часа. Можно?

На улице сеял мелкий дождик. Пес продолжал испускать у порога свои вздохи. Отношения наши с Эмеренц к тому времени давно уже наладились; даже визит к ней самого президента Французской республики не вызвал бы меж нами никаких дипломатических осложнений. Ну не узнаем, почему не может здесь принять — много ли потеряем. Окружающая Эмеренц атмосфера загадочности успела стать для нас столь же привычной, как ее неизменный головной платок. Я пожала плечами: пускай приходит этот ее неведомый гость. А если и мне разрешается при сем присутствовать, тем лучше: не надо, по крайней мере, на страже стоять, оберегать их покой. Другое меня занимало по дороге домой: как мужу все это преподнести? Согласится ли — он, которые если чего и недолюбливает, так именно всякой недосказанности, неточности, неопределенности?.. Но он только засмеялся, не запротестовав и не воспротивясь, а наоборот, усмотрев в этом нечто возбуждающе пикантное, дразнящее воображение. Гость у нашей Эмеренц! Уж не замуж ли собралась?.. Уж не по брачному ли объявлению незнакомец этот пожалует к ней, никого к себе не пускающей и решившейся у нас на него посмотреть?.. Конечно, пусть приходит! Жалко, что сам на него не может взглянуть. За нас — что мы одни останемся с совершенно неизвестным человеком — он спокоен: Виола в куски его разорвет в случае чего. Собака, услышав свое имя, лизнула ему руку и повалилась на спину, подставляя брюхо — почесать. Удивительно: все понимает.

В назначенный день Эмеренц походила на человека, который скрывает свое помешательство, обуздывая себя железной рукой. Да и пес, всегда чутко улавливавший общее настроение, был сам не свой. Старуха первым делом принялась таскать к нам на подносе, прикрытом салфеткой, всевозможные блюда и тарелки. Я, вскипев, ее отругала: если такая уж тайна этот банкет, зачем по улице все это носить? Не проказой же они с этим гостем больны, почему нашими тарелками и вилками не воспользоваться? Вон буфет, берите, что нужно, хоть матери моей серебро, праздничный сервиз. Думаете, жалко мне? Эмеренц промолчала, не поблагодарив; заметила только, что никогда ничего не забывает — ни плохого, ни хорошего — и не таится вовсе, не о том речь. Просто хочет, чтоб увидели: она не одна, а в семье; зачем еще посвящать в то, что дверь не открывает, вообще объяснять, почему живет так, как живет.

И принялась накрывать на стол в комнате моей матери. Эмеренц и сервировать умела бесподобно. Принесла салат, холодное мясо, и момент показался мне подходящим, чтобы высказать одно соображение; я давно уже внутренне к этому готовилась. Почему бы ей не обсудить с каким-нибудь специалистом этот болезненный симптом, эту свою привычку запираться, которую все-таки никак нельзя нормой счесть. Уж, наверно, можно бы излечиться от этой ее заторможенности — или как там еще это называется на медицинском, врачебном языке. Не приходила ей мысль обратиться к врачу?

— К врачу? — подняла на меня глаза Эмеренц, перетирая фужеры на длинных ножках, которые приберегались у нас для самых торжественных случаев. — А зачем? Я не больна. Живу, как привыкла, кому от этого вред? А врачей терпеть не могу, вы же знаете. И не надо ко мне приставать, не люблю, когда меня учат. Я попросила — вы согласились, а поучения эти уж оставьте, пожалуйста, при себе, иначе зачем и соглашаться.

Я повернулась и ушла, включив в спальной проигрыватель, чтобы не видеть ничего и не слышать. Предстоящий приход этого ее посетителя мне что-то разонравился. Совсем ведь ненормальная, раньше или позже обязательно втравит нас в какую-нибудь историю. Неизвестно, что еще за человек; не будь собаки, впору бы всерьез поостеречься. И шампанское это — что за камуфляж?.. Я и сама-то секретов не любила, а тут изволь еще чужие блюсти.

От Эмеренц отделяли меня целые две комнаты, да и музыка заглушала все звуки. Я попробовала читать и одолела уже страниц пятьдесят, когда вдруг засомневалась: Эмеренц вроде бы выражала желание нас познакомить; но где же он, ее посетитель?.. И что они там делают в такой тишине?.. И Виола молчит. Может, вообще не пришел?.. Час, наверно, прошел из отведенного для визита времени, как вдруг послышался лай. «Ага, — подумала я, — правильно, что холодное блюдо приготовила, а не горячее; очень практично, не придется разогревать», — и продолжала слушать пластинку. Но ворвался пес, принявшись беспокойно кружить и приплясывать, явно желая что-то объяснить. Это уж совсем было странно: если гость почему-то собаки боится, Эмеренц могла бы ее на кухню, в переднюю прогнать; что у них там такое, чему собака может помешать?.. Но вошла сама Эмеренц, и все выяснилось. По лицу ее ничего нельзя было прочесть: Эмеренц умела помалкивать почище глухонемых. И прилегшую ко мне на козетку Виолу она будто не замечала. Наконец сообщила, что ожидавшийся посетитель не придет; мастер-умелец прибегал сказать, что из гостиницы, где был приготовлен номер, позвонили, прося передать: свидание не состоится, в последнюю минуту задержали дела и приезд в Будапешт откладывается; когда визит снова встанет в порядок дня, ее заранее известят.

У меня сплошь и рядом из-за чьей-нибудь неявки переносились официальные встречи, и я не нашла в случившемся ничего особенно трагического, если не считать того, что Эмеренц зря поиздержалась. Но сама она, принеся это известие, вихрем вылетела из комнаты и, с грохотом захлопнув дверь, с такой яростью прикрикнула в прихожей на своего проскользнувшего туда четвероногого любимца, что я даже вскочила посмотреть: причем собака-то?.. Кажется, ничего плохого не сделала. Звон посуды, град проклятий, поток площадной брани несся из комнаты, где был накрыт стол; никогда еще я не слышала из уст Эмеренц подобной ругани. В испуге приоткрыла дверь — и замерла на пороге. Не Виолу она честила, другому кому-то предназначалась эта брань. Пес сидел в кресле моей матери перед придвинутым к нему блюдом и ел, жадно хватал с него нарезанное мясо. Лапа его упиралась в поднос из зеркального муранского[16] стекла, который я и по самым большим праздникам не доставала. Время от времени пес ронял на него куски, подбирал, оставляя жирные следы, и серебряный канделябр водруженный на поднос, угрожающе раскачивался. В жизни я еще так не свирепела.

— Вон отсюда, Виола! Прочь из-за стола! Что вы тут вытворяете, Эмеренц? Это матери моей фарфор!.. Муранское стекло!.. С ума, что ли, сошли?

Ни до ни после, вплоть до последней своей минуты Эмеренц ни разу не плакала, а тут разрыдалась. Я совсем растерялась. Собака в критические минуты никогда мне не повиновалась, пока Эмеренц не повторит запрещения, и теперь тоже преспокойно продолжала поглощать свой ужин. А Эмеренц рыдала, стоя по другую сторону стола. Пес нет-нет, да и поглядывал на нее в знак участия, но не мог противостоять искушению, оторваться от лакомого блюда Не пропали даром уроки Эмеренц, ничего не скажешь: он и за столом научился себя веста, тоже впору хоть выступать. Сидит и ест, почти как человек, кладя то одну, то другую лапу перед собой, только что не когтями отправляя мясо в пасть. Зрелище до того нелепое и возмутительное, что я не находила слов. Собственная моя собака забралась в комнату моей матери и угощается себе, усевшись за накрытый праздничный стол; никакого внимания на запреты — и одним глазом уже косясь на высящийся поодаль торт: словно примеряясь, как бы и до него добраться!.. А Эмеренц безутешно, безостановочно рыдает. Изрядно, конечно, пришлось потратиться: даже по остаткам видно, с каким почетом готовились здесь встретить не явившегося гостя.

Я чувствовала, как нарастает во мне готовое уже прорваться возмущение, но Эмеренц провела вдруг тыльной стороной ладони по глазам, отирая полукружья ресниц, и резко, без перехода, точно очнувшись, огрела беззаботно пирующую собаку по затылку ручкой большой вилки — и давай ее этой вилкой охаживать, обзывая по-всякому: и неблагодарной изменницей, и подлой вруньей, и бессовестной буржуйкой. Воя, пес спрыгнул с кресла и растянулся на ковре, безропотно покорясь неизвестно за что постигнувшей его каре. Если била Эмеренц, он никогда не пытался удрать или защититься. Творилось что-то ужасное, невероятное, такое может только присниться. Ежась и содрогаясь под ударами, пес от страха вывалил последний, непроглоченный кусок на любимый ковер матери. Я думала, Эмеренц заколет в конце концов Виолу этой вилкой, так она ею махала. Чего я ни перечувствовала в эти минуты — и до того испугалась, что завизжала. Но тут Эмеренц, присев возле собаки на корточки и приподняв ее голову, стала целовать между ушей. Та, заскулив, лизнула только что избивавшую ее руку.

«Ну, это уже слишком, пускай других зрителей поищет для своих нервных срывов», — подумала я и попросила сделать одолжение убрать объедки из комнаты моей покойной матери и, если не сочтет чрезмерным такое пожелание, не избирать нас больше статистами, а нашу квартиру — подмостками для представления сцен из своей запутанной личной жизни. Не так, положим, высокопарно выразилась, но в этом смысле — и ушла, надеясь, что поймет. Она все поняла. Я слышала ее шаги, хотя не знала, что она делает. Потом только обнаружилось, что приготовленные для долгожданного визитера сладости и шампанское убраны обратно в холодильник. Туда же поставила она другое, нетронутое, блюдо тоже с холодным жарким, явно для нас, а недоеденное собакой счистила ей в миску. Стало тихо, и пес тоже примолк. Я думала, Эмеренц ушла, но, оказалось только собирается, снаряжая Виолу: надевает ошейник, цепляет поводок. Каждый раз, когда что-нибудь будоражило собаку, выводила она ее на продолжительную внеочередную прогулку, даже если приходилось бросать ради этого стирку или глажку. Зайдя сказать, что сделает с собакой круг до рощи и обратно, Эмеренц уже выглядела, как обычно, и извинилась в дверях за случившееся. Никто, насколько я мог судить, не умел извиняться с подобным достоинством, без тени раскаяния или сокрушения. После ее извинений всегда оставалось ощущение какого-то насмешливого превосходства над вами, словно не она, а вы перед ней в чем-то провинились. Никаких объяснений происшедшего я, конечно, не получила; так они и ушли.

В ответ на мой рассказ, что тут было, муж только рукой махнул. Так, мол, тебе и надо, вечно ты лезешь в чужие дела, всерьез берешься за все. Ну и приняла бы она этого загадочного визитера там, в клубе своем, перед дверью. Для подполковника сойдет, а этому отдельный кабинет подавай, как в ресторане? Вот еще важная персона! Отнеси ты ей, что она тут напекла-нажарила, в холодильник насовала, раз никто не пришел. Не желаю, не расположен питаться чужими объедками. Я, дескать, не Виола.

Так я и сделала. Переложила на один большой поднос, сколько могла унести, хотя чувствовала, что он не совсем прав. Я тоже была зла на старуху, но догадывалась по ее рыданиям: ничего ужаснее случившегося для нее быть не могло, и, поостыв после ее ухода, заподозрила во всем этом беду поважнее нашего недовольства; с ним-то едва ли стоит так уж носиться. Виденное мной — это объедающееся четвероногое — наверное, далеко не такая идиллия, как может показаться. У пиршества этого, если вдуматься хорошенько, совсем иная, мифологическая проекция и подоплека. За тем столом предстали вовсе не какая-нибудь щедрая хозяйка и вознаграждаемый ею верный пес, а скорее персонажи какого-то древнегреческого сказания за своей жутковатой трапезой. И поглощаемое Виолой мясо — это было не просто жаркое, а словно жертвенные внутренности, некие воплощенные воспоминания, надежды и ожидания Эмеренц, которые она скармливала псу в отместку тому не явившемуся, обманувшему, уязвившему ее в заветнейших чувствах. Пес — как ничего не подозревающий Язон, а Эмеренц в своем непритязательном головном платке — распаленная темной страстью Медея[17]. Но, хотя меня не очень радовала перспектива вернуть Эмеренц ее угощение, мысль, что она сбыла нам остатки, задевала не меньше. Я ведь тоже провинциалка, со всей присущей провинциалам преувеличенной обидчивостью, и, зная, что оскорблю, все-таки не могла не дать Эмеренц достаточно ясно почувствовать: тут она уж все границы перешла.

Поднос был увесистый, мне с трудом удалось с ним в руках отомкнуть калитку, и все на улице поглядывали, что это я такое несу. Эмеренц нигде не было видно, но не особенно приглушаемые на сей раз движение за дверью и разговор выдавали: она там с кошкой, наверное, беседует. Она ведь и Виоле всегда что-нибудь втолковывает, объясняет. Я крикнула, что, к сожалению, не могу держать все у себя и оставляю здесь, на столе, может потом взять. Тогда она протиснулась все-таки ко мне, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы ни кошка не выскочила, ни внутрь нельзя было заглянуть. Платье на ней было уже обыкновенное, будничное, а не выходное. Ни слова не говоря, вынесла она из служившей чуланом боковушки огромную кастрюлю, свалила в нее все вперемешку: мясо, торт, салат и снесла в туалет; слышно было, как она ложкой выгребает в унитаз содержимое и спускает воду. Пес бесновался, но не получил ни куска. Эмеренц даже близко его не подпустила, отпихнув ногой. Тут я снова ее испугалась, уже не на шутку, и посильнее натянула поводок, хотя знала: попробуй она в припадке ожесточения вдруг кинуться на меня, пес ее же и возьмет под защиту. Между тем разделалась она и с бутылками: шарахнула их за горлышко о косяк; шампанское так и рвануло, собака взвизгнула с перепугу, а Эмеренц, выкинув в мусорный ящик осколки, принялась подтирать мокрый пол. Запахло, прямо как в корчме. Именно в эту минуту принесла нелегкая Шуту, Адельку и Полетт, всех сразу. Но мы представляли слишком уж нерасполагающее и малопонятное зрелище: я, стоящая столбом, Эмеренц, мрачно размазывающая половой тряпкой вино, подвывающий пес… и они предпочли подобру-поздорову удалиться.

И я окончательно укрепилась в своей уверенности, что за столом у нас свершилось убийство: наряду с едой Эмеренц и с таинственным гостем учинила символическую расправу. Несколько лет спустя мне, впрочем, довелось познакомиться с жертвой. Ею оказалась стройная, красивая молодая женщина, вместе с которой пробирались мы сквозь толпу в день поминовения усопших. Трудно было выбрать день менее подходящий для посещения кладбища, но остальные были у нее целиком посвящены деловым столичным визитам и прочим более насущным вещам. К порогу сказочного вида склепа возложила она цветы: обернутые в целлофан розы на длинных стеблях, не подозревая, что их в тот же вечер украдут — и очень сожалея, что не смогла навестить Эмеренц в обещанное время. Тогда бы еще застала ее в живых. Но с тех пор, как отец и дед, который давно жил за границей, отошли от дел, ей самой пришлось возглавить предприятие — и так уж сложилось в ту европейскую поездку, что отпал именно Будапешт; прямой был резон подождать другого удобного случая, чтобы совместить и нужное совещание, и Эмеренц. Нью-Йорк — все-таки неближний свет.

Мы поужинали с ней — конечно, не так раскошно, как ее когда-то намеревалась угостить Эмеренц; не за оставшимся в далеком прошлом праздничным столом со свечами, которые отражались в муранском стекле. Я подала, что уж нашлось в холодильнике, рассказала, как тяжело Эмеренц пережила несостоявшееся свидание. Гостья удивилась: зачем же обижаться так из-за передвинутой даты, подобное — не редкость в деловом мире. На кладбище было сыро, промозгло; с веток капало; как раз у склепа, словно по наущению Эмеренц, поднялся ветер, не давая молодой женщине поставить на могиле свечку. Пламя, едва зажжешь, тут же гасло, будто старуха силилась его задуть с того света. Не раз уже после ее смерти возникало такое чувство, будто она где-то тут: повернувшись на каблуках, незримую фигу показывает в ответ на наши угрызения совести, на искательные попытки сделать шаг навстречу. Словно нет-нет, да и мелькнет опять перед внутренним взором тень ее загадочного существа.

Самым гнетущим было сознавать, что встреться они, Эмеренц, наверно, поняла бы: гостья не собиралась ни уколоть, ни оскорбить ее; что перед ней уже не ребенок, а взрослая здравомыслящая женщина, которая не пренебречь хотела ее лихорадочными приготовлениями, а лишь согласовать свои личные возможности с делами, вполне отдавая себе отчет, какие чувства она, еще крохотное беспомощное существо, могла возбуждать когда-то у Эмеренц, и чем вся их семья обязана бывшей своей служанке. Деля с нами наш диетический ужин, она учтиво, но без сантиментов выразила сожаление, что так и не удалось увидеться — в сущности, познакомиться — с Эмеренц, которую любить, конечно, любила, но совсем не помнит; слишком еще была мала, даже лицо забыла. А мне подумалось: что сказала бы эта любезная особа, узнай она, как убивала ее в своем воображении бывшая нянька, чей рассудок в те минуты застлало мстительное удовлетворение, восторжествовав над отвергнутой (казалось ей) любовью; как — в образе жаркого — швырнула Эмеренц собаке эту некогда спасенную, но оказавшуюся недостойной девчонку: на, жри.

Все это было, конечно, еще впереди, далеко впереди, а пока, возвратясь домой, я чувствовала одно: что повела себя с Эмеренц нехорошо, даже оскорбительно. Не надо было разрешать ей приглашать к нам кого-то, не надо было потворствовать ее намерению создать видимость, будто она живет в семье, а не в полном одиночестве, и тем усугублять ее склонность к скрытничанию. Не следовало и себе позволять эту глупую фанаберию: возвращать ей оставленное; чуть не в лицо тыкать то, чего она видеть больше не желала. Может, ей легче было бы справиться с собой, преодолеть этот свой непонятный душевный кризис, знай она, что от ее стараний есть хоть какой-то прок. Не во всяком ведь отеле сготовят такое великолепное угощение. Нет, ничего нельзя было швырять обратно. Кто-то больно обидел старуху, заслуженно, незаслуженно — не знаю; может, и есть этому легко объяснимая, лишь ее пониманию недоступная причина; что-то она усваивает с трудом, воспринимая по-своему, хотя некоторые вещи, не в пример многим, схватывает мгновенно. Но зачем было еще и мне затрагивать ее больное место? Вон собака не обиделась же, как она ее ни колошматила; животное все угадывает, ощущает своими таинственными нервными волоконцами.

Мы легли, настроение у меня было плохое. Муж заснул сразу, но я никак не могла, все споря с собою. Наконец опять оделась; пес, лежавший через комнату от нас, встрепенулся при этих звуках, но лишь чуть слышно заскребся в дверь, точно не желая привлекать внимание мужа. Ладно, идем вдвоем. Правда, всего в нескольких шагах, но одной уж больно неуютно ночью на улице.

И мы отправились, наподобие героев памятной мне с детства «Энеиды»[18]: как шествовал «муж благочестивый» из шестой песни поэмы. Ibant obscuri sola sub nocte per umbram perque domos Ditus vacuas[19]. Вероятно, именно тогда что-то окончательно решилось между мною и Эмеренц, прояснилось в наших с ней отношениях. И вот в ночных сумерках подошли к ее калитке. Я нажала кнопку и стала ждать ее появления. Было уже далеко за полночь, но лампочка в холле еще горела, а я знала, что она не ложится, не погасив наружный свет. Вскоре она и правда вышла, остановясь по ту сторону железной ограды. Запыхавшийся пес встал передними лапами на ее каменное основание.

— Хозяин заболел? — сухо, деловито осведомилась Эмеренц, понизив голос, чтобы не потревожить спящих жильцов.

— Нет, здоров… Можно к вам?

Она впустила нас в палисадник, заперев за нами калитку. Собственная ее дверь опять была плотно притворена, хотя она только что вышла. Собака улеглась у порога, носом к щели, давая кошке знать о себе. Хотелось сказать Эмеренц что-нибудь мягкое, примирительное: мол, понятия не имею, что там произошло у нее, но только страшно жалею о своем глупом поведении и, даже не зная почему она вышла из себя, очень, очень сочувствую. Но я лишь на бумаге умею выражаться складно, а в жизни с трудом нахожу нужные слова; на язык не шло ничего, и в конце концов я сказала только:

— Есть хочется. Не осталось у вас чего-нибудь?..

Словно погода нежданно переменилась, и солнце выглянуло из-за свинцово-серых туч: так, вопреки всякой логике, внезапная улыбка осветила лицо Эмеренц. «А ведь она очень редко улыбается», — мысленно сделала я для себя открытие. Первым делом пошла она помыть руки, как я догадалась по плеску воды в туалете. Эмеренц никогда не касалась съестного, не вымыв рук. Потом настежь распахнула кладовку, где, как оказалось, держала не только съестные припасы, но и все для сервировки. Пес сунулся было туда, но я поймала его за поводок, Эмеренц тоже цыкнула, и он послушно лег. С полок были извлечены желтая камчатная скатерть, тарелки, ножи — и мясо, но не то, оставшееся от приготовленного для гостьи, а другое, приправленное пряностями, удивительно вкусное. Я с аппетитом ела, кости доставались Виоле. Не отказалась я и от вина, разливного, из оплетенной бутылки, хотя не питаю склонности к алкоголю; но тут уж не до разборчивости, иначе зачем было и заявляться. Становилось ясно: сейчас я в чьей-то роли, в образе той гостьи, которую она напрасно прождала, ради которой столько старалась — и мне тогда еще совершенно незнакомой. Мы с Эмеренц теребили Виоле уши, играли ее лапами; потом Эмеренц вышла меня проводить, как будто я, по крайней мере, в Кёбаню[20] собралась в этом своем халате и шлепанцах на босу ногу. Разговаривали единственно о собаке, точно важнее в ту ночь не было темы: о ее повадках, редкостном уме, отличных статях, а несостоявшийся визит, как по уговору, обошли молчанием. Передав мне возле нашего дома поводок и подождав, пока я войду в палисадник, Эмеренц медленно, размеренно, тихим голосом произнесла, будто обет принимая под покровом той полуреальной вергилиевой ночи:

— Никогда вам этого не забуду.

Муж даже не пошевелился, когда я опять улеглась. Но Виолу еле удалось отослать на место: слишком уж много волнений за один день. Наконец и пес, повозившись, заснул, хотя уже не в комнате моей матери, а на пороге ванной. И звучное, почти мужское похрапывание разнеслось оттуда по квартире.

Уборка старья

По-моему, именно с тех пор Эмеренц по-настоящему меня полюбила: безоговорочно и почти сурово, будто по какой-то безотчетной роковой обязанности. В том же году, в День матери, она — опять в своем выходном платье и с Виолой на поводке — объявилась рано утром у нас в спальне. Мы — я, мигом проснувшись, муж, с трудом приходя в себя после снотворного, щурясь от лившегося в распахнутое окно яркого света — уставились на вошедших. На собаке, которую Эмеренц подвела к моей постели, была ветхая круглая черненькая шляпчонка со свежесрезанной розой за ленточкой; ошейник тоже был весь увит цветами. И каждый раз потом она вот так стала появляться в этот день и возглашать нараспев благодарственный стишок от имени Виолы:

За приют, за пищу, за труды, ученье,

За любовь и ласку вам благодаренье,

Долголетья, счастья ниспошли вам небо,

А полюшко вдосталь уроди нам хлеба.

Стишок, который Эмеренц, вероятно, декламировала еще на школьном празднике, когда-нибудь после русской революции пятого года, незадолго до первой мировой войны, опять и опять звонким чистым голосом повторялся возле нашей постели; пес опять и опять возобновлял (конечно, тут же пресекаемые) попытки соскрести лапами свою невесть откуда взявшуюся шляпчонку. И каждый раз в завершение ритуала добавлялось: «Низкий мой поклон, любимая хозяйка, розу с моей шляпы на-ка, получай-ка». И обязательно бывала эта роза. И я как вижу на ком-нибудь такую черную шляпку, всякий раз вспоминаю обоих: Эмеренц в выходном платье, Виолу с цветочной гирляндой на шее, с ушами, свисающими из-под узких полей. И рассветное благоухание длится; срок в замке Синей Бороды пока не настал — и для Эмеренц не наступил еще вечный день с его вечным сиянием, неиссякаемым благовонием трав и цветов…

Мужа так раздражало это священнодействие, что он с вечера вообще не ложился, предпочитая продремать ночь в кресле и в халате — или стелил себе в комнате моей покойной матери, закрываясь там, до того ему было не по себе, когда его заставали в постели неодетым. Вообще преувеличенная эта любовь и своеобразные способы ее выражения были ему совсем не по душе.

Ибо Эмеренц ведь не простой любовью меня любила, а истинно библейской, хотя Библии после школы никогда, наверное, и в руки не брала. Но и не зная заповеди апостола Павла, Эмеренц жила по ней. Едва ли, кроме моих родителей, мужа и сводной сестры, этих четырех главных опор моей жизни, найдется кто-нибудь, любивший меня с такой безусловной, безоглядной преданностью. Чувство это больше всего напоминало Виолу, это пес питал подобную же слепую, надрывно-страстную привязанность — только не ко мне, а к ней. Где бы Эмеренц ни работала, бывало, бросит все — и к нам при мысли: вдруг мне что-нибудь нужно. И не убежит обратно, не убедясь в противном. К вечеру же непременно сготовит что-нибудь в подарок. Однажды началась в нашей округе уборка старья, и все понесли за ворота ненужный домашний хлам. Эмеренц обошла окрестные улицы, подобрала все, показавшееся ей чудным и любопытным, помыла, привела в приличный вид и подсунула нам.

Позднейшая ностальгическая мода на старину еще не успела распространиться, а она уже уверенной рукой выбирала то, что стало впоследствии очень цениться. Как-то утром в кабинете мужа обнаружились: картина в поломанной раме, хотя сама по себе не совсем уж плохая; лакированный мужской сапог; чучело сокола на ветке; кипятильница с герцогской короной на крышке и гримировальный набор, оставшийся, видимо, после какой-то актрисы: его сладковатый смрад мы сразу и ощутили после пробуждения. День вообще начался беспокойно. Пес выл; наверно, совершая свой обход, Эмеренц захватила его с собой, а потом возбужденного, перенюхавшего все кучи, заперла в соседней комнате, чтобы не мешал, пока будет перетирать и размещать свои сюрпризы, коллекцию которых довершили деревянный гном из чьего-то сада и пооббитая коричневая гипсовая собачка. Собственно, именно Виолина возня подняла нас в то утро с постели, а дальнейшее вызвано было тем, что муж встал и раньше меня вышел из спальни. Просившаяся из комнаты собака настойчиво тявкала, Эмеренц же нигде не было видно: с тактом истой благодетельницы она скромно отступила в тень. Войдя в кабинет с книжными полками во всю стену и увидев там на ковре, как раз перед английскими классиками, оскалившегося ему навстречу гнома в обществе одинокого сапога, муж впал в форменное неистовство. К тому же Эмеренц пристроила на полке, задвинув «Улисса»[21] поглубже, еще кипятильницу со всунутым в нее бумажным цветком; а повыше, на камин, водрузила и сокола. Невнятные восклицания, нечленораздельные проклятья заставили меня поспешить туда. Ни разу еще муж не повышал голоса до крика, а тут… никогда бы не поверила, что под этой спокойной внешностью может таиться такая бешеная страсть. Не довольствуясь красноречиво выраженным недоумением по поводу того, что с самого утра творится в этом доме и философскими развернутыми сомнениями, стоит ли вообще жить, если на всех коврах будут возникать какие-то безобразные гномы и кавалерийские сапоги со шпорами с орлиными головками на концах, он еще вдобавок метался в сердцах от одного подношения к другому.

Ужасное было утро, я не знала, что и делать. Тщетно объясняла ему: это наглядное подтверждение любви Эмеренц к нам, только чудное, преломленное через ее собственную оптику, отражающее ее выбор, ее разнообразные склонности и пристрастия. Только не надо этой беготни, этого крика; невозможно слушать! Муж повернулся и кинулся вон из дома. Собственно, только жалость меня переполняла: никогда еще я не видела его таким взбудораженным и беспомощным После он рассказал, смущенно посмеиваясь: подметавшая тротуар Эмеренц с ним поздоровалась, а когда он молча промчался мимо, проводила снисходительной улыбкой, точно невоспитанного мальчишку: не здоровается, хотя прекрасно знает, что надо; ну да пускай его, с возрастом поумнеет. Старуха вообще не понимала наших отношений; что я нашла в муже, оставалось для нее загадкой — но уж какая есть, такая, дескать, и есть; приходится мою терпимость принимать, как сама я сношу ее нежелание пускать меня к себе. Что поделаешь, раз уж такой «хозяин» попался: все они, мужчины, немножко с приветом.

Мужу из всех подарков предназначался, положим, лишь один, зато, бесспорно, стоящий: выкинутый кем-то Торквато Тассо[22] в красивом кожаном переплете. Томик этот, не сразу мной обнаруженный, я быстренько засунула за другие книги; но как быть со всем остальным… с этим, к примеру, гномом в облезлом зеленом переднике, в шапочке с помпоном и фонариком в руке. Кухня у меня тоже, правда, была уставлена множеством вещей довольно своеобразных, доставшихся еще от бабки. Чего тут только не было: и мучной ларь, и тесторезка, и колбасный шприц, и безмен, и старинные разновески. И почти уже музейная редкость: кофейная мельница фирмы «Пежо», которая некогда изготавливала единственно лишь кухонную утварь. Так что и гному нашлось местечко под раковиной. А кипятильницу я приспособила под порошок для чистки посуды. В коробку же из-под грима переложила собственные туалетные принадлежности.

Оставались картина, сапог и соколиное чучело. Проблему сокола я предоставила решить Виоле. И не ошиблась: едва выпустила собаку, как от чучела остались одни клочья. Я, правда, боялась, как бы псу не повредила пропитка от насекомых; но чучело было такое древнее, что она давно выдохлась. Да и жучок сделал свое дело: половина перьев успела повылезти. И деревянная подставка моментально отвалилась. На картине с виллой на переднем плане и сбегающими по обрыву кипарисами какая-то молодая женщина в отчаянии вперяла взор в мрачную, вздыбленную океанскую даль. Вынув из рамы, вставила я картину в рифленое стеклянное окошечко с внутренней стороны кухонной двери и прибила к ободку, а сапог, до блеска начищенный Эмеренц, вынесла в угол в прихожую: чем не подставка для зонтов! Женщина с безумным взглядом, музейная кофемолка, гном под раковиной рядом с тетушкиной еще бадейкой, на которой крупной вязью было написано: «С ходу мужа не кори, прежде мужа накорми» — от всего этого и других раритетов посетитель, впервые заглядывавший к нам на кухню, либо немел от изумления, либо падал со смеху. Тем более что и на стенах были не обои, а клеенка, расписанная гусями, петухами и белками.

Бывали у нас все больше люди, причастные к искусству, для них этот пестрый кавардак был стихией привычной. Со своей же лишенной воображения обывательской родней я давно перестала знаться — и вознегодовать могла бы разве Эмеренц. От нее логичнее было бы ожидать нареканий: что это, мол, за сумасшедший дом, во что вы прихожую и кухню превратили. Но ей-то как раз с самого начала по душе пришелся этот доморощенный театральный декорум. Было в ее натуре некое приводившее на ум Э. Т. А. Гофмана или Гауфа[23] влечение к причудливому, необычному. Любила она вещи редкие, оригинальные. Целым событием стало для нее получить перешедший ко мне от матери манекен. С каким торжеством, будто бесценную реликвию, понесла она его к себе! Для меня полнейшей загадкой осталось, зачем туда, за вечно запертую для всех дверь, тащить какого-то непонятного назначения предметы, хотя вместе с тем безумно и польстило, что Эмеренц вообще что-то просит, она ведь, как я говорила, ни от кого ничего не принимала. После, много позже, когда я стояла, как потерянная, среди руин ее незадавшегося существования — в одну из самых нереальных минут моей жизни, перед тем, как этот безликий манекен, очертаниями повторявший дивную мамину фигуру, вспыхнул, облитый бензином, — узнала я, зачем он понадобился Эмеренц. На вколотых в его матерчатую грудь булавках разместился весь ее фотоиконостас: Гросманы, мой муж, Виола, подполковник, племянник, пекарь, адвокатский сын… и сама она: молоденькая белокурая служаночка в наколке и переднике, с двух- или трехмесячным младенцем на руках.

Склонность Эмеренц к единственным в своем роде вещам не была, таким образом, внове для меня. Больше поразило в то утро, что она их для нас собирает. Обидеть ее не хватало духу, да и не хотелось; но с собачкой этой с отбитым ухом я решительно не знала, что делать. Какая-то обескураживающая претензия неудачника-дилетанта, ставящая в полный тупик. И я затолкала ее за ступку, зная, что для мужа это уж большое испытание: увидит — немедля отправит в мусорное ведро. И к приходу Эмеренц сидела уже за пишущей машинкой.

— Ну, видели? Сколько повыбрасывали, дуралеи? — спросила она. — Все путное подобрала, ничего не оставила. Довольны?

Куда уж тут, сумбурнее утра у меня не выдавалось. Не отвечая, продолжала я стукать по буковкам, но расстройство мое плодило одни беспомощные фразы-недоноски. Эмеренц обошла между тем комнаты — посмотреть, куда я что определила, упрекнув за картину и гнома: такие чудеса — и на кухню отправлять! За сокола — подзатыльник Виоле: не мог, бедняга, свалить на меня, подсунувшую ему эту заманчивую добычу. Но в остальном я еще дешево отделалась, потому что Эмеренц лишь одно занимало больше всего: куда я ту красивую собачку поставила? Я сказала: убрала подальше, уж больно неказистая. Эмеренц в страшное негодование пришла и, остановясь напротив письменного стола, принялась осыпать меня укоризнами.

— Оттого, что хозяин собак не любит, уж и статуэтку принести нельзя? Совсем, значит, в рабыню превратились, даже этого не можете позволить себе? Скажете, паршивая эта раковина красивее — у вас на секретере, в которую вы приглашения и визитные карточки суете? Собачку нельзя, а раковину можно? Убрали бы ее с глаз долой, а то об пол трахну как-нибудь, тьфу, и тронуть-то противно.

И, схватив раковину наутилуса на коралловой подставке — раковина еще к моей матери попала, с консоля на ее старой квартире по улице Кишмештер — она с видимым отвращением вынесла ее со всем содержимым на кухню, поставив рядом с манкой и сахарным песком, а на ее место водворила собачку с отбитым ухом. Это уже нельзя было спускать. Позволила Эмеренц войти в мою жизнь, наблюдать ее перипетии, но чтобы она еще распоряжалась тут всем по своему усмотрению…

— Эмеренц, — сказала я с необычной серьезностью, — будьте любезны отнести эту собачку туда, откуда вы ее к нам принесли. А жаль выбрасывать, поставьте обратно на кухню — и чтобы я ее здесь больше не видела. Мне она тоже совсем не нужна, не только хозяину. Обычная ярмарочная дешёвка, безвкусица. Да еще без уха. Не место ей в комнатах. Это же не искусство, это кич.

Эмеренц подняла на меня свои ясные голубые глаза. Впервые не любопытство, не симпатия или заинтересованное внимание читалось в них, нет: откровенное презрение.

— Это что еще за «кич»? Что это такое? Объясните.

Пришлось поломать голову, чтобы растолковать, чем плоха эта ни в чем не повинная аляповатая собачонка. Кич — что-то ненастоящее, изготовляемое всем и каждому на потребу; подделка, фальшивка, суррогат…

— Эта собачка — подделка? Не настоящая? — оскорбилась она. — Как же не настоящая! И уши, и лапы, и хвост — все у нее на месте. А вы-то разве не пристроили медную львиную голову на шкафчик для бумаг и нарадоваться не можете на нее? И гости ваши восторгаются, берут и по деревянной створке поколачивают, как дураки. По-вашему, значит, лев, у которого одна только голова, даже шеи нет — не подделка? А собачка, у которой и туловище есть, и все — подделка? И что вы только мелете! Сказали бы просто: не хочу от вас ничего иметь, и дело с концом. Эка важность — цело у нее ухо или нет. Вон у вас черепок, который ваш афинский знакомый на каком-то там острове откопал — скажете, целый он? Черный весь, грязный, а держите небось под стеклом. Что себе-то врать? Скажите лучше: хозяина боюсь, и все ясно, а то — «кич». Придумали тоже — трусость свою замаскировать.

Самое неприятное было, что она почти угадала. Собачка и мне активно не нравилась, но настоящей причиной, почему я задвинула ее за ступку, было действительно опасение опять расстроить мужа. За его душевное спокойствие я бы все сокровища гераклионского музея[24] отдала — и потому пустилась в новые объяснения с бойкостью какого-нибудь авангардистского художественного критика. Эмеренц послушала с ироническим выражением, упрятала собачку в хозяйственную сумку, всегда бывшую при ней, и направилась к выходу. Но там, в темном углу, приметила сапог. Выдернула из него все зонтики и кинула мне их под ноги.

— Вы что, очумели? — побагровев от гнева, прикрикнула она на меня. — Кто это в здравом уме зонты в сапоги вставляет? Для этого я вам его принесла?.. Совсем круглой дурой меня считаете, не смыслящей, что к чему?

Рывком выдвинула из стенного шкафа ящик с инструментами и, выхватив отвертку, спиной ко мне, против света принялась что-то делать с сапогом, не переставая меня честить. Это было мне очень непривычно: меня даже в детстве не ругали. Родители мои действовали изощреннее, наказывая молчанием Куда больнее, когда тебя ни словом не удостаивают, ни вопросом, ни объяснением. Подхватив под мышку сапог, Эмеренц бросила мне отковырнутую шпору.

— Нате. Вы мало того, что трусиха и дурочка, еще и слепая. Не знаю уж, за что я вас полюбила, видать, не стоило. Может, прибудет под старость смелости да ума.

И ушла, оставив шпору на столе. Я подняла ее: муж с минуты на минуту должен был прийти, не хотелось новых волнений и препирательств. В середине потемневшего до черноты полукружья что-то вдруг красновато блеснуло. Я оторопела: гранат! Кто-то вделал туда драгоценный камень, и Эмеренц, отчищая, прежде чем принести, конечно, его приметила. Из-за него-то, из-за граната в серебряном репейке, и притащила сапог… Камень отменный, целехонький; ювелир без труда сделает какое-нибудь украшение. Опять посрамлена… Устыдясь, глядела я на отсвечивающий красным гранат, готовая уже побежать, вернуть старуху, но раздумала. Надо все-таки отучить ее изъявлять свою привязанность такими нелепыми, беспардонными способами. Теперь-то я понимаю: чувства нельзя приглаживать, регламентировать, вводить в приемлемые рамки, навязывая свою форму и меру.

Прогулкой остудив ожесточение, муж вернулся с целой кипой газет. Все было спокойно, и он удовольствовался тем, что заглянул туда-сюда: убраны ли те одиозные раритеты. Кухня, правда, порядком его ошеломила, но он уже и поостыл — и вообще попритерпелся к этому напоминавшему скорее кунсткамеру помещению, которое я забавы ради успела набить самыми невообразимыми вещами после нашего переезда сюда. Не хватало разве чучело кита подвесить к потолку, как у моего деда в лавке. Где уж там заметить такое скромное пополнение, как отчаявшаяся женщина да герцогская кипятильница. Гном же, к счастью, был совсем неприметен в затененной нише под раковиной. Можно опять наслаждаться тишиной… не чая, что тишина эта обманчива, вроде затишья перед бурей; хотя поникшая голова и вся понурая поза Виолы предвещали недоброе.

Днем оказалось, что собаку придется выгуливать мне. Эмеренц явно саботировала, желала меня проучить. Ладно: мне, так мне. Но в Виолу будто бес вселился, я чуть запястье себе не вывихнула. И, как нарочно, вдоль деревьев целой вереницей прохаживаются полицейские, нельзя из-за них свернуть на полоску газона. А на тротуарах там и сям — кучи выброшенного хлама. Виоле, конечно, все надо обнюхать, везде свою визитную карточку оставить. Увидели мы издали и Эмеренц, она как раз нагнулась над каким-то крашеным ящиком. Я тут же поскорее потащила беснующегося пса обратно.

Вечером зашел ее племянник, который не часто, но регулярно навещал тетку. Пришли они вдвоем с женой-косметологом, маленькой женщиной с миниатюрными ручками. Мы давно уже были знакомы, Эмеренц как-то привела их, представив: «Сын моего брата Йожи». Симпатичный молодой человек, он все добродушно подтрунивал над ней: что и его тоже не допускает в свои владения; чем это он ее разобидел так. Старуха любила эту юную пару, хотя все выговаривала им, почему детей не заведут, но они копили на дом и на заграничные туристические поездки — ребенок никак не укладывался в их бюджет, и Эмеренц, не оставляя своей воркотни, неизменно, однако, давала им деньги то на турпоездку, то на новую машину. Деньги у нее были, из-за границы ежемесячно поступали переводы. Однажды я спросила, кто ей помогает. «Вас это не касается», — был ответ. Что ж, и правда ведь не касалось.

Сдерживая невольную улыбку, «сын брата Йожи» передал, что тетка собралась от нас уходить. Десять дней до первого числа еще поработает, а там, мол, ищите замену, этого времени как раз хватит. Муж только плечами пожал; утреннее происшествие настроило его не слишком миролюбиво, но я никак не могла принять всерьез этот отказ. У нас больше не будет Эмеренц?.. Нет, это невозможно. Придет, уверяла я себя, дуется просто, не понравилась лекция моя про кич. Не ради меня вернется, так ради Виолы.

— Не извольте слишком легко к этому относиться. Она шутить не любит! Как скажет, так и сделает. Я давно уже оставил всякие попытки ее понять; тем более переубедить. Бесполезно! Она вообще не признает ничего теперешнего, с порога отметает, самые добрые намерения толкует превратно. Пробовал ей про раздел земли объяснить, так она только что по щекам мне не надавала. «Что мне до этого вашего сорок пятого, — кричит, — ни убыли, ни прибыли мне от него». Так что и не пытайтесь повлиять на нее; агитаторы с ней просто замучились, она единственная на заем отказалась тогда подписаться. Так ни филлера[25] и не дала. Страшно даже подумать, что с ней в то время стало бы, если б господин подполковник от неприятностей не уберег. Она и меня-то сегодня просто выставила вон: иди, говорит, передай — и убирайся, можешь погодить видаться со мной — не хочу. С тем и отослала.

— Упрашивать не будем, — сказал муж. — Она человек свободный, пусть поступает, как знает. Кстати, это я, кажется, ее обидел, не захотев терпеть дома всю эту безвкусицу, базарную дешевку.

— Вкус-то у нее как раз безупречный, господин доктор, — позволил себе не согласиться «сын брата Йожи» после краткого раздумья. Вы это сами, наверно, замечали. Просто дело в том, что она вас обоих не совсем взрослыми считает… И подарки для вас выбирает, как для детей.

Мне вспомнилось угощение, накрытый стол, как Эмеренц его сервировала: вкус у нее действительно был безупречный. Но, предназначая что-нибудь мужу или мне, она явно приноравливалась к полудетскому восприятию, этого нельзя было отрицать. Наверно, и шпора прельстила ее не одним драгоценным камнем. Скорее всего подумала: не может красивый сапог не быть мальчику по душе. А мои взоры по возвращении с Виолой, конечно же, будет тешить гипсовая собачка. Попутно упомянул племянник еще про завещание, которое собирается составить тетушка, судя по ее намекам. И работа эта, вернее всего, ляжет теперь на подполковника; нас она вряд ли станет после сегодняшнего просить о чем-нибудь, а сам он не в счет как лицо заинтересованное, потому что Эмеренц уже сказала, что деньги свои оставляет им. Причем, как видно, немалые, квартира ведь у нее бесплатная; платьем, бельем, даже мебелью чьими-то стараниями давно обеспечена; дрова себе в роще и на бульваре собирает; тратится только на еду. Конечно, мебель, наверно, кошкой попорчена, но это как раз неважно, у них с женой у самих обстановка хорошая. А вот в деньгах большая нужда: они строиться задумали; хотя он от всего сердца долгих лет жизни желает старухе. Честнейший, добрейший души человек, каких мало на свете, пускай даже на нее и находит иногда, вот как сегодня. С тем он и попрощался, попросив не счесть за труд позвонить ему, несмотря на случившееся: вдруг Эмеренц, паче чаяния, понадобится какая-либо помощь или, не дай Бог, заболеет; хотя этого с ней еще не бывало. Сколько он себя помнит, ни разу даже не прихворнула, даром что работает за пятерых, сноровистее любого молодого. Что бы там ни было, сердиться на нее не надо. Эмеренц — добрая женщина.

О том, чтобы сердиться, речи не было. Муж, хотя и не подавал вида, испытывал, правда, нечто вроде тайного удовлетворения; я же приуныла, омраченная новой заботой. Мы привыкли, что дома у нас образцовый порядок и оба — я прежде всего — можем сесть и отдаться своему кропотливому занятию. Сознание, что есть человек, который все сделает и уладит, успело глубоко в нас укорениться. Но даже не то в первую очередь угнетало, что весь налаженный порядок жизни рушится и, может быть, недели пройдут, пока удастся вернуться к писанию; что хозяйство будет запущено — другое не давало покоя. Эмеренц ведь действительно нас любила, даже, пусть небезоговорочно — и мужа. Чем мы могли ее так прогневить, какое правило ее строгого нравственного устава нарушили?.. Потому что из-за одной какой-то собачки с отбитым ухом не могла же она карать столь сурово.

Виолой поначалу овладело прямо-таки буйное помешательство, но в конце концов до пса дошло: как ни безумствуй, придется удовольствоваться одним нашим присутствием — и с этого момента он лег и лежал, не вставая, точно полутруп. Как уж догадался, о чем нам в нескольких словах сообщил «сын брата Йожи», неизвестно. Довольно глупое положение, анализируя ситуацию, установил муж. Нельзя же дуться на человека из-за того, что ему хочется выбрать вещь себе по вкусу. Но если старуха поэтому могла настроиться против нас, обойдемся без нее!.. Но на меня вдруг навалилась усталость, тяжелая до неправдоподобия, хотя ни права, ни причин так уставать вроде не было: обед, как всегда, в холодильнике; писание, положим, не продвинулось ни на шаг, но ведь и в более благополучные дни это уж как пойдет. Просто все происшедшее утомило: бодрость прибавляет сил, уныние их отнимает. А у меня настроение было как раз хуже некуда — разумеется, не потому, что надо еще кого-то искать. Все было проще. Пришел наконец час дать себе трезвый отчет: не только Эмеренц привязалась ко мне сильнее обычного, но и я ее полюбила. Я, чья неизменно ровная приветливость — лишь судорожная попытка прикрыть вопиющее неумение идти в своем общении с людьми дальше чисто дружеских отношений. Любой мало-мальски наблюдательный человек мог это заметить. Людей более или менее мне близких, можно было пересчитать по пальцам одной руки. И после смерти матери она, Эмеренц, оказалась единственным существом, которое я подпустила к себе по-настоящему. Но поняла это, лишь потеряв ее — из-за какой-то безухой собачонки.

Тягостный был вечер, пусть муж и старался всячески мне его облегчить. И с Виолой вышел, хотя для него это была мука мученическая, я знала. С ним собака всегда вела себя преотвратительно, не слушалась, тянула в разные стороны. И телевизор сел смотреть со мной, хотя признавал только радио. Словом, все, кажется, перепробовал, чтобы меня поддержать. Об Эмеренц мы не проронили ни слова, но оба только о ней и думали. Муж — с чувством превосходства: его всякая победа ободряла и укрепляла, точно молодила. А этот вечер после объявления нам войны был для него, конечно, победным, и он сидел с видом триумфатора — мне так и чудились лавры на его челе. Мы вышли на балкон. А пес, не глядя, не откликаясь, со скорбно опущенным хвостом удалился в мамину спальню, картинно рухнув там на пол, словно тяжело раненный.

В тот вечер, вслед за выносом старья, начали как раз его убирать. В такое время улица сразу оживала, и мы с балкона стали по привычке наблюдать за работой внизу. Обыкновенно протекала она под предводительством Эмеренц; но на сей раз ее бригада гнула спины без нее: тоже знак, что с бригадиршей не все ладно. У Эмеренц всегда были свои посетительницы, почитательницы и подопечные. Но особым ее благоволением пользовались три: снабжавшая улицу фруктами и овощами Шуту из ларька на углу, вдова лаборанта Аделька и ходившая гладить белье по домам старая дева, горбунья Полетт.

Когда-то, по утверждению Эмеренц, Полетт знавала лучшие дни, была бонной, учила детей французскому языку — и вот оказалась на жизненной обочине. Все ее имущество было разграблено в войну; семья, в которой она жила, бежала на Запад, даже не заплатив за последний месяц; а после войны бонны со знанием иностранных языков вообще уже никому стали не нужны. Незавидное, судя по всему, существование влачила эта старая барышня, которая всегда выглядела полуголодной, хотя и подрабатывала глажкой. Французский она и в самом деле знала, об этом свидетельствовал постоянно пополнявшийся словарь Эмеренц. Способность запоминать иностранные слова и выражения была одним из многочисленных талантов старухи, с которой неизменно кофейничала Полетт. Раз услышав новое слово, Эмеренц никогда уже его не забывала, воспроизводя точно, без искажений. И вот в тот вечер именно они, Шуту, Аделька и Полетт, с огромными сумками суетились среди подбирающих рухлядь. Эмеренц же нигде не было видно, хотя это было ее излюбленное время, и я даже в темноте всегда ее узнавала по характерным телодвижениям. Будто Доротея Канижская[26], обходящая поле боя в поисках раненых, склонялась она над вещами.

В тот раз — в отличие от нашей прошлой размолвки — дело обошлось без пассивного и все же действенного участия Виолы. Исходившие от Эмеренц незримые сигналы даже на расстоянии буквально парализовали бедное животное. Можно разными способами навязать свою волю, но этот, наверно, самый изощренный. Обожавшая пса старуха хотела его вернуть, отталкивая от себя. Пожалуй, я впервые ощутила тогда ее могущественную магическую силу. Жизнь между тем никак не хотела входить в наезженную колею, и я судорожно искала себе новую помощницу. На несколько дней появилась Аннуш — совсем, однако, не работница. Повозясь с полчаса по хозяйству, напустит себе ванну и плещется, взвизгивая от горячей воды и роняя мыло, а потом расхаживает по квартире нагишом, чтобы «охладиться». Тем деятельность ее и ограничивалась. Появлением Аннуш мы тоже были обязаны Эмеренц. Это она наколдовала, прознав, что я до сих пор одна — каким уж образом, не знаю, я об этом специально никому не говорила — и наслала Аннуш. Та просто пришла — и я, занятая по горло, взяла ее наудачу без всяких особых рекомендаций. Но она и недели у нас не продержалась, не столько даже из-за своих купальных представлений, сколько опять-таки из-за Виолы. Едва завидев ее, пес рычал, не подпуская ни к тряпке, ни к пылесосу — как, впрочем, и каждого, кто к ним осмеливался подступиться. Эмеренц даже в свое отсутствие ухитрялась завораживать все и вся, словно витая в воздухе, как в древнем эпосе: мы даже случайно с ней больше не сталкивались. Зная наш распорядок: когда выходим, когда возвращаемся — она старалась по возможности не бывать в это время на улице, не попадаться на глаза.

И когда я из-за недостатка времени уже в третий раз вынуждена была отклонить очередное предложение литературной работы, муж — без всяких драматических амбиций — сказал после одного из рук вон плохого ужина: слишком дорого обходится нам эта гипсовая собачка; гораздо дороже нескольких пустяшных примирительных слов. Ясно, что без Эмеренц не справимся, какой смысл закрывать на это глаза. Поставим лучше собачку на самое видное место. Гости придут — можно убрать; не отказываться же из-за этого от всего, бросать романы недописанными. Не можем ведь работать: особенно я, на которой все хозяйство. Придется, значит, дать Эмеренц требуемое удовлетворение.

Виолу я не повела с собой в Каноссу[27], пес и не хотел идти, заклятие еще действовало. Не вставая, только устремил на меня почти человеческий взгляд, точно спрашивая: идешь? В самом деле не боишься? И зачем — просто чтобы покой, время обеспечить для работы или по долгу совести признать правоту Эмеренц?.. Старухи в открытом наружном холле не оказалось; она там теперь вообще не показывалась. Не сразу удалось и достучаться.

— Эмеренц! Выйдите-ка на минутку. Надо поговорить, — забарабанила я в филенку, подозревая уже, что она нарочно тянет, не хочет выходить.

Она, однако же, вышла и остановилась перед дверью — серьезная, почти печальная.

— Прощения пришли просить? — спросила, как о чем-то очевидном.

Ничего себе! Пришлось все свое самообладание призвать на помощь и осторожнее выбирать выражения, чтобы обеим удержаться в рамках приличия.

— Нет, не прощения. У нас вкусы разные… но в этом нет ничего обидного. Хотите — пускай собачка остается. Просто мы без вас не можем, Эмеренц! Вернетесь к нам?

— Согласны, значит, взять собачку?

Тон был у нее отнюдь не мягкий, а жесткий, категоричный. Не женщина спрашивала — государственный деятель выдвигал свои условия.

— Согласны.

— И куда поставите?

— Куда хотите.

— Даже к хозяину?

— Я же сказала: куда захотите.

И мы отправились. Пес не подавал признаков жизни, пока Эмеренц вполголоса не произнесла на лестнице его имени. Но тут… я думала, дверь вышибет. Эмеренц вежливо поздоровалась, даже руку мужу протянула, будто вторично скрепляя договор, и, погладив не помнящего себя от радости Виолу, огляделась по сторонам. Гипсовая собачка стояла на кухонном столе — Эмеренц через открытую дверь сразу ее заметила. Перевела взгляд на нас, потом снова на собачку, потом опять на нас — и незабываемая, для исключительных случаев приберегаемая улыбка осветила ее лицо. Подошла, взяла собачку, оглядела повнимательнее — и шваркнула об пол. Никто не издал ни звука, не сказал ни слова — да и не было такого, подобающего моменту. Эмеренц, приосанясь, стояла с царственным видом среди осколков.

И мы годы целые прожили безмятежно, почти счастливо.

Полетт

Мало-помалу между мужем и Эмеренц стала, к их собственному удивлению, возникать некая обоюдная симпатия, вначале — питаемая общей, неподвластной никаким резонам привязанностью к Виоле и ко мне, потом — в силу постепенного привыкания друг к другу. Муж изучил приемы и формы ее самовыражения; Эмеренц стала как должное принимать наше совершенно для нее непонятное праздное времяпрепровождение: сидят, ровно ничего не делая, уставясь на тополя за окном, и говорят, что работают — пикнуть не смей целых полдня. Все шло гладко, без сучка, без задоринки; кто заходил к нам впервые, мог, глядя на Эмеренц, подумать, что это тетка моя или крестная там, на кухне. И я никого не пыталась разуверить. Невозможно было объяснить истинный характер наших необычно сердечных отношений. Не походя ни на его, ни на мою, Эмеренц словно второй матерью стала для нас обоих. Она ни о чем у нас не допытывалась, мы ее тоже не расспрашивали — рассказывала о себе, что сочтет нужным, а вообще говорила мало, как все матери, чье прошлое словно сходит на нет, целиком отступая перед заботами о будущем детей.

Пес наш с годами остепенился, научась еще множеству разных хитрых штук: открывать дверь за ручку, приносить газету и домашние туфли, а на именины или день рождения поздравлять уже и мужа. Весь наш дневной распорядок введен был в строжайшие рамки: наибольшая свобода предоставлялась «хозяину», потом Виоле, а напоследок шла я. Меня Эмеренц неоднократно определяла к себе кофейничать, если у клиентуры ее возникала такая потребность. Особенно Аделька любила делиться со мной своими проблемами. Она принадлежала к тому типу женщин, которые каждый свой шаг непременно должны обсудить с приятельницами. Эмеренц частенько чуть не прибить ее порывалась за это. Шуту и Полетт меньше были склонны к болтовне; особенно последняя, которая раз от раза становилась все молчаливее, худела на глазах — и в один прекрасный день вообще ушла из жизни.

С известием о ее самоубийстве к нам прибежала Шуту, которая спозаранок закупала свой товар в рыночном павильоне; они с Эмеренц самые ранние пташки были на нашей улице. Трудно было выбрать для прихода время менее подходящее. Я открыла, недовольная, но известие меня потрясло и опечалило. К тому времени я уже хорошо узнала Полетт. Кофе у Эмеренц сблизило нас, и теперь было такое чувство, будто все мы немножко повинны в ее смерти. Были же, наверно, какие-то признаки готовящегося рокового исхода, а вот проглядели. Шуту больше была обеспокоена тем, как сообщить Эмеренц. Только вчера обедали вместе, и вот вам… Эмеренц дружнее всего была с ней; много знала про нее такого, чего ей, Шуту, Полетт никогда бы не рассказала. Лучше мне бы пойти и сказать; самой ей еще полиции надо дождаться: она ведь, как на грех, первая обнаружила несчастную. И ведь какая предусмотрительная эта Полетт! Всегдашняя ее деликатность: не ушла никуда, чтобы не пришлось ее разыскивать. Но и не на квартире, чтобы не затруднить дверь ломать — в палисаднике повесилась, на ореховом дереве. А самое интересное: шляпку натянула на лицо, не хотела видом своим пугать… Но все равно — жуть: висит в этой своей шляпке до подбородка — в той, с медными пуговками, которую по воскресеньям надевала… Аделька знает уже, ей чуть дурно не сделалось от такой новости; а я побегу, и так ларек опаздываю открыть. Так подите, скажите Эмеренц, она не простит, если сразу не скажем. Лучше ее не раздражать, а то такое будет… Ей ли, Шуту, не знать.

Сказать Эмеренц?.. Но разве можно ей что-нибудь сообщить, чего бы она уже не знала.

Я застала ее за чисткой гороха. Ее невозмутимое, как озерная гладь, лицо, склоненное над миской, было разве чуть бледнее обычного; впрочем, румяной она и в молодости вряд ли бывала.

— Из-за Полетт пришли? — осведомилась она тем же деловитым тоном, каким справлялась, выводили ли Виолу. И добавила, что утром уже побывала там: пес выть стал, она и вышла посмотреть, в чем дело. — Вас-то не разбудил воем своим?

Нет, муж спал; я, правда, проснулась, прислушалась: пес действительно довольно долго возился и подвывал после полуночи. Я еще подумала, как по-разному умеет он выть, с какими разными интонациями.

— Это он по покойнику, — тем же ровным голосом продолжала Эмеренц, тотчас решившая обойти квартал и посмотреть, где горит свет, узнать по освещенному окну, кто умер.

Сначала подумала, что старуха Бёр: последние недели совсем была плоха, но там окна были темные. Тогда Эмеренц пошла вдоль палисадников и случайно заметила, что дверка сарайчика, где обитала Полетт, отворена; а то бы нипочем ее не нашла. Полетт никогда не спала с открытой дверью, боялась там одна, в своем курятнике. Значит, что-то неладное. Зашла, зажгла свет — никого, постель даже не смята, ну и вышла поискать. И обнаружила ее висящей на дереве… в коричневой шляпе, которая в лунном свете казалась совсем черной.

Я слушала, обомлев, во все глаза глядя на Эмеренц, ничуть, как будто, не омраченную, скорее безразличную.

— О шляпе уговора не было, — добавила старуха, продолжая лущить горох, который непрерывно падал в миску. — Мы только о платье условились — и в чем потом будем хоронить. Комбинации черной у нее не было, я ей дала. Довольно чудной вид был у нее в этой шляпе, надвинутой на лицо. И туфли соскочили, туфель не нашла я. Нашли их потом?

Пересиливая себя, я спросила: так, значит, она уже знала о намерении Полетт?

— А как же, — отвечала Эмеренц, зачерпнув и пропуская горох между пальцами, прикидывая, хватит ли на нас всех. — Мы с ней решили: травиться не стоит, хуже. Я, когда у следователя служила — он все по таким делам ездил, — слышала, что отравившихся всегда возле дверей, у порога находят: раздумают и пробуют выбраться наружу. Да и мучаются долго… это богатым хорошо, у кого другие средства есть, таблетки там; районный врач таких не выпишет. Повеситься проще. Сама сколько раз видела — здесь, в Пеште: и когда красные вешали, и когда белые[28]. И как они в петле дергались — что белые, что красные, и приговоры слышала, которые зачитывались всеми ими перед казнью, в которых они друг дружку честили. Нет, петля повернее пули, не так мучительно; могут ведь и не попасть, а ты и смотри, как опять целятся в тебя, а то еще и добить подойдут, в затылок выстрелят, если не умер сразу. Тоже видела, знаю.

Последний раз в Микенах, у могилы Агамемнона[29] испытала я чувство, подобное охватившему меня в тот июньский день у Эмеренц, лущившей своими узловатыми пальцами горох. И гораздо более близкое историческое прошлое встало передо мной. Вереницей прошли в воображении сама Эмеренц еще ребенком, ее рано умерший отец и русалочьей красоты мать; отчим, оставшийся на галицийских полях; обугленные близнецы близ степного колодца… И представилась Эмеренц молоденькой девушкой, служившей у какого-то следователя — выходит, и не у одного. Не мог ведь один и тот же и белых, и красных вешать. Я спросила, неужели она не пробовала отговорить Полетт?..

— Вот уж нет, — сказала Эмеренц. — Да вы сядьте, горох поможете дочистить, а то мало получается. Зачем удерживать, если решился человек? Что ее тут ждало? На еду мы ей, правда, выкраивали. И из клетушки при доме при том ее не выгоняли, позволяли жить просто так, без платы. Даже общество у нее было, я ее сюда, к нам залучила. Но мы разве компания ей? Ни Шуту, ни Адель, ни я Полетт не устраивали, хотя мы всегда по-доброму ее выслушивали; всю ее дурацкую болтовню. Даже по-французски залопочет — и то не перебивали. Знали: она все свое, жалуется, что одинока. А кто, спрашивается, не одинок? Даже вдвоем все равно одинок, разве что еще не догадался. Котенка вон ей принесла: у нее там жильцы терпимо к животным относятся. Так она рассвирепела: это-де для нее «не общество»! Не знаю уж, кого ей еще нужно было. Глазки у котеночка разные: один — голубой, другой — зеленый. Взглянет — яснее всякого мяуканья, чего просит. Но не захотела котенка, потому что, говорит, не человек. Будто мы — не те же животные. Только похуже. Звери-то не клевещут небось, не доносят. А если и воруют, так поневоле: магазинов, столовых-то нет у них. Уж как я уговаривала: возьмите, даже если не спасет вас от одиночества, бездомный ведь, пропадет маленький такой — нет и нет; это, видите ли, не человек. Человек… пусть еще где поищет; тут мы только да кошки. Где я «человека» ей найду, на рынке, что ли, куплю? Теперь вот не одна… может с гробом обниматься… Шуту прислала вас? Или Адель, курица эта безголовая? Обе хороши: не догадаться, что замыслила Полетт… Она, правда, не говорила, но мне и не нужно говорить, мы с Виолой и так понимали, что к этому идет. Шляпы я с нее не снимала, не смотрела, вы уж за меня посмотрите, легкая ли смерть была. Я не пойду, не простила еще ей. Втроем тут ее ублажали — и пес ее любил. Терпели это ее нытье. Котенка ей отнесла… Не приняла, повесилась. И то: раз уж решила. Да и что ей было делать тут?.. Работать уже не могла, надорвалась: боль в животе донимала. А какая мастерица была! Что правда, то правда. Видели бы вы Полетт за гладильной доской! Лучше всех нас гладила. Ну вот и покончено с горохом. Идете уже?.. Увидите Шуту, пришлите ко мне; скажите, как закроет, пусть приходит помочь. Черешню буду сегодня на зиму закручивать.

Львы вздрогнули на воротах Микен[30], и глаза у них ожили: один — словно зеленый, другой — голубой, и пискнули микенские львы, подали свой жалобный кошачий голос. Неверными шагами двинулась я к выходу с единственным желанием: не столкнуться с Шуту — и одновременно уже соображая, как ее предупредить, Эмеренц ведь не преминет и ей все рассказанное повторить. Надо попробовать убедить обеих, чтобы хоть в полиции не выкладывали всего; иначе получится, что Эмеренц преспокойно предоставила несчастной кончать с собой — подбивала даже, снабжая практическими советами. Эмеренц меж тем достала котел вроде того бельевого, возле которого встретились мы первый раз, и занялась своей черешней.

— Эмеренц, — приостановясь, сделала я робкую попытку. — Подумаем, может быть, вместе, что в полиции сказать? Шуту ведь такое может ляпнуть…

— Да будет вам! — отмахнулась старуха. — Станут они время терять на лишние разговоры. Очень, думаете, нужна им какая-то Полетт. Какая-то старая дева, которая покончила с собой и записку вдобавок оставила, где все подробно объяснила. Я ведь и письмо заставила ее перед смертью написать, а как же. Ничего нельзя делать с кондачка, даже помирать. Мы всё с ней обговорили: и что надеть, и как написать… От мужиков вот уберечь только не могу, чтобы при вскрытии не щупали. Мужчин не знала Полетт, прозектор первым будет. Ну да им девственницы не в новинку, кого только ни вскрывают! Знаю я, и у прозектора служила.

Какие еще тайны хранила могила Агамемнона?.. О прозекторе Эмеренц мне тоже ничего не говорила.

— Ну до чего же вы непонятливая! Скажи кому, так не поверят, — продолжала Эмеренц. — Никак не втолкуешь вам. Думаете, жизнь вечно будет продолжаться и всегда возле вас будет, кто и сготовит вам, и уберет? И еды всегда будет вдосталь, и бумаги, которую можно марать, и любящий хозяин рядом? Так и будете жить-поживать, другого горя не зная, кроме разве того, что в газете поругают? Несладко, конечно, когда тебя честят. Только зачем тогда такое подлое ремесло выбирать?.. Любой прохиндей может помоями облить. Не знаю уж, чем вы себе известность заработали, только не умом. В людях совсем не разбираетесь. И Полетт проглядели, даром что вместе кофе пили. Вот я — знаю людей.

Черешня лавиной сползла в котел. Все вдруг приобрело отсвет поистине мифологический: ягоды эти с выковырнутыми косточками, как с выколотыми глазами, сироп, который начал вспучиваться, выбивать, будто кровь из раны, и сама Эмеренц, невозмутимо колдующая над котлом в своем черном переднике и платке клобуком, затеняющем лицо.

— Полетт я любила. Что-что? Да чего тут не понимать. И Шуту любила ее; Адель — так даже обожала, святая простота. Все мы ее любили, а вот поди ж ты. Чего-то не хватало ей. Конечно, мы, можно сказать, позажиточнее были, как-никак при месте; у Адели — пенсия; ну зато и помогали ей, когда сидели без заработка. Сложимся и дадим: дровами, продуктами, ужином там — обеспечивали всем. Не бедствовала. И все равно не хватало… Чего? Не знаю уж. И котенка не захотела, хотя я и его бралась кормить. Ныла, ныла — и вот не выдержала. Тут уж не поможешь. Уж коли жизнь надоела, нечего и удерживать. Продиктовала ей, что полиции написать. Она и написала: я, Полетт Добри, незамужняя, ухожу добровольно из жизни по причине возраста, болезни и полной своей одинокости. Имущество и вещи оставляю моим приятельницам: Этельке Вамош, вдове Адели Кюрт и Эмеренц Середаш. Вот так. А утюг я еще ночью унесла, чтобы не спорили потом из-за него. Ясно кажется теперь? Что тут еще понимать.

С Полетт все уладил подполковник, как он улаживал и прочие сложности, возникавшие в окружении Эмеренц. Через него выяснились потом и выданные компьютером точные биографические данные: д’Обри Полетт Гортенз, год и место рождения: 1908-й, Будапешт. Отец — Эмиль д’Обри, профессия — переводчик. Мать — Каталин Кеменеш. Образования не имеет, последнее занятие — гладильщица. О вероисповедании Полетт никаких свидетельств не нашлось, но Эмеренц клялась-божилась, что она реформатка. Хоронить ее, однако, пастор был не очень расположен, сказав, что ни разу Полетт не видел, как и Эмеренц, и вообще это неблагоугодно Господу: самой определять свой смертный час. Хорошо еще, что не слышал комментариев Эмеренц, повторившей свой рассказ про дам-благотворительниц, а не то вообще бы отказал. На раздаче вещей была ведь и Полетт, которая даже того не получила, что Эмеренц: вечернего платья с блестками. Дамы ее недолюбливали, говоря о ней: «цирлих-манирлих»[31], и уверяли, что в церкви не бывает никогда. И это была сущая правда, потому что, когда они там молились, Полетт — праздник, не праздник — днями целыми гладила на них, да еще старым утюгом, на угольях (электричество тогда не везде успели починить, свет давали всего на несколько часов). Голова, бывало, раскалывалась от этих углей, от угара… Вот они и принимали, наверно, эту полуобморочную бледность за «манирлих».

Тогда я еще упорно держалась своих прежних девичьих привычек. Как дома и в пансионе, ходила в церковь — по большим праздникам, случалось, даже дважды в день, ускользая на улице от Эмеренц, чтобы избежать насмешливого взгляда, сопровождаемого надоевшей присказкой: «по церквям бездельницы ходят». Тем более что это и неправда была. Дел у меня было столько, что ночами приходилось наверстывать часы, проведенные не за машинкой. Писание не терпит отлагательства, не дает поблажки; каждый перерыв мстит за себя: уже не удается подхватить и продолжить фразу в начатом направлении; найденная интонация теряется, хромает, и все равновесие нарушается. Я, во всяком случае, постаралась убедить пастора, что Полетт была безобидным созданием с безупречнейшей репутацией: пусть не поскупится хоть словом скрасить ее бедные похороны. Кстати, все отдали дань почтительного восхищения прощальному жесту Эмеренц на Фаркашретском кладбище. К нише с урной рядом с возложенными вместо венков несколькими скромными букетиками поставила она горшок с цветущей пеларгонией, увитой белоснежной лентой с надписью: «Здесь ты больше не одинока! Покойся с миром. Эмеренц». Урна, однако, была из самых дешевых, место захудалое, провожающих мало, и сама погребальная церемония получилась какая-то куцая. После того как урну зацементировали, Эмеренц еще задержалась перед табличкой, а мы побродили немного между могилами знакомых и встретились с ней опять уже по дороге к выходу. Глаза у нее, только что, видимо, совершившей свой, отдельный похоронный обряд, были заплаканные, губы припухли; никогда еще не выглядела она такой подавленной. Вечером зашла к нам за Виолой. Собака тоже была невеселая, не оживясь и после прогулки — по первому же приказанию послушно отправилась на свою подстилку. Я наводила порядок в шкафу, когда меня заставил обернуться вопрос Эмеренц:

— Вам уже приходилось животных убивать?

Я отвечала, что нет.

— Ну так еще придется. И Виолу убьете, инъекцию отдадите сделать, когда придет час. Уж чье время истекло, того не спасете, тому дайте умереть; запомните. Второй-то жизни ведь не подарите. Я, думаете, не любила Полетт? Думаете, безразлично мне было, что ей жить надоело, помереть захотелось? Но любящему и убивать надо уметь, так и запишите. Можете своего Боженьку спросить, с которым вы так носитесь, что Полетт рассказала ему на том свете.

Я только головой покачала. И что она меня все поддевает? Кажется не время для подковырок.

— Да, я любила Полетт, — повторила Эмеренц. — Да что я вам буду твердить, раз ума не хватает понять. Не любила — так остановила бы. Меня сразу слушаются, стоит только прикрикнуть. Полетт боялась меня, знала, что влетит, если не послушается. Кто мне, по-вашему, о Париже рассказывал, о кладбищах тамошних, где у женщин всегда на могилах цветы? А императорская гробница так устроена, что на нее не снизу вверх, а только сверху можно смотреть. Кто мне все это рассказывал, как только она умела, пока еще находила в жизни какой-то толк? И чем ее было за все отблагодарить, как не подбодрив, когда я увидела, что ей уже нельзя помочь? Сама, мол, положи этому конец, сама скажи свое последнее слово, пока нищета, да поясница, да кривотолки людские совсем не скрючат, в могилу не сведут. Шуту — та и не любила ее по-настоящему, презирала даже за происхождение. Разбойником, что ли, каким предок у нее был, у бедняжки, на плахе кончил. Раньше никому я не говорила, но теперь уже все равно. И семью его тоже разыскивали, вот и пришлось им бежать, пока в Венгрию не занесло. Полетт и не скрывала этого, не стыдилась, хотя Адель все цеплялась к ней: вон, мол, ты из каких. А ведь и самой похвастать нечем, отец-то за кражу со взломом и за поножовщину сидел; повесить, правда, не повесили, но тоже невелика честь. Ну, Адель — дура, брезговала слушать, как голову отрубают, будто сама не рубила курам. Чего тут страшного: сразу, если точно попасть, не кромсать — легкий конец. Полетт-то клялась, что никакой он не преступник, предок ее; политика всему виной: схватили да увели. Я ей верила и Шуту поверила. А что, не бывает разве?.. У нас вон скольких невинных загубили. Вот и жениха моего, пекаря… не обезглавили даже, а растерзали просто. Разорвали в куски… Не верите? Ну и не надо. Толпа разорвала — совершенно ни за что! Наоборот, он булочную открыл, в комендатуре ему только военным разрешили отпускать хлеб, а он всем стал давать: голодных пожалел. Роздал, что было, а ему не поверили, что больше нет. Вытащили и убили… разорвали, вот как каравай. Это конец не мгновенный, когда убивает толпа, это медленная смерть. Ну да ладно, я пошла, досказать только хотела. Была б у меня кровать, легла бы я сегодня… сделала исключение. Но с тех пор, как стариков Гросманов мертвыми в постели нашли — они молодых переправили за границу… и Эву… а сами цианистый калий приняли — с тех пор только в кресле и могу спать да на канапе. Ну, спокойной ночи. Собаке не давайте ничего, хватит с нее. Налопалась.

Я присела на балконе, над нашим палисадником, устремив взор в пространство. Вечернее небо, аромат цветов, тишина — время как будто остановилось. Теперь еще Полетт, праправнучка гугенотов[32], и жених-пекарь поселились в моем сознании рядом с этими неведомыми стариками Гросманами, чьи нервы не выдержали угрозы гитлеровских лагерей. И гильотина привиделась — а вокруг куры наблюдают, как головы секут — и почему-то остро запахло заквашенным тестом.

Пекаря своего Эмеренц, впрочем, больше не поминала. Я только фотокарточку его обнаружила позже на манекене, не сразу и догадавшись, кто это такой.

Политика

О Полетт она больше не заводила речи, будто ее никогда и не существовало. Зато тем чаще стала бывать у нас — только к нам ее, собственно, и тянуло. Взаимная наша приязнь была производным трудно объяснимых слагаемых и обоюдных уступок: совсем как любовь. В глазах Эмеренц всякий не физический, не мускульный труд был простой уверткой, способом праздно проводить время. Я же, признавая — и не только благодаря сколь угодно большому обаянию Жионо[33] — плодотворность труда физического, гораздо выше ставила умственный; даже годы культа личности не могли меня от этого отучить. Книга всегда оставалась для меня одним из краеугольных камней мироздания, буквы — мерой всех вещей, хотя и не столь абсолютной, как мерки Эмеренц. Старуха, даже не зная и не употребляя такого понятия, как «антиинтеллигентские настроения», была настроена именно так: против интеллигенции. Разве что чувство побуждало ее изредка делать исключение из этого глубоко въевшегося в сознание правила. Представления ее о мире чисто одетых, по ее выражению, были, правда, довольно своеобразны. У нее, шла ли речь о прошлом или о складывавшейся при новых порядках социал-плутократии, все не живущие трудом рук своих тотчас попадали в разряд «интеллигентов». Только собственного отца, к началу века уже зажиточного ремесленника, относила она к трудящимся, к рабочим. Неважно, что были у него свой дом, земля и пропасть дорогих пиломатериалов, — в ее памяти воскресал он лишь в ореоле белопенных стружек. Пусть и чуралась старуха слишком захватанного словца «буржуй», ругательный смысл его все же закрепился у нее в душе. Бесчисленные хозяева, у которых была она в служанках, только чуть ее пообтесали, приучив к внешнему обхождению, но внутренне оставалась она прежней. Все мужчины, на ее взгляд, какую бы высокую должность ни занимали, если только не держат инструмента в руках, — паразиты (за вычетом, конечно, подполковника, который следит за порядком); а дамы, какие бы выспренные речи ни произносили, — тунеядки, поначалу включая и меня. Любой письменный стол, бумаги, брошюры, книги уже вызывали у нее подозрение. Не то что «Маркса», она и газет-то не читала и нас готова была, по-моему, запрезирать как заядлых лодырей — пока антипатия ее не ослабла и предубеждение не поколебалось при виде пишущей машинки. Какая-никакая, а машина, инструмент; легкий, но все-таки честный заработок.

Профессия служанки становилась в силу политических перемен все более редкой, обеспечивая постоянную занятость — и антиинтеллигентская настроенность не мешала ей наниматься на предлагаемые места. На каждом она чему-нибудь да научалась; но мнение ее о хозяевах не смягчалось. И наши книги останавливали ее взгляд, лишь когда она вытирала с них пыль. Все вынесенное из начальной школы давно погребли позднейшие наслоения; даже стишок она помнила лишь один: тот, поздравительный, ко Дню матери. Со времени трагедии у степного колодца литературное образование Эмеренц, кроме работодателей, никем не восполнялось. В новой же Венгрии она могла познакомиться разве что с ненавистной ей риторикой, которая отбила у нее к художественному слову уже всякий интерес. Одна риторика неслась отовсюду, и мало что влекло уже к пище духовной. Жениха растерзали в революцию осенних роз[34]; предмет ее настоящей большой любви, адвокатский сын, как позже она рассказала, тоже исчез с горизонта; а его недостойный преемник еще ее и ограбил. Так и не узнала Эмеренц, что сошлась в чем-то с капитаном Батлером из «Унесенных ветром»[35]. Как и бесшабашному герою этого романа, расхотелось ей в конце концов отдаваться душой кому-то или чему-то. После второй мировой войны перед ней открылись широкие возможности: выбирай, какую угодно. И она далеко бы пошла с ее трезвым аналитическим умом, строго логическим складом мышления; но не собиралась ни учиться, ни выдвигаться, ни в каких общественных кампаниях участвовать ни по чьему велению или предложению. Сама хотела решать и выбирать, какие и зачем шаги предпринимать — и осталась в окружении своих благотворительных супниц да разномастных кошек. Газет не читала, радио не слушала; само это понятие «политика» изгнано было из ее обихода, — и даже тени патриотического или гражданского чувства не было в ее голосе, случись ей произнести слово «Венгрия».

Эмеренц была единственной обитательницей, одновременно — подданной и главой своей единоличной державы, сувереннее самого римского папы. Полнейшее ее политическое равнодушие иногда приводило к жесточайшим стычкам между нами, которые не хуже кабаре позабавили бы нечаянного свидетеля. Я, чуть не плача от ярости, силилась доказать что значил для страны послевоенный прогресс: раздел земли, простор для развития, приложения способностей, который открылся перед трудящимися классами — не перед моим классом, возводящим свое происхождение к Арпаду[36], а перед ее, ее! Эмеренц парировала: крестьянский образ мыслей она знает, сама из крестьян; им безразлично, кому яйца да сметану продавать, лишь бы нажиться, денежки получить; а рабочий за права свои стоит, лишь покуда сам барином не заделается. Массы же пролетарские (слов таких она не употребляла, передавала суть) мало его интересуют. А уж всех этих бездельников, сладкоречивых господинчиков она просто презирает. Потому что попы врут, врачи не смыслят ничего, им бы только денег содрать побольше, адвокатам решительно все равно, кого защищать, убийцу или потерпевшего, инженеры так и смотрят, вот бы для собственного дома выгадать материалов, сэкономить кирпичей. А уж заводы, предприятия, институты — вообще сплошная грабиловка.

Вот как мы препирались, стараясь перекричать друг дружку, я — как сущий Робеспьер, глашатай народовластия, хотя именно в те годы пытались меня лишить всякой работоспособности, загнав с литературно уже обесчещенным мужем в отведенное нам гетто — в надежде, что совсем уйду из литературы или вообще из жизни. Или, на худой конец, уеду из страны. Меня, тем не менее, поддерживало негодование, питаемое знанием, что гонители мои движимы лишь низкими карьеристскими целями. Страна же, которая мучается родовыми схватками, не виновата, что к ней приставили негодных повивальных бабок — как и в том, что кругом развелось столько Спарафучиле[37] и власть в грязных руках, на целые десятилетия вперед уже замаравших национальную репутацию. Во времена Ласло Святого[38] им попросту поотрубали бы их, как ворам.

Да, у Эмеренц, несмотря на немолодые уже годы, все возможности были… Но она лишь ироническими замечаниями удостаивала исторические перемены, прямо в лицо заявляя агитаторам: нечего мне тут расписывать, в церковь бы шли проповеди свои читать. Ее вон ребенком кухарничать поставили, не спрашивая, управится или нет; с тринадцати лет в Пеште уже в прислугах и с тех пор трудом своих рук живет, а не язык чешет, как некоторые. У нее делать им нечего, могут отправляться, откуда пришли; некогда ей весь этот вздор выслушивать.

Поистине только чудом не загребли ее в те лихие времена: в презрении, которое она изливала на все и вся, мог почудиться оттенок весьма предосудительный. Агитаторы, наверно, самые мучительные часы своей жизни переживали, когда она развивала перед ними свои государственно-правовые теории. Хорти[39], Гитлер, Ракоши или Карой Четвертый[40] — все это были для нее одного плана имена. Всё — нечто отвлеченно-единообразное, находящееся где-то наверху и в любой день и час могущее распорядиться кем и чем угодно. Кто бы ни стоял там, наверху, с каким бы знаком, отрицательным или положительным, ни правил, хотя бы и в ее, Эмеренц, интересах — все были равно далеко и все одинаково угнетали. Мир подразделялся для нее на подметал и тех, кто ими командует; а с этих последних все станется, под каким флагом, с какими лозунгами они бы национальные праздники ни отмечали. Никакие силы ее не поколебали бы в этом убеждении, и агитаторы отступались от нее в полном смятении.

Эмеренц была неотразима и неприступна. С такой не сойдешься, ни сблизишься, даже просто не поболтаешь: ум подкупающе ясный и предательски-коварный; прямота отважная, но и дерзкая до заносчивости. Никто, даже принимая ее нелепый способ делить и оценивать людей по принципу подметания — неподметания, не мог ей втолковать, что теперь она легко сама может вступить в ранг командующих; соблазнить ее такой возможностью. Последним ее козырем, пускавшимся в ход, если уж ничего другого не оставалось, было прикинуться этакой старушкой Божьей, чьи взоры взыскуют благ небесных, а не земных. Поздно, мол, думать о мирских соблазнах…

— Да почему же поздно, дорогая тетушка Середаш, — с оживающей вновь надеждой усердствовала какая-нибудь юная агитаторша, — ничего не поздно! Вы крестьянского происхождения, все пути перед вами открыты, учиться пойдете. Вот пришлем к вам кого-нибудь объяснить, помочь выбрать, направить, куда нужно. С вашими незаурядными способностями вы, право же, быстро все наверстаете! Окончите — образование получите.

Образование?.. Этой искры только не хватало, чтобы снова воспламенить красноречие Эмеренц. Ибо насколько незауряден был ее ум, настолько же велико отвращение к печатному слову, о чем она тотчас и сообщала со всем ораторским пылом. Оратором была она непревзойденным, прирожденным.

Читать Эмеренц почти не читала, писала с трудом, с большим напряжением. Из всех арифметических действий лишь два удержались у нее в памяти: сложение и вычитание; однако в остальном голова была у нее отличная, настоящий компьютер, хотя работавший в одном направлении. О чем ни услышит — по радио или по телевизору из открытых окон — все опровергает. Скажут хорошее — тотчас перетолкует в дурную сторону. Плохое же, наоборот, похвалит. Понятия не имея, где та часть света, о которой шла речь, в точности перескажет мне услышанное в последних известиях, безошибочно повторяя все венгерские и иностранные фамилии — но обязательно с комментариями.

— Все — «за мир». Вы им верите? Я — нет. Потому что кому же тогда воевать? Под каким соусом грабить и убивать друг друга?.. Никогда мирно не жили — и вдруг взяли да помирились?..

Сколько крови перепортила она активисткам, приглашавшим ее на собрания, пытавшимся сломить это ее враждебное безучастие! В совете, домовом комитете иначе, как на Божье наказание, на нее уже и не смотрели; даже пастор был с ними в этом совершенно солидарен. Дескать, сущий дух отрицания, Мефистофель в юбке. Как-то я сказала ей: не отталкивай она сама от себя свое счастье, быть бы ей нашим первым женщиной-послом или премьер-министром, не меньше. Ум у нее во всяком случае поистине государственный, любому министру под стать.

— Ну, — сказала Эмеренц, — не знаю уж, что там послы делают да министры, только мне и склепа моего довольно. Так что оставьте меня лучше в покое, не учите; я и так уже ученая. Пускай с государством в эти игры играют, кому от него чего-то нужно. Сами же говорите: сколько угодно возможностей. А мне никого и ничего не нужно, поймите же наконец.

Ей до государства и правда дела не было, не собиралась она втираться в ряды обер-подметал, не догадываясь, что вечный ее негативизм — уже политическая позиция. Строптивость эта при Хорти не просто лишь забавляла ее тогдашних работодателей. Сын брата Йожи рассказывал, что пришлось ей и отсидеть несколько дней за какое-то «подстрекательство». Чего она только в самом деле ни несла, принимаясь ораторствовать — и не заботясь, при ком и о чем: хоть вон беги. Так и поступали слушатели ее комментариев — например, по поводу Лайки и Гагарина. Сначала, когда радио передавало пульс Лайки, она вознегодовала: вот, мол, мучают животное, придумав потом себе в утешение, что все это чистейшее надувательство: приспособили часы, они и тикают. Какая же это мало-мальски сообразительная собака даст себя в шар или во что там запихнуть да по небу катать! Гагарину же напророчила, что добром не кончит: нельзя, мол, идти на такое. Бог, он до просьб наших редко снисходит, но уж не упустит наказать. Вот же сама она дает нахлобучку, если цветы ее потопчут, а он почему должен терпеть вторгающихся к нему, болтающихся среди небесных тел?.. Не для того они там, непорядок это! И когда вместе со всем потрясенным миром мы переживали гибель Гагарина, даже безнадежно глупая Адель ушла, не стала слушать Эмеренц, которая, размахивая руками, доказывала: ага, я же говорила, не потерпит Бог вмешательства в его компетенцию. Не такими словами, но в таком смысле. Единственный, наверно, человек на земле, у кого не пробудила сожалений закатившаяся звезда молодого космонавта. Не то чтобы Эмеренц больше жалела Кеннеди или Мартина Лютера Кинга. Она без пристрастия и участия следила за событиями обоих полушарий. И в Америке, дескать, свои подметалы есть — и те, кто ими командуют. Кеннеди тоже был такой командир; а уж негр, который не в цирке выступает, а повсюду разъезжает да речи держит — и подавно. А что погиб — так ведь все когда-нибудь помрем, не лить же ежечасно слезы из-за этого.

Позже, встречаясь у могилы Эмеренц с сыном брата Йожи, мы часто говорили об этом ее непреклонном убеждении. Молодой человек только руками разводил: слишком, по его мнению, поздно подоспела для нее мирная пора; вот его отец — тот здраво рассуждал. И тяжелые времена не забывал, и новые оценил: мыслил прогрессивно. Тетушка же все только отрицала. Заметили, наверно, какое странное — беспредметное — было это ее отрицание, ожесточение?.. Против всех! От Франца-Иосифа[41] до кого угодно, кто хоть как-то на судьбы страны влиял, даже положительно.

Я уж не сказала, умолчала об адвокатском сыне. Хотя где-то там следовало, по-моему, искать объяснение всему. В итоге за нас его нашел подполковник: Эмеренц, похоже, возненавидела всякую власть, любую. Найдись человек, который бы проблемы хоть всех пяти частей света разрешил, Эмеренц и за ним следила бы с недоброжелательством — просто потому, что удачлив. Все друг друга стоили в ее глазах: Бог и нотариус, король и партработник, судебный исполнитель и генеральный секретарь Объединенных Наций. А уж если становилась она почему-нибудь на чью-то сторону, симпатия ее тоже была универсальна, абсолютна. Распространялась не только на правого, кто ее заслуживал, а на всех без исключения. Вплоть до виноватых.

Как раз я-то и могла бы об этом порассказать. Именно передо мной она иногда приоткрывала душу, хотя у меня все-таки хватало ума не предавать гласности ее откровенные излияния. Как-то сижу, например, за машинкой, а Эмеренц на коленях, обирая с ковра шерсть влажной тряпкой (пес как раз линял), приговаривает между делом:

— Ну спрятала я немца, ну и что, Господи ты Боже мой. У него нога висела, как плеть — вернее, то, что от нее осталось, не отстроченное пулеметом. Подумала: найдут — прикончат ведь. И туда же потом одного русского снесла; там они и лежали в углу, в запертом подвале, пялились друг на дружку (видели б вы только!.. Разболтаете — не знаю, что с вами сделаю). Я как раз тогда в этот, в наш дом, виллу, переехала. Никто еще там не жил, один господин Слока: тот старик парализованный, которого я после похоронила. Владельцы в Швейцарию подались, а из теперешних жильцов никто еще не прибился. Обошла я там все от чердака до подвала и внизу чудненькое местечко присмотрела, чуланчик крохотный такой, без окон. Навалила дров — дверку снаружи заслонить, там и держала всех, кому требовалось скрыться. Представляете, какие оба мины состроили, когда я туда еще русского положила! Легкие, что ли, у него были прострелены, кровь вот тут пузырилась. Мякают, вякают что-то друг другу, а не понимают ничего. Я и оружие их припрятала, до сих пор цело; не храню, а так. Стрелять-то умею, один мой хозяин, офицер, заядлый охотник был; только в кого? Да и громко слишком, не выношу. Так и померли оба, не успели подружиться; ночью выволокла их и уложила рядком перед домом. По сию пору улица гадает, что бы это значило: почему там мирно, рядышком лежали. И господина Бродарича прятала там, когда при Ракоши искали его. Это его-то! С буренья всегда в каске придет, руки во въевшемся машинном масле. Шпион будто бы; хотя какой он, к шутам, шпион! Шпион, кто накапал на него. Его дать забрать? Чтобы жена его одна-одинешенька осталась, которая только и знала, что чистить, вытряхивать, убираться… Да и сам он человек такой уважительный, подсядет, бывало, когда растапливаю котел, покажет, как уголь расходовать поэкономнее. Это он огонь-то научил меня разводить. Ко всему ведь подход надо знать: к костру и растопке тоже. Пришли за ним, спрашивают, а я: «Нет его здесь; другие какие-то спозаранок увели, вы уж поищите, пожалуйста, он вот и мне за готовку задолжал». Так и перебыл это время у меня. Попустовал-попустовал мой закоулок, а потом авоша[42] я пустила, у нас ранило в палисаднике. Невредный был авош, знала я его, заходил, когда я руку сломала; распорку еще наладил мне для сушки белья — почему было не спрятать; жалко, пропал бы человек. А вот из-за другого, после того, не стала бы рисковать; но и его пару дней продержала: уж такой был затравленный, запуганный… Как побитая собака.

Я слушала, не перебивая, воздерживаясь от замечаний. О, святая Эмеренц Чабадульская, ревнивица непрактичного милосердия, всеобщая спасительница, потому что долг велит всех преследуемых спасать: что Гросманов, что их бывших гонителей… У этой видавшей виды женщины не то что гражданской, вообще никакой сознательности нет! На одной стороне ее хоругви — Бродаричева каска, на другой — распорка для белья. Ум острый, но словно в вату обернут. Любознательна, но неразборчива. Со способностями, но пропадающими зря.

— Скажите, — спросила я как-то, — вот вы спасали… а не доносили?

Она взглянула с презрением: за кого я ее принимаю. Даже на цирюльника не донесла, хотя тот обчистил ее до нитки; мало того, что врал напропалую, еще и обокрал — взял все и скрылся, и то ни слова не сказала: что ж, бери, коли нужно. Только с тех пор на каждого мужчину смотрит, как на такого вот парикмахера, с одной мыслью: нет уж, второй раз ничего нажитого не отдам, тем более — денег. И в будущем, которое она себе приуготовила, не было уже места ни для парикмахеров, ни для летающих собак, ни для каких-нибудь Кеннеди; только себя да своих покойников допустила туда. И вдруг, спохватясь, что лекарство для одного больного забыла получить, бросила тряпку и побежала, спросив, не надо ли мне чего купить. Глядя ей вслед, погрузилась я в раздумье: почему она ко мне так привязалась?.. Что во мне нашла, такой на нее непохожей?.. Слишком я еще молода была, не додумалась, сколь нелогично, безрассудно и гибельно это ее влечение, хоть и знала древнегреческую литературу, которая изображала как раз такие страсти: любовь и смерть; сверкающую секиру в их согласно сплетенных дланях.

Надори-Чабадуль

О чем она почти ничего не говорила, так это о краях, где родилась, поблизости от моих родных мест. А я только и делала, что бранила все здешнее, воду, воздух. И ранней весной, когда еще везде лежит снег, но проталины испускают уже влажный земляной дух, меня начинало неудержимо тянуть туда, домой. Но Эмеренц никогда не разделяла моих порывов, хотя и сама не могла не ощущать призывного весеннего благоухания; не видеть — не листьев еще, даже не почек, а того нежно-зеленого марева, которыми окутываются ветки, возвещая начало полевых работ.

В такую вот пору, когда сквозь призму весеннего пробуждения вновь мерещится мне та давняя девочка, которая бездумно, беззаботно прыгала, танцевала в тех, наших краях, в один из последних февральских дней, чабадульская библиотекарша пригласила меня приехать, выступить у них. Я тотчас побежала спросить Эмеренц, не хочет ли поехать со мной, если приму приглашение. Слушать меня там совсем необязательно, только съездим вместе; я буду выступать, а она тем делом может на кладбище заглянуть или к родне. Эмеренц промолчала, никак не отозвавшись на предложение. Отказывается: так, очевидно, надо понимать. Я, тем не менее, ответила согласием. Месяц еще оставался до условленной даты, когда Эмеренц вновь вернулась к тому же, спросив, не придется ли там заночевать, ибо это для нее исключено. Но если выехать утром с тем, чтобы к вечеру вернуться, она, может, и поедет. Шуту берется за нее подмести, Аделька — выставить мусорные баки; так что, если хочу ее взять, она готова. С чуть порозовевшим лицом, взволнованная своим необычным решением, она только попросила не говорить там, какое она занимает при мне положение. Я даже рассердилась: ну разве мы с ней как с прислугой обращаемся? Могу родственницей мужа отрекомендовать, если ей так больше нравится: устроит? За свою выдать не могу, слишком хорошо меня там знают, но она вполне сойдет за новообретенную пештскую родню. Никогда еще Эмеренц не глядела на меня с таким презрением, такой насмешкой.

— Хозяин просто в восторге будет… Можете не трудиться, я только испытать вас хотела, — сказала она сухо. — Интересно было, согласитесь или нет. Согласились, да только вообразили невесть что. По-вашему, они там что думают, кем я стала? Королевой?.. Не такие они фантазеры, не мечтали, когда девчонкой в прислуги отдавали. А вы вот совсем бестолковая, не понимаете ровно ничего. Достаточно, если консьержкой скажусь, как на самом деле. Должность вполне приличная.

Я до того на нее разозлилась, что швыряться была готова чем попало. Ах, так? По мне пусть за кого угодно себя выдает, хоть за живодера или собачара. Конечно, блюсти многоэтажный дом, и даже не один — занятие вполне достойное. Но что зазорного еще и у нас хозяйство вести? Наоборот, лишь еще больше зауважают, как узнают, ведь именно за мои книги меня приглашают туда; за писание, которое она ни в грош не ставит. Есть еще люди, и, между прочим, как раз в ее селе, которые не считают писателей бездельниками и не машут рукой пренебрежительно при именах Петефи или Аноша Араня[43]. Эмеренц не сказала ничего и больше к этому разговору не возвращалась, так что до последнего дня я не знала, поедет или нет; но тоже не напоминала — из боязни: буду настаивать, только испорчу все.

И мы покамест жили, как обычно: Эмеренц вытирала пыль на книжных полках, принимала почту, слушала мои выступления по радио — равнодушно, без всяких оценок. Принимала к сведению, что мы время от времени убегаем на разные обсуждения, «круглые столы», литературные концерты, на внеучебные уроки венгерского языка; видела и наши имена на переплетах, корешках книг… Но, обтерев их, поставит обратно, точно какой-нибудь подсвечник или спичечницу. Не трогало это ее. На писательство смотрела она, самое большее, снисходительно, как на простительную слабость, вроде пристрастия к вину или вкусной пище. Я же по-детски ревниво старалась дать ей почувствовать те неотразимые, как мне казалось, чары, которые излучала венгерская классика. Даже продекламировала ей однажды «Курицу моей матери»[44], думая что это стихотворение ближе ей, любит ведь животных. Эмеренц остановилась с тряпкой в руке, поглядела на меня и засмеялась своим скрипучим смехом. Что это, мол, за чушь несусветная? «Чтоб тя»… Что это за «чтоб тя»? «Тя», «те»… Так и не говорят. Смертельно обиженная, выскочила я из комнаты.

Поехать со мной она так и не поехала — и не по чьей-либо прямой вине. Шуту как раз вызвали на тот день в совет по поводу разрешения на ларек, и накануне вечером она прибежала к Эмеренц с извинениями: очень жаль, но ничего не поделаешь, надо лично явиться и неизвестно, когда подойдет очередь и сколько продержат. Разыгралась, однако, неописуемо грубая сцена. Эмеренц ясно понимала: Шуту не виновата, но тем яростнее сыпала оскорблениями. Кому, как не ей, было, кажется знать: планы всегда могут сорваться; Шуту — такая же жертва обстоятельств, как все. Как отговоришься, что у тебя другое дело, если вызывают? Совершенно ни чему было браниться — и все-таки побранились. Шуту удалилась наподобие Кориолана[45] — немало времени понадобилось, чтобы между ними восстановились прежние добрые отношения.

Раньше обычного выведя в утро моего отъезда выгулять полусонного пса, Эмеренц не ушла, как всегда, а осталась, следя за моими приготовлениями и все подвергая сомнению: то мою прическу, то платье. У меня уже руки стали дрожать: ну чего вяжется, пристает; не на бал же собираюсь. И все-таки настояла, взялась причесывать сама, рассказывая попутно, что давно не бывала дома, с самого сорок пятого, да и раньше — только наездами, как позволяло сообщение: вещи меняла на продукты. В сорок четвертом осталась, правда, на целую неделю, но не сказать, что весело время провела, да и время-то было не слишком веселое — и родня к веселью была мало расположена. Дед-то всю жизнь тираном был, но и все успели издергаться из-за цирка из-за этого. «Цирк» в словаре Эмеренц неизменно означал государственные катаклизмы, в данном случае вторую мировую войну, а вообще — любую ситуацию, когда мужчины затевают драки и поножовщину (разумеется, в историко-политическом смысле), а женщины начинают стервенеть, жадничать и злиться. Кабы от нее зависело, Эмеренц и мартовскую молодежь[46] в кутузку бы заперла и нотацию ей прочитала: нечего-де по кофейням толочься и шуметь; чтоб я этих революционных лозунгов больше не слышала! Извольте, дескать, какое-нибудь стоящее занятие избрать, а не литературой баловаться. Идите-ка вон в поле поработайте или на фабрике.

Лишь при виде машины министерства культуры с трафаретом: «Надори-Чабадуль» дала она мне поручение: посмотреть, целы ли могилки ее близких и дом родительский на краю Надори. И заглянуть, если успею, еще в Чабадуль на станцию, где грузовая платформа; это главное. А встречу кого из ее родни — должны они там быть, сын брата Йожи с ними переписывается; только не Середаши, тех нет, а Дивеки, с материнской стороны, — то никаких приветов не передавать и вообще не распространяться. Жива, мол, здорова и все, если спросят. Я ничего ей не обещала: откуда мне знать, сколько останется времени. Дорога и всякие привходящие обстоятельства целиком могут его занять. Обычно ведь никогда не начинают точно: пока всех созовут… а если еще обед предполагается, неудобно будет про кладбище спрашивать; но что смогу, сделаю. Машина, однако, пришла гораздо раньше назначенного, так что, пожалуй, можно успеть, если очень поспешить.

В последнюю минуту откуда-то вынырнула Шуту, выпустив по Эмеренц заряд своего язвительного злословия: зачем, мол, дверь свою заново обила, если не едет — ее, что ли, побоялась? Что вломится к ней, воспользовавшись тем, что на день уезжает? Ей, Шуту, не доверяют, на которую вон и Виолу могла бы оставить? Конечно, на кого же еще больше подумать!

— Пошла ты! — отмахнулась Эмеренц хладнокровно.

Шуту остолбенела, осекшись от такого отпора, не менее неожиданного и несправедливого, чем ее собственные подозрения. Так и стояла, пока я садилась в машину: с разинутым ртом и откинутой головой уставясь на Эмеренц, будто удар получив приемом карате, от которого не сразу оправишься. Из машины сказала я Эмеренц, что сегодня же к ночи постараюсь быть обратно. Но, наверно, так устану, что вряд ли сумею зайти, еле буду языком ворочать.

— Устанете? Отчего же? Это они там, бедные, устанут, кого в дом культуры сгонят слушать вас после дойки да кормежки, да смены подстилки: миллиона всяких дел, о которых вы и представления не имеете. А вам-то что, сиди да чепуху вашу мели.

Я не стала вдаваться в объяснения, чего стоит часами напрягаться, стараясь сосредоточиться в такую жару, в помещении с наглухо закрытыми от шума окнами, и сказала шоферу ехать. Немножко разочаровало, что Эмеренц, вопреки моим ожиданиям, вместо этих подковырок не попросила привезти ей на память ну хоть хворостинку из домашнего плетня… Что-нибудь вроде этого. Я из поездок в родные места всегда привожу буханку тамошнего хлеба. Но она ничего не захотела. Пес, когда тронулись, тявкнул небрежно, точно успокаивая: ничего, небось не навек; как-нибудь перетерпим.

Доехали благополучно, нигде не останавливаясь перекусить; я уже привыкла, что в библиотеках всегда предлагают свое угощение — и очень обижаются, встретив отказ. Кладбище в Надори, красивом селе, оказалось у самой околицы, сразу за дорожным указателем, не пришлось и расспрашивать. С запущенных, полуобвалившихся могил доносился запах шалфея и полевых цветов. Мы притормозили, я вылезла. Какая-то женщина поливала цветы в оградке — достаточно уже немолодая, чтобы знать эти фамилии: Дивек, Середаш. Но она была нездешняя, только замуж вышла сюда и ничего не слыхала про плотника и его семейство. Само кладбище было, как видно, заброшено: памятники, надгробья успели разбить, порастащить; прах зачастую скрывали безымянные холмики — или же семьи поувезли и перезахоронили своих. Ухоженных могил осталось десятка два; над одной из таких и гнула спину спрошенная мной женщина.

Я побродила, спотыкаясь в бурьяне, меж заячьих и кротовых нор. Есть в таких запущенных сельских кладбищах свое умиротворяющее очарование, и я не спешила уходить, но нужных фамилий нигде не находила. Надписи, которые удавалось разобрать, были все не те. Зато сразу повезло в Чабадуле. Едва я вышла из машины, меня на главной площади встретила вывеска с искомой фамилией красными буквами: «Чаба Дивек. Ильдико Копро Дивек. Часы кварцевые и механические. Модные ювелирные изделия». «Вот будет сенсация, — подумала я, застав в лавке молодую супружескую пару. — У них в Пеште близкая родня!» (если только покойная Розалия Середаш, в девичестве Дивек, действительно, из их семьи). Но ожидаемого впечатления известие не произвело. Часовщик сказал, что они слышали об Эмеренц, но не встречались, и посоветовал навестить его крестную. Она тоже из Дивеков: двоюродные сестры с пештской родственницей, подругами были в детстве. Крестная, дескать, вам очень обрадуется; особенно рада будет узнать что-нибудь о дочке тетушки Эмеренц, она ведь целую вечность не видела девочку, с тех самых пор, как ее увезли обратно в Пешт.

Теперь мой черед был сохранить невозмутимый вид, не выдать полного неведения: что впервые слышу о ребенке Эмеренц. На мои наводящие вопросы сообщили они, что им известно (опять же понаслышке, от старших). Якобы на исходе войны Эмеренц появилась в селе с девочкой на руках, которая с год и прожила здесь у прадеда. Где похоронена семья Эмеренц, юная пара не знала, снова сославшись на крестную: та наверняка помнит. Я пошла в библиотеку. До выступления, не говоря уж об обеде, времени оставалось много, и библиотекарша счастлива была, что нашлось, чем его занять, вызвавшись меня проводить. Двоюродная сестра Эмеренц жила в собственном доме и была очень на нее похожа: та же высокая, сухопарая фигура, полная достоинства осанка, походка; только явно с жизнью в ладу, даже на старости лет. Яркий солнечный свет заливал со вкусом обставленные комнаты с высокими окнами, гласившие о полном материальном достатке. Она угостила бисквитами, достав поднос из великолепного старинного буфета работы еще отца Эмеренц. «Он ведь и столяром-краснодеревщиком был (вы, конечно, знаете), не только плотником. У них буфет и стоял, пока дед не взял оттуда — когда там мастерскую устроил надорский сельхозкооператив».

Она тоже поинтересовалась девочкой Эмеренц, как сложилась ее дальнейшая судьба. Наверно, очень хорошо либо совсем уж плохо, потому что сын их брата Йожи, например, ни разу ее и не видел Дед-то туговато соображал; никак в толк не мог взять, почему это в Пеште трудно с девочкой пристроиться куда-нибудь, рассказывала она, пока мы угощались пухлыми желтыми бисквитами и незабвенным, с детства знакомым сухим альфельдским[47] вином Чуть не пришиб Эмеренц, когда та с ребенком явилась. И пришиб бы, не будь он как раз после удара. Уже не тот был дед. По нынешним временам ребенок, конечно, не такая обуза; теперь, пусть не так уж и рады, вида не покажут, да и от государства помощь идет молодым матерям. А тогда, что ж, дознавались, конечно, кто отец; но Эмеренц не сказала. У нее и метрики-то не было, так что вряд ли легко сошло бы с рук, если б не дедов авторитет и не подношения всякие нотариусу. Нотариус это дело и замял; выправил ей какие-то бумаги вместо забытых в Пеште. Так она и стала тоже Дивек, раз уж нет отца все равно. Старикан в конце концов больше правнучек ее полюбил, и она тоже привыкла к нему. Совсем ведь одна, ни матери, никого; заберется, бывало, на колени и ну обнимать. Дед прослезился даже, когда Эмеренц ее забирала; до самой смерти жалел, что отдал, такая ласковая была. Эмеренц все тут будут рады, пускай приезжает, хоть одна, хоть с дочкой, которая, конечно, взрослая теперь. Дед, к сожалению, помер уже — как и ее, крестной, муж. Из Дивеков вот только они и остались; все поразъехались кто куда.

Несмотря на жару, она предложила сама сводить нас на кладбище, где похоронены ее родители и старик. Семья же Эмеренц — в Надори, там все они, на старом кладбище, которое закрыли. Тут, несколько смутясь, она понизила голос: не к чести все-таки деда, что он, как не захотел с самого начала дочь за Середаша отдавать, так и чурался их до самого конца. И неизвестно почему: зарабатывал плотник хорошо; а в той ужасной трагедии тем более неповинен. Но вот не жаловал старик ни его, ни близнецов — и Эмеренц к себе не допускал. Там, в Надори, его и схоронили, Середаша — и все они там рядом с ним, будто им же погубленные, покоятся, в полном забросе. Хотя, конечно, может быть, это еще детское ее впечатление, может, как раз наоборот: бывает ведь, что именно любя не ходят на кладбище, чтобы старых ран не бередить. Второго же зятя и могилы-то нет: в Галиции он, в братской могиле похоронен, Эмеренц рассказывала, наверно. Во всяком случае, если хочет позаботиться о покойниках, пускай не откладывает: с прошлого года Надори и Чабадуль в одно село объединены, старое кладбище запашут скоро. Где там Середаш, указать она, правда, не может, не бывала там с детства, а на здешнем могилу Дивеков и Копро покажет; это по мужу она Копро.

Время еще позволяло, и я осмотрела сделанный со вкусом памятник, гранитный обелиск. Над именами умерших — непременные воды Вавилона, плакучие ивы и осиротевшие скрипки на ветвях. Подарила мне крестная и две фотографии, которые после долгих поисков извлекла из ящика. На одной — мать Эмеренц, еще невестой, и правда красивая. Но по-настоящему меня поразила другая фотокарточка, старинная любительская, с волнистым обрезом: Эмеренц с ребенком на руках. Освещение, правда, плохое, только девочка вышла резко. Уже тогда на Эмеренц был платок, хотя платье — немного посветлее и попестрее, разве что не совсем по росту; наверное, полученное от хозяев. Лицо почти такое же, только взгляд поприветливее, без этой ее затаенной иронии.

И Копро и Дивеки явились в библиотеку на мою беседу в полном составе. Первоначально, конечно, не собирались, но раз уж визит им нанесла, полагалось быть. Народу пришло на редкость мало, слушали молча, без всякого интереса, изнывая от духоты. А я, повторяя сто раз читанный текст, все раздумывала: где же эта девочка, с которой снялась Эмеренц?

На обратном пути, памятуя ее просьбу, попросила я библиотекаршу сделать небольшой крюк, заглянуть на станцию. Та, наверно, удивилась, но не подала вида. На станции я по желанию Эмеренц прошлась из конца в конец по грузовой платформе. Обычная платформа: высокая, бетонная, безлюдная. В Надори шофер остановился у дома Эмеренц. Он и по сию пору звался «домом Середаша».

Был один из тех неправдоподобно роскошных летних вечеров, когда солнце гаснет не постепенно, а скрывается сразу — и на сереющем небе долго горят разноцветные полосы: оранжевые, синие, лиловые. Дом четко рисовался на этом тускнеющем фоне. Вот оно, тогдашнее место действия! В точности такое, как описывала Эмеренц: и фасад такой, и стены, и высота, и ширина. Память у нее и на размеры была поразительная: ничуть не преуменьшила и не приукрасила. Не какой-нибудь волшебный замок виделся ей на месте родительского дома. Но и в натуре был он ладно сработан Йожефом Середашем. Не то чтобы как-нибудь особенно любовно, но на века. В прежней мастерской и теперь помещалась столярка, только с электропилой — и меня встретили лаем огромные цепные псы. Сохранился даже палисадник, хотя розы превратились в настоящие деревья, к платанам были подсажены несколько кленов, а на суку подросшего грецкого ореха висели качели, под которыми копались, играли ребятишки. Только вот гумна я не нашла: на том месте высилась кукуруза, обещавшая богатый урожай. Я постояла, посмотрела на ее стройные шеренги, размышляя с тоской: сколько же крови впитала эта земля! Сколько покойников и погребенных надежд, прахом пошедших замыслов таит она в себе! Как, обремененная всей этой нелегкой памятью, может она еще родить?.. Или именно поэтому и родит?..

Мастерской заведывал молодой человек; завидев меня, вылезающую из машины, он подумал, что я за щенятами, которых продавал. Я объяснила, что собака у меня есть; просто хочу на дом посмотреть, где жила когда-то знакомая с моей улицы — и он сразу потерял ко мне интерес. Хотела попросить у него розу для Эмеренц с большого древовидного куста, но раздумала. Бог весть, с каким лотом подступать к неведомым глубям ее прошлого, если до сих пор не созналась, что у нее есть — по крайней мере, был — ребенок. Здесь, на несомненном, засвидетельствованном месте ее жительства попыталась я снова мысленно измерить пройденный ею путь, но и на сей раз не удалось. Здесь — уже, там — еще не жила; а если и жила, то отгородясь от всего и вся. В этих притушенных, все скрадывающих сумерках одно было ясно: деревня для нее перестала существовать. Попала в город, и он ее принял, но она города не приняла, отделясь от него закрытой дверью. Там, за дверью, и была ее единственная реальная жизненная среда… Но увидеть, узнать ее она не давала. И в машину я уселась, не сорвав на память ни листочка.

Дома у нас ее не было, поджидать меня она, конечно, не стала. Дело известное: гордость не позволяла. По ней так лучше не слышать о прежнем месте своего обитания, совсем не знать, сохранилось ли там что от прошлого, чем изъявлять к этому какой-либо интерес; хотя муж, едва мы успели поздороваться, сообщил: старуха сегодня закатила им с Виолой настоящий праздничный обед. Я отправилась к ней, предводительствуемая собакой. Эмеренц, вышедшая подышать воздухом на скамейке для белья, даже не поднялась навстречу. «Ничего, нежданная бомба смутит сейчас твое спокойствие, — подумала я, — откроются кое-какие подробности, о которых ты позабыла рассказать». Начала я с часовой мастерской, потом запустила зонд поглубже: описала, как превосходно живет ее двоюродная сестра. А дед суровый был, вероятно, человек? Даже покойникам мстил зачем? И без того достаточно несчастливы были, какой смысл еще и могилы так запустить? Что за странный ход мыслей, просто недостойный.

Эмеренц сидела, устремив взор в пространство, будто созерцая что-то постороннее, не предназначенное мне, и стыд вдруг обдал меня горячей волной. С какой стати мешаюсь я в ее личные дела, чего от нее добиваюсь? Исповеди?.. За столько лет не подпустила к себе ни на сантиметр, — а теперь вдруг сознается, что у нее внебрачный ребенок, который, конечно, немало принес горя, унижений и забот. Не похваляться же будет тем, что, по тогдашним представлениям, осуждения достойно. Что за извращенное любопытство с моей стороны, садистка я, что ли, какая?.. Прижимая голову Виолы к коленям, Эмеренц обернулась ко мне — и больше не отводила глаз. Смешно сказать, но у меня было такое чувство, что собака все-все знает о ее дочке; что Эмеренц уже все-все ей рассказала, о чем мне хотелось узнать.

— Я уже говорила вам про семейный склеп, — обыкновенным, будничным тоном начала она, — но решила собственной смерти подождать. Сын брата Йожи после меня устроит все. А на деда я зла не держу, такой уж он был: холодный, недоброжелательный. Так отцу и не простил, что дочь у него увел. И меня не любил. Это я не в упрек; но свой долг перед усопшими исполню. Всех сюда перенесу, — совсем особенная будет усыпальница. Таких в Пеште нет; вот увидите. Могу какому-нибудь вашему знакомому художнику или скульптору описать, он по моей подсказке нарисует вам. Так далеко, конечно, не зашло бы, дед вовсе не хотел лишних пересудов. Но тут я возьми да навяжи ребенка им на шею, он и рассудил: так и так позор, одно к одному, вот и махнул рукой на кресты, пускай валятся, гниют. А я в Пеште жила, не могла за могилами ухаживать. Чертовски умен был, знал, чем мне больше всего досадить.

Так. Сама, слава Богу, сказала. Теперь и фотографии можно показать. Она долго, с ничего не выражающим лицом рассматривала обе. Я думала, растрогается или хоть покраснеет. Не знаю уж, почему я это вообразила, у нее ведь и дома могла быть где-нибудь в альбоме фотография дочки. Почем мне знать, что там у нее хранится в ее Заповедном Граде. Мать, во всяком случае, не рассматривает с таким лицом фотографию дочери, особенно — захваченная внезапно нахлынувшим прошлым. Она же скорее походила на удовлетворенного очередной победой военачальника.

— Это Эвика, — объяснила она. — Это ее я намедни ждала. Она в Америке, деньги мне оттуда присылает. И посылки. Это от нее вещи, которые я раздаю; и разные безделицы для вас: помада, кремы. Вот она какая была, когда я ее забрала из Чабадуля. Только не надо мне, не желаю ее больше видеть, никакую, раз уж не приехала, когда я назначила. Уж коли приглашаю — а я ее специально пригласила, — будь любезна приехать, несмотря ни на что, хотя бы мир перевернулся. Потому что не будь меня — тебя бы об стенку головой или в газовую камеру отправили. — И Эмеренц отодвинула ко мне фотокарточку, как бы давая понять, что не нуждается в ней. — Думаете, просто это мне далось? — Чувствовалось по ее голосу, как нелегко до сих пор вспоминать. — Меня все уважали перед тем. «Эмеренц Середаш» — это понятие было тогда. Значило: честная, порядочная, безупречного поведения. Собственным горьким опытом наученная, каковы они, мужчины. Один сбежал, другой, цирюльник, еще и деньги и все ценности, накопленные за долгие годы, прихватил. А Эмеренц не щелок выпила, а тряхнула головой, будто не с ней и было. Сказала только себе: ни за кого больше не пойду, близко мужчину не подпущу. Пуская других обдуривают да обчищают. Вот как про меня говорили. И верно: пальцем никто меня больше не коснулся. Так что ж, приятно, думаете, было после всего этого к деду заявиться с ребенком на руках? Нате, мол, кормите, потому что мне нечем и некогда в Пеште с ним тетехаться. А тут уж как-нибудь перебудет до конца войны; я, дескать, не виновата, что он, подлец, так со мной поступил: сам сбежал, а ее оставил. В Пеште как ее держать-то, тем более взаперти. Ребенку воздух нужен, движение.

Кусты тихо шелестели, собака дремала, положив голову на колени Эмеренц.

— Помните эти законы против евреев?.. Старики цианистым калием отравились, а молодые побег себе устроили, за деньги. Но как грудного ребенка с собой тащить, ползком по горной тропинке? Оставили на меня. Гросманша знала, что для меня Эвика и что я для нее: она даже у матери с рук ко мне просилась и плакала, если другой кто попробует взять. Не все немцы изверги; владелец виллы этой, немецкий фабрикант, нашел для Гросманов человека, который через границу переправлял; а меня привратницей устроил к себе и, уезжая, все оставил на меня. Молодые Гросманы за границу бежали, а я сразу в деревню с девочкой: пусть все думают, родители взяли ее с собой. Что уж мне за это было, даже не спрашивайте. Выволочка такая… думала не встану. «Бейте, пинайте, — твердила я деду, — перед всеми можете осрамить, девочку только не троньте». Деньги Гросманов, все их драгоценности ему отдала на ее содержание — он-то думал, это я награбила в войну: хозяев обокрала, воспользовалась неразберихой. Много дала ему; ничего… взял… Год целый честь по чести ребенка обеспечивали, а там родители вернулись, я и съездила за Эвой. Могли бы заново начать устраиваться, но все-таки уехали в конце концов опять. А обстановку, которую я сберегла и сюда перетащила, и все, что было у них, мне в благодарность оставили. Боялись, прежнее начнется. Ракоши-то принялся уже за фокусы свои. На платформу-то сходили?

Я ответила утвердительно.

— Хотелось мне, чтобы побывали там, она часто мне снится, в точности, как в тот день, когда животина бросилась ко мне из вагона. У нас ведь телушка была, светлой пшеничной масти, я ее сызмала растила вместе с близнецами. Она, как родная мне, как третий ребенок была; шерстка шелковая, как волосики у них, носик розовый, мягонький, и дух такой же, молочный. Все ходила за мной, от меня ни на шаг — все даже смеялись. Но пришлось продать. Посадили меня на чердак и лестницу унесли, чтобы за телкой не побежала. Истерик никаких тогда в деревне не было в заводе, велели — делай, нет — дадут шлепка, заупрямишься — еще и подзатыльника хорошего, и весь сказ. Может, сейчас по-другому, может, и там теперь все позволено, не знаю. Мне, во всяком случае, дали по затылку и дверь заперли. Но я все-таки слезла и бегом на станцию; знала: раз продали — значит, по железной дороге увезут. Но пока добежала, ее уже в вагон загнали — с другими телятами, купленными у других. Она там мычит, а я зову, зову ее; она и прыг сверху на платформу, пока не задвинута еще была дверь. И обе передние ножки сломала. Глупая я была, не подумала, что наделаю своим зовом. Дед ругался отчаянно: хоть бы ты сдохла, негодница, дрянь паршивая, скотину дорогую загубила. Позвали цыгана добить. Зарезали, разделали, развесили — все при мне, чтоб видела, как забивают, как рубят. Уж не буду рассказывать, что я пережила. Одно запомните: не любите никого слишком крепко, поплатиться придется. Не сразу, так потом. Самое лучшее — вообще не любить; никого тогда не зарубят — и вам ниоткуда, никуда прыгать не понадобиться… Ну да ладно, поговорили — и будет, вон у собаки глаза уже слипаются. Идите-ка вы домой — и ее заберите, Виолу… Телку мы ту Виолой кликали… еще мать так ее назвала. Идите, идите: устала ведь собака.

Собака. Не я, трудившаяся весь день. И не она сама, бегавшая, хлопотавшая, подметавшая, убиравшая. Нет, та ее вовеки обожаемая Виола — в новом, собачьем обличье. Я пошла домой, догадываясь по ее настоянию: хочет остаться наедине с тем, что вызвала в памяти моя поездка. Наверно, все сразу ее обступило: Гросманы и незлой немецкий фабрикант; опустевшая вилла, в которой она поначалу оказалась одна-одинешенька — а потом непрерывно сменяющиеся жильцы: за нахлынувшими немецкими солдатами — венгерские, за ними нилашисты[48], за нилашистами — русские… И на всех она готовила, стирала. Но вот дом стал государственной собственностью, и его — на моей уже памяти — заполнили квартировладельцы, хотя над ними, за ними, рядом с ними продолжали жить прежние обиды, призраки минувшего… Растерзанный пекарь; подлец-цирюльник; позор в Чабадуле из-за Гросмановой Эвики; телушка; кошка, повешенная на щеколде… И — ее великая неразделенная любовь.

(А, может, она и кошку «Виолой» назвала?).

Киносъемка

В студенческие годы меня отталкивал Шопенгауэр[49]. Но позже пришлось принять, по крайней мере, то его положение, что любая привязанность делает нас уязвимыми: чем больше людей приближаешь к себе, тем становишься ранимей. Непросто было уразуметь, что вот и с присутствием Эмеренц надо теперь считаться, и она тоже вошла в мою жизнь, став ее неотъемлемой частью; освоиться с мыслью, что и ее я когда-нибудь переживу, потеряю, и она тоже пополнит сонм теней, которые всегда со мной, чье неуловимое присутствие лишает меня покоя, повергая порой в полнейшее отчаяние.

И тут уж ничего не могли переменить непредсказуемые перепады в настроении Эмеренц, которая иногда бывала так груба и безапелляционна, что все только удивлялись, как это я сношу. А я уже и не обращала на это внимания, давно привыкнув к тектоническим движениям, в которых обнаруживала себя потайная, подпочвенная жизнь ее души. Точно так же, как она, придя к тому же открытию — и не желая, подобно капитану Батлеру, подвергать свое сердце новым испытаниям — не могла, тем не менее, противостоять возникшей у нее самой привязанности ко мне. Заболею — ухаживает за мной, пока муж на работе. И мне даже не удавалось ответить тем же: Эмеренц никогда не хворала; а приключавшиеся на кухне неприятности просто не удостаивала внимания. Брызнет кипящим жиром на ногу или поранится, разрезая мясо — даже не чертыхнется, обойдясь каким-нибудь домашним средством Не любила она жалующихся да стонущих. Дальше — больше: нет-нет, да и забежит безо всякой причины и повода — просто побыть вместе. И обе мы без дальних слов это понимали. По-прежнему нельзя было склонить Эмеренц хоть что-нибудь прочесть из моих писаний, но неблагосклонный прием их в печати стал ее все больше задевать. Перехлесты литературной политики начала она воспринимать как направленные лично против меня, и критические выпады бесили ее, раздражали. Однажды даже спросила, не пожаловаться ли подполковнику. Тщетно я ее успокаивала, злости ее и ожесточению не было в таких случаях предела. Больше она уже не ополчалась на мои занятия; не ставя их высоко, все же не считала совсем пустопорожними, придумав тому теоретическое оправдание: писательство — это, мол, вроде игры, ребенок же вон принимает свои игры всерьез. И пусть игра остается игрой и не приводит ни к чему путному, с каким усердием ей ни отдавайся, от нее тоже все-таки устаешь. И она стала допытываться у меня о таких вещах, на которые всегда затруднительно ответить читателям и репортерам: как из ничего, из букв возникает роман. И ей мне тоже не удавалось членораздельно объяснить, как чистый лист бумаги заполняется словами, откуда они берутся — всю каждодневную магию творчества.

Проще казалось растолковать, как делается фильм — и когда она стала спрашивать, что такое съемки, чем различаются павильонные и натурные, я понадеялась ознакомить ее, хоть косвенно, со своим ремеслом. Была прямая возможность: по моей книге как раз снимался фильм. По утрам за мной заезжала машина, отвозила на киностудию; а по возвращении она принималась допытываться: что было; кто еще был; о чем говорили; как прошел день — и чем мы вообще там занимаемся. И я как-то раз объявила, что беру ее с собой. Собственно, я не рассчитывала, что поедет, Эмеренц никогда не бывала дальше кладбища, но на следующий день рано утром застала ее у ворот в воскресном платье, с белоснежным платочком и стеблем майорана в руках. И мне стало совестно тех циничных замечаний и подковырок, которыми обмениваются, сидя там, на студии — или, того хуже, молча прикапливают раздражение, чтобы потом излить на кого-то в отместку за потерянные часы: на съемках ведь каждая минута на счету. Мы языки распускаем, а она, одетая по-воскресному, с безмолвной, почти торжественной серьезностью относится к тому, что ожидает увидеть.

Никто ее не остановил, не поинтересовался, зачем она тут, среди киношников. У входа приняли ее, вероятно, за статистку, и на студии она держалась с таким непринужденным спокойствием, словно актриса или сценаристка. Присела, где указали, и, ни о чем не спрашивая, никому не мешая, тихо — терпеливо наблюдала. На очереди был ответственный эпизод, требовавшей предельной естественности от актеров, чтобы произвести нужное впечатление. Шла обычная подготовительная суета: гримировка, читка текста, прикидка освещения, расстояния. Наконец встали, навели: готово! — и тут же переезд на остров Маргит[50], продолжить съемки на натуре. Эмеренц, не отрываясь, глядела из машины на дорогу; Бог весть, когда, наверно, видела последний раз Гранд-отель на острове, если видела вообще. Один оператор снимал сверху, с геликоптера; Эмеренц поглядывала то на него, то на кран с другим оператором. Тут была, по крайней мере, техника: машинам отводилась роль не меньшая, чем актерам, занятым в кульминационной любовной сцене. Нахлынувшая страсть должна была словно затмить зрение влюбленных: лес склонился над ними, земля, деревья закружились в ее водовороте. Сцена удалась, все вышло на редкость хорошо, мы потом видели на мониторе.

Чем-то перекусили — в ресторан Гранд-отеля Эмеренц не пожелала зайти и вообще держалась уже иначе: недружелюбно, даже враждебно, не глядя на меня. Мне, изучившей ее повадки, ясно было: с нее довольно, больше не хочет и как бы понуждает возвратиться поскорее. Дело, значит, плохо; пусть о причине, как всегда, догадаться трудно; ну да скажет дома. По счастью, во мне нужда уже миновала; я попрощалась, и мы уехали. В машине Эмеренц тотчас расстегнула пуговки на воротничке, точно задыхаясь, и необычная горечь послышалась в ее голосе, когда она выложила наконец, что ее задело. Мы, оказывается, вруны, обманщики, ни капли правды во всем. Показываем, что листва трепещет и деревья кружатся. Но это же все трюки, хитрости! Как могут они кружиться, это он там, вверху, кружится, который снимает, а выходит, что тополя. Лес как будто в пляс пустился, хоровод пошел водить; тьфу, чушь какая, вранье.

— Вот именно, «как будто», — защищалась я. — Деревья как будто закружились, такое впечатление и должно возникнуть у зрителей, об этом и речь, о впечатлении, а не о том, как оно технически создается и могут ли деревья двигаться. Конечно, нет, у них корни. Впечатление — вот чего добивается искусство.

— Искусство, — повторила она с горечью. — Да разве вы знаете, как от слов, а не искусственного ветра могут волноваться листья?.. Когда не понарошку, а взаправду вертится все кругом?.. Ничего вы не знаете и не умеете — ни вы, ни они там. Кривляки все, циркачи, хуже ярмарочных надувал.

Оторопев, слушала я, глядя во все глаза; будто прыгнул человек очертя голову в пропасть или в бездонный колодец — только прерывистые, затихающие проклятья несутся оттуда. Под конец совсем уже обессиленным шепотом добавила она: да, бывают мгновения, когда всё пускается в пляс. Не нужно ни крана, ни операторов.

Господи! Что же это за фаустианское мгновение в ее жизни? Что такое могло случиться, когда довелось ей крикнуть мгновению «стой», потому что встрепенулось все и в пляс пошло?.. Поди догадайся; мало ли что еще может таить чужое прошлое. Познакомясь у нас с магнитофоном и научась воспроизводить музыку или прозвучавший текст, Эмеренц сказала как-то: вот бы жизнь человеческую записать и проигрывать — включая и выключая по своему выбору! Дескать, она не отказывается от своей, целиком принимает — и будущую, и прошлую, но с условием: останавливать, где захочется. Я не стала спрашивать, где бы она остановила — и тем более, почему. Решила: не скажет все равно.

То самое мгновение

Но она сказала. Не очень кстати и вне всякой логической связи, а просто почувствовав: время. Эмеренц если и веровала во что, то во Время. Время в ее мифологии, как мельник, мололо события и переживания на своей безостановочной мельнице, засыпая их в ковш в зависимости от того, чей подходил черед. Никто не мог от этого уклониться, самое большее — оттянуть срок. Впрочем, по убеждению Эмеренц, перемалывание продолжалось и по смерти — только другие уносили твои мешки и потом выпекали уже свой хлеб. Что до моего мешка, до него очередь дошла через добрых три года, когда чувства, которыми Эмеренц прониклась ко мне, достигли степени полного доверия. Все без исключения доверяли Эмеренц, она же — никому; вернее, лишь крохи своего доверия дарила нескольким избранным: подполковнику, мне, покойной Полетт, «сыну брата Йожи». Каждому доставалось свое, в меру доходчивости и отношения: Адельке — одно, подполковнику, Шуту или нашему умельцу, мастеру на все руки — другое. Мне вначале рассказала о близнецах, о которых ни слова не говорила, например, племяннику, пребывавшему в полной уверенности, что у Эмеренц единственный брат был: его отец. Никому не выговаривалась она до конца, как будто и за гробом хотела остаться всех выше: гадайте, мол, складывайте по кусочку, кто что знает, а я там, с другими преставившимися, над вами посмеюсь. По крайней мере, три важнейшие подробности своей жизни унесла она с собой на тот свет, чтобы с вящим удовлетворением поглядывать оттуда: ага, этому еще не подыскали объяснения? И не найдете никогда.

День, когда у мифического мельника дошли руки до моего мешка, запечатлелся у меня в памяти и потому, что было вербное воскресенье. Я спешила в церковь и, чтобы не опоздать, предпочла бы избежать встречи с Эмеренц. Помолиться ходила я далеко, на Аллею, в любимую церковь моей молодости, с которой связалось столько гнетущих и радостных впечатлений первых моих пештских лет. Эмеренц же как раз подметала у нас перед домом. Это ее местонахождение само по себе уже было волеизъявлением, я знала. Она так распределяла свою работу, чтобы оказаться утром на моем пути и довести до моего сознания свой всегдашний намек: легко тем набожным быть, за кого другие стряпают, кто с молитвы — да на готовенькое. Но на этот раз только попросила зайти к ней: дело есть. Я была не в восторге от приглашения, и не просто потому, что вербное воскресенье — мой любимый праздник. В этот день навещали мы обычно могилу моей покойной матери на Фаркашретском кладбище. Это была наша твердая, раз навсегда установленная программа.

— В четыре приходите, — сказала Эмеренц.

— В три, — возразила я.

— В три нельзя, — покачала она головой, — на три одному знакомому назначено. И сыну брата Йожи.

— Тогда в два.

— Нельзя, в два Шуту с Аделькой обедать ко мне придут, вы помешаете. В четыре, и дело с концом.

Я не стала даже причастие принимать, не чувствуя того внутреннего умиротворения, которое равно потребно и перед исповедью, и при отпущении грехов. Безапелляционность Эмеренц вывела меня из равновесия, и домой я вернулась не успокоенная, а еще сильнее взвинченная. А дома оказалось, что нет Виолы: старуха и собаку пригласила на обед.

Эмеренц обладала способностью пробуждать к себе чувства и самые нежные, и ожесточенные до неприязни. Любовь моя к ней не мешала приходить из-за нее в такую ярость, что я сама себе удивлялась. Пора бы, кажется, привыкнуть, что власть моя над Виолой ограничена, но с этим абсурдом — что собаку обедать приглашают — трудно было примириться. И я, даже не переодевшись после церкви, вне себя кинулась к Эмеренц.

Как-то раз собрание в Союзе писателей совпало с приемом в одном западноевропейском посольстве, и мы опоздали туда чуть не на целый час. После этого нас больше в посольство не приглашали даже по случаю юбилейных дат. Но холодное прощание супруги посла в тот вечер могло показаться дружеским сравнительно с высокомерием, с каким меня, пожаловавшую не вовремя, приняла Эмеренц. При звуке лязгнувшей садовой калитки пес бросился навстречу, водрузив передние лапы мне на платье. Но Эмеренц, занятая разговором с Аделькой и Шуту за богато накрытым столом, даже не привстала. Мельком взглянув на меня, стала разливать куриный суп. Шуту подвинулась было, освобождая мне место, но старуха остановила ее взглядом, дав понять, что я на минутку, и спросила, за чем я. Не в силах ничего объяснить из-за кипевшего во мне возмущения, я бросила только:

— За собакой.

— Ну что ж, берите. Покормите только, она еще не обедала.

Пес, виляя хвостом, вертелся возле стола. В воздухе, перебивая дезодорант и хлорку, распространялся аппетитный запах супа.

— Марш домой! — скомандовала я.

Все вроде бы сошло благополучно: Виола послушно следует за мной, Эмеренц продолжает разливать суп. Но у калитки собака остановилась, просительно завиляла хвостом: мол, отпусти же поесть. Не хотелось унижаться и перечить, Эмеренц так сумела ее запрограммировать, что все равно бы не послушалась. И, не встречая возражений, пес тут же умчался обратно. Все это меня до того взбудоражило, что дома я ложки супа не могла проглотить и прилегла с книжкой на балконе; но смысл читаемого до меня не доходил. С балкона виден был открытый холл Эмеренц, и, как ни старалась я не отрываться от раскрытых страниц, глаза непроизвольно обращались туда, примечая, что там происходит. Шуту с Аделькой работали ложками и переговаривались, наклоняясь друг к дружке. Потом ушли — но лишь когда явились новые посетители: племянник с подполковником. Их Эмеренц не стала кормить, а выставила на стол вино и блюдо — наверно, с печеньем. Сын брата Йожи все показывал подполковнику какую-то бумагу, и оба ее рассматривали. Дальнейшего не знаю, так как ушла в комнату, решив окончательно и бесповоротно: больше не пойду, невзирая на ее просьбу; не доставлю ей такого удовольствия. Четыре часа минуло, вот уже четверть пятого, вот и половина. Я не выходила, не смотрела, что там у нее. Без четверти пять раздался звонок в дверь. Муж пошел открыть и вернулся со словами: это соседка по коридору; Виола без ошейника, без намордника лежит там, у калитки, не идет, как она ни звала. Вряд ли, правда, полиция придерется в воскресенье, но лучше все-таки забрать собаку домой.

О, Меттерних[51] в юбке, чабадульский Меттерних, главный наш кукловод! Смейся, торжествуй там, у себя, твердо зная, что я непременно спущусь к Виоле: ведь не уйдет, будет ждать, пока не получит от тебя разрешения. Наверняка не велено возвращаться без меня. И на лестнице опять пришло мне в голову, как бы далеко она пошла с этой ее железной логикой, этим своим безошибочным комбинативным даром, не будь сама себе врагом. В воображении рисовалась она мне где-то рядом с Голдой Меир, с Маргарет Тэтчер, и соседство это не казалось надуманным. Скорее нынешнее ее обличье казалось ненужным маскарадом. Скинь она свое рабочее платье, платок, стащи маску, трижды повернись на месте и молви: это, мол, только наряд для отвода глаз, это при рождении ее заколдовали — я бы поверила, почему же нет. Пес так и плясал вокруг меня, прекрасно понимая: я больше не сержусь, все идет на лад; Эмеренц опять, в который уже раз, одержала верх.

На столе лежал не нарезанный еще слоеный пирог, покрытый тюлем. Эмеренц знала, чем меня ублажить… С высоты своего роста она только смерила меня взглядом, покачав головой, и мы с Виолой сразу поняли: я поступила дурно, необдуманно, неразумно, хотя достаточно взрослая, чтобы знать: на все свои причины. Виолу Эмеренц отправила в комнаты, откуда пахнуло еще резче, чем из чуланов, а мне указала на скамейку. На столе под большой круглой галькой, которая служила игрушкой для Виолы, лежала какая-то бумага. Эмеренц подвинула ко мне этот сложенный лист. Из-за двери не доносилось ни звука, пес, вероятно, улегся там. Где, на чем, хотела бы я знать. Но в противоположность ему мне доступ в святилище был заказан. Он там спит, а меня стыдят.

— Ну и характер у вас, ужасный, — сказала Эмеренц. — Дуетесь, как лягушка, смотрите, лопнете когда-нибудь. Ничего не желаете знать, только деревья наперекосяк снимать умеете со своими подручными. Никогда ничего не сделаете в простоте, обязательно с вывертом, не пройдете прямо, все боковой дорожкой норовите.

Что тут возразишь? Тем более что она не так уж и неправа.

— Испортила вам праздник, да? Но в праздничные дни как раз и подобает заниматься такими вот вещами. Как раз уместно распорядиться человеку, как после его смерти поступить.

Я уже догадывалась, что там, на этой сложенной бумаге.

— Могла бы и с хозяином вас пригласить. Да только не во всем мы с ним сходимся, сами знаете. Не то что нехороший человек, наоборот; только ни он не уступит, ни я. Не любим настолько друг дружку, прекрасно можем друг без друга обойтись. Не перебивайте, дайте договорить.

Лицо ее приняло новое, особенное выражение. Будто стоит на озаренной солнцем горной вершине, с невольным содроганием оборотясь на долгий трудный путь позади, каждой утомленной жилкой помня, ощущая перенесенные опасности, глетчеры, вброд перейденные стремнины. И сочувствие тоже читалось на ее лице, жалость: ах, вы, бедные, не ведаете еще всех тягот, одни розовеющие снежные пики видите.

— Раньше я все равно не могла вас позвать как лицо заинтересованное и брата тоже, пока с Шуту и Аделькой не обсудила все, и они не подписали. Знаю я, знаю, как завещания составлять, сама у адвоката служила, невелика хитрость. Все по форме, как надо, вот увидите.

У адвоката. Никогда ничего про адвоката не говорила.

— Что смотрите? Рассказывала же я, что меня дед в прислуги отдал тринадцати лет. Адвокат и увез. К Гросманам я только потом попала, когда адвокатша не захотела, не могла меня дольше держать. Потому что оба подросли: и я, и сын их. Я не обеда для вас пожалела, а просто понимаю: в такой момент всем полагается вместе быть. Вон и Христос последний свой обед с учениками разделил — столько-то помню из Евангелия, учила. Погодите, не поправляйте; знаю, что не обед это был, а вечеря, ужин — и не вербное воскресенье, а страстной четверг. Но я же не Иисус Христос! Где мне тягаться с ним. Ни вас, ни брата не позвала, потому что вы оба — наследники.

Где-то в Вифании, которая тогда относилась к Иерусалиму — кажется, в доме Лазаря — вкусил Иисус последнюю вечерю. Нелепо было бы воображать Иисуса Христа с Аделью и Шуту одесную, с сыном брата Йожи и подполковником ошую, напротив меня и Виолы, с завещанием в руках; но на миг вообразилось.

— Ну так слушайте. Деньги племяннику пойдут, так мы договорились. Прочей родне ничего не оставляю, потому что о могилах не позаботились, вы сами сказали; да и нуждаться ни в чем не нуждаются. А сын брата Йожи, племянник, надежным человеком себя показал Вот и перевезет моих покойников в склеп, когда тот будет готов. И меня положит туда. Расходы на сооружение склепа и на перевозку из тех сбережений покроет, которые на почтовой сберкнижке лежат, остальные мои деньги — в обычной сберкассе; обе книжки у меня. Все, что здесь, в квартире, вам завещаю. Племянник подписку дал, что по всем пунктам согласен, больше ни на что не претендует; подполковник засвидетельствовал. Да ему ничего и не нужно из вещей, вкус у него другой, а нужно — довольно того, что получит. И так кучу денег ему оставляю. Не благодарите, а то рассержусь.

Не подымая глаз, пыталась я сообразить, во сколько может обойтись склеп и перенесение праха. Но вспомнилась только цена могильной плиты, в нашей семье не было принято в склепе хоронить. Гадать же, в чем мое наследство состоит, в голову не приходило, настолько нереальным, почти фантастическим казалось все происходящее. Эмеренц встала, зажгла газ — кофе у нее всегда получался вкуснее моего. Не знаю, где уж она кофе научилась варить, у которого из не упомянутых еще хозяев?

— Почему это вы вдруг о смерти вспомнили? — спросила я наконец. — Нездоровы?

— Нет. Просто сказали по радио, что сын того адвоката умер. Вот все и вспомнилось опять.

Я вся обратилась в слух. Вот так же страстно, сосредоточенно следила я в детстве за мотыльком, внушая ему: ну сядь, да сядь же. Не то что поймать хотелось, а рассмотреть поближе.

— По радио вот уже несколько дней только о нем и говорят. И похороны, наверно, покажут в кинохронике, можете посмотреть. Я-то не буду, не хочу. И на кладбище не пойду. Нет уж. Жаль, что меня не расспросили, я тоже о нем много чего могла бы порассказать. Еще подумала, когда перечисляли, кто да кто участвует в похоронах: вот и хорошо, что столько народа явилось. Он ведь и при жизни не желал, чтобы я в нем такое участие принимала, какое мне хотелось; значит, и после смерти не буду. Довольно того, что сама себя тогда похоронила, больших трудов стоило опять воскреснуть. Вот и написала завещание, чтобы не растаскивали то, что имею; пусть к кому хочу перейдет, в точном соответствии с моей волей. Однажды уже обворовали меня, больше не позволю. Сколько раз можно кошек моих убивать… Не уж, никто меня больше не лишит ни имущества, ни покоя.

Холодный алмазный блеск появился у нее в глазах. «Господи! Значит, не только Бродарича и авоша прятала? И его тоже? — подумала я. — Но когда же и как?.. Газеты только о нем и пишут: сплошные некрологи, воспоминания… когда могло это быть?.. Разве что в тридцатых годах».

— Поглядите потом в кино: какая-такая у него там жена?.. Когда его совсем в угол загнали, обложили (невесты у него еще не было, это они потом уже, после познакомились, когда опасность миновала), он — ко мне: «Эмеренц, спрячь меня, у тебя пережду. Как под воду уйду, ты такая надежная, неколебимая! У тебя, как на дне морском». Нежностей не разводили, не думайте, вы меня, по-моему, знаете, ну вот; по мне и о нем можете судить. Поместила в каморке у себя, не раздумывая, не спрашивая, кто да что да почему. Старые Гросманы меня тогда молодым передали, а они не догадывались ни о чем. Думаете, мать Эвы интересовало, кто там у служанки? Тогда и Эвики еще не было, они только собой были заняты, путешествовали, развлекались; у них в доме для прислуги отдельное помещеньице было, там мы и жили. Пейте, пейте кофе, чего глядите, все влюбляются, не я первая, не я последняя. И когда ему за границу удалось скрыться, я думала, ума лишусь, хотя, слава Богу, не лишилась, потому что привелось еще разок увидеться, уже в самое трудное время. Ночь была, и он чудно так выглядел, переодетый, но я сразу узнала при луне, да и сердце подсказало. Ну вот, тогда и заплясало все кругом: кусты, деревья; сосна закружилась за спиной у него в лунном свете. Я подумала — это ради меня он здесь: было время взвесить все хорошенько там, за границей, вот и вернулся ко мне; может, с собой увезет, коли уж разыскал на новом месте, куда я от Гросманов ушла. Иначе зачем было приходить, раз ничего не обещал? Он ведь зря ничего не обещал, чтобы потом не обманывать, такой уж был человек. Сразу и объяснил, зачем явился: опять спрятать попросил. Подложные документы, удостоверение личности, продовольственные карточки — все есть, только приютиться негде; а лучше меня не спрячет никто. И как только смог, опять ушел. Бросил… И умер вот.

До кофе ли было, я лишь глядела во все глаза.

— Вот так и сошлась я после с цирюльником. Со зла. Не говорили вам разве, не болтали? Да я с чертом самим связалась бы, убеди он меня, что нужна ему. Да, видно, просчиталась: этот не только бросил — хотя не уродина же я какая-нибудь — но и обокрал. Ну да все равно. Не померла. — Она помолчала. Растерла в пальцах листик мяты, поднесла к носу. — Не так-то легко помереть, запомните, хоть и говорим: «Чуть не помер», «чуть не померла». Зато после до того умнеем, что впору бы и поглупеть. Совсем круглой дурой стать. Да, поумнела… не удивляйтесь. Поумнеешь, если тебя днем и ночью поучают. Два года прожили мы у Гросманов в комнате для прислуги — и здесь еще какое-то время, а он только все говорил, говорил, говорил… выкладывал, что знал. Можно разве ничего не делать, одну агитацию слушать? Как по-вашему?..

Ну вот и ее антиинтеллигентская настроенность, нелюбовь к культуре встали на свое место.

— Война окончилась — снова ко мне заявился. Не жениться пришел, нет, хотя мог бы при новой-то, свободной жизни, а опять объяснять. Не этого я от него ждала. Так и сказала ему: хватит меня учить, не в школе. А он бы послал учиться. Даже к награде представить меня хотел. А я ему: пусть только попробует, то-то скандал выйдет в парламенте[52], когда приду да объявлю: не за что. Очень меня все это интересовало, что он плел, затевал тогда с друзьями-товарищами! Я просто любила его. А он меня — нет. Любила, понимаете? Не ум, не ученость эту, которая отняла его у меня, а живого человека. Кого больше нет, послезавтра похоронят… Ну да все равно теперь. Пожалуй, не поверите, но он мне и жену все собирался показать; столько ей, дескать, про меня рассказывал. Но тут уж я его одернула: только не это! Живи себе с ней, поживай, Будапешт отстраивай. А я уж свою жизнь сама устрою как-нибудь. И с парикмахером сошлась. Он узнал, взбеленился… То-то я рада была!

Не похоже, чтобы очень уж она радовалась. Лицо, как маска, губы сжаты.

— Знали бы вы, как я счастлива была, когда его в пятидесятом забрали и чуть не до смерти забили, как английского шпиона! Все приговаривала про себя: бейте, бейте! Мучайся, извивайся там от боли, как последняя собака. Как я. Он и английского-то не знал. У пиаристов[53] в гимназии учился, там только французский и немецкий преподавали да латынь. Мне ли не знать. У родителей у его служила ведь. Вот уж идиотское обвинение! Но я дура была, злая, завистливая, вот и радовалась. Ладно, что было, то прошло. Теперь вот похороны по высшему разряду. Все мыслимые награды, венгерские и иностранные, на бархатных подушечках понесут. Меня, кажется, не упоминал в своей автобиографии. Хотя и я в его жизни была.

— Упомянул, Эмеренц, — сказала я, чувствуя в каждой клеточке тела безмерную усталость, точно всю меня измолотили. Теперь, после этой истории, я лучше, чем когда-либо, понимала ее. — Упомянул, только не по имени, а просто, что многие прятали, долго скрывался, дольше всего — у одного отличного товарища и помощницы. Вчера слышала в выпуске новостей.

— Корректный. Всегда корректностью отличался, — сухо заметила она. — Ну, хватит. Разболталась. Это меня завещание расшевелило. Смелый он был и полный сил, а веселый такой, будто все ему нипочем. И книги эти, наука эта — надо же столько всего одолеть! Куда мне. Но голову мне не морочил, никаких обещаний не давал, повторяю еще раз. Что у меня прятался — это еще ничего не значит. Какая я ни дура была, коснись он меня только пальцем, сразу выгнала бы. Ну идите, пора, будет с вас. — Она достала тарелку, положила пирога. — Хозяину, он у вас сладкоежка.

Я поднялась. Эмеренц еще на минутку задержала меня, выпуская собаку. Из приоткрытой двери опять пахнуло резким запахом. Чувствуя, что Эмеренц смотрит на меня, я тоже подняла глаза.

— Еще одно завещательное распоряжение. Устное, — сказала она. — Еще кое-какое наследство ждет вас, так что лучше заранее знать. В квартире полно кошек, поручаю их вам. Трудно с ними будет, но на улицу выпустить — пропадут, собаки разорвут, которых они не посчитают за врагов. Не знают ведь никого, кроме меня да Виолы. Уж лучше попросите ветеринара, который Виолу прививает, он ваш хороший знакомый, пусть им укол сделает после моей смерти. Избавите от лишних страданий. Вот почему я и дверь не открываю: сами понимаете, что подымется, как узнают что у меня целых девять кошек. Я ведь их не выдам никому, ни одной не дам больше повесить. Все-таки жизнь, хоть и взаперти. Какая ни на есть, а семья, раз уж другой не дано. Ну идите теперь, у меня еще дела. Что-то сегодня затянулся у нас с вами разговор.

Пост

После того вербного воскресенья долго не удавалось ничем толком заняться. Да и как, если Эмеренц просто огласила свою духовную, без всякого предуведомления созвав свой малый парламент, не спросив и не выслушав ничьего мнения, точно папа римский перед конклавом. Не меньше, наверно, взбудоражен был и сын брата Йожи, судя, во всяком случае, по его телефонному звонку и просьбе встретиться. Мне тоже хотелось с ним переговорить, и мы условились, что он зайдет в ближайший вторник. Его тревожило, разумно ли со стороны Эмеренц, у которой, выходит, немалые деньги, держать обе сберкнижки дома; могут ведь выкрасть и снять все в банке и на почте.

Сберегательные книжки меня тоже смущали, хотя по другой причине. Потеряй их Эмеренц, я попаду в неловкое положение. В самом деле, я единственный человек, кого к ней без звука допустит Виола — только не хватало, чтобы на меня пало высказанное им, пусть предположительное, но законное подозрение. Мы стали совещаться, как же быть. Молодой человек беспокоился из-за денег, я — из-за неожиданно легшей на меня неприятной ответственности. Какая-то ирония судьбы чудилась в том, что самая видная роль в республике Эмеренц — роль стража президентского дворца, телохранителя и вот казначея — выпадает собаке. Кошек я вообще постаралась выкинуть из головы; одно их количество с ума могло свести, а уж распоряжение истребить всех… Не Ирод же я в конце концов — такими вещами заниматься. Пускай Эмеренц переведет деньги на него, предлагал сын брата Йожи, а еще лучше — на меня с подполковником; давайте, мол, с ней поговорим. Не хотелось бы, конечно, выглядеть так, будто он охоч до этих денег, свое боится упустить; но ведь всякое может случиться. Вдруг забудет выключить газ или собака сдохнет — или пожар вспыхнет зимой в отсутствие Эмеренц из-за неисправного газового отопления. Я в свой черед обещала подумать. Остановились на том, что спросим подполковника; но так и не спросили: обычная моя глупая стеснительность.

Хотелось прежде всего как-нибудь осторожно, деликатно предостеречь саму Эмеренц, но она после того дня явно меня избегала. Даже на нашем скромном уличном пятачке ухитрялась исчезать, как невидимка. Вообще мало кто мог с ней потягаться по части конспирации: тоже одно из ее непревзойденных достоинств. Наконец в страстную пятницу, встав раньше обычного, чтобы еще на кладбище успеть перед церковью, я с ней все-таки столкнулась. Огромной березовой метлой махала она у наших ворот, пожелав мне при моем появлении опустить в кружку побольше на радость сборщикам: в такой день вдвойне небось полагается? Боясь, что опять рассержусь и даже помолиться не смогу, я поспешила прочь с покорнейшей просьбой хоть в страстную пятницу не донимать меня своими циничными замечаниями. Крестные муки — все-таки трагедия, и посмотри она ее на сцене, не удержалась бы от слез. Охотно и за нее пожертвую, если таково ее желание, только пусть не дразнит хотя бы. А по окончании работы не сочтет за труд приготовить нам фруктовый суп; сливы на кухне на буфете. Глянув на меня, Эмеренц протянула мне вместо ответа метлу: не хочу ли помочь? Уж если Христа иду поминать, в самый раз хорошенько умаяться, потрудясь перед тем. Метла ведь не перышко, да и палка не для белоручек. Потому что оплакивать Иисуса только причастные к физическому труду имеют право. Отворотясь, прошмыгнула я мимо к автобусу. Все грустноблагоговейное настроение этого утра улетучилось. Ну что она ко мне пристает, эта женщина? Как не совестно из-за какой-то несправедливо распределенной посылки христианское вероисповедание ниспровергать — со всем его прошлым, со всеми достойными заветами?

«Компенсируется. Компенсация — вот что такое эти ехидные подковырки», — думала я, сама в то же время понимая, что это неправда, никакая не компенсация, все сложнее, драматичнее. Эмеренц великодушная, добрая, щедрая; пусть на словах Бога отрицает, зато делами славит, и все, о чем мне приходится постоянно себе напоминать, для нее, с ее склонностью к самопожертвованию, органично, спонтанно. Доброта ее естественна; а я только приучила, заставляю себя соблюдать определенные нравственные нормы. И она и впрямь еще в один прекрасный день докажет мне, сама того не сознавая и даже слов таких не зная, что вся моя христианская якобы вера — лишь своего рода буддизм, мертвый традиционализм, и так называемая мораль — тоже от самодисциплины, и дом мой, знания мои, семья — только плоды упражнения, постоянного самообучения… Смятенные, противоречивые мысли одолевали меня в ту страстную пятницу.

Никакого фруктового супа на обед и в помине не было. Нас ждал протертый суп из спаржи, тушеный с паприкой цыпленок и карамельный пудинг, а слива, немытая, нетронутая, тускло синея, так и лежала на буфете. Страстная пятница была единственным днем, когда по требованию отца все мы постились, как привык он в доме своего отца, моего деда. Все наше дневное пропитание тогда и составлял только сливовый суп на обед, а к ужину даже не накрывали, обходились так. В великую же субботу на завтрак полагался тминный суп без хлеба; лишь в обед пост смягчался. Но только смягчался: обед готовился не мясной — и самый обыкновенный, не какой-нибудь праздничный. По-настоящему разрешался пост в нашем семейном мирке только в ужин, но и тогда возбранялось наедаться, — и крышка рояля еще накануне запиралась на ключ, дабы какой-нибудь любитель музыки из нашей помешанной на ней семьи не присел ненароком поиграть. Эмеренц давно знала мои вынесенные из дома привычки и воздерживалась посягать на них, разве только «хозяину» принесет что-нибудь повкусней. Между ними успело установиться негласное взаимопонимание, некий тайный союз против меня, который выдавали в такие минуты нечаянный усмешливый кивок, сообщнический жест.

Обедать я отказалась, а вечером, когда в глазах мутиться стало от голода, сварила себе в тихом бешенстве какую-то преотвратную тминную похлебку в счет завтрашнего дня. Доев, отправилась к Эмеренц. Весна в тот год выдалась ранняя, и она сидела в палисаднике, глядя на улицу, будто меня поджидала.

Молча выслушала мое мнение о себе: сначала настроение человеку испортит, а потом еще и мстит — неизвестно за что. Может, однако, не торопиться победу торжествовать, потому что до цыпленка я даже не дотронулась. И не собираюсь оплачивать ей эту добровольную услугу, о которой не просила. В опускающихся сумерках видно было, что она улыбается. Я стол готова была на нее опрокинуть.

— Постойте-ка, — беззлобно, терпеливо сказала она, словно непонятливому ребенку. — А то как дам сейчас, чтоб очухались. Хотя за то я вас и полюбила, что выволочек не боитесь: при мне ведь небось поносили-то вас. Так вот: можете оставаться при своих завиральных идеях, будто небесам не безразлично, что вы тут едите. Мне-то что, мне-то не проще разве сливы сварить, чем с цыпленком возиться, как вы думаете? Странный у вас Бог, грехи за сливы отпускает! А мой вот, если только есть — не там, вверху, а кругом, везде: и на дне колодца, и у Виолы в душе… и у старухи Бёрши над изголовьем. Да, у нее, у Бёрши, той самой, которая так пристойно и легко, без мучений преставилась, как только самые добродетельные заслуживают. А она вот и незаслуженно удостоилась. Чего смотрите? Видели внучку ее на улице, когда я подметала?.. На другой стороне?.. Или опять, кроме себя, ни до кого дела нет?.. За мной как раз прибегала. Ну я и пошла: легче ведь помирать, когда за руку тебя держат; как по-вашему? Обмыла, собрала в последний путь — и обед еще успела приготовить для вас, шутка ли сказать. За который вы меня так мило поблагодарили. Фу. Получите вы у меня когда-нибудь! Стоите того. Хозяин-то недолго протянет, сами знаете. У него что — сил от фруктового супа прибавится? С какой он мыслью уйдет, какое унесет с собой последнее впечатление? Бёрша с той мыслью ушла, что Эмеренц Середаш ее напутствовала честь по чести — и о внучке ее позаботится. И вы, и вы позаботитесь о ней, ручаюсь; вы, а не какие-нибудь там благотворительницы. Им и невдомек, что у Бёрши сирота безнадзорная осталась. А вам не дам отвертеться, каждый день буду напоминать. Так что не сливами, не этой вашей тощей диетой напутствуйте хозяина — и не тем, что убегаете то и дело или за пишущей машинкой торчите. И сегодня вот в церковь ушли — вместо того чтоб с ним побыть. Да для него разок посмеяться с вами ста молитв полезнее! Дешево же вам благодать достается! Чуть не задаром у своего Бога да Христа покупаете, которых все запросто поминаете, как хороших знакомых. Да я за эту вашу воскресную богоугодность гроша не дам! Беспорядок у вас только в квартире бывает, а в делах — такой строгий распорядок, что прямо тошнит. В понедельник в три часа, что бы ни случилось, хоть землетрясение — зубной врач, ему зубки поскалим, а обратно на такси. Потому что общественным транспортом некогда! Среда — банный день. По четвергам — парикмахерская и обязательно глажка; безразлично, высохло белье или нет. Во вторник — только по-английски разговариваем, в пятницу — только по-немецки, чтобы язык не забывать. В воскресенье и в праздник — церковь. И каждый божий день — пишущая машинка! Хозяину, наверно, и на том свете трескотня эта будет мерещиться.

Я расплакалась. Не знаю даже, что меня во всем этом больше разобидело: явная неправда или доля правды. Эмеренц долгом чести почитала хорошо стирать; гордилась своими туго накрахмаленными передниками и нарукавниками. Вот и тут вынула из хрустящего карманчика свежевыглаженного передника безукоризненно чистый носовой платок, подала мне. Наверно, я в эту минуту походила на дошкольницу, которая изо всех сил старается не всхлипнуть, получив хороший нагоняй.

— Не из-за цыпленка же вы пришли? — спросила Эмеренц. — Не должно быть у вас постов, пока хозяин жив. Я, по крайней мере, не буду постное готовить. Идите-ка домой, нечего вам в праздничный вечер у меня пропадать. Нынче к тому же и пятница, вы по-немецки лопочете по этим дням, собаке своей на смех. И на что вам немецкий этот сдался… Бог, он и так всех понимает. Вам забывать лучше б научиться, память у вас и без того, как смола, намертво все влипает. И все потом припоминаете всем. Даже мне. И хоть бы накричали, а то с улыбкой. Мстительный вы человек, первый раз встречаю такого. С ножом словно ходите, только и поджидаете, чтобы всадить. Не царапаетесь, если проняло, а — р-раз! — и смаху в спину.

Припоминаю! Ей!.. Что, когда?.. Виола, единственное яблоко раздора, с самого начала в ее власти. Что на улицу Имре Мезё[54] не пошла, на похороны того, кого любила?.. Отерев глаза прохладным, приятно пахнущим платком Эмеренц, я передала просьбу сына брата Йожи. Она поджала губы, видно было, что разгневана. По-разному омрачалось в тот день ее лицо, но сейчас, при упоминании о деньгах, совсем ожесточилось.

— Ну вот что. Скажите этому паршивцу, чтобы не приставал ко мне больше со своими советами и себе голову чепухой не забивал. Ничего я со сберкнижками делать не стану — ни переводить, ни закрывать. Еще чего выдумал. Пускай попробуют выкрасть. Да я в награду оставила бы их такому ловкачу! Пожар… Или я за квартирой не слежу? Не совсем еще выжила из ума. Схоронить меня торопится, дрянной мальчишка. Можете ему передать: еще один такой совет — вычеркну его из завещания, все ваше будет. Пускай с вами судится, ежели посмеет. И покойников своих препоручила бы вам, и склеп, раз уж вы такая угодница Божья. Там бы вам самое место помолиться. Но не буду, не хочу; а то он, щенок неблагодарный, еще с теми, чабадульскими, стакнется, иск вам из-за денег вчинит. Как я там ни думаю о вас, такой передряге подвергать не буду все-таки. Хотя и заслуживаете — со сливами своими. Принцесса на горошине, то есть, выходит, на сливе… вот вы кто. Ладно, ступайте, пятница ведь. Идите, читайте свою Библию. По-немецки.

Так. Позволено, значит, удалиться. Пес взглянул на Эмеренц, ожидая приказаний. Та положила руку ему на голову, и он закрыл глаза, точно не умея иначе подтвердить, что принял благословение этих пальцев, искривленных неусыпным трудом. Я повернулась и пошла — медленным усталым шагом, каким ходят очень пожилые люди. События этого дня и все их предвестья свинцовым грузом легли мне на плечи. Пес последовал за мной. Эмеренц тоже пошла проводить, хотя ее я заметила лишь возле ограды, у кустов жасмина: шаги скрадывали войлочные туфли, которые она, щадя свои варикозные ноги, надевала дома. «И зачем идет за мной? Уже ведь нарисовала себе мой портрет, — поднималась горечь во мне. — Я — фарисейка, снобиствующая формалистка. Даже того не поняла, какой неотступный страх за близкого человека стоит за этой моей насильственной деловитостью; была бы прямая серьезная угроза, разве садилась бы я так регулярно за работу?.. За самое чистое во мне, самое высокое корит: за каждодневный бой с Вельможей[55]».

— Ну будет вам. Погодите, не уходите. Хозяин там пока радио включит, музыку послушает. Рад только будет без Виолы побыть. Вернемся, не буду вас обижать. Да и когда я нарочно-то вас обижала? Подумайте-ка умной своей головой. Что внимание-то обращать на мою воркотню? Не видите разве: вы только у меня и остались. Вы да животные мои.

Мы постояли. Сверху из закрытых окон доносилась тихая музыка. Нешумливые верхние жильцы приглушили передачу, но я сразу узнала траурно-золотистый моцартовский Реквием. Я продолжала молчать: что мне было ответить? Ничего нового она мне не сказала. Все верно, кроме одного: любовь нисколько не мешает ей наносить удары, которые валят с ног. Убивают наповал. Именно оттого, что она меня любит, а я — ее. Давно бы пора догадаться: именно те и причиняют наибольшую боль, кто нам небезразличен. Но этого-то как раз она и не желает понимать.

— Вернитесь, не упрямьтесь. Это все порода наша проклятая, альфельдская. И в вас говорит, и во мне. Что глядите? Зову, значит нужно.

Зачем? Что ей понадобилось? Картина готова, зеркало подставлено под самый нос, хотя за зеркало заглянуть она, как ни умна, не сумела. И зеркало-то нужно ей, чтобы по голове им стукнуть.

— Идите, подарочек есть для вас. Зайчик, пасхальный зайчик.

Таким умильным тоном она разве только с детишками на улице разговаривает: они к ней льнут, подобно Виоле. Сколько раз, бывало, обернусь и наблюдаю. «Пасхальный зайчик» на страстную пятницу… а слив не сварила, привычку мою поминать усопших осмеяла. Зато вот «подарочек» купила. Она — сторона дающая, дарующая, ей можно, а мне нет, запрещено.

— Не пойду я, Эмеренц. Все, что могли, мы друг другу уже сказали. Племяннику вашему я все по телефону передам. Можете, если хотите, у себя оставить на ночь Виолу.

Лица ее я не видела, так как внезапно совсем стемнело. Весь день ждала я дождя, в страстную пятницу бывает обычно ветрено и дождливо. Вот и сегодня природа не преминула оплакать Христа, хоть и припозднилась. Первые крупные капли упали, и ветер налетел. Словно дыхание какого-то огромного мифического существа — самой вселенной — коснулось наших лиц, предвестие бури. Я знала: единственно, чего Эмеренц боится — это грозы, и напрасно я буду противиться, не позволит уйти, потащит обратно. Виола прибежала и, поджав хвост, скуля, стала царапаться в неизменно запертую дверь. Молния прорезала небо, и громовой раскат заглушил собачье подвывание. Воздух был насыщен электричеством, и через несколько мгновений ничего не стало видно: сплошная тьма да присвечиваемая синими вспышками дождевая пелена кругом.

— Тихо, Виола. Сейчас, собаченька, сейчас.

Синеватый сполох. Серебряный просверк — и громовой удар. При свете молнии успела я увидеть ключ, который Эмеренц выудила из своего накрахмаленного кармана. Пес взвизгнул.

— Тише, Виола. Тише!

Ключ повернулся. Молния озарила наши обращенные друг к другу лица. Эмеренц не спускала с меня глаз. Я же не верила своим: как, этого не может, не должно быть! Эта дверь ни перед кем еще не отворялась. Не откроется и сейчас. Это немыслимо, невозможно.

— Слушайте внимательно. Вздумаете меня предать — прокляну. А кого я прокляла, всегда кончали плохо. Увидите сейчас, чего еще никто не видел. И не увидит, покуда жива. Ничего — по вашим понятиям — ценного у меня нет. Но раз уж больнее, чем стоило, задела вас сегодня, отдаю то единственное, что имею. Все равно рано или поздно к вам перейдет; значит, собственно, уже ваше. Вот и покажу — еще при жизни. Входите, входите. Не бойтесь. Входите смелее.

Она вошла, я за ней. Виола уже проскользнула перед нами. Эмеренц не зажигала света, и я, сделав несколько неверных шагов, остановилась в непроглядной, кромешной тьме. К знакомому поскуливанию Виолы примешивались еще какие-то неясные, еле слышные шорохи — вот как прошмыгнет ночью мышь. Я стояла, не двигаясь; в таком абсолютном чернильном мраке мне еще не случалось оказаться. Вспомнились ставни, которые, сколько мы здесь живем, ни разу не открывались.

Затем все залил свет — не желтоватый, а резкий, ярко-белый. Лампочка была, самое меньшее, стосвечовая, электричества Эмеренц не экономила. Мы находились в высокой и просторной свежевыбеленной, на загляденье чистой комнате. Газовая плита, мойка, стол, пара кресел, два больших шкафа — и знавшее лучшие дни, столь модное канапе с продранной фиолетовой бархатной обивкой. Под стать чисто прибранному жилью — аккуратный рядок стаканов за кисеей в старомодном буфете. Был там еще старинный, заправлявшийся льдом холодильный шкаф, немало меня удививший: откуда она лед берет для него? Вот уже сколько лет его больше не разносят. Собака забилась под канапе: верный знак, что гроза достигла апогея. И здесь тоже едко пахло хлоркой и дезодорантом; но в остальном в этой любовно обставленной и обихоженной комнате-кухне, столь тщательно оберегаемой от любопытных взоров, не было ничего потайного или поражающе странного. Кроме разве одного-единственного предмета: огромного несгораемого шкафа, которым заставлена дверь в другое, собственное жилое помещение. Сдвинуть этот изолировавший его от кухни сейф разве что целой бригаде взломщиков под силу. «Ага, гросмановский сейф, — подумала я. — А там, значит, оставленная ей обстановка. Но кто же проникнет туда? Она и сама без посторонней помощи не войдет». На дворе гремел гром, лил дождь; Эмеренц, силясь обуздать свой страх, стояла бледная, как смерть.

Позже выяснилось, что в сейфе не было ровно ничего, кроме великого множества кружек.

Я осматривалась в замешательстве. Тут и ваза с цветами, а на сверкающем чистотой каменном полу — коврики: похоже, старательно разрезанные на кусочки остатки старого персидского ковра. Подметила я еще блюдечки и безошибочные атрибуты кошачьего присутствия: противни с песком. Так вот что прячет Эмеренц от посторонних глаз!.. Девять глазурованных блюдец с остатками пищи и девять маленьких противней под раковиной и вдоль стены у буфета. А между шкафами, весь в пришпиленных фотокарточках, наподобие грудастой статуи какого-то голого маршала с одними знаками отличия вместо мундира — принадлежавший моей матери манекен для примерки платьев. Был среди фотографий и чей-то вырезанный из старой газеты портрет: восторженное юное лицо.

— Да, вот какой он был, — сказала Эмеренц, хотя я ни о чем не спрашивала. — Как раз после его ухода нашла я ту пеструю кошку. Которую повесили. Не надо, не стоит меня жалеть. Нельзя чересчур привязываться — ни к человеку, ни к животному.

За каждым раскатом грома из-под канапе, будто в ответ, раздавалось повизгиванье.

— Потом другую нашла. Здесь их кругом хватает. Возьмут котенка, ребенку вместо игрушки, а подрастет — выкинут. Подальше куда-нибудь занесут да подбросят в чужой сад. Ну а эту, вторую, отравили… тогда я не стала ничего больше говорить, просто решила: не буду выпускать, пусть дома живут, вон как болонки в господских домах, иначе не убережешь. Вначале-то не было столько у меня, не совсем я чокнутая, вначале один только кот был, которого я сразу выхолостила, чтобы спокойнее ему, больше держать не собиралась; но потом попалась одна, больная, выходила ее — и не хватило духу на улицу выбросить. Славные они такие, ласковые, радостно так встречают… зачем ведь и жить, если никто твоему приходу не рад. Как уж стало девять — хоть убейте, не помню. Одну из сточной канавы вытащила, все наверх карабкалась: взберется и сорвется, взберется и сорвется с жалобным таким мяуканьем… Двоих котят мусорщик принес, тот, знаете, который поприличнее. Бросил кто-то бедняжек в бак в полиэтиленовом пакете; думала, не выживут, ан нет, самые красивые сейчас. Серая — после печника осталась. А тройка черно-белых — это дочки той, из сточной канавы, резвушки, самые забавные. Каждый новый приплод уничтожать приходится, как быть… но этих игруний пожалела. У каждой звездочка на грудке. Таких нельзя убивать.

Стою, слушаю. Гроза ушла, гром стих, отдаленные зарницы слабо освещали небо, ярко горела только лампочка Эмеренц.

— Они у меня знают, что тихо надо сидеть, нельзя высовываться, хорошо помнят пережитое, опасность чуют загодя. Придете делать уколы — не думайте, сразу все поймут. Но вы их не жалейте, ни одной не оставляйте. Умертвить — милосерднее, чем на небезопасное бездомное, бродячее существование обречь. А перед тем как убить, мясом накормите досыта; мяса они не едали. Можно и яду подсыпать, тогда и ловить их, гоняться не придется. И смотрите, язык за зубами держать! Никто о них покамест не знает. Узнают, что их девять, семерых выкинуть заставят, потому что только двух разрешается держать; санинспекцию натравят. А я их всех от верной гибели спасла, мне они братнина сына дороже. Вот, доверилась, впустила вас — это мой самый большой подарок вам. Можете посмотреть на них, только не шевелитесь, они пугливые, одну ведь меня да Виолу знают. Виола! Ты где? Гроза прошла, хватит придуриваться. На место!

Собака вылезла, вскочила на канапе, где уже успело образоваться углубление от ее лежания.

— Ужинать! — вскричала Эмеренц.

Сначала ничто не отозвалось, не шелохнулось. Она почти шепотом повторила свой зов, и тогда снова послышалась возня вроде мышиной. Вся комната пришла в движение, и я увидела все Эмеренцево семейство. Все девятеро, не обращая на меня внимания, повылезали из своих укрытий, из-под кресел и шкафов. Единственный звук оглашал помещение: пес отбивал хвостом веселую дробь на канапе. Остановясь у пустых блюдец, кошки подняли свои изумрудные глаза на Эмеренц, которая принялась разливать у плиты из большой миски какое-то варево вроде лечо. Каждой относила она блюдце, ставила, низко нагибаясь — и все это с не сходящей с лица доброй улыбкой. Зрелище было не то что неправдоподобное, а похожее на какое-то цирковое представление. Вот это послушание, вот это дрессировка! Охочий до еды пес даже вида не показывал, что голоден, только хвостом давал знать о своем присутствии. И кошки ничуть не боялись собаки, давно перестав считать ее животным чужой породы. Напоследок получила свое и она; особая миска для нее стояла на подоконнике. Дома она никогда не ела лечо, а тут даже вылизала миску — и чуть ли не вызывающе уставилась на меня: вот, мол, какая я молодчина.

— На место! — скомандовала Эмеренц, и пес прыгнул обратно на сиденье.

Кошки забрались туда же, расположась вокруг, а какие не уместились, пристроились повыше, на изголовье в грациозной классической позе лежащего на ветке зверька. Некоторые вскарабкались на манекен, примостясь у него на плечах, над фотокарточками (была среди них и моя). Эмеренц сказала, что теперь у нее ни секунды больше нет, воду надо идти выгребать: наверняка затекло в подвал. Виолу она оставила пока у себя, пусть, мол, пообщаются животные. Мы вышли и немножко прошли вместе. Улица после дождя благоухала, и все было опять, как в шестой песни «Энеиды»: ночь, зыбкие тени, неверный, притуманенный свет луны, пробирающейся сквозь облака.

Едва переступила я порог нашей квартиры, слезы хлынули у меня из глаз. В первый раз в жизни я не смогла, да и не захотела объяснять мужу, о чем плачу. Так ничего и не ответила на его расспросы. Единственный случай за все наше супружество.

Рождественский сюрприз

Виолы давно нет на свете, только фотоснимки остались да обманчивая игра света и тени на улице прикинется вдруг знакомым силуэтом… и мерный, дробный стук когтей, короткое, учащенное дыхание почудятся, хотя кругом тишина, никого нет; все — только мое воображение. И еще в какое-нибудь летнее воскресенье примерещится опять Виолин облик, когда запах бульона и сладкого теста донесется из заставленного банками с огурцами уличного окна. Ни один пес не следил, наверно, с таким благоговейным участием за готовкой: а что там, в этой кастрюле на плите?.. С кухни ничем его нельзя было прогнать — да и в голову не приходило, таким он становился усердно благовоспитанным в ожидании лакомого кусочка. Особый, жалобно просительный вздох исторгало у него это умильное нетерпение — и кто бы ни был у плиты, обязательно бросит ему в конце концов что-нибудь при этой смиренной мольбе. Память часто доносит из прошлого и этот его умильный вздох.

Лицо же Эмеренц смотрит на меня чаще всего с тем выражением, с каким спросила она однажды — спокойно, без тени раздражения: и не надоело мне вокруг нее увиваться да поглядывать с мечтательным обожанием, как невеста на жениха? Кого я, собственно, в ней ищу: подружку?.. Дражайшую родственницу?..

— Всему-то вы обучались, обо всем судить умеете, а не понимаете простых вещей. Не видите разве, что не нужны мне ваши улыбки? Мне не улыбки, а сам человек нужен, весь, целиком. А у вас все по полочкам разложено, знай достаете да распределяете аккуратненько: вот это приятельнице, вот это племяннику, а это старушке-крестной; это — мужу любимому, а это вот — врачу. А цветочек тот засушенный с острова Родос — еще там кому-нибудь… Нет, ко мне с этими своими знаками внимания не подъезжайте. Не будет меня — сходите разок-другой на кладбище, больше мне не надо. Уж если я даже того в друзья не взяла, за кого замуж хотела, не ждите, что и вас приму за дочку свою нерожденную — не старайтесь мне ее заменить. Что вам оставлю, то и оставлю, согласились взять — берите, полное право на это имеете, коль скоро уж мы с вами поладили, сжились, хоть и вздорили невзначай. Не что-нибудь — ценные вещи после смерти моей получите, и будет с вас. И не забывайте, что допустила, куда не пускала никого! А больше нет у меня ничего, вся тут. Чего еще добиваетесь?.. Готовлю, стираю, убираю. Виолу вот выдрессировала. Не нянька я вам, не покойница-мать, не товарка… Оставьте вы меня в покое.

Собственно говоря, она права была, но приятнее мне от этого не становилось. Просимое одолжение — прикрыть после ее кончины зверинец — я бы любому оказала, от души, впрочем, надеясь, что все его население до тех пор перемрет или, по крайней мере, сократится. Не будет же она все новых набирать! И девятерых-то держать — чистейшее безумие. Но что поделаешь, приходилось принимать ее, какова уж она есть, пусть это и нелегко. Теплота в наших отношениях целиком зависела от нее, а термостатом пользовалась она осмотрительно, с разумной бережливостью. С подобной вежливой взвешенностью общались мы с посольскими супружескими парами, обмениваясь всеми непременными изъявлениями взаимной симпатии, но каждый раз, как урок, повторяя перед встречей неписаное правило дипломатического этикета: чувства сдерживать. Дипломаты каждые три года сменяются и не могут себе позволить завязывать с местными знакомыми связи на всю жизнь, сообразно с чем и надо соразмерять наше дружеское расположение, наслаждаясь их обществом.

Соблюдали этот закон дипломатии, положим, только мы трое, четвертый член нашего семейства, пес, его не признавал. Как-то в сердцах даже цапнул старуху зубами, за что получил жестокий ответный удар лопатой, поплатясь сломанным ребром Жалобный вой сопровождал вмешательство ветеринара, а помогавшая ему Эмеренц приговаривала:

— И поделом! Нашел время для случки, ишь ты, выискался, бык деревенский. Нечего выть, по заслугам получил. Ну-ка, открывай пасть свою противную!

И всунет в угрожающе оскаленные зубы примирительную подачку.

Любишь — значит принимай целиком! Таково было безоговорочное требование Эмеренц, которое из всех приближенных только собака находила естественным и соблюдала, даже кусаясь. Так что подлинно гармоничным наше сосуществование становилось обыкновенно лишь во время неприятностей, а в них в те неблагополучные годы не было недостатка. Из нас двоих кто-нибудь, я или муж, обязательно бывал не в форме из-за нападок, непорядочность которых подсекала и нравственно, и физически. В такие критические дни Эмеренц становилась в полном смысле самым близким нам человеком. И не было ничего приятнее, когда ее искривленные пальцы обмывали тебя или разминали после болезни, в довершение припудрив какой-нибудь приятно пахнущей присыпкой от Эвики. Муж точно обрисовал положение, обмолвясь как-то, что нам впору почаще тонуть или помирать, лишь бы дать Эмеренц возможность нас вытаскивать. Вот тогда она довольна и спокойна; а если все удачно и относительно благополучно, сразу теряет к нам интерес. Ощущает свое существование оправданным, если есть кому помочь. Нас порядком удивляло, как это она, ничего не читая, в курсе всех литературных свар, которые иногда совершенно выводили нас из равновесия. В таких случаях она всегда успокоит: знаю, мол, знаю — и на улице оповестит всех, еще не слышавших: опять за свое взялись клеветники. А от принадлежащих к ее окружению немедленно потребует изъявить с нами полную солидарность и осудить врагов.

На том с течением времени и законсервировались наши отношения. Эмеренц не переходила с нами раз навсегда установленных границ. Меня, как и всех, принимала по-прежнему перед дверью, ни разу больше внутрь не допустив. И никаким другим своим привычкам с возрастом не изменяла: так же выполняла всю работу, хотя не с былым проворством; не бросила и снег мести. Иногда я пыталась прикинуть, каких же размеров могло достигнуть ее состояние?.. Пожалуй, кроме склепа, сын брата Йожи сумеет на него еще целый многоквартирный дом отстроить для себя и родни.

Каждому из нас полагалась своя награда. Подполковнику Эмеренц дарила уважение, Виоле отдавала сердце, «хозяину» — свой добросовестный труд (высоко ценил муж и ее сдержанность, которая несколько умеряла мою пылкую провинциальную общительность). Меня же уполномочила заменить ее в будущие роковые минуты — и заповедала требовательность: чтобы ветки колебала не машина, творчеством управляла не техника, а подлинное глубокое переживание. Щедрый дар; важнейший ее завет. Но мне было мало, мне и другого хотелось: обнять ее, например, как когда-то мать; поделиться чем-нибудь, чего не доверишь никому, а мать — не умом, не в силу образованности, а иной, сенсорной системой, чутким сердцем — поймет. Однако настолько, в полную меру, я ей не была нужна — во всяком случае, по моему убеждению. Но вот однажды, когда ее давно уже не было на свете и от тогдашнего ее дома осталось одно воспоминание, жена нашего мастера-умельца, увидев меня, собравшуюся с цветами в руках на кладбище, бросилась вдруг на шею, восклицая:

— Вы же дочерью ей настоящей были. Единственным светом в окошке! Она так вас и называла: дочка. Кого хотите, спросите! Кого, по-вашему, то и дело поминала, когда умается, бедняжка, присядет отдохнуть? Вас! А вы все ее к собаке ревновали, что отняла, отбила ее у вас. Она сама Виолой вашей стала!

Около двадцати лет прожила она рядом с нами. За это время мы недели целые, месяцы проводили за границей, а она следила за домом: платила за телефон, получала почту, денежные переводы, ни разу не забрав Виолу к себе, как ни просилась, чтобы не оставить квартиру без надзора. Вернувшись однажды с франкфуртской книжной ярмарки, привезли мы ей мини-телевизор. Успели, правда, давно усвоить, что никакие подарки от нас не принимаются, но подумали: целый мир войдет в ее Заповедный Град с этой вещью — которой, кстати, у нас и не достать. Так что сама ее уникальность должна бы настроить Эмеренц, всегда чуравшуюся плоской заурядности, поблагосклоннее: вот, мол, на всей улице у нее одной такой телевизор.

Вернулись мы на праздники. Было опять Рождество, как в тот раз, когда нашли Виолу. По телевидению, правда, не начали еще передавать программы собственно религиозные, зато показывали народные обычаи: как ребятишки колядуют в полушубках и меховых шапках. А вечером шел чувствительный старый фильм военных лет. И мы с мужем все представляли себе, как радуется там, у себя, Эмеренц — пусть и не поторопилась, приготовив ужин, подтвердить, что довольна подарком; только поглядела на меня загадочно, серьезно, будто имея сказать по этому поводу кое-что. Но я пребывала в полной эйфории: приняла, не отклонила! Поблагодарила и ушла, пожелав приятных праздников. Рождество выдалось в том году сказочное, как на глянцевых открытках моего детства. С тех самых пор зима — мое любимейшее время года. За окнами, медленно кружась, падали крупные снежные хлопья, и я, всем существом отдаваясь ощущению праздника и домашнего уюта, смотрела, как очарованная. И перед моим мысленным взором витала и она, гордая владелица телевизора: сидит сейчас у себя, встречает Рождество…

Вероятно, именно тот вечер дал толчок всему последующему. Будто само небо швырнуло нам этот подарок обратно — или Бог Эмеренц, который, как ни порицала, ни отрицала она его, постоянно бдительно стоял у нее за спиной. И вот встрепенулся — оттого, что я не воспользовалась последней возможностью не просто «смотреть», а видеть… Наше окно было как раз над уличным фонарем, которого не затмевали самые буйные метели, и мы стояли, любуясь хороводами снежинок. Вдруг на эту освещенную авансцену выплыла Эмеренц. Вся белая от снега, покрывавшего ей плечи, спину, голову в платке, она и в этот рождественский вечер мела, расчищала улицу. Нельзя же оставлять тротуары неметеными!

Сверху она была похожа на неуклюжее соломенное чучело. Вся кровь бросилась мне в лицо. О, Иисусе сладчайший, в тот вечер родившийся, что я за подарок преподнесла этой старой женщине! Да когда же ей за телевизором посиживать, если ее дергают с утра до вечера? Вот почему она и посмотрела на нас так странно, точно уязвленная. Будь она скроена из материала более грубого, просто не взяла бы этого телевизора! Или спросила бы: может, вы вместо меня снег будете места — хотя бы иногда? Или старку возьмете на себя?.. Ведь будапештская программа давно уже кончается, когда ей удается опуститься на свое канапе. Муж, наверно, подумал то же самое.

Не смея даже посмотреть друг на друга, отступили мы от окна, стыдливо отвернувшись от Эмеренц с ее метлой. Пес зацарапался в балконную дверь, но я его не пустила. Никто из нас не вымолвил ни слова. Да тут и не слова были нужны, а поступки, но мы молча вернулись к собственному телевизору. И мне до сих пор совестно, что, уразумев в чем дело, я на том и остановилась. Философствовать-то, рассуждать, даже признавать свои ошибки я всегда умела. Одно не пришло на ум: взять у нее метлу, а ее отослать смотреть телевизор. Я же намного моложе и сильнее, управилась бы! Довелось в свое время в провинции, еще до замужества, повальсировать с метлой перед домом! Но я, увы, не пошла. Было ведь Рождество, и мне тоже после столь любезного моему вкусу горьковатого да солоноватого хотелось сладенького: после бесчисленных экзистенциалистских и гротесковых фильмов меланхолично-красивую любовную историю посмотреть.

Акция

Да, начало упадка относится, по-моему, именно к тому времени. Где-то в конце февраля Эмеренц подхватила грипп, свирепствовавший еще с осени — перенеся его, конечно, на ногах. Зима была необычно снежная, и всю свою энергию она направляла на расчистку улицы, не обращая внимания на мучительный кашель, который ее донимал. Прибегали Шуту с Аделькой с глинтвейном вместо чая. Эмеренц усердно накачивалась горячим подслащенным вином, но все равно то и дело останавливалась, опершись в приступе затяжного кашля на метлу. Адель до того доухаживалась за ней, что сама слегла, угодив даже в больницу. Исчезновение ее доставило явное облегчение Эмеренц. Шуту изъявляла свое участие скромнее, шумливая же Адель ахала-охала на всю улицу, что Эмеренц было совсем не по нутру: вот, мол, пожилая женщина, а целыми днями на ногах: снег этот проклятый сыплет да сыплет, только улицу пройдешь — опять начинай сначала; каково это больной!.. Школьная моя подруга, которая обратила когда-то мое внимание на Эмеренц, советовала уговорить ее пойти к врачу — бросить, по крайней мере, подметание и лечь в постель; иначе просто себя погубит! По кашлю ведь слышно, что это уже не грипп, а самое настоящее воспаление легких.

Но Эмеренц, едва я придержала ее за локоть, чтобы остановилась и дала наконец мне досказать, прикрикнула только на меня, заходясь от кашля: нечего приставать, у себя лучше уберитесь да обед сготовьте, коли уж припала охота помочь, а она, дескать, все едино не уйдет, пока валит этот окаянный снег. Где уж тут отдыхать, тем более в постель укладываться. Что за фантазия! У нее и постели-то нет, будто я не знаю; да и зачем, если каждую минуту в ворота могут позвонить. У жильцов есть, положим, ключи, но ведь и из совета, да мало ли откуда вздумают прийти в самое неподходящее время. И вообще ночью из-за спины ей удобнее спать сидя, так что не сделаю ли я милость ее не теребить, надоело; никого это не касается, лежит она или сидит и чем занята. Она же ведь не спрашивает, почему у меня столько косметики в ванной в моем-то возрасте. Пусть лучше врач и эта моя подруга сами ложатся в постель — и лежат до второго пришествия, бездельники, указывать мне захотели.

Щеки ее разгорелись от жара и возмущения, и она с еще большим рвением заработала метлой, словно личные счеты сводя со снегом и никому другому не желая этого уступать.

— А поесть мне Шуту и жена мастера приносят, — крикнула мне вдогонку. — Мне хватает, можете обо мне не беспокоиться. Терпеть не могу, когда за мной ходят по пятам. В жизни со мной не было нервных припадков, но, кажется, своим приставанием доведете!

Последние слова еле выговорила, кашель помешал. Откашлявшись, объяснила, что Виолу не будет пока больше выводить, трудно за ней поспевать, а стоять на месте собаке не полезно. Пускай лучше дома побудет, в тепле, чтобы тоже не простудиться.

Год и для нас был не такой, как все. После Рождества передо мной открылись нежданные перспективы. Точно незримая рука повернула на новый год таинственный кран, из которого отпускаются нам зло и добро. И на сей раз закапало последнее. Множество новых дел и деловых предложений повлек за собой этот неявный, но ощутимый поворот в моей судьбе, которому долго не могла я подыскать приемлемого объяснения. Сколько лет меня оттесняли за пределы невидимого, но неоспоримо запретного круга; сколько раз передо мной опускался шлагбаум. И трудно было даже поверить, что вот словно по чьему-то велению он вдруг поднялся и ворота, в которые мы и стучаться позабыли, сами растворились, приглашая войти. Вначале я даже не пыталась уделить внимание этим благоприятным предзнаменованиям. Эмеренц кашляла и продолжала разметать тротуары, я готовила за нее, бегала за покупками, наводила в комнатах порядок, кормила и выгуливала собаку, удивляясь только, зачем это я всем понадобилась? Что на них нашло? Никуда я не пойду, лучше Эмеренц сведу к врачу. Но едва заикнусь ей об этом, тотчас налетит на меня: отвяжитесь, каждый имеет право кашлять, нечего тут путаться под ногами. Ведете хозяйство — и прекрасно. Вот прекратится снегопад — сама возьмусь, а пока и на улице дел хватает; довольно эти лекарства да врачей навязывать, ни к чему.

Как спасающаяся от погони мошка, носилась я туда-сюда, разрываясь меж тысячью обязанностей. Всеуспевающей Эмеренц не было подле, а между тем одна редакция объявлялась за другой, фоторепортеры бегали за мной по пятам Явно готовилось что-то приятное, раньше бы на меня охотились совсем иначе, а тут — одни хвалебные рецензии. То корреспонденты звонят, то с радио или телевидения; все словно закрутилось в обратную сторону. Никогда еще моя персона не вызывала такого интереса. Начали уже на что-то намекать и коллеги; но я все не догадывалась. Но вот как-то утром — звонок из одной высокой инстанции, осведомляются обо мне… и муж высказал предположение: премия. Никогда ни до ни после — за исключением лишь свадьбы — не видела я его таким сияющим. Конечно же, премия! Ничего другого не могут значить все эти знаки внимания. Особенно этот последний телефонный звонок, вроде бы и не относящийся прямо к делу, но необычно благожелательный. Как раз середина марта уже[56], вот-вот будет и постановление. Можешь радоваться: кончились десятилетия противоборства и противостояния! Радуйся же наконец!

Но я чувствовала только смертельную усталость. Внезапно, без всякого перехода изменившаяся жизнь, которая вынесла меня на публичные форумы, на почти непрестанное всеобщее обозрение, изматывала. Вдобавок весь домашний распорядок нарушился без Эмеренц. Как сочетать готовку, топку, уборку, кормежку Виолы, беготню в чистку и по магазинам с моим новым, бросающим взад-вперед, пусть даже приятно захватывающим дух качельным существованием в разгорающемся свете юпитеров?.. Адель вышла наконец из больницы, и мы понадеялись было, что они с Шуту возьмут на себя дворницкие обязанности Эмеренц. Но поначалу они натолкнулись на грубый отпор. Эмеренц и на Адель накричала, насколько позволяло больное горло, велев немедленно убираться вон. Но в один прекрасный день примолкла — даже вообще перестала появляться на улице. Торговавшая в своем ларьке жареным картофелем и каштанами Шуту вывесила объявление: «Закрыто по болезни» и на пару с Аделькой взялась за метлу. И в первое же утро оказалось, что они вдвоем и половины того не могут сделать, что успевала до болезни одна Эмеренц. Старуха меж тем забилась в свою комнату и пришедшему проведать ее Бродаричу крикнула из-за двери, чтобы не ходили к ней и никаких лекарств не носили: все равно не станет принимать. Врача звать тоже ни к чему, ей надо только отдохнуть. Выспится хорошенько — и встанет. Виолу тоже пусть не приводят, будет вертеться здесь и мешать. А я чтоб и не думала к ней появляться. Ни видеть, ни слышать никого не хочет. Никого, понятно?.. И меня в том числе.

Улица после исчезновения Эмеренц приобрела какой-то неузнаваемый, неестественный вид. Обезлюдела, как пустыня. Известие, что старуха не выходит и даже от меня отмахивается, пробудило у меня, однако, не сострадание или тревогу, а самую обыкновенную, примитивную злость. Ах, вот как? Не хочет видеть, не желает беспокоить зря? Какая предупредительность! И это когда меня на части рвут, каждая минута на счету, все вкривь и вкось идет и с каждым днем только хуже. Собака воет с утра до вечера, мужу нельзя выходить из-за холодов, все на мне, дел невпроворот, а надо чистоту поддерживать в квартире, потому что от посетителей отбоя нет. Как все это успеть, Богу одному известно. И в довершение без конца трезвонит телефон и осаждают репортеры. И улица тоже стала вскоре походить на растревоженный муравейник. Адель и Шуту с метлами то и дело останавливались посудачить с окрестными жильцами, которые, научась у Эмеренц небезразличному отношению к хворым, заспешили теперь к ней со всех сторон с горшками и судками. От меня она ничего не получала; открою консервы на обед, ими обыкновенно и довольствуемся вместе с собакой — а это, конечно, не питание для больной. Зато остальные оказались на высоте, с честью выдержав экзамен; только я провалилась. Ежедневно подходила, правда, к ее двери с вопросом, не надо ли чего, но дальше мое попечение о больной, которая и не притязала, впрочем, ни на что, не простиралось. Еще не открыв рта, уже думаю со страхом: вдруг попросит о чем-нибудь? Ведь и так не справляюсь; в продуктовую лавку и ту бегаешь четыре-пять раз на день: нет доставки из-за снежных заносов. Виолу таскай, самые простые вещи ищи: вечно ухитряются куда-то запропаститься; кухонные запасы пополняй: все необходимое на исходе; с сумками по скользкой улице ковыляй; словом, только успевай поворачиваться. А тут еще нашествие фотокорреспондентов. Никогда я не выглядела такой замотанной, изможденной уродиной, как на их снимках перед присуждением премии.

Эмеренц не объявлялась, двери не открывала; на стук отзывалась только раздраженной просьбой не мешать. Голос ее потерял силу, и тон изменился: стал резким, неприветливым. О вызове врача она и слышать не хотела; почему, лучше всех знала я. Приносимая ей еда дожидалась на скамейке перед дверью, и она вначале забирала ее, выставляя обратно вымытую посуду. Но потом даже за едой перестала выходить, и соседские приношения выстраивались в ряд нетронутые. Вот когда я встревожилась по-настоящему. И на расспросы стала она вдобавок отвечать невнятно, еле ворочая языком (я думала, от алкоголя, которым лечится), говоря, что аппетита нет и холодильник полон. Но я-то знала, видела ее холодильник, он не от электрического тока работал, а льда не разносили с каких уже пор. Но — как и с тем рождественским подарком — остановилась на полдороге, удовольствовавшись простой констатацией, что говорит неправду; не задавшись вопросом: чем же тогда она и кошки питаются? Может, от прежнего осталось?.. Ей же столько наносили, наверно, все между рамами, на холоде стоит. Успокою себя таким образом — и не ломаю больше голову, меня и без того отовсюду домогались, хватало беготни. И я только предложу через дверь очередного врача, вплоть до жившего по-соседству профессора — заранее зная, что воспротивится, и, удовлетворенная отказом, удалюсь. В мои переполненные делами дни ничего больше просто не вмещалось.

Тем не менее я попыталась все-таки разыскать подполковника, настолько, по счастью, не потеряла соображения: пусть хоть знает, что Эмеренц больна. Однако его не оказалось на месте, уехал по путевке; но дом отдыха назвать отказались: служебная тайна. Я сообщила сыну брата Йожи о теткиной болезни; он приехал, но допущен тоже не был, оставив у порога свои лимоны, апельсины и целую кастрюлю голубцов. В конце концов к нам зашел вечером г-н Бродарич, поинтересовавшись, отдаю ли я себе отчет, сколько, собственно, времени не выходит Эмеренц? Март на исходе; значит, две недели уже, если он не ошибается. Жильцы беспокоятся, как бы не случилось чего, если не оказать врачебной помощи, хотя бы и против ее воли. Обратил он мое внимание и на то, что туалет у Эмеренц выходит, как мне известно, в наружный холл и запирается на замок; так вот, она перестала им пользоваться: на снегу, который намело туда ветром, не видно никаких следов, только наружу ведут следы, оставляемые приходящими. Как же она свои естественные надобности оправляет? У него серьезные опасения: из-под двери уже и пахнет нехорошо. Нельзя же до бесконечности мириться с ее чудачествами, надо что-то делать — для ее же пользы. Взломать придется дверь, если ни соседей, ни врача не будет пускать. Участковый врач уже пытался к ней проникнуть, Аделька привела его рано утром, но Эмеренц прогнала обоих. Голос у нее, сказала Аделька, совсем ослаб; еле слова выговаривает. Не сделаю ли я одолжение принять участие в их акции по спасению умирающей; мы же не в черной Африке, в самом деле. Только не откладывая, а то поздно будет.

Было отчего в отчаяние прийти. Никто ведь не имел туда доступа, только мне было разрешено, да и то единственный раз. А ломиться насильно — не знаю уж, чем это и кончится. Испуг подсказал мне одно возможное решение, и я попросила подождать до завтра: попробую сама, наедине поговорить с Эмеренц. А уж не удастся, тогда и обсудим, что делать. Забежав к ней поближе к вечеру, я крикнула в щелку, что понимаю, почему не открывает и целиком на ее стороне: твердо обещаю никого не пускать, только сама войду и сделаю все необходимое. А ее придется забрать; не хочет в больницу — у нас можно побыть, с Виолой, в комнате моей матери. Врач уже предупрежден: лекарства быстро ее на ноги поставят, вот сама увидит.

Предложение это так ее возмутило, что даже голос у нее окреп. Без единой запинки прокричала, что если не оставим ее в покое, к ответственности нас привлечет за нарушение неприкосновенности жилища. Никто у нее не отнимет права оставаться до выздоровления дома и сидеть, стоять или лежать, где заблагорассудится. Вот уж подлые, назойливые нахалы! Посмеем сунуться — я или еще кто — чтобы поимели в виду: у нее топор, пришибет на месте. В смятении вернулась я домой. Вечером пришли Бродарич с мастером-умельцем и сыном брата Йожи и решили: общими силами взломают дверь, а врач подождет снаружи. К себе ее взять сын брата Йожи не может из-за детей, не пристала бы зараза какая-нибудь; но к нам по лестнице обещал довести. Мне же отводилась задача уговорить ее приоткрыть дверь, хотя бы ключ только повернуть, а там уж они справятся.

Муж не возразил ни слова, хотя акция задумывалась и подготавливалась без него. Одного не мог взять в толк, почему я сама не своя; что тут такого: ну взломают дверь — потом заколотят. Старуха который уже раз отказывается открывать, как же быть, если она не совсем в себе, уединилась, как Ахиллес; придется силком спасать. Спокойно могу забирать ее к нам, если пойдет; ему, положим, мешает постороннее присутствие, но тут случай особый: она нуждается в уходе, должна полежать в тепле. Не бросать же ее на произвол судьбы! Мы себе этого никогда не простим, нечего тут и объяснять. А вот моя паника совершенно беспочвенна и необъяснима. Ведь я же люблю старуху, почему же одна мысль взять ее на время доводит меня чуть не до слез? Я молчала, ничего не отвечая. Да и что было ответить. Никто ведь тайны Заповедного Града не знал.

Мы уговорились с врачом и г-ном Бродаричем, что оставим ее еще на эту, последнюю ночь. А завтра после утреннего приема в поликлинике начнем действовать. Ночь я провела плохо, мучили сомнения. Собственно говоря, я все еще колебалась, пока наконец не решила: ничего другого не остается. Спасти ее можно только ценой предательства. А не лечить — она просто умрет. Может быть, еще не поздно, организм у нее железный; а при некоторой ловкости, толике обдуманной лжи и тайну ее удастся сохранить. Только сил для этого не жалеть, побольше энергии вложить. И с утра пораньше я постучалась к ней, прося встать днем и на секундочку выглянуть, чтобы успокоить окружающих. Ее ведь совершенно не видят; зачем заставлять всех предполагать самое худшее, это неразумно; она же знает, как ее тут любят — кому хочется упрек в безучастности заслужить. План сводился к одному: убедить ее чуточку приоткрыть дверь. Тогда стоящий за моей спиной врач вытащит ее за руку, а мы все — мастер-умелец, г-н Бродарич, сын брата Йожи и я — уж как-нибудь доставим к нам. Она ответила, что как раз собиралась позвать меня через кого-нибудь. Сама выходить и показываться не будет, а я чтобы пришла — с коробкой, побольше и подлиннее: подох ее старый кот, тот, кастрированный; надо его похоронить. А докторов никаких не нужно — и чтобы сюда не ходили. Не верят, что жива, и пусть, провались они совсем; поверят небось, если от нее что-то понесут. Сказать, что грязное белье — рот заткнуть этим любопытным, этим лоботрясам.

С трудом разобрала я ее полушепот, а разобрав, пришла опять в полное смятение. В жизни не хранила я никаких коробок; откуда мне гроб взять для кота? И вообще других забот у меня нет, кроме как с дохлыми кошками возиться? Дел выше головы! Но я, конечно, обещала; вытащила из подвала старый негодный чемодан и даже немного утешилась под конец: осложнение с котом только облегчало задачу. Эмеренц придется приоткрыть все-таки дверь, чтобы передать труп, а врач воспользуется. Только бы не получилось, что он сможет явиться как раз, когда я не смогу! К четырем просили быть на телевидении — взять интервью, без четверти будет машина, а врач только к этому времени освободится… Ну ладно: я окликаю Эмеренц, она отпирает, подаю ей чемоданчик, принимаю его обратно. Тут врач с сыном брата Йожи, Бродаричем и мастером вытаскивают ее и переправляют к нам, а я еду на телевидение. Бледная от волнения, я одну за другой поглощала успокоительные таблетки, словно пралине; хотя утром такой выход представлялся мне в общем самым реальным и простым, даже стыдно было, что сама не додумалась.

Перестелив в комнате матери постель, я первый раз за зиму затопила там и принялась за уборку. Собака тем временем лаяла без умолку, и заявлявшиеся к нам репортеры с некоторым недоумением наблюдали весь этот кавардак. Теперь-то я понимаю, почему не допускала тогда возможность неудачи. Впервые в жизни оказалась я в ярком свете рампы, этот блеск меня и занимал; остальное как бы скользило по поверхности сознания. Собственно, ни один здравомыслящий человек не усомнился бы в осуществимости задуманного. Комната матери свободна, пес будет только счастлив, Эмеренц к нам привязана и настолько-то знает меня, чтобы даже в самом дурном настроении положиться на мое слово: никого к ней в запертую квартиру не пущу и о четвероногих ее обитателях позабочусь. Пугал меня, в сущности, лишь тот живо представлявшийся момент, когда кроме меня — единственной, кому склонна была открыть — увидит она в щелку своего исконного врага: доктора. Это меня страшило даже больше предстоящего телеинтервью, хотя от одной мысли оказаться перед телевизионной камерой я уже покрывалась холодным потом.

Условясь с врачом встретиться перед квартирой Эмеренц, я еще успела накрыть дома к обеду. Собака вела себя в тот день совершенно ненормально: сначала выла, не переставая, потом смолкла, будто лишась голоса. Я вывела ее гулять, но она тотчас запросилась обратно и улеглась, не отзываясь на звонки в дверь, не подымая головы, хотя не спала, лежала с открытыми глазами. Мне бы внять этому крайнему унынию, но я ведь не Эмеренц. Не сочла я дурным знаком и то беснование, которому предался пес, увидев, что ухожу без него. Взяла я с собой и чемоданчик, путано объяснив остальным участникам акции, что заберу с собой кое-какие вещи. Сын брата Йожи прибыл минута в минуту с присланной за мной машиной. Шофер передал, что на телестудии рассчитали не совсем точно, просят извинить, но там еще гримеры — и редактор хотел бы предварительно обговорить передачу, так что ехать надо немедля; давайте, садитесь. Я сказала, что никак не могу, неотложное дело; правда, ненадолго. Шофер дал мне пять минут. В принципе этого было бы довольно: перебежать через улицу, принять чемодан с котом; остальные тут же ее подхватят — и к нам, а я тем делом запру дверь и отдам ключ Эмеренц: никто, мол, в квартиру не войдет, все будет в порядке. А после телепередачи подсяду к ней и постараюсь убедить, что прекрасно уживемся вместе, за питомцами ее честь по чести присмотрю, пока не встанет. Убедить Эмеренц! Надо же такое вообразить. Словно затмение какое нашло. Уверовала, во что хотелось верить. Было ровно без четверти четыре, я побежала к Эмеренц, вместо своих телевизионных ответов обдумывая, что скажу ей. Шофер, указав на свои часы, демонстративно поднял вверх пять пальцев. Ладно-ладно, обещала же. Не больше пяти минут.

Был самый конец марта, погода стояла прохладная, но в воздухе чувствовалась уже особая, весенняя свежесть. В палисаднике у Эмеренц вовсю цвели фиалки, расстелясь под ее окнами лиловым ковром Я подошла к двери. Врач с Бродаричем, мастером и сыном брата Йожи стояли наготове. К тому времени все узнали о готовящейся операции: соседи сбились на улице пестрыми группами, как на картинах Брейгеля[57], выражая удовлетворение друг дружке найденным наконец решением. Мастер сообщил нам у калитки, что дурной запах, и вчера ощутимый, стал еще резче; не зная, можно принять за трупную вонь. Вот такое же, помнится, зловоние стояло в городе после осады.

Я знаком попросила всех отойти в сторонку: у двери мне непременно надо быть одной. Отступили подальше и другие, подошедшие, хотя дорого бы дали, чтобы посмотреть на вызволение упирающейся Эмеренц. Только врач остался стоять за выступом стены. Я постучалась. Эмеренц попросила подать коробку и обождать. Шофер посигналил у нашего дома; я, не откликаясь, следила за дверью, из-за которой высунулась рука. Лица не было видно, она, вероятно, сидела в темноте или погасила свет: внутри был полный мрак. Из щелки дохнуло смрадом, хоть нос зажимай, но я не шелохнулась, всем замершим, напряженным телом подавшись вперед, как собака на охоте. Запах и правда был как после осады: запах разложения и нечистот; но разбираться в ощущениях было некогда. Я просунула чемоданчик в дверную щель; шофер засигналил опять. Эмеренц, прикрыв дверь, щелкнула выключателем. Врач выглянул, но я сделала знак подождать. Дверь снова приотворилась — под повторный звук автомобильной сирены, но вместо чемоданчика Эмеренц протянула мне обернутый в старую кофтенку кошачий труп, который я приняла на руки, как мертвого младенца. Чемоданчик оказался мал, окоченевший кот с вытянутыми лапами не поместился. Эмеренц потянула было дверь к себе, но врач успел сунуть ногу в щель. Подбежал сын брата Йожи; но что уж там было дальше — вошли ли они силком, как уговаривались, вытащили Эмеренц — не знаю: я меж рядов брейгелевых фигур кинулась с кошачьим трупиком домой и во дворе, еле сдерживая тошноту, бросила его в мусорный бак. Шофер сигналил уже беспрерывно, но я, не переводя дыхания, взлетела вверх по лестнице с одним-единственным желанием: скорее подставить руки по горячий кран, иначе и слова выдавить не сумею перед телекамерой. Как нехорошо, нескладно получилось. Эмеренц, конечно же, сопротивляется, ее тащат, волокут… при ней бы надо быть, но не могу, невозможно.

— Можно тебя спросить? — сказала я мужу изменившимся голосом и с неузнаваемым лицом, как он потом описал. — Сбегай до их прихода, запри дверь у Эмеренц, пока с улицы туда не набежали. И сам не входи, не смотри. И передай ей сейчас же ключ. Скажи, что вернусь и улажу все. Шофер гудит, слышишь — не могу остаться, сама ей объяснить.

Он обещал. Я побежала к машине, муж — к дому Эмеренц. Ни спасателей, ни ее самой не было видно; доносился лишь какой-то невнятный приглушенный шум. Стараясь ничего не слышать, плюхнулась я на сиденье, и мы укатили.

С непокрытой головой

Совершив непростительную ошибку, мы не сразу это сознаем, остается лишь какая-то смутная догадка. Я твердила себе, что мое подавленное нервное состояние — всего лишь обычное волнение перед съемкой; на деле же это было чувство вины. На телевидение мы, как ни рассчитывали время, опоздали, и перед камерой я очутилась далеко не в лучшем виде, растрепанная и не подкрашенная. По лицу интервьюера заметно было, что он ждал от меня большего, каких-то свежих мыслей, но меня поглощало другое, на уме были домашние дела. С врачом мы уговорились: если болезнь не опасная, не угрожает жизни, Эмеренц останется у нас; если же положение серьезное, даже критическое, ее забирает «скорая». Во всяком случае, к моему возвращению все решится.

В передаче участвовала не одна я, беседа затянулась — и по окончании меня не сразу отпустили. Я еле могла дождаться, когда же освобожусь; тем не менее могла быть довольна. Впервые удостоилась на телевидение попасть! Постараться — можно бы уйти и раньше, но очень уж незаурядное событие: познакомиться с теми, кого ежедневно видишь на экране. И знала ведь, что надо торопиться, а все-таки задержалась. Спохватясь, взглянула на часы — и ужаснулась. Теперь уж не наверстаешь, как ни спеши. Попросила вызвать такси, лишь бы поскорее. Край неба почти померк, когда я вылезла из доставившей меня машины. На улице сверх ожиданий было тихо, пустынно; только из нашего дома неслись горестные жалобы Виолы. Эмеренц, значит, не у нас! Иначе бы собака не скулила. Еще не зная, я уже чувствовала, что все куда хуже, чем можно предположить. Мне бы давно догадаться — еще когда Эмеренц нас забросила, передав, чтоб управлялись сами; но кроме себя я в последние дни не думала ни о ком и ни о чем. Такси довезло меня до самого дома; до мусорных баков — два шага, и я заглянула, там ли еще тот ужасный сверток. Ну ясно, там. С дрожью отвращения захлопнула я крышку и, не подымаясь наверх, пошла проверить, запер ли муж квартиру Эмеренц.

Мастер-умелец как раз опускал у себя жалюзи — бережно, деловито, как привык обращаться со всем, попадавшим ему в руки. Но против ожидания не помахал мне, не поманил — сообщить, чему был свидетелем, пока я на телевидении повторяла обычные общие места. Вместо того разом отпустил жалюзи — и низринувшаяся завеса деревянных планок плотной, сплошной стеной разгородила наши лица. «Не хочет говорить», — сообразила я с ужасом и бегом устремилась через палисадник. Со мной бывает подобное. На лицах сестер в больнице примечала я такое выражение, как и у него в освещенном окне: придешь, а знакомая койка уже занята другим — и сестра ровным бесстрастным голосом попросит зайти к главному врачу, нужно-де вам что-то сообщить. Господи! Да что же там стряслось, непредусмотренное, непредвиденное? Неужели дверь осталась открытой, и кошки разбежались? В это мгновение, первое в бессчетной веренице остальных, кольнуло меня сознание: какую бы премию мне ни присуждали, в какой бы передаче ни приглашали участвовать — получи я даже не эпизодическую роль, а хоть целый день экранного времени и правительство в полном составе обхаживай меня и улещай во искупление прежних унижений, дабы не раструбила о них на весь свет — и то непозволительно было бы оставлять Эмеренц наедине со все последовавшим. Всей моей хваленой творческой фантазии хватило только допустить, что придется, пожалуй, вечером убраться у Эмеренц, чтобы не давать соседям повода жаловаться на зловоние, от чего бы оно ни исходило. Но чтобы остаться с ней, когда силой приотворят ее дверь, хоть настолечко — дать протиснуться врачу, и ее саму выставят из дома, лишив всех суверенных прав, на это меня не хватило. «Премия ослепила, — подумалось с горечью, — полетела, как бабочка на яркий свет. Отвернулась от нее, отвернулась от болезни и старости, от ее беспомощности и одиночества».

Но ступив, как была, в выходных туфлях, к ней в холл, буквально приросла к месту. Ждала уже чего-то неприятного, но не этого! Дверь не то что осталась отворенной или незапертой — снятая с петель и проломленная посередине каким-то твердым предметом, она стояла прислоненная поодаль к уборной-умывальной, на которой по-прежнему висел замок. На полотнах фламандцев встречаются похожие двери со снятой верхней частью, откуда, как из окошка, выглядывает, облокотясь, улыбающаяся женщина, сама будто картина в рамке. И мне представилось лицо Эмеренц: с каким выражением глядит она из-под своего платка, увидев вместо меня врача, который тут же хватает ее за руки. До этого момента удавалось восстановить происшедшее, но на дальнейшее духа не хватало. Внезапная слабость вынудила меня опуститься на скамейку. Я понимала: неизбежного не минуешь, придется пойти туда, в эту вонь — и, кое-как преодолев себя, решилась. С того еще памятного вечера запало, где выключатель; я нащупала, щелкнула. Теперь, однако, не последовало своеобразного шуршания вроде мышиной беготни. Меня окружала глубокая тишина: кошки, если и оставались здесь, все попрятались и сидели, скованные подобным шоку испугом.

Во всеобнажающем электрическом свете, который уже и в прошлый раз показался мне беспощадно резким, предстало передо мной безобразное зрелище. Когда-то чистенькое, как вымытый стакан, помещение было все запакощено, загажено. Там и сям на подстеленных газетных листах и прямо на полу остатки дурно пахнущей, разлагающейся пищи. Пролитое, недоеденное содержимое опрокинутых посудин успело даже зачервиветь. Тут же — полусгнившая сырая рыбина и кусок утки, тоже с червями. Эта комната уже Бог знает сколько времени не видела ни щетки, ни мокрой тряпки. Приносимая посетительницами еда просто выворачивалась на пол, усеянный вдобавок еще тараканами, тоже дохлыми. И вся эта отталкивающая мерзость густо посыпана белым порошком. Словно сама со средневековой натуралистичностью выписанная Смерть явила свой грубо припудренный лик с проеденными червями щеками и обнаженными игриво зубами. Ни Эмеренц, ни кошек; один едкий, куда резче дезодоранта и хлорки бьющий в нос запах дезинфекции. Все ставни, даже оконные рамы выворочены, покарежены. Тут не врач и не «скорая помощь», тут дезинфекторы работали! Такого порошка и в таком количестве не то что в домашнем хозяйстве — в лавке не сыщешь.

Вернувшись, я даже ключ не могла повернуть в замке, рука словно отнялась от пережитого волнения и сознания вины. Пришлось позвонить. Открыл муж. Он никогда, ни за что меня не ругал и теперь тоже лишь головой покачал, точно затрудняясь определить все случившееся. Потом пошел вскипятить чайник. Пес подполз ко мне. Я пила, лязгая зубами о край чашки и ничего не спрашивая. Ключ от квартиры Эмеренц лежал на столе. О телевидении ни слова не было сказано. Подождав, пока я справлюсь с чаем, муж вызвал такси. По-прежнему без единого слова поехали мы в больницу и нарушили молчание, лишь когда оказалось, что в палате, номер которой дал нам врач и где уже ждали Эмеренц, ее нет. Как? Разве не сюда ее доставили?

— Сюда, — сказала дежурная сестра, — но в том виде, в каком она поступила, нельзя было ее класть. Сначала санобработку надо пройти.

Я не сразу поняла, только глядела тупо, удрученно. Проходившие мимо сестры спрашивали участливо, не принести ли каких-нибудь капель? Уж очень плохо выгляжу. Или кофе, может быть? Я только отнекивалась. Посидели, подождали; подошел неизбежный черед расспросить мужа о том, чему он был свидетелем. Врачу — как раз к его приходу — удалось-таки схватить Эмеренц за руки. Она отбивалась, но уже потому не могла оказать большого сопротивления, что незадолго перед тем у нее, как установили врачи — наш и прибывший на «скорой», — был микроинсульт и левая рука плохо повиновалась, а левая нога вообще отнялась. Несколько дней она, вероятно, совсем была парализована, хотя ее на диво крепкий организм почти уже справился с недугом. Правую руку удалось ей, однако, вырвать, и, захлопнув дверь, она успела задвинуть засов. К тому времени все досужие уличные наблюдатели стянулись туда. Но она ни на какие вопросы и просьбы не отвечала; лишь когда врач пригрозил полицией, крикнула: лучше пусть оставят ее в покое, не то пристукнет первого же, кто полезет.

Авторитет Эмеренц был столь высок, что к силе прибегнуть не осмеливались. Лишь какой-то любопытный прохожий, подойдя на крики и узнав, в чем дело, попробовал высадить дверь. Но едва засов дрогнул — из двери вылетела вышибленная изнутри доска, и в пролом высунулся топор, словно в фильме ужасов. Этот яростно пляшущий топор и вовсе отбил охоту приближаться к проему, из которого потянуло тошнотворным смрадом. И неудивительно: Эмеренц с неделю не могла встать после удара, только подымалась на локте. Необходимые же отправления требовали своего, и она решила: лучше остаться в неподвижности, чем тщиться выползти наружу. По крайней мере, не узнают про ее беспомощное состояние; ни врач, ни «скорая помощь» не появятся — и больницы удастся избежать. Отправляют же кошки свои естественные надобности, где придется. Выкарабкается, сможет опять передвигаться — и уберет. А помрет — тогда вообще все будет безразлично. Эмеренц несчетное число раз повторяла, что и в загробную жизнь в числе прочего нисколечко не верит.

Однако же незнакомец с улицы, изловчась, присел и колуном мастера-умельца так хватил по замку, что тот вылетел вместе со щеколдой. И, потрясавшая топором Эмеренц, потеряв равновесие, повалилась наружу, прямо на них. Вот как удалось в конце концов ее укротить. Катастрофа была для нее полная, очевидная. Комната вся загажена кошачьими, человеческими нечистотами вперемешку с прокисшей, заплесневелой и гниющей пищей. И сверх того — невесть с каких пор не снимавшееся платье Эмеренц, ее столь безупречное постельное белье, с которого буквально посыпались присохшие испражнения… Бродарич вызвал «скорую», которая тотчас и явилась. Эмеренц же была, по всей видимости, в обмороке; очутясь на свежем воздухе, лишилась чувств. Оба врача — наш и со «скорой помощи» — посовещавшись, сделали ей укол, но на «скорую» не взяли. Приехавший врач заявил, что в больницу ее направит, но прежде, поскольку нет прямой опасности для жизни, придется вызвать дезинфекционную команду, чтобы немедля обработать и больную, и квартиру. Дезинфекторы прибыли, побрызгали своими жидкостями, посыпали все каким-то порошком, потом запеленали Эмеренц и увезли куда-то к себе, сказав, что в больницу передадут после санобработки. Пока вонючие червивые кучи обрызгивались и посыпались инсектицидами, изо всех углов повыскакивали бесчисленные кошки: преогромные, отъевшиеся животные, скрывшись через дверь. Как быть теперь с квартирой, решит санинспекция; так ее оставлять, конечно, нельзя — хотя бы потому, что жильцы не потерпят. И запереть невозможно да и смысла нет: никто все равно не сунется, пока там этот смрад. А закончится дезинфекция, можно будет и забить.

Только этого мне не хватало, этой ужасной картины: Эмеренц в собственных нечистотах, в окружении тухлого мяса и расплесканных супов, оправляющаяся от удара, но неспособная еще ходить. Примостившийся с нами на больничном диванчике сын брата Йожи снова заронил мне в душу опасение — вполне оправданное: допустим, и не найдется грабителя, который вынес бы тошнотворную атмосферу ее покинутых владений; но сберкнижки все равно не мешало бы забрать. Слишком уж легкая добыча.

— Ну так давайте, идите, — сказала я ему. — Ищите книжки эти несчастные.

Обе, впрочем, сразу отыскались, засунуты были между сиденьем и изголовьем загаженного канапе. Сын брата Йожи обрадованно сообщил, что и отцу его всегда служили тайниками такие вот зазоры в обивке диванов и кресел. Я между тем осталась поджидать Эмеренц. Муж читал, у него всегда была с собой какая-нибудь книга, я просто сидела, потирая онемевшую кисть: и у меня левая рука словно отнялась. Наконец Эмеренц привезли. В этом виде, не в обычном платье, трудно было ее и узнать. Молча, с закрытыми глазами предоставляла она делать с собой что угодно: сознание еще не вернулось к ней, только уголки рта изредка подергивались. Ее укрыли, поставили капельницу. Я настолько обессилела от стыда и тоскливого раскаяния, что охотнее всего прилегла бы рядом с ней.

Врач посоветовал нам идти покуда домой. Помочь мы все равно ничем не можем, а она в шоке, никого не узнает. В данную минуту даже затруднительно сказать что-либо ободряющее. Инсульт рассасывается, рентген показал, что и воспаление легких прошло; но сердце очень ослаблено, неизвестно, выкарабкается ли она — да и захочет ли (помедлил он), есть ли еще у нее желание и выкарабкиваться-то. Не факт ведь, что с выздоровлением и все остальное автоматически разрешится. Болезнь и обстоятельства водворения сюда крайне для нее унизительны. Конечно, и медицине удается творить чудеса, но тут надо очень и очень постараться. С таким перетруженным сердцем ему нечасто приходилось иметь дело.

Тогда впервые — в самый первый раз с тех пор, как сошлись вместе наши жизни — увидела я ее без головного платка. Передо мной словно лежала ее красавица-мать, только поседевшая: волосы чисто вымытые, благоухающие — и совершенно белые. В очертаниях этой головы угадывалась благородная гармония той, давным-давно не существующей. Сама того не зная, Эмеренц на пороге смерти по необъяснимому волшебству уподобилась собственной матери. «На какой цветок она похожа?» — когда-то в первые минуты нашего знакомства раздумывала я среди розовых кустов. И как посмеялась бы, подскажи мне тогда кто-нибудь: на белую камелию или белый олеандр; на пасхальный жасмин. Но теперь ничто уже не затеняло, не скрывало ее высокого мудрого лба, ее неподвластной даже старости и посрамлению строгой красоты. Не какая-нибудь неодетая, кое-как прикрытая больная, а будто царственная особа, сраженная роковым недугом, совлекшим с нее под конец все наносное, лежала перед нами. Поистине высокородная дворянка, неприкосновенно чистая, как звезда. Вот когда я по-настоящему поняла, что наделала, не оставшись с ней. Будь я там, уж сумела бы во всеоружии своего новообретенного (и снова уроненного!) авторитета убедить доктора не беспокоиться, положить ее под мою ответственность к нам. Уж я бы приняла ее без всякой санобработки, помыла бы, привела с помощью Шуту и Адельки в порядок; а телевидение и без меня бы обошлось. Важнее было предотвратить этот позор, вторжение в ее жилище, которого никто не представлял себе в истинном, первоначальном виде.

Там, в парламенте, на вручении премии, все будут думать: вот какого успеха добилась! А на самом-то деле — провалилась с первой же попытки. Хоть бы сейчас, задним числом, загладить промах, иначе — терзаться всю жизнь… Но теперь разве что колдовство поможет. А надо как-то ухитриться прыгнуть выше себя: уверить ее, что все это ей лишь привиделось, померещилось.

Вручение награды

Ночью я дважды звонила в больницу. Состояние Эмеренц было прежним: не хуже и не лучше. Воротясь вечером домой, я нарезала мяса помельче и с тарелкой отправилась на ту кошмарную квартиру. Кошки, конечно, разбежались, но могут и вернуться — другого дома у них ведь нет. Тем более ночь, тишина; даже если перепуганы насмерть, успели успокоиться. С трудом переводя дыхание от смрада, обследовала я все углы, но комната была пуста: ни шороха, ни звука. Утром побежала опять, но мясо было нетронуто, ни одна кошка не наведалась. А как я надеялась, позабыв на время о своей работе и привычках, хотя в моих интересах было бы, наоборот, чтобы они сгинули, пропали; как ждала: вернулись бы на худой конец одна, две… Пускай бы Эмеренц застала в прибранной комнате хоть кого-нибудь из своих любимиц после выписки. Но, как перед тем работники санэпидемстанции, так и я не нашла ни единой — ни живой, ни мертвой. Едва раскололась дверь, едва они почуяли, что рушится их мирок, тотчас сбежали, канув опять во мрак неизвестности, откуда вызволила их Эмеренц. И никогда ни одна даже близко не подходила больше к ее дому, словно какое-то тайное заклятие отпугивало всех. И Виолу не влекло больше порушенное жилище, хотя кому лучше было знать туда дорогу. Квартира после смерти Эмеренц нашла нового владельца; но тщетно манил освещенный, как прежде, холл, напрасно расцветали каждую весну фиалки в палисаднике — пес оставался равнодушен. Везде искал он Эмеренц, по всем местам, где они гуляли, только не у нее дома. Словно заглазно опознал поле проигранной битвы. Улица в те дни заметно попритихла. Так притихают во время болезни какого-нибудь главы государства — не по приказу, а из сердечного участия соблюдая почтительное молчание. Пес лежал на своем коврике пластом, будто ему горло перерезали, даже прогулке не радовался: брел за нами, не глядя на прочих собак.

В молодости я много фотографировала — неумело и плохим аппаратом. И день вручения премии вспоминается мне, словно снятый дважды на один и тот же кадр, как у меня иногда получалось по ошибке. Принеся однажды от фотографа проявленную пленку, я едва поверила своим глазам. Снятая мною мать одновременно как бы уходила и подходила: фигура ее запечатлелась в двойном ракурсе, в двояком, противоположно направленном повороте. Семья все показывала этот снимок знакомым как олицетворенное двуединство пространства-времени: образ их неделимой сопряженности. Подобное раздвоение испытывала в день награждения и я. Все, что происходило со мной и вокруг находило в душе двойное отражение: прямое и зеркальное.

День был очень насыщенный. Начался он с той тарелки мяса и поисков сбежавших кошек. Из комнаты Эмеренц кинулась я в больницу, где оказалась не одна: Шуту с Аделькой меня опередили. Втроем пришлось нам вынести неумолимое, равно непримиримое ко всем молчание пришедшей в сознание Эмеренц. Шуту все совала ей термос, но Эмеренц не принимала ни кофе, ни прохладительных напитков, ничего. Аделька кроме своих, притащила в сумке еще судки от жены мастера-умельца с куриным бульоном, и от Бродаричей, с бланманже. Эмеренц даже не взглянула: ни приношения, ни приветы ее не интересовали. Палатная сестра передавала позже, что от посетителей просто отбоя не было. На следующий день приходился праздник, и все спешили нанести визит накануне. Но удалялись, несколько даже обиженные: Эмеренц ни с кем не желала разговаривать. Я не принесла ничего и болтовней не досаждала, сидела молча, поглядывая на часы: сколько у меня еще времени и лишь изредка касаясь под простыней ее руки. Эмеренц только вздрагивала, ничем иным не отзываясь на мое прикосновение. В конце концов потерявший всякое терпение врач прикрикнул на Шуту с Аделью: неизвестно, мол, выживет ли еще больная, во всяком случае, она против лишних свидетелей; это, кажется, ясно. И незачем закармливать ее, заваливать продуктами, все равно не дотронется ни до чего; жизненно необходимое она и так получает в виде инъекций. Лучше дали бы ей отдохнуть, уж коли жаждете помочь. Он был прав, Эмеренц держалась со всеми, как со мной: закрывала глаза, чтобы не видеть никого и ничего.

Это лицо с сомкнутыми веками, подобие посмертной маски без зрачков, преследовало меня перед награждением, когда я из больницы спешила домой — надеть черное платье и перед зеркалом придать своему опрокинутому лицу более спокойное выражение. Помимо приглашения, большой конверт с постановлением о награде содержал еще много всяких полезных приложений, в том числе трафарет с виньеткой на лобовое стекло такси: пропуск к самому, устланному ковровой дорожкой парадному подъезду (очень кстати, ноги меня еле держали). Всю дорогу я молчала, да и на самом торжестве проронила едва несколько слов. Сколько ни припомню, получать что-нибудь в силу разных обстоятельств стоило мне всегда таких мучений, что после я бывала еле жива. Так и в тот раз. Свидетельство тому — мои сделанные тогда портреты. Еще перед вручением собрали нас в отдельном зале и сфотографировали в память о торжественном событии. И мне, даже несмотря на тогдашнюю загнанность, подумалось: как все это трагично и комично заодно! Снимок этот, который попадет куда-нибудь в пышный альбом и в официальный архив, запечатлеет совершенно превратные, искаженные тайным страхом черты. Лицо какой-то узревшей Медузу[58] античной героини. На торжество — чуть не прямиком от смертного одра. Что Эмеренц не выздоровеет, это мне не надо было подсказывать, это я знала не хуже врача. Как и то, что я всему виной.

«Не потому она не поправится, — вертелось на уме, пока губы выговаривали: «да-да», «конечно», «очень», «ну а как же» — не потому, что здоровье слабое; ее удивительный организм и эту напасть бы одолел, тем более при врачебном уходе, с помощью лекарств. Тут иная причина, недоступная врачебной науке: неподвластная никакому лечению Эмеренц не хочет больше жить, ибо рамки ее существования, окружавшая ее имя легенда попраны, разбиты, уничтожены. Безотказной утешительницей слыла, образцом, примером для всех; эти носовые платки, эти конфеты в бумажках белыми голубями выпархивали из карманов ее накрахмаленного передника. Эмеренц, снежная королева, всеобщая опора, летом — первая ягода, осенью — спелый каштан, зимой — теплая печеная тыква, весной — почка на живой изгороди… Эмеренц! Беспорочная, чистая, как слеза… Она со всеми нами была — и всем лучшим в нас: тем, чем нам хотелось быть… Всегда скромно повязанная платком, всегда невозмутимая, ничего она не просила, ни у кого не одалживалась, никому не жаловалась, сколько ни приходилось выносить… И вот в тот — единственный — раз, когда пожаловаться была готова, когда сил не хватило, меня не оказалось рядом. На телевидение отправилась выступать! Бросила ее в миг позора! В час болезни, которая сразила ее и все осквернила… Нет, смешно было подбирать тайный ключик к этому переменчивому нраву, этому капризному милосердию, которое побудило ее свой дом животными заселить. Эмеренц не по расчету добра, без задней мысли великодушна — и никогда не признавалась, как одинока. Только перед другими такими же сиротами приоткрывала собственную сиротливость… Сама, как Летучий Голландец, правила загадочным кораблем своего существования, носясь по неизведанным водам, по нечаянной прихоти ветров. Кажется, просто; но чем проще, тем труднее объяснить. Так что ни она, ни ее отношение к кошкам никогда уже не предстанут в истинном свете. Этот смрад и неубранные нечистоты, эта тухлая рыба, разбросанные куски утятины и курятины, шлепки овощного супа все, все заслонят. Скажут: тронулась старуха, хотя ум служил ей всегда безотказно, это лишь ее железную волю надломил физический недуг. Да и как, спрашивается, привести после инсульта в порядок все кругом и себя саму?.. Подобрать, вынести остатки еды?.. И то уже настоящее биологическое чудо, что подымалась все-таки — а в начале и приносимое забирала… Труд всей жизни порушен, доверие всей округи подорвано не очень, собственно говоря, и тяжелым, почти сразу отпустившим ударом, который выбил метлу у нее из рук».

В парадный зал набилось столько родных и близких награждаемых, да еще с друзьями и знакомыми, что мне места не досталось. Я, впрочем, только рада была: вот и хорошо, подожду, пока выкликнут мою фамилию, подойду, приму свою коробочку — и в буфет: сделаю вид будто перекусить. Лишь бы поскорее; а то Шуту или Адельке или кому другому взбредет вдруг в голову сделать за меня то, без чего я в глаза Эмеренц не посмею взглянуть; приду, подобно ей, в полный разлад сама с собой. Сколько лет мы с ней прожили!.. Это и была в моей жизни главная торжественная часть. Прием же в честь награжденных, может, и пышнее, но совсем некстати — и очень плохо рифмовался с моими детскими мечтаниями. Тогда в воображении я в длинном платье всходила по бесконечным ступеням… и все мной любовались: какая стройная, одно удовольствие смотреть. А наяву неловкая, жалкая, потерянная пробираюсь по лестницам. Вот так неверную ноту берут, такая же неверная, фальшивая — не та — походка. Подаю, оступясь, кому-то руку и наконец выскальзываю из парламента по боковому ходу — с ясным сознанием если в больнице, пропуская меня, еще и глянут на мое платье, то уж Эмеренц, явись к ней хоть в королевской мантии, хоть нагишом, все едино не посмотрит.

Помимо горького чувства беспомощности весь тот день меня мучила крайняя усталость. Вернувшись к часу домой и переодевшись, я вооружилась всем нужным для уборки и отправилась на квартиру Эмеренц. «Нельзя на ее репутации оставлять это пятно, — вертелось в голове. — Надо обойтись без санэпидстанции. Пока приедут, я уже управлюсь, уберусь. Наверняка успею: сегодня предпраздничная суббота, здравоохранение в это время уже не работает; а потом — потом встретят их чистота и порядок». И при виде дезинфекторов, которые стояли в холле и курили, ведро со звоном вывалилось у меня из рук. Врач одно забыл мне сказать: санинспекция «в интересах охраны здоровья и соблюдения чистоты в столице» уже распорядилась провести радикальную обработку помещения вплоть до уничтожения зараженной мебели — с выплатой денежной компенсации. Оторопев, со следами пудры и помады на увядшем лице, с подвитыми по случаю торжества локончиками, только платье успев сменить, стояла я, подобно опечаленному клоуну. Но неужели они возьмут на себя такую ответственность? Неужели посмеют? Это же вандализм — разорять чужую квартиру!

— Зачем разорять, мы не будем разорять, — возразил их старший. — Мы грязь только отскребем, пол, стены, мебель, продраим — все чистенько уберем, пятнышка не оставим. Только самое грязное, заразное, загаженное сожжем. Не извольте сами, с этим вашим ведерком, это дело любительства не терпит, тут профессиональная работа нужна. Распишитесь-ка вот тут: работа произведена с соблюдением всех требований. Полагалось бы, конечно, самой больной; но сказали, без сознания она. Так что, пожалуйста: как член семейства заинтересованной стороны. Можете по списку проверить; владелице ведь возмещение полагается за уничтоженные вещи. А с нами не надо спорить, протестовать: ни к чему, у нас распоряжение имеется.

Я повернулась и побежала домой звонить подполковнику, который оказался в городе, приехав на праздник, но в тот момент как раз отлучился: пошел к Эмеренц. Мы очутились у ее дома почти одновременно. Бригада уже усердно работала — все вшестером в резиновых перчатках, передниках и масках. Текучие отбросы выгребли, собрали в свою воняющую дезинфекцией автоцистерну, выскоблили все, опрыскали каким-то химическим составом, а мебель вынесли в палисадник. Там на ухоженном Эмеренц газоне уже были свалены липкие стулья вместе с перепачканным канапе. Шкафы и относительно сохранившиеся или уже продезинфицированные вещи стащили в сторонку. У ограды, возле сирени, как привидение, торчал и материн манекен с пришпиленными фотокарточками. Все подмоченные бумаги, запачканную одежду вместе со старыми газетами, коробками и календарями сложили на канапе. Туда же угодили надписанные и подаренные мной книги, которые Эмеренц требовала с меня, хотя даже не открывала.

Когда комната опустела и вещи были окончательно рассортированы, составили акт. Потом канапе со стульями облили бензином и подожгли. Глядя на пламя, вспомнила я, как Виола, еще щенком, и сама старуха отдыхали на этом канапе: оно служило ей и кроватью, и креслом. На нем сидели всегда и кошки, как ласточки на проводах. Всегда? Когда?.. Когда-то. А теперь вот горит вместе с хозяйкиными чулками, ботинками и головными платками.

Подполковник впервые повел себя как настоящий полицейский, как инспектор: прежде чем соглашаться на уничтожение, сам все осмотрит, взвесит, что можно пощадить; сам вытащит, отложит; опорожнил и ящики стола. Кухня — за вычетом одного предмета — опустела; выскобленные стены промазаны были дезинфицирующим раствором; мебель частью стыдливо жалась на газоне, частью полыхала костром. Увидя пламя, прохожие останавливались в изумлении; приходилось прогонять зевак. Оставался загораживающий дверь в другую комнату несгораемый шкаф со взломанной — наверно, при нилашистах — дверцей и латунным ярлычком: «Имре Гросман-старший. Завод металлоизделий». Пустовал и шкаф: кружки, в нем стоявшие, тоже вынесли. Наличные деньги и драгоценности, если вообще были в квартире, угодили в огонь. В столе, во всяком случае, ничего не нашлось, а в стульях, в обивке даже не искали: сын брата Йожи накануне все осмотрел.

К обеду, управясь с кухней, рабочие решили было приняться за оставшуюся комнату. Но тут дело взял в свои руки подполковник, и аргументация его — что та комната не опасна, поскольку полностью изолирована огромным неподъемным сейфом, ни одна живая тварь, не исключая владелицы, туда не проникала — была принята с облегчением. Мол, вы работу проделали нужную, полезную, но дальнейшее явно излишне. Он, подполковник — из здешнего полицейского управления, лично знает Эмеренц, и ту комнату, по его мнению, трогать просто нет нужды. Для хозяйки и без того немалое потрясение: кухонной обстановки лишиться и большей части носильных вещей, он уж сам установит, надо ли еще что-нибудь делать и известит эпидемстанцию по телефону. А не позвонит — значит, в норме все. Пока же как представитель полицейских властей готов и своей подписью — вот тут, рядом с моей — удостоверить: работа выполнена. Наступали праздничные дни — продленный праздником уик-энд — и дезбригада поняла его с полуслова. Бригадир подтвердил: и на его взгляд опасности нет, подполковник прав, и все решилось к общему удовольствию. Сейф, правда, выдвинули-таки, поднатужась, из дверного проема — для очистки совести: мол, проверено, ничего не забыто. Ключа не нашли, но взламывать дверь не стали, пожалели; тем более что сама ее нетронутая белизна подтверждала: никто вот уже несколько десятилетий, со времени первого посещения подполковника в бытность еще младшим лейтенантом, сейфа не отодвигал и в помещение не входил. Ничего съестного, значит, и быть там не может — зараза не заведется и можно уходить. Они откланялись и ушли. Тем временем из больницы прибежал сын брата Йожи, испуганно косясь на не погасший еще костер, и сообщил: Эмеренц в прежнем состоянии, ничего нового. Хотя главное сейчас — уже не сердце, а пассивность, с какой относится она к лечению, вообще ее полное безразличие ко всему: вот что беспокоит лечащего врача. Кстати, и мое парламентское выступление ей передали. Но она тоже не сказала ничего, ровно никакого интереса не проявила, хотя видно было, что слышит, понимает.

«Парламентское выступление»?.. Я не сразу поняла. Нелегко было сосредоточиться возле этого пропахшего дезинфекцией разоренного жилища, близ костра, на котором догорало сваленное в кучу прошлое Эмеренц: ее хранившие столько воспоминаний подушки, деревянные ложки, вся наивно-старомодная кухонная утварь. Я даже спохватилась: а не оставила ли в парламенте сам диплом в футляре?.. Могла в том душевном состоянии и позабыть. Тут же, однако, вспомнился последовавший за фотографированием несомненный — хотя почта столь же нереальный — эпизод: как усаживают нас с моим коллегой в отдельном зале и телевизионщик выспрашивает, кому и чему я, по моему мнению, обязана событием этого дня?.. Я отвечаю: например, Эмеренц Середаш, которая незримо присутствует за видимыми результатами моей работы; Эмеренц брала на себя все от нее отвлекавшее; без нее не было бы моих книг. Сестры в больнице слышали, по уверению сына брата Йожи, этот репортаж; одна прибежала к Эмеренц сказать: про вас говорят, даже транзистор принесла — захватить хотя бы конец передачи. Эмеренц глядела безучастно, ни жеста, ни замечания: может, от лекарств, которыми ее закормили?.. Я предполагала другое. Эмеренц прекрасно, по-моему, все поняла, только от души презирала публичные заявления, всякие гладкие слова, и услышанное нимало ее не занимало. Была бы я с ней рядом в самой пасти льва, на той груде черепов… но нет, пришлось одной претерпеть; а коли так, почему должно ее занимать, что я там такое болтаю? Невелик труд — болтать языком. Она меня изучила, знает: никакое душевное потрясение не мешает мне нанизывать слова. С меня станется и на смертном одре, на собственных похоронах заняться подсчетом, сколько пришло народа.

Заспешивший домой сын брата Йожи попрощался, неловко, но трогательно посочувствовав мне по поводу гибели моего будущего наследства. Сгоревшее-то — чувствительная потеря. Мне это и в голову не приходило. Я даже рассмеялась, хотя была настроена далеко не весело. Полнаследства пропало! Вот незадача. Мы остались вдвоем с подполковником. Красивая молодая жена мастера на все руки, всегда очень приветливая, предупредительная, принесла кофе. Ни он, ни я к нему не притронулись. Сидели только и помешивали, глядя каждый в свою чашку.

— Как же могло до этого дойти? — спросил наконец подполковник.

Как? Господи, да из-за меня, все из-за меня. Я оскандалилась, провалилась. Мне даже некоторое удовлетворение доставило подробно описать, что здесь происходило, пока он там, в Вышеграде[59], по лесу гулял. Удалось бы вовремя его застать — многое иначе бы повернулось. Он, во всяком случае, не оставил бы Эмеренц без помощи в тот единственный час, когда она всерьез нуждалась в ней. У подполковника хватило такта обойтись без упреков; не виня и не утешая, выслушал он меня и спросил только, каковы мои дальнейшие планы.

— Никаких. Поправится — возьму к нам, а от заграничной поездки откажусь.

Нам предстояло через три дня в составе венгерской делегации отправиться в Афины на конференцию греческого Союза писателей, посвященную борьбе за мир. Лелеяли план и после остаться еще на несколько дней, отдохнуть на побережье; но теперь все расстраивалось. Что поделаешь, не хочу снова потерпеть фиаско, пусть даже и никогда не увижу Афин.

Подполковник рассердился, повысил даже голос. После стольких неверных шагов еще этот. Опять кривотолки возбуждать! Не едет с делегацией, что с ней такое, не выпускают — и так далее: вот радость-то кое-каким чиновным кругам. Зачем государственные дела с личными путать? Надо, надо ехать, какой смысл оставаться? Умрет — некого здесь и опекать. Будет жить, а врач уверяет, что будет, — подождет. Что такое неделя? А он тем временем разберется, сделает, что нужно. Дверь навесить другую, возмещение потребовать за вещи. Ну и, конечно, ни о каком привлечении Эмеренц к ответственности речи быть не может. Человек в параличе, рукой не в состоянии пошевелить, какая же это вина, это беда, не из зловредности же взялась старая женщина санитарные нормы нарушать! И мебель ей достанет другую, поудобнее, покрасивее: подберет на складе, куда свозят имущество одиноких, не имеющих наследников. Так что не будем спорить, зарубежные связи — это важнее. Он-де берет Эмеренц на свое попечение, а мы с мужем будем делать то, чего требует наша профессия и благо страны. А к нашему возвращению организм Эмеренц сам свое слово скажет. Справится — хорошо, пойдет дело на поправку. Нет — вас с похоронами обождем. Дверной проем он сегодня же распорядится забить досками, а ту, другую комнату и после вашего приезда успеем открыть. После праздника пошлет своего человека отпереть ее и тоже досками забрать. Увидим, нужно ли и там убраться поосновательней. Хотя вряд ли, той комнатой она ведь не пользовалась.

Дома я наконец стащила с себя платье — с такой поспешностью, будто жгло. Хотела перед обедом покормить Виолу, но муж пытался уже — без всякого успеха. Пес объявил голодовку. Не ел, не пил, не лаял, по улице еле тащился за нами и после обязательных остановок у деревьев тотчас просился домой. Именно с этого времени началась у него кризисная полоса, и ничего тут нельзя было поделать: он на свой манер реагировал на происходящее. Я, впрочем, тоже ничего не стала есть (хотя и в парламенте не проглотила ни кусочка: сидела, невпопад отвечая на вопросы, над полной тарелкой). Прилегла было на козетку, но тут же вскочила, как подброшенная током. Если меня не будет возле Эмеренц, она же умрет! Вот какое предчувствие меня пронзило. Я и только я могу отвести от нее весь тот ужас, который душит нас обеих. И я снова помчалась в больницу. Эмеренц была в сознании; врач сообщил с улыбкой, что «нам» лучше, «мы» уже разговариваем. Больная даже попросила прикрыть ее как следует, не любит лежать полуголая, не выносит. И платок просила головной; дали ей хирургическую шапочку, выглядит в ней довольно чудно, но зато успокоилась. Да, еще белье надо бы ей принести, постельное и прочее, она ведь без ничего. Я еле посмела взглянуть на Эмеренц — не только из-за всего случившегося, а из-за этой белой шапочки. Не то что она ей не шла, наоборот, вид у нее был совсем профессорский: словно проглянули ее истинные, упрямо пренебрегаемые, подавляемые способности. Молча выслушала я врача, что тут было сказать — действительно не его забота: полотенце, сорочка; только где их взять? Все, что было у нее в шкафу, мокрое валялось на газоне после дезинфекции. Принести же свое полотенце и белье (которое она считала «неприличным») — непременно что-то заподозрит. Она все мои полотенца знает, у меня же ведь не льняные, как у нее. Ладно, придумаю что-нибудь.

Едва я подошла, как она набросила на лицо полотенчико для рук. Так и лежала, будто коронованная особа, которой согласно старинному этикету прикрыли от взоров придворных искаженное предсмертной гримасой лицо. Хотя, конечно, какая же тут агония, она выглядела даже лучше утреннего; просто не хочет меня больше видеть. Ну что ж, главное, ей лучше. Я побрела домой, заглянув по дороге к Шуту в ларек и попросив захватить полотенце, туалетные принадлежности и прочее, что сочтет нужным, когда пойдет к Эмеренц. И пусть придумает что-нибудь, почему не ее вещи принесла. У Шуту собралось целое общество: соседки совещались, кому когда заходить к больной и что ей готовить. Дома пришлось последить из окна, когда придут заколачивать дверь. Надо хоть это честно довести до конца, дождаться и проверить. Силы мои были на исходе, перед глазами плавали круги. С каждой минутой росло чувство, что не может наяву навалиться столько невероятного. Вот-вот меня потрясут за плечо — вскрикну и проснусь. Я готова была спасением души пожертвовать, лишь бы все это оказалось только дурным сном. Довольно скоро явился, однако, полицейский в штатском и забил дверь крест-накрест четырьмя досками. Насколько я помнила, гробы давно не уже забивают гвоздями, а закрепляют крышку скобами; но тут впечатление было именно такое: будто заколачивают гроб. Множество похорон вызвал в памяти этот стук молотка… и вот конец еще одного существования, гибель еще одного домашнего очага, последнего пристанища Эмеренц; финал ее жизненной саги.

Пора было собираться на вечерний прием в парламенте. Я чувствовала себя совершенно разбитой, будто меня истолкли в ступе. С трудом оделась, позвонив предварительно в больницу — справиться еще раз о состоянии Эмеренц. Сказали, что продолжает улучшаться; сейчас спит после приема сильнодействующего транквилизатора; получает также антибиотики; в общем, есть надежда. Разговаривать, правда, почти не разговаривает, от посетителей, если подходят близко, прикрывается полотенцем. Много, даже слишком много народа ходит к ней, капельницу только раскачивают.

Значит ей лучше, значит будет жить, так что могу отправляться на свое помпезное вечернее торжество. Ну-ка, где там платье подходящее?.. Только вот гримера такого нет, лицо подправить. Первому же знакомому сказала я в парламенте, что сегодня, к сожалению, не в лучшей форме. Впрочем, вид мой не требовал пояснений, и никого не удивило, что я сбежала вскоре из купольного зала, который сиял в тот вечер, как звездное небо. Бесчисленные ордена и драгоценности сверкали повсюду, ожерелья люстр отражались там и сям в зеркале паркета. Наверно, так выглядели в старину балы; но у меня было одно желание: забраться поскорее под одеяло дома. Завтра все окончательно прояснится, завтра узнаю свой приговор. Умрет Эмеренц — и мне спасения нет. А останется жить — сила, которая до сих пор удерживала меня на поверхности, не даст и сейчас, в последний, самый последний раз уйти в погибельную пучину.

Амнезия

Спала я плохо, правда, без снов, но то и дело вскидывалась, прислушиваясь, не звонит ли телефон: я просила сестер сообщать о любой перемене в состоянии Эмеренц. Однако телефон молчал. Утром вывела впавшего в полную апатию пса, который по-прежнему отказывался от еды, потом полетела в больницу. Эмеренц явно стало лучше, ее как раз умывали, и сестра привезла ей завтрак на столике-каталке. Но едва она заметила меня в открытую дверь, как, пошарив возле себя, накинула полотенце на лицо. Глубоко уязвленная, постучалась я к дежурной сестре, которая была с ней ночью. Новости, впрочем, были самые хорошие: если так пойдет, мы вполне можем уезжать, больная тем временем поправится. Забрать ее, правда, можно не раньше, чем через несколько недель, и то придется соблюдать режим; работать ей нельзя. Есть кому ухаживать за ней? «Еще бы! — пронеслось в голове. — Лишь бы только смотрела, не закрывалась!» Я ответила, что она, пока не окрепнет, останется у нас, таково наше решение.

Теперь как будто ничто не мешало уехать, и муж принялся бегать, оформлять документы. Но сердце у меня не лежало, и я собиралась в дорогу с не покидающей смутной надеждой: вдруг да помешает что-нибудь в последнюю минуту. Устроители откажутся принимать или конгресс отменят… В последнее посещение больницы поговорила я с главным врачом, и он поручился за ее физическое состояние. Ну, а касательно душевного — это уж, дескать, в компетенции психиатра. Эмболия только двигательные центры затронула, не речевые, и почти рассосалась, хотя нога пока не слушается. Да, молчит, не хочет разговаривать — но причины тут чисто психического, психологического порядка. И когда при моем появлении она опять прикрылась этим злосчастным полотенцем, я подумала: не буду ее больше тревожить; разве только наш пес не вызвал бы у нее неприязни, от него одного не стала бы, наверно, закрываться. Повернулась и пошла, не здороваясь и не прощаясь. На лестнице встретила двух соседок, которые подымались к ней с кастрюлями.

Собака продолжала голодовку, но я так устала, до того была огорчена и подавлена сознанием своей вины, что перестала обращать на это внимание. Собрала Виолины причиндалы, коврик, миски, собачьих консервов на неделю и снесла все к Шуту, попросив взять пса к себе до нашего возвращения. Собака совершенно равнодушно уселась у нее в комнатушке, даже не поглядев мне вслед, будто и не наша. Я и сама потеряла интерес решительно ко всему, к сборам, к себе самой, укладывалась, как машина. После ужина еще раз позвонила в больницу, решив больше не ходить: зачем? Эмеренц чувствует себя прилично, поела; все в порядке, был ответ. Я попросила передать привет и пожелания скорейшего выздоровления: была корректнее официального письма. Добавила еще, ни о каких делах пусть не беспокоится, подполковник, ее знакомый, позаботится обо всем. Квартира в полнейшем порядке, чистая, убранная, за остальным присмотр тоже обеспечен (успеет еще узнать, что случилось после того, как ее увезли). Передала также, чтобы не ждала меня в ближайшие несколько дней (не ждала? Она видеть меня не желала!). О том, что едем за границу, упоминать не стала, уведомила только по телефону сына брата Йожи на случай, если будет разыскивать нас и не дозвонится. И мы ночным рейсом улетели в Афины.

Утром в гостинице меня разбудил звонок из греческого Союза писателей. Но я настолько была измучена, что никак не могла понять не только о чем со мной говорят, но даже на каком языке. Все мое знание языков улетучилось: видимо, некое подобие шока. Я и стакана воды не сумела бы попросить, не то что рассуждать на конференции о возможностях мирного сосуществования. Сидели мы там в первом ряду, но я сразу после открытия заснула, и мужу пришлось с извинениями отвезти меня домой. Одно пленарное заседание полагалось провести и мне, но я двух слов не могла связать, бормотала что-то невразумительное — и меня, сжалясь, отправили на машине прямо на побережье, оставив в гостинице: что еще было делать с явно больным человеком? Эгейское море блистало в кружеве мирта, гибискуса, жасмина и тимьяна, но я была на грани обморока, плохо отдавая себе отчет в окружающем; слышала только, как муж перечисляет увиденное. Как уж мы доехали и какое было море — сначала сапфирно-синее, к вечеру янтарное, а на закате багряно-алое — ничего этого я не замечала, потом только узнала от него. Лишь проспав почти целый день, очнулась от этого полуобморочного состояния. Но и то не могу припомнить, где мы после бродили — ни одного места, ни единого здания; забыла даже название нашего отеля. Все что удержалось в памяти — это овевавшее нас благоухание и выброшенный морем труп собаки. Тогда — мимолетно, как во сне — мелькнуло в уме: Виола, Эмеренц, дезинфекция, дверь, проломленная топором…

Пасха в тот год была ранняя, в самом начале апреля, страстная пятница пришлась как раз на последний день нашего пребывания. Помнится, пошли мы в церковь, и там на паперти стояла золоченая корзина с лепестками роз: ими входящие осыпали выставленное в храме тело Христово, так что его сплошь покрыл розовый саван. Потом был еще колоколец на высокой подставке в окружении деревенских стариков. Увидев нас, выходящих из церкви, где мы тоже бросили на священное тело горстку лепестков, они предложили мужу позвонить по Спасителю. И это мне тоже запомнилось: звонящий в колокол муж, его густая, уже седеющая русая шевелюра, которую шевелил ветер с моря. Потом он передал веревку мне. Старейшины могли быть довольны: слезы у меня, дергавшей за веревку, так и сыпались, хотя к празднику это не имело никакого отношения. На следующий день вернулись мы в Афины и покинули Элладу. Перелет был не зауряднее и не замечательнее любого воздушного путешествия, если не считать того, что тамошний писательский союз окружил меня исключительным вниманием — и что мои венгерские коллеги, заметив, какую корзину подарков мне вручили, тоже стали обращаться со мной так бережно, будто меня из-под товарного поезда вытащили. Даже в аэропорт проводили — и если решат, думалось мне, никого из Венгрии больше не приглашать, тому единственно я буду причиной.

В самолете условились, что муж с багажом поедет домой, а я — прямиком в больницу. И когда ступила на патерностер[60], сердце у меня сжалось. Все мыслимые осложнения представились: мало ли ведь что могло за это время случиться, включая самое худшее. Может, Эмеренц уже где-нибудь в подвале на льду в ожидании погребения, а если жива, то в таком состоянии, в каком лучше и не жить. Или же ее, не спросясь, перевели в другое отделение: в конце концов не у меня, а у сына брата Йожи формальное право здесь распоряжаться. Одного не могла я себе вообразить: того огласившего вдруг весь длинный корридор звонкого смеха, который узнала бы с закрытыми глазами. Ее так редко раздававшийся смех! Бегом пустилась я к ее палате. Сестры провожали меня улыбками, одна даже крикнула что-то вдогонку; я не слушала, до того ли. Вот и открытая дверь, откуда несся смех. В палате черно от народа. Эмеренц, как видно, и здесь сумела всех к себе приворожить. Стольких посетителей зараз сюда обычно не пускали: полдюжины, наверно, столпилось у постели. Шуту как раз убирала остатки еды — не больничной, а принесенной: весь подоконник уставлен мисками, кружками, тарелками.

Эмеренц сидела спиной к двери, откинувшись на подушки и, заметив по лицам, что кто-то вошел, все еще смеясь, обернулась. Подумала, вероятно: врач. Но едва узнала, вся кровь бросилась ей в лицо, мгновенно смыв улыбку, и она уже не одной обессиленной правой, а обеими руками набросила себе на лицо полотенце. Жест был настолько резок, откровенен, что все онемели. Как удар. У всех сразу нашлись спешные дела и, собрав наскоро посуду и обмыв ложку Эмеренц, посетительницы удалились. Шуту так торопилась, что и про собаку сказать не успела, только в дверях показала жестами, чтобы я в шесть зашла к ней — или сама зайдет. Вот уж не подозревала, что люди могут быть столь тактичны — и с такой превосходящей всякие радары чуткостью готовы подтвердить: Эмеренц в мое отсутствие взвесила меня на своих весах и нашла слишком легкой. Почему — никто не знал и не намеревался разбираться: что бы там ни было, разумнее и уместнее не вмешиваться, а остаться в стороне.

Вначале, прежде чем покатилась лавина всего дальнейшего, меня охватило недоброжелательное чувство, затмив все мои самообвинения. Да что я такого сделала, чтобы меня так наказывать, Господи ты Боже мой! Умереть не дала?.. Ведь без лекарств, без этой вот капельницы давно была бы мертва. А что не осталась с ней — так ведь не могла! Не развлекаться же, не забавляться я пошла, а работать. Кто-кто, а она-то должна знать, что для меня и телевидение — работа. Не хочет видеть меня — не надо! Не такая уж во мне нужда: может и сын брата Йожи зайти, и подполковник, и Шуту с Аделью навестят. И я даже не пыталась заговорить, вдаваться в объяснения. Слишком хорошо знала я Эмеренц. Хоть до второго пришествия может со своим полотенцем не расставаться! И ради этого я, смертельно уставшая, летела сюда? Вместо того чтобы дома теплую ванну принять. Я вышла и направилась к патерностеру; но сестра меня остановила.

— Госпожа писательница… — начала она, подыскивая слова. — Тетенька Эмеренц еще не совсем поправилась… это только кажется так. Это она только при всех такая… такая задорная. А так молчит все время.

Ну и пусть себе молчит. По моему лицу сестра поняла, что сказанного недостаточно.

— Заметное улучшение, но не полное, — попыталась она объяснить. — Раньше затруднительно было, теперь можно сказать определеннее. Движения восстановились, но ходить все-таки не может… Мы уж тут ломали голову с господином подполковником, как дальше быть, он каждый день приходит.

Ну, если «господин подполковник» ходит каждый день, мне здесь тем более делать нечего. Может и свой полицейский оркестр привести, а то и пионеров. Мои заботы тут ни к чему. Улица ее и кормежкой обеспечит, и сплетнями, а подполковник придаст самоуверенности. Не нужна — так не нужна, и что я предлагаюсь без конца?

— Хорошо бы, если б вы…

Сестра заколебалась. Я догадывалась, о чем она: о мере моей самоотверженности. О том, чтобы все проглатывать, не обижаясь ни на что, ни на какие прихоти и несправедливые выходки, потому что Эмеренц останется полупарализованной… а, может, даже и не протянет долго. Ах, будет вам! Не протянет… Жить будет да поживать — и совершенно нечего мне так беспокоиться о ней!.. Сейчас, печатая эти строки, не могу отделаться от мысли, что именно тогда, во второй и последний раз, окончательно предрешила я ее судьбу, навсегда выпустила ее руку из своей.

— Во всяком случае, позвоню вам, если какая нужда…

Ах, да не будет никакой нужды, можете себя не утруждать. Не понадобится тут ни моя практическая помощь, ни душевное участие. Я приплелась домой: муж никак не откликнулся на мой рассказ обо всем увиденном. Долго молчал и наконец вздохнул:

— Бедная Эмеренц!

Вот тебе раз. Совсем не то ожидала я услышать. «Бедная Эмеренц»?.. В ту минуту была я очень близка к тому, чтобы согласиться с нашим пастором, которого столько раз укоряла за предвзятое мнение о ней.

— Ты иногда бываешь поразительно несправедлива, — продолжал муж. — Как же ты не можешь понять простых вещей? Вся улица понимает, и подполковник тоже. Ведь совершенно же ясно из твоего рассказа.

Что — ясно? Я смотрела на него, как, бывало, Виола на меня, силясь уразуметь непонятный с первого раза, недостаточно точный и четкий приказ. Что я еще такого сделала после того злополучного дня?.. Все мое существование с тех пор — непрестанные угрызения совести, ни минуты покоя. И во время награждения, и потом, на вечернем приеме не отпускала внутренняя дрожь; а уж Афины — это настоящий ад. Гложущие мысли обступали, точно волки, убежать удавалось только в сон.

— Эмеренц стыдно перед тобой и перед улицей, что ее застали тогда грязную, в недостойном виде. Вот и прикидывается, будто у нее провал в памяти, разыгрывает амнезию[61]. Так легче ей вынести эту мысль. Не тебе же объяснять, сама ведь придумала эту акцию; на нее, безгрешную из безгрешных навлекла весь этот позор. Тайну ее выдала, хотя должна была защитить, чего бы это ни стоило. Тебе ведь единственной отворила она свою дверь. Предательница ты. Иуда, вот ты кто.

Так. Мало того, что замучена до полусмерти, еще «Иуда»! Сил уже никаких не было выслушивать эту неурочную нотацию, хотелось одного: лечь. На шесть условилась я с Шуту — и, попросив разбудить, если засну, попыталась укрыться от себя самой и от Эмеренц под одеялом. Думала, усталость возьмет свое. Но расслабиться не удавалось, пришлось под конец вообще встать и открыть, когда лай и царапанье возвестили о прибытии Виолы. Пес отощал до крайности; но, наверно, впервые обрадовался нам по-настоящему, точно желая сказать: ну, вот опять дома, хоть вас, по крайней мере, вижу. Может, конец передрягам, может, и Эмеренц увижу. Поблагодарив Шуту за заботу, я спросила, сколько ей должна. Она назвала вполне божескую цифру. Я заплатила. Но Шуту и не думала уходить.

— Госпожа писательница, хочу вам объяснить, вдруг врач или сестрички не сказали, — начала она. — Эмеренц поправляется, но что интересно: не все помнит из бывшего перед больницей. И про топор забыла, и про «скорую помощь», и что увезти себя не давала. Все у нас спрашивала, как попала туда. Я сказала, вы устроили. Особенно допытывалась про квартиру, хорошо ли заперли. Мы сказали: конечно, а как же, сразу заперли, и ключ у вас. Все в точности по совету господина подполковника пересказали: мол, стучались, она не откликалась; мы испугались, побежали за вами, но она и вам не отвечала. Значит, точно: несчастье. Господин доктор дверь взломал («господином доктором» улица величала моего мужа; я попыталась представить его себе с ломом в руках, но как-то не получалось). Там на пороге, и нашли ее без чувств. Мастер — в охапку ее, и Бродарич отвез на своей машине в больницу. Тут ее и отхаживают. Про дезинфекцию, про кошек и все остальное — молчок, никто ни слова. И что вы в Афины улетели, не сказали. Так что она думает: все цело, квартиру вы заперли, но бываете там ежедневно и следите за всем — так ей и говорите. Успеет еще узнать про комнату и про все эти страсти. Господин подполковник с молодым Середашем ловко так, без запинки ей про все сочиняют. И отношение к ней самое уважительное, так что может спокойно поправляться. Неизвестно только, что будет, когда правду узнает, как посмотрит на это.

Шуту явно ожидала похвалы, коей и заслуживала, но я молчала. Улица и впрямь выдержала экзамен по предметам, именуемым тактом и порядочностью. И все-таки я не сказала ничего, потому что достаточно знала Эмеренц. Отгадка наконец блеснула во мраке неопределенности, и я снова обрела способность ориентироваться. Забыла? Какой абсурд! Никак это не вяжется с постоянным закрыванием лица. Память у Эмеренц работала всегда, как у дипломата, синхронно с реальной политической задачей. И я не то, что удивилась, скорее ужаснулась своему открытию. Когда мы прощались за руку, Шуту даже отметила, какие у меня холодные пальцы: уж не заболеваю ли?

Предмета для спора с мужем не оставалось, я пришла к тому же выводу, и, бросившись в кресло, машинально поглаживая Виолу, стала соображать, как теперь быть. Позвонила подполковнику, его номер не отвечал, но в управлении обещали передать, чтобы перезвонил. Племянника застала, но тот целиком разделял оптимистическую уверенность Шуту, не скрывая радости: как хорошо, что тетенька не помнит, а там, когда покрасим, обставим, уберем, новую дверь навесим, утешим как-нибудь, уломаем.

Что медицинские показания; я судила по характеру Эмеренц. Видела, как уничтожала она понапрасну приготовленное угощение; с нею блуждала по извилистому лабиринту ее воспоминаний. Эмеренц, позабывшая своих кошек?.. Такая же нелепица, как равнодушие к судьбе своего жилья. Помнит она все, только не решается спросить. Забытье, в которое впала она от лекарств, могло, конечно, вначале затуманить память; но по прошествии дней слабые контуры происшедшего должны уже приобрести явственные очертания. И если уж узнала Шуту и других своих знакомок, непременно встанут в памяти и комнаты, и животные, и та несъеденная утка, и тухлая рыбина — все, что окружало ее после удара, в параличе… который скрывала, надеясь выкарабкаться сама, как прежде выбиралась из всех жизненных пропастей. Бедняжка Эмеренц, все от нее утаивают, а спросить боится. Добыча одних ускользающих предположений. Ладно, не время для сантиментов и обид, если вообще можно обижаться на больного человека. Скорее в больницу. В этой пьесе нет других персонажей, кроме одного, главного, и это не я, а Эмеренц. Это — монодрама.

Ее не оставляли без попечения. В больнице даже удивлялись, сколько народу принимает в ней участие. На этот раз жена самого профессора сидела у нее, и Эмеренц весело отвечала на ее расспросы. Перед этой красивой молодой женщиной, гостьей почетной и нежданной, не отважилась она разыграть сцену с закрыванием лица. Но едва та удалилась, снова пустила в ход полотенце. Прекрасно у нее работает голова! Я ничуть не ошиблась: на профессорскую жену, ни в чем перед ней не виноватую, игра не распространяется. А при мне полотенце накидывается, как эпитрахиль — заслониться от меня и собственного посрамления. На столике среди разного медицинского инвентаря лежала табличка: «Посещение воспрещается» — видимо, вывешивалась, когда шла борьба за ее жизнь. Я взяла, повесила ее снаружи на дверную ручку и, стянув с головы Эмеренц полотенце, забросила на пустую соседнюю койку, чтобы не достала. Пришлось ей на меня посмотреть. Гнев и ярость читались в ее взоре.

— Хватит, перестаньте, — одернула я ее. — Так дальше не пойдет. Если уж возненавидели меня за то, что я не дала вам умереть, так прямо и скажите, а не закрывайтесь. Ничего плохого я не хотела. Пускай получилось не совсем удачно, но я только добра вам желала, хотите верьте, хотите нет.

Она не сводила с меня взгляда, точно следователь и судья в одном лице. И внезапно слезы брызнули у нее из глаз. Я знала: тайну свою оплакивает, которая перестала быть тайной, кошек своих, о судьбе которых не осмеливается спросить, достоинство свое, пострадавшее столь карикатурно, топор этот… гибель легенды… И мое предательство. Ничего этого она не сказала, но я все поняла. То есть любовь свою я бы доказала, только приняв ее решение лучше умереть, чем срамиться перед улицей, всегда взиравшей на нее с таким уважением. В вечность Эмеренц не верила, она жила минутой. И со взломом двери для нее весь миропорядок рухнул, похоронив ее под своими развалинами. Зачем я это сделала? Как могла допустить? Вот какие невысказанные вопросы стояли меж нами.

— Эмеренц, — сама начала я, — а если бы вернуть, повторить все сначала, допустили бы вы, чтобы я погубила вас своей рукой?

— Конечно, — коротко ответила она с просохшими уже глазами.

— И не пожалели бы?

— Нет.

— Но я бы ничего не смогла предотвратить, все вышло бы наружу. Рыба эта, кошки… вся грязь.

— Ну и что? Сдохла бы — и пускай. Какое мертвому дело, он ничего уже не чувствует, не видит. Это вы только воображаете, будто вас там очень ждут, на небесах, и всё там с вами окажется: и Виола, после того как околеет, и квартира… И пишущую машинку вашу ангел доставит туда, и дедушки вашего письменный прибор — и всё, всё, как прежде, пойдет. Вот вы и выходите дура дурой. Покойнику же все равно! Покойник — это нуль, ничто, как же вы не уразумели до сих пор? Не дитя ведь малое.

Словом, не просто стыд, а прямая ненависть и злоба. Что ж, прекрасно. Только пускай не ждет от меня никаких покаяний, я не Аделька.

— Ну а зачем же тогда склеп, Эмеренц? К чему и мать, и отца, и близнецов в эту пышную усыпальницу помещать? И канава сойдет. Просвирняк, бурьян обыкновенный.

— Это вам сойдет, а не мне и моим покойникам. Это ваша семья пускай в просвирняке лежит. Мертвые не чувствуют, но мы-то уважение должны им оказать? Да что вы в этом понимаете! Думаете, если бы меня в парламенте да с барабанным боем встретили, я сейчас — на задние лапки? Служить буду, как Виола? Дожидайтесь. Интервью, это вы умеете, а вот остаться позор прикрыть, раз уж жизнь вздумали спасти — на это времени нет. Идите, давайте свои интервью. И хватает еще совести сказать, что мне своей премией обязаны!

Она знала, как меня уязвить, выкладывая все это, мы достаточно друг дружку изучили. Я встала и пошла.

— Грязюку-то убрали, по крайней мере? — спросила она. — Животных кормите моих? С дверью придумали что-нибудь?

На какой-то миг мелькнуло искушение сказать ей все, как есть: что только полквартиры осталось, ни двери, ни кошек. Но тогда, значит, навек покоя лишиться, и я, к счастью, удержалась. Ответила, что никто, кроме меня, не переступал ее порога; как только врач ее вытащил, муж с Бродаричем навесили дверь обратно, а пролом забили доской для теста, так что никакая кошка не пролезет. И той же ночью, после того, как ее увезли, я все убрала, на другой день осталось только докончить. Трудно, правда, было выскребать, но справилась и отнесла все не в их мусорный бак, а в разные — и на другой стороне, чтобы на меня не подумали. Рассказала, как по-писаному: гладко, без запинки. Кошки живы-здоровы — за исключением, конечно, того кота, его схоронила я под кустом шиповника. Сейчас питаются мясом, некогда готовить им. Ну а теперь мне пора. Кошки накормлены, но сами-то мы не ели еще. Да и дождь собирается.

И я направилась к двери: довольно на первый раз. Но слово, произнесенное ею, меня остановило. «Магдушка» — сказала она мне.

Меня только родители называли так, и я застыла в немом ожидании, как вкопанная. Сердце у меня забилось. Стыд за свою ложь — и надежда; сознание вины — и чувство облегчения боролись во мне. А она подозвала к себе слабым мановением. И дрогнувшим, надтреснутым голосом — словно легкий электрический треск послышался в нем, не резкий, а вот как отдирается ветхая обивка — вновь выговорила мое уменьшительное имя. Я присела на краешек кровати. Эмеренц взяла меня за руку и, перебирая по очереди мои пальцы, сказала:

— Всю эту гадость вонючую? Всю гнусь и пакость? Одна, этими вот непривычными руками? И ночью, чтобы не видели?

Я отвернулась, не выдержав ее взгляда. А она — вот самое ошеломительное, самое потрясающее мгновение в моей жизни — взяла вдруг мои пальцы в рот и сжала беззубыми деснами. Увидел бы кто нас, подумал бы: извращенки! Или полоумные. Но я-то знала, что это значит: пес так хватал за руку, не умея звуками выразить свою преданность, свое счастье. Эмеренц давала мне понять, что ошиблась, благодарила, что я не выдала ее, а спасла, что соседи ничего не видели и не знают; что доброе ее имя не пострадало — и можно вернуться, не рискуя стать общим посмешищем. Поистине немного в моем прошлом минут, при воспоминании о которых мороз подирает по коже, и эта была одна из них. Ни разу — ни до, ни после — дрожь радости и холодок ужаса не сливались воедино столь ощутимо. Да, теперь все в порядке. Да: вот кошки снуют вокруг нас, в оберегаемой толстыми ставнями темноте, возле несуществующего уже канапе, в призрачном Эмеренцевом царстве… Я отняла руку, чувствуя, что силы мне изменяют. Эмеренц коснулась моей щеки, мокрой от слез, спрашивая, что со мной, больше ведь ей стыдиться нечего, и она обещает поправиться поскорее. Я кое-как привела себя в порядок, а Эмеренц собрала печенье, плитки шоколада, велев отдать все Виоле.

Шуту

Здоровье Эмеренц неуклонно улучшалось, подстриженные при санобработке локоны, обрамлявшие ее благородно вылепленное, без единой морщинки лицо, быстро отрастали. Будто бремя спало у нее с души, и все это замечали: врачи, неизменные посетительницы-соседки, подполковник. Я же по мере того, как она успокаивалась и веселела, становилась все более нервной, запутываясь в сетях неизбежной, неустранимой лжи. Решила опять посовещаться с лечащим врачом, который был совсем не в восторге от новых сложностей. Но и его совет был подождать: не открывать всей правды, пока подполковник не покрасит, не оборудует кухню и не навесит новую дверь. Я попыталась ему втолковать: сооруди мы хоть английские королевские покои, и те не заменят Эмеренц всего прежнего, привычного. И пожелай она, так давно сама обновила бы обстановку; но ведь кто знает, какие воспоминания связаны у нее с кухней, где двух одинаковых предметов было не найти? И дело не в ожидающих нас упреках, беда в том, что здоровье ее опять окажется под угрозой! Она ведь сразу сообразит: утварь новая, значит, что-то случилось — и именно то, что я ложью силюсь затушевать.

— Поймите же, — твердила я врачу, — эту женщину поддерживает сейчас сознание, что ее тайна сохранена! Что у нее прибрано и она не опозорена перед улицей, может спокойно возвращаться домой. И не в одиночестве окажется, а со своими кошками.

— Как-нибудь переживет, — утешал меня врач.

Я смотрела на него в полной безнадежности. Нет, не понял. Не понимает он Эмеренц.

Кошек между тем, желая хоть это для нее сберечь, искала вся округа. Описания их дать я не могла, так как видела всего раз; помнила только, что были среди них черно-белая и тигровая. И на главной улице нашли одну, задавленную машиной, которая в принципе могла быть кошкой Эмеренц; но остальные пропали бесследно. Невольно все уже поеживались в предвидении того, что неотвратимо последует. Опять стал скапливаться народ у квартиры Эмеренц, шириться круг занятых ее делами. Устраивались на приносимых с собой скамейках, табуретках и обсуждали проблему ее возвращения. Неоспоримой председательницей собраний стала теперь Шуту: к ней на опознание приносили и бездомных кошек. Аделька с увлечением ассистировала, хотя сама лишь мельком видела их у Эмеренц.

Единственно, кого не притягивала ее веранда-передняя, это Виолу. Собака чуяла чужих, и непривычные запахи ее отталкивали. Как раз в ту пору началась ее собачья одиссея, которая вполне могла окончиться трагически. К счастью, этого не случилось благодаря подполковнику. Он специальным циркуляром оповестил полицейские участки, районные ветслужбы и разъезжих живодеров, что в окрестностях бродит, разыскивая хозяйку, собака по кличке Виола (следовали описание примет и просьба доставить по прилагаемому адресу). Дело в том, что после нашего возвращения пес регулярно убегал и в поисках Эмеренц шастал по всей округе вплоть до пригородных лесов. Как-то он в крайнем возбуждении даже прибежал за мной, лихорадочным лаем призывая следовать за ним, явно желая что-то показать. Мы пробежали с ним две улицы, оказались у какой-то ограды, и тут он виновато поглядел на меня, словно прося не сердиться: дескать, того, что было, уже нет, опоздали. Я сразу догадалась: застал, наверно, в этом саду одну из Эмеренцевых кошек. Зная Виолу, она не убежала, но все равно успела к нашему появлению исчезнуть, отправясь странствовать дальше. Позже возле рынка женщины нашли дохлую кошку, похоже, растерзанную собакой, черно-белую, со звездочкой на груди, тоже, по всей вероятности, из пригретых Эмеренц. Она ведь вдолбила всем своим питомицам, что собака не тронет, вот и эта не подумала бежать от своего исконного врага. Остальные же все куда-то подевались, как в воду канули.

В больницу я наведывалась уже не каждый день, не видя в том больше прямой нужды, да и некогда было. Хотелось наконец отделаться от неотвязных мыслей и забот, но не очень удавалось. Пробовала писать, но писание — особая милость судьбы. Сколько всего должно совпасть, чтобы получилось. И внутреннее спокойствие, и волнение нужно, горестная и радостная дрожь — много разных благоприятных условий, обстоятельств, а они отсутствовали. Даже сознание, что Эмеренц жива, приносило не облегчение, а повергло в беспомощное смятение, безысходный стыд. В один прекрасный день с веранды Эмеренц за мной прибежала Аделька: пойдемте, мол, соседки в сборе, надо еще раз обсудить.

Шуту сразу перешла к делу, спросив, как, собственно, быть с Эмеренц, что, по моему мнению, ее ждет, когда, окрепнув, она выпишется из больницы? Я сказала, как думала и как решила: работать ей пока нельзя; с головой и руками у нее все в порядке, но ходить не может, хотя врачи говорят, это вопрос времени. Вот мы и возьмем ее к себе на это время. Резонерствовала, как плохой актер в плохой пьесе, играющий еще хуже обычного. Шуту от меня только что не отмахнулась.

— Но ведь она вообще уже не встанет, не сможет больше работать, — отозвалась она почти весело, словно удовольствие находя в том, чтобы утверждать обратное. — Эмеренц в тираж выходит, дорогая госпожа писательница; не сейчас, так через год: ее песенка спета. А дом ведь надо обслуживать! Лестницы мести, тротуары: квартира-то служебная. Тут новый человек нужен. Нельзя же, пока не помрет, между жильцами ее обязанности распределять, пускай бы она и не работала за пятерых.

Тут жена нашего мастера-умельца вспылила, будто затронута была ее собственная честь. Не дело, мол, так говорить, она-де от имени всех, здесь живущих, заявляет: да, по-прежнему будем делить ее обязанности, не подведем старую женщину, дождемся ее выздоровления. Каждый на себя возьмет что-нибудь. Как до сих пор делали, так и будем продолжать. Что это еще за выдумки? Не на улицу же ее выставлять?

— Кто сказал, что на улицу? — смерила ее Шугу взглядом Мойры[62], хотя попросту здраво смотрела на вещи. Шуту, как я теперь понимаю, единственная среди нас имела мужество мыслить ответственно, исходя из реальных возможностей. — Не на улицу; постарается господин подполковник, так ее в отделение для лежачих могут поместить. Или в дом престарелых, получше какой-нибудь. Или же пусть племянник содержит. Или вы, — обратилась она ко мне, — если уж решили всерьез. А за домом все равно надо следить: тротуары подметать, снег убирать — и не только у нас, но и перед другими домами, как она подрядилась, согласно договору… Да и госпожа писательница одна не обойдется. Вам ведь тоже помощница нужна. Как дальше-то будете?

На минуту все примолкли, а потом заговорили разом. Настоящее вавилонское столпотворение: словно окончательно перестали понимать друг друга. Я первая выскочила вперед: да-да, у нас будет жить; а по хозяйству помогать найдется кто-нибудь, в конце концов. Она нас любит, ей у нас будет хорошо.

— Да ну вас, — усмехнулась Шуту довольно нелюбезно. — Пойдет она к вам! Эмеренц что поддерживает? Она держится, пока думает, что у нее дом есть, иначе ей жизнь не в жизнь. А что будет, когда правду узнает? Вот о чем бы поразмыслить. Пока ведь она не знает ничего. Вот вы тут поделили ее работу между собой. Добрые какие! А у нее спросили? Как она еще посмотрит на это. Вот вы берете ее к себе, на свое попечение. Очень хорошо. Но вдруг ей не так уж это понравится? Захочет она, чтобы ее содержали? Сама-то согласна она?

Воцарилось молчание. Адель засопела, утирая слезы. Ни у кого не нашлось, что возразить. Тем более у меня, с самого начала со страхом ожидавшей, что Шуту выскажет что-нибудь подобное.

— Что тут в прятки играть, — продолжала она между тем. — Вы же ее знаете: никуда она не пойдет, ни к кому. Вот выпишут, доставят сюда, узнает все, и тогда — ого, берегитесь! Она и в тот раз на вызволявших ее кидалась, а теперь сил прибавится, как бы на врача или на госпожу писательницу не бросилась или на подполковника за то, что мебель ее сожгли. Топор лучше подальше спрятать! Эмеренц не все равно, как жить. Она по-своему захочет жить, по-прежнему… А прежнего-то и нет.

Согласие наше расстроилось. Все были подавлены. У огорченной Адельки даже сил не хватало протестовать. А Шуту подхватилась и пошла. Я тоже ушла, ни до чего не договорившись. Жена Бродарича, однако, задержала жильцов. С женой мастера принялись они графить бумагу, разнося по графам, кому и где замещать Эмеренц. Весь день была я в плохом настроении и спала плохо, томимая дурными предчувствиями, ожидая новых бед или повторения старых. И ожидания оправдались: какую-нибудь неделю спустя позвонил Бродарич, выбранный комендантом за отсутствием Эмеренц, и в некотором замешательстве сообщил, что заходила Шуту. По ее словам, она охотно расстанется со своим ларьком, вернет патент и с полной ответственностью, в полном объеме возьмется исполнять обязанности Эмеренц, если на то будет согласие жильцов. Что я скажу, каково мое мнение на этот счет?

Ночь в Гефсиманском саду я всегда воспринимала как бы со стороны Иисуса. И вот впервые подумала: а что же чувствовали Иоанн или, положим, Филипп, поняв: сопровождавший их на путях земных, чьи чудодейственные способности ведомы им лучше всех, ибо на их глазах свершилось воскрешение Лазаря и дочери Иаира — он, от кого до последнего дня исходили непостижимая сила, веяние жизни вечной, — предан?.. Что я скажу на это, спрашивает Бродарич? Стыд и срам, больше ничего! И я положила трубку. И это Шуту осмеливается предлагать, голячка Шуту, у которой не было ни гроша, пока Эмеренц не устроила ей этот ларек с помощью подполковника; та самая Шуту, которую она подкармливала, чей пустующий шкаф пополняла бельем?! Нет, дальше просто некуда. Впрочем, меня это не столько возмутило, сколько встревожило. Пока что Бродарич отклонил ее предложение, но что будет, когда беспомощная Эмеренц окажется дома?.. Жильцы рано или поздно вынуждены будут решиться на какой-то шаг: все ведь здесь либо очень пожилые, либо вечно занятые, бегают по делам, у всех почти, кроме основной, работа по совместительству; кому тут до снега и лопнувших труб! Никогда никого и дома не застанешь. Не будут же почтальон, трубочист, районные власти приноравливаться к распорядку очередного дежурного по дому! Или здоровье Эмеренц восстановится полностью и она будет выполнять прежнюю работу — или же придется ей оставить квартиру и уж навсегда поселиться у нас, так как вместе с местом теряется и площадь. И что тогда? Что, спрашивается, делать с ней, не могущей уже больше ходить, покупать, хлопотать, готовить, разносить свои благотворительные миски?.. Одному Богу известно.

На следующий день в больнице сказали, что меня искал главный врач, просит к нему зайти. Я уже представляла себе, чего он хочет и что скажет. Подобная же повадка у некоторых критиков: по неписаным правилам ремесла подкинуть какую-нибудь ничего не значащую похвалу в виде приманки. Автор и примется вертеть ее, мусолить, как старый пес — кость. Тут-то и удобней всего подстрелить. Сияя, принялся главврач восхвалять поразительную волю Эмеренц к жизни, ее душевные силы, которые позволили первоначальную депрессию преодолеть, привел объективные показатели: прибавку в весе, килограммы, которые набрало это выносливое, изначально крепкое тело. А известно ли мне, между прочим, что у нее катаракта садится на оба глаза? Нет? Ну, положим, не так страшно, чисто возрастное явление, телепередачи смотреть это пока не мешает, а читать она все равно ведь не читает.

Я поджидала выстрела, и он не замедлил.

— Надо, знаете, приучать ее к мысли, что придется домой отсюда перебираться. Ее и саму уже тянет к себе в палисадник. Жалеет, что начало лета пропустила, самую свою любимую пору. Вы ей всей правды не сказали, и правильно, иначе и не поправилась бы никогда. Но сейчас она достаточно окрепла, я считаю, может перенести. И вы уж, пожалуйста, попросите господина подполковника привести у нее дома все в порядок: мы ее выписываем на днях.

— Нет, нет, еще нельзя, это пока невозможно, — перебила я. — Мы еще не решили, как все будет. И комната ее не отремонтирована после дезинфекции, не сделано ничего. Нужно какое-то время обдумать все. Сейчас никак не можем, нет, это просто абсурд.

— Нисколько, — возразил главный врач, — тут нечего и обсуждать. Хорошо, неделю мы ее подержим, а вы за это время устройте все. Причем учтите: самостоятельно передвигаться она, если и будет, то очень и очень не скоро — и без ухода не сможет обойтись. Так что уж организуйте, кто будет ей готовить, покупать: вставать она ведь не сумеет. Судно тоже придется подавать. А мыть ее, перестилать постель, инъекции делать будет патронажная сестра, мы договорились через совет. Не сумеете в семейном или дружеском кругу все это уладить — наверняка господин подполковник подыщет для нее подходящее пристанище. Но, судя по общей расположенности к ней, кто-нибудь да возьмет ее к себе.

Ну точь-в-точь Шуту. Та же неотразимая логика.

— А если не захочет ни у кого жить? Как тогда, господин главный врач? — спросила я, почувствовав в ту же минуту, что сморозила глупость.

Не хочет он ее оставлять, не будет! Сейчас же воспротивится: как это? Дескать, Эмеренц — лицо недееспособное, от нее ничего уже не зависит, сама ничего не вправе решать.

Главврач встал, пропустив мое неловкое возражение мимо ушей, и с мягкой улыбкой пожал мне руку.

— Так, значит, уговорились. Отпускаю ее с тяжелым сердцем: мы все тут ее полюбили. Редкого ума человек, а организм — просто чудо, находка для геронтолога. Но я не могу отнимать койку у других, кого еще на ноги можно поставить. А ваша больная, похоже, останется полупарализованной, и до последних дней ее содержать мы, к сожалению, не в силах. И так уж мы больше, чем для кого бы то ни было, сделали для нее, можете мне поверить. Да, и еще, пожалуй, самое главное.

Ага, второй выстрел. Кость изо рта уже вывалилась, но собака не добита. Последовавшее и правда было самым важным из всего услышанного.

— Не надо сразу, без подготовки перевозить ее в совершенно непривычную для нее, заново обставленную, свежевыкрашенную комнату, а оттуда — поскольку одну оставить нельзя — еще куда-то. Слишком сильное переживание для нее. Постарайтесь еще здесь все ей рассказать, где и укол можно сделать, а не там, где ни мебели прежней, ни кошек. Про топор, про дезинфекцию, про все. Здесь ей легче будет узнать. Я уже спрашивал соседок с вашей улицы. По их словам, к вам она особенное расположение питает, вот и возьмитесь сами сообщить. В конце концов с вас все началось. Кстати сказать, жизнью она именно вам обязана. Двух суток ведь не протянула бы, не заставь вы ее дверь открыть!

Действительно обязана: этой вот жизнью. Без кошек, которые скрашивали ее одиночество — все сдохли или поразбежались; без дорогих сердцу окружающих предметов — прахом пошли, сгорели дотла. И великодушной готовности жильцов исполнять ее работу, конечно, надолго не хватит. В дом же для престарелых Эмеренц ни за что не пойдет, согласится только обратно к себе, но куда? Нет там ничего. А у меня жить ей тоже не улыбается. Ей нужно собственное жилье. Да и как совместить наше существование с присутствием требующей ухода лежачей больной? И кто меня за язык тянул… Разве справлюсь я: и судно, и стирка, и готовка, и пролежни; не каждый же день сестра будет приходить. А если мне понадобится уйти? На мужа ее оставить? Что он будет делать с ней?.. И вообще: разве она согласится? С порога отметет мое предложение. Но тогда к кому же? Ни у кого просто места нет. К сыну брата Йожи нельзя; подполковник только что вторично женился… Только к нам, больше не к кому.

Спеша переговорить с мужем, я даже не заглянула к Эмеренц и по дороге все ломала голову: что делать, если она откажется. На нашей улице было непривычное оживление: снуют какие-то люди, у дома Эмеренц — грузовик. Я подошла ближе. Оказалось, красят ее открытый холл. На место проломленной двери, отодрав доски, ставили новую. Кухню уже отремонтировали, и женщины отмывали пол. Работа кипела; народ все незнакомый, видимо, бригада арестантов от подполковника. Я поднялась к себе позвонить ему. Подполковник никак не мог взять в толк, что там у меня опять. Дверь уже на месте, стены покрашены, полы моются, погода теплая, сохнет быстро; через пару дней и мебель привезут. В чем дело, почему я так отчаиваюсь?

И правда, почему? Как определить в конце концов? Я рассказала о предательстве Шуту; он был не в восторге, но тут же заявил: закон на стороне Эмеренц, выставить ее из квартиры или заставить переехать никто не имеет права. Ее будущая нетрудоспособность — это ведь всего-навсего предположение. По положению о больничных листах два года у нее, во всяком случае, есть, а за это время многое может измениться; глядишь, и поправится. Пока же пускай продолжают всё делать за нее, а насчет патронажа он проследит. Так что все, в сущности, в порядке и совершенно нечего убиваться. Из критического положения мы ее вывели, а болеть — что же, болеть никому не закажешь. Кстати, у него со своей стороны просьба ко мне: довести начатое до конца, скрасить дурную новость хорошей. Сказать Эмеренц — поскольку больше нет нужды в спасительном обмане, в котором так трогательно участвовала вся улица и я поддержала своим авторитетом — сказать, что все восстановлено, старая, вернее, новая, то есть обновленная, словом, ее квартира готова и ждет ее.

И он тоже не понял ничего. Да, наверное, и не мог: баланс подводился как бы в неконвертируемой валюте. То, что в словаре Эмеренц означало: грязь, скандал, позор, балаган, у подполковника называлось: закон, общественный порядок, необходимая мера, солидарность. Предмет вроде один, но язык разный. И я попросила, пусть хотя бы сам за меня сообщит, что на самом деле произошло; меня ведь при этом не было, я на телевидение уехала, он же знает.

— Ну что ж, это меня не пугает, — ответил он. — Эмеренц — женщина умная, вы скорее проиграете, чем выиграете в ее мнении оттого, что не решаетесь правду сказать. Ведь не на какую-то жалкую участь вы ее обрекаете. Пусть не самый счастливый конец, но все-таки благополучный. Ладно, скажу сегодня же. А с Шуту ни в какие разговоры не пускайтесь, с ней и здороваться не стоит после этого. И про нее скажу, про ее предательство. Ничего, это лучше всякого лекарства подействует: возмущение — оно сразу на ноги поставит. Ох, и влетит же ей от Эмеренц, посмей она заявиться к ней! Ладно, сделаю все, хотя, признаться, вы меня здорово разочаровали. Вдруг под самый конец самообладание потерять! Хорошо, хоть до сих пор держались молодцом.

Финал

Мне и перед похоронами родителей, и когда оперировали мужа приходилось уже проводить долгие тягостные часы. В подобном же напряжении лежала я и в комнате матери наедине с недвижной собакой, когда около шести вечера раздался звонок в дверь. Это была Аделька, в замешательстве сообщившая: невероятная вещь, но только к Эмеренц ее не пустили. Непонятно, что такое. На двери в палату табличка: посещения отменяются, и суп, который она хотела передать, сестра вернула. Эмеренц якобы не нужно ничего и к ней пока нельзя. Жену мастера тоже не пустили, ушла с полной сумкой. Я поняла: меч упал, время идти. Шуту — явно по собственному почину — вяло мела тротуар перед нашим домом; при виде меня лицо ее приняло выражение не столько виноватое, сколько испытующее. С таким, бывало, сдавала она карты у Эмеренц, гадая, кому что досталось. Слышала, вероятно, от Адельки о перемене в больнице и соображала, к выгоде это ее или невыгоде.

Две женщины с нашей улицы плелись с сумками мне навстречу от больницы. Обе озабоченные: вон как нахмурилось, холодный ветер треплет деревья. Может, из-за перемены погоды Эмеренц стало хуже? Может быть, поэтому не допускают к ней?.. Таких строгостей не было еще — даже когда, казалось, она кончается уже. Подите, подите к ней, вам, может, скажут.

Я поднялась, сняла воспрещающую вход табличку с дверной ручки (сестра видела, но лишь кивнула молча, получила, наверно, указание на этот счет). Входя, подумала: а ведь подполковник прав. Уж коли вторглась в ее жизнь, дерзнула выбить ножницы из рук Атропос[63], имей смелость в само обиталище Парок заглянуть. Лежавшая спиной к двери Эмеренц даже не обернулась, хотя походку мою знала не хуже Виолы. В отличие от вчерашнего лицо ее опять было прикрыто, но я ничуть не сомневалась: прекрасно она понимает, кто это.

Странная фигура безмолвно, отчужденно лежала передо мной тем пасмурным вечером при закрытых окнах, в которые постукивали ветки. Я подсела к ней с запретительной табличкой в руках. Мы обе молчали.

— Сколько кошек осталось? — раздался наконец из-под покрова глухой голос, такой же фантастически нереальный, как и ее невидимое лицо.

Что ж, теперь все равно.

— Ни одной, Эмеренц. Трех, кажется, нашли. Дохлых. Остальные пропали.

— Надо поискать. Прячутся где-нибудь в палисадниках.

— Хорошо, поищем.

Молчание. Только ветки скребутся в стекла.

— Соврали мне? Про уборку.

— Какая уж тут уборка, Эмеренц. С санэпидстанции сами все сделали.

— И вы позволили?

— Я не могла против закона идти. И подполковник не мог. Беда случилась, Эмеренц. Трагедия.

— Трагедия! Могли бы и попозже в парламент пойти. Или на другой день.

— Все равно ничего бы не вышло, даже если б дома остаться и не уезжать. Закон есть на этот счет. Постановление санинспекции, я же сказала. Его не отменишь.

— А вы, значит, уезжали? Где же вы были?

— В Афинах. На конгрессе. Забыли? Мы вам давно, еще раньше говорили. Нас в делегацию включили, нельзя было не поехать.

— Поехали, зная, что, может быть, не выживу?

Что было на это ответить? Молча следила я за капельками, сползавшими по стеклу. Да, действительно. Знала — и поехала.

Эмеренц неожиданно сдернула платок с лица. Смертельно бледная, она посмотрела на меня в упор.

— Что же вы за люди?! Вы с подполковником. Хозяин и то порядочнее. Не лжет, по крайней мере.

И на это трудно было что-нибудь возразить. Муж действительно никогда не лгал. Но и подполковник — честнейший человек, порядочнее не встречала. А я — я уж такая. Такая, что будь даже отец мой при смерти, все равно отправилась бы в Афины. Ибо греческий иностранный отдел по-своему истолковал бы отсутствие официально приглашенного. Ибо посылка меня за границу — жест (как и сама премия). Знак доверия страны, которое нельзя не оправдать. Ведь я — писательница, не может у меня быть личной жизни, как у актера, обязанного играть, что бы у него дома ни случилось.

— Ну ступайте, — негромко сказала Эмеренц. — И дома вы не купили, хотя как я просила, какой дорогой мебелью собиралась вам его обставить. И ребенка не завели, хотя я обещалась его вырастить. Ступайте, повесьте обратно эту дощечку, не видеть чтобы свидетелей моего позора. Дали бы умереть, как я решила, поняв, что не смогу больше работать по-настоящему. Тогда и с того света заботилась бы о вас. А так — глядеть даже не хочу. Идите.

Ага, верит, значит, все-таки в загробную жизнь. Дразнила только нас с пастором.

— Можете поступать, как знаете. Не способны вы любить. А я-то думала: вдруг все-таки можете. На такую вот жизнь меня обречь? И к себе еще взять, меня содержать? Ну и дура.

— Эмеренц!

— Идите, идите. Отправляйтесь. Выступайте там, на своем телевидении, пишите романы или опять в Афины поезжайте. И даже и не пробуйте меня отсюда взять, в первую же из вас ножницами запущу. Вот они, Адель оставила. Да что вы тут хлопочете за меня? Есть же дома призрения на свете. И государство наше — «лучшее из государств, право дает хоть целых два года болеть», как друг ваш, подполковник, говорит. Ну идите же. Некогда мне тут с вами.

— Эмеренц, вы бы у нас…

— У вас! Это вы-то хозяйство будете вести? Вы — меня содержать? Вы с хозяином? Да ну вас совсем. Один только там у вас человек — Виола.

Возле стоял нетронутый ужин, и раздраженным взмахом руки она чуть не столкнула тарелку на пол.

Я не посмела прийти ей на помощь: как бы ее ножницы в меня не полетели. Откинувшись навзничь, Эмеренц уставилась в потолок, а я, не прощаясь, мало что замечая кругом, ушла и на бегу под дождем ломала себе голову: как иначе, лучше можно было бы ей все объяснить? Но так ничего и не придумала.

Подсознательно я, вероятно, ожидала чего-то худшего от этой встречи, и спустя час немножко успокоилась. Но это обманчивое спокойствие недолго длилось, муж его нарушил. Расхаживая взад-вперед, принялся он рассуждать насчет сдержанности, хладнокровия Эмеренц, которое, дескать, ему не нравится; больше было бы в ее характере, если б вспылила. Углубиться в анализ ее душевного состояния не дал, однако, пес, который вдруг ни с того ни с сего словно ума лишился. С визгом стал царапаться в дверь, перевернул все ковры, потом с мордой в пене рухнул на пол — я уже думала, всё, кончается. Спешно вызвала ветеринара, как на то памятное Рождество. Пес, впрочем, его жаловал, и даже получая укол, выделывал перед ним разные трюки, показывал свое искусство. Но в этот раз даже не откликнулся, не привстал на его зов. Пришлось тому самому опуститься на колени. Так, нагнувшись и приговаривая что-то, пробежался от чуткими пальцами по Виолину хребту, поднялся, отряхивая коленки, и пожал плечами. Ничего, дескать не находит. Какой-то шок, сильный испуг. Окликнул пса еще, велел встать, сесть — тот не шевельнулся. Пробовал приподнять, но пес тут же завалился на бок, как парализованный. Расстались с тем, что завтра он снова его посмотрит, а на ночь можно глюкозы дать и детскую дозу какого-нибудь успокоительного. Ума, дескать, не приложу, что с ним такое приключилось.

Собираю ужинать; Виола отказывается вставать. Прошу: ну покажи, как ты меня любишь — не смотрит, валяется, растянувшись, тряпка-тряпкой, и вдруг взвывает не своим голосом, так что я застываю истуканом, выронив нагруженный поднос. Боюсь даже подойти: уж не взбесился ли, еще укусит. Не догадываюсь, не желаю понимать, что значит этот вой — даже когда муж оказывается рядом и, глянув на часы, вполголоса констатирует над останками ужина: четверть девятого. «Четверть девятого», — повторяю каким-то неестественным, клоунским голосом, будто телефонная трубка, сообщающая, который час. Четверть девятого, четверть девятого. При третьем моем повторе муж приносит мне плащ, я беру с ощущением полной нереальности происходящего. Что это со мной: твержу одно и то же, как попка. С ума схожу?.. И все отстраняю от себя, отвожу правду, как будто жизнь моя зависит от того, сознаюсь или не сознаюсь себе в том, что первым дал нам понять и по-детски безутешно оплакал пес.

В больничном коридоре было полно врачей, и доносился голос старшей сестры, говорившей у себя по телефону. При виде нас палатный врач сам, не дожидаясь расспросов, поспешил все сообщить. После моего ухода Эмеренц лежала вначале тихо, теребя свой платок и ничего не отвечая; это было еще в порядке вещей, к этому привыкли, она и прежде отделывалась от всех таким образом. Но часов около восьми, когда сестра зашла погасить свет, стала вдруг требовать немедля отправить ее домой. Там, мол, ее питомицы остались без пищи и надзора, надо по соседним домам, по палисадникам посмотреть. Стали ей объяснять, что сейчас это невозможно: вечер уже, нельзя оформить выписку, кроме того, не на что ее там положить. Тогда она резко, безапелляционно стала возражать, крича: хорошо, сама встану, пойду! Еще хватит сил немощь эту проклятую побороть! Не могу здесь оставаться, во мне, мол, срочная нужда. И действительно попробовала встать, но не удержалась, упала. Тут — или еще во время падения — и настиг ее подготовленный известием подполковника и моим посещением новый удар: тромбоз сосудов не головного мозга уже, а сердца, который и покончил с ней.

И даже в эту невозможную, невероятную минуту, когда подтвердилось все, возвещенное нечленораздельным воплем Виолы, даже тут оказалась я невольной злоумышленницей… Ухитрилась лишить Эмеренц последних, достойных этого трагического финала знаков внимания. Увидев ее, лежащую на койке, куда ее опять положили, я рухнула на пороге, как подстреленная. И больше никто уже не занимался Эмеренц. Все обступили меня и только со мной возились, пока не привели в чувство. Но домой не отпустили, продержав у себя целую неделю, и теперь уже мне носила улица всяческую еду. Эмеренц благородно отступила в тень, а меня поместили в отдельную палату с телефоном, принявшись выхаживать, утешать и ублажать. Я, я стала предметом общей горячей симпатии, словно вернувший себе королевскую благосклонность и милостиво отпущенный восвояси Толди, который стоит, опираясь на заступ над телом своего усопшего Бенце под рассеявшимися облаками романтических чаяний и легенд[64]. Вечером, после девяти, когда посторонних уже заведомо не могло быть, навещал меня муж. И в отличие от них, от их ободряющих улыбок, на лице его неизменно отражались только жалость и безмерная печаль.

Наследство

Часто я думаю, как, в сущности, просто свершилось все. Не пожелав вовлекать малочисленную родню и немногих знакомых в свои проблемы, одним великолепным жестом полководца сама разрубила их запутанный узел. Уж коли некуда деваться, нечего и тянуть! Человечество шагает семимильными шагами, и по прошествии веков даже во сне не приснится никому, скольких трудов на заре его жизни могла всем и каждому стоить какая-нибудь жалкая чашка какао. И что даже в нашем теперешнем настоящем не так-то легко окажется устроить судьбу человека, слишком не похожего на других. За нас, не решавшихся додумать это до конца, додумала она — и незамедлительно удалилась. И неповоротливые, вечно заваленные делами учреждения на сей раз, будто по внушению Эмеренц, проявили чудеса оперативности. Домовая книга вместе с другими перепачканными бумагами погибла в огне, но похоронное бюро без звука выдало подполковнику разрешение на погребение. И в больнице нашли вполне естественным, что накануне выписки у пожилой больной от волнения отказывает сердце. И день похорон и моего введения в права наследства назначен был без проволочек.

Пока предполагалось лишь временное, предварительное захоронение урны. Постоянное место упокоения Эмеренц, ее Тадж Махал, только предстояло воздвигнуть, хотя сын брата Йожи предъявил мне квитанцию заказа на его сооружение, заодно попросив условиться о погребении с его преподобием. Я не сразу обещала, сначала даже отказалась, желая хотя бы тут соблюсти верность Эмеренц: она на церковный обряд ведь не стала бы притязать. Но тогда, по мнению сына брата Йожи, все возмутятся, вся улица его осудит — давайте уж лучше, как принято. Мы решили не рассылать никаких траурных извещений, просто дать объявление в газете о времени похорон. Сын брата Йожи письмом сообщил о случившемся в Чабадуль, откуда тотчас пришел ответ с выражениями соболезнования и уведомлением, что обстоятельства не позволяют им, к сожалению, проводить Эмеренц в последний путь. В остальном же полагают они вполне справедливым, что Эмеренц оставляет свои сбережения племяннику. Они ведь действительно ей не помогали — и не потому даже, что не просила; просто родственные связи давно порвались. И против намерения перенести прах усопших из Надори не только ничего не имеют, а искренне будут благодарны.

Пока мы — там, где обычно Эмеренц собирала свой штат, в преддверии Заповедного Града — обсуждали, что еще остается сделать, пес безучастно лежал у наших ног. Теперь уже можно было с ним беспрепятственно ходить к бывшему жилищу Эмеренц: он вел себя так, будто никогда там и не бывал. Три дня донимал мужа воем, который под конец перешел в жалобное поскуливание, а потом в один прекрасный день, оставив свое лежание пластом, встал, потянулся, отряхнулся, как после долгого сна — и больше не подавал голоса. В самом полном смысле: ни нас уже ни о чем не предупреждал лаем, ни радости не выражал своим особым, частым потявкиваньем, ни огорчения. Самое большее, заворчит при какой-нибудь лечебной процедуре.

Оформление моих прав на наследство назначено было на тот же день, что и похороны. В девять утра мы — сын брата Йожи и я с подполковником — явились в совет. Никакой инвентаризации не потребовалось. Предъявив акт санэпидстанции, подполковник сказал, что только в дальней комнате, которую он в свое время осматривал, имеется обстановка: красивая старинная мебель, остальное же, собственно, уничтожено. У покойной было, конечно, свое налаженное хозяйство, но кухонное оборудование утрачено почти целиком, могут, если хотят, проверить. Но они ничего не пожелали проверять. Сын брата Йожи подтвердил, что не претендует на недвижимость, тетка еще при жизни обеспечила его деньгами — и за десять минут все было улажено. Оформлявшая документы молодая женщина, улыбнувшись, попросила, правда, сообщить все-таки, если покойная, паче чаяния, оставила мне очень уж крупные ценности, придется тогда уплатить налог; я пообещала. Проделали все быстро, вежливо, даже кофе предложили. Мы были в черном, подполковник — даже в парадном мундире, который полагалось надевать при встречах глав иностранных государств. На его машине доехали мы до Фаркашретского кладбища, и сын брат Йожи поставил нас в известность, что к дню св. Иштвана последнее пристанище Эмеренц будет готово; состоится в Надори к тому времени и эксгумация. Так что двадцать пятого августа просит снова прибыть сюда: уже к склепу, где окончательно будет установлена урна с прахом Эмеренц.

Уже издали доносились заунывные звуки траурной музыки. На площадке перед выставленной урной чернела толпа народа. Рассказывали (сама я не видела), что все частники в округе на время захоронения позакрывались: и Шуту, и сапожник, и красильщик, и штопальщица чулок, и продавец содовой, и вафельник, и скорняк, и педикюрша — словом, все. Каждый вывесил на двери записку: «Закрыто по семейным обстоятельствам» или «Ушли на похороны». Лапидарнее всего было объявление сапожника, который на расписании дней и часов своей работы сбоку приписал просто: «ЭМЕРЕНЦ». Урну обрамляли бесчисленные букеты цветов, но я никак не могла заставить себя смотреть в ту сторону. Сын брата Йожи провел нас меж тем на предназначенные для родственников места. Я стояла и ломала голову: а придет ли еще пастор после нашего с ним мучительного получасового разговора? Диспут этот, напоминавший прения стародавних отцов церкви, вполне подошел бы для какого-нибудь вестника богословия. Его тезис был прост: достоин ли церковного обряда никогда не переступавший порог храма Божьего и беспрестанно дававший к тому же понять, что отвратил взоры от небес, скандализуя своими заявлениями прихожан? На мои попытки растолковать, каким человеком была Эмеренц, он холодно отвечал: его долг — блюсти божественные и церковные установления. По какому праву может ожидать от него услуг лицо, которое само не соблюдало требований веры, уклоняясь от святого причастия и весь приход смущая своим неподобающим, не христианским поведением? Это не она ожидает, возражала я ему, это мы все, ее доброжелатели, от него ожидаем. Ведь так принято и полагается: отдать ей дань уважения, ибо других таких же безупречных христианок мало среди его прихожан. Неважно, что она дерзко высказывалась о церкви — и о предопределении отзывалась в том духе, что, дескать, не может Господь быть хуже нее, она вон прощает же собаке всякое непотребство — так почему небеса должны заведомо обречь ее на муки, не взвесив всех поступков?.. Не может этого быть, такой несправедливости. Эта женщина не воскресным утром, с девяти до десяти, исполняла свой долг христианки, а всю жизнь; не в церкви, а среди людей, руководствуясь такой чистейшей любовью к ближнему, какая разве в Библии описана. Здесь, у всех на виду, ходила она по больным со своими мисками… Не слепой же он? Не сказав ни да ни нет, серьезный и образованный молодой церковнослужитель спросил, когда захоронение. И вежливо, но подчеркнуто официально провожая меня, заметил: к сожалению, ему не представилось случая узнать Эмеренц с лучшей стороны.

И меня тронуло теперь появление его в полном облачении. В разумной, безупречно построенной речи отдал он должное ценности простого физического труда. Но остерег собравшихся: не следует думать лишь о хлебе насущном и мнить, будто религия — частное дело каждого и веру можно исповедовать помимо нашей матери-церкви. Строго, корректно, внушительно прозвучали в его устах слова прощания с усопшей. Но настолько лишены они были всякого чувства, так мало вязались с подлинным обликом Эмеренц… И я ощутила скорее некое сонливое отупение, как от хлороформа, нежели ту пронзительную, ошеломляющую боль, которую обычно после утраты близких причиняет вид странного низенького сосуда с горсткой праха, бывшего якобы живым, смеющимся человеком… Провожавший было такое множество, словно у Эмеренц оказалась дюжина детей с подобающим количеством отпрысков — или она в каком-нибудь людном месте работала: скажем, на заводе. И главная аллея, и боковые дорожки — все было черным-черно от наплыва сердобольных. Иные теснились поближе к пастору, черпая утешение в его сдержанно-серьезном напутствии. Стоявшим в отдалении было легче, они могли, по крайней мере, всплакнуть. Положила к урне Эмеренц в нише колумбария букетик цветов из ее палисадника и я. Еще одна молитва прозвучала, и нишу замуровали, вцементировав табличку с именем. Шуту рыдала взахлеб, Адель же все это время на нее смотрела, боясь нечаянно перевести взгляд на урну.

Если пронзить сердце очень острым лезвием, человек не упадет мгновенно. И мы все знали, что самое болезненное чувство утраты наступит потом, что лишь позже мы пошатнемся и падем наземь — и не тут, где присутствие Эмеренц, пусть даже в немыслимом виде урны, еще как-то ощутимо, а где-нибудь на улице, куда она не выйдет больше с метлой; в саду, куда напрасно будут на своих бархатных лапках прокрадываться отощавшие кошки или бездомные собаки: никто их уже не покормит. У всех нас Эмеренц унесла частицу жизни. Подполковник всю церемонию прощания выстоял, будто в почетном карауле; сын брата Йожи с женой плакали, не таясь. Я вообще не могу плакать на людях, но и у меня сжалось горло от предчувствия, что все впереди, еще наплачусь; так дешево не отделаюсь.

По окончании основная масса провожающих осталась, медля расходиться. Адель, которая как-то раскованнее, самоувереннее и громогласнее стала без Эмеренц, — та со своим сильным характером словно сдерживала, оттесняла ее — перебегала от одного к другому, организуя что-то, предлагая пойти выпить кофейку или пивка. Шуту — она после того предложения заменить Эмеренц попала в черный список — постояв особняком, вскоре ушла.

Мы тоже направились домой. Подполковник спросил у сына брата Йожи, не хочет ли он поприсутствовать при том, как будут открывать для меня внутреннюю комнату, поскольку бригада должна к вечеру освободить квартиру, чтобы санинспекция произвела обещанный осмотр. Тот сказал, что в завещании нет такого условия; пускай квартиру забирают как служебную, а я, что мне понадобится, могу взять оттуда, ненужное же отдать, кому хочу. Жена его, однако, непрочь была посмотреть, что мне такое завещано. Но он воспротивился: что еще за любопытство: Эмеренц их не обошла бы, будь там что-то для них подходящее, он и так ей за все несказанно благодарен. И они на своей машине уехали. Нас довез опять подполковник. Муж направился домой, а мы — к Эмеренц. Улица была пустынна. Предположение мое оправдалось: Аделька свое поминальное угощение устроила где-то возле кладбища.

В углу перед дверью стоял топор, с помощью которого отдирали доски с кухонной и той, внутренней, двери, оставшейся без ключа. На вопрос подполковника сопровождать ли меня, я ответила согласием. Ведь жилище Эмеренц окружала легенда: неизвестно еще, что меня там ожидает. Нервы мои были натянуты до предела — и не было пастора, чтобы трезвым словом разрядить напряжение.

— Что вы волнуетесь так? — спросил подполковник. — Эмеренц вас любила, от нее не приходится ждать зла. Был я в свое время в той комнате, там только мебельный гарнитур в чехлах. И зеркало, очень красивое. Идемте!

Мы вошли, поначалу ничего нельзя было разобрать. Полная темнота. Ну да, конечно: ставни. Мы стали шарить по стенам в поисках выключателя. Комната Бог знает, сколько времени не проветривалась, и в этом застоявшемся воздухе, вдобавок с проникшим туда запахом дезинфекции, мы оба закашлялись. Зажегши наконец свет — и заметив, что я борюсь с дурнотой, — спутник мой вытащил меня обратно и, только распахнув все окна, впустил опять. И я увидела, что определено было мне увидеть волей Эмеренц, — и чуть не упала, ухватясь за стенку.

Такое разве в кино увидишь, да и то поверится с трудом. Этот слой пыли в палец толщиной, покрывающий мебель, эта виснущая сверху паутина, которая при малейшем движении липла к лицу и волосам. Чехлы — наверно, после посещения полиции — были сняты. Ребром ладони провела я по одному из кресел — обнажилось золоченное сиденье, обитой бледно-розовым бархатом. Красивейшая обстановка из когда-либо виденных мной предстала перед нами. Подлинный салон конца восемнадцатого века в стиле рококо, работа какого-нибудь графского еще, быть может, поставщика. Настоящее музейное сокровище! Столик с разрисованной пастушками и овечками фарфоровой крышкой, словно предназначенный для моего так и не купленного дома; козетка на позолоченных ножках, не толще кошачьих лапок. От легкого хлопка по сиденью пыль взвилась над ней и шелковая обивка лопнула, будто испустив дух от такого неласкового прикосновения. В простенке подымалось высокое зеркало; под ним на подзеркальнике в обрамлении двух фарфоровых фигурок — единственный живой предмет: бойко ходившие часы с луной, звездами и солнцем. Я хотела и с них смахнуть пыль, но подполковник остановил.

— Не трогайте ничего, тут все еле дышит: и обивка, и мебель, кроме разве этих часов. Давайте, я вам их сниму.

Мне хотелось хотя бы фигурки потрогать — или посмотреть, что в ящичках подзеркальника. И я, не послушавшись, потянула, потом покрутила за шишечку, доискиваясь, каким, одним владельцам ведомым движением открывается ящик. Но он не открывался. Вместо этого, словно в каком-нибудь кафкианском сне или фильме ужасов, весь столик обрушился. Не сразу, не лавиной, а медленно, постепенно разваливаясь, точно тая, рассыпаясь в порошок. И часы с фигурками тоже съехали, упали в эту золотую пыль.

— Древоточец, — сказал подполковник. — После нашего дознания комната не открывалась, и вот… все поедено. Отсюда ничего не унести. Вот что ей, значит, досталось в вознаграждение за спасение Эвы. Будь эта мебель цела, цены бы ей не было, а так… Смотрите.

Ладонью надавил он на кресло — и оно тоже рассыпалось. Дикая ассоциация с хортобадьским танковым сражением[65], не знаю уж, почему, мелькнула у меня в уме. Наверно, виденное там в молодости стадо, расстрелянное немцами из пулеметов, напомнила эта мебель, которая распадалась на наших глазах. Будто некий чудодейственный мумифицирующий состав сохранял ее, покуда не коснулся вновь человеческий взгляд. Вот так же торчали в небо рога над истлевающими шкурами, как эти ножки из-под скрученной в клочья, отставшей от дерева обивки.

— Ничего путного, пригодного, — сказал подполковник. — Я велю тут убрать. Часы возьмете? Тикают еще… Фигурки, к сожалению, разбились.

Не нужно было мне ни часов, ничего. Так они и остались на полу, а я ушла, не оборачиваясь, с сухими глазами. Подполковник откланялся, оставив двери незапертыми. Адель рассказывала потом, что, когда пришли рабочие, там ничего не было — ни часов, ни разбитых фигурок — одна истлевшая рухлядь. Я не слушала, мне уже было все равно.

Примирение

Дома нашла я вялого, почти безучастного пса и вывела его. Прошли мимо калитки Эмеренц. Очередная дежурная по дому как раз мыла тротуар, поздоровавшись со мной с подчеркнутой предупредительностью. Шуту вновь восседала в своем фруктово-овощном ларьке и, ничуть не смущаясь и не огорчаясь тем, что никто у нее не покупает, жевала яблоко из собственного товара. Она тоже вежливо поздоровалась со мной. Улица притихла, редко где был включен телевизор. Не зная, куда себя девать, пошла я к пастору уплатить за похороны. Он читал в палисаднике. Принять деньги было некому, и он принял сам. Я поблагодарила за оказанное одолжение, он холодно отклонил благодарность: это, дескать, его долг, а не одолжение. Тем не менее чувство несколько большей близости возникло между нами. Он как будто увидел во мне человека, который открыл ему что-то, ускользавшее от его внимания.

— Телевизоры почти везде молчат, — заметил он.

— Это в знак траура, — объяснила я. — Тут много приезжих, недавно попавших в Пешт, потому и тихо. В провинции такой обычай. Не полагается музыку слушать в день похорон. Так же, как в страстную пятницу.

— Но у нее только один родственник, и тот не здесь живет. Кто же, собственно, соблюдает траур?

— Все, — отвечала я. — Католики. Иудеи. Все чем-нибудь да обязаны Эмеренц.

Сверх ожидания он меня проводил — сначала до угла, потом и до самого дома Эмеренц. Жена инженера сосредоточенно подметала улицу. Пастор взглянул на меня, но ничего не спросил на этот раз. В ближайшее воскресенье пошла я в церковь; у него всегда бывала большая аудитория, но ни разу его проповедь еще не собирала столько народа. Явились даже никогда раньше не ходившие в церковь. В черной паре пришел продавец из продуктовой лавки, от которого прежде кроме богохульств ничего не слышали. Пришли врач-протестант и профессор-католик, скорняк-униат и еврей, владелец химчистки. Словно не обычная, рядовая служба, а некий экуменический реквием, от которого грех уклониться, объединил всех. Один лишь умелец, мастер на все руки, не пропускавший ни одной службы, отсутствовал: подошел его черед улицу мести. Ночью поднялся страшный ветер, все кругом засыпало листьями. Преломив хлеб, пастор поднял на меня глаза, и я вместо того, чтобы опустить свои на сложенные символом Троицы пальцы, ответила ему таким же прямым взглядом. Но в нем лишь благодарность можно было прочесть, признательность за уважение, которое оказал он улице, почтив на кладбище память Эмеренц. И, кажется, он меня понял.

Одной только Шуту не было в церкви. Мы о ней и не поминали, довольные собой и своей правотой: проучили, мол; пускай видит, что не нуждаются в ней, дом сам себя может обслужить. Тут вся улица была заодно, даже я взялась было неловко за метлу, но Аделька тотчас ее отобрала, и я, устыдясь, ушла, твердя себе с тоскливым сокрушением: ничего-то я не умею; даже, кажется, писать — хотя это уж полагалось бы уметь. А не разделявшая общего рвения Шуту куда-то запропала, закрыла и ларек. На что она жила, неизвестно — по-моему, сидела дома и выжидала, ничем, однако, не выдавая своего присутствия: лачуга ее даже не дымила; впрочем, было лето. Лишь позже стало ясно, чего она хотела, чего ждала.

Известие неделю-другую спустя принес нам мастер-умелец. Старый Виолин знакомец, он долго в замешательстве теребил собаку за уши, потом сказал, что г-н Бродарич просит передать: дом, пожалуй, все-таки не вытянет. Сейчас, пока лето, управляются кое-как, но похолодает, начнется листопад — будет не под силу. Все почти старики, а кто помоложе, заняты допоздна.

— Можете не продолжать, — прервала я. — Господин Бродарич послал сказать, что дом не может без человека, который выполнял бы работу Эмеренц? И вы хотите взять кого-то на ее место — или уже взяли? Так?

— Да нет… То есть… — замялся он, моргая, отводя смущенный взгляд.

Теперь уже я потянулась к собаке и от волнения так сдавила ей горло, что она стала вырываться.

— Видите ли… — начал опять мастер. — Мы уже столько лет ее знаем. Честная, работящая, аккуратная, к бутылке не прикладывается. И с парнями путаться стара уже. Когда вызвалась Шуту, слишком еще свежо было все в памяти, ну и возмутились. А сейчас поостыли, пораскинули умом. Вот и договорились…

— С Шуту? — С горечью докончила я.

— Зачем с Шуту, с Аделькой! Господин Бродарич подумал: над вам сказать. Чтобы вы знали. Чтобы вас не удивило.

Меня ничто уже не могло удивить. Я вышла после его ухода на балкон, откуда была видна прихожая Эмеренц. Там за аккуратно накрытым столиком, совсем как при Эмеренц, уже сидела Аделька с женой сапожника. Склоняясь над блюдом, они совещались о чем-то. Посторонних не было, и я, дав себе волю, всплакнула. Муж поглядывал с участием, но утешать не стал.

— Адель — не самая плохая замена Эмеренц. Тем более ее здесь знают, — услышала я его слова. — Ни дом, ни улица не могут же остаться без никого. Шуту слишком поторопилась; а она умнее, сообразила выждать. Так о чем горевать? Кого ты оплакиваешь? Эмеренц?.. Ее нечего оплакивать. Она не побежденная, а победительница. Победа всегда за уходящими.

— Нас оплакиваю. Все мы предатели.

— Вовсе не предатели. Просто очень заняты.

Он встал. Пес тоже поднялся, подошел к нему, положил голову ему на колени. После смерти Эмеренц муж занял ее место в собачьем сердце. Не я, опять не я. В волшебстве Эмеренц всегда было нечто коварное, и чары ее действовали не сразу, а словно с оттяжкой.

— Только взвинчиваешь себя. И не пишешь, опять запускаешь работу. Почему не сядешь за машинку?

— Не могу. Устала. Тоскую. И ненавижу всех. Адель ненавижу.

— Устала, конечно, потому что убираешься, готовишь, бегаешь в магазин. А не выносишь никого, потому что ту, единственную, ищешь — и не находишь. Одна-единственная тебе нужна, но Эмеренц ушла, не вернется. Нет ее — и не будет больше, пойми же наконец! У тебя договоры, тебе работать надо, обязательства выполнять. И не будь ты такой смертельно усталой, давно бы сделала нужный шаг. Вся улица ждет уже его от тебя. Бродарич, мастер… А ты медлишь. Сделай же, Бога ради, этот шаг! Тебе ведь даже подсказывают, какой: из того дома приходили, намекали.

Я зажала уши, чтобы не слышать. Он подождал, пока немного успокоюсь, снял с вешалки Виолин поводок.

— Мастер почему ведь заходил? Потому что все здесь тебя любят, облегчить хотят тебе этот шаг, на который ты, собственно, решилась. Сделать только не хватает смелости. Чего ты боишься? Вот уж неразумно!.. Сама же говорила Эмеренц: в писательском труде не может быть замены, никто за тебя не напишет. Чего же ты стесняешься преемницу ей подыскать?.. И она тоже со временем привыкнет, освоится, поймет.

Собака терпеливо позволила прицепить поводок к ошейнику. Не радовалась, но и не артачилась. Соглашалась.

— Иди, пройдись с Виолой и договорись, пока другие не опередили.

— Не буду я договариваться, не нужна она мне. И Эмеренц не признавала ее, Адельку эту, жалела только.

— При чем тут Аделька?.. Адель сентиментальная, слабохарактерная, недалекая. С Шуту, вот с кем! Шуту, пока мы были в Афинах, прекрасно у нас со всем управлялась. Шуту — смелая, откровенная, не нюня, не размазня. И в работе неуемная, как ты сама. Она не подведет.

— Эмеренц!.. — воскликнула я с невольным отчаянием, которое навевала уверенность, что имя это уже никогда, никогда не придется произносить.

— Эмеренц больше нет, осталась Шуту. И хотя она никого не любит — эта способность не дана ей — зато другими незаменимыми качествами обладает. Шуту, если увидит, что ты ее ценишь, верной помощницей будет тебе до самой могилы. Ей ведь нечего тебя опасаться. Нет у нее никакой тайны. Заветной двери… А будет — не найдется таких сирен, чье пенье заставило бы ее эту дверь приотворить.

Дверь

Сны мои, как две капли воды, похожи один на другой. Одно и то же повторяющееся сновидение. Стою внизу на лестничной клетке, у толстого, непробиваемого стекла, укрепленного железным переплетом, и пытаюсь отомкнуть дверь. Снаружи, на улице — «карета скорой помощи», сестры, врач; их неестественно увеличенные стеклом лица в радужных ореолах, наподобие лун, глядят на меня.

Но ключ проворачивается. Тщетны все мои усилия.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Эринии — богини мщения в древнегреческой мифологии.

2

Автобиографический намек: длительное время Магду Сабо не печатали как неугодную режиму Ракоши.

3

Хайдушаг — восточная равнинная часть Венгрии.

4

В основе философского учения Гераклита Эфесского (конец VI — начало V в. до н. э.) лежала идея непрерывного изменения (известнейший его афоризм: «нельзя дважды войти в одну и ту же реку»).

5

Навсегда, навеки (фр.).

6

Стиль этого направления в искусстве конца XVI — середины XVIII вв. отличался некоторой вычурностью.

7

Подразумевается осада советскими войсками (1944) оккупированного немцами Будапешта.

8

Кошут, Лайош (1802–1894) возглавлял борьбу за независимость от Австрии и Венгерскую республику 1848—49 гг.

9

Имеются в виду законы о депортации, принятые в 1944 г. под давлением гитлеровской Германии.

10

Тадж Махал — мавзолей индийского султана Шах-Джахана, замечательный архитектурный памятник XVII в.

11

Пер Гюнт — неприкаянно скитающийся по свету герой одноименной драмы Генрика Ибсена (1828–1906).

12

Франциск Ассизский (1181–1226) — католический святой, проповедник любви к природе и тварям Божьим.

13

Местом действия в основанных на парадоксальных ситуациях пьесах Джорджа Бернарда Шоу (1856–1950) были нередко светские гостиные.

14

Гора Янош — одна из окружающих «зеленую» часть Будапешта над Дунаем, Буду.

15

Два официально отмечаемых события национальной венгерской истории: 15 марта 1848 г. произошла революция; в сражении под Шегешваром (1849) погиб один из ее вдохновителей, известный поэт Шандор Петефи (1823–1849).

16

Мурано — снискавший известность художественными изделиями из стекла город в Италии.

17

Медея согласно древнегреческому преданию убила собственных детей из мести изменнику-мужу, Язону.

18

«Энеида» — поэма древнеримского поэта Публия Марона Вергилия (70–19 до н. э.); песнь шестая повествует о нисхождении Энея в подземное царство.

19

Шли незримо они одинокою ночью чрез тени, через безлюдные Дита чертоги, пустынное царство (лат.). Пер. В. Брюсова. Дит — бог подземного царства.

20

Кёбаня — дальняя окраина Будапешта.

21

«Улисс» — роман ирландского писателя-модерниста Джеймса Джойса (1882–1941).

22

Тассо, Торквато (1544–1595) — итальянский поэт.

23

Гофман, Эрнст Теодор Амадей (1771–1882), Гауф, Вильгельм (1802–1827) — немецкие писатели-романтики, авторы гротескно-фантастических повестей и сказок.

24

Гераклион — порт на о. Крит поблизости от развалин города Кносса, центра древней эгейской культуры (третье тысячелетие до н. э.).

25

Филлер — мелкая разменная венгерская монета.

26

Канижская Доротея (ум. около 1532) — жена королевского наместника; после разгрома венгерского войска турками под Мохачем (1526) подбирала раненых и убитых.

27

«Каносса» — фигуральное наименование сдачи, компромисса (в Каноссе, замке в Италии, вымолил себе прощение отлученный от церкви и низложенный папой император Генрих IV; 1077).

28

Речь идет о Советской Венгрии 1919 г. и последовавшем белом терроре.

29

Агамемнон — полулегендарный царь Микен, предводитель древнегреческого войска под Троей.

30

Микены, центр доэллинской культуры, замечательны, в частности, циклопической кладки стенами с там называемыми Львиными воротами.

31

Модница, жеманница (нем.).

32

Гугеноты — преследовавшиеся в XVI–XVIII вв. за веру французские протестанты (кальвинисты).

33

Жионо, Жан (1895–1970) — французский писатель, певец близкой к природе крестьянской жизни.

34

Астра по-венгерски буквально — «осенняя роза», отсюда название венгерской буржуазно-демократической революции 31 октября 1918 г.

35

Унесенные ветром» — роман американской писательницы Маргарет Митчел (1900–1949).

36

Арпад (ум. около 907) — древний венгерский племенной вождь, родоначальник первой королевской династии.

37

Спарафучиле — персонаж оперы Дж. Верди «Риголетто», наемный убийца.

38

Ласло I Святой (около 1040–1095) — с 1077 г. король Венгрии из династии Арпадов.

39

Хорти, Миклош (1868–1957) — так называемый правитель Венгрии (1920–1945), фактический диктатор.

40

Карой IV (Карл I) — последний император Австро-Венгрии и король Венгрии (1914–1916), накануне распада «лоскутной» габсбургской империи предпринял запоздалую попытку переустроить ее на федеративных началах.

41

Франц-Иосиф (1830–1916) — император Австро-Венгрии.

42

«Авош» — служащий госбезопасности при Ракоши.

43

Арань, Янош (1817–1882) — один из виднейших венгерских поэтов.

44

Стихотворение Шандора Петефи.

45

«Наподобие Кориолана»: величественно, с достоинством (Кориолан — честный, благородный, хотя питавший роковые заблуждения герой одноименной шекспировской трагедии, 1607).

46

«Мартовской молодежью» именовались молодые предводители венгерской революции 15 марта 1848 г.

47

Альфельд — венгерское название Большой Венгерской низменности.

48

Нилашисты — члены венгерской фашистской партии «скрещенный стрел».

49

Шопенгауэр, Артур (1788–1860) — немецкий философ, утверждал трагический взгляд на жизнь.

50

Остров на Дунае в черте города, с парком.

51

Меттерних, Клеменс (1773–1859) — австрийский канцлер, в политике отличался расчетливым коварством.

52

Государственные награды вручались в зале венгерского парламента.

53

Пиаристы — монашеский орден; основывал и содержал многочисленные учебные заведения.

54

На улице Имре Мезё находился в Будапеште пантеон деятелей венгерского рабочего движения.

55

Подразумевается стихотворение видного венгерского поэта Эндре Ади (1877–1919), которое символизирует упорную, ежечасную борьбу с роком.

56

Высшие литературные премии в Венгрии присуждались 15 марта (в годовщину революции 1848 г.).

57

Брейгель, Питер (1525–4569) — фламандский живописец, мастер жанровых сцен.

58

Согласно древнегреческой мифологии люди от устрашающего вида и взгляда Медузы Горгоны навсегда застывали в неподвижности.

59

Вышеград — городок на Дунае, живописное место отдыха.

60

«Патерностер» — открытый непрерывно движущийся ленточный лифт (назван по аналогии с четками, перебираемыми при чтении молитвы «Отче наш»).

61

Амнезия — потеря памяти.

62

Мойры (в древнеримской мифологии — Парки) — три богини судьбы.

63

Атропос — одна их трех Мойр (Парок), перерезающая нить человеческой жизни.

64

Речь идет об эпической поэме Яноша Араня «Толди», повествующей о любви и злоключениях при королевском дворе ее главного героя, богатыря-крестьянина.

65

Имеется в виду сражение второй мировой войны (Хортобадь — степь в восточной Венгрии).

Content

Магда Сабо
Дверь

Дверь

Договор

Христово семейство

Виола

Друзья и знакомые

Поднос муранского стекла

Уборка старья

Полетт

Политика

Надори-Чабадуль

Киносъемка

То самое мгновение

Пост

Рождественский сюрприз

Акция

С непокрытой головой

Вручение награды

Амнезия

Шуту

Финал

Наследство

Примирение

Дверь

Примечания