Ринифе Анна Ивановна

Город забытых снов

Город забытых снов

Жизнь есть сон.

П. Кальдерон.

Сон разума порождает чудовищ.

Ф. Гойя.

Их было двенадцать. Двенадцать едва различимых силуэтов на фоне непроглядного мрака. Их присутствие заполняло все пространство, не оставляя свободным ни одного миллиметра, ни одного атома. Темнота лежала на их плечах курчавыми охапками грозовых облаков, обволакивала их одежды искуснейшими плащами из черного шелка, ниспадала с их лиц призрачной дымкой, обжигала из их глаз бездонными пропастями абсолютного знания.

Они сидели молча, не глядя друг на друга.

Самый темный из них фактически сросся с мраком. Его левая часть туловища была полностью окутана черным туманом, словно растворилась в нем, стала единым целым с материализовавшейся пустотой. Его лицо было спокойно, но глаза выдавали ноющую боль, которая застыла в своем апогее и никак не могла пойти на убыль в течение более сотни лет. Густые брови делали и без того выразительный взгляд пронизывающим насквозь. Темные волосы были зачесаны на пробор сбоку. Черные усы с опущенными вниз уголками завершали мрачный портрет. В этом лице было нечто демоническое, что одновременно и пугало, и притягивало, нечто сродни мудрости того, кто выжил, пройдя через ад, или безумства того, кто не стал спасаться, зная, что каждый носит свой ад в себе.

Напротив сидел мужчина с не менее живописными чертами. В его взгляде было что-то орлиное, лихорадочное, пробирающее до мозга костей. Он угрюмо смотрел в никуда, но, очевидно, был весьма доволен своим расположением, почитая за честь столь близкое соседство с черноусым. Уголки его рта были опущены, тонкие губы плотно сжаты. Однажды ему сказали, что нельзя прикасаться к идеалам, дабы их позолота не осталась на руках. Он хорошо помнил это и поэтому сидел молча, не уступая своему страстному желанию завести дружескую беседу.

Поодаль от этих двоих, раскинувшись в утопающем во мраке кресле, сидел аристократичный денди. Уложенные волнами волосы обрамляли высокий лоб. Томные глаза с поволокой выдавали завзятого кутейника и завсегдатого званых обедов, тонкого наблюдателя и острого на язык шутника. Тяжелый подбородок не лишал черты его лица мягкости и определенной романтичности. Его одежда значительно лучше сохранила краски, чем костюмы тех двух, застывших напротив друг друга, и являла собой настоящее произведение искусства, самым ярким пятном которого была зеленая гвоздика в петлице, пронизывающая темноту как дрожащее северное сияние в черном небе полярной ночи.

Недалеко от щеголяющего роскошным убранством джентльмена сидел более скромный мужчина. Он выглядел старше, носил усы и бороду. Строгий костюм не скрывал его полноту. Он был похож на университетского преподавателя или заслуженного госслужащего. Казалось, он попал сюда по ошибке. Легкая рассеянность время от времени отражалась на его лице, но она уступала место гордости, когда его взгляд мимолетом падал на денди. Он, несомненно, чувствовал свое превосходство, несмотря на неказистость фигуры и непримечательность одежд. И залогом этого превосходства могла быть только женщина, предпочетшая воробья павлину.

Прислонившись к стене, сидел еще один мужчина. На вид ему было за пятьдесят, на его худощавом лице отчетливо проступали скулы, усы тупоугольным треугольником высились над нижней губой, высокий лоб переходил в блестящую лысину. Его глаза были светлее, чем у остальных, но в них нельзя было не заметить боль невосполнимой утраты. Голова мужчины была опущена, поглощенный собственными мыслями, он не обращал внимания на обеспокоенно поглядывающего по сторонам юношу, сидевшего в нескольких шагах от него. Молодой человек плотно прижал руки ладонями к коленям, напряг спину, словно в ожидании удара, и, очевидно, пытался понять, для чего он здесь. В его больших карих глазах застыл страх. Но он не был испуган, это было естественное выражение его лица, словно предупреждение, останавливающее препятствие для тех, кто, намерясь заглянуть глубже, чем обычно, рисковал встретиться с абсолютным хаосом.

Укутанная в черный бархат, в углу сидела женщина с лицом Мадонны. Ее большие темные глаза смотрели с теплом, они контрастировали с маленьким ртом и тонким носом. Однажды, поддавшись азарту пари, она создала монстра, чья озлобленность не знала границ.

Справа от нее сидел пожилой мужчина с очень добрыми глазами. У него были крупные черты лица и темные брови. Уголки губ слегка приподняты в едва уловимой улыбке. Он сидел, с любопытством разглядывая свою компанию. Он узнал многих, но понимал, что они не имеют представления, кто он.

Еще дальше, у противоположной стены, сидел еще один мужчина. В черном сюртуке, с повязанным бабочкой платком на шее. У мужчины был длинный нос, вьющиеся волосы и глубоко посаженные глаза. В руках он держал высокий черный цилиндр.

За его спиной в самой темной части комнаты сидело три женщины, три нереиды, плетущие нити судьбы. Они были чем-то похожи друг на друга - большие задумчивые глаза, легкая улыбка над чем-то давним, мимолетным. У одной из них были волосы выше плеч и густая челка. Вторая была в летней шляпке с довольно большими полями и шелковым бантом. Третья абсолютно слилась с мраком. Только хрупкий силуэт на фоне всепоглощающей тьмы.

Было сложно сказать, как долго эти двенадцать находились в темноте - возможно, только несколько минут, а может быть, и целую вечность. С уверенностью можно было лишь утверждать, что подобное положение нисколько не тяготило их. Даже для беспокойного мальчишки с черными глазами эта ситуация не была испытанием, похоже, его поведение было для него абсолютно нормальным, по крайней мере, привычным.

Однако тягучее молчание было прервано. В темном пространстве открылась дверь, и на пороге появился мужчина в белом домино. У него на голове была высокая белая шляпа, а к жилетному кармашку тянулась серебряная цепочка от старинных часов. Лицо вошедшего не было чем-либо примечательно, но почему-то казалось, что он похож на кролика - вот-вот под шляпой задрожат длинные уши, вот-вот поблескивающие глаза станут раскосыми, вот-вот из-под тонкой верхней губы покажутся острые резцы.

Но человек в белом был серьезен. У него в руках была книга в черном переплете. По сути, тонкая тетрадка. Кролик молча протянул ее двенадцати.

Осень, рыжая как лиса на картинках детских книжек, взмахивала листьями и веселилась, словно разодетая мещанка на своем последнем в жизни карнавале.

Время ярмарок было в самом разгаре. Горожане нервно толпились у прилавков на площади, запасаясь овощно-корнеплодным провиантом на зиму. Один из больших мешков выпал из подъехавшего с продуктами грузовика, и ярко оранжевая, лишь местами покрытая черной землей, морковь покатилась по мостовой. Никто из стоявших в очередях не бросился ее собирать. Бесплатная морковка могла стоить места в очереди, а значит, около часа, напрасно потраченного времени. Нерасторопный водитель, занятый сгрузкой других мешков, не сразу заметил потерю. Только после обращенных к нему оханий хозяйственных бабушек, морковь была собрана и поставлена в ряд с другими корнеплодами.

Уже подходя к своему дому, Вера Павловна поняла, что все-таки ошиблась с расчетами. Четыре килограмма картофеля, килограмм лука, килограмм свеклы и кочан капусты были смешным уловом для простоявших в очереди больше часа, дабы сэкономить, но для пожилой женщины и эта ноша была слишком тяжелой. Она поставила на землю две сумки - по одной в каждой руке - и отдышалась. Сердце громко пульсировало в шее, во рту был металлический привкус. Вера Павловна сделала глубокий вдох. Кислород растекся по артериям. Голова закружилась. Многоэтажки вокруг задергались, словно их показывали по неисправному телевизору.

Женщине было некого позвать на помощь. Она жила одна, изредка вздыхая над черно-белой фотографией восторженного студента географического факультета, который, окончив вуз, отправился покорять горные вершины совсем не тех стран, о которых мечтал. Он ушел и не вернулся, словно его и вовсе не было в ее жизни. Словно они никогда и не были вместе, никогда не смеялись, не грустили, не любили и не мечтали. Словно прекрасный сон.

Вера Павловна подняла сумки и пошла по направлению к своему дому. Ей еще надо было успеть приготовить свежий салат из овощей. Она возьмет его вместе с апельсинами, когда пойдет в больницу, чтобы навестить внучку своей доброй знакомой. Теперь они вдвоем должны помогать друг другу, потому что во всем мире больше нет никого, кого бы волновала их судьба.

I

- Как спалось?

Вопрос медсестры звучал беспощадной насмешкой. Спать в палате для тяжелобольных было невозможно даже после дозы успокоительного. Здесь кто-то постоянно скрипел зубами, стонал и вскрикивал во сне. Внешне спокойные днем, ночью пациенты теряли контроль над собой, будучи атакованными демонами боли, тоски и одиночества.

У окна лежала обгоревшая во время пожара девочка. Ее лицо скорее было похоже на отвратительные цветы из коллекции дез Эссента, чем на лицо ребенка. Она не плакала, не жаловалась и не подавала никаких признаков жизни. Зато над ней ежедневно рыдали ее родители.

Рядом лежала сорокалетняя женщина с обожженными ногами. Она говорила, что случайно опрокинула на себя кастрюльку с кипящей водой, когда готовила ужин. Ночью она кричала и непроизвольно поднимала руки, словно защищая лицо от ударов. К ней никто не приходил.

Напротив стояла еще одна кровать. Она была аккуратно застлана больничным белым покрывалом. Вчера под ним еще неподвижно лежала женщина с черными глазами. Сегодня - гладкая пустота, готовая принять очередного пациента.

- Как спалось?

Лика посмотрела прямо перед собой и встретилась взглядом с огромными очками в максимальное число диоптрий. Толстые линзы были вставлены в грубую ярко-оранжевую оправу и закрывали почти половину лица женщины.

- Тебя переводят в другую палату, - усмехнулась медсестра, словно эта новость доставила ей большое удовольствие.

Лика была явно не настроена на поддержание дружеской беседы. Она ничего не ответила женщине, отметив про себя, что другая палата - это лучше, чем другое медучреждение. В ожоговое отделение она попала явно по случайности. Она не знала, когда и почему начался пожар, но помнила, как мужчина в спецодежде нес ее на руках из пылающего дома. Очевидно, он был горд своим поступком, или, по крайней мере, он считал, что принял единственно верное решение. Но она не просила ее спасать.

Пожар нарушил все ее планы. Из-за него ей теперь придется оправдываться перед Верой Павловной, перед врачами и усмехающимися медсестрами. Придется принимать решения и нести за них ответственность. Придется быть наедине со своей памятью и со своим гложущим изнутри ледяным одиночеством.

Шрам на запястье левой руки заживал, от огня остался лишь небольшой след на виске - на нее упало что-то горящее сверху, когда она уже была на руках пожарного, - но было все равно невыносимо больно. Болело где-то внутри, в неопределенном месте, в самой сути ее самой. От этой боли хотелось кричать и задыхаться в рыданиях, хотелось оцарапать все тело, только бы хоть немного заглушить это ноющее чувство.

А главное, пожар никак не повредил квартиру. Он просто не успел до нее добраться. Усилия сверхисполнительного пожарного не имели в итоге никакого смысла. Зачем он потащил ее вниз через огонь, если безопаснее всего ей было остаться дома, где она могла бы отстраненно наблюдать за происходящим из окна, пока ее кровь из раны на руке капала на пол.

Лику обдавало раскаленным жаром от одной мысли, что надо будет вернуться домой, в бабушкину квартиру. В квартиру, полную воспоминаний, в квартиру, где хранятся бабушкины вещи, где еще слышится эхо ее мягкого голоса. В квартиру, где она просидела ночь у гроба вместе с Верой Павловной. В квартиру, куда пришли незнакомые люди, закрыли бабушку деревянной крышкой, обтянутой фиолетовой тканью, и унесли ее прочь. Навсегда.

Оставаться там было невозможно. Гораздо проще было отыскать блестящее лезвие и воспользоваться своим шансом. Один шанс на тысячу. Один-единственный шанс встретиться с ней опять. В итоге она ничего не теряла. Она никому ничего не была должна. В этом мире больше не было людей, которым ее смерть причинила бы боль.

И вот теперь она валяется на больничной койке, а запыхавшаяся Вера Павловна носит ей апельсины. И все из-за пожара. Из-за пьяницы, заснувшего с сигаретой в зубах, или из-за любопытного ребенка, добравшегося до спичек, или из-за многодетной мамаши, оставившей включенный утюг на брюках своего мужа. Кто-то из этих людей решил ее судьбу, незаметно для самих себя, ответив на гамлетовский вопрос.

Дверь опять открылась, и очкастая медсестра оказалась возле Ликиной кровати.

- Как дела, соня? - Лике вдруг страшно захотелось увидеть глаза этой женщины, надежно спрятанные за толстыми линзами. - В больнице совсем нет мест. Абсолютно нет. Главврач сказал, что тебя можно выписывать, можно передавать тебя коллегам, - у Лики перехватило дыхание. - Но потом мы вспомнили, что в твоей районной поликлинике работает отличный психотерапевт, тебе надо обязательно поговорить с ним, он умнейший специалист.

Медсестра продолжала расхваливать врача, щебеча приторно-сладким голоском. Постепенно ее воркование перетекло в угол, к окну, и полилось над искалеченным ребенком.

Что ж, один психотерапевт был привлекательнее, чем целая армада из белых халатов, тщетно пытающихся разложить по полочкам Ликины мысли, вытащить на свет потаенные страхи и вселить безосновательную веру в светлое будущее. С одним психотерапевтом она как-нибудь справится.

Девочка закрыла глаза и натянула одеяло на лицо. Завтра она уже будет ночевать в бабушкиной квартире. Это было пострашнее любого психотерапевта.

***

Из отчета о проведении расследования причин возникновения пожара в доме по нижеуказанному адресу.

По предварительной оценке, причиной пожара стал поджег, совершенный на лестничной площадке второго этажа. Никто из пострадавших не взял на себя ответственность за происшедшее. Как свидетельствует дворничиха Г.К. Мирская, за несколько минут до начала пожара по дорожке к дому прошел молодой человек с рыжими волосами средней длины. Заходил ли незнакомец в вышеуказанный подъезд дома, неизвестно. Возгорание удалось быстро локализировать с помощью вызванной бригады пожарных.

II

Н

очь была беспокойной. В каком-то большом темном городе Лика металась от дома к дому в поисках чего-то очень важного. Чего-то такого, что было так же значимо, как жизнь. Она искала из последних сил, но люди не понимали, что она ищет. Не понимала и сама Лика. Она бежала, врывалась в незнакомые дома, как ураган, разбрасывала чужие вещи, рыдала и просила о помощи, кричала на в замешательстве глазеющих на нее людей, снова бежала и снова ничего не находила.

Первые лучи поднимающегося солнца наконец разбудили ее, и девочка почувствовала облегчение, осознав, что это был всего лишь сон.

***

Время тянулось, как смола при фильтрации через узкую воронку. Лика не знала, чем себя занять, она часами ходила по квартире из угла в угол, пытаясь заглушить рой ядовитых мыслей. Это не помогало. Девочка залезала с головой под одеяло и начинала считать прыгающих через забор барашков. Раз, два, десять, сто двадцать, мозг упрямо не желал отключаться.

Спустя два дня после выписки из больницы ей удалось ненадолго занимать голову раздумьями об учебе, ненаписанных эссе, не пройденных тестах, не выполненных заданиях. На горизонте отчетливо замаячила угроза вылететь из университета, и Лика геракловыми усилиями заставила взять себя в руки и хотя бы поверхностно вернуться к учебе.

Первый день в университете оказался на удивление не страннее обычного. Одногруппники перестали замечать молчаливую и безрадостную Лику еще год назад, уже в первом семестре. О причине отсутствия знали только некоторые преподаватели, и, хотя Лике казалось, что за ее спиной постоянно шепчутся, это было не так уж и страшно, потому что к насмешливым улыбкам в свой адрес она тоже давно привыкла.

Гораздо более пугающим неожиданно начал становиться предстоящий визит к психотерапевту. Чем больше Лика об этом думала, тем сильнее ей хотелось его проигнорировать. Но делать это было категорически нельзя. На этот раз Вера Павловна держала все под контролем.

Северный ветер обрывал остатки листьев и швырял их в прохожих. Идти ему навстречу было сложно, при каждом порыве приходилось замедлять шаг и опускать глаза. Лика вышла из подъезда и обернулась. Почти над самой ее головой зияла большая черная дыра. Это стекло, не выдержав объятий огня, вырвалось из оконной рамы прямо под ноги топчущихся зевак. Обшарпанно-коричневые стены рядом с рамой стали темно-серыми. Копоть поднималась языками вверх до четвертого этажа. "Словно сгнил у основания", - пришло в голову Лике. Это был единственный ущерб, нанесенный дому пожаром: горело что-то очень дымящее. Лика вздохнула, снова недобрым словом вспомнив пожарного, тащившего ее на руках в самое пекло. И кто только сказал ему, что она в своей квартире? Наверняка, без участия Веры Павловны не обошлось. Девочка поежилась. Да, теперь это ее квартира. Лика отвернулась и побрела навстречу ветру, то и дело сгибаясь под его лихими ударами.

В нескольких кварталах от дома забивали сваи. Их монотонный стук разносился эхом по всему району. Тихо, но настойчиво. Как бубнящий себе под нос священник с молитвой нараспев.

***

Невыносимо черные глаза рассматривали ее уже несколько минут. Они не выглядывали украдкой из-под опущенных ресниц, не останавливались на ней, как будто невзначай, они смело изучали ее с болезненным любопытством. Лика чувствовала, что в этих глазах бушует неистовая энергия, словно они были большими черными дырами Вселенной, поглотившими бесчисленное множество пульсирующих галактик, огнедышащих солнечных звезд и неустанно кружащихся вокруг друг друга планет. Под взглядом этих глаз было неуютно и почему-то стыдно, словно они видели насквозь, снимая слой за слоем, ткань за тканью, мышцу за мышцой, нерв за нервом, уверенно и напористо следуя к самой сути, к чему-то такому, чего, согласно учебникам по анатомии, вообще не должно быть в человеческом теле. Это не было попыткой составить психологический портрет Лики или разобраться в ее переживаниях. Глазам не было дела до причин ее поступка, это успокаивало и настораживало одновременно.

- Ты не выспалась. Тебе снятся кошмары? - ни с того ни с сего спросил доктор.

- Ну-у-у-у, бывает, - сконфузилась Лика.

- Никто точно не знает, что такое сон. Я думаю, это особое соединение наших мыслей, чувств, желаний, фантазий и страхов. Что же ты видишь во сне?

Лика чуть не захлебнулась в жидком обсидиане его зрачков. В чертах лица доктора было что-то цыганское, индийское и древнеримское одновременно. Огромные, чуть раскосые глаза были обрамлены черными ресницами и густыми бровями, делавшими взгляд особенно выразительным. Четко очерченные скулы и мягкая линия подбородка позволяли предположить, что в поклонницах у доктора недостатка не было. Удлиненный нос с горбинкой ничуть не портил общую картину, отлично вписываясь в непревзойденное соединение экзотических очертаний.

- Когда как.

Этот разговор не обещал ничего хорошего. Он был утомительным, он был бессмысленным, он был странным, потому что это странно рассказывать незнакомому человеку о своих не менее странных снах.

- Ну, иногда я вижу во сне бабушку.

- Что она хочет?

Опять тупик. Разве это был не хороший повод, чтобы пуститься в утешающе-наставляющие рассуждения о том, что подобные сновидения есть результат сильного стресса, и существует масса методик, как от них избавиться, дабы спать, как младенец. Но доктор не собирался ни утешать, ни успокаивать, ни объяснять, ни поучать. Казалось, он получил материал для своих практических исследований и сама Лика как человеческая единица интересовала его ровно столько же, сколько двадцатый спутник Юпитера заботит суетливую домохозяйку.

- Ничего. Я просто скучаю по ней.

- Что-то еще?

Похоже, это надолго.

- Ну, недавно мне снилось, что я что-то ищу. В абсолютно не знакомых домах у абсолютно чужих людей.

- Нашла?

Лика посмотрела на доктора с ненавистью. Как быстро из надоедливой занозы он превратился в злейшего врага.

- Нет.

- Что же может искать такая девочка, как ты?

Красивые обои. Наверно, он специально заказал в свой кабинет обои, чтобы пациенты могли хоть чем-нибудь отвлечься от его глупых комментариев. Цветочки с завитушками в стиле арт нуво. Мило.

- Так что же может искать такая девочка, как ты? - многозначительно повторил свой риторический вопрос доктор, сузив орлиные глаза и подавшись вперед к пациентке всем телом. - Да, что мы все ищем? - философски протянул врач, медленно откидываясь обратно на спинку стула.

Лика сидела молча и чувствовала себя абсолютно неуместной в сием неожиданно начатом монологе.

Тонкие черты лица доктора казались высеченными из мрамора. Девочка подумала, что, когда эта статуя начинает говорить, ее лик искажается, превращаясь в безобразную маску. И все из-за налитых обсидианом глаз, впивающихся в самые глубокие раны.

- Что сделает тебя счастливой? - не унимался психотерапевт.

У Лики не было даже приблизительного ответа. Здесь, перед врачом, как перед рентгеном, способным фиксировать ее сознание, она поняла, что абсолютно потерялась. Практически все время, на протяжении уже нескольких лет она думала только о прошлом. Снова и снова проигрывала в памяти отрывки самых разных событий, каждый раз убеждаясь, что ей нужно было поступить иначе, сделать или сказать что-то по-другому. Думать о будущем она не могла. Было слишком страшно. Она знала, что останется совсем одна. Никого, с кем можно поговорить, никого, кто помог бы, заболей она или останься совсем без денег, ни одной души, небезразличной к ее существованию. Она знала, что все будет именно так, она мельком подсмотрела свою жизнь в ускоренной перемотке, и подзаголовком этой серой истории было только одно слово - "одиночество". Лика смирилась, но думать о будущем она не могла. Особенно после смерти бабушки, когда "будущее", которого она так боялась, без стука вломилось в ее жизнь.

Доктор с любопытством разглядывал свою пациентку. Очевидно, в его практике были редки случаи, когда человек не знал, что бы сделало его счастливым. Он сидел за столом, как большой белый айсберг с черным орлом на самой вершине. Он был несокрушим и неминуем, как конец чего бы то ни было.

Дав Лике целую стопку сомнительных психологических тестов, врач принялся молча расхаживать по кабинету, заложив руки за спину. Бездумно отмечая галочками ответы, Лика умилялась "научности" такого способа определения ее состояния. Скрытый смысл всех вопросов был предельно понятен, и Лика смогла бы без труда манипулировать авторитетным специалистом, если бы только на нее не накатила волна полного безразличия.

Доктор небрежно взглянул на ответы, и, не проводя математических подсчетов всех "да" и "нет", вынес свой приговор:

- Мы будем встречаться каждую неделю в течение месяца, а потом подведем итог и решим, стоит ли нам продолжить наше знакомство. Что ж, всего шесть встреч, включая сегодняшнюю, - не так уж и много, - психотерапевт снова впился глазами в Лику. - Надеюсь, ты сможешь использовать это время с пользой.

Лика с готовностью кивнула. Хотелось как можно быстрее выйти из душного кабинета, но врач еще не закончил с разъяснением своих методов лечения.

- Почему бы тебе не вести дневник? - голос слишком непоколебимый для предложения. - Ты можешь писать обо всем, что тебя тревожит, обо всем, что для тебя важно, а, может быть, обо всем, что бы ты хотела забыть, - ни с того ни с сего подмигнул он. - Давай назовем его книгой прошлого. Ты научишься сама писать свою жизнь и поймешь, что прошлое может быть захлопнуто в любой момент, как бездарный бульварный романчик, как только тебе самой этого захочется. Оно не будет преследовать тебя, оно не будет тебя пугать. Ты должна пообещать мне, что каждую неделю, приходя ко мне, ты будешь иметь в дневнике новую запись, которую мы сможем обсудить. Ты обещаешь?

Предложенное лекарство было весьма сомнительным. Чем может помочь напрасная трата бумаги и времени? Однако это было намного лучше, чем стационарное лечение в клинике, и Лика пообещала.

На этом аудиенция у психотерапевта закончилась.

Лика выскочила из дверей кабинета, как из бани, заполненной фимиамом и горящим воском. Почему-то ей было трудно дышать и трудно думать.

Было ощущение, словно все время, отведенное для сеанса, доктор ставил на ней эксперименты. Жуткие, беспощадные эксперименты над ее сознанием. Он фактически ни о чем ее не спрашивал, но у себя в голове он уже разделил ее на кусочки, определил те фрагменты, что больше не пригодны для использования, и наметил план действий по их удалению. Ну уж нет. Лика не позволит врачу изменить себя. Пусть экспериментирует на мышах. Или кроликах. У мальчика, сидящего в очереди к педиатру, в руках шевелился кролик. Маленький. Рыжий. Живой. Сидящая рядом женщина отчитывала парня на чем свет стоит, она-то не знала, что, направляясь в поликлинику, ее сынишка прихватил в рюкзак домашнего любимца. Лика и кролик посмотрели друг на друга. Он сидел съежившись, не соображая, где он и почему его вдруг вытащили из привычной ему картины мира, сделав при этом еще и виноватым. Он бы отдал все морковки на свете, чтобы снова оказаться дома, в своей уютной клетке, где тепло и мягко, где нет незнакомцев, где все привычно и предсказуемо, из дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Но не тут то было. Мама кричала. Сынишка рыдал. Прохожие ухмылялись.

Лика вышла из поликлиники.

***

Где-то выла собака. Возможно, у соседей сверху. Или соседей снизу. Только вот почему кругом лес и старые трухлявые деревья? Лика словила себя на мысли, что она спит. Ее мозг давно научился время от времени не отключаться во время сна, и она могла обдумывать свои видения непосредственно во время их просмотра. Это было жутко. Потому что грань между сном и явью полностью стиралась. Потому что, как только Лике начинало казаться, что она управляет своим сном, ей тут же приходилось признать, что это он управляет ею. Деревья становились все толще, а вой все ближе. Под ногами с хрустом ломались сухие ветки. Над головой плотно переплетались голые сучья. Лике стало страшно. Споткнувшись о поваленное дерево, она остановилась и посмотрела вокруг. Внезапно вместо леса глаза наткнулись на пустоту. Абсолютный вакуум без признаков времени и пространства. Идеальная чистота небытия. Лика завертелась вокруг себя, пытаясь нащупать точку опоры. Она поняла, что падает. Кто-то чужой успокаивающе погладил ее по плечу. Доктор. "Все будет хорошо, - пообещал он. - Это совсем не сложная операция. После удаления этой ненужной части ей станет гораздо лучше". Лика уцепилась за поручни медицинского кресла и развернула голову в сторону человека, с которым разговаривал врач. Кажется, это бабушка. Или Вера Павловна. Кто-то из них подписывает протянутые доктором бумаги. "Не надо, пожалуйста", - застонала Лика, но близкого человека заслонили аспидные глаза. "Вырежем крошечный кусочек". Лика, вернее ее не спящая часть мозга, почувствовала себя преданной. Обида стала жечь глаза, и сидящая в хирургическом кресле Лика расплакавшись, проснулась. Холодный пот покрывал каплями все тело девочки. Она с облегчением осознала, что это был только сон и перевернулась на другую сторону. "Мне нельзя засыпать", - подумала она, но усталость не позволила ей зажечь свет и встать с постели. Как только глаза снова закрылись, Лика вновь оказалась в лесу. Здесь было так же пустынно и дремуче, как и в первый раз, но девочка больше не хотела из него выбираться. Сев на поваленное дерево, она покавыряла сухим сучком в покрытой листьями земле, прислонилась к широченной сосне и заснула.

***

Будильник монотонно возгласил о наступлении нового дня. Не успев толком проснуться, Лика зажмурила глаза и тяжело вздохнула. Обида из ее ночного кошмара вернулась, и теперь стала абсолютна реальной. Не нужно было заумных сонников, чтобы растолковать ее видение. Да, она никогда не вписывалась. Да, ее считали на такой, как все. Да, ее хотели бы изменить. Да еще этот чертов доктор.

Что ж, возможно, она сама не против измениться, но только куда более радикально, чем он может себе представить. Маленькой операцией здесь точно не обошлось бы.

Лика встала с кровати и побрела в ванную. Сегодня они с Верой Павловной должны сходить в агентство ритуальных услуг, чтобы выбрать и заказать памятник для бабушки. От мысли об этой миссии у Лики начиналась нервная дрожь в руках, к горлу подступал мешающий сделать вдох ком заглушенных рыданий. Ощущение всеобъемлющей пустоты из сна медленно перетекало в реальность. Единственным способом выдержать все это было закрыть дверь в свое сердце, свой разум, усыпить их, чтобы ни одна самая крошечная мысль не могла пробраться и свалить наотмашь так тщательно выстроенное из молчания и фатализма спокойствие. Это был Колосс с тонкими, как у цапли ногами, которые могли обрушиться в любую секунду от незаметнейшего прикосновения мельчайших крупиц боли. И тогда катастрофы избежать бы не удалось. Лика медленно вытерла полотенцем лицо. Глаза были пустыми, реальность не должна была проникнуть в сознание, не должна была там безжалостно атаковать еле держащегося на плаву Колосса. Хотелось где-нибудь спрятаться от всего мира, укрыться полотенцем как шапкой-невидимкой, сделаться маленькой как Дюймовочка, незаметной для глаз человека. Лика сидела в оцепенении на краю ванной и не могла заставить себя пошевелиться.

В квартиру вошла Вера Павловна. У нее был свой ключ уже около года, с тех пор, как бабушке в первый раз стало очень плохо, и ее отвезли в больницу. После этого бабушка дала Вере Павловне ключ, на всякий случай, до сегодняшнего дня женщина им не пользовалась.

Лика начала одеваться. Аккуратно прошлась по складкам на юбке, не спеша застегнула маленькие пуговицы на блузе, расправила цветастый платок на шее, надела свое красное осеннее пальто. Она одевалась, как делала это тысячи раз до этого, но что-то в ее движениях выдавало человека, который не знает, что и зачем он делает, который ведет себя, словно загипнотизированный, и одновременно отчаянно боится выйти из состояния гипноза.

Вера Павловна закрыла квартиру. Через несколько лестничных проемов, автобусных остановок и пешеходных переходов их ждали люди, для которых смерть была источником всех благ.

***

В бюро ритуальных услуг было сумрачно и прохладно. Казалась наивной сама мысль о том, что сюда может проникнуть свет. Шуршащий разноцветными ароматными листьями ветерок и еще греющее солнце остались далеко в ином мире, за дверями этого обдающего сыростью подвала с уложенными штабелями памятниками и неестественно яркими венками из искусственных цветов.

Заботливая консультант вкрадчивым шепотом рассказала о достоинствах и недостатках разных видов камня, показала несколько уже готовых памятников, спросила, есть ли у Веры Павловны с собой фотография, чтобы сделать с нее гравировку.

Какой из этих блестящих черных камней хотела бы видеть на своей могиле бабушка? Какие цветы должны быть рядом с ее портретом на памятнике? Насколько хорошо нужно знать человека, чтобы угадать с этим последним желанием? И можно ли вообще это сделать? Как глубоко надо проникнуть в мысли человека, в его чувства, переживания, чтобы найти ответ на такой простой вопрос: какой должна быть твоя могила?

Имеет ли это, в сущности, значение для кого-то еще кроме в растерянности топчущихся по бюро родственников? Или все это - лишь судорожные попытки исправить то, что не может быть исправлено, попытки, подстрекаемые совестью, нашептывающей об обидах, резких словах, постоянной нехватке времени, всем том, за что теперь отчаянно больно.

Со всех сторон на Лику смотрели глаза бабушек и дедушек, а иногда и совсем молодых людей. Одни портреты были сделаны удачно, другие, очевидно, гравировались с фотографий не лучшего качества. Наверно, в их жизни не было моментов, которые хотели бы запечатлеть на пленку их близкие. Но независимо от качества работы, все портреты обладали той удивительной чертой, которая, как утверждают, свойственна только лику Моны Лизы. Они следили за посетителями и за работниками бюро. Нельзя было бросить взгляд, чтобы не наткнуться на чьи-то глаза, добрые или не очень, радостные или, чаще, грустные. Все эти бабушки в платочках, дедушки в сверкающих боевыми наградами пиджаках, девушки с широко распахнутыми глазами, юноши с упрямой морщинкой на переносице, дети с невинными улыбками, все они лежат в земле. Год за годом, век за веком, слой за слоем, они лежат, молча, не жалуясь, не обвиняя, не осуждая, не существуя. К одним мы приходим, за одних мы ставим свечки, о других уже давно некому думать, они растворились во времени, словно их никогда и не было, словно они не жили, не чувствовали, не мечтали. У них даже не осталось могил. Они превратились в ничто. И вся земля под нашими ногами хранит в себе это ужасное ничто, к которому так или иначе ведут абсолютно все дороги.

Лике стало тяжело дышать. Жужжание гравировочной машинки походило на тысячи острых игл, просверливающих пустоты в ее сознании.

Наконец, она определилась с формой памятника, Вера Павловна расписалась в каком-то документе, и женщина с девочкой вышли на улицу. Солнце по-прежнему улыбалось теплыми лучами. Листья по-прежнему играли в салочки, вытанцовывая все возможные па. Ничего не изменилось. В этом мире вообще что-то редко меняется, по крайней мере, смерть человека точно не входит в число событий, из-за которых здесь может что-то измениться.

***

Вечер был тихим и душным. Домашние задания были сделаны, и до того момента, как можно будет наконец попробовать уснуть, катастрофически не хватало какого-нибудь занятия. Лика открыла шуфлядку письменного стола и, порывшись в ней немного, достала нетолстую тетрадку в черных обложках. У нее было таких несколько: одна томилась под грузом формул высшей математики, которую невесть зачем принято покорять на филологическом факультете, участь второй была более завидна - в ней аккуратно записывались лекции по мировому искусству. Третьей предстояло стать дневником, странной книгой прошлого, как назвал ее врач. Еще одна, последняя, оставалась пока что лежать невостребованной под стопкой конспектов, дожидаясь своего времени.

Почему этот впервые увидевший Лику человек решил, что она боится своего прошлого? Скорее, она боится своего настоящего, в котором она осталась одна. И зачем ей нужно вспоминать свое прошлое, разве ей не достаточно больно?

Лика захлопнула зияющую белой пустотой тетрадку и отшвырнула ее подальше обратно в шуфляду. Остаток вечера был утоплен в трех кружках чая и мыльной телеопере.

III

Л

ике было душно и неудобно в собственной постели. Было странное ощущение невесомости, которая одновременно была очень тяжелой, давившей на грудь и голову. Где-то над девочкой завис огромный круглый сгусток воздуха, как чеширский кот над Алисой. В шаре происходило какое-то движение, вился и собирался в охапки серо-белесый туман, из которого постепенно стали вырисовываться знакомые черты. Это была бабушка, ее лицо, доброе и приветливое. Она слегка улыбалась, практическими одними глазами, немного покачивалась в абсолютно пустом пространстве и смотрела, смотрела, смотрела....

Будильник ворвался в это колышущееся пространство потрескиванием электрических разрядов. Контуры дорогого лица начали расплываться, тишина разорвалась в клочки нервных пиканий. Сон ушел, и его место заняла напряженная неуверенность.

На улице уже начали забивать сваи. Техника планомерно передвигалась из квартала в квартал, подбираясь все ближе к дому Лики. Теперь их стук был отчетливо слышен и в квартире. Девочка заварила чаю и сделала бутерброд. Вода в кружке тряслась в такт ударов. Лика сделала несколько глотков и поставила чашку в раковину.

Во дворе грохот был еще сильнее. Новостройка становилась на ноги на площадке через дорогу, и шум, сопровождающий ее рождение, был похож на пульс огромной серой сущности, постепенно окутывавшей весь город.

Пройдя несколько кварталов, Лика спустилась в метро.

Конечная станция. Одни поезда приходят сюда, чтобы выгрузить всех своих пассажиров и уйти пустыми куда-то во мрак, куда простому смертному без удостоверения работника метрополитена не пробраться. Другие наоборот появляются из этого мрака, чтобы забрать нетерпеливых пассажиров и отправиться в путь. Иногда эти пустые поезда не открывают дверей. Диспетчер убедительно объясняет в трещащий громкоговоритель, что поезд по маршруту следовать не будет. Вагончики начинают свое движение и убегают в ту сторону, откуда только что появились. Похоже, в их веренице нет разницы между концом и началом, первый превращался в последний, а последний - в первый, принимая на себя заботу тащить весь состав.

Пришедший поезд был тоже не гостеприимен. Лика подняла глаза и обомлела от удивления. В пустом вагоне за закрытыми дверями сидел мужчина. На нем не было униформы рабочих метро. Он сидел, опершись локтями о спинку сиденья с видом человека, у стоп которого лежит весь мир. Незнакомец заложил ногу на ногу, небрежно откинув полу своего плаща. Это движение сопровождалось величественным покачиванием его вьющихся спиралями ярко-рыжих волос.

Поезд тронулся, но человек остался. Он перемещался из вагона в вагон, при этом оставаясь в той же непоколебимо ленивой позе. Когда поезд набрал скорость, и вагоны начали мелькать так быстро, что в них нельзя было что-нибудь рассмотреть, силуэт рыжеволосого мужчины превратился в большое огненное пятно, летящее вместе с составом.

Следующий поезд, а может быть, и этот же самый, пришел через несколько минут. Коричнево-черно-серая масса с редкими вкраплениями ярких красок бросилась к сиденьям в вагоне. Волнение оказалось напрасным. Мест хватило всем желающим. Лика присела на край сиденья. Справа от нее изучал газету дядечка с дипломатом на коленях. Его абсолютно не смущало то, что формат газеты в несколько раз превышал расстояние между его соседями. Слева объемная женщина с ярко-желтым платком на шее что-то возбужденно обсуждала со своей спутницей, закутанной, несмотря на плюсовую температуру, в лисий мех. В другом конце вагона сидела мама с ребенком. У девочки в руках был воздушный шар в виде цирковой лошадки - белой, с украшенным золотыми нашивками нарисованным седлом и кисточкой на голове. Мама разговаривала с кем-то по телефону, пытаясь перекричать шум дребезжащего поезда, а девочка гладила надувную резиновую лошадку, закрепленную на палочке, и улыбалась.

Лика почувствовала, как к ней подкрадывается уже знакомое, но все еще странное чувство, когда до боли хочется прикоснуться к человеку, хочется положить голову на плечо сидящего рядом - будь то дядечка с газетой или тетенька в шарфе. Лика скрестила руки и закрыла глаза. В одном из романов осужденные на смерть хватались за траву, чтобы ощутить в своих объятиях хоть что-нибудь, кроме пустоты. Наверно, ее чувство было предтечи подобных попыток.

Поезд успокаивающе посвистывал, словно сдувая нахлынувшее сумасшествие. Перед глазами возник образ маленькой девочки, сидящей на деревянном полу в пустом деревенском доме. Девочка увлеченно следила за игрой двух солнечных зайчиков. В ее руках было маленькое зеркальце и большой охотничий нож. В лучах пробравшегося через окно солнца оба предмета создавали на стене светлые блики - один поменьше, второй побольше.

Вдруг двери в комнату открылись. Начали входить какие-то люди в черном. Их было много. Они несли гроб. Девочка замерла на полу, на стене застыли солнечные зайчики.

Лика открыла глаза. Ночные кошмары уже стали для нее привычными. Что ж, теперь добавились дневные. Дядечка с дипломатом все еще мял в руках газету. Место тети с шарфиком занял мальчик с рюкзаком. Стоящие перед Ликой люди стали пробираться к выходу, открыв тем самым пассажиров, сидящих напротив. Рядом с парой флиртующих подростков сидела девочка примерно одного возраста с Ликой. У нее были естественные белые волосы, фарфоровая кожа и выразительные серые глаза. Девочка захлопнула маленькое круглое зеркальце, в которое она, очевидно, сочла нужным заглянуть, несмотря на отсутствие макияжа на своем лице, и посмотрела на Лику. Их взгляды встретились, и Лика смущенно опустила глаза. Девочка небрежно бросила зеркальце в небольшую сумку через плечо и направилась к дверям вагона. Она оказалась ниже Лики, выглядела хрупкой и невесомой. С грацией порхающего призрака девочка вышла из вагона и растворилась в толпе. В искусственном освещении метрополитена ее волосы казались серебряными.

***

Нож был отобран, зеркало было спрятано. Ребенка подняли с пола и унесли от греха подальше в дом к соседке, где он и должен был находиться, если бы озадаченная женщина в суматохе не упустила из виду эту проворную маленькую девочку, ускользнувшую домой.

Хоронили дальнюю родственницу, ворчливую одинокую старуху.

Здесь было некому приносить соболезнования, потому что никто не чувствовал утраты. Здесь не было искренних слез и болезненных воспоминаний. Здесь каждый хотел как можно скорее закончить с неизбежным долгом и оставить покойницу почивать с миром. Священник дымил фимиамом, удушливый запах поднимал волнами страх в сгорбившихся у стенки людях. Они думали, что надо будет заранее выбрать место на кладбище и, наверно, можно заказать памятник, и следовало бы больше откладывать на черный день, и не съела ли моль припасенное на сей скорбный час платье, и как оно все будет, ведь жизнь так страшна.

Проведя все необходимые обряды, гроб с покойницей опустили в землю и засыпали коричнево-черной массой из песка, чернозема и корней розовых кустов. Добрые и богобоязненные соседи, возможно, еще придут сюда на церковные праздники, чтобы скосить траву, положить освященное яблоко или искусственный букет. Не потому, что они любили находящегося под их ногами человека, а потому, что так надо. Потому что могила человека - это святое место.

Через пятнадцать лет огороженный темно-синим металлическим забором квадратик земли на кладбище будет выглядеть вполне ухоженным, в отличие от дома, в котором проходили похороны. Он будет оставлен, разграблен и заброшен. Грушево-яблочный сад зарастет травой, старые трухлявые деревья пошвыряют свои сухие ветки на крышу избушки. Когда-то приветливая, она будет мертва и обречена на постепенное разложение. Она исчезнет, растворится, словно ее никогда и не было, точно так же, как и жившие в ней люди.

***

Написав два пропущенных теста, проспав три скучнейших лекции и посидев пару часов в библиотеке, Лика, наконец, вышла из университета. Ей абсолютно не куда было спешить, и, будь ее воля, она ни за что не вернулась бы в бабушкину квартиру, но больше идти было некуда.

Прошел дождь. Асфальт сверкал, как самоцветы, радуясь тому, что и его черная поверхность в кои то веки наполнена красками, не хуже какого-нибудь озера. Солнце, определенно, забавляла такая необоснованно проснувшаяся павлинья гордость, но оно позволило себе вдоволь наиграться с этим серым и невзрачным. Было то время суток, когда оно находилось ровнехонько на линии горизонта, и оторвать глаза от асфальта было просто не возможно. Отблески от луж ослепляли, горели неистовым светом. Прохожие шли, опустив головы, натыкаясь друг на друга, морщась и щурясь. Неразберихи в общую картину добавлял сильный ветер.

Выйдя из метро, Лика, как обычно, не стала дожидаться автобуса, и пошла пешком. Три остановки - это еще десять-пятнадцать минут отсрочки до неминуемого. Уже больше месяца девочка возвращалась в пустую квартиру, но все равно не могла к этому привыкнуть. Не могла не ждать на пороге близкого человека, не могла не искать глазами бабушкин силуэт в темном окне, где раньше гостеприимно горел свет. Не могла не хотеть еще раз услышать ее одновременно ласковый и встревоженный голос. Было странно думать, что врачи, назначившие Лике принудительное лечение, действительно верят в то, что эту боль можно вылечить. Да еще загадочный доктор со своим нелепым предложением. Хотя девочка вполне могла проследить ход мыслей специалиста. Ей, конечно, не с кем поговорить, она, абсолютно естественно, держит все наболевшее в себе, и монолог с тетрадкой поможет ей отпустить прошлое, разобраться в себе и увидеть перспективы на будущее. Вот только Лика не хотела ни с кем ни говорить, ни делиться своими чувствами. Она никогда не была одним из тех людей, кому становится намного легче после того, как они поплачутся в жилетку товарищу. Да, у Лики не было товарищей, способных выслушать, но они ей были не нужны. Да, ее прошлое стало преследующей ее химерой, но она не готова его зачеркнуть. И дневник ей ничем не поможет, он не вернет родителей, не вернет бабушку и даже не накормит пустоту вокруг и внутри ее.

После дождя в воздухе пахло осенней листвой - желтой, красной, коричневой. Несмотря на ветер, было тепло. Казалось, лучи солнца дотягивались до самых глаз, кололи их, резвясь, купались в искрящихся лужах, гладили мокрый асфальт.

Напротив Лика увидела, как ей показалось, знакомую фигуру. Из-за солнца нельзя различить лицо. Кажется, это мальчик, на голове у него натянут капюшон. Мальчик остановился на пешеходном переходе, посмотрел налево и твердо зашагал по дороге. Лика пыталась вспомнить, где она могла видеть этого подростка. Ее размышления были прерваны визгом тормозов. Там, где только что шел мальчик, теперь стоял сопящий автобус. Мальчик просто не мог не заметить его приближение, наверняка он подумал, что машина остановится и спокойно начал переходить дорогу. Или может быть, он не остановился из принципа, ведь по правилам дорожного движения транспорт пропускает пешеходов. Но никогда не стоит идти против воли массы.

Час-пик. Толкаясь и бранясь в тесноте, люди возвращались с работы, чтобы, наконец, сесть у телевизора с тарелкой лапши и забыть обо всех горестях. Сейчас они, один за другим, выходили из автобуса, не по своей воле став соучастниками преступления. Люди обступили автобус и лежащее на дороге тело ребенка. Водитель с раскрасневшимся лицом звонил в скорую и полицию, проклиная тот день, когда его выгнали из института, и он пошел на курсы шоферов.

Лика неуверенно подошла к толпе. Судя по тому, что никто не пытался предпринять каких-либо реанимационных действий, подросток был мертв. Тело распласталось на дороге, руки и ноги были изогнуты в неестественной позе, капюшон упал с лица. Рядом лежали слетевшие с головы наушники, из которых все еще доносилась музыка. Над всхлипами и оханьями прохожих разносилась негромкая мелодия, на которую никто не обращал внимания.

Все происходящее казалось гротескной пародией на реальность. Лика подошла чуть ближе и заглянула в лицо жертвы. На земле лежала Девочка с Серебряными Волосами.

Лика застыла, как парализованная. Только когда вой приближающейся сирены достиг ее нервов, словно лезвие пилы, она отпрянула прочь и быстро зашагала домой.

***

- Ты знаешь, кто я.

- Нет, - ответила Лика.

- Ты знаешь, кто я, - настойчиво повторила Девочка с Серебряными Волосами.

- Ты умерла? - спросила Лика.

- Ты меня убила, - улыбнулась Девочка и начала таять в воздухе. Очень скоро от ее осталась только серебряная дымка, как осенняя паутина, усыпанная капельками сверкающей росы. Сквозь эти бриллианты начали просвечиваться солнечные лучи. Где-то был рассвет. Это было удивительно красиво. Лика подставила лицо под тепло лучей, но почему-то не почувствовала их прикосновения. Все происходящее было захватывающим фрагментом реальности, которой Лика не принадлежала. Ее не было в этой чудесной картине, она была зрителем, которому не суждено по достоинству оценить всю прелесть нарисованного мира. Девочке показалось, что ее обманули, стало грустно. Солнце взошло, и предрассветное серебро раннего утра расплавилось в сплошное белое пятно. Все исчезло. Лика проснулась. В каком-то сером невзрачном лесу. Возле сухого поваленного дерева. Где кто-то тихо пел колыбельную.

***

Нож был отобран. Зеркало было спрятано. Ребенка подхватили на руки и отнесли к соседке. Девочка плакала. Она испугалась. Она сделала что-то плохое, но не знала что. Она думала, ее накажут. Каждая молекула воздуха была пронизана детским плачем. Только ребенок плакал на этих похоронах. Ведь она испугалась. Нет, не черного гроба. Откуда ей знать, что несут эти взрослые в дом. Чего-то большего. Чего-то необъяснимого. И этому горю не было конца.

Маленькая девочка не хотела ни играть, ни есть оставленные соседкой конфеты. Она сидела, зашившись в углу незнакомого дома, оставленная всеми, наказанная за что-то ужасное. И тут появилась бабушка, добрая бабушка, всплеснувшая руками, увидев заплаканного ребенка на полу. Бабушка отнесла ее домой, накормила и, уложив спать, рассказала сказку. Бабушка победила это страшное, она не впустила его, она не знала о нем.

Засыпая под колыбельную бабушки, Лика проснулась в своей квартире. Она открыла глаза, но заветное ощущение того, что это был лишь сон, не пришло. Она подождала еще минуту и еще минуту. Ничего. Что-то страшное из ее сна вырвалось наружу, и рядом больше нет бабушки, чтобы защитить от него.

Окончательно убедившись, что облегчения ждать неоткуда, Лика поднялась и пошла искать спасения у крана с холодной водой. Примостившись на край ванны, девочка разглядывала себя в зеркале. В голове болезненно копошились какие-то мысли, не желающие формироваться в одну четкую идею. Лика почистила зубы и пошла на кухню. Йогурт для завтрака приказал долго жить еще вчера, но она забыла зайти за свежим в магазин. Заботливая Вера Павловна постоянно приносила девочке что-нибудь из своих кулинарных экспериментов, не претендующих на особую оригинальность. В фактически пустом холодильнике была обнаружена миска с салатом из овощей. Лика потянулась в шуфляду за вилкой, но внезапно отдернула руку. В отделение для вилок случайно попал нож. Наверно, она бросила его туда вчера, не заметив. На порезанном пальце выступила кровь.

Лика яростно швырнула салат в раковину. Капля крови стала последней каплей в ее чаше терпения. По щекам побежали слезы. Сдерживаемый внутри огонь вырвался из оков, как обжигающая лава проснувшегося вулкана. Лика задыхалась от приступа слез. Ее плечи судорожно тряслись, а ногти впивались в кожу. Призрачный образ пьяного отца, смерть родителей, роль "белой вороны" в школе, насмешки, непонимание и одиночество, одиночество, одиночество. Вся жизнь словно бессмысленные странствия в сумрачном лабиринте. Вся жизнь ошибка. Ни одного правильного поступка, ни одного верного шага. Колосс рухнул наотмашь. Лика больше не могла себя сдерживать. Боль сжимала ее легкие и с тихим хрипом выходила наружу.

Обессилев от атаковавшей истерики, Лика опустилась на табурет. Девочка прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.

Пустота вокруг была невыносима. Она звенела, впиваясь в нервы как голодный хищник. Еще секунда - и или голова, или сердце взорвутся, разлетевшись на микроскопические кусочки.

Лика сорвалась с табуретки, вытащила из шкафа свой школьный рюкзак, сбросив при этом на пол пару коробок с обувью, затолкала в него кошелек и паспорт, умылась, бросила на себя мельком взгляд в зеркало в ванной, оделась, подобрав с пола оставленное там вчера вечером пальто, и отправилась на вокзал.

***

Три часа в автобусе и два километра пешком по песчаной дороге - и Лика оказалась в деревне, где раньше жила ее бабушка.

Кругом стояла тишина. Деревянные дома с облезшей краской выглядели больными и обиженными на весь мир. По некошеной траве во дворах можно было догадаться, что во многих из них никто не живет.

На одной из покосившихся лавочек сидели две старушки. У них Лика и узнала, где находится заброшенный дом, в котором она ребенком проводила каждое лето.

Трава здесь была по пояс. Крапива, полынь и даже занесенные невесть откуда сюда папоротники были в самом соку, несмотря на конец осени. Отсутствие человека с его извечной склонностью к порядку, стало для этих зеленых хозяев территории залогом абсолютной свободы.

Земля была устлана гнилыми яблоками. Они лежали сплошным слоем, одно на одном, местами уже превратившись в вязкую коричневую кашицу. Год был на редкость урожайным. Правда, ни у кого в этой покинутой людьми деревне не возникло мысли преодолеть заросли растений, чтобы пробраться в сад, и наливные яблочки, которые спели здесь каждое лето, и в этот раз остались никем не попробованными.

Сейчас они хлюпали под ногами как болотные кочки, и от земли поднимался сладкий запах.

На крышу дома легла тяжелая ветка. Скорее всего, ее сломило ветром во время одной из гроз. Засохшие длинные суки, спускающиеся до самого низа костлявыми щупальцами, полностью закрывали два окна. Было странно, что крыша выдержала и дом устоял.

Лика стала пробираться к дверям. Через жгучую крапиву и цепляющиеся за ноги колючки лопухов. Десятки этих крошечных ежей хватались за одежду, приклеивались к ней мертвой хваткой, норовили допрыгнуть до волос. Лика с опаской вглядывалась в заросли под ногами, боясь наткнуться на пригревшуюся на солнышке гадюку. На то, чтобы преодолеть расстояние в несколько метров, ей потребовалось больше десяти минут.

Уже у самых дверей Лика услышала за своей спиной чье-то частое дыхание. Страх сразу же сковал все тело, и девочке пришлось приложить немалые усилия, чтобы повернуться. Перед ней стоял огромный пес. Он был выцвевше серого цвета, со свалявшейся шерстью. Ужасно худой. Его глаза не были похожи на глаза тех собак, которых Лика видела раньше. Ей всегда казалось, что у собак сверхчеловеческие глаза, в них сложно смотреть, потому что становится стыдно. У этого пса глаза были неживые, тусклые, как два погасших угля. Пес смотрел на Лику с явной враждебностью, он подходил ближе и рычал. Бежать не было смысла. Девочка вспомнила о купленном на вокзале бутерброде и потянулась к рюкзаку, чтобы покормить животное. Пес злобно залаял, и Лика застыла в своей неуклюжей позе.

Вдруг на траву между девочкой и псом выскочил заяц. Большой, коричневый и шустрый. Он метнулся перед самыми зубами собаки и заскакал прочь. Пес рванул с места как вставшая на дыбы лошадь. Через секунду ни его, ни пушистого спасителя не было видно.

Лика вздохнула с облегчением и направилась ко входу в дом. Замок на дверях был выломан местными пьяницами, кормящимися за счет собственной беспринципности. Лика открыла осевшую дверь и вошла внутрь. В доме было сумрачно и холодно. Много лет здесь не разжигали печь, из-за упавшей ветки дерева сюда почти не проникал солнечный свет. Деревянный пол поскрипывал, при каждом порыве ветра скрипела и крыша, напоминая о постоянной угрозе своего крушения.

С иконы в углу и черно-белых фотографий в рамке на стене свисала паутина. Все было в пыли.

Лика обошла весь дом, то и дело боязливо поглядывая на потолок. Оставаться здесь на ночь не хотелось. Но в такую глухую местность автобусы ходят только несколько раз в неделю. Вернуться в город можно будет только завтра. Подумать только, Лика помнила, что маленькой ей с мамой приходилось ехать к бабушке в битком набитом автобусе, где свободное сидячее место было непозволительной роскошью.

Девочка уже жалела о своей затее. Ее положение напоминало миссию сказочных Иванушек-дурачков, которые отправлялись за семь морей, чтобы найти то, не знаю что. В пустом доме, погребенном в куче гнилых яблок, искать было нечего.

Лика присела на корточки. По крайней мере, теперь она точно знала, что той девочкой, пускающей солнечных зайчиков, была она сама.

Около двух часов прошло в бесцельном хождении по периметру дома. В деревянном шкафу стояли тарелки - фарфоровые и железные, тут же лежали заржавевшие вилки, ложки, ножи. Вся кухонная утварь доживала свой век, будучи аккуратно сложенной, составленной, развешенной. Значит, здесь мародеры не надеялись чем-нибудь поживиться. Другая картина была в спальне. Тут все было вверх дном. На полу валялись шуфляды, старая одежда из вдоль и поперек обследованного шкафа, битое стекло. Очевидно, пришедшие сюда не нашли здесь ничего полезного для себя и поэтому решили хотя бы выместить злость на всем, что попадало под руку.

Посидев немного над пожелтевшими бумагами, в которых не оказалось ничего интересного, Лика зашла в кладовую. Но и тут ее ждало разочарование. В носу защипало от сильного запаха сырости и плесени. Содержимое огромных старых сундуков, в которых раньше хранили зерно, было скудно: старая, полусгнившая обувь, непонятные железяки, бывшие когда-то деталями каких-то механизмов, настенные часы с маятником, поржавевшие и с облупившейся краской, несколько пыльных стеклянных банок, запасенных для варенья. Ничего, что могло бы объяснить ее сегодняшний порыв отправиться в Богом забытую глушь.

Что делать дальше Лика не знала. Заряд мобильного, которым она пользовалась как фонариком, заканчивался. На улице было еще более менее светло, но в доме сумерки уже сменялись ночной темнотой.

Неожиданно девочка услышала тихий стук. Кто-то снаружи стучал в оставленную практически нараспашку открытой дверь. Лика вышла в веранду. В существе, стоявшем за порогом, можно было с трудом распознать человека. Он стоял в плаще-дождевике, с натянутым на глаза капюшоном, в резиновых сапогах. Для полного комплекта ему не хватало разве что удочки. Человек поздоровался и попросил разрешения войти. Это звучало странно, потому что Лика абсолютно не чувствовала себя хозяйкой этого пустого дома, который и домом-то было уже сложно назвать.

Не успела Лика ответить, как с пришедшим уже усиленно здоровался неизвестно откуда подоспевший второй мужчина. Он объяснил, что приехал к бабушке в гости, а та видела Лику и подумала, что девочка захочет уехать домой сегодня, не дожидаясь автобуса, вместе с ним на машине. За этим к дому и послали Ивана Арсеньевича, но парень решил сам предложить свои услуги. Все время, пока подоспевший нес эту тираду, Иван Арсеньевич смотрел на него с неприкрытой ненавистью, которой было невозможно отыскать разумное объяснение. Подоспевший взял первого гонца за плечи и, развернув от двери, вытолкал его в сад. Незнакомец в плаще, молча повинуясь, побрел по заросшей дороге в деревню.

Странный гость, хоть и был приятнее угрюмого Ивана Арсеньевича, доверия не внушал. Он был молод, симпатичен и обаятелен. Все это перечеркивалось тем фактом, что именно его самодовольное лицо Лика видела в метро, в одной из своих дневных "галлюцинаций".

Но перспектива заночевать в холодном темном доме, в который в любой момент могли забраться на "вечеринку" местные работники ножа и топора, была хуже любой другой авантюры.

Красный джип стоял на песчаной дороге у самых зарослей. Очевидно, знакомства с заботливой бабушкой не предполагалось. Лика села на переднее сиденье машины. Ее спутник весело нажал на газ.

Молодой человек изо всех сил пытался завязать беседу, он что-то говорил о себе, потом начал приставать с расспросами к Лике. Он вел себя как ребенок, чье невинное любопытство позволяет докапываться до самых заветных человеческих тайн.

Расстояние, на которое автобусу потребовалось три часа, красный джип преодолел за полтора. За это время, конфузясь и увиливая от прямых ответов, Лика рассказала новому знакомому всю свою жизнь. Он сокрушительно вздыхал, кивал головой, поддакивал и всем своим видом говорил, что относится к типу людей, у которых любая история в одно ухо влетает, во второе вылетает. Только на это и оставалось надеяться.

Рыжий довез Лику до самого ее дома, рвался проводить до квартиры, но потом успокоился и уехал. Девочка опасалась, что без просьбы дать телефон дело не обойдется, но парень и не заикнулся об этом. Он исчез, не оставив никаких нитей, которые могли бы опять свести их вместе. И это было хорошо. Это принесло облегчение.

***

К своему счастью, Лика провела ночь в своей квартире. Но ночь все равно была страшной. Ей снился серый пес с текущей между зубами слюной, он рычал, рыл лапами землю, а потом жалобно просил человеческим голосом: "Разреши мне войти".

Лика проснулась совсем разбитой. В голове был туман, глаза опухли.

Ясности мыслям совсем не добавляло снова начавшееся "тук-тук-тук" за окном. Монотонный грохот свай сопровождал ее теперь каждое утро, каждый день, пока рабочие в поте лица трудились над возведением нового дома в нескольких десятках метрах от ее собственного. Это был один из многих домов, которые вырастали со скоростью света, дабы принять в свои холодные панельные объятия новых жильцов. Как рассказывали бабушки на лавочке у подъезда, фундамент одного из таких домов поставили на захоронении времен второй мировой войны. Ни архитекторы, ни проектировщики, ни строители не могли предвидеть, что именно в этом месте фашисты закапывали тела своих жертв. Да мало ли таких скрытых кладбищ по всему городу - не останавливать же из-за этого строительство. Тем более что сваям все равно, куда их заколачивают - будь то плодородный чернозем, рассохшийся песок или куча крошащихся костей.

Лика вздрогнула от звонка в дверь. Трудно вспомнить, когда он звонил в последний раз. Это Вера Павловна. Добрая женщина принесла Лике завтрак. Было сложно определить вкус румяных блинчиков и багряного малинового варенья. Все казалось одинаково пресным. Вода в кружке дергалась, словно удары, разносящиеся на улице, предназначались ей.

Тук-тук-тук-тук. Звук проникал сквозь оконное стекло, сквозь воздух, стены соседних домов, квартиры живущих в них людей, их мебель, вещи, души. Тук-тук-тук-тук. Эхо заполняло собой все пространство, заставляя птиц нервно молчать на ветках, а прохожих глубже втягивать шею в плечи.

Лика вымыла посуду и стала одеваться. Вера Павловна ждала ее, чтобы пойти на кладбище: 2 ноября - день, когда вспоминают о мертвых.

***

Мама и папа лежали рядом. Лике всегда становилось интересно, не мешает ли им такое соседство. При жизни они не могли побыть вместе и нескольких минут, чтобы не поссориться. Может быть, их стоило похоронить отдельно? Но люди не поняли бы этого и стали бы осуждать. Почему-то в отношении самой последней церемонии довлеющие каноны как никогда строги. За их соблюдением следит батюшка, которого нельзя не позвать, даже если человек не особенно появлялся в церкви при жизни, и целая куча чужих людей, которые возникают ниоткуда, приходят с крестиками, венками, суевериями, кладут в руки покойника иконки, обвязывают лоб церковной лентой, накрывают освещенным покрывалом, спорят о том, как все должно быть сделано, согласно заведенным обычаям. Значит, у тех, кого хоронили по другим обычаям, сжигали на погребальном костре или замуровывали в пирамиде, не было шансов на рай?

Бабушку похоронили на окраине кладбища. Рядом с мамой и папой места не оказалось. Город мертвых - перманентная проблема для городских властей, потому что он увеличивается, как в сказке, не по дням, а по часам, угрожая живым посягнуть на их территорию. Лика огляделась: клетки, клетки, клетки. Сколько же бабушек и дедушек, детей и подростков, девушек и парней лежит под этой землей? Плотно друг к другу, с минимальным личным пространством. Как церковные свечки, которые после того, как они отгорели за чей-то покой или чье-то здоровье, смешивают и переплавляют в новые.

По сравнению с другими недавно появившимися могилами бабушкина выглядела пустой. Здесь было только три венка - заказанный Верой Павловной венок от Лики, венок от самой Веры Павловны и венок от нескольких знакомых, живущих в том же дворе, что и Лика. На двух из них были огромные розы, залитые эпоксидными слезами, на одном - белоснежные калы. Слезы сверкали в лучах выползающего на долю секунды из-за туч бледного солнца. Черные ленты, исписанные золотым курсивом шелестели на ветру как порезанная мишура. Лика подумала, что венки выглядят неуместно красивыми и яркими, такой блеск подошел бы к праздничному карнавалу, где бы им можно было восторгаться без угрызений совести.

Девочка стояла над возвышающимся бугорком земли, и всего лишь какой-то метр или чуть больше, отделял ее от бабушки. Кажется, так просто - раскопать эту землю, открыть обитый бархатом ящик и обнять дорогого человека. Так легко и одновременно так невозможно.

Вера Павловна поставила у изголовья могилы, туда, где весной будет установлен памятник, чистое блюдце, налила в рюмку воды и положила несколько конфет. Пока она все это делала, она разговаривала с бабушкой, сбивчиво пытаясь рассказать, что у них с Ликой все хорошо. Сама Лика молчала. Иногда ей хотелось прийти на кладбище, сесть рядом с бугорком земли и поговорить по душам. Но когда она приходила, ей становилось неловко, и ее воображаемый монолог терял свою сакраментальность. Девочка никак не могла почувствовать единение с этим местом, со сверкающими венками, с тишиной, нарушаемой только щебетом птиц. Ожидаемое успокоение не приходило. Все выглядело ненастоящим и чужим, а пространство под могилой казалось пустым. Как ни пыталась, Лика не могла представить себе, что там внизу лежит ее бабушка, это просто не укладывалось в голове, там должно быть пусто, абсолютно пусто, но где же тогда бабушка?

Лика подумала о бабушкиной комнате, о ночном столике, на котором стоит ее фотография и лежат ее вещи. По некому молчаливому согласию эта комната стала поминальной каплицей, где столик играл роль алтаря. Там Лика действительно могла поговорить с бабушкой. Но было ли это место ее настоящим домом? Эта мысль не давала Лике покоя. Она вспомнила о заброшенной деревянной хатенке в не менее заброшенной деревне. Там бабушка прожила большую часть своей жизни, там она воспитывала детей, любила и мечтала и, наверно, когда-то была счастлива. Сейчас ее дом, наполненный воспоминаниями, одиноко догнивал под тяжестью сломленной яблони.

Лика тяжело вздохнула и закрыла глаза. Что она могла сделать? Чтобы восстановить это место потребовалось бы очень много денег, сил и времени. Ни первого, ни второго, ни третьего у нее не было. В любом случае, кто будет заботиться о доме, когда ей исполнится столько же лет, сколько сейчас Вере Павловне, или потом? У него все равно никогда не будет вечности, вечности, которая есть у бабушки. Через лет сто или двести и эта могила зарастет, и городские власти будут продавать эту землю для повторных захоронений. Не останется никого, кто зажег бы свечку или поговорил бы с фотографией, не останется ничего.

У Лики сжалось сердце. К горлу подступил комок слез. Не сейчас. Лика открыла глаза и заставила себя больше не думать о вечном. Лучше было вообще избегать мыслить философскими категориями жизни и смерти, потому что для нее подобные размышления превращалось в торнадо, затягивающий все глубже и глубже в свою бездонную воронку.

Вера Павловна молча переминалась с ноги на ногу. Оказывается, снова пошел дождь, и женщина мокла, не решаясь открыть зонтик или предложить Лике идти домой. Девочка взяла ее за руку, и они не спеша побрели к выходу.

***

Тетрадка в черном переплете была опять открыта на первой странице. "Книга прошлого" упорно не хотела появляться на свет. Это порядком злило.

"Однажды мой папа качал меня на качелях. Мне было страшно. Я просила его остановиться. Я плакала. Он размахивался и подбрасывал качели все выше, пока они не взметнулись почти перпендикулярно земле. Я упала, разбила колени и поцарапала ладони. Почему он меня не слышал? Может быть, он хотел, чтобы я упала?"

Позитивно, нечего сказать. Лика закусила губу. Метод психотерапевта был больше похож на пытку, чем лечение.

Лика вырвала из тетради первый лист и уткнулась в ее вновь вернувшуюся пустоту. Размышляя над тем, что же все-таки написать, девочка мастерила из исписанной бумаги кораблик.

"Здравствуй, дневник. Меня зовут Лика. Мне 19 лет. Я учусь в университете и иногда даю уроки репетиторства по русскому языку. Мои родители погибли, когда мне было четырнадцать. Меня воспитывала бабушка. Она оставила свой дом в деревне и переехала в город, чтобы стать моей опекуншей. Почти два месяца назад она умерла. Теперь я живу одна".

Лика бросила ручку и включила телевизор. Посмотрев немного на экран, в котором рассказывали, как лучше приготовить морскую экзотику, она начала писать снова.

"Бабушка была очень доброй и заботливой. Когда я была маленькой и боялась грозы, она рассказывала мне сказки. Она любила меня просто так, потому что я ее внучка. Она ничего не требовала взамен. Она была счастлива, что у нее еще есть, кого любить".

Она умерла в больнице. Позвонили Вере Павловне. Потом в квартиру пришли незнакомые люди, они вели себя не как гости, а как хозяева, они принесли бабушку, лежащую в гробу, внучка и добрая подруга сидели возле нее всю ночь, а назавтра Лике пришлось осознавать смысл слова "никогда". Но смысл так и остался непонятым, отгороженным непроницаемой стеной ужаса. Поминки, перловая каша на самом дне тарелки, кто-то пил водку, закусывая наспех приготовленными Верой Павловной салатами и бутербродами. Блюдце с кусочком хлеба и солью поставили для бабушки. Оно стоит на ее столе до сих пор.

"Я кладу на него конфеты. В детстве я ставила такие блюдца своим куклам. Мама забирала украдкой мои "угощения", и я была на седьмом небе от счастья от того, что кукла съела сладости. Теперь с тарелки ничего не исчезает".

Чернила оказались размытыми слезами, и по столу "поплыл" еще один кораблик.

***

- Что ты делаешь? - раздраженно спросила Девочка с Серебряными Волосами. - Я сплю, а ты меня будишь.

Лика пыталась объяснить, что им обеим нужно убегать. Она почему-то не говорила, от кого, но точно знала, что нужно спасаться, и времени все меньше.

- Не трогай меня, мне здесь хорошо, - сонно пробормотала Девочка с Серебряными Волосами.

Лика хотела ей помочь. Она кричала, она тормошила спящую девочку, тянула ее за руку и снова кричала. Она чувствовала опасность, совсем рядом, еще немного - и она будет прямо у нее за спиной, что-то ужасное и необратимое.

Тело Лики покрылось холодным потом. Двигаться было все сложнее. Руки окаменели, ноги налились свинцом, голова сковалась морозом. Словно она заглянула в глаза Медузы Горгоны. Но она не могла сдаться. Не в этот раз. Ей нужно было во что бы то ни стало разбудить ее, разбудить Девочку с Серебряными Волосами. Лика снова бросилась к ней, но где же она? На кровати только она сама, спящая, беспомощная в своем неведении беды.

Вдруг на Лику посыпался песок. На лицо, в глаза, в рот, со всех сторон. Она невольно заерзала по кровати, которая почему-то стала мокрой и холодной. Пальцы впились в землю. Она лежала на влажной черной земле, и вокруг была темнота. Ни души. Только черные крошки, осыпающиеся откуда-то сверху. Дышать становилось труднее. Пространство вокруг сжималось. Лика забилась в своей ловушке, ожесточенно пиная локтями рыхлые стены. Песок посыпался еще быстрее, с каждым рывком девочка оказывалась зарытой все глубже под землей. Лика отчаянно закричала.

По тусклой серости за окном было невозможно определить, что сейчас - ночь или утро. Лика потянулась к часам. Почти девять.

В тишину с эхом врезались железные сваи. Тук - в землю, тук - в кости, тук - в сердце, тук - в душу.

Лика поежилась. Страх, атаковавший ночью, обрушился на нее с новой силой. Всего лишь сон. Один из ее многочисленных кошмаров. Она к ним так и не привыкла. Никогда не привыкнет. Эти сны, как древние мары, высасывают силы, выпивают жизнь, оставляют тело дрожащим в холодном поту, сознание растерзанным в клочья. После них так сложно проснуться, несколько часов еще бродишь, как лунатик, сгорбившись под тяжестью пережитого.

Девочка оделась и подошла к бабушкиному ночному столику. Свечка за ночь сгорела. Конфеты, которые Лика вчера положила на маленькое блюдце, остались нетронутыми. В шуфлядах столика по-прежнему лежали бабушкины вещи: внизу аппарат для измерения давления, в конверте аккуратно сложены подаренные Ликой открытки, рядом несколько потрепанных книг. Очки, Вера Павловна сказала, надо положить с бабушкой. В соломенной конфетнице рядом с колючими пластинками цветных таблеток лежал рождественский пряник в целлофановой обертке. Его привезла Лика в качестве сладкого сувенира из выигранной ею в конкурсе литературоведческих эссе поездки за границу. Лика хотела, чтобы бабушка попробовала пряник, но той было жалко его есть. Она могла смотреть на подарок любимой внучки и улыбаться, решиться уничтожить его она не могла. Пряник в форме сердечка остался лежать нераспакованным и непробованным.

Здесь же на столе лежал большой бабушкин кошелек, больше похожий на ридикюль, закрывающийся на две защелкивающиеся друг за друга металлические бусины на ножках.

В потрепанной старой сумке бабушка хранила различные важные бумаги - квитанции об оплате квартиры, паспорт, маленькую черно-белую фотографию Ликиной мамы. Все осталось на месте, кроме паспорта, который забрали после бабушкиной смерти. Лика никогда раньше не заглядывала в эту сумку. Когда она была маленькой, ей казалось, что бабушка прячет там много каких-нибудь очень тайных предметов, но постепенно девочка утратила интерес к черному ридикюлю, наполненному бумажками.

Лика сделала глубокий вдох и вынула все содержимое сумки на столик. Чеки, квитанции, газетные вырезки, открытка, фотография на паспорт, таблетки - ничего ценного здесь не было. Лика стала прощупывать каждый сантиметр сумки. Во внутреннем кармане пальцы наткнулись на что-то твердое и круглое. Девочка вытащила предмет на свет белый и обнаружила, что это маленькое зеркальце.

Зеркало было очень старым, с грубым стеклом, которое сильно искажало отражаемые предметы. Оно было покрыто слоем пыли, который не убирался с поверхности. Наверно, поблекло от старости.

Лика заглянула в этот мутный, поцарапанный кружочек у себя на ладони. Ее глаза, ее волосы, ее губы, ее морщинка на лбу, ее усталость, ее боль.

Но ведь все могло быть по-другому.

Что-то внутри девочки заныло с новой силой.

Ее мама, наверняка, могла выйти замуж не за папу, а за того улыбающегося блондина, фотографию которого она бережно хранила в кошелке между бумажкой с молитвой на удачу и проездным билетом. Лика могла быть счастливым ребенком, чьи родители держатся за руки во время прогулки по парку. Она могла никогда не слышать тех сотен нелепых скандалов, которые заставляли ее часами сидеть под окнами соседских домов в страхе перед очередным вечером дома.

Дома. Лика никогда не чувствовала себя дома. Рядом с людьми, которые должны были быть самыми близкими, но были такими чужими.

Лика опустилась на пол. Нахлынувшие воспоминания вызвали очередной приступ слез. Как же она была не права. Сделала ли она все, что было в ее силах, чтобы пробиться сквозь стену, выстроенную ее родителями из всех жизненных неурядиц? Наверно, нет. Она не смогла достучаться до мамы, не смогла завладеть вниманием папы. Она сдалась слишком рано. А теперь слишком поздно исправлять ошибки.

Теперь Лика точно знала, что любила свою постоянно озадаченную вспыльчивую маму, своего всегда потерянного недовольного отца. А еще теперь она знает, что они ее тоже любили. Только жизнь странная штука, странная страшная штука, которая, как медленный яд, превращает свободных людей, полных идей и планов, в зашоренных калек, до отчаяния боящихся выглянуть из своего кокона.

Когда уходят все, кто был дорог, остается только пустота. Давным-давно пустившая корни, проросшая в самом сердце, опутавшая своими ростками каждую клетку, отравившая кровь, она сжигает изнутри. От нее никуда ни деться, ни спрятаться. Она ненасытна и неумолима, она жаждет быть заполненной. Хоть чем-нибудь. Болью, страхом, ненавистью. Все подойдет. Только всего мало.

Лика вытерла кулаками опухшие глаза и снова уставилась в зеркало.

"Теперь ты довольна?" - саркастически бросила девочка своему пыльному отражению.

В мутном диске блеснул отблеск потолочной лампы. Лика, неосознанно улыбаясь сквозь слезы, начала крутить зеркальце так, что в нем запрыгали яркие блики. На грани истерики она изо всех сил сжала металлическую оправу, и та врезалась в ладонь. Но этой физической боли было не достаточно, чтобы заглушить то, что разгорелось внутри. Из-за слез Лика больше не могла разглядеть свое отражение, она поднесла зеркало близко-близко к глазам, словно пытаясь, заглянуть вовнутрь его, за мутную пелену, за грубое стекло, в самую душу этого старого предмета, если таковая вообще у него могла быть.

На секунду девочке показалось, что среди бликов сверкнули серебряные волосы. Нет, это всего лишь отблеск чего-то стеклянного. Еще ближе, да вот они - ее глаза, ее банальное отражение. Только почему глаза серые и почему она улыбается, если приступ истерики, кажется, уже закончился?

Девочка с Серебряными Волосами.

Лика вскрикнула и вышла из оцепенения от собственного крика.

Сидеть и оплакивать мертвых, жалея себя, было из той категории занятий, которые останавливают время. Это как смотреть на бегущую воду или на огонь в камине, когда реальное все ближе к ирреальному, и прервать созерцание может лишь напоминание о полной бесполезности деяния. Всегда есть только две дороги, даже, если они обе ведут в никуда - одна раньше, вторая позже. А у застрявших на распутье есть лишь сон.

IV

У

кабинета к доктору не оказалось очереди. Пользующийся, по заверению больничной медсестры, популярностью психотерапевт был сегодня абсолютно не в спросе. Или может быть, все дело в кропотливо составленном графике, благодаря которому, пациенты не толпились под дверями, как это было принято в поликлинике, а приходили и уходили по четко установленному времени, не встречаясь друг с другом.

Лика постучала и вошла.

Врач в хрустящем от белизны халате поднял на нее свои орлиные глаза. По его лицу, пробежала улыбка, сменившаяся выражением подобранных в идеальной пропорции вежливости и участия.

Что ж, надо попробовать ему подыграть.

Лика медленно прошла через кабинет и села на стул рядом с психотерапевтом. За спиной в рюкзаке тяжелым грузом лежала пустая черная тетрадка.

Врач не спеша отыскал медицинскую карту Лики и в полном молчании изучал ее, не глядя на пациентку.

Девочка тоже молчала. Ни одним из произошедших с ней за неделю событий она не горела желанием поделиться с доктором.

В какой-то момент аспидные глаза соскользнули с медицинской карты и словно невзначай вонзились и Лику.

- Снова мучали кошмары?

Девочка отвела взгляд в сторону.

- Нет, не особо.

Еще секунда, и Лика оказалась в плену расплавленного обсидиана. Это доктор придвинул свой стул, и тьма его глаз повисла над девочкой траурной парчой, через которую не мог пробиться ни один луч солнца, несмотря на то, что окно было всего в нескольких метрах, прямо за спиной согнувшегося, как гепард перед смертоносным прыжком, врача.

-Давай-ка заглянем в твою книгу прошлого. Что ты записала в нее на этой неделе?

Лику пробил холодный пот. Книга прошлого. Блокнот в черном переплете. Блокнот, в котором нет ни слова, ни буквы, который зияет своей пустотой. Она просто забыла о нем. Она поверила, что доктор может тоже о нем забыть.

Профессор аккуратно собрал бумаги у себя на столе в одну стопку и развернулся к Лике.

- Ну-с, так о чем мы написали?

- Об одной мертвой девочке, - выпалила Лика.

Доктор удивленно приподнял брови, а Лика выругалась про себя за полное отсутствие смекалки.

- Эту девочку убил автобус, то есть люди, которые ехали в автобусе, то есть шофер автобуса. Нет, - Лика выдохнула, - просто дорожная авария.

- Ты стала очевидцем аварии? - доктор играл в заботливого простака.

- Да, так и есть. Случайно. Случилось. То есть я случайно увидела, как девочку сбил автобус, - наконец подобрала слова Лика.

- И ты написала об этом в книге прошлого?

- Да, так и есть, - с облегчением соврала Лика.

- Значит, ты хочешь забыть об этом?

- Да, наверно, - неуверенно ответила девочка.

- Ты ведь знаешь, в книгу прошлого нужно записывать только те вещи, которые ты хочешь забыть.

"Это что новые правила", - подумала Лика.

- Да, я хочу, это было очень, так...

- Ужасно?

- Да, да.

- Ты ведь не знала эту девочку?

- Нет, конечно, нет, - быстро ответила Лика.

- Тогда не стоит принимать ее смерть так близко к сердцу, люди умирают каждую минуту, каждую секунду, - доктор испытывающе посмотрел на пациентку.

"Это вряд ли, - подумала она почему-то, - ведь если в мире 7 миллиардов, 7 миллиардов секунд - это сколько в неделях?" - Лика словила себя на мысли, что она глупо улыбается в то время, как психотерапевт изучает ее взглядом.

- Ты потеряла много близких людей, поэтому этот опыт был для тебя таким болезненным, - подвел итоги врач и почему-то вопросительно посмотрел на Лику.

Девочка молчала.

- Я знаю только о твоих родителях и бабушке. Возможно, ты потеряла еще кого-то? Или может быть, что-то еще, другие переживания, связанные со смертью?

Лика почувствовала, что цветки с завитушками-щупальцами на обоях заплясали на стенах.

- Нет, - ответила она.

- Хм, - доктор многозначительно посмотрел на лампу в потолке. - А твои сны? Они не бывают связаны с похоронами?

- Нет, - снова выдавила из себя Лика.

- Просто так часто бывает: что-то реальное проецируется в снах на что-то фантастическое, искажается до неузнаваемости и предстает в облике кошмара. На самом деле, это всего лишь воспоминание, и его не стоит бояться, - заверил психотерапевт.

- Угу, - прорычала Лика.

- Я хочу помочь тебе, Лика, - с напущенной серьезностью сказал доктор. - Но ты еще не готова принять мою помощь. Мы попробуем по-другому. Мы должны вернуться к самому началу, Лика. Я хочу, чтобы на первой странице твоей книги прошлого было написано о самом первом поступке в твоей жизни, о котором ты сейчас жалеешь. Даже если это украденная конфета или дернутый за хвост кот. Мне все равно. Я хочу знать, что это.

Лика молча кивнула в ответ и начала пятиться к дверям.

Пытаясь отдышаться уже на коридоре и перебирая в памяти смысл сказанного, Лика услышала слова "на первой странице". "Он, что, понял, что я соврала?", - подумала девочка.

Вернуться туда, с чего все началось. Это казалось разумным. Только что это за поступок, о котором она жалеет? Таких поступков много, какой из них был первым? Что, если ее жизнь изменило что-то, чего она не помнит, потому что была слишком маленькой, чтобы отдавать отчет в своих действиях? Как всегда, слишком много вопросов и ни одного ответа. И совсем никакого чудодейственного облегчения. По-прежнему тяжело и тревожно. За что только сей психотерапевт получает свою зарплату.

Лика горестно ухмыльнулась и побрела к выходу из поликлиники. В узких коридорах на этот раз никого не было - наверно, солнечная погода помогала горожанам не болеть.

Домой идти не хотелось, и Лика отправилась в парк. Раньше, когда девочка училась в школе, они с бабушкой гуляли по парку каждое воскресенье. Смотрели на шустрых белок, пытались вспомнить названия всех рассмотренных в высоте деревьев птиц, собирали разноцветные букеты из шуршащих ароматных листьев. Теперь в парке было сложно отыскать хотя бы одну белку, да и листья под ногами не вызывали прежнего восторга. И все равно Лика любила этот парк, его тишину, его высокие, изогнутые сосны, его тень и его покой.

По центральной дороге парка шел мужчина с рюкзаком за спиной. В рюкзаке был некий механизм, а в руках у рабочего была длинная трубка, похожая на шланг пылесоса. Трубка быстро засасывала в себя желтые, красные, коричневые опавшие листья, и мужчина оставлял за собой абсолютно чистую тропинку, обнаженный асфальт без намека на осень. На фоне нерасчищенной земли под деревьями эта дорога выглядела неестественно и убого, словно пожилая дама, которой разгладили лицо, забыв при этом про ее морщинистые руки, сгорбленную спину и гардероб из прошлых десятилетий.

Лика свернула на одну из боковых тропинок и оказалась в сумраке, обрамленном вековыми деревьями. Здесь было тихо и прохладно. Здесь можно было просто сесть на лавочку и ни о чем не думать. Здесь можно было забыть о кривляющихся обоях, мечущем глазами огонь психотерапевте, найденном зеркале и даже бумажных корабликах. Здесь можно было забыть обо всем.

Она опять была маленькой девочкой. Она была счастлива, потому что она шла рядом со своим отцом. Неизвестно почему и неизвестно какой ценой, но он согласился забрать ее из детского сада. Лика крутилась перед ним, как заведенная, прыгая то на одной, то на второй ноге, переполняемая восторгом от того, что какие-то незнакомые прохожие видят ее вместе с папой. Вдруг она оступилась и полетела на асфальт. Коленки оказались разбитыми, на белые носочки потекла кровь. Правда, эта неудача ничуть не испортила настроение. Лика не помнила, было ли ей больно, она хотела всеми силами показать папе, что все в порядке, все по-прежнему хорошо. А потом они дошли до дома, где их встретила мама с поджатыми губами, она говорила что-то обидное папе и мазала коленки зеленкой. Лике хотелось кричать, что папа не виноват, но она молчала. А потом, спустя день или два, она показывала папе свою коллекцию засушенных листьев. Папа должен был отгадывать названия деревьев, но абсолютно во всех экземплярах ему удавалось рассмотреть признаки только клена. Наверно, он просто забыл о существовании других растений, и потом, это была всего лишь глупая детская игра.

Лика открыла глаза. Она старалась не вспоминать о папе, когда он был пьяным, ей казалось, что о мертвых нельзя думать плохо. Проклятые завитушки нарисованных на обоях цветов сомкнулись возле ее горла, защелкнувшись на маленький замочек. Девочка встала. Пора идти домой.

На центральной улице было все еще много народу. Здесь продавали сладкую вату и мороженое. Дети тащили своих родителей к ярким палаткам с пугающими масками, резиновыми змеями, воздушными шариками и мягкими игрушками. На скамеечках сидели портретисты. Одни обещали точнейшее сходство, другие - создание романтического образа, третьи - шаржи за полцены.

Рядом с билетной кассой стоял молодой человек в серой куртке. Он продавал сказки. В его руках был веер из красочных обложек. Перебивая сам себя, он говорил разными голосами, воспроизводя известные реплики героев. Но детишек куда более интересовали карусели и лавки со сладостями. Юноша повернулся к Лике. Девочке показалось, что он похож на Ивана Арсеньевича. Только чем? Парень подошел к Лике, улыбаясь и протягивая ей книжку.

- А это сказка для тебя.

Лика попыталась отвертеться от незапланированной покупки, пробормотав что-то вроде того, что она больше не читает детские книги.

- Это тебе, - повторил незнакомец. - И это подарок.

Лика привыкла к тому, что книги раздают только последователи какой-нибудь секты или религиозного учения. Принимать в подарок книгу от незнакомого торговца было так же странно, как прийти в магазин и попросить одолжить немного сахара к чаю.

Девочка сделала шаг назад, но парень бесцеремонно вжал книгу в ее руку и растворился в толпе. Лика даже не успела сказать ему спасибо. Если благодарности вообще были уместными в данном случае. Девочка выискивала в толпе этого странного юношу, но он словно в Лету канул.

- Ну что ж, - подумала Лика, - наверно, у меня настолько жалкий вид, что он подумал, мне просто не обойтись без доброй сказки на ночь.

Девочка повернула подарок лицевой стороной и обнаружила у себя в руках тонкую книжку в черных обложках с названием "Ловец душ".

***

Авторство книги значилось как "народное сказание". Лика любила фольклор. Ей всегда казалось, что в древних, передающихся от поколения к поколению легендах, песнях, рассказах спрятан некий тайный смысл. Но случайно оказавшаяся у нее книга не вызывала желания ее прочитать. Она лежала на столе, как свинцовый слиток, отколовшийся от чего-то чужого, того, что Лике знать совсем не обязательно. Но необходимость скоротать вечер и чем-нибудь дать по шее снова распоясавшемуся одиночеству сделали свое дело. Лика взяла странную книгу в руки.

"Воет, ноет конец града: мастер Оробец хоронит свою дочь. Из окольных городов понаехало родни. Дядюшки и тетушки, двоюродные и троюродные, с женами и с мужьями, с внуками и детьми. Все рыдают, все вздыхают..."

Все несут цветы - пушистые хризантемы, сладкие георгины, пестрые астры и белоснежные розы, покрывающиеся дорожной пылью. Это красочное шествие можно было принять за свадебный поезд, если бы над первыми рядами не покачивался обитый красным шелком открытый гроб.

Наконец, участники процессии добрались до кладбища. Остановились у разрытой ямы, на дне которой пустота смешивалась с грязью и сухими корнями деревьев. Стали прощаться. Началась суматоха. За последним поцелуем выстроилась очередь.

Несчастная лежала в белом платье, длинном, новом, неприятном на ощупь. Никто не подумал о том, чтобы одеть ее во что-нибудь ей более привычное. Ветер безжалостно тормошил подол, словно пытаясь выразить свое возмущение абсолютной неподвижностью молодой девушки. На лоб ей положили церковное изображение с крестиком, руки с иконкой укрыли белым полотном. Всем было горько. Ветер не унимался. Что-то блеснуло. Кто-то чужой отошел от гроба. Мужчина в сером, одет как охотник. Его мало кто заметил. И никто не мог вспомнить, по чьей линии он родственник. Прощание продолжалось, а мужчина не спеша шел по направлению к лесу, не собираясь возвращаться в деревню, чтобы помянуть покойную традиционной кутьей.

Никто не знает, кто он и откуда он приходит. Он ловок, быстр и беспощаден. Его оружие - зеркало, его цель - душа.

Он смешивается с толпой, молчаливо внемлет ее вздохам и всхлипам, терпеливо слушает о жизни усопшего, хотя все, что ему надо знать, - это лишь Имя. Ему достаточно нескольких секунд, чтобы схватить свою добычу. Он склоняется над беспомощным телом, держа наготове маленькое зеркальце. Он проводит им по векам, едва приоткрывая их, вбирая жизненную энергию, заточая несчастную душу за невидимыми замками. После этого он спокойно уходит, унося с собой бесценное сокровище, которое он продаст тем, кто в нем нуждается.

Никто не знает, где он прячет свою коллекцию зеркал. Никто не знает, сколько душ не упокоилось по его вине. Никто никогда не рискнул и подумать о том, какие блага можно обрести, если знать Имя. Ведь тот, кто освободит душу из заточения в зеркале, назвав Имя, может просить у нее все, что угодно - любую жизнь, какую пожелает.

На этом странная сказка заканчивалась. Лика отложила книгу в сторону. Она оставила неприятный осадок. Это был до одури сладкий привкус плавящегося воска. Эти злые легенды. Зачем их создавали люди? Чтобы пугать ими непослушных детей? Чтобы стращать благонравных девиц? Страшные, жестокие придания. Насколько жестокими должны быть люди, чтобы выдумать их?

От книги хотелось немедленно избавиться. Хотелось бежать далеко-далеко, за черту горизонта, туда, где не должно быть таких темных рассказов, где жизнь не должна так внезапно обрываться. Лика слышала частые удары своего сердца в горле, в висках, в ладонях. Она попробовала сконцентрироваться на шедшей по телевизору шоу-программе, но не почувствовала ничего, кроме отвращения. Девочка встала и начала ходить по комнате. С руками, сложенными крестом на груди, в напряжении, согнув спину, вогнув голову в плечи. Ей хотелось понять мораль этой дурацкой сказки, которую даже грубой стилизацией нельзя было назвать, или мотив уличного торговца, всучившего ей эту бездарную книгу, или хотя бы смысл расспросов занудного психотерапевта, которому почудилось, что Лике непременно станет лучше, если она вспомнит свою самую первую ошибку. Все было не так, все было расколото, разбросано, как фрагменты одной большой головоломки, которые никак не удавалось собрать вместе. Эти упрямые фрагменты с острыми краями вертелись в голове девочки, ее сознании, не отпуская, не давая вздохнуть свободно, не оставляя шанса на забвение.

Лика больше не могла выносить тесноту своей комнаты. Ей было нечем дышать, она задыхалась в собственных мыслях, в безысходности прочитанной легенды, в звенящем одиночестве, в подкрадывающемся, как липкая рептилия, страхе.

Девочка быстро оделась и выбежала на улицу. Ее не смущало, что был уже час ночи. Ей часто хотелось побродить по городу именно ночью, когда темно и тихо, когда может случиться, все, что угодно.

Холодный воздух помог ей прийти в себя. Было зябко и ветрено. Знакомые улицы выглядели неприветливыми. Свет фонарей, привлекавший ее из окна, как аллея праздничных светильников, на самом деле был мерзко желтым и тусклым. Лика не знала, куда ей идти. В этом районе города не было ухоженного парка с милыми скамеечками в стиле модерн, не было набережной или узких улочек Старого города, здесь не было ничего, что могло показаться уютным, красивым или, по крайней мере, приглядным. Здесь были только новые многоэтажки, закрывающие друг другу солнце, и много-много серых дорог, по которым даже теперь проносились машины.

Лика забрела на детскую площадку. В темноте было почти невозможно различить яркую раскраску поскрипывающих качелей, изогнутых горок и полосатых турникетов. Девочка присела на одну из скамеек - грязновато оранжевую, как ей показалось, и уставилась в черное небо. Сквозь туман поблескивали звезды, но чувство единения со всем мирозданием, которому было самое время накатить мощной волной, никак не давало о себе знать. Лике хотелось раствориться в этом гнетущем и одновременно прекрасном ощущении бесконечности, сидя здесь, ночью, под открытым небом, под миллиардами звезд, видимых и невидимых, в тишине, прерываемой лишь отдаленным свистом машин. Но что-то было не так. Облегчение не приходило. Напряжение по-прежнему пронизывало каждый нерв, каждый капилляр, отравляя кровь, лишая ее кислорода. Может быть, она разучилась любоваться красотой мира, разучилась расслабляться, она просто не может заставить себя ослабить контроль.

- Доброй ночи, Анжелика, - услышала она возле своего уха. Тихий приятный баритон, словно струящийся шелк, легко и свободно, из самой глубины, как бывает у опытных певцов.

Девочка вздрогнула. Она не ожидала встретить кого-то ночью на детской площадке. Тем более встретить кого-то знакомого. Тем более знакомого мужчину.

В мутно-прогоркшем свете фонарей Лика разглядела лицо. Это был ее недавний попутчик.

Лике захотелось превратиться в маленькую мышку, чтобы в мгновение ока сбежать с этой проклятой лавки, оставив своего незваного гостя, стоять с открытым от изумления ртом. Но магией она не обладала. Она не смогла бы не то что в кого бы то ни было превратиться, она бы даже рвануть с места не успела бы: что-то сковало ее ноги и руки. Она замерла, как проколотая булавкой букашка под увеличительным стеклом. Не могла сказать ничего толкового в ответ на приветствие.

"Наверно, он подумает, что я сумасшедшая, но что он делает тут"?

Рыжий бессовестно рассматривал ее своими чуть косящими глазами, всем своим видом показывая, что нельзя придумать обстоятельств встречи более обычных, чем те, в которых они очутились. Детская площадка в полвторого ночи, казалось, была для него банальнейшим местом, где можно наткнуться на старую знакомую.

Пауза затянулась, но парня это не смущало. Улыбаясь уголками рта, он смотрел на Лику, как до одури наевшийся кот мог бы смотреть на лакомый кусочек отборной колбасы - не спеша обнюхивая, наслаждаясь ее манящим запахом и теша себя мыслью, что он будет есть этот дар судьбы очень медленно, смакуя каждый маленький кусочек, чувствуя волну дрожащего удовольствия, растекающегося теплым душистым молоком по всему телу от усов до кончика хвоста.

- Я знаю Имя, - промурлыкал Рыжий.

"Чье имя?" - подумала про себя Лика.

- Я знаю Имя, - повторил злосчастный знакомый и растянул улыбку до гримасы Чешира.

***

Лика проснулась от звонка будильника. Первый раз за несколько месяцев она почувствовала, что отдохнула во время сна. Ей было хорошо и уютно. Лика потянулась, выпрямилась, потом свернулась в клубочек. Вылезать из-под теплого одеяла не хотелось. С ее плеч словно свалились огромные гири весом в пару центнеров. На душе было спокойно. Чувство, которого девочка не испытывала уже очень давно. И все потому, что он знает Имя.

Эта мысль пронеслась по телу обжигающей струей ледяной воды. Лика вскочила, будто пыталась отпрянуть от удара. События вчерашней ночи начали восстанавливаться в памяти. Самым противным было то, что она не могла с уверенностью сказать, было все это на самом деле или только приснилось ей. Девочке казалось, что она фрагментарно и смутно, как в тумане, помнила, как возвращалась домой. В то же время подобная встреча была слишком странной для того, чтобы произойти в реальности.

Лика неподвижно сидела на кровати. Головоломка по поиску отличий между правдой и сном постепенно уступала место вопросу об имени. Чье имя он имел в виду и чье имя может быть столь важным для нее? С отвращением заметив все еще лежащую на столе псевдофольклорную сказку, Лика убедилась в том, что встреча с Рыжим была во сне. Иначе быть просто не могло. Ее сознание или подсознание опять смешало фрагменты ее жизни в замысловатую шараду, спутало абсолютно не связанные между собой слова и лица, создало удивительные переплетения алогичных сюжетов. Иногда Лике казалось, что ее сны нарисованы сумасшедшим гением, объединяющим в себе мрачную эпичность Босха и ребяческую смелость Дали.

Девочка поднялась с постели. Было время собираться в университет. Сегодня на встрече с куратором она и несколько одногруппников должны обсудить предполагаемую языковую практику. Обычно студенты проходят практику летом. Так было и в этот раз. Большая часть Ликиной группы благополучно отправились на летних каникулах к своим бабушкам и дедушкам в деревню, чтобы заняться там сбором фольклора. Судя по итогам их работы, в селах осталось не много стариков, помнящих хоть какие-нибудь сказки, легенды или песни - кроме современных, которые с уверенностью подавались как фольклор.

Так или иначе, Лика и еще несколько студентов работали летом в библиотеке: приводили в порядок каталоги, сверяли документацию, протирали пыль, переносили книги из старого хранилища в новое. Это служение науке должно было быть зачтено в качестве практики. Но все в мире непостоянно. Кабинет декана занял новый человек. Состояние выверенной и вычищенной библиотеки не возымело на него должного эффекта, и поэтому практика должна была состояться при любой погоде.

У подруги друга подруги одного из преподавателей был роскошный загородный дом. Это был особняк, построенный для удовлетворения любых капризов человеческого эго. Он стоял в одной из глухих деревень, возвышаясь, над крохотными хатенками и кажущейся кукольной церковью, как гора над Магометом.

Владелец приезжал сюда раз в несколько месяцев, чтобы отдохнуть от городской суеты, пострелять глухарей или лесных кабанов, похвастаться перед коллегами и любовницами. Его жена приезжала реже - чтобы отдохнуть от хлопотной жизни светской домохозяйки, подышать свежим воздухом и похвалиться перед любовниками.

Дети не приезжали почти никогда - только в составе показательной семьи с родителями, если в этом была необходимость.

В качестве исключения они должны были приехать в ноябре на неделю, чтобы принять в гости жаждущих знаний студентов, готовых и в дождь, и в стужу выспрашивать у бабушек и дедушек старинные небылицы.

Лика тяжело вздохнула. Неделя в обществе одногруппников и незнакомцев ее не радовала, хоть приколотая к ней обидными насмешками и хихикающим шепотом роль белой вороны давно и стала ей родной и естественной.

Одногруппники не издевались над ней, как это раньше делали школьники. Они здоровались и вежливо улыбались, они даже иногда разговаривали вместе об учебе, иногда просили отксерокопировать конспекты, иногда спрашивали, как у нее дела. В то же время они оставались закрытой группой со своими, понятными только им, шутками, жестами, взглядами. Они встречались после учебы, ходили в кафе, праздновали дни рождения, и к этой части их жизни Лика никак не принадлежала.

Девочка надела пальто и вышла на лестничную площадку. Здесь грохот свай был еще отчетливее, чем в квартире. Вонзаясь в землю, они подымали столбы серой пыли, которая оседала на стенах, на окнах, на людях.

Лифт не работал, и Лика пошла пешком. В пролете между вторым и первым этажом стоял мальчик. Он жил вместе с родителями и сестрой на втором этаже. Его звали Доминик. Но все называли его просто Этот со Второго Этажа. Мальчик был немым. В раннем детстве он пытался произносить звуки, но его никто не понимал, и постепенно он перестал открывать рот. Этот со Второго Этажа был к тому же с особенностями психического развития, как говорили врачи. Его бедные родители пролили не мало слез, глядя в отрешенные глаза своего сына. Но у них была старшая дочь, красивая и умная девочка, их "гордость и отрада", их "надежда" и их "помощь в старости".

Доминик рисовал озябшим пальчиком на запотевшем оконном стекле. Из-под его руки выходили странные закорючки, которые вряд ли имели хоть какой-нибудь смысл для кого-то кроме его самого.

Лике было всегда невыразимо больно смотреть на Этого со Второго Этажа. Она чувствовала с ним необъяснимую родственную связь, связь между двумя отвергнутыми, двумя не оправдавшими возложенных на них ожиданий, двумя бесполезными для этого мира существами.

Занятый своей работой мальчик не заметил Лику. Он продолжал выводить на грязном стекле кривые треугольники, кружочки, прямые и изогнутые линии. Это был хаос, который постепенно заполнял пространство, проглатывал запотевшую поверхность, пока на окне совсем не осталось места для новых рисунков. Правда, Доминика это не остановило. Он с той же настойчивостью водил пальцем по стеклу, уже стирая, а не рисуя, и неотрывно смотрел в одну точку, видя что-то, только ему ведомое.

V

М

арте Гордеевой повезло. Учитывая то, что на специальности "Филология" училось только три парня, а ей удалось заполучить в свой стан одного из них, это нельзя было назвать никак иначе, как везением. Она вместе с Никитой Сокольским, Катей Кошкиной и этой белой вороной будут в течение недели жить в роскошном доме. Одни, без родителей. С дочерью хозяев поместья и ее братом. Что может быть лучше? Оставалось только закупиться всем необходимым в магазине, собрать вещи и надеяться, что обсуждаемый вот уже вторую неделю сын богачей окажется симпатичным.

Катя Кошкина полностью разделяла надежды своей подруги. Сначала они решили предварительно договориться, кому достанется Никита, а кому - загадочный незнакомец, но потом передумали. Никита, он все-таки синица в руках, а их новый друг, как ни крути, - пока что настоящий кот в мешке. Никому из двух девушек не хотелось оказаться в дурах, поэтому они миролюбиво отложили спор, не переставая мечтать о журавле в небе.

Дорога на поезде, а потом на автобусе заняла около пяти часов. Владельцы дома наверняка и не догадывались о том, что в глушь, где стоит их поместье, можно добраться без собственного авто. Но все муки себя оправдали. Дом был великолепен. Настоящий замок. Довольно грубая стилизация и безвкусное убранство внутреннего дворика, но все это были мелочи по сравнению с размерами дома и той роскошью, в которой утопали просторные комнаты.

Даже Катя Кошкина, у которой папа был бизнесменом, смотрела на все широко открытыми глазами, полными зависти. На полах лежали мягкие ковры и шкуры, на стенах висели картины и охотничьи трофеи. В отделке мебели было много золотого и насыщенно шоколадного. С потолков свисали выполненные в форме канделябров со свечами огромные светильники. Здесь повсюду чувствовался достаток и упоение собственной властью.

Роль хозяйки на себя приняла девушка по имени Лаура. Она была немного старше студентов, но разница в возрасте была совсем не заметной. Девушка весело щебетала о том, как здорово они проведут эту неделю, а Лика смотрела на ее крупное лицо, пережженные перекисью волосы и не находила ни капли сходства с Лаурой Петрарки, как она ее себе представляла. Хотя вполне возможно, что родители девушки никогда о такой и не слыхали, а имя для дочки выбрали, исходя из каких-то других побуждений, не связанных ни с романтическими ассоциациями, ни с сентиментальным пристрастием к литературе.

Хозяйка и гости сели ужинать. На длинный высокий стол из темного дерева была поставлена пицца в коробке, бутерброды, чипсы, кола и вытянутая из рюкзака бутылка вина - чтобы отметить прибытие. Когда-то в музее Лика видела подобный стол. На нем стояли муляжи запеченного лебедя с нетронутыми белоснежными крыльями, целого поросенка с золотой корочкой и прочих яств, от которых захватывало дух. Сегодняшний натюрморт смотрелся довольно поп-артовски.

Когда первый восторг прошел, стало понятно, что дворец не безупречен. Кое-где с потолка и по стенам свисала паутина. На многочисленных сувенирах и безделушках, расставленных в нишах огромного, на всю стену шкафа, толстым слоем лежала пыль. Но самое главное - число охотничьих трофеев в доме в несколько раз превышало количество, допустимое для их нормального восприятия. То, что поначалу расценивалось как роскошь, стало все больше походить на неудачный гротеск. Со стен свирепо смотрели кабаньи морды в обрамлении разных по форме, цвету и величине лосих рогов. В углу стояло чучело серого волка, которого можно было принять за живого - настолько выразительными были его глаза. На полках и в нишах, растрепав перья, сидели пернатые обитатели дома: глухари, куропатки, вороны. Находиться под наблюдением всех этих животных и птиц было неприятно. Они забирали слишком много пространства, и показавшаяся сначала огромной гостиная, постепенно начала сужаться, вытесняя людей, которые, казалось, были лишними в этом царстве мертвых.

Самым большим разочарованием вечера для половины прибывших было то, что брат Лауры так и не появился. На все вопросы о нем, девушка лишь презрительно фыркала. Катя и Марта многозначительно переглядывались и заботливо подливали Никите вино. У них была впереди целая неделя, чтобы отыскать этого загадочного брата, даже если для этого придется обыскать весь дом, и, безусловно, на славу повеселиться, ведь такой случай выпадает далеко не каждый день.

***

- А вот и братец Доминик. Знакомьтесь и не обращайте на него внимания.

Слова Лауры прозвучали, как гром среди ясного неба. Никита отдал бы половину своего алкогольного запаса за то, чтобы здесь не было никакого другого парня. Катя и Марта застряли на фразе "не обращайте внимания". Лика уцепилась за имя. Редкое имя. Имя мальчика, которого ей было жаль.

Все четверо воткнулись взглядами в вошедшего молодого человека. Это было невежливо, но он, казалось, не обращал на них внимания. Парень подошел к противоположному концу стола и молча уселся на барочный стул без малейшего намека на "доброе утро" или что-то похожее.

Теперь все смотрели на Лауру, которая не заставила ждать объяснений.

- Он псих, он не будет с вами говорить, просто представьте, что его нет.

Доминик не начал оправдываться или возражать, но он и не опускал глаза, глядя прямо в обшарпано голубые глаза сестры. В его взгляде читался не укор и не страх, не обида и не досада, лишь легкая насмешка. Абсолютно неуместная, потому что насмехались над ним.

- В каждом замке есть привидение. Он привидение нашего дома, - язвила Лаура.

Все молчали.

После нескольких черных комедий, карточных партий и бутылок пива студенты узнали, что Доминик не родной брат Лауры. Их родители усыновили его, потому что думали, что у них не может быть детей. Но вскоре после усыновления случилось чудо - мама Лауры забеременела, и через девять месяцев у счастливых родителей появилась красавица дочка.

Еще они узнали, что Доминик не всегда был таким. Он рос абсолютно нормальным ребенком, но пару лет назад он упал с крыши. Никто не знает, что он там делал, тогда задавались совсем другие вопросы, потому что шансов, что он выживет, почти не было. Но случилось второе чудо на веку владельцев замка - мальчик выздоровел. Но стал совершенно другим. Он ни с кем не говорит, у него больше нет друзей, и единственный способ общаться с ним - это не замечать его.

Такой поворот событий явно не обрадовал цепляющихся за Никиту девушек. Их кот в мешке оказался битой картой. А жаль: сумасшедший был весьма симпатичным, пожалуй, даже красивым, если бы не шрам, оставшийся после падения. Красный рубец проходил через бровь, скулу и спускался почти до подбородка. На фоне бледной кожи эта полоска выглядела пунцовой. Смотреть на эту сторону лица было неприятно. Словно совершенную скульптуру Микеланджело обезобразили баллончиком с краской или премилому ягненку вспороли живот.

В последующий день общение с Домиником ограничилось молчанием. Словно одно из многочисленных чучел, наводняющих дом, он сидел почти неподвижно за своим краем стола. Все кроме Лики довольно быстро свыклись с его сумрачным присутствием, которое надо было не замечать. Все весело болтали, смеялись и не видели, что он внимательно рассматривал их из-под своих густых темных ресниц. Выражение его лица оставалось неизменным, оно ничего не говорило, но в то же время не было безразличным.

На третий день пребывания в доме Лика решила, наконец, сходить в деревню, чтобы поговорить с ее жителями. Девушка не очень надеялась услышать бесценные перлы фольклорных сказаний, но общение с пожилыми людьми привлекало ее гораздо больше, чем безделье в кругу практически постоянно подвыпивших одногруппников.

За завтраком их было двое - она и Доминик. Остальные еще спали. Сначала Лике было не по себе, но, как бы странно это ни казалось, сидеть вдвоем в полной тишине было естественнее, чем, молча, слушать безостановочное хихиканье других. Потребности в общении Лика никогда не испытывала. Может быть, именно поэтому она недолюбливала людей, которым было необходимо рассказывать обо всем, что приходило им в голову - будь то рассуждения о погоде, последние слухи, неудавшееся свидание, жалобы на жизнь, планы на вечер или философские мировоззрения.

- Почему ты сюда приехала? - голос ворвался в ее собственные мысли, разогнав их, как громоотвод. Лика очнулась и посмотрела на Доминика.

- Мы должны поговорить с жителями деревни. У нас практика, и наше задание - сбор фольклора: сказок, песен, легенд, - несмело ответила девочка.

- Твои друзья приехали, чтобы повеселиться...

- Да, они довольно шумные, - прервала испуганно Лика, - но они неплохие люди...

- ...а почему приехала ты?

Лика попробовала объяснить ситуацию с самого начала:

- Я учусь в университете. Если я не подготовлю отчет о практике, у меня будут проблемы...

- Но почему ты приехала сюда?

Лика замолчала. Она не знала смеется над ней Доминик или он действительно не понимает. А может, это она чего-то не понимает? Могла ли она в самом деле отказаться от этой поездки? Почему нет, она ведь честно отработала свою практику в библиотеке. Тогда почему она приехала?

Во время этого тупикового внутреннего монолога Доминик не сводил с нее своих ледяных глаз.

- Я собираюсь пойти в деревню, - попробовала Лика сменить тему. Но ее собеседник уже вернулся к своему молчанию.

***

Деревня встретила Лику едва уловимым запахом дыма. Здесь еще топили огромные печи и готовили еду в круглых чугунках. Это была деревня, какую девочка помнила из своего детства, - с запахом свежескошенного сена и горячих блинов, шипящих на сковородке, с бесконечным голубым небом и золотыми полями шепчущихся колосьев. Сейчас, в ноябре, ничего этого не было, но легкого аромата потрескивающих в огне сосновых и березовых веток хватило, чтобы почувствовать вкус воспоминаний.

Утро было холодным. Людей на улице почти не было, но подстрекаемая неведомо откуда нахлынувшим желанием выведать у сельчан что-нибудь интересное, Лика не хотела возвращаться в поместье. Девочка брела от одного дома к другому, пытаясь заглянуть за высокие заборы, которые красноречиво сигнализировали о том, что дом превращен в дачу. Таких отгороженных крепостей было много, но деревня была достаточно большая, поэтому аутентичных построек, местами полуразвалившихся, здесь тоже хватало.

Наконец, в одном из дворов она заприметила пожилого мужчину. Он сгребал листья в своем саду. Лика подошла к ограде, которая представляла собой облезшие деревянные доски, заостренные к верху, вбитые в землю и скрепленные тонкими горизонтальными бревнами. Многих досок не хватало, кое-где они стояли наискосок. Забор выглядел щербатым и не предназначенным для отпугивания нежелательных посетителей, поэтому Лика решилась начать беседу.

Девочка объяснила, что она студентка, которой очень интересен разного рода фольклор. Мужчина выглядел заинтересованным, но, когда он узнал, что Лика живет в "замке", как называли дом временами приезжающего из города охотника в деревне, его настроение резко изменилось.

- Поаккуратнее там с психом, - пробубнил мужчина и отвернулся к своим граблям.

Лика никак не ожидала таких слов от взрослого, тем более, от пожилого человека, умудренного жизненным опытом. Ей всегда казалось, что только дети и подростки издеваются над другими. Первые - в силу своего невинного любопытства, вторые - в силу своей обозленности. Но взрослый человек?

Девочка захлопнула открывшийся от возмущения рот и побрела дальше. Через пару домов она увидела двух бабушек, сидящих на скамейке. Лика подошла к ним, отрекомендовавшись по уже использованному образцу. Старушки были удивлены тем, что кого-то интересуют старые легенды и сказки. Они обещали обязательно что-нибудь вспомнить, но было видно, что они не отнеслись к этому серьезно. В самом деле, какой интерес может быть у человека, приехавшего из города в провинциальную глушь, чтобы услышать наполовину забытые небылицы, которые, к тому же, с большой долей вероятности можно предположить, раньше звучали совсем по-другому?

Когда Лика, в свою очередь, пообещала прийти назавтра, чтобы записать все, что бабушки вспомнят, женщины спросили, где она остановилась. Услышав, что девочка живет в "замке", они переглянулись, опустили глаза и поинтересовались, надолго ли Лика приехала.

- Буду здесь еще несколько дней, - ответила девочка. И почему-то добавила: - Я с одногруппниками.

- Ага, ага, - закивали женщины. - С этим чертом одной оставаться не надо, - вдруг выпалила одна из них. Вторая посмотрела на нее с осуждением, будто та выдала шпионскую тайну.

- Можешь заночевать у нас, если хочешь, - старушка подняла глаза и встретилась взглядом с Ликой.

- Спасибо.

Девочка не знала, что еще она может ответить двум пожилым дамам, которые позволяют себе отпускать подобные реплики в адрес больного человека.

Вернувшись в дом, Лика обнаружила своих попутчиков за привычным для них занятием: сидением у телевизора с пивом и пиццей, которыми Лаура предусмотрительно заложила полхолодильника.

- Ну, хотя бы они не играют в прятки, - подумала Лика.

Вчера вечером особняк рисковал превратиться из стилизованного "замка" в настоящие развалины: студенты носились по дому так, словно за ними гонялись дикие звери. Они прятались друг от друга в деревянных шкафах, огромных сундуках, под высокими кроватями на железных ножках, в распластанной на полу шкуре медведя. Все это сопровождалось безумными криками и смехом.

***

Ужин прошел, как обычно. Почти всем было весело. Исключение составили два человека, на которых уже давно никто не обращал внимания. Запас вина и пива подошел к концу, поэтому Лаура вытащила из собственных запасов мартини и водку. Стало еще веселее.

- А твой брат вообще никогда не улыбается? - развязно поинтересовался Никита. От алкоголя его глаза блестели шальным огнем, а мозг, не выдержав повышение градусов, ушел в бессрочный отпуск.

В ответ раздалось сдавленное хихиканье.

- Ну, ты, улыбнись-ка нам, - обратился он к сидящему в своем темном углу Доминику, который сегодня почему-то не ушел к себе раньше, как обычно.

- Почему он вообще приходит? - подумала Лика. С таким же успехом он мог бы есть в своей комнате, не терпя насмешек других.

Доминик оставался неподвижным.

- Ну, давай-ка, - не унимался Никита. - Девушки, попросите его.

Катя и Марта нервно захихикали.

- Ну чего ты молчишь, с тобой ведь разговаривают, - распылялся Никита. - Ты, может, считаешь, что это ниже твоего достоинства говорить с такими, как мы?

"Интересно, с какими? - подумала Лика. - Похоже, в слухах о том, что он положил глаз на Лауру, а она его отшила, есть доля правды".

- Думаешь, ты сынок богатеньких родителей, поэтому тебе можно все, что хочешь? - уже кричал Никита. - Ну, отвечай, я с тобой разговариваю.

Никакое шиканье девушек не помогало. Парень вышел из себя и теперь орал, обращаясь не то к Доминику, не то к высшей силе, распределившей в этой жизни все так несправедливо.

- Ты, урод, можешь так и сидеть, как статуя. Псих, ты меня вообще слышишь? Идиот, какого... я с тобой вообще разговариваю.

Никита, казалось, начал приходить в себя. После внезапного взрыва, он начал снова осознавать реальность. Было видно, что ему стыдно за свои слова, но из принципа он не мог признаться в этом и продолжал бубнить сквернословия в адрес Доминика, словно затухающая спичка - нервно шипя и разбрасывая вокруг себя вонючую серу.

Доминик отклонился назад и оперся спиной о высокую спинку своего барочного стула. Это была поза уверенного в себе победителя, который с презрением осматривает клянчащую на коленях жертву. Хуже всего было то, что Доминик улыбался. Эта картина привела в замешательство даже его сестру. Ровные белые зубы с необычно длинными клыками придавали его лицу выражение хищника.

- Не обращайте внимания, - как мантру повторила Лаура. - После того, как он ударился головой, он думает, что он вампир. Этот идиот даже зубы удлинил.

Но Доминик не был похож на "вампиров", которых показывают по телевизору в программах о сумасшедших "оригиналах". Он не пользовался косметикой, не был затянут в латекс, не красил волосы в черный, в общем, он не выглядел так, как большинство самопровозглашенных "вампиров", пытающихся найти себя в набравшей популярность субкультуре.

Он выглядел естественно. По крайней мере, так думала Лика. Для остальных он выглядел сверхненормально.

***

Бабушки на скамейке не вспомнили ничего аутентичного. Они попробовали напеть один мотив, в котором Лика узнала известную в 70-е песню. На этом их вклад в сохранение устного народного творчества исчерпывался.

Несмотря на неудачу, Лика решила не возвращаться в дом так рано. Она побрела вперед по немощеной дороге, надеясь встретить на пути еще одну-две деревни, где, может быть, живут более приветливые люди.

Девочка прошла уже около двух километров, но вокруг были только сухие голые кусты и поля, покрытые ржавой травой. Ветер здесь был еще сильнее. Он выл, вздымая столпы пыли, закручивая сухие листья и мелкие камушки. Идти было сложно. Ее выношенное пальто пронизывало насквозь.

Кто-то начал ее обгонять. Лика посмотрела в сторону и увидела лицо Доминика.

- Значит, ты все-таки выходишь из дому, - улыбнулась она и поняла, что сказала ужасную бестактность. - Твоя сестра говорила, ты обычно не выходишь из дому, - она начала объяснять и запнулась, почувствовав, что так делает только хуже.

Доминик смотрел на нее, не отрывая взгляда.

- Куда ты идешь? - с усилием вытолкнула из себя покрасневшая Лика.

- А куда идешь ты?

"Содержательный диалог, - подумала Лика, - в общем-то, как обычно".

- Я подумала, что вблизи есть еще деревни, - ответила девочка. - В этой мне не удалось найти интересующихся фольклором.

- Все зависит от того, какой фольклор ты имеешь в виду.

- Ну, песни, легенды, сказки - любой, - неуверенно проговорила Лика, вопросительно глядя на своего собеседника, как видно, съевшего на алогичных вопросах собаку.

Доминик ничего не ответил, что заставило Лику подумать, что она опять сказала какую-то глупость. Он остановился на ходу. Девочка тоже замерла.

- Удачных поисков, - проговорил он после очередного погружения в ее глаза.

Доминик развернулся и зашагал обратно в деревню, откуда он, очевидно, шел.

Лика вздохнула и пошла вперед. Она поняла, что за Домиником ей все равно не угнаться. К тому же их диалоги уж больно напоминали чеховские.

Пройдя еще километра пол, Лика увидела кладбище. Здесь новые могилы с вычурными памятниками чередовались со старыми захоронениями без могильных плит и опознавательных знаков. Только камень, крест или табличка со стершимися буквами.

Девочка прошлась между отгороженными друг от друга железным заборчиком квадратными площадками - словно подземные тюрьмы, в которых заточили больше ни на что не пригодные тела. Дальше начинались старые захоронения, и пройти там, не наступив на чью-нибудь предполагаемую могилу, было не возможно. Лика развернулась, чтобы идти обратно в деревню. Вдруг в одной из квадратных клеток она увидела, торчащий над холмиком насыпанной земли среди недавно положенных венков с траурными лентами кол. Достаточно тонкий и одновременно достаточно устойчивый, чтобы выдержать порывы ветра.

"Что эта палка делает здесь, посреди могилы, прямо над гробом?" - с ужасом подумала Лика.

Она не могла даже представить себе, что какие-нибудь вандалы могут вот так прийти на могилу ее бабушки и загнать в нее острый кол.

Или не вандалы? Лика смотрела на кол, но не отваживалась его вынуть. Ей казалось постыдным вторгаться на территорию несчастного покойника. Она не была ни родственницей, ни знакомой. Она не имела права здесь ничего трогать. Она не имела права пересекать границу его клетки.

Лика отвернулась и бегом бросилась в деревню. Ветер дул в спину, что значительно помогало держать темп. Девочку охватило совершенно непонятное чувство обиды на эту деревню, на ее жителей, может быть, на весь мир. Она не могла понять, в чем причина ее обиды. Но она жгла ее изнутри, царапала и сдавливала горло. К замку Лика подошла уже вся в слезах.

***

В доме было тихо. Судя по всему, Лаура повезла всех в магазин за очередной порцией алкоголя и фастфуда.

- Ты плачешь.

Лика догадывалась, что была похожа на зарумзанного ребенка, поэтому на вопрос можно было не отвечать, если это был вопрос.

"Хорошо, хоть, не спрашивает, почему я плачу. Этого ответа я точно не знаю".

Все говорило о том, что финалом внезапного появления Доминика станет такое же внезапное его исчезновение. Не проронив больше ни слова, он повернулся к лестнице и начал подниматься на второй этаж.

- Там могила, в которую вбили кол, - выпалила ему в спину Лика.

- Если хорошо посмотришь, поймешь, она там не одна, - ответил Доминик.

Эти слова привели девочку в замешательство. Она рассчитывала на удивление, возмущение или хотя бы очередной алогичный вопрос. Но полная осведомленность и сопутствующая ей спокойная циничность были тем, чего она никак не ожидала.

- Откуда ты знаешь? - Лике пришлось выбрать из массы вертящихся вопросов один.

- Вот ты и нашла фольклор, как он есть, в чистейшем виде, не облагороженном и не романтизированном веками, - ехидно улыбнулся Доминик и закрыл за собой дверь своей комнаты.

С улицы донесся шум. Это вернулись одногруппники с Лаурой.

В сельском магазине удалось разжиться водкой, крепленым вином, конфетами, парой штук колбас, сыром и пельменями. Судя по их лицам, для счастья этого было вполне достаточно. Вечер обещал быть долгим.

Лика сделала себе салат и молча наблюдала, как девушки пытаются зажарить обнаруженного в морозилке цыпленка. По их словам, должно было получиться не хуже, чем в Макдональдсе, но получалось не очень. Наконец, когда кухня полностью провонялась паленым маслом, а цыпленок стал больше похож на облезлую ворону, девушки выключили огонь и понесли свое блюдо к столу. Там их уже поджидал издевательский хохот Никиты.

- Вы с братом сюда ради нас приехали? - спросила Лика у Лауры, когда все немного успокоились.

- Что? Да. Нет, - встрепенулась та. - Я приехала. Доминик здесь уже давно сидит. Окончил университет и приехал сюда летом. Не знаю, что он тут делает один, - Лаура скорчила гримасу.

- А что он учил в университете?

- Историю. Хотел быть археологом - открывать миру еще неведомые культуры. Хи-хи. Но потом ему стало это неинтересно, так же, как вообще все в мире.

Несмотря на то, что было уже за полночь, ужин продолжался.

Лика поднялась к себе в комнату и легла в постель. Снизу по-прежнему доносился смех. Девочка потушила свет ночника и с головой залезла под одеяло.

***

- Я не знаю, почему, но мне кажется, ты единственный человек, который может меня понять. Ты - единственный человек, кому я могу сказать об этом и кому я хочу сказать об этом.

Лика не слышала слов, которые на удивление быстро вылетали из рта Доминика. Всегда молчаливый и сдержанный, сейчас он говорил пылко, даже сбивчиво, а главное - безостановочно. Словно боялся ответа на свою самую первую фразу, свое признание, вытолкнутое из себя с муками Эдипа узнавшего, кто он.

Наконец, в комнате стало тихо. Тишина была свинцовой, под ее тяжестью звенело в ушах и бушевало в висках. Два сердца стучали так, как мелькали бы лапки шустрого кролика, если бы за ним гнался матерый охотник. Эту тишину надо было немедленно разбить, чтобы она разлетелась на триллионы осколков, но где найти подходящее орудие, чем запустить в этого вязкого, холодного и к тому же невидимого врага?

Лика не находила подходящих слов. В голове вертелось только одно, но его ни в коем случае не следовало произносить. В самом деле, что можно ответить человеку, который со всей серьезностью считает, что он вампир? Конечно, можно предложить ему обратиться за некоторой психологической помощью, наверно, можно пошутить, а может, следует просто убраться подальше, оставив беднягу наедине со своими фантазиями. Ни один из вариантов, как назло, абсолютно не подходил.

Доминику нельзя было не верить. В его ледяных глазах было столько отчаяния и боли, что им нельзя было не верить. В этих глазах сверкали айсберги, и, если глаза есть отражение души, то можно было только догадываться, что с ней случилось.

О том, что Доминик странный, знали все. О том, что он считает себя вампиром, благодаря сарказму Лауры, было тоже ни для кого не секрет. Но сейчас он сидел на Ликиной кровати, не двигаясь, скорчившись от напряжения, распахнув два замерзших океана своих глаз, ожидая приговора. И то, что было известно всем, приобретало новый смысл, смысл тайного знания.

- Ведь они говорили тебе, те люди в деревне? Они предупреждали тебя? - Доминик улыбнулся уголками рта, и было невозможно разобрать, чего в этой улыбке было больше - ехидства, презрения, злобы или обиды.

Он встал и вышел из комнаты. Тишина вернулась.

***

Лика почувствовала, что у нее онемели ноги. Она почему-то спала полусидя, поджав их под себя, поперек кровати. Ей было неудобно и тревожно. Девочка вытянулась и стала растирать пощипывающие лодыжки. Что-то было не так. Она чувствовала себя разбитой и виноватой. Опять эти чувства, которым так сложно найти объяснение. После нескольких минут раздумий в ее голове как вспышка блеснула одна-единственная причина - Доминик. Он приходил к ней ночью, он сказал ей, что он вампир. И только ему известно, ради чего он на это решился.

По ногам все еще ползали мурашки. Сквозь щели в задернутых шторах в комнату начало проникать утро. Свет крался по полу, дотянулся до стола, на котором стоял стакан с водой, начал играть с его гранями, складывать радужную мозаику.

Это был всего лишь сон. Один из ее многочисленных кошмаров. Ей приснился Доминик. Это не могло быть правдой.

Лика сделала глоток из искрящегося стакана, узор на полу дернулся и полетел вверх по обоям.

Это не могло быть правдой. Не могло. Быть. Правдой.

***

Жареный цыпленок, приправленный вином и водкой, на ужин стал очередной причиной всеобщей неявки гостей к завтраку. Отдыхала и хозяйка. По обыкновению в гостиной сидели только Лика и Доминик. Никто из них не проронил ни слова. Застывшие в своем предсмертном ужасе птицы тупо сверкали на них своими черными зрачками. Тишина была острой как лезвия лопастей. Каждый еле различимый шорох и каждое прикосновение белоснежной чашки к блюдцу, легчайшее трение тонкого фарфора было как удар ножом в самое сердце. Лика чувствовала себя слоном с десятитонными бубенчиками на шее, который вторгся в чужой дом как раз в тот момент, когда все присутствующие встали, чтобы почтить минутой молчания память безвременно почивших.

Бежать из этой тишины было некуда. Идти в деревню она не хотела. Каждый из живущих там людей напоминал ей марионеточных человечков, которых посадили в картонные коробки, предварительно внушив им, что этот мир прекрасен и лучше мира нет.

Оставался только лес. Вряд ли в это время года в этом был какой-то смысл, но это был единственный вариант.

Лес оказался совсем заброшенным. Здесь было много высохших деревьев, которые давно погибли, но все еще стояли, опершись о ветки друг друга. Некоторые тропинки были преграждены упавшими стволами. Чтобы обойти их приходилось углубляться в чащу, где было еще беспорядочнее. Лика ожидала увидеть серебряную паутину, сверкающую на холодном ноябрьском солнце, золотой ковер из листьев, запоздавшие грибы-одиночки. Но все, что попадалось ей на глаза, - это сухие, вцепившиеся в друг друга ветки, колючие кустарники, отвратительные наросты лишайников и трутовиков, грязно-желтый выцветший мох и разбросанные то там то сям бутылки из-под алкоголя.

Лениво озираясь по сторонам, девочка выхватила из общей неприглядной картины серое пятно за кустами можжевельника. Еще взгляд - и Лику насквозь пронзила ледяная стрела ужаса. Пятно двигалось. Девочка замерла. Перед ней стоял волк. Лика закрыла глаза, снова открыла. Волк не исчез. Огромный, серый и лохматый. Это было безумие, но девочке показалось, что он ей был знаком.

"Волки не нападают на людей", - пронеслось у Лики в голове.

"Волки редко оставляют стаю", - пронеслось еще быстрее.

"Красная Шапочка, где твои пирожки?", - за эту мысль Лика была готова сама себя придушить.

Волк начал рычать. Игра в гляделки ему явно приелась. Спасаться бегством было бы глупо. Лика стояла, затаив дыхание, как мраморная статуя, рискуя оказаться в положении более достойном сожаления, чем безрукое изваяние Венеры Милосской.

Помощь пришла так же внезапно, как и волк: из-за деревьев показался Доминик. Он уверенно шел на противника, обдавая его струей колючих льдинок.

Волку подобный поворот событий пришелся не по душе. Он почему-то не обрадовался возможности удвоить содержимое своего обеда, а начал отступать, обозленно рыча, словно все еще сомневаясь в безоговорочности своей капитуляции. Наконец, он в последний раз щелкнул зубами и потрусил в чащу.

Доминик смотрел ему вслед. Лика смотрела на Доминика. Он не был похож на себя. От его невозмутимости не осталось и следа. На его лице читалось возмущение, смешанное со вкусом победы. Их глаза встретились, и Лика не знала, кого следовало бояться больше - волка или своего спасителя.

- Почему он испугался тебя? - борясь с нахлынувшей дрожью, спросила девочка.

- Не знаю, - ответил Доминик.

Страх тут же заглушила злость. Лика злилась на этого до истерики странного чудака, которому плевать на свои странности, который в тайне смеется над теми, кто, как они думают, потешается над ним, который ничего не боится и ничего не считает нужным объяснять.

Сама Лика так не могла. Она не умела получать удовольствие от своего положения белой вороны. Она настолько привыкла к нему, что почти перестала его тяготиться. Но она всегда знала, что проблема в ней, с ней что-то не так, и не могла воспринимать это иначе, как злую шутку судьбы.

- Ты в порядке? - ни с того ни с сего Доминик решил завязать беседу.

- Почему он испугался тебя? - Лика с вызовом посмотрела ему в глаза.

- Я не знаю, - начал он и осекся, сообразив, что так разговор не построишь. - Мне просто показалось, что если я выйду ему навстречу, он должен будет уйти. Я это почувствовал.

- Он мог напасть на тебя.

- Вряд ли. Он должен был уйти.

- Должен? Что же, он что ли тебя ниже в какой-нибудь там иерархии охотников? - Лика поняла, что говорит так, словно Доминику был известен ее сон. Девочка покраснела. У нее не было ни малейшего желания растолковывать ему смысл своего сарказма.

- Может быть, - грустно проговорил Доминик и одарил ее очередной порцией арктического льда.

- Что это значит? - злость возвращалась.

- То, что ты имела в виду.

Это был не сон. Он действительно приходил. Он на самом деле.... Но ведь то, что он сказал ей это, не значит, что это правда? Или значит? Если сон больше не сон, значит ли это, что правда всегда есть правда?

- Я стал таким после того, как спрыгнул с крыши. Я выжил, но стал другим.

"Замолчи", - подумала Лика, но в глубине души она почувствовала жгучий интерес.

- Я не сразу понял это. Но мне пришлось, - продолжал Доминик. - Хотя я до сих пор многого не понимаю. Например, я не знаю, почему этот волк убежал, но у меня было такое чувство, словно по-другому быть не могло. В остальном же это как проклятие без намека на наличие таланта. У меня нет никаких сверхъестественных способностей. Я как результат незавершенного опыта, недособранный механизм. Я физически ощущаю свою ущербность, свою случайность в этом мире.

Лика молчала. Она давно заблудилась не только в этом лесу, но и в собственных мыслях. Они вошли в самую чащу. Здесь было темнее, деревья росли гуще, тропинки были уже и незаметнее. Но здесь лес выглядел как лес, а не как жалкая пародия в минорной тональности.

- Что случилось с теми людьми, в чьи могилы забили колья? - сама того не ожидая, спросила Лика.

- Они умерли слишком неожиданно. Как будто смерть хоть когда-нибудь приходит, сперва заблаговременно отрекомендовавшись и прислав уведомление о своем визите. Это даже забавно, что жители деревни стали бояться меня. Они не знают, кто я. Могу поспорить, они сами не верят в то, что творят. Они были бы весьма удивлены, узнай они, что оказались не слишком далеко от истины.

- И в чем же истина?

Доминик остановился и повернулся лицом к Лике.

- Я не убивал этих людей, если ты это имеешь в виду.

"Это", - подумала Лика, но ничего не сказала.

- Мне нужна кровь, но я не убиваю людей. Я даже укусить никого не могу. Этакий вампир без зубов, - в его улыбке была боль и презрение к самому себе. - Один мой знакомый работает врачом. Последнее время за ним числится не только безупречное лицемерие и беспрецедентная халатность, но и точечные набеги на банк донорской крови. Он считает, что чокнутому ученому нужен материал для экспериментов, а недооцененному доктору не повредит материальный потенциал для карьерного роста.

В зарослях колючего малинника послышалось шуршание. На тропинку прямо перед ними выскочил рыжеватый заяц. Наставив уши-локаторы, он спокойно сидел, нагло разглядывая непрошеных гостей. Словно в кустах он подслушивал, о чем они говорили, и был настолько возмущен, что не мог не покинуть свою засаду, дабы дать о себе знать.

Доминик остановился как вкопанный. Несколько минут назад он грозно шел на волка, а сейчас, казалось, не знал, куда себя деть под взглядом пушистого зверька. Лика, наоборот, очнулась от своих мыслей и, улыбаясь, подошла к зайцу. Она протянула руку, чтобы погладить его, но косой, еще раз взглянув на Доминика, ускакал прочь.

- Ты чего? - обернулась к нему девочка.

- Не знаю, - похоже, это был ответ на все случаи жизни. - Я не уверен, что это заяц.

- А кто еще это может быть, - фыркнула Лика.

- Я живу, повинуясь своим ощущениям. Я больше ничего не знаю точно, потому что мир не такой, каким кажется. У меня словно ампутировали слух и зрение, я знаю, они врут. Я верю лишь тому, что чувствую. Но эти чувства - как эхо, в котором сложно что-то разобрать. Эхо, которое летит откуда-то издалека, оттуда, где я должен был бы теперь находиться, где бы я мог быть собой.

Лика посмотрела на него с сожалением. Как бы хотелось ей самой оказаться в другом месте и в другом времени - там, где она была бы счастлива. Если бы все было так просто. Но она ведь даже не знала, что ей надо, чтобы почувствовать себя счастливой. У нее не было цели, достижение которой было бы смыслом ее жизни. Она давно потеряла свою дорогу и теперь бессмысленно металась по витиеватым лабиринтам, то и дело рискуя нарваться на тупик. Она не знала, как выбраться из этих случайных коридоров, как вернуться к самому началу пути, которое было все дальше и дальше с каждой попыткой очередного побега.

В дом они вернулись вместе. Это был последний день "практики". Назавтра Лика и ее заспанные одногруппники сели на утренний поезд и отправились домой, в столицу. Лаура с чистой совестью на славу выполненного долга села в свой огненный порше и последовала их примеру. Последним особняк покинул юноша в длинном черном пальто. Сельские жители облегченно вздохнули вслед его машины. Пустой дом остался ждать зимней охоты.

VI

Впервые за долгие два месяца после смерти бабушки в комнате Лики не разговаривал сам с собой телевизор. Было тихо, но спокойно. На стуле, склонившись над тонкой книгой в черной обложке, сидел Доминик. Псовдофольклорная история о ловце душ произвела на него такое же удручающее впечатление, как и на Лику.

- Не понимаю, зачем торговец дал мне эту книгу.

- Очевидно, догадывался, что ее все равно никто не купит.

- С таким же успехом он мог ее выбросить или всучить кому-нибудь другому, но он отдал ее мне.

- Ты во всем хочешь найти смысл, да?

- Без смысла мир будет невыносимо жесток.

- А со смыслом невыносимо лжив.

Лика вздохнула. Она знала, о чем говорит Доминик. Иногда она завидовала людям, которые искренне верят - в Бога, судьбу, фортуну, рок - безразлично, во что. Если человек во что-то верит, ему намного легче выносить удары жизни. Но переступить через порог "верую ибо абсурдно" Лика не могла себя заставить.

- Здесь в подъезде живет немой мальчик с аутизмом. Думаешь, нет абсолютно никакого смысла в том, что он родился? Просто ошибка природы?

Доминик поднял на нее свои изумрудно-ледяные глаза, и его взгляд был красноречивее любых слов. Случайной ошибкой он считал себя - вопиющим просчетом, который напрочь опровергал мнимое совершенство мироздания. Он сам был доказательством того, что миром правит хаос, а значит все принесенные жертвы - все искалеченные и обездоленные, все покинутые и неприспособленные к существованию - напрасны. Это было просто как дважды два, но смириться с этим Лика не могла. Она уже открыла рот, чтобы предложить Доминику заняться поиском смысла его волшебного превращения, но заблаговременно поняла, что сама не продвинулась ни на йоту в поисках смысла собственной жизни. Правда, сегодня этот вопрос, как никогда раньше, казался ужасно глупым и совсем не важным.

Лика улыбнулась, выхватила у Доминика черную книжку, которую тот все еще вертел в руках, и отбросила ее подальше. Их ждал вечерний город, полный свободы и хрупких надежд.

***

На залитой солнцем поляне, по-турецки скрестив ноги, сидел Рыжий. В руках он вертел что-то блестящее, похожее на кубик-рубик с зеркальными гранями. Рыжий усердно пытался их составить, хотя, на первый взгляд, они все казались одинаковыми. Он был целиком сосредоточен на своей забаве, и, похоже, его абсолютно не волновало то, что он сидит один-одинешенек на бескрайнем лугу в высокой траве, и вокруг нет никаких протоптанных тропинок, ведущих к людям.

Рыжий тихо улыбался сам себе, и его улыбка растеклась по всему лицу, которое стало напоминать лик викторианского купидончика. Розовощекий и до умиления обаятельный ребенок поднял на Лику свои наивные глазки с лукавыми искорками и нараспев пролепетал: "Я знаю Имя".

***

Утро наступило быстро - как болезненный отход от анестезии. Не успев толком осмыслить проведенный с Домиником вечер, девочка уже ломала голову над своим сном. Это видение хотелось прогнать прочь, стереть из памяти, но оно упрямо прокручивалось вновь и вновь, как заевшая пластинка.

"Какое имя, черт возьми, ты знаешь?" - в голос пробурчала Лика. - "А я вот не знаю, как тебя зовут".

Правда, тогда в машине, разговорчивый попутчик рассказал ей о себе все - от погоды в день его рождения до цвета оберток его любимых конфет - все, кроме имени. Лике было все равно, ей вовсе не хотелось с кем-то знакомиться, и она надеялась, что больше никогда не увидит этого случайного встречного. Но сейчас ей стало интересно. Абсолютно чужой ей человек врывался в ее сны, это злило. Может быть, все было бы не так странно, если бы она хотя бы знала его имя.

В дверь позвонили. Лика открыла и столкнулась взглядом с доктором.

"Ты пропустила наш сеанс", - пробурчал он, не снимая с лица улыбки.

Лика посторонилась, и незваный гость шагнул в квартиру.

Доктор бесцеремонно прошел на кухню и по-хозяйски налил себе чаю. Он умостился, закинув ногу за ногу, в деревянный бабушкин стул и стал дуть в полную до краев чашку.

Лика мялась на пороге, не зная, как начать разговор. "Я Вас предупреждала", - вертелось у нее на языке, но выдавить из себя эти несколько слов было почему-то сложно.

Орлиный взгляд оторвался от сухого коричневого листочка, который никак не желал опускаться на дно, и впился в Лику. Через секунду непослушный листок опять завладел вниманием врача, но мгновения было достаточно, чтобы ладони и спина девочки покрылись холодным потом. Это не был страх перед принудительным лечением. Это был ужас, безотчетный и неподконтрольный, ужас от близости к этому странному человеку с испепеляющим взглядом, пришедшему как к себе домой, без стеснения заглядывающему в самую душу, буравящему там самый темный омут, чтобы взять образцы для своего беспощадного анализа. Он не пил чай и не говорил. Лучше бы он отругал Лику, пригрозил ей или притворился участливым. Но он играл по своим, лишь ему известным правилам, и милосердие в их число не входило.

- Что ж, мы перенесем пропущенный прием на другое время, растянем наше знакомство еще на неделю, - довольно протянул развалившийся на стуле психотерапевт.

Лика услышала, как напряженно тикают часы на стене. Старый механизм, так же безропотно, как и лет двадцать назад, безукоризненно вел подсчет секундам, шаг за шагом, отточенной походкой, тик-так, тик-так, по кругу, без остановки, не прерываясь ни на миг, чтобы отдышаться, тик-так, тик-так.

Воздух сжался от удара чего-то сладкого, бергамота, сандала, пачули и еще каких-то цветов, наверняка, похожих на росянки. Это доктор стряхивал свой шарфик, чтобы заново повязать его вокруг шеи. Его костюм, элегантный и, очевидно, слишком дорогой для врача, был темно-синего цвета, взгляд тонул в нем, как в томных очах какой-нибудь героини любовного романа. Не обращая внимания на Лику, доктор вышел в гостиную. Девочка слышала, как он бродит по бабушкиной комнате, и у нее екнуло сердце: над заветными корабликами повисла опасность штормовой атаки. Но доктор прошел мимо стола, вернулся в прихожую, подхватил свое небрежно брошенное пальто и направился к двери.

"До встречи", - бросил он на последок не то, чтобы попрощаться, не то чтобы напомнить о цели своего визита.

Когда дверь за ним закрылась, Лика вздохнула с облегчением. Что ж, три недели прошло - еще немногим больше, и она будет свободна.

***

Ты всегда хотела, бабушка, чтобы у меня было много друзей. Наверно, раньше если у человека были друзья, то с этими людьми можно было говорить обо всем, когда плохо и когда хорошо. Сейчас все не так, и тебе было сложно это понять, бабушка. Хотя дело вовсе не в этом. И это не высокомерие, бабушка. Это даже не застенчивость. Просто я не нужна им, а они не нужны мне. Хотя, я бы хотела, чтобы в мире существовал хотя бы один человек, способный меня понять, человек, который не захотел бы во мне ничего менять и принял бы меня такой, какая я есть. Вот только я сама себя часто не понимаю, что же говорить о других. Знаешь, бабушка, хотя теперь, кажется, у меня есть такой друг. Он сам до ужаса странный, и, наверно, он бы тебе не понравился. Но я все равно думаю, что ты за меня рада. Видишь, у меня появился друг. Значит, я не безнадежна. Ты можешь не волноваться за меня больше. Все будет хорошо. Надеюсь, тебе там спокойно, только не тревожься за меня.

Из глаз предательски закапали слезы. Лика аккуратно сложила кораблик и поставила его рядом с двумя другими, на счастье, уцелевшими после визита доктора.

Нужно было собираться в университет, сегодня был зачет по философии.

Лика вышла из бабушкиной комнаты, но внезапно ее обдало потоком ледяного ужаса, от которого закладывает уши и темнеет в глазах. Она обернулась и бросилась обратно к столику. Широко раскрыв глаза, она раз за разом скользила взглядом по предметам. Да, ей не показалось. Бабушкиного зеркальца, найденного ею в потайном кармане ридикюля, здесь больше не было. Девочка, стояла, как загипнотизированная, ей все казалось, что маленькое потускневшее зеркало появится из ниоткуда, что она просто никак не может рассмотреть его среди таких знакомых и дорогих вещей. Лика посмотрела на кровати, заглянула под стол. Нет, она точно помнила, что не выносила зеркало из комнаты. Оно лежало здесь, между потрескавшимся ридикюлем и конфетницей. И теперь его нет. Она умудрилась потерять то, что бабушка хранила всю жизнь.

Лика не знала, что ей делать. Кому могло прийти в голову украсть старое искажающее зеркало? Оно не было бы нужным и Лике, не будь оно бабушкиным. Хотя сама бабушка вряд ли когда-нибудь доставала его из своей сумки. Она твердо верила в то, что красота должна быть естественной, а времени можно найти куда более достойное применение, чем прихорашивание у зеркала.

Лика как во сне добрела до кухни и села на деревянный стул перед полной чашкой чая, которую около часа назад вертел в руках доктор. Чай стал почти черным, Лика отражалась от его поверхности, на которой больше не было ни одного листочка. В квартире были только врач и Доминик. Ни одному из них зеркало не надо. Но кто-то из них его взял. После получаса рассуждений Лика пришла к выводу, что зеркало забрал доктор. И только для того, чтобы она пришла на следующий сеанс. Не зря ведь он сказал "до встречи". Он догадался, что это вещи бабушки, он знал, что Лика придет, чтобы забрать зеркало. Растерянность девочки сменилась гневом. Чертов врач оказался еще и шантажистом. Что ж, она придет. И выскажет все, что о нем думает. На этот раз она не будет молча сидеть, как кролик перед удавом, она сможет себя защитить. Обязательно сможет.

Часы шли своим ходом. Где-то несколько домов отсюда опять начали забивать сваи. Глухие монотонные удары рождали мелкие волны в чашке с чаем. Лика оделась и захлопнула дверь.

***

Заснуть ей так и не удалось. Больше 32 часов Лика не могла заставить себя не думать о зеркале. Она хотела рассказать о пропаже Доминику, но в этом случае ей пришлось бы рассказать и о докторе, и о том, что привело ее к нему. Не то чтобы ей было стыдно, просто было удивительно трудно подобрать нужные слова. Девочка не была уверена, что сможет объяснить свои чувства и мотивы. Она знала, что, как только она начинала говорить о чем-то действительно важном, слова сразу же превращали все в фарс, в глупость, и все ее сокровенные переживания теряли смысл. Она никогда не могла донести то, что ее волновало, до собеседника. Именно поэтому молчание стало ее самым надежным убежищем.

И все-таки она решилась, сама того от себя не ожидая.

- Знаешь, у меня исчезло зеркало, - Лика просто бросила вертевшиеся на языке слова в пустоту.

Доминик поднял на нее свои ледяные глаза.

Лика мысленно чертыхалась, не зная, как теперь выкрутиться. Доминик сидел молча, не требуя от нее продолжения истории. Его взгляд был чистым, как родниковая вода, в нем не было вульгарного любопытства или трусливого напряжения, только неподкупная отстраненность - не равнодушие, а подчеркнутое следование истине "не судите и не судимы будете".

Говорить с ним было неожиданно легко. Лика рассказала ему все. Гораздо больше, чем думала рассказать, гораздо больше, чем нужно было рассказать, чтобы он понял, о каком зеркале идет речь. Совсем случайно и внезапно ее жизнь уместилась в повествование длиной в одну ночь. Ее мечты и фантазии, ее страхи и надежды - все сложилось в одну короткую и безумно длинную историю, словно ей, как тонкой речушке, наконец удалось оточить острые углы непослушных камешков и выложить из них захватывающие узоры.

В четыре часа они сидели молча, прислонившись друг к другу, и ждали рассвета. Бледное ноябрьское солнце показалось только в полседьмого. Они встретили его улыбками, словно это было настоящее пылающее энергией солнце июльского утра. Лениво выползший тусклый диск был болезненно невзрачен и холоден, он не смог осветить бы и половины города, но им двоим было достаточно и этого.

***

"Доктор, Вы взяли у меня дома одну вещь", - Лика перебирала в уме бесчисленное количество вариаций этой фразы, находя недостатки в каждом слове. Наконец, она решила, что врач сразу же отдаст ей зеркало. По-другому и быть не может. Ведь он не ребенок. И уж, конечно, не вор. Разве что клептоман. В любом случае ему выгоднее сделать невозмутимое лицо и начать разговор с предъявления зеркала. Возможно, он нагло повертит им прямо у Лики под носом, возможно, он будет серьезен и мрачен, возможно, он молча сунет его ей в руки. Так или иначе, первый шаг за ним. Не стоит так волноваться.

И все-таки сотни сценариев пьесы, которая разыграется завтра, прокручивались в голове, летали, натыкаясь друг на друга, как ослепшие от света мотыльки, бьющие крыльями в ореоле горящей лампы. Драма, комедия, фарс? Определенно, фарс. Он лжив насквозь. Его орлиные глаза видят гораздо больше, чем можно подумать. В его голове рождаются мысли гораздо сложнее тех, что он позволяет себе высказывать. Его намерения гораздо опаснее, чем можно предположить. Теперь Лика знала это. Неясно, почему, но все это стало кристально очевидным, как и то, что предстоящий визит обещал быть до противного неприятным.

***

Бабушка, как можно было за несколько месяцев натворить столько глупостей? Наверняка, ты от меня такого не ожидала. Хорошо, что мне не привыкать быть сплошным разочарованием. Вот такое утешение.

Лика недовольно фыркнула и горько улыбнулась. Как же ей надоело ее собственное бессилие. Приходилось признать, она застряла в оплакивании собственных фантазий. Может быть, именно это имел в виду доктор, говоря о каком-то там опыте смерти? Да, ее скорбь была не только по близким людям, она скорбила по всем своим разбитым, растерзанным и заживо погребенным мечтам, которым никогда не суждено осуществиться.

Я знаю, что ничего не изменить. Я знаю, что слишком поздно. Я знаю, что должна забыть. И жить дальше. И перестать давать тебе повод для беспокойства, бабушка. Я знаю. Но не могу.

Лика встала из-за стола, достала из верхней шуфляды опершегося о стенку комода маленькую круглую свечку и зажгла ее. Пламя задребезжало по стенкам темно-синего стакана-подсвечника. Девочка поставила его на стол в комнате бабушки и прислонила рядом очередной кораблик.

***

- Ответь мне, зачем ты живешь?

Лика застыла на пороге. Фарс явно отменялся. Под острым взглядом черных глаз собранная в атомную бомбу ярость превратилась в промокшую детскую хлопушку, которой никогда не взорваться, сколько ее за веревочку не дергай. Растерянная и потрясенная, девочка молча смотрела на доктора, не решаясь выговорить ни одну из заготовленных фраз.

- Чего ты хочешь в этой жизни? Зачем встаешь каждое утро, зачем учишься, зачем делаешь уроки, зачем ложишься спать? Зачем все это?

Лика чувствовала себя как Дюймовочка под артиллерийским огнем, а доктор продолжал нападать.

- Как можешь ты не знать ответы на такие простые вопросы? Как могу я помочь девочке, которая не знает ответы на такие простые вопросы?

У Лики из глаз закапали слезы. Она одновременно чувствовала себя виноватой и несправедливо обвиненной в преступлении, которого не совершала. Ее снова начало злить собственное бессилие, но эта злость не придавала сил, как раньше, а испепеляла изнутри ядреным мышьяком. Кабинет закружился. Лика сделала шаг и упала на стул. Доктор исчез. Перед собой она видела только две огромные черные дыры, бездонные и бесконечные, затягивающие в себя, пугающие и одновременно зовущие. Куда они зовут? Девочка не могла понять. Она смотрела в орлиные глаза и не могла отвести взгляд от этих зияющих пропастей.

- Ну хорошо, скажи мне хотя бы, о чем ты мечтаешь, - услышала она. - У каждой девочки есть мечта. Ведь, правда? О чем мечтаешь ты? Может быть, о славе, может быть, о роскоши? Может быть, вполне может быть, - о любви? Каждый одинокий человек мечтает о любви, что значит, каждый человек мечтает о любви. Да, но ведь, есть что-то еще? Что-то сокровенное, чего хочется только тебе? Твоя неповторимая мечта, одна из тысячи, о чем она? Расскажи мне, девочка.

Лика непонимающе скользила по черным дырам, стараясь зацепиться хоть за что-нибудь. Смысл слов доктора растворялся в ее сознании до того, как она успевала его уловить. Она слышала его монолог отрывками, он падал на нее как осколки, обрывки чего-то огромного и странного.

Зачем рассказывать незнакомцу о своих мертвых мечтах? Ни слова, ни пролитые слезы не вернут их к жизни. Так ведь они никогда и не были живыми, - пронеслось в голове у Лики, - словно тени, кусающие ее сердце, всегда такие голодные, готовые наброситься и растерзать ее в клочья, если только на долю секунды впустить их в свои мысли.

Ее обреченные мечты, они утратили свой цвет, утратили свой вкус и запах, они слились в однородную серою массу, тянущую ее в пустоту пропасти. Они и сейчас вьются в воздухе, как призраки ее мертвых детских желаний, как отравленные цветы в гигантском маковом поле, снятом на черно-белую пленку. Эти цветы так близко к горлу, что трудно дышать. Лика изо всех сил напрягла зрение. На тусклых обоях шевелилось серое пятно - это солнцу пришло в златокудрую голову заглянуть в кабинет эксперта по ремонту искалеченных душ, и теперь его тень, тень доктора, размахивала руками в такт движениям своего владельца.

Врач говорил, говорил и говорил. Он задавал вопросы, не ожидая ответов. Он сокрушался о пропуске предыдущего визита и наигранно расспрашивал о практике в деревне. Лика изредка давала односложные ответы, с трудом вставляя свои тихие комментарии в разгоряченную тираду психотерапевта.

- Почему же твои визиты такие короткие, - наконец вздохнул доктор, наивно закатывая глаза. - Как мало времени на каждого пациента. А нам ведь есть, о чем поговорить. Правда, есть? - подмигнул он ей.

Лика встала и как во сне поплелась к двери. Черные дыры, эти страшные пропасти, которые все же были ее единственными ориентирами в пространстве, погасли. В голову забралась огромная стрекоза, которая с невероятной скоростью била своими прозрачными крыльями, пытаясь выбраться из неожиданной ловушки. От этого хлопанья разлеталось эхом "зачем ты живешь?" "зачем....живешь" ".....живешь" ".......вешь" "зачем.....".

Девочка вышла в больничный коридор и вдохнула воздух. Он показался ей горьким и затхлым. Чьи-то сильные руки подхватили ее и отволокли от двери, усадили на скамейку и нежно, но настойчиво начали тормошить ее лицо.

- Что случилось? Что он сделал?

Лика закрыла глаза. Меньше всего на свете она хотела сейчас кому-то что-то объяснять. Она испугалась, что это врач трясет ее как тряпичную куклу и заплакала. Постепенно сквозь шум в ушах и беспрерывное трепетанье блестящих крыльев девочка начала различать обращенные к ней слова. Кто-то ее успокаивал. Кто-то гладил ее волосы и прижимал к себе, бережно и осторожно. Лика узнала запах - едва уловимый сладко-горький аромат полыни. Знакомые руки, темно-каштановые волосы, спадающие на ее виски, потому что он прижал губы к ее лбу, такие знакомые глаза, изумрудно-льдистые. Лика вздохнула с облегчением.

- Доминик, - прошептала она.

Он не сразу отстранился от нее, и Лике уже стало казаться, что все будет хорошо, все страхи и проблемы были позади. Но нервное трепетание стрекозы вернулось, как только Доминик выпрямился и перестал ее обнимать. Он все еще держал ее лицо в своих руках, когда дверь кабинета открылась и ненавистный доктор появился на пороге. Вероятно, он намеревался куда-то идти, но увидев их двоих, передумал. Он не потрудился даже спросить, почему Лика все еще сидит в коридоре поликлиники, и к тому же с зареванным лицом. Ничего удивительного он в этом как будто не видел. Его орлиный взгляд скользнул по Доминику, и уголки его тонкого рта еле заметно подскочили вверх, выдавая то, как у доктора невольно сжались зубы. Психотерапевт развернулся и скрылся в своем кабинете.

- Он не отдал зеркало, верно? - задумчиво спросил Доминик.

- Верно, - вздохнула Лика. - Только теперь она поняла, почему расплакалась. Все из-за бабушкиного зеркала. С чего бы ей еще рыдать? Правда, было все равно стыдно.

Лика немного отодвинулась от Доминика и стала вытирать лицо ладонями.

- В следующий раз заберу.

Парень не ответил. Он смотрел на нее как на ребенка, который сам того не зная, попал в очень опасную игру, и все, что ему остается - это растирать кулачками пролитые по пустякам слезы, потому что, знай он правду, оцепенел бы от страха.

VII

Агния сидела, согнувшись, над стопкой исписанных бумаг. Пять лет назад она все еще верила, что будет заниматься захватывающими этнографическими исследованиями. Сейчас она проверяла сочинения своих студентов. Для коллег, университетских преподавателей, она была безнадежной тургеневской девушкой. В своем представлении она была серой мышкой, в своем воображении - страстной Саломе.

Агния подняла голову и встретилась взглядом с одной из красавиц Альфонса Мухи. Рыжеволосая незнакомка с невинно-хищной улыбкой смотрела на нее с превосходством. Она была произведением искусства, ее место было в Лувре или Эрмитаже, но не в крохотной сумрачной комнатушке поверх местами пожелтевших обоев. Какова ирония, ведь ее точнейшая копия висела именно в одном из роскошных залов, где ценители высокого затаивали дыхание, всматриваясь в ее лицо.

Агния отложила исчерканный листок. Из головы не выходило сегодняшнее столкновение с одной из ее коллег - женщиной лет тридцати с лишним, пышной блондинкой с мутно-голубыми глазами. Марию никто не любил и никто не слушал. Она всегда говорила слишком много и слишком долго. Она искренне верила, что лишь она пытается разрешить все возникающие в университете проблемы и лишь она относится к ним всерьез. Заходя на кафедру, она сразу же начинала посвящать всех присутствующих в ход текущих дел, даже если присутствующие предпочли бы продолжить мирное поедание обеда с полузакрытыми глазами без посторонних раздражителей. Мария собирала подписи в поддержку кучи заявлений, требовала деньги на благотворительные нужды, вежливо критиковала работу лаборантов, сосредоточенно ныла о нехватке времени и внимания к своей персоне, беспрестанно вздыхала о своих студентах-двоечниках. Студенты, меж тем, более или менее открыто обсуждали ее абсолютное неумение объяснить свой предмет.

Сегодня Мария сосредоточила свои призывы к справедливости на Агнии. "Ваши студенты сорвали мне занятие", - срывающимся голосом заявила она, ворвавшись на кафедру. Это было как раз то, чего Агния боялась, - почему-то превращение этого страдающего за всех создания во врага казалось опасным. "Извините, я задержала их на пять минут. Мы смотрели фильм", - осторожно попыталась предотвратить конфликт Агния. Но Мария только больше разжигалась. Она неистово кричала о своих благих намерениях и их абсолютном непонимании со стороны коллег, угрожала докладной и пыталась пристыдить истинами морали. Ее мутные телячьи глаза фактически выкатывались из глазниц, делая ее похожей на древнюю жрицу, вошедшую в транс. Встречаться с Марией взглядом было страшно, даже когда она была спокойна, потому что в ее взгляде было неисчерпаемое вместилище необъяснимой ненависти и злобы. Сейчас же все заходящие на кафедру преподаватели молча шарахались в сторону, быстро брали свои вещи и проскальзывали обратно в двери. Агния отдала бы многое, чтобы последовать их примеру. Но она не могла сдвинуться со стула, потому что вся эта истеричная какофония была посвящена ей, прояви она неуважение, попытавшись проигнорировать ее, вероятно, Мария растерзала бы ее в клочья.

Прицельный огонь заэвфимизированных оскорблений длился ровно 10 минут - столько, сколько длится перемена. Когда минутная стрелка, врезавшись в девять отделений, наконец, добралась до десятого, Мария, еще раз в наставление провинившейся, громыхнула учебником по лежащей на столе папке с бумагами, собрала свои вещи и отправилась на следующее занятие с видом единственного умного человека, поневоле оказавшегося в дурдоме, заполненном эгоистичными подростками.

Первое, что почувствовала Агния, приходя в себя после обстрела, была дрожь. Все внутри негодовало. Хотелось схватить со шкафа пыльный горшок с доходящим папоротником и запустить его в Марию, в ее извращенную наглость, закамуфлированную под жертвенные муки, в ее мутные глаза, заглатывающие без шанса на спасение. Это был шторм, мечтающий вырваться на свободу. Шторм, который рос несправедливость за несправедливостью, обида за обидой, разочарование за разочарованием. Контролировать его было все сложнее, да и надо ли? Каждую секунду изо дня в день подчиняться каким-то абсурдным правилам, быть тенью и все равно нарываться на упреки, замечания, ироничные подколки. Стоит ли оно того?

Агния не заметила, как дрожь опять завладела ее телом, а мозг накрыло плотной пеленой. Теперь она уже не сможет допроверять сочинения, ей необходимо отвлечься от мысли о Марии. Стремительно, порывисто. Усидеть на месте было выше ее сил. Хотелось танцевать или просто кружиться по комнате, без памяти, доводя себя до экстаза, пытаясь почувствовать что-то большее, чем она когда-либо чувствовала.

Одновременно накатывала апатия. К горлу то и дело подступали слезы. Плевать на Марию. Что-то гораздо более важное не давало покоя. Сегодня, в полпервого ночи она могла просто захлопнуть тетради и, послав весь мир к черту, лечь спать. Она знала, что завтра у нее четыре лекции. Послезавтра она проведет три урока и проверит сочинения. Потом она должна составить план занятий на следующую неделю. На выходных она будет сидеть, зарывшись в бумаги и компьютер, чтобы подготовиться к лекциям еще через неделю. И так изо дня в день. Постоянно. Непрерывно. Без единой микроскопической возможности, чтобы вспомнить, кто она есть на самом деле.

***

- Вы как самый близкий для нее человек должны принять необходимые меры. Поймите, этот мальчик серьезно болен, он зависим не только от своих фантазий, но и от определенного рода препаратов. Он абсолютно не подходящая компания, - заложив руки за спину, доктор бродил по кухне, отчетливо выговаривая каждое слово.

Напуганная Вера Павловна жалась в углу, внимая каждому звуку. Она не могла и представить себе, что ее девочка в такой опасности. Лика никогда не была в дурной компании, она добрая, порядочная девочка с безукоризненным поведением. Наверняка, ей жаль этого проблемного мальчика, но нельзя же позволять ему собой командовать. Он пользуется ее доверчивостью, бедный ребенок. Но Лика никогда, никогда не станет иметь дело с наркотиками. Но ей так одиноко сейчас, столько всего навалилось. Конечно, нужно вмешаться, безусловно, этот мальчик ей не друг и уж тем более не пара.

Еще раз заверив женщину в своих благих намерениях и крайней обеспокоенности, доктор закрыл за собой дверь.

Вера Павловна опустилась в кресло с чувством, будто ее ударили наотмашь мешком с металлоломом. Она сидела и никак не могла сконцентрироваться, словить дразнящую ее, как матадор быка, мысль. Наконец, в ее голове немного просветлело, и женщине удалось вцепиться в хвост одной из пролетающих со скоростью кометы идей. "Лика в опасности", - звучала эта мысль. "Странный мальчик", - протаранила ее другая идея.

Вера Павловна закрыла глаза. Несколько минут она сидела неподвижно, ни о чем не думая, затаив дыхание. Потом она резко выпрямилась. Женщина знала, что ей делать. Избавиться от странного друга. Любой ценой.

***

Мария захлопнула маленькое дамское зеркальце и улыбнулась. Сегодня вместо небрежно вздернутых стрелок она провела две четкие тонкие линии. Ресницы задорно изогнулись под тяжестью туши, а щечки помолодели, засияв искусственным румянцем. Обычно всклоченные кудри превратились в аккуратно уложенные локоны. На все прихорашивание ушло около часа. Для Марии такая трата времени была непростительной. Непростительной, если бы не сегодняшний повод. Мария шла на свидание. Уже в четвертый раз, с одним и тем же мужчиной. Этот мужчина был хорош собой, заботлив, щедр, а главное - он идеально подходил на роль отца ее будущего ребенка. Дело в том, что Мария очень сильно хотела детей. Это желание не давало ей покоя ни днем, ни ночью. В свои тридцать семь она понимала, что каждый прожитый день уменьшает ее шанс стать матерью. Она могла бы пожертвовать замужеством и счастливой семейной жизнью, она больше не верила в мечту о белом платье и прекрасном принце, все, что ей было нужно - это новая жизнь, маленький плачущий младенец, продолжение ее, ее дар миру и себе самой. Но все коллеги и знакомые были женаты, и к Марии они не проявляли ни малейшего интереса. А вот с Евгением ее свела судьба. Просто так, средь бела дня. Мария никогда не думала, что познакомиться с мужчиной можно так случайно и неожиданно. Кто-то толкнул ее в метро, толкнул сильно, проходя мимо, когда она стояла у края платформы. Мария пошатнулась и потеряла равновесие. Еще секунда, и она оказалась бы внизу, на железных рельсах под высоким напряжением, под лезвием поезда. Он схватил ее за руку, он выровнял ее и прижал к себе. И он не ушел. Он внимательно смотрел в ее глаза, ее пленительные голубые глаза, словно пытаясь найти в них что-то, что объяснило бы ее притяжение. Наконец, он представился и отреагировал на миллионы нелепых благодарностей Марии. Он улыбнулся ей и достал две визитки. Одну он отдал ей, а на второй записал ее телефон - в самом деле, имеет ведь он право справиться о здоровье спасенной им женщины. Вечером он позвонил. Говорили о перенаселенных городах и смешных случаях из жизни, о нерадивых студентах и несовершенстве системы образования. Евгений тоже преподавал. Историю. В университете. В центре города. Недалеко от своей квартиры. Трехкомнатной. Новой. В целом, он был идеальным кандидатом.

Еще раз утвердившись в этой мысли, Мария начала одеваться. Трикотажное платье цвета перезрелых лимонов придало ее чертам теплоты и ранимости. Купленная десять лет назад на свадьбу знакомой нитка поддельного жемчуга и небольшие золотые сережки завершили образ. Получилось солнечно, эклектично и почти не приторно.

На улице начала сигналить машина. Это за мной, гордо подумала Мария, еще раз удивившись, проведению судьбы, по воле которой именно в тот день, когда она чуть не упала на рельсы, Евгений ехал на работу в метро, а не на собственном автомобиле. В прихожей женщина задержалась, чтобы в последний раз окинуть себя взглядом в зеркале. Она идет на свидание с мужчиной своей мечты! Она влюбилась, как девочка, в его похрустывающий тенор, в его манеру сужать глаза при разговоре. Да, в эти замечательные глаза, которые не сверлят насквозь, как глаза других людей. Они абсолютно спокойны и неподвижны, они лишены любого блеска, который лихорадит, то ли от счастья, то ли от боли, то ли от ненависти, то ли от злости все глаза, которые она когда-либо видела. Мертвые глаза, пронеслось в голове у Марии, но она тут же отогнала эту мысль, одновременно отбросив с плеча белокурый локон.

***

Ноябрьский дождь был больше похож на майский. Мощные капли грохотали по оконным стеклам, в небе сверкала молния. Лика сидела одна, поджав ноги в кресле с чашкой чая. Вчера у нее был пренеприятный разговор с Верой Павловной. Женщина ни с того ни с сего начала настаивать на том, что новый друг Лики - наркоман. Оказывается, одна знакомая видела мальчика в дурной компании "употребляющих". Конечно, это могло бы объяснить странности Доминика, его зацикленность на том, что он вампир, его непредсказуемые смены настроения. Но что-то здесь не вязалось одно с одним. Лике было проще поверить в то, что Доминик наркоман, чем в то, что он был не один, а "в компании". Как бы там ни было, Вера Павловна, добрая, заботливая Вера Павловна, которая была, казалось, самым родным человеком, сейчас вряд ли бы одержала победу, если бы Лике пришлось выбирать между ней и Домиником.

"Нужно быть внимательнее в следующий раз, - подумала девочка. - Может быть, спросить у него? Нет, это, определенно, лишнее".

Ливень постепенно превратился в назойливую изморось. Было мерзко и холодно. Это был тот особый осенний холод, который проникает под кожу, сковывает мышцы и суставы, от которого не спастись теплым свитером или чашкой чая.

Пощёлкав пультом телевизора, Лика, кряхтя, вылезла из кресла, включила свет и вытащила пустую черную тетрадку.

"Что на этот раз?" - спросила она у самой себя.

Бабушка, я не знаю, где ты и можешь ли ты меня слышать. Мне бы хотелось, чтобы то место, где ты сейчас находишься, было похоже на прекрасный цветущий сад. Чтобы ты могла сидеть в тени благоухающих яблонь и наслаждаться пением птиц, покоем и умиротворением. Это должно быть безукоризненно красивое место с домом, похожим на тот, где ты родилась и выросла. С домом, который всегда будет уютным и гостеприимным, в отличие от того, что умирает сейчас в деревне.

Лика отложила ручку. На душе скребли кошки. Настойчиво, обозленно. Посидев несколько минут в раздумьях, девочка снова принялась писать.

Знаешь, бабушка, мне иногда начинает казаться, что существует какая-то другая, параллельная, реальность, или много таких реальностей, где мы тоже живем, только по-другому. Так говорит мой новый друг. Тот самый, который тебе бы не понравился. Вот и Вере Павловне он не приглянулся.

Лика вздохнула. Доминик действительно был странным. Но, с другой стороны, она сама всегда казалась странной другим людям.

В этой другой реальности, возможно, тоже живет девочка по имени Лика. Только у нее серые глаза и светло-серебряные волосы.

Лика отбросила ручку на диван. "А впрочем, я всего лишь переучила философию. Больше никакой теории хаоса", - прорычала она себе, вырывая листок из тетрадки. "А еще переслушала Доминика", - пришло ей на ум, пока она мастерила очередной кораблик, но эту мысль девочка отогнала прочь.

Ночью к ней опять пришел пес. Со свалявшейся шерстью и тусклыми глазами. Или волк. Было сложно разобрать. Он выл и долго смотрел Лике в глаза. А потом улыбнулся, обнажив клыки, и спросил человеческим голосом: "Что с наследством прикажете делать, сударыня?"

***

В воскресный вечер Агния сидела на диване с листком бумаги в одной руке, ручкой и бокалом красного вина - в другой. На ней было надето пышное платье с корсетом и глубоким декольте. На ногах - алые замшевые туфли на десятисантиметровых каблуках. Платье она купила лет шесть назад в Чехии. Оно стоило ужасно дорого, и Агния знала, что никогда его не наденет, но все равно не могла отказаться от покупки. Дело не в том, что Агния любила наряжаться или у нее не хватило силы воли. Просто поездка в Прагу была сказкой, которую так не хотелось нарушать реальностью. Платье из сказки длиной в неделю Агния иногда надевала дома - когда становилось особенно невмоготу, так же, как и туфли, ни разу не видевшие городских улиц.

Сочинения студентов не радовали ни мозг, ни душу. Кто-то неумело скомпилировал эссе из интернета, кто-то просто не мог стилистически приглядно выразить свои мысли. Только некоторые работы были действительно интересными, в них были свежие идеи и искренние рассуждения. Среди лучших Агния всегда отмечала сочинения одной из своих самых любимых студенток, девочки по имени Лика.

Пусть преподаватель должен быть беспристрастным, но с этой девочкой Агния чувствовала необъяснимое родство душ. Она почти ничего не знала о Лике, но где-то внутри она хотела бы с ней познакомиться ближе. Может быть, даже подружиться. Странное желание для преподавателя, но у Агнии было только несколько занятых своей собственной жизнью друзей и ни одного человека, с кем бы она могла быть абсолютно откровенна. Почти не знакомая девочка, казалось, могла бы понять Агнию лучше, чем все ее друзья и приятели.

Агния вздохнула. Дышать в корсете было нелегко.

Она устала за дни, недели, месяцы, годы, так похожие друг на друга. Хотелось просто валяться на диване и ничего не делать, ни о чем не думать, ничего не чувствовать. Но сковывающий тело корсет ощущался на удивление хорошо, словно кто-то схватил ее, встряхнул и попытался собрать воедино, склеить ее, рассыпающеюся в пыль. Кто ты есть, вопрошал этот кто-то, сжимая ребра так, что перехватывало дыхание. Агнии надо было лишь потянуть за несколько шнурков, чтобы избавиться от этого чувства, но она не хотела. Она не могла. Она должна была его запомнить. Надолго. На следующие дни, недели, месяцы, годы. Она должна его помнить. Чтобы не раствориться в рутине. Чтобы существовать. Чтобы быть.

Агния налила еще вина. Вдохнув полной грудью, так, что хрустнули косточки корсета, она закрыла глаза и свернулась калачиком на диване. Укутавшись в вязаную кофту, Агния почувствовала, как тепло расходится по всему телу, растекаясь вместе с кровью по самым тонким капиллярам, достигая кончиков пальцев на руках и ногах. Наконец, ее сердце успокоилось. Постоянно мечущееся и страждущее, сейчас, пусть и на мгновение, оно забилось ровно и спокойно, словно очарованное предвкушением чего-то несбыточно прекрасного.

***

Рыжий снова сидел, по-турецки подогнув ноги. На нем было покоцанное меховое пальто и меховая шапка, которую он надел почему-то мехом во внутрь. Он играл в карты с двумя другими игроками. Их лиц было не разобрать. Их силуэты слишком расплывчатые, слишком серые на фоне пылающего в лисьей шубе Рыжего. Вдруг один из серых небрежно швырнул червовую даму. Откуда, подумала Лика, у него были одни тузы. Рыжий захохотал. Лика отчетливо рассмотрела его карты - только джокеры. Какая глупая игра, подумал Лика, - в колоде ведь только два джокера, и никак не шесть. Настойчивый фальцет будильника не дал увидеть, какой ход сделал Рыжий.

Лика вздохнула и сердито потерла глаза. Добравшись рукой до визжащего будильника, она с силой хлопнула по нему, заставив замолчать. Ничто не предвещало хорошего дня. Сегодня ей опять идти к проклятому доктору, и от мысли об этом становилось не по себе. Доминик обещал встретить ее у поликлиники. К ней домой он больше не придет. Все из-за Веры Павловны, в которую вчера вселился какой-то бес. Как оказалось, она полдня караулила за Ликиной квартирой, а увидев Доминика, набросилась на него с угрозами и проклятьями, она обвинила его во всех придуманных человечеством грехах и под страхом расправы запретила приближаться к Лике ближе, чем на тысячу километров. Конечно, ничего сделать ему она не могла, и подтвердить свои голословные обвинения ей было нечем, но эффект неожиданности возымел определенный результат. Очевидно, не желая становиться непрошеным гостем, Доминик достаточно быстро развернулся, и не пытаясь защититься, вышел на улицу. Вера Павловна еще кричала ему вслед некоторое время, а потом долго ворчала, сначала на лестничном пролете, контролируя, чтобы он не вернулся, а потом у себя дома.

Поздно вечером она пришла к Лике с ведром какой-то жидкости и начала опрыскивать ею все углы комнат. Девочка смотрела на пожилую женщину как на помешанную. Ее лицо пылало нездоровым румянцем, руки подрагивали, глаза бегали. Лике хотелось схватить Веру Павловну за плечи, обнять крепко-крепко и встряхнуть со всей силы, так, чтобы она опять стала той доброй, заботливой женщиной, которую она знала и любила, а не ограниченной старухой с навязчивыми страхами, какой она стала за последнюю неделю, но обида так и не позволила сделать это, и Лика неподвижно сидела на диване, молча наблюдая за "изгнанием нечистой" из собственной квартиры.

Облив обои достаточным, по ее мнению, количеством волшебного снадобья, Вера Павловна деловито огляделась, и оставшись довольной результатами своей работы, ушла к себе. Лика осталась одна, рассерженная и возмущенная.

Сейчас осадок от вчерашнего царапал Лике сердце и душу. Она не понимала, что случилось с Верой Павловной, но сквозь злобу и иронию колола мысль о том, что женщине, возможно, нужна помощь. Еще больше раздражало то, что Доминик даже не попробовал объясниться с Верой Павловной. То, что вчера воспринималось как болезненная вежливость или нежелание навязываться, сегодня больше походило на бегство.

Лика громыхнула чашкой по столу и стала собираться в поликлинику. Мысль о ненавистном враче немного затмила две другие. Он забрал ее зеркало. Он издевается над ней каждый раз, как она оказывается у него в кабинете. И ему что-то от нее надо. Что-то, несомненно, надо. Но что? И кто он вообще такой? И почему Доминик заявил, что доктор не тот, за кого себя выдает? Если он не врач, то кто? Может быть, она сходит с ума?

Лика опустилась на табуретку и закрыла лицо руками. Рыжий швырнул джокера, и он перекрыл червонную даму. "Твой ход", - сказал один из серых. "Ему нечем ходить", - визгливым тенором прохихикал второй. "Нет, твой, - оскалился Рыжий, - потому что я уже знаю Имя".

Опять это имя, чуть не вскрикнула Лика. Что они все от меня хотят?

Девочка надела пальто и вышла на улицу. Солнце сегодня не просыпалось. Бело-серые тучи, как из промокшей ваты, медленно тащились по небу, время от времени капая холодным дождем.

Было тихо. Привычного "тук-тук" нигде не было слышно. Поначалу Лика этого даже не заметила, но постепенно тишина становилась все навязчивее - как будто все живое замерло в предвещании катастрофы. По дороге, как обычно, проносились пыльные машины, по тротуару спешили недовольные прохожие, но Лике показалось, что это лишь 3-d проекция бессмысленных черно-белых кадров, а сама она только зритель, нечаянно застрявший в камере обскура.

Уверенность таяла прямо пропорциально сокращению расстояния до поликлиники. Если в начале своего пути Лика, подхлёстываемая гневом, обещала себе, что будет готова решительно ко всему и не даст себя в обиду, будь то своему другу-вампиру или чокнутому врачу, то подходя к поликлинике, она начала с опаской озираться вокруг, ища глазами Доминика. Без его она больше не чувствовала себя способной дать отпор.

Доминик появился ниоткуда, окликнув ее со спины. Не желая того, она была рада его видеть. Лика рванулась, чтобы обнять его, но остановилась, совсем близко, так, что их лица почти касались друг друга. Лика опустила глаза. Он сделал вид, что не заметил. Это опять начало злить. "Злость - вообще хороший стимул", - подумала Лика и со вздохом двинулась к кабинету психотерапевта. Доминик пошел за ней.

Обои с ядовитыми цветами сегодня вели себя смирно. Не извивались в своей демонской пляске и не протягивали к Лике свои щупальца. Доктор сидел, уткнувшись греческим носом в какие-то бумаги, и ему, казалось, совсем не было дело до пациентки. Лика растерялась. Не имея ни малейшего желания садиться в кресло напротив психотерапевта, девочка топталась в дверях кабинета. Врача это не смущало. Он внимательно просмотрел некий исчерканный листок, потом второй, достал из-под вороха бумаги третий, и не отрываясь от него, бросил в сторону Лики:

- Что ж, почему бы нам сегодня не обсудить записи в твоем дневнике?

"Прекрасное начало", - констатировала Лика, зажмурившись. Она и сама не понимала до конца, почему она так отчаянно не хочет рассказывать врачу о своем прошлом. Наверно, просто потому, что ей уже порядком надоело плакать, этим она вполне могла заняться дома одна, а не на глазах у чужого дядьки, которому на самом деле плевать на ее проблемы. А еще потому, что она не хочет выглядеть ябедничающим ребенком, давящим на жалость взрослых. А еще потому, что она точно не знает, правда ли она хочет забыть абсолютно все, написанное на бортах и парусах судов своей бумажной флотилии.

- Ну так с чего мы начнем? - полюбопытствовал доктор, многозначительно постучав по спинке стула рядом со своим столом.

Лика не спешила садиться на место пациента. Мозг ожесточенно выстраивал план действий. Глубоко внутри чуть слышно разгоралось пламя - крошечная искорка тлела, выискивая доступ к кислороду из-под накрывшего ее, как плотное покрывало, страха.

- Лика, я хочу помочь тебе, - заискивающе сверкнул глазами врач, и в этот момент девочку прорвало.

- Я написала, о том, что нашла в бабушкиной сумке зеркало, а потом оно пропало, кто-то украл его из моей квартиры, и теперь я бы хотела его вернуть.

Доктор, не отрывался от глаз Лики. Своим черным безднами плавящегося обсидиана он испепелял ее душу, пытаясь поглотить слабую искорку невесть откуда взявшейся отваги, чтобы уничтожить ее во всеобъемлющей огненной стихии, пляшущей в такт цветкам на обоях.

У Лики застучало в висках. В лицо ударило жаром. Перед глазами возник все тот же увлеченный игрой ребенок, с зеркалом в одной руке и ножом во второй. По стенам запрыгали солнечные зайчики, один из них, самый большой и хулиганистый, вдруг стал похож на голову настоящего зайца, с рыжими ушами и пушистой мордочкой. Он подмигнул и по-заячьи шепеляво, как в старых мультфильмах, протараторил "Имя, имя, имя, знаю, знаю, знаю".

Лика была на грани. Ей хотелось кричать от ужаса, но ужас же и перехватывал ей горло, не давая выдавить из себя ни звука.

- Все хорошо?

Вероятно, доктор спросил ее о чем-то, чего она не слышала. А может быть, он просто издевался над ней, как обычно, или гипнотизировал ее, заставляя видеть все эти дневные кошмары.

- Я спросил, зачем тебе нужно зеркало твоей бабушки, - голос врача был мягким и вкрадчивым, как походка котенка, втянувшего коготки.

Глупость вопроса заставила Лику оторваться от своих видений и посмотреть на доктора.

- Оно нужно мне, потому что это зеркало моей бабушки, - девочка пыталась говорить, как можно увереннее, но получалось совсем не так отчетливо, как ей хотелось. Словно во рту кто-то поставил решетку, и слова проскакивали только по буквам, наталкивающимся друг на друга, медленно протискиваясь сквозь металлические прутья.

- Хм, - подвел итог доктор.

"Весомый ответ", - подумала Лика, соображая, как сделать свою экспромтную речь о зеркале более многозначительной, раз уж психотерапевт и не думает признавать, что понял намек.

- Проблема в том, что в мою квартиру не заходил абсолютно никто из чужих людей, - начала она только что утвержденную наступательную операцию.

- Проблема в том, моя дорогая Лика, - доктор сощурил один глаз, - что ты выдумала себе это зеркало.

Лика открыла рот от удивления и возмущения.

- Ты не хочешь бороться с реальными проблемами, поэтому выдумываешь себе несуществующие.

Девочка совсем не ожидала такого поворота событий. Она бросила врачу вызов, а он обвинил ее во лжи.

- Я ничего не придумывала, - более надрывно, чем собиралась, начала защищаться Лика.

"И Вы сами об этом знаете", - хотела добавить она, но искорка уже погасла.

- И где же ты нашла это зеркало? - улыбнулся психотерапевт.

- В бабушкиной сумке.

- А раньше ты в нее не заглядывала?

- Нет, - процедила сквозь зубы Лика.

- И почему же?

- Повода не было, - девочка сжала кулаки и опустила голову.

- И какой же повод появился сейчас?

Лика медленно выдохнула и выпрямила спину. Собрав волю в кулак, она подняла глаза на доктора.

- Никакого повода. Я нашла его случайно. И я хочу его вернуть.

- Хорошо, хорошо, - заулыбался врач, отворачиваясь к стопкам бумаг на своем столе. - Только вот, если ты, как ты говоришь, - он сделал особый акцент на этих словах, - написала о своей находке в книге прошлого, значит, ты хочешь о ней забыть, - выжидающая пауза, - тогда зачем же тебе это зеркало?

Это был тупик. Логическая ошибка. Признайся Лика в том, что она не писала о зеркале в злосчастном дневнике, она автоматически признает, что она соврала. А раз она соврала однажды, что мешало ей наврать и о самом факте существования зеркала?

Девочка молчала.

Врач недвусмысленно вздохнул, ознаменовывая свою победу.

- Ты обещала написать о поступке, о котором ты сожалеешь.

Лика молчала.

Оставшееся время психотерапевт решил посвятить побуквенному разбору тестов, наобум заполненных Ликой еще во время первого визита.

- Подумай о том, что я сказал, - резюмировал психотерапевт на прощание.

"Ты много чего сказал", - подумала Лика, уже пятясь к дверям.

Коридор, как обычно, стал чистилищем на пути из ада.

Доминик встревоженно заглядывал девочке в глаза. Говорить с ним почему-то не хотелось.

"Пойдем отсюда. Дома расскажу", - оттянула разговор Лика.

***

У нее в квартире по-прежнему чувствовался легкий запах чего-то сладко-церковного. Чем Вера Павловна окропила все комнаты, можно было только догадываться, но в составе этого зелья, наверняка, была святая вода. "Словно ладан, - подумала Лика и мучительно закрыла глаза. Бабушку отпевали здесь же, в этой квартире, ладан курился на столе, где сейчас лежат ее учебники и тетради, гроб стоял на двух табуретках, на одной из них сейчас сидит Доминик, на второй - она. Лика встала и подошла к окну. Дышать было опять тяжело, словно сладкий дым снова заполнил все пространство, осел в легких, впитался в мебель, одежду, кожу. Лика открыла форточку.

Нет, ничего этого не было. Только Вера Павловна с ее глупыми причитаниями. Во всем обвинить квартиру - в смерти родителей, бабушки, в ее, Ликиной, попытке самоубийства. Это очень мудро. Может, Вера Павловна перечитала на досуге Булгакова или насмотрелась фильмов о привидениях по телевизору.

Лика подошла к столу. Нет, запах ладана не усилился. Обычный стол обычной студентки. Учебники, компьютер, списанный блокнот, ручки, маркеры, книга в черном переплете. Лика вытащила эту тонкую книжицу из-под реферата об истории античной литературы и замерла.

- Ты помнишь эту историю? - обратилась она к сидящему молча, как одно из изваяний горгулий, Доминику. Его молчание иногда действительно было раздражающим.

- Псевдофольклор в вульгарном исполнении?

- Здесь говорится об имени.

Доминик поднял на нее глаза.

- Здесь есть охотник, который собирает души, он заточает их в своих зеркалах, а потом требует от них за свободу исполнения желаний. Он собирает не только души, но и их имена, без имени пленную душу не выпустить.

Кусочки мозаики сложились в тот момент, когда Лика произносила эти слова. Смысл ее дневного видения стал угрожающе понятным.

Девочка опустилась на пол. Ее глаза наполнились слезами, а подбородок задергался. Доминик подошел и сел рядом с ней на колени. Он вынул злосчастную книжку у нее из рук и приобнял за плечи.

- Я ведь не могла, я не хотела, я ведь не делала этого, - Лика безотчетно лепетала, глотая слезы, задыхаясь от подступающих рыданий.

Доминик крепче обнял ее и начал баюкать, как маленькую, шепотом уверяя, что все будет хорошо. Лика сдалась. Сдалась боли, напряжению, страху, неизвестности и Доминику, его бархатному голосу и его нежным рукам. Он держал ее, а она засыпала. Посреди дня, посреди комнаты, посреди накатывающей истерики. Тепло и спокойно. Больше ничего не имело значения. Только Доминик. Лика закрыла глаза и перестала сопротивляться.

***

Она проспала около двух часов. Проснувшись на диване, Лика сначала подумала, что уже утро. Она потянулась и улыбнулась. Наконец, она выспалась и отдохнула без тревожных снов и видений. Реальность вернулась постепенно, дозированными порциями ангста.

Доминик сидел все на той же табуретке, изучая ее реферат.

- Тебе кажется, я схожу с ума?

Доминик поднял голову, отложил бумаги на стол и улыбнулся.

- Пока есть я, все вокруг будут казаться абсолютно нормальными.

Лика улыбнулась. Правда, сейчас она казалась себе самой более странной, чем Доминик, но его присутствие успокаивало.

- Ты понял из-за чего я все это устроила? - Лике было стыдно за свои слезы, за свою беспомощность, за свои кошмары наяву и за то, что Доминик сидел черт знает сколько, наблюдая, как она спит.

- Ты думаешь, ты нечаянно словила душу той родственницы зеркалом?

- Может быть, я все это выдумала, это ведь не может быть правдой?

Доминик молчал.

- Это просто совпадение. Я имею в виду эту книгу, мои сны и воспоминания. Я даже не уверена, что вся эта история была на самом деле. Это все могло мне присниться. Девочка, пускающая солнечных зайчиков, Доминик, она приснилась мне, это не я. Это не могла быть я. А эта глупая книжка - просто злая шутка торговца, просто совпадение.

- Так же, как украденное зеркало, - прошептал Доминик.

Лика закрыла лицо руками. К горлу опять подступали слезы, их надо было загнать обратно, далеко вовнутрь.

- Доктор унес его, чтобы я пришла на прием. Он отдаст на последнем сеансе. Оно ведь не нужно ему. Он отдаст.

- Ты уверена?

"Он что специально? - подумала Лика. - Конечно, я не уверена. Скорее, я уверена в обратном. Но я не могу, у меня нет сил признать, что все это правда".

- Я так думаю, - сказала она вслух и поняла, что предательская слеза все-таки выкатилась из глаза.

Доминик молча смотрел на нее взглядом, в котором было волнение, сожаление и, как показалось, Лике нежность. Его глаза были красными от полопавшихся сосудов. Лика только сейчас увидела это, когда смогла на мгновение перестать думать обо всей истории с зеркалом, врачом и именем.

- Ты в порядке? - спросила она тихо.

Он кивнул. Неуверенно.

- Лика, мне нужно идти, но если ты не хочешь быть одна, скажи, я останусь.

Лика удивленно посмотрела на Доминика. "Куда ему нужно идти?" - подумала она.

- Нет, я в порядке, я буду в порядке. Спасибо, ты и так сидел здесь, а я спала.

- Это не важно. Ты не будешь бояться одна?

- Конечно, нет. - Лика принужденно улыбнулась. - Это всего лишь сны, кошмары, глупые книжки. Ничего реального. Ничего, чего следовало бы бояться.

Сама не зная почему, Лика обняла Доминика. Словно для большей уверенности в том, что он может идти. Его лицо пылало. Кожа обожгла ей щеку.

- Ты точно в порядке?

- По-моему, у меня температура. Поэтому я лучше пойду.

Лику накрыл очередной приступ стыда. Она думает только о себе, а он сидел здесь, больной, и не смел разбудить ее.

- Ты можешь остаться, у меня есть лекарства и градусник. Как ты доберешься сейчас до дома? И там тебе некому помочь.

- Спасибо, но я пойду. Не волнуйся.

Он улыбнулся и пошел в прихожую. Когда Лика вышла из комнаты, он уже стоял в пальто. Девочка закрыла за ним двери и включила телевизор.

***

Лика проснулась от жужжания мобильного телефона. Это был Доминик. Девочка испугалась, что ему стало хуже, но на том конце провода заговорил бодрый баритон.

- Как спалось, ангел?

Лика посмотрела на часы. Десять утра. Что ж, по крайней мере, шесть часов она поспала.

- Хорошо. Никакие девочки и охотники в гости не приходили, если ты об этом.

- Об этом. Что собираешься делать?

Лика хотела ответить "лежать в постели, пока не надоест, пить чай со всей коробкой шоколадных конфет, которую как-то уже давным-давно принесла Вера Павловна, и наслаждаться жизнью в лени и бездеянии". Но это было не то, о чем спрашивал Доминик.

- Я буду искать имя. Если я действительно ее туда засадила, значит, мне и освобождать.

- И каков план действий?

"По-моему, он слишком активен для человека, у которого вчера вечером была температура под сорок", - с раздражением подумала Лика.

- Понятия не имею, - пробурчала она в телефон.

- У меня есть знакомая, которая немного смыслит во всяких сверхъестественных вещах, она согласна встретиться с нами. Сможешь сегодня?

Лика потеряла дар речи. Неизвестно почему, она была уверена, что ни друзей, ни "знакомых" у Доминика нет. Может быть, она приняла желаемое за действительное. Нет, с чего бы ей желать, чтобы у него не было друзей. И потом это только знакомая. Сверхъявственных вещах? Старушка-гадалка, что ли. И когда он успел с ней обо всем договориться? И кто ему вообще давал право рассказывать что-то о Лике совсем не знакомому ей человеку?

- А ты? У тебя ведь вчера была температура.

- Все нормально. Не знаю, что это было, сегодня все в порядке.

- Хорошо, поехали к твоей знакомой, - вздохнула Лика.

- Я заеду за тобой через час, буду ждать внизу.

- Ты можешь подняться, Вера Павловна уже не караулит.

- Я лучше внизу, - уклончиво ответил Доминик. - До встречи.

- Угу, - буркнула Лика и положила трубку.

Отлично, только специалиста по сверхъестественному ее расстроенному сознанию и не хватало. Почему-то вспомнилась Вера Павловна с ее угрозами насчет наркоманов и плохой компании. Вампир-одиночка и его знакомая-ведунья - что может быть лучше?

***

- Ее зовут Вероника, - начал разговор в машине Доминик.

- Откуда ты ее знаешь?

- Познакомились случайно. Просто как-то встретились ночью в безлюдном городе.

- Хм, что может быть обычнее, - иронически фыркнула Лика и приказала себе молчать.

- Извини, что рассказал ей о тебе, просто я подумал, вдруг она сможет помочь.

"Молчать", - опять подумала Лика.

- Ты не обижаешься?

- Нет, - выдохнула она. - Хотя ты мог бы сначала поговорить со мной об этой неизвестной знакомой, которая сейчас наверняка предполагает, что ты везешь к ней психопатку.

- Поверь, она точно так не думает.

- Да, я помню, пока есть ты...

- Пока есть я и Вероника, - он улыбнулся.

Лику передернуло. Почему-то утешение, что она менее странная, чем Доминик и его знакомая, возымело обратный эффект.

- Ты давно ее знаешь?

- Года два.

"Великолепно", - подумала Лика.

- У тебя есть еще друзья?

- Нет, только она.

"Как быстро из знакомых она перешла в статус друга", - прокричало что-то внутри Лики. - Ладно, разберемся на месте".

Оставшуюся дорогу Лика сердито молчала.

Вероника жила на другом конце города в маленькой квартирке с окнами на автозаправку. В ее комнате и даже на кухне пахло духами, терпкими, пряными, опасными. Стены в ее комнате с красными в золотой узор обоями были завешены книжными полками. Вместо книг на них стояли подсвечники, всевозможных форм и размеров, и каждый из них сам по себе был произведением искусства. Рядом с этими стеклянными, металлическими, глиняными изделиями сидели куклы. Интерьерные и просто детские, в замысловатых нарядах и с вычурными прическами, с макияжем, гротескно повторяющим облик своей хозяйки.

Лика поежилась. Глаза некоторых кукол были слишком живыми, и можно было потерять уверенность в том, кто кого рассматривает - Лика игрушки или они ее.

Почему-то вспомнился замок приемных родителей Доминика со всем его внутренним убранством. Этот мрачный дом с десятками глаз, застывших в предсмертной агонии. Здесь, в темной комнатушке, чувство законсервированности времени было таким же сильным, как и в величественном особняке. Но несмотря на нагромождение свечей и кукол, в обстановке всей квартиры чувствовалась незримая симметрия, у каждой из находящихся здесь ненужных большинству людей вещей было свое особое место, как у фигур на шахматной доске.

Вероника сидела, забравшись с ногами в большое мягкое кресло черного цвета. Ее вороново-черные волосы блестели в тусклом свете сюрреалистично изогнутой люстры. Подведенные глаза внимательно разглядывали новую знакомую. Девушка пила чай с имбирем из большой кружки с египетскими иероглифами, одновременно грея о чашку руки, хотя в комнате было не холодно. Ей было лет 25, не больше. Возможно меньше, возможно, столько же, сколько Доминику. Она была красива. Не только этой яркой, почти вызывающей красотой, подчеркнутой корсажем и красной помадой, но и особенной, загадочной красотой, спрятанной за толстым контуром черного карандаша. Лика восхищалась такими, как она, - способными открыто заявить миру о том, что им плевать на мнение других, и что их представление о прекрасном не имеет ничего общего с идеалами серой массы.

Доминик рассказал о книге, враче, о зеркале. Говоря об этом он все время с опаской поглядывал на Лику. Он понимал, что говорит об очень личном, о том, что Лика поначалу боялась рассказать даже ему. Теперь в их тайну будет посвящен третий. Он не знал, как Вероника воспримет эту историю, как отнесется к рассказу о ночных кошмарах. Может быть, она подумает, что Лика всего лишь трусливая маленькая девочка, которая выдумала себе страшный мир, чтобы не бороться с реальными проблемами. Нет, Доминик знал, что Вероника так не подумает. Она может быть слишком прямолинейной, даже циничной или грубой, но она никогда не поставит под сомнение то, что тревожит его, Доминика.

Дальше, сгорая от стыда, Лике пришлось рассказать о своих видениях, о Рыжем, о двух серых, о говорящем солнечном зайчике.

Утешало только то, что Вероника не улыбалась. За время всего повествования она не проронила ни слова, только слушала, разглядывая то Лику, то кружку с чаем.

Когда рассказ был окончен, воцарилось молчание. Хозяйка сидела, глядя в пустоту. Доминик то пытался следовать ее примеру, то украдкой поглядывал на Лику. Девочка молча смотрела на Веронику, словно от той зависел исход всей ее жизни. Оглашение приговора затягивалось, и Лика встала и подошла к застекленной полке шкафа. Делая вид, что она разглядывает лежащие там украшения, девочка наблюдала за немой сценой в зеркале, которое было задней стенкой полки. В свете люстры что-то искрилось. Оторвав взгляд от зеркала, Лика поняла, что это рассыпанные по полке блестки, которыми часто обсыпают свечи, открытки и декоративные фигурки. Эти мерцающие крупинки выглядели как позолота на темном дереве шкафа. "Очевидно, здесь не часто вытирают пыль, раз вся полка засыпана блестками", - подумала Лика и почему-то улыбнулась про себя. Взгляд скользнул по массивным кольцам с пылающими камнями, металлические браслеты, сережки, сережки, сережки. Наконец, Вероника нарушила молчание, и Лика встрепенувшись, обернулась к сидящим в комнате.

- Доминик решился рассказать мне о тебе после того, как убедился, что мне знакома история о Ловце, - обратилась она к Лике так, словно Доминика вообще не было в комнате. - Ты случайно стала заложницей обстоятельств. Но сейчас решать тебе, ввязываться ли во все это.

- Я уже ввязалась, - выдавшим волнение голосом сказала Лика. - Эти сны, видения, все это не дает мне покоя.

- Могу лишь предположить, что кто-то хочет втянуть тебя в игру. Ты все еще можешь отказаться.

- Не могу. Мне кажется, я больше так не могу.

- Не стоит думать, что отправляясь на поиски имени, ты выбираешь легкий путь. Легких путей не бывает. - Вероника испытывающе посмотрела Лике в глаза. - Если не можешь справиться с собой, как будешь бороться с другими?

- Я не знаю, что мне нужно будет сделать, я просто хочу освободить эту душу.

- Почему?

- Потому что она не виновата в том, что маленькой несмышленой девочке взбрело в голову играть с зеркалом в доме, где отпевали покойника.

- Ты чувствуешь себя виноватой?

- Да.

- Ты ведь даже не знала ее.

- Какая разница! Все, что я знаю, это то, что я сделала что-то плохое, пусть ненамеренно, но сделала. Я хочу исправить это, если это возможно.

- Возможно, - ухмыльнулась Вероника. - Надо только знать имя.

Очевидно, Доминик понял, что здесь Лика может сорваться и постарался тактично влезть в разговор.

- Мы не знаем имени, и вряд ли нам кто-то может сказать, как звали ту женщину.

- Доминик, тебе не нужно знать, как ее звали, - лукаво улыбнулась Вероника. - Зеркало открывает не то имя, которое записано в паспорте, не Маша, Катя, Петя, а нечто большее.

- Что это? - не выдержала Лика.

- Своего рода абстрактное представление о человеке, которое полностью совпадает с тем, кто человек в действительности есть.

- Отлично. Значит, это безнадежно, - вздохнула Лика. - Какое у меня может быть представление о человеке, которого я никогда не видела?

- Этого я не знаю, - ответила Вероника. - Но составить это представление придется, если хочешь исправить то, что натворила.

Доминик посмотрел на свою "знакомую" с укором. Та скорчила невинную гримасу и захлопала кукольными глазами.

- Это задача минимум. Ведь вам еще нужно вернуть зеркало.

- И у тебя вряд ли есть идеи, как это сделать, - съязвила Лика.

- Может быть, напроситься к доктору в гости? - сладко улыбнулась Вероника. - Только не забудьте, что он тоже в игре.

- Если так, мне просто нужно сказать ему имя, пусть сам открывает зеркало.

- Ни в коем случае. Ты забыла о мечтах, которые могут стать реальностью в обмен на свободу души.

- Пусть исполняет свои желания, мне ничего не надо.

- Правда? - Вероника опять заглянула своими голодными глазами в глаза Лики и, казалось, достала до самого дна, до места, где предположительно находится душа.

- Правда, - тихо ответила Лика.

- Боюсь, его мечты могут быть не безопасны, - лениво, как сонная кошка, протянула Вероника.

- Значит, если я позволю врачу открыть зеркало вместо меня, я сделаю опять что-то плохое. Хорошо, никакого имени он от меня не узнает. Правда, я очень сомневаюсь, что я смогу сформировать хоть какое-нибудь представление об этой несчастной душе.

- Может, стоит спросить у того, кто знает имя?

Лике захотелось заехать Веронике по лицу чем-нибудь тяжелым. Как она, интересно, представляет диалог между Ликой, ей, реальной Ликой, студенткой филологического факультета, и сновидением, ирреальным, имматериальным рыжим призраком?

Но Веронику это несоответствие трансцендентных категорий, казалось, не смущало. Уголки рта больше не были иронично приподняты, она опять уставилась в пустоту, погрузившись в размышления.

Лика недвусмысленно посмотрела на Доминика, и тот начал вежливо прощаться. Вероника провела их до дверей и пожелала удачи. Сейчас она была серьезна и сосредоточена, как будто она только теперь осознала значение всего сказанного. Но уже открывая двери, она опять лукаво улыбнулась уголками рта и выпалила то, что, казалось, хотела сказать с самого начала их визита.

- Надо же, Доминик, ты расширил круг друзей, я за тебя рада.

Плавно и грациозно, она обняла его и поцеловала, слегка прикоснувшись губами к его щеке.

- Удачи. До свидания, Лика. Было приятно познакомиться.

- Мне тоже, - сухо ответила девочка и вышла на площадку.

***

- Добрый день.

Мария влетела на кафедру как флуоресцентное привидение, вся светясь от счастья и гордости. Бросив уничижающий взгляд на Агнию, она вперилась глазами в склонившуюся над контрольной работой Лику.

- Сдаете долги, - злорадно улыбнулась она и, не ответив на приветствие, выпалила:

- Ой, смотрите, Лика, так не долго и до отчисления.

- Лика пишет тест, который она пропустила из-за болезни в начале семестра, - вступилась Агния.

- Да-да, - подмигнула Мария. - Я бы на Вашем месте, Агния Викторовна, предостерегла студентку от дурной компании. Но Вы ведь ничего не знаете. Послушайте только. Выходим мы с Евгением Борисовичем из школы...

Агния закатила глаза, а Лика с трудом сдержала смех. Слухи о несчастном кавалере Марии, которого она водила по университету как породистую собачку на обозрение всем, быстро распространились и обсуждались с сальными шутками.

- .... выходим мы из университета и видим нашу студентку, садящуюся в шикарную машину какого-то мальчика.

"Так вот что тебя задело, - подумала Лика, - у твоего профессора машина попроще".

- .... А Евгений Борисович мне и говорит, что он знает этого мальчика. Оказывается, он преподавал историю у Вашего поклонника, Лика. Сначала он был прилежным студентом, но очень быстро появились двойки, прогулы и незачеты, а вел он себя просто неадекватно. Конечно, парня отчислили. Евгению Борисовичу интересно, взялся ли он за голову.

Лика молчала.

- Ваш знакомый где-то учится, Лика? - насела Мария.

- Наверно, нет, - пробурчала себе под нос девочка.

- Хм, значит, вероятно, не взялся. Так и скажу Евгению Борисовичу. Надеюсь, Вы не собираетесь последовать его примеру? - лукаво подмигнула Мария, наливая себе воды из закипевшего чайника.

Лика решила, что это был риторический вопрос.

Мария театрально вздохнула и вышла из кабинета.

Агния сидела молча. Она считала себя не вправе навязываться с расспросами к студентам. Сосредоточиться над тестом Лика больше не могла. Она быстро и наугад вписала оставшиеся ответы и протянула работу Агнии. Та медленно взяла ее, внимательно посмотрев на Лику. "Ты можешь рассказать мне все, что тебя беспокоит", - говорили ее глаза, и Лика не выдержала.

- Вы ведь специализируетесь на фольклоре, Агния Викторовна?

- Да, - удивленно ответила Агния.

- У меня дома есть одна книжка, она случайно у меня оказалась. Что-то вроде сказки. Можно я принесу Вам почитать, может быть, Вы знаете, где берет начало это поверье?

- Конечно, мне будет интересно, - с энтузиазмом ответила Агния. - Я уже давно не занималась исследованиями фольклора, обязательно приноси.

Лика кивнула и, попрощавшись, вышла из кабинета. В коридоре она практически столкнулась с Марией, которая, казалось, все это время стояла под дверями, прислушиваясь. Учительница заулыбалась и прошмыгнула на кафедру, а Лика мысленно чертыхалась за то, что включила в игру еще одного игрока.

"Ну что ж, - подумала она в конце концов, - у Доминика есть Вероника, у меня будет Агния".

- Вы, как всегда, сохраняете нейтралитет, - усмехнулась Мария, подкрашивая губы.

- Я считаю непозволительным вмешиваться в личные дела своих студентов, - отрезала Агния.

- Личное часто превращается в общественное, - хихикнула Мария, захлопнув зеркальце.

- Я не совсем Вас понимаю, - приняла вызов Агния.

- Я не сказала при девочке, но Евгений Борисович уверен, что у этого мальчика не все в порядке с головой, - Мария многозначительно выкатила глаза из орбит. - Может быть, это психическое заболевание, а может, результат злоупотребления определенными препаратами...

- Ваш..., - Агния замялась, - коллега уверен в этом?

- На сто процентов, - насмешливо хихикнула Мария.

VIII

Агния задумчиво посмотрела в окно. Первый день зимы, а липкая серость как была, так и осталась. Улицы, дома, похожие на картонные коробки, - все было серым, скомканным, абсолютно безликим и абсолютно мертвым. Агния словила себя на мысли, что раньше ей не приходило в голову именно такое сравнение. Наверно, это все книга, тонкая книжонка в черных обложках. Грустная пародия на что-то зловещее.

Агния ожидала другого. Она любила фольклор. Все эти народные предания, древние эпосы, сказки и мифы. В каждой истории она находила особое очарование, могла часами витать в страницах этих страшных повествований о легендарных битвах, хитроумных героях, беспощадных божествах и сотнях таких разных и таких похожих версиях конца этого света. Сквозь эти грозные песни Агния видела лицо древнего народа, людей, живших тысячи лет назад, людей любивших, страдавших, радовавшихся, надеющихся тысячи лет назад. И это лицо всегда было лицом ребенка. Детская логика абсолютно всех этих страшных сказок, в которых чудесные превращения происходят в каждой строчке, завораживала Агнию. Полное пренебрежение всеми "невозможностями" было удивительно притягательным. Безграничность фантазии, абсолютная ментальная свобода, не ограниченная условностями реального мира, манила Агнию, как яркие погремушки могут манить любопытного младенца. Откуда идет звук понять совершенно невозможно. Только повзрослев и разрушив волшебство, расковыряв звенящий шарик, понимаешь, что был одурачен. И вряд ли постигнутое знание будет стоить нахлынувшего разочарования от потерянного секрета.

Только книга в черной обложке была совсем не из таких. Она не вызывала улыбки или трепетного восторга от витиеватости сюжета. Нет, она оставила неприятный осадок, словно Агния окунулась в концентрат той липкой серости, которая окутала весь город.

В мире сотни легенд, связанных с зеркалами. Эта имела такое же право на существование, как и все остальные. Но что-то в ней было не так. Изобилующая анахронизмами и литературным гипертекстом пародия была написана совсем не для того, чтобы быть выданной за оригинальный фольклор или искусную стилизацию. В ней не было и авторского стиля. Абсолютно бездарная и бессмысленная книжонка. Но дело было даже не в этом. В этой легенде не было той детскости, к которой так привыкла Агния, детскости, за которую можно было простить и кровожадность, и безрассудство. Автор этой истории в представлении Агнии был скорее похож на циничного злодея, чем на заигравшегося ребенка. А цинизм был точно не свойственен аутентичным повествованиям, несмотря на всю их жестокость.

За окном молодые березки сгибались от ударов ветра. Вихри поднимали в воздух песок, мелкие бумажки, окурки и почерневшие листья, закручивали все в однородную массу и швыряли в деревья, в окна первых этажей, в двери подъездов. Осень не желала сдаваться. А может быть, она просто с должной драмой приветствовала зиму.

Агния не знала, что она скажет Лике. Ей вообще было не совсем понятно, зачем студентка дала ей эту странную книгу, и как книжка оказалась у Лики. Эта девочка с хорошими оценками была всегда старательной и прилежной. Агния радовалась ее успехам и вдохновлялась ее искренним интересом к фольклористике и литературе. После смерти бабушки Лика изменилась. Агнии казалось, ее студентка так и не пришла в себя после случившегося. Она хотела помочь, но не знала как.

Теперь эта книга. Эта странная книга в черной обложке. Ничего особенного. Ничего интересного. Ничего угрожающего. Совсем ничего. Пустая книжонка.

Наверно все дело в самой Агнии. Что поделаешь: ее всегда пугала пустота. Будь то поверхностность знаний и чувств или философская категория.

Агния заварила цветочный чай. Аромат лепестков роз и корицы вырвался из чашки и бросился в омут пространства комнаты. Агния забралась с ногами на диван и натянула плед. Тепло и спокойно. Оконное стекло защищало ее от холода снаружи, от все-еще усиливающегося ветра, от упавшей на землю, как гигантский колпак, ночи, оборвавшей последнюю связь со светом.

Черная обложка поблескивала, лежа на столе под тусклой люстрой.

"Здесь никто ни с кем не борется, - вдруг подумала Агния о рассказе. - Беззащитные души, они не могут сопротивляться, угнетенные горем люди, они не знают об опасности. Они идут, чтобы исполнить свой последний долг перед усопшим, они идут, опустив глаза, они идут, вогнув голову в плечи, по следам друг друга, не глядя на дорогу, не глядя на того, кто идет рядом. Они просто спят. Спят от горя, спят от боли, спят от усталости, спят от страха, спят от безразличия. Они просто спят. И идут за спящими, что несут гроб со спящим покойником. Здесь никто не борется, здесь не может победить добро, потому что разбудить его некому".

Агния брезгливо взяла книжку со стола и бросила ее в сумку. Завтра она вернет ее Лике, хотя было бы вернее сжечь ее в печке.

***

Вероника относилась к тем девушкам, которые летом не отказываются от зимних ароматов духов, а утром отточенными движениями накладывают вечерний макияж.

В ее душе художник сражался с патологоанатомом, и нерешительности в этом сражении не было места.

Вероника с детства любила читать. Классики и современники поглощались с быстротой, способной вызвать благоговейный трепет у литераторов. У нее не было любимцев и фаворитов, никому не отдавалось предпочтение, никто не перечитывался дважды. Не было и любимых тем, не было того, что во всевозможных анкетах принято называть "сфера интересов". Веронике было интересно все без малейшего исключения. Она видела связь между абсолютно не зависимыми друг от друга вещами и могла искать, а главное находить ответы на философские вопросы в пособиях по физике, и решать художественные дилеммы с помощью книг по математике. Среди всех этих сочинений по агностике, архитектуре, астрономии, атеизму и множеству других а-, б-, в- и далее тем нашлось место и для магии. В книжках о магии было много глупого, суеверного и лживого. Те, что опускались до пошлого искажения, гротескного восхваления или походили на поваренную книгу для домохозяек, обделенных фантазией, прочитывались до конца так же методично, что и те, в которых шла речь о реальных исторических событиях, языческих верованиях и существующих практиках. Любая информация каталогизировалась и сохранялась в четко подписанных папках на ноутбуке.

Вероника не была ни ведуньей, ни знахаркой, ни предсказательницей будущего. Она никогда даже не считала, что магия или фольклор составляют весомую долю ее увлечений. Все дело было в непоколебимом желании получать ответы на свои вопросы. Ничего не проходило мимо ее внимания, ее всегда голодающего любопытства. Кто, когда, где, зачем и почему написал, сочинил, выдумал, сделал, сказал - поиск ответов приводил ее к истории, к подсознательному, к мифу. Глядя на предметы, она видела символы, бесконечное пространство символов, в котором каждая самая пустяковая безделушка была носителем тысячелетней истории.

Вся связь Вероники со сверхъестественным опиралась на знания, но никак не на эмоции или чувства. Вероника презирала постоянно копошащихся в своих ощущениях суеверов, мечтающих об открытии третьего глаза. Девушка верила только в холодный ум и силу эрудиции. Когда Доминик рассказал ей о Лике, история студентки-неудачницы не вызвала живого интереса. Веронике было скучно, и она согласилась помочь только из симпатии к Доминику, загадка которого стала для девушки непреодолимым вопросительным знаком. Он спас ее, когда, будучи в роли подопытного кролика, Вероника проводила эксперимент, какое время честная девушка может бродить по ночному городу до того момента, как ее атакуют. Ответ был получен - не долго. Доминик появился на ее крик и встретился один на один с ножом нападавшего.

Они сбежали до приезда скорой и полиции. Задыхающаяся от адреналина Вероника и корчащийся от боли Доминик. Таксист не хотел садить их в машину, успокоился только, наперед получив чаевые, большие, чем сумма по счетчику. В квартире Вероники выяснилось, что ножевые раны почти зажили, что глаза из зеленого льда лихорадочно блестят уже не от боли, а от голода, а еще что у Вероники крепкие нервы и непредвзятое отношение к реальности.

История среднестатистической девочки Лики начала становиться интересной только после их личного знакомства. Что-то было в этой напуганной студентке, так эмоционально воспринимающей реальность, что отражение действительности начало жить собственной жизнью в ее снах и фантазиях.

Вероника улыбнулась, сидя за чашкой имбирного чая на кухне. На столе стояла коробка шоколадных конфет. Насыщенный запах шоколада смешивался с терпким ароматом духов, который по обыкновению заполнял все воздушное пространство, не пропуская на свою территорию ни одного скучного запаха. На кухне практически никогда не пахло чем-нибудь съестным, и теперь приторно сладкий, тягучий шоколад вволю радовался своей победе.

Вероника вернулась в свою комнату, к включенному ноутбуку, к незаконченной рецензии. Что написать о музыке, автор которой незаметно стал тебе близок? Вероника вздохнула. Из колонок раздался вой гитар. Это был художественно обработанный лязг металлических предметов, затянутых в воронку торнадоподобной метели. И клавишные. Быстрые, испуганные удары по высоким нотам. Это пианино словно охотилось за кем-то, нагнетало атмосферу, пугало мистикой жестоких сказок. Сколько раз Вероника говорила Ему, что клавишные не должны заглушать другие инструменты. Пианино не должно быть на первом плане, пианино - это фон, таков закон. Почему из альбома в альбом он ее не слушает? Ведь было бы лучше. Ведь было бы лучше? Вероника раздраженно выключила проигрыватель. Хотелось написать что-нибудь язвительное, но ничего не шло в голову. Она знала, что редактору понравится в любом случае. Он всегда восхищался ее стилем, ее чувством языка и ее ненавязчивой иронией, безобидной и одновременно острой как насквозь пронзающий кинжал.

В Нем было что-то такое, ЛЮБОПЫТНОЕ, она не могла прочитать Его как открытую книгу, что делала с большинством людей. Он был хитрее, умнее, быстрее, сложнее. Никогда ничем себя не выдал, всегда одинаково двусмысленный и невинно беспощадный. В прошлый раз она постаралась. Сингл был в общем-то не плох. Она думала, Он будет рвать и метать с ее рецензией в руках, нет, пускай хотя бы с обидой поджимать губы, скрывая уязвленное себялюбие за шутками и напускным равнодушием. Но нет. Он был абсолютно естественен в своем неведении. Он не читал ее рецензию, более того, Ему вообще было все равно, писала Вероника отклик на Его песню или нет.

Вероника опять включила проигрыватель и подошла к окну. Ветер гнул деревья и угрожающе выл в вентиляции, откликаясь на визг метели, доносящийся из компьютера. Вероника стояла между двух стихий и молча смотрела в пустоту, в завешенные плотными гардинами окна соседних домов, так похожих на картонные коробки.

Метель притихла и стала похожа на зловещую колыбельную. Вой из динамиков и вой из вентиляции слились в одно целое, как предвестие, как предчувствие, как демоническое приветствие зимы. Она укутает снегом, она скует морозом, и все живое заснет с призрачной надеждой на пробуждение. В тусклом свете фонарей, вставленных в ночную тьму, как потемневшие пуговицы в петлицы черного бархата, Вероника увидела еле различимые снежинки. Снег в первый день зимы.

Диск закончился, и ветер опять завыл сольно. "Спокойной ночи", - почему-то пожелала Вероника миру за окном и захлопнула ноутбук.

***

Книга в черной обложке тяжелым камнем лежала в Ликиной сумке. Агния отдала ее сегодня без особого энтузиазма. Она лишь сказала, что книга - дурная подделка, и от ее лучше просто избавиться. Все это Лика знала и так. Что же она тогда хотела от Агнии, на что надеялась? В самом деле, чем могла ей помочь специализирующаяся на фольклоре преподаватель литературы? Добрым советом избавиться от книги. Лика злилась на себя больше, чем на Агнию. Ей не на что было рассчитывать. Ведь она не может подойти к своей учительнице и сказать ей что-то вроде "Знаете, у меня есть одно зеркало, в общем-то его уже у меня нет, но в это зеркало поймана одна душа, и ее надо бы освободить". После такого монолога Лике еженедельным посещением психотерапевта точно не отделаться. Психотерапевта. Лику передернуло от мысли о докторе и предстоящем к нему визите. Какую роль он будет разыгрывать в этот раз?

- Какие любопытные книжки вы читаете, Лика, - девочка вздрогнула от неожиданности, прямо перед собой увидев Марию со злосчастной книжкой в руках.

"Она что успела порыться в моей сумке, пока я тут стою, задумавшись, в попытке собрать вещи с парты?" - подумала Лика и что-то неуверенно промямлила в ответ.

- Извините, мне надо идти, - сказала она, наконец, побросав учебники в сумку, но Мария не отреагировала. Казалось, ее взгляд прирос к книжке, она жадно бегала от строчки к строчке, перелистывая страницы.

- Ну и как, срабатывает? - подмигнула она, не отрываясь от книги.

Лика не могла понять, издевается над ней Мария или говорит серьезно.

- Если хотите, можете оставить книгу себе, почитать, - опасливо выдавила из себя Лика и тут же пожалела об этом.

Мария загорелась восторгом и, улыбаясь, побрела из аудитории, не поднимая головы от книги.

Лика осталась стоять как громом пораженная. Конечно, сплавить эту дурацкую книжонку Марии было не худшим результатом, но почему Мария так отреагировала, словно была готова принять все описанное в псевдолегенде как руководство к действию? Тем более сейчас, когда Мария казалась такой счастливой?

Лика знала, что уже опоздала на следующую пару, благополучно простояв в пустой аудитории около десяти минут занятия. Мария должна была закрыть кабинет и сдать ключ на вахту, но вместо этого она оставила Лику стоять с открытым ртом. Может быть, они с Агнией чего-то не заметили в этой книжке?

***

Мария еле дождалась окончания рабочего дня. Ничто так не освобождает от мечты, как более грандиозная мечта. Про книжку в черных обложках ей рассказал Евгений Борисович. Рассказал, чтобы не быть голословным, утверждая, что Доминик, его бывший студент, сошел с ума. По словам профессора, парень тряс этой книжкой перед лицом преподавателя, хвастаясь, что в ней описано, как можно исполнить любое свое желание. Конечно, такой волшебной книжки не существует, ее быть не может. Но вот же она - Мария держит ее в руках. И пусть другие думают, что это шутка, фантазия больного воображения, но она точно знает, что это за книга. Она искала ее годами. Искала в душных комнатах студенческих общежитий у высохших от бумажной работы аспирантов, в сумрачных квартирах назойливых и страдающих от похмелья доцентов, в жарких странах у пропахших табаком и дешевым одеколоном иностранцев. Она нигде не могла ее найти. Она уже почти отчаялась. И вот книга сама нашла ее. Сама пришла ей в руки. Теперь она ни за что ее не упустит. Это ее самый последний шанс. И она готова отдать за него все.

В лимонном платье и бежевом пиджаке, с перепутавшимися локонами и скатавшимися тенями женщина ринулась на кладбище. Побродив среди надгробий с полчаса, Мария заприметила траурную церемонию, двигавшуюся прямо в направлении ее. Это была удача. Кому пришло в голову хоронить покойника прямо перед заходом солнца, осталось загадкой, но Марию это абсолютно не волновало. Притаившись за высокой елкой, она ждала своего часа. Надо было незаметно проскользнуть в толпу, смешаться с родственниками и друзьями, как можно ближе пробраться к усопшему, как можно увереннее блеснуть дамским зеркальцем, как можно быстрее скрыться с места преступления. У Марии горели глаза, волосы совсем растрепались под порывами ветра, тональник потек по потному от волнения лицу, лимонное платье промокло насквозь страхом и желанием, пиджак был вымазан пылью с гранитных памятников и железных оград. Ее можно было принять за скитающуюся по кладбищу бездомную сумасшедшую, но ни один человек не поднял на нее глаза. Ее видели все, но никто из той процессии не увидел того, что было у нее внутри, не увидел ее злобы, ее ненависти, ее презрения. Не видела этого и она. Не слышала, как эти чувства яростно пробивают стену и зацветают ядовитыми вьющимися цветками, гложущими ее изнутри, поглощающими всю ее без остатка, выплевыющими лишь бледную тень ее самой.

В агонии Мария примчалась домой. Полночи она кричала в зеркало имя, написанное на картонке, прикрепленной к кресту на свежей могиле. Она вертелась по комнате, как вихри ветра, как беспощадная всепожирающая метель. Она кричала обо всем, чего она хочет, обо всем, что не давало спать по ночам, обо всем, что заставляло сердце биться в ритме чечетки, обо всем, что стало ее мечтой, ее несбыточной, ее проклятой, ее ненавистной мечтой. Кружась по комнате, она налетала на стены и мебель, отскакивала от них как теннисный мячик, не чувствуя боли, и опять закручивалась в своем жутком судорожном танце застрявшего в паутине мотылька. Зацепившись за ножку стола, она грохнулась на пол и, хохоча, осталась на нем лежать, сморенная усталостью и сном.

***

Проснувшись утром, Мария поняла, что не сработало. Конечно, она знала, что для исполнения ее мечты нужно время, и она не надеялась проснуться богатой и знаменитой где-нибудь на Карибских островах. Но она точно поняла: не сработало. Растерянное разочарование очень быстро сменилось яростью. Мария с рычанием дикого зверя поднялась с пола и огляделась. Вещи валялись в беспорядке, разбросанные по всей квартире. В кармане бежевого пиджака, который она пыталась отыскать ночью наощупь, чтобы накрыться, завибрировал телефон. Пять пропущенных звонков. Конечно, она не пришла на работу, и эти дряни звонят, чтобы разведать, нужно ли искать замену. Просто так, поговорить, они никогда не звонят, вообще никто не звонит. Мария швырнула телефон на стол и пошла в ванную. Там на нее из зеркала посмотрела растрепанная пожилая женщина с впалыми потухшими глазами и глубокими морщинами вокруг рта. Что с ней случилось за эту ночь, ведь она чувствовала себя такой молодой и красивой? Теперь измятое лимонное платье висело на ней несуразной тряпкой, как яркие лохмотья на огородном пугале.

И все из-за книги. Мария начала вспоминать детали прошедшей ночи. Она бросилась к столу и со слезами начала трясти зеркало со всей силы, будто пытаясь что-то из него высыпать. Но зеркало не внемло ее порыву. Тогда, обессиленная новым припадком, Мария запустила зеркальцем в стену, и оно разлетелось на десятки блестящих осколков и сотни мельчайших крупиц стеклянной пыли.

Все это книга, проклятая черная книга. Надо непременно отыскать эту книгу. Может быть, Мария ее не внимательно прочитала, может, что-то упустила? Почему не сработало?

Женщина, рыдая, опустилась на пол, а потом с уже знакомым рычанием поднялась и начала лихорадочно осматривать все вещи, будто под опрокинутой чашкой или лежащем на боку будильником могла схорониться злосчастная черная книга. Мария ползала по полу, в бешенстве разгребая опрокинутые вазы и скомканные листы. Ее колено наткнулось на что-то острое - осколок стакана или оказавшегося бесполезным зеркала. Женщина зашипела от боли и бессилия. Черной книжки нигде не было. Неужели она обронила ее на кладбище или оставила на работе? Нет, Мария помнила, что клала книгу в сумку. Так где же она? Вытаращив свои телячьи глаза, Мария ошарашенно обводила комнату взглядом. Машинальными движениями, заглушая снова подкатывающие рыдания, она начала собирать с пола и складывать по порядку листы хаотично порванного конспекта лекций. Из-под стола выгребла записной блокнот. Пытаясь затолкнуть все это в сумку, Мария выронила блокнот, и он разлетелся вложенными листочками. Выругавшись, женщина опять нагнулась и яростно сгребла в мятую охапку бумажки с записями. Одна из них привлекла ее внимание. Просто потому, что почерк был не ее. Чужой почерк и абсолютно не понятный текст. Смысл слов стал доходить не сразу, постепенно, болезненно медленно. "...разные....должен.....прости.....забудь....Евгений". Это была прощальная записка от ее ненаглядного Евгения Борисовича, от человека, за которого она планировала выйти замуж. Этот человек даже не набрался смелости или просто не посчитал нужным сказать ей о своем решении с глазу на глаз. Вместо этого он ограничился дежурной запиской. Он бросил ее без предупреждения, без повода, без объяснения. Конечно, она может позвонить ему и устроить скандал, но что это изменит. Почему?

Мария замерла на полу с охапкой бумажек в руке. Она медленно разжала кулак, и записки посыпались ей на колени. Письмо любимого она аккуратно разложила на полу перед собой и долго разглаживала пальцами. Она все никак не могла сфокусировать взгляд на чем-то, вокруг была одна пустота. Не за что зацепиться.

Ничего не слыша и не видя, в абсолютно непроницаемом вакууме Мария сидела долго. Первое, что она еле различимо увидела на периферии своего сознания, был ее разговор с Ликой. Вот она, Лика, делает вид, что собирает учебники с парты, а на самом деле только и ждет, чтобы Мария подошла ближе и заглянула в ее сумку. А там уже лежит эта глупая книга.

Она попалась как ребенок. Лика знала, что Евгений Борисович мог рассказать Марии о существовании книги. Он рассказал. Только для того, чтобы показать, как серьезно был болен его бывший студент. А она попалась. Но как же, она ведь точно знала, что это именно та книга? Ничего, она придумает, как отомстить.

Мария сложила пиджак и собрала разбросанные книжки. Положила телефон в сумку, потом опять схватила пиджак и отправила его в стиральную машину. Содрав с себя платье, швырнула его за стеклянную дверцу туда же. Она быстро приняла душ и высушила феном волосы. Все это время Мария думала только о мести Лике. Она не понимала, где она и что она делает. Всего лишь привычные, автоматические действия. Если бы можно было выйти на улицу голой или в грязном платье, она бы сделала это, только бы побыстрее добраться до Лики. И тогда неумолимо бросить ей в глаза эту самую чертову книжку, ударить острой обложкой по незащищенному лицу, напасть на глазах у всех, так, чтобы заставить ее сознаться во всем, заставить ее ненавидеть себя больше, чем себя ненавидела Мария. Только где же эта злосчастная книжка?

Наконец, Мария схватила сумку и вылетела из квартиры. "Я заставлю ее признаться, я убью ее", - проносилось в голове у женщины. То, что это не лучший способ мести, она поняла, уже машинально закрыв дверь на замок. Мария заставила себя остановиться. Она вставила ключи вновь в замочную скважину, открыла дверь и вошла в квартиру. Достала из сумки телефон и позвонила на работу. Голосом умирающего в адских муках лебедя, она сообщила, что заболела, но обещала выйти уже завтра. Есть день, чтобы собраться с мыслями и продумать план беспощадной мести.

***

- Ты никогда не хотел найти своих настоящих родителей?

Лика сидела, поджав ноги, на бабушкиной кровати в "каплице" и смотрела на дрожащее пламя свечки. Рядом в той же позе на стуле сидел Доминик. Он ответил не сразу.

- Нет, не хотел. Какими бы не были причины их выбора, это был их выбор. Они смирились с тем, что никогда меня не увидят. Может быть, они были рады от меня избавиться. Может быть, они были вынуждены это сделать. В конечном счете, это не так уж и важно. Абсолютно чужие друг другу люди не могут стать детьми и родителями только потому, что они встретились, попросили прощения и простили. Нужно что-то гораздо большее, что так и не появилось с моими приемными родителями.

- Между вами не было взаимопонимания?

- Мы чужие друг другу. Я за многое благодарен им, думаю, они действительно пытались быть хорошими родителями, просто со мной не получилось.

Лика подумала, что у ее родителей, несмотря на то, что они родные, тоже не очень получалось.

- Вспомнила что-нибудь еще о той родственнице?

Лика отрицательно покачала головой.

- Она жила в доме твоей бабушки?

- Нет, я не помню, кажется, нет.

- Тогда почему ее похороны были в вашем доме? У нее не было своего?

- Я не знаю. Я ничего не знаю.

Меньше всего Лика хотела сейчас ломать голову над этой загадкой, незвано вылезшей из прошлого как тараканы от нечистоплотных соседей.

Доминик молчал. Умение вовремя замолчать было одним из его лучших качеств. Пламя прыгало по стене серой тенью, превращаясь то в готический замок, то в голодного монстра, выискивающего, чем бы перекусить, то в испуганного зверька, норовящего залечь на дно подсвечника и растаять в дыму.

***

На протяжении всей дороги в поликлинику, Лика пыталась придумать новую стратегию игры. В прошлый раз врач обвинил ее во лжи. Не то что бы он был слишком далек от истины. Теперь Лика намеревалась выспросить у него все, что касалось Имени. Только вот как это сделать, не вызывая подозрения?

Открывая двери кабинета, Лика все еще не знала, как будет себя вести. На этот раз психотерапевт не стал нападать с порога. Он гостеприимно указал на стул для пациентов рядом со своим столом и отвернулся к неуменьшающейся стопке бумаг перед собой. Несколько минут охотник и жертва сидели молча, каждый ожидая ход друг друга.

- Какую из твоих записей мы обсудим сегодня? - вероятно, врач решил, что сгодятся и классические методы атаки.

Пустую черную тетрадку со следами вырванных листов Лика оставила дома. Проку от нее было никакого.

- Мне приснилась девочка, играющая с зеркалом во время похорон.

Доктор наигранно вздернул брови.

- И почему же ты записала именно этот сон?

- Это не просто сон. Это воспоминание, и эта девочка я.

- Вот как. Ты уверена? - в черных безднах опять разгоралось пламя.

- Уверена, - Лика затаила дыхание. Неужели он себя никак не выдаст?

Доктор изучал горшок плюща на подоконнике.

- Почему именно это воспоминание ты хочешь забыть?

У Лики было лишь несколько секунд, чтобы принять решение.

- На похоронах нельзя открывать зеркала. В них можно случайно поймать душу того, кого хоронят.

Это был шаг по ужасно тонкому и непрочному канату, болтающемуся в километрах от земли.

Доктор сощурил глаза и улыбнулся уголками рта. Всем своим выражением он говорил, что только что услышал несказанную глупость, и ребенок, ее изрекший, достоин умиления.

Лика изо всех сил старалась не сдаться.

- Ты ведь знаешь, что это только легенда, - сверкнул глазами психотерапевт.

- Во всех легендах есть крупица правды, - напряглась Лика.

- Ну, хорошо, хорошо, - заулыбался еще шире врач, - неужели ты действительно думаешь, что словила душу покойного зеркалом?

- Думаю, - Лика почувствовала, что у нее дрожат колени. Как же ей будет встать со стула?

Лицо врача стало серьезным. Его взгляд обжег Лике глаза.

- Именно поэтому ты хочешь забыть об этом, - сказал он, отчетливо проговаривая каждое слово.

- Именно поэтому я хочу вернуть зеркало, - сама от себя не ожидая, выдавила Лика и поняла, что обратно дороги нет. Только что она перешла какую-то очень тонкую черту, за пределами которой врача больше не сдерживают условности маскарада. Девочка не знала, хорошо это или плохо. Сердце бешено колотилось. Цветки на обоях источали тошнотворный яд. Черный обсидиан тек жгучей смолой по ее венам. Срывая маску, надо быть готовым к тому, что окажется под ней.

Доктор сидел в своем кресле, сложив руки на груди с видом человека, глубокомысленно обдумывающего принятие важного решения. Лика поняла, он может направить ее на принудительное лечение в больницу, а из психиатрической клиники еще никто не выходил, будучи в своем уме.

Девочка запаниковала. Она ведь знала, когда шла сюда, что все козыри у врача. Зачем она открыла карты?

Молчание затягивалось. Воздух катастрофически заканчивался.

- Значит, ты полагаешь, тебе станет лучше, если ты освободишь эту душу? - очевидно, доктор решил подыграть, не раздражая больше расстроенное сознание свой пациентки.

Лика неуверенно кивнула. В горле пересохло. В рот словно кто-то налил перекиси водорода.

- И как же ты собираешься это делать? - пожар в черных вселенных его глаз вырывался наружу искрами насмешки.

Лика поняла, что психотерапевт издевается над ней. Она пожала плечами. Ответ на этот вопрос она хотела бы узнать у него самого.

Доктор самодовольно поджал нижнюю губу и откинулся на спинку кресла.

- Что ж, могу дать тебе один совет, Лика.

Девочка напрягла слух.

- Чтобы кого-то спасти, нужно сначала спасти себя.

Лика поставила на врача глаза. Он и правда безукоризненно играет роль психотерапевта. Не выдал себя ни взглядом, ни голосом, ни жестом. Как у него это получается. Лика бы с радостью сгребла с подоконника кучерявый горшок и разбила его о голову профессора. Но горшок стоял слишком далеко, а колени все еще дрожали.

- Следующий визит - последний, но если хочешь, я могу записать тебя еще на несколько приемов.

Лика отрицательно покачала головой. Она в самом деле похожа на такую дуру?

Еще раз обдав Лику жаром раскаленного обсидиана, доктор дал знак, что аудиенция закончена. Несколько метров до двери показались вечностью. Лика изо всех сил старалась не упасть. Оказавшись на коридоре, она схватилась за стену и побрела вниз на улицу, то и дело упираясь пальцами в холодный бетон.

***

Девяти часов раздумий было достаточно, чтобы выжать максимум из мысли о том, что студентке Лике несдобровать. Дважды приняв душ и четырежды расчесав волосы, Мария вытащила из шкафа ни разу не одеванное фиалковое платье. Оно бы изумительно пошло ей дня два назад, но сейчас ткань бросала тень на ее лицо и кожу, делая их нездорово синюшными. Похудевшая, с впалыми щеками и синяками под глазами Мария выглядела как алкоголичка со стажем или очень больной человек. Но внешность сейчас было последним, что волновало женщину.

Выйдя из подъезда, Мария забралась в заранее заказанное такси и приказала вести себя на другой конец города, к знакомой ведунье. Ей нужно было добраться туда как можно скорее, и рассчитывать на общественный транспорт, несмотря на скромность оклада преподавателя, она не могла. Мысль о том, что она будет ехать в еле ползущем автобусе, набитом битком любопытными пассажирами, была невыносимой. Марии казалось, что после посещения знахарки ее жизнь начнется заново, что все решится и образумится, все вернется на круги своя, но только после визита к всезнающей ворожее. Поэтому каждый красный светофор, каждая пешеходная дорожка были тягостным мучением. Мария закрывала глаза, до скрипа сжимала зубы, тяжело вздыхала и ерзала по сиденью. Она непреодолимо хотела наброситься на шофера, вцепиться ему в горло и растерзать его за его медлительность, но остатки здравого смысла подсказывали ей, что дело не в шофере, а в правилах дорожного движения.

Наконец добравшись, до заветного дома гадалки и расплатившись с таксистом, Мария бегом взбежала на четвертый этаж. У дверей квартиры она немного притормозила, обтянула перекосившееся платье, отдышалась и нажала на дверной звонок. Ей открыла сутулая фигура в обрамлении пересушенных хной непослушных грязно-желтых волос.

***

Лика нервно расхаживала по квартире, обдумывая свой состоявшийся визит к врачу. Как обычно, неудачный. Как обычно, безрезультатный.

Нужно было во что бы то ни стало освободить несчастную душу и исправить свое неосознанное преступление. Но решимости было явно недостаточно, чтобы построить план действий. Пункт первый. Разгадать имя. Пункт второй. Забрать у доктора зеркало. Пункт третий. Что-то сделать з этим зеркалом и, наверно, как-то особенно произнести имя, чтобы освободить душу. Пункт четвертый. Кажется, взамен можно попросить исполнение любого желания. Конец задачи. Все просто, но ни с первым, ни со вторым, ни с третьим не было абсолютно ничего понятно. Про четвертое Лика пока что не думала.

Что ж, вопросами имени и прочей мистики пусть занимается Вероника. Единственное, что могла сделать Лика, это припереть врача к стенке. Но он был абсолютно не возмутим. Он посмеялся над ее глупой попыткой сорвать маски. Лике было нечего предложить взамен, она ничем не могла его напугать, и у нее не было оснований для шантажа. А вот доктор, взбреди ему в голову силой выведать у Лики имя, имел целый арсенал инструментов воздействия. Неужели, украв зеркало, он именно на это и рассчитывал?

От хождения по комнате закружилась голова. Перед глазами запрыгали разноцветные точки. Лика открыла форточку и прислонилась к столу.

Что если опять отправиться в деревню, найти бабушку Рыжего и поставить вопрос ребром? Этот реальный Рыжий ведь должен иметь какое-то отношение к Рыжему из ночных кошмаров, тому, что постоянно дразнит ее тем, что знает имя.

Лика со вздохом опустилась на диван. С Рыжим тоже выходила загвоздка. Как заставить человека признаться в том, что сделал, как Лике кажется, потусторонний двойник этого человека? Немыслимо. Эти две реальности, или реальность и ирреальность, не соприкасаются, не пересекаются, как две параллельные прямые.

А как же Девочка с Серебряными Волосами? Лика своими глазами видела ее в метро, а потом на земле, под колесами автобуса. Она была такой же материальной, как сама Лика. Для всех людей она была самым обыкновенным подростком. Ничего сверхъестественного. Ничего необычного. Почему же тогда Лика так часто видит ее во сне? И почему ей так хочется, оставив все, броситься на поиски Девочки с Серебряными Волосами, найти ее, в какой реальности она бы ни была, и встретиться с ней лицом к лицу?

Ни на один из вопросов девочка не знала ответа. К этому уже следовало бы привыкнуть, но не получалось.

Лика вцепилась пальцами рук в покрывало. Ее злость и постоянная ноющая боль где-то в душе вызвали очередной приступ паники. Стало жарко, было тяжело дышать. Лика расстегнула верхние пуговицы своей рубашки и попыталась успокоиться. Ничего успокаивающего на ум не приходило. Никаких счастливых воспоминаний. Ни одного. Девочка выругалась про себя и хотела вскочить с дивана, чтобы продолжить безрезультатное хождение по комнате, но кружение в голове заставило ее свалиться обратно. Лика легла на диван, поджала ноги и закрыла глаза. Сон не заставил себя долго ждать. Хотелось раствориться в нахлынувшей неге, заснуть и умиротворенно проспать целую вечность. Сопротивляться этому желанию было бесполезно. Оно было сильнее всего другого в этом мире. Слаще всего остального, прекраснее всего остального. Если бы еще не этот дребезжащий звук...

Лике потребовалось время, чтобы сообразить, что противный лязг, который она слышит сквозь сон, - это звонок ее входной двери. Наверняка, это Доминик, пронеслось в голове девочки. Смириться с отвратительным звуком ради минутки сна она вполне могла бы, но не впустить Доминика было бы непростительно.

Кряхтя и пошатываясь, Лика добрела до двери и открыла ее. Стоявший на пороге парень вопросительно посмотрел на нее, обдав ледяным душем своих замерзших глаз. От этого взгляда Лика немного пришла в себя.

- Ты заболела? - учтиво поинтересовался ее гость.

Девочка отрицательно покачала головой. Нет, она просто устала. В большей степени, от себя самой.

- Ничего не могу придумать, не знаю, что мне делать, - пожаловалась она.

Доминик вздохнул. Похоже, у него идей было не больше.

Лике опять становилось плохо. Спасаясь от головокружения, она приземлилась на стул.

- С тобой точно все хорошо? - испугался парень, внимательно разглядывая бледную глубоко дышащую девочку с растерянными глазами.

- Не знаю, - ответила Лика. - Кажется, я задыхаюсь.

Задыхаюсь от своей нерешительности, своей трусости, своей слабости, хотела добавить она, но воздуха на это не хватило. Задыхаюсь от своих кошмаров, от своих ошибок, от себя самой.

Доминик подошел и аккуратно взял ее лицо в свои руки. Его глаза, полные арктического льда, охлаждали ее воспаленную кожу, раскрасневшиеся щеки. Ее сердце затихало, прислушиваясь к ритму его сердца. Ее злоба и боль сменялись радостью от того, что он был рядом, от того, что он вообще был.

Лика молча ему улыбнулась. Доминик выглядел обеспокоенным.

- Когда тебе стало плохо? - спросил он, о чем-то раздумывая.

- Это просто слабость, это пройдет, - попыталась заверить его Лика, но тревожные глаза не восприняли эти робкие доводы серьезно. - Знаешь, мне снилась Мария, та преподаватель, которая забрала книгу, прошептала Лика, прижавшись лицом к груди Доминика. - Прости, я говорю глупости. Наверно, я просто напугана, - прошептала она.

Доминик дипломатично молчал, но, когда Лика подняла на него глаза, он не выдержал:

- Ты знаешь, я предпочитаю игнорировать свои "потусторонние" ощущения, но, если честно, знакомый твоей учительницы, тот, с которым мы видели ее на крыльце университета, показался мне весьма подозрительным. Как всегда, ничего определенного. Не могу объяснить, потому что не знаю, как назвать тех или иных людей или не людей, не знаю имен, но я бы не удивился, если бы узнал, что он как-то связан со всей этой историей. А потом твоя преподаватель забрала книжку. В общем, думаю, тебе нужно быть с ней осторожной.

- Думаешь, она как-то замешана? Мария? Нет, это глупо, - Лика чувствовала себя совсем запутавшейся.

- Почему?

- Потому что мы не можем подозревать каждого!

- Разве? Мы можем и мы должны подозревать каждого, - возможно, резче, чем ожидала Лика, ответил Доминик. - Каждый, у кого есть мечта, каждый, кто хотел бы что-то изменить в своей жизни, а значит, просто каждый может стать жертвой теней.

- Теней?

- Вероника их так называет. Все наши несбывшиеся мечты становятся своего рода тенями и начинают медленно нас убивать.

- Прекрасно, и почему я все еще жива? - иронично улыбнулась Лика.

Доминик крепче обнял ее в ответ, и Лике почему-то показалось, что, по его мнению, она вступила в финальную схватку. "Любопытно, схватку за что?" - подумала девочка, разглядывая шрам на запястье, но промолчала.

- Хорошо, я буду осторожна, - вздохнула Лика, не имея ни малейшего представления о том, как она собирается выполнить даваемое обещание.

Доминик задумчиво посмотрел на девочку. Кристаллы льда в его глазах сверкали как изумруды, рассыпанные в зимнем Балтийском море.

- Что если мы попробуем сделать тебе какой-нибудь оберег?

- Мы попробуем?

- Вероника, - замялся парень.

Лика распахнула уставшие глаза. Она никогда не верила в силу амулетов, талисманов и прочих побрякушек для туристов и суеверных простаков. И уж тем более она не поверит в силу оберега, сделанного Вероникой.

Догадавшись, каким будет Ликин ответ, Доминик иронично улыбнулся одним уголком рта и прижал девочку к себе.

- Не протестуй, хуже ведь не будет, - промурлыкал он.

Лика поняла, что в последнем она была совсем не так уверена, как Доминик.

***

Вероника сидела на полу среди вороха книг и свечей. Оберег от дурного был изготовлен как суп по рецепту. Понадобилось всего-то пару схожих заклинаний и фантазия для преобразования древних ритуалов в один более современный, который с легкостью можно совершить в обычной квартире.

Когда Доминик пришел к ней со своей просьбой об обереге для Лики, Вероника отказалась наотрез. Она никогда не была ведьмой и ничего общего с этим иметь не хотела. Но любопытство победило, и теперь только оставалось протестировать оберег на практике. Девушка лукаво улыбнулась и подняла заговоренный браслет с пола. В пламени свечи вставленные в металл камни сверкали как драгоценные, хотя никогда таковыми не являлись, и даже магия была не в силах превратить стекляшки в самоцветы.

В дверь позвонили. Это Он. Вероника быстро сгребла книжки с пола и спрятала их в шкаф.

- Романтический вечер? - ехидно поинтересовался Он, указав взглядом на горящие свечи.

- Конечно, праздную выход в свет статьи о твоем шоу, - сощурилась Вероника.

- Тогда почему не зовешь в гости виновника торжества?

- А причем здесь ты? - притворилась непонимающей Вероника.

- И правда. Не узнал свой концерт по твоему описанию, - осторожно бросил Он вызов.

- Я не описываю, я пишу рецензии, - приняла вызов Вероника.

Он улыбнулся. Выходить на сражение было не в его планах. Сегодня Он пришел с миром.

***

Двери в квартиру Вероники оказались незапертыми. Доминик осторожно открыл их после того, как никто не ответил на повторный звонок. Он первым вошел в комнату и увидел, что Вероника лежит на полу без сознания. Он бросился ей на помощь, но максимум, что они с Ликой могли сделать, - это холодный компресс. После непродолжительного тормошения Вероника пришла в себя. Удивление на ее лице быстро сменилось гримасой недовольства. Ей было неприятно, что ее застали врасплох, в момент слабости. То, что для Лики было уже нормой, для Вероники было непростительной ошибкой. Она надменно вздернула подбородок и без объяснений бросила браслет Лике.

- Прошу прощения, на чай не приглашаю, - девушка недвусмысленно дала понять, что аудиенция закончена.

Лика кивком поблагодарила за оберег и вышла в коридор. Доминик последовал за ней.

- Что с ней такое? - спросила девочка.

Доминик пожал плечами. Он еще никогда не видел обычно презрительно-спокойной и уравновешенной Вероники в такой панике. Лика вздохнула. Похоже, на этот раз никаких сверхъестественных ощущений у Доминика не было.

***

Рыжий сидел на Ликиной кровати и с любопытством разглядывал обстановку. Его хитро прищуренные глазки бегали по всей комнате. В какой-то момент он растянулся в улыбке и в упор посмотрел на Лику, не говоря ни слова. Она сама знала, что он знает. И она знала, что он не скажет. "Поиграем в прятки?" - сладко протянул Рыжий. "Что ты расскажешь мне сегодня? Ты можешь доверять мне, девочка. Как прошла эта неделя?" "Ты доктор", - простонала Лика. Рыжий раскатисто захохотал, и из его волос посыпались вьющиеся ядовитые цветки. Лика заерзала на кровати. "Как я устала от бессилия, какая я беспомощная", - завыл Рыжий. "Ты это..."

Будильник прервал очередной ночной кошмар.

***

Вера Павловна открыла дверь своими ключами. Женщина принесла Лике домашней выпечки и кусочек торта. Только сейчас девочка со стыдом поняла, что совершенно забыла про день рождения Веры Павловны. Раньше они с бабушкой ходили к женщине в гости, долго сидели за чашкой чая, говорили ни о чем и просто наслаждались покоем. Теперь о покое не было и речи. Вера Павловна была все еще обижена, не за забывчивость Лики, а за историю с Домиником. После того, как Лика дала понять, что ей безразлично мнение Веры Павловны, женщина не заходила и не давала о себе знать. Первый раз после ссоры она пришла несколько дней назад, убедилась, что Лика еще не превратилась в наркоманку, и, очевидно, немного успокоилась. Сейчас шоколадный торт был в качестве белого флага, но Лике было все равно. Девочке было жаль одинокую женщину, и она больше не злилась на нее из-за глупой выходки с окроплением квартиры, но душевных слов все равно почему-то не находилось. Тишина не была похожа на ту, что возникала раньше, когда они, все втроем, сидели за чаем. Сейчас она была натянутой на какие-то острые предметы, готовая в любой момент лопнуть, разорваться и поранить всех в комнате своими лезвиями-осколками.

Вера Павловна дважды пожаловалась на погоду, трижды на здоровье, рассказала рецепт принесенных булочек и внимательно выслушала заверения Лики, что у нее все в порядке. На все с учетом тишины потребовалось всего лишь минут десять.

Женщина уже начала раскланиваться, когда в дверь позвонили. Лика почему-то испуганно посмотрела на Веру Павловну. Она никого не ждала, но единственным, кто мог к ней прийти, был Доминик. Вера Павловна поджала нижнюю губу. Она чувствовала себя оскорбленной, но изо всех сил пыталась не выдавать этого.

- Открывай, я ухожу, - бросила она растерявшейся Лике.

Девочка открыла двери и молча пропустила Доминика в прихожую. Вера Павловна проворно проскользнула между ними к выходу.

- Вера Павловна, не уходите, - сделала безнадежную попытку Лика, но женщина уже шла по коридору к лифту.

Лика закрыла за ней дверь. Переубеждать Веру Павловну в ее неправоте по отношению к Доминику сейчас было не самым важным.

Доминик, казалось, разделял эту точку зрения. Несмотря на еле слышное "извини", было бы большим преувеличением сказать, что ему действительно не все равно.

- Что-то случилось? - встревожилась Лика, глядя на бледную фигуру, угрюмее, чем обычно.

- Вероника умирает.

IX

Рассказ Доминика был как гром среди ясного неба. Оказалось, что после того, как они нашли Веронику на полу, ей стало очень плохо. Сегодня, когда у нее не осталось сил, чтобы подняться с кровати, она позвонила Доминику.

- Но что с ней? - Лике хотелось верить, что это грипп, бронхит или прочая зараза, с которой можно справиться, вызвав доктора на дом и заправившись лекарствами.

- Она не знает. Температура, боль во всем теле, головокружение и ужасная слабость. Врач из скорой не поставил диагноз, назначил кучу обследований, но Вероника не захотела ехать в больницу.

Лика поежилась. Симптомы ей кое-что напоминали.

- Ты думаешь о том же, что и я? - спросила она у Доминика. Тот вздохнул в ответ.

- Думаю ли я, что моя подруга не ведьма, создавая оберег, каким-то образом обернула предназначавшееся тебе зло на себя, при этом многократно его увеличив? Да, что-то в этом есть.

- Что будем делать?

- Искать ведьму.

Лика откинулась на спинку дивана. Только всяких ведьм ей не хватало в самый разгар борьбы за освобождение души. Как будто без этого было нечем заняться.

- Есть варианты?

- Нет.

"Отлично, - подумала Лика, - у нашего Доминика больше ни одной ведьмы в запасе. Я уж думала, он вспомнит еще о какой-нибудь своей знакомой".

- Позвоним по объявлению?

- Серьезно? - такой вариант Доминика явно не устраивал.

- А что делать?

- Лика, все очень серьезно. Веронике действительно нужна помощь.

"Я и с первого раза поняла", - зло подумала девочка, но ей почему-то стало стыдно. Она наклонилась вперед, пытаясь собраться с мыслями, но абсолютно ничего разумного в голову не шло.

- Послушай, а твоя учительница фольклористики, - тихо начал Доминик, - она не может знать какое-нибудь подходящее заклинание?

Лика распахнула на него глаза. Вот сейчас он предлагал ей сообщить своему преподавателю, что, мол, вот незадача, срочно требуется заклинание, не наложите ли, так, между делом, будем весьма признательны. Из белой вороны Лика рисковала превратиться в психопатку, в посмешище для всего университета.

- Ты серьезно? - не могла поверить она предложению Доминика.

Тот утвердительно кивнул, и в его искрящихся льдинками глазах отразилось удивление тем, что Лику так встревожил его вариант.

- Тебе не обязательно рассказывать ей все, - сказал он на всякий случай, что вызвало саркастичную ухмылку Лики.

- А я уж хотела излить душу обо всем по порядку, начиная с имени, которое мы, похоже, никогда не узнаем, и заканчивая рыжим объектом, который не то существует на самом деле, не то нет.

- Я знаю.

Доминик молча смотрел Лике в глаза, и их холодное сияние, как всегда, успокаивало. Он действительно знал, как это тяжело - не иметь никого, с кем можно было бы поговорить по душам, никого, кто мог бы поделиться советом, никого, кому было бы не все равно.

Лика со вздохом опустила голову. Хорошо, она поговорит с Агнией. Просто потому что Агния вряд ли кому-то расскажет, потому что Агния сама довольно странная, потому что Агния их последний шанс спасти Веронику.

- Только, пожалуйста, не говори, что хуже не будет.

***

Обычно фарфорово-бледное лицо Вероники сейчас было почти серым. На лбу выступил холодный пот. Блестящие черные волосы спутались и местами стали похожи на солому. В больницу девушка все-таки попала. Там врачи сбили ей температуру до 39, повозили ее по процедурным кабинетам с самыми разнообразными сканирующими приспособлениями и растерянно развели руками. Медицина оказалась бессильна, и пациентка решила отправиться домой.

Рядом с кроватью больной на стуле сидела не знакомая ей девушка. У нее были каштановые волосы и большие янтарно-карие глаза. Девушка смущенно ерзала на краешке стула, в очередной раз слушая уже выученную наизусть историю.

- Я знаю один ритуал, обратилась девушка скорее к сидящим за ее спиной Лике и Доминику, чем к Веронике. - Но я совсем не уверена, что это подействует.

Молчание было не только знаком согласия, но и надежды.

Агния встала со стула и попросила оставить ее с больной наедине.

Доминик и Лика ушли на кухню. Время тянулось очень медленно, время было вязким и липким. Они оба утопали в нем, вонючее и приторно сладкое, оно накрывало их с головой, ударяло в уши, в глаза, заполняло все пространство, поглощая остатки кислорода. Время было беспощадным и бесконечным, абсолютно равнодушным к их страху и их боли.

Они сидели молча, не глядя друг на друга. Словно раскаявшиеся сообщники, втянувшие невинную жертву в свое преступление. Пытка самобичеванием была такой же необъятной, как Вселенная. Ожидание приговора, казалось, никогда не закончится.

Когда Агния вышла в кухню, короткий декабрьский день уже превратился в сумрачный вечер. Девушка включила свет и подошла к Лике. Когда она входила в квартиру Вероники, вряд ли у нее было больше решимости, чем у Лики. Сейчас она была не похожа на себя. Обычно напряженный подбородок был расслаблен, морщинки у рта и на переносице разгладились, взгляд был спокойный.

- Мы должны ждать и верить, - сказала она тихо, но уверенно.

Лика на автомате кивнула головой, и Агния пошла в прихожую. Там она еле слышно оделась и вышла, закрыв за собой дверь.

- Думаешь, сработает? - выдавила из себя Лика в надежде услышать неоспоримый утвердительный ответ.

- Мы должны верить, - обращаясь не то к Лике, не то к себе, прошептал Доминик.

Девочка и вампир вышли в комнату, где на кровати спала Вероника. В ее лице ничего не изменилось, ничто не указывало на чудесное выздоровление.

Лике хотелось разреветься от очередной волны бессилия, но она изо всех сил пыталась взять себя в руки. Усевшись в кресле хозяйки, она взяла со стола лежавшую на нем газету. Ничего интересного, базовые показатели ВВП, прогнозируют кризис... подскочившая инфляция... абсолютно нечем заполнить мозг, чтобы, наконец, перестать думать о самом худшем, хоть на минуту. Лика перевернула газету. Культурная рубрика. Фотография с концерта. Девочка чуть не вскрикнула. Дрожащей рукой она швырнула газету на пол, закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Доминик, наблюдавший за всеми этими манипуляциями, вопросительно сверкал кристаллами льда. Лика молча на него уставилась, собрав волю в кулак, она все же подняла газету и заставила себя внимательнее глянуть на картинку. Сомнений не было. Даже на черно-белом снимке весьма спорного художественного качества она без труда могла узнать лицо своих ночных кошмаров.

Рыжий. Это он. Реальный. Живой. Вот он, в газете. Он даже не думал скрываться и прятаться.

Лика оторвала взгляд от фотографии и посмотрела на подпись внизу страницы. Все точно - это статья Вероники. Это значит, что все это время Вероника знала, кто такой Рыжий. Так, черт возьми, на чьей она стороне?

Лика ткнула пальцем в газету и сунула ее Доминику со словами "Он". Объяснить что-либо толком она сейчас не могла. Несмотря на неожиданную разгадку личности Рыжего, все стало еще запутаннее.

"Что если этот музыкант не имеет ничего общего с персонажем ее кошмаров? Ведь бывает так, что знакомые люди во сне говорят всякую чепуху. Она ведь не пойдет выяснять отношения с Верой Павловной, если увидит во сне Веру Павловну, добавляющую цианистый калий в домашние пирожки. Или уже пойдет?"

Лика чувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. И это была не метафора. Все на самом деле было совсем не понятным, алогичным и необъяснимым. Лика впервые осознала, что точно утратила способность отличать реальность от всего другого. Как назвать это "другое" она тоже не знала. Ирреальное - так, вроде, оно существует, имматериальное - тоже не то, фантазия - если бы, тогда она смогла бы от всего этого избавиться, сны - нет, все это давно стало явью.

***

***

Давным-давно в дремучем лесу жила маленькая принцесса. Ей совсем не нравилось жить в лесу, и она каждый день часами бродила среди деревьев в поисках той единственной тропы, которая выведет ее из леса, к теплому солнцу. Она никогда не видела земли, что лежала за чащей. Взрослые лишь отмахивались от нее, когда она спрашивала их о том, что находится за лесом.

Однажды она ушла так далеко, что уже не знала, как вернуться назад. Мучительно долго она скиталась совершенно одна среди пугающих теней, равнодушных деревьев и хищных зверей. Но она не могла вернуться назад. Потому что тот, кто уходит та далеко, уже никогда не может вернуться. Совсем отчаявшись и абсолютно обессилев, она случайно вышла на солнечную тропинку. Шаг за шагом она насмерть боролась со своим страхом перед неизвестной землей, о которой никто не говорил ничего хорошего. Наконец, она вышла из грязного и промокшего под осенним дождем леса, ведомая манящим солнцем. Рядом не осталось ни одного дерева, за которым можно было бы укрыться, ни одного кустика, чтобы спрятаться от палящих, обжигающих лучей. "Беги обратно в лес", - захохотало солнце. Но маленькая принцесса больше не боялась. Она смело шла вперед, впитывая в себя раскаленный жар. И вот она уже горела изнутри. Но пламя не убивало ее, оно вырывалось наружу, скользило по коже, трепетало в волосах, развевалось шлейфом за ее спиной. Она сама стала солнцем, тем, которого так боялась. Она поднялась высоко над лесом и хотела сжечь его своей силой. Проклятый лес, в котором блуждает так много напуганных душ, каждая в поисках своего солнца. Но как только принцесса метнула огонь на первые из деревьев, к ней неизвестно откуда подскакал рыжий заяц.

"Ты не можешь сжечь этот лес", - сказал он ей.

"Я могу и сделаю это, я освобожу всех, кто заблудился в нем", - гордо ответила принцесса.

"Ты ошибаешься", - лукаво улыбнулся заяц. - "Лес больше, чем кажется. Ты лишь разбросаешь, преградив дороги, сухие ветки и вековые корни, и люди задохнутся в дыму, не имея возможности спастись".

Принцесса поняла, что заяц прав. Невозможно уничтожить лес, не причинив вреда тем, кто в нем живет.

"Но я хочу помочь им. Как же мне это сделать?" - растерялась принцесса.

"Они не выйдут из леса, пока сами не захотят этого, не захотят так сильно, как захотела этого ты, - ответил ей заяц. - Им хорошо в лесу, он укрывает их от непогоды, дает им пропитание. Все, что ты можешь сделать для них, - это осторожно согревать их сердца надеждой на то, что однажды деревья расступятся, и они увидят солнце".

"Я буду звать их к себе", - ободрилась принцесса.

"И они возненавидят тебя", - пристально посмотрел на нее кролик.

"Почему?" - совсем запуталась принцесса.

"Разве ты не понимаешь? - прищурился кролик. - Ты, пожертвовавшая всем, чтобы стать солнцем?"

"Значит, они никогда не выйдут из леса, - опустила голову принцесса. - Я не буду им лгать".

"Тогда они найдут другое солнце и будут поклоняться ему. А ты превратишься в холодную звезду".

"Я могу вернуться в лес?" - прошептала принцесса.

"Попробуй, - сузил свои раскосые глаза заяц. - Они нарекут тебя божеством, а потом принесут в жертву собственным страхам".

"Все потому, что я больше не одна из них?"

"Все потому, что ты никогда не была одной из них".

Принцесса опустилась на опушку леса и поняла, что вокруг нее абсолютная, непреодолимая, не наполняемая пустота. Эта пустота была той свободой, которую она так желала, она была тем пространством, которое раньше заполнял страх. Она не была привязана ни к кому и ни к чему. Потому что она никогда не была одной из них. Стоило подняться так высоко, чтобы понять, что за пределами леса никогда ничего не существовало. Маленькая принцесса выдохнула и побрела в сторону могучих деревьев. Она сможет отстоять свою сущность и сможет согреть тех, кто этого захочет. Вера и дух борьбы стали медленно заполнять пустоту.

***

***

Несколько часов тревожного сна, свернувшись в кресле. Несколько часов кошмара. Утро, которого они так ждали, никак не наступало. Четыре часа, пять, шесть. Рассвет на этот декабрьский день был явно не запланирован. Солнце не показалось ни в семь, ни в восемь. В девять пошел мокрый серый снег. В десять он превратился в метель. В одиннадцать Лика не выдержала и предложила что-нибудь поесть. Быстрый завтрак и постепенно утихающая вьюга. В двенадцать Вероника открыла глаза.

Ее лицо без макияжа было по-особенному красивым. В нем не было той жесткой самоуверенности и манящего превосходства, подчеркнутого косметикой. Наоборот, черты лица были на удивление мягкими и нежными. Из надменной обольстительницы эры 50-х она превратилась в романтичную скромницу эпохи раннего ренессанса.

"Неожиданно", - подумала Лика, не в силах оторвать взгляд от лица Вероники, теперь так не похожей на себя саму.

Пока Доминик расспрашивал больную о самочувствии, которое к радости всех троих заметно улучшилось, и рассказывал об Агнии, Лика молча рассматривала обстановку в комнате. Ей показалось, что здесь тоже что-то изменилось. Может быть, стало чуть-чуть уютнее, может быть, чуть-чуть светлее, а, возможно, просто закончилась метель. Лика подошла к окну. Свинцовые тучи все еще висели над домами, давая понять, что передышка будет недолгой. Все это только первая зимняя буря после постоянно дразнящего снега. Вот сейчас тучи повисят немного, притихнув, наберутся сил, а потом разразятся воем и свистом, да так, что не будет от них спасения.

- Ты там привидение увидела? - Лика вздрогнула. Голос Вероники был еще слабый, но уже полный иронии. Наверно, она звала ее и не могла дозваться. В комнате они были вдвоем.

Лика медленно подошла к кровати. За время, пока она преодолевала расстояние в несколько шагов, на нее со штормовой силой обрушилось осознание того, что Вероника пострадала по ее вине. И дело даже не в браслете. Дело в том, что они с Домиником втянули ее во всю эту историю. А теперь еще и Агнию. Да и с Марией что-то явно не то. Сколько еще невинных жертв будет из-за нее, из-за Лики? Стоит ли та пойманная душа всех этих жертв? Стоит ли их Лика?

Вероника внимательно разглядывала лицо девочки. Наконец, она уставилась взглядом куда-то в потолок и начала говорить. Словно сама с собой. Без злобы. Без иронии.

- Я лежала и думала, пока не заснула или потеряла сознание, не знаю, я думала, почему эта девочка достойна того, чтобы я отдала за нее свою жизнь.

Лика поежилась. В горле застрял комок, на глаза навернулись слезы. Она изо всей силы обхватила себя руками, крепко прижала к предплечью шрамированное запястье.

- Ты хороший человек, - не спеша продолжала Вероника. - Наверно, лучше, чем я, - добавила она после паузы. - Ты - это ты, ты настоящая. Тебя пинают, а тебе все равно. Ты даже не пытаешься уйти от удара.

Лика стояла молча и почти не дыша. Вряд ли она могла согласиться с тем, что говорила о ней Вероника, но возражать было очень плохой идеей.

Внезапно Вероника оторвалась от потолка и уставилась своими насыщенно-фиалковыми глазами на Лику. Оценивающий взгляд скользил по девочке как лезвие резчика по дереву, оглядывающему со всех сторон свою работу - "что бы еще подправить?"

- Тебе можно позавидовать, Лика, - негромко сказала Вероника, чуть заметно улыбаясь.

Брови девочки самопроизвольно поползли вверх. То, что ей, Лике, можно было в чем-то позавидовать, казалось абсолютным бредом.

- Может быть, когда-нибудь ты меня поймешь, - снова улыбнулась Вероника, и в этой светлой улыбке не было ни капли иронии. Кто бы мог подумать, что она так умеет. - Но, но, - повысила голос девушка, и в ее глазах заиграли знакомые хитрые искорки, - я не согласна отдавать свою жизнь за твою. Уж извини. - После напряженного молчания, во время которого Лика молча переминалась с ноги на ногу, огоньки погасли. - Дело не в тебе и не во мне, - как-то грустно добавила Вероника. - Так просто не должно быть. Не должно.

Лика по-прежнему стояла в позе каменного изваяния, не решаясь хоть как-либо выразить свое мнение в отношении монолога. Ей было стыдно, грустно, больно и любопытно. Но расспрашивать снова рассматривающую потолок Веронику о причинах, послуживших основанием для таких выводов, в частности вывода о том, что Лика по каким-то параметрам лучше Вероники, было бы совсем некстати.

К счастью, из кухни появился Доминик. В его руках был поднос, на котором стояло две тарелки. Из одной шел легкий дымок и запах чего-то не по-настоящему мясного. Как оказалось, это был бульон, приготовленный из найденных в холодильнике пельменей. На второй тарелке лежал бутерброд. Не самая подходящая еда для ослабленного болезнью человека, но ни Лика, ни Вероника ничего не сказали. Девушка с благодарностью взяла теплую тарелку и немного отпила из нее. Лике хотелось верить, что бутерброд был вкуснее, чем импровизированный бульон.

Когда Доминик, наконец, понес поднос обратно на кухню, Лика не выдержала. Вопрос, мучавший ее всю ночь, должен был быть заданным прямо сейчас, вынести еще сутки, не зная ответа, девочка бы не смогла.

Лика осторожно взяла газету со стола и положила ее перед сидящей на постели Вероникой.

- Ты знаешь его? - На странице была только одна фотография, достаточно большая и четкая, чтобы не было возможности ошибиться.

Казалось, особого удивления вопрос у Вероники не вызвал.

- Один музыкант, - бросила она сухо. - Хочешь познакомиться? - Нет, огоньки не зажглись. Только что-то такое, похожее на боль, а, может быть, Лике просто показалось.

- Это Рыжий, - почти прокричала она, и заметив недоумевающее лицо Вероники, начала сбивчиво объяснять. - Ты помнишь, я ведь рассказывала о Рыжем, которого я постоянно вижу во сне, который знает имя, Вероника, я ведь говорила о нем.

В дверях появилось вопрошающе-недовольное лицо Доминика. Лика глазами дала ему понять, что вмешиваться бесполезно.

Вероника сидела, абсолютно растерянная, отчаянно пытаясь собрать все мысли воедино, но было видно, что ей это не удается. Такое редкое, уникальное, для нее состояние. Можно было бы поехидничать, но Лике было не до этого. Хотелось поскорее привести ее в чувства и, что таить, вернуть ту Веронику с холодным трезвым рассудком, ни чему не удивляющуюся, ни перед чем не пасующую. Не думала Лика, что будет скучать по той морозной кокетке. Но приходилось признать, что от нее было больше толку, чем от растерянной, бессильно согнувшей плечи, сидящей на кровати девушки. Почему-то Лике показалось, что Вероника на самом деле очень похожа на нее саму. Эта мысль заставила девочку презрительно фыркнуть. Нет, это всего лишь болезнь, ослабившая, внесшая неразбериху. Нет, Вероника совсем не такая. В ней достаточно одновременно цинизма и запала, чтобы всегда идти вперед, грациозно и лениво, как королевская кошка, но бескомпромиссно и настойчиво, как маленький Наполеон. Именно это так нравится Лике в этой девушке, умения быть именно такой так ей не хватает.

- Это не Он, - все еще находясь в оцепенении, прошептала Вероника.

- Что значит, не он? Я точно вижу, что он. Говорю тебе, человек на фотографии, это так называемый внук соседки, с которым я возвращалась из деревни, а потом встречалась ночью на детской площадке, а потом еще тысячу раз лицезрела его в своих кошмарах, - набросилась Лика и словила на себе укоряющий взгляд Доминика.

- Вот именно, твоих кошмарах, - встрепенулась Вероника. - Может, объяснишь нам, с какой стати ты видишь Его во сне? И что это за сны такие, может, ты нам не все рассказала?

- Ты знаешь, что за сны, - не уловила подтекста Лика. - Кто он такой, черт возьми? Я должна встретиться с ним и все выяснить, наконец.

- Щас, - Вероника нервно хихикнула. - Ты уже встречалась с ним, хватит и одного раза.

- Ты что не понимаешь? - прокричала Лика, ее возмущению не было конца. После всего пережитого у нее, наконец, появился шанс распутать все загадки, но Вероника, которая должна была бы им помогать, вдруг начала ставить палки в колеса.

- Это ты не понимаешь, - прошипела Вероника. - Что я, по-твоему, ему скажу? "Моя сумасшедшая знакомая видит тебя во сне. Не объяснишь ей причину сиих видений?"

- Может, я и сумасшедшая, но я точно знаю, что он замешен в истории с зеркалом.

- Если ты меня увидишь во сне, я, по-твоему, тоже буду сверхъестественным существом, которое хочет отобрать у тебя это злосчастное зеркало?

- Может, и будешь, - зло бросила Лика.

Очевидно, в этот момент язвительная перепалка окончательно утомила Доминика. Потому что он встал и произнес только одно слово: "Тихо!" Он сказал негромко, но отчетливо, со своими особыми грудными нотками в голосе. Враждующие стороны хотели возразить, но он поднял руку, жестом указав, что сопротивление бесполезно.

- Мы поступим следующим образом, - также успокаивающе-бескомпромиссно продолжил он, - Вероника пригласит своего знакомого в гости, - произнося слово "знакомого" он почему-то особенно внимательно посмотрел девушке в глаза, - а мы случайно окажемся здесь во время его прихода. Дальше разберемся на месте.

Доминик замолчал, и в тишине несколько минут было слышно только тяжелое дыхание девушек. Накипевшая злость постепенно выходила вместе с выдыхаемым воздухом.

- Звони, - Лика бросила девушке лежавший на столе мобильник, почувствовав, что на этот раз Доминик на ее стороне.

Вероника искоса глянула на победителей и набрала номер.

***

Она никогда не звала Его сама. Он приходил иногда, с бутылкой мартини и желтой розой, как тогда, в первый раз. Не понятно, почему редактор дал Ему ее адрес. Не понятно, почему она Его впустила. Они говорили о Его музыке, просто о музыке, просто говорили. Потом Он иногда приходил. Но она никогда не звала Его сама.

Набрать номер было труднее, чем могло показаться. Всего лишь несколько цифр. Всего лишь один раз. Но телефон был свинцовым в ее руке - тяжелым и обжигающим. Как трудно найти слова, как трудно не выдать себя ни звуком. Особенно после их последней встречи. Как же это все-таки трудно - быть Вероникой.

Не решаясь дышать, девушка с замиранием сердца слушала гудки. Первый, второй, третий. Его голос. "Отвечай, отвечай, дура", - в голове. Но губы пересохли. Это все болезнь. Конечно, только она. Как глупо. Какие глупые слова. Ее слова. Неужели это она их говорит? Кажется, кто-то другой, механический, жестяный. Она хочет притвориться, что не слышала их, хочет начать разговор заново. Если бы был этот шанс. Обостренный перфекционизм. Ничего не поделать. Он в турне. Конечно, она помнит. Это все болезнь. Нет, у нее все хорошо. Опять слова. Сколько мучений. И все напрасно. Он не придет. Он целует. Она как лед. Промерзла насквозь. Он не заметил. Слова. Гудки. Как глупо. Как глупо быть Вероникой.

Девушка молча смотрела в пол. Ей, им, придется ждать встречи с Ним, еще две недели.

Разгадка была так близко, им оставалось только протянуть руку, чтобы схватить ответ на хвост, но он выскользнул в самый последний момент. Ожидание сроком в две недели представлялось беспощадной пыткой. Словно кто-то взял и подвесил тебя за ноги головой вниз, и ты болтаешься на ветру, вне времени и пространства, вне жизни. Лике почему-то казалось, что даже через месяц, даже через год она не встретит Рыжего. Все было бы слишком просто, если бы его можно было поймать в ловушку. Нет, им это не удастся.

- Ты что-нибудь говорила ему о нас?

Вероника оскорбленно подняла глаза.

Лика кивнула. Она была уверена, он знает абсолютно все, и Вероника здесь ни при чем. Он кукловод, который дергает за ниточки, наблюдая, как его марионетки корчатся от страха перед неведомым. Такого поймать в ловушку невозможно. И все-таки, что за отношения у них были с Вероникой?

Девушка сидела на краешке дивана и представляла собой прежалкое зрелище. В морозно-фиалковых глазах застыли слезы. Под глазами еще серели синяки - следы болезни. Щеки казались впалыми, а подбородок предательски подергивался. Вероника не отрывала взгляда от неподвижной точки на полу. Погруженная в свои мысли, она больше не замечала столь нетактично разглядывающих ее гостей.

- Я должна идти, - тихо выдохнула Лика. Что бы ни случилось, но ей сегодня еще надо было пережить встречу с доктором.

- Мне идти с тобой? - также тихо спросил Доминик.

- Нет, останься с ней, - быстро выпалила девочка и почувствовала, как ее щеки багровеют от гнева и чего-то еще.

- Уверена?

Лика заглянула в его изумрудные глаза, и их лед остудил ее жар. Стало немного легче. Сейчас он действительно был больше нужен раскисшей барышне, чем ей. Она справится. Даже с доктором.

- Уверена, - как можно более спокойно прошептала Лика.

***

Агния медленно вошла в свою квартиру. Включила свет, закрыла двери, повернула ключ в замке, поставила сумочку на мягкий табурет в прихожей. Все было как обычно. И все было совсем по-другому. Агния сняла пальто, повесила его на вешалку в шкаф, сняла с волос шапочку и, стряхивая ее от капель холодной измороси, неуверенно остановилась у стилизованного под рококо комода. Женщина, смотревшая на нее из местами покрывшегося пылью зеркала, была ей не знакома. Она была бесстрашной и мудрой, она была сильной и прекрасной. Она больше не трепетала крошечным цветком мака, дрожа лепестками от каждого порыва ветра, от каждого взмаха крыльев порхающих бабочек. Она превратилась в жгучий пион, до краев наполненный солнцем, дурманящим ароматом страсти.

Агния стояла в полной тишине, обхватив руками зеркало над комодом, наблюдая, как изменяется весь мир, ее мир. Ей показалось, она физически ощущает запах свободы, появившийся неведомо откуда в этой маленькой, заложенной книгами квартирке. Он шел прямо из зеркала, он шел из медовых глаз рыжеволосой бестии, дико озирающей все вокруг, словно пытаясь вырваться из деревянной рамы. Агния глубоко вдохнула этот запах, еще, еще, глаза широко распахнуты. Она провела рукой по зеркалу, коснулась пальцами пальцев своего отражения. Все, что было важно несколько минут назад, непроверенные сочинения студентов, ненаписанный план урока, неоплаченный телефон, все проблемы на работе и все личные неурядицы - все это сейчас не имело смысла. Весь мир сжался до размеров зрачков солнечных глаз напротив, и все, что было за их пределом, было больше не важно. Агния, как заколдованная, глядела в эти глаза, упивалась исходящей от них силой.

Наконец, после всех бессмысленных, тоскливо-серых сумерек ее жизни она увидела свет, она коснулась того, к чему неосознанно стремилась все это время. Она словно вышла из леса и встретила саму себя. Это было знание, дар, в который она никогда не верила, которого она всегда боялась. Ей нужно принять это, и она будет бороться, теперь у нее есть силы. И нет выбора. Ведь обратно дороги нет.

Агния еще раз улыбнулась своему отражению и, окрыленная, отошла от зеркала. Квартира показалась ей серее, чем обычно. Книги, книги, книги, старая мебель, невнятные обои. Тоска и серость. Как же она могла так долго не замечать этого. Теперь эта квартира будет медленно душить ее, весь мир будет пытаться отравить ее, но она готова, она больше не будет задыхаться, потому что она освободилась от самых тяжких, самых удушливых пут - от себя самой.

Агния зашла в свою комнату. Со стены ей улыбнулась опасная красавица Мухи. Агния вскарабкалась на табуретку и сорвала картинку с гвоздя. Даже в этой распечатанной на самом обычном принтере копии далеко не лучшего качества мерцал свет. Незнакомка улыбалась Агнии в предвкушении.

Женщина сбросила с себя тяжелый свитер и расстегнула воротничок рубашки. Только сейчас она заметила, что по-прежнему стоит в сапогах, и по полу тянутся грязные следы. Порывистым движением Агния скользнула собачкой замков вниз по молниям, швырнула сапоги в прихожую. Порывшись в самой нижней полке шкафа, она вытащила небольшую картонную коробку. Сев на пол, она аккуратно открыла крышку и достала купленные в Праге туфли. Несколько секунд женщина с упоением разглядывала обувь, гладила высокий каблук и тонкий велюр, пылающий, словно сотканный из сотен рубинов. Теперь Агния знала ответы на многие вопросы. Сегодня она спасла двух людей. Ту синеглазую барышню, впутавшуюся в непонятную историю, и себя саму.

Агния надела туфли и зашагала на кухню. Она знала, что уже тысячу раз обещала себе не отступать, и тысячу раз сдавалась. Сегодня она узнала, ради чего ей бороться.

***

Лика вышла от Вероники злая не только на оставшихся в квартире, но и на себя саму. Она понимала, что вела себя крайне нетактично. И оттого, что Доминик увидел сегодня ее неприглядную, эгоистичную сторону, хотелось кусать локти. Что он теперь о ней подумает? А что она знает о нем? Случайная жертва. Сколько процентов здесь правды? Он не боялся с иронией рассматривать своих гостей в замке, внимая каждому их обидному слову, с садистским удовольствием наблюдая за их смятением. Была это лишь психологическая защита от насмешек или ему нравилось внушать страх в окружающих? А те люди в деревне, взрослые разумные люди, почему они были так напуганы?

По дороге к метро злость сменилась тревогой. Доминик, оставшийся с Вероникой. Чем она была лучше этой девушки? Почему он выбрал ее, Лику, а, может быть, все это только ее фантазии? Что там говорила Вероника, открывший зеркало может просить взамен исполнение любого желания? Очень интересно. Лика споткнулась о ступеньку. Да что с ней такое? Она не может подозревать Доминика. Она не вправе. Это все страх. Это все проклятый доктор. Что он придумает сегодня? Она встретится с ним в самый последний раз. Она так и не придумала, как забрать зеркало. Ну и пусть. Ей все равно не светит узнать имя. Она проиграла.

Лика остановилась на платформе в метро посреди толпы. Просто замерла на ходу. Кто-то налетел на нее и, чертыхнувшись, поспешил дальше. Какая-то мамаша обругала ее, выруливая с коляской. Лика первый раз по-настоящему осознала смысл своей мысли. Она проиграла. Что дальше? Ей больше не надо искать имя, наверно, больше можно не бояться доктора, больше не стоит надеяться. Ничего не изменится. Лика попыталась вспомнить, зачем вообще ввязалась в поиски. Разумного объяснения в голову не приходило. Ей было скучно? Ей чего-то не хватало? Но что она хотела получить, открыв это зеркало? Кем она хотела стать? Какая Лика ее устроила бы?

По мраморному полу дернулась тень. Девочка невольно подняла голову. Вверху, над эскалатором, на мраморном барельефе сидела птица. Не понятно, как она залетела сюда, под землю, миновав несколько рядов дверей и лестниц. Птица, голубь, сорвалась со своего места и под самой крышей полетела на другую сторону платформы, где остановилась на углу точно такого же барельефа. Но и там она не почувствовала себя в безопасности. Опять метнулась вверх, быстро пролетела над головами пассажиров и приземлилась на том же самом месте, где Лика заметила ее в первый раз. Несколько секунд - и опять хлопанье крыльев, через весь длинный зал, опять на тот же барельеф. И снова назад. И обратно. И заново по кругу.

В привычных условиях, при свете солнца голуби не боятся людей. Они выпрашивают кусочек хлеба, а самые смелые норовят выхватить еду прямо из рук. Но сейчас, в метро птица не решалась сесть на землю. Она явно не понимала, как оказалась здесь, и не могла сориентироваться, чтобы найти выход, который был так близко, чуть ниже барельефа, вверх над эскалатором, в одни из всегда открытых ветром дверей - и свобода. Но птица, скованная страхом, упрямо летала по одной траектории, даже не пытаясь проверить другие пути.

"Что с ней будет? - подумала Лика. - Сможет ли она выбраться или упадет, обессилев, на рельсы?"

Этого она не узнает. Ее ждет доктор.

Девочка вошла в вагон поезда, оставив несчастного голубя метаться по залу, случайно ставшему его клеткой.

***

Мария спустилась в метро и остановилась в ожидании поезда. Неприятный женский голос убедительно просил в громкоговоритель отойти пассажиров от края платформы. Мария саркастически ухмыльнулась. Именно здесь она чуть не стала жертвой несущегося на всей скорости состава. Какое неожиданное знакомство и какое нежданное расставание.

Мария осторожно подошла к путям и, вытянув шею, глянула на рельсы. Ничего особенного. Не очень-то и глубоко - если постараться, можно успеть выбраться. Женщина сделала шаг назад. С Евгением Борисовичем она больше не виделась. Звонила ему, но он не брал трубку. Звонила на кафедру в университет, но недовольная лаборант сообщила ей, что профессор уволился. Караулила его у подъезда, но в квартире, которая оказалась съемной, живут другие люди. Он просто исчез. Без предупреждения, без объяснения.

Вверху ожесточенно захлопали крылья. Мария автоматически подняла голову и поймала взглядом серого голубя. Птица металась из одного конца зала в другой, тяжело приземляясь на мраморные барельефы под самым потолком. Женщина несколько раз провела голубя глазами, забыв о своих рассуждениях. Ее голова была пустой. Такая же пустота заполняла все ее естество. Даже злоба и ненависть прошли. Каждое утро Мария вставала, одевалась, красилась, ела, готовилась к занятиям, встречалась с коллегами, как ампутированная нога, которой нет, но она все равно болит. И вот сейчас она стояла, задрав голову, но ничего не чувствовала. Просто ее слух послал сигнал ее мозгу, и глаза сами собой устремились вверх.

Кто-то из пассажиров задел Марию плечом. Какой-то мужчина в сером пальто с впалыми глазами. Он прошел мимо, не обернувшись. Мария потеряла равновесие. От неожиданности она выкатила свои телячьи глаза и попробовала ухватиться за воздух. Но реакция была слишком медленной. Женщина не поняла, как оказалась на земле и почему она ударилась о что-то холодное и металлическое. Сверху кто-то кричал. Мария попыталась встать на четвереньки и увидела, что из ссадины на руке идет кровь. До слуха донесся свист приближающегося поезда. "Они же затопчут меня", - мелькнуло в голове у Марии, и она рывком вскочила на ноги. В глаза врезался ярчайший свет фар.

***

Лика стояла перед доктором и цеплялась за спасательную мысль, что это последний обязательный визит. К счастью, больничные врачи посчитали, что этих почти двух месяцев еженедельной терапии будет достаточно, чтобы вернуть девочку к радостному и беззаботному существованию, не омраченному идеей об очередном самоубийстве.

Доктор сидел, склонившись над медицинской картой предыдущего пациента, игнорируя Лику всем своим видом. Наконец, он бросил в ее сторону острый взгляд и наигранно заулыбался, словно увидел старую знакомую.

- Ну как, отыскала зеркало? - съязвил он.

Лика решила сдаться без боя. Она отрицательно покачала головой.

- У меня для тебя кое-что есть, - весело ухмыльнулся врач и открыл шуфляду своего стола. Оттуда он медленно извлек какую-то тонкую книгу в черной обложке. На секунду Лике показалось, что это ее пустая тетрадка, та самая, что служит материалом для корабликов. От этой пронзившей разум мысли у Лики перехватило дыхание, голова закружилась, и ядовитые цветы опять начали извиваться, хохоча и протягивая к ней свои щупальца. Лика закрыла глаза и выдохнула, теперь она готова к бою.

Доктор сделал вид, что не заметил ее напряжения. Не переставая улыбаться, он вертел книжицу в руках, и Лика с облегчением поняла, что это не ее тетрадь. С ее плеч свалился пуд душащего ее свинца. По груди и к локтям тек пот, больше всего на свете Лика хотела бы выскочить из этого кабинета и просто дышать, дышать, глубоко, свободно. Но она не могла. Нахлынувшее облегчение было слишком коротким. Книга была слишком знакомой. Даже не слыша наигранное щебетанье доктора, она могла понять, что это за книга. Забыв о том, что минуту назад ей было невыносимо жарко, Лика затряслась в сковывающем ознобе. Липкий пот был как прикосновение мороза к коже. Книжка, которую забрала Мария. Книжка, от которой Лика наконец избавилась, теперь была в руках ее врага, и он невинно тряс ее перед самым носом у Лики, взахлеб рассказывая о том, как ему радостно подарить такой милой девочке, увлекающейся этнографией, что-то на память. Наверняка, ей будет интересно почитать эту старую сказку. Сам он ее не читал, но бывший хозяин книжки уверял его на распродаже, что это фольклор, записанный одним известным исследователем. Имени его доктор не запомнил, но Лика, наверняка, его узнает по стилю. Психотерапевт всучил книжку Лике в руки и зашагал за свой стол.

- Надеюсь, у тебя все получится, - отчетливо выговаривая каждую букву, бросил он без тени улыбки. - Теперь это твоя книга, - просверлил он ее взглядом и кивнул в знак прощания.

Лика неуверенно открыла дверь в коридор. Мгновение назад она вырвалась бы отсюда со скоростью ветра, но сейчас она не знала, что ей делать. Доктор, без сомнения, знал о ней все. Он отдал книгу ей. Он недвусмысленно дал ей понять, что теперь нет пути назад.

Лика закрыла за собой дверь и осталась стоять, опершись о нее спиной. Как не хватает Доминика. Черт, опять это чувство, ну почему он ей так нужен? Девочка отрешенно обводила взглядом коридор и сидящих в очереди пациентов. Нет, ей просто надо подумать. Она не до конца понимала, о чем, потому что в голове было абсолютно пусто, ни одной мысли, но ей надо было подумать.

Лика молча двинулась по коридору, вниз по лестнице, на улицу. Она шла как во сне, прижимая книгу к себе, ни на кого не глядя. Но она чувствовала, как что-то внутри нее просыпается, что-то грозное и сильное, что-то чуждое ее натуре и одновременно очень естественное. Да, почти двух месяцев терапии оказалось достаточно, чтобы довести ее до грани пропасти, столкнуть ее со всеми ее страхами, убедить ее в тщетности любого сопротивления. Достаточно. Теперь ее очередь. Ее время. Жить.

X

Я потеряла зеркало, бабушка. Я знаю, ты меня простишь. Только я не знаю, как простить саму себя. Я запуталась. Я хотела стать другим человеком, бабушка. Но у меня не получилось.

Врач сказал, я смогу захлопнуть свое прошлое, как книгу. Но я не могу. Оно убивает меня, а я не могу.

В абсолютной тишине Лика неподвижно разглядывала обои в бабушкиной комнате. Тени от горящей свечи рисовали на них загадочные пейзажи. Может быть, это старый деревянный дом, убого согнувшийся в заросшем саде. Может быть, это дородная яблоня раскинула свои сухие ветки по стенам. Может быть, это волк, вышедший из чащи, чтобы присмотреть новую жертву. А может быть, это только тени. Бестелые, бездушные, безобидные. И беспощадные.

Я не могу, бабушка. Как ни стараюсь. И мне придется научиться с этим жить. Потому что я больше не хочу убегать. Потому что обратно дороги нет.

Лика задула свечку, и тени, метнувшись на пол, растворились в темноте. Исчезли и дом, и яблоня, и волк. Да были ли они вообще?

Девочка взяла в руки рождественский пряник. Через прозрачную обертку пробивался легкий запах имбиря и гвоздики. Посидев немного в раздумьях, Лика положила сувенир обратно в конфетницу, примостив рядом еще один кораблик.

***

Душно и тесно. Лика попробовала повернуться и не смогла - места для маневра было не достаточно. На лицо посыпалось что-то грязное, пахнущее затхлостью и плесенью. Земля. Вокруг нее только сырая сбившаяся в комья земля. Лика приподнялась на локтях. Далеко вверху еле различимо в кромешной тьме мелькнул свет. Там было спасение. Лика начала карабкаться вверх, пытаясь встать, вонзая ногти в рыхлые стены. Свет стал ближе, но кто-то сыпанул на нее горсть земли. Еще и еще. Она падала прямо в глаза, в пересохший рот, катилась под одежду. Все больше и больше. Лика с ужасом поняла, что ее закапывают в могиле. Отчаянный крик вырвался из груди сам собой, но не смог пробить обсыпающиеся стены. Лика еще яростнее забилась в своей ловушке, от чего земля под ногами превратилась в зыбучие пески, и ее стало затягивать, все дальше от света, от последней надежды. Крошечное отверстие, которое Лика изо всех сил старалась не упустить из вида. Над могилой кто-то стоял. Человек. Девочка. Девочка с Серебряными Волосами. Она занесла над этим окошком лопату с землей и перевернула. Черные крошки посыпались во тьму.

"Почему ты такая жестокая?" - задыхаясь прокричала Лика. Но Девочка с Серебряными Волосами молча улыбалась в ответ.

Тьма. Лика, застыв от страха, вглядывалась в темноту. Когда глаза немного привыкли, она смогла различить знакомые очертания предметов. Девочка была в своей комнате. Все пережитое было лишь сном. Но сердце по-прежнему было сжато ледяными оковами. Лика лежала в холодном поту, не решаясь пошевелиться. Не решаясь закрыть глаза. До рассвета, наверняка, было еще несколько часов, но заснуть она больше не сможет. Сделав глубокий вдох, Лика рывком поднялась с кровати и включила телевизор. Тишину прогнал хохот аудитории какого-то низкопробного ток-шоу. Но прогнать страх телевизор был не в силах.

Лика закуталась в одеяло и прислонилась к спинке дивана. В телестудию вошел новый гость. Его улыбка была похожа на оскал в кресле стоматолога, видны все 32 фарфоровых пластинки, вставленных на место прогнивших от табака и алкоголя зубов. Лика переключила канал. "Мы подберем вам новый гардероб, который будет отражать вашу индивидуальность", - пообещали на нем героине другого шоу. Подкованные в вопросах моды и стиля ведущие безапелляционно примеряли на американской домохозяйке пошитые на массовом производстве вещи, пытаясь докопаться до ее неповторимости. Но, очевидно, героиня была полной посредственностью, потому что конечный результат не мог рассказать о ней ничего кроме любви к шоппингу. Лика опять переключила канал. Три девицы в мини-шортах пели о двойных стандартах в отношении поведения мужчин и женщин. Их песня могла бы стать гимном феминисток, если бы сопровождающее видео не выглядело как оскорбление слабого пола. Лика закрыла глаза. Таким образом говорящему ящику еще можно было внимать. Реклама. И снова кто-то поет. На этот раз голос мужской. Мягкий баритон в обрамлении клавишных. Вступили ударные и электрогитары. Слегка похоже на вой. Запоминающаяся мелодия. И кажется, наконец, хоть одна песня не о любви.

Лика обхватила руками закутанные в одеяло колени и попыталась впустить в себя смысл музыки. Глубокий баритон обволакивал ее мысли как теплый плед. Это было приятно, девочка даже смогла немного успокоиться после своего ночного кошмара. "Открой глаза и проснись. Все, что тебе нужно знать, - это кто ты. Открой свое сознание и пойми: в мире миллионов иллюзий реально лишь твое имя".

Лика распахнула глаза. С экрана телевизора, постоянно мелькая наперебой с другими кадрами, на нее смотрел Рыжий. В конце видео он улыбнулся, и Лике показалось, что он обращался именно к ней.

Гитары опять завыли, но на этот раз с микрофоном появился волосатый дядька с изрисованными руками. Надрывным треском он затянул что-то про высокие чувства.

Лика отбросила одеяло. Ей стало душно. Она почувствовала, что совсем запуталась.

- Он реален, - сказала сама себе Лика и тут же подумала: "Дура!"

Почему она приписала Рыжему какие-то сверхъестественные способности? Ведь она сама его видела, сама разговаривала с ним? Он точно так же реален, как она сама.

Лика задумалась. Все это время Рыжий представлялся ей в образе кукловода, фактически бога, неумолимо наблюдающего за мучениями своих марионеток. Он загадал загадку и он единственный, кто знает ответ. И ему смешно. Потому что кучка потерянных неудачников никак не может понять его намерения.

Лика снова натянула одеяло и легла на диван, скрутившись клубком. По телевизору известный актер уверял домохозяек, что от нового чудо-порошка белые вещи станут еще белее.

В голове все-таки застряла мелодия песни. "Открой глаза и проснись. Все, что тебе нужно знать, - это кто ты. Открой свое сознание и пойми: в мире миллионов иллюзий реально лишь твое имя". "Открой глаза и проснись...".

Снова и снова. Никак не избавиться. Веронике бы понравилось. Девочка надменно фыркнула. Тогда в машине он не сказал ей ни слова о своей профессии, хотя говорил без умолку. Наверно, лгал. Хотя какая разница? "Открой глаза и проснись...".

И что она хотела найти в полусгнившем покинутом доме в деревне? "...в мире миллионов иллюзий..." Лика рывком встала с дивана и выругалась. Она поняла, что знает ответ.

***

Взбежав по ступенькам на седьмой этаж, Лика притормозила у злосчастной квартиры с черной дверью. Когда она была здесь в последний раз, хозяйка этого жилища буквально распадалась на кусочки. Словно неведомые силы мучительно стягивали с нее десятки раскрашенных масок. Презрение падало на пол, разлетаясь в осколки одиночества. Хладнокровие ударялось о красные стены и рассыпалось на подсвечники удушливым страхом. На пороге смерти Вероника исчезала как тень на закате, медленно таяла, становясь все прозрачнее, все беззащитнее. Такой уязвимой она была совсем как обычный человек, совсем земной, совсем как Лика.

Лику передернуло. Нет, от такой мягкой и покладистой Вероники проку нет. Они собираются здесь, чтобы наконец выработать слаженный план действий, а не успокаивать инфантильную особу. Если об этом кто-то забудет, Лика не постесняется напомнить. В этот раз придется Доминику попридержать свои безукоризненные манеры.

Звонок в дверь - и Лику обдало порцией надменной иронии.

- А вот и главная героиня.

"Ну значит, все нормально", - выдохнула Лика и переступила порог штаб-квартиры. Сняв пальто и ботинки, она двинулась в комнату хозяйки и, сама того не ожидая, застыла у входа. Возле стола напротив окна сидела Агния.

"А ее кто позвал?" - пронеслось в голове у девочки. Откровенничать со своим преподавателем в ее планы не входило. Хватило одного раза, после которого она не знала, как смотреть Агнии в глаза. И студентка, и учитель делали вид, что ничего не случилось. Им обеим, наверно, просто приснился один и тот же сон.

И теперь опять. Ругаясь про себя самыми крепкими словами и пытаясь скрыть дрожь в голосе, Лика поздоровалась. Агния ответила. Просто и без подтекстов. Какие же красивые у нее глаза. Раньше Лика этого не замечала. Не такие, как у Доминика, не колючие, а теплые, как травяной отвар, с янтарно-медовыми искорками.

Доминик на приветствие ответил молча сверкнув малахитовым льдом. Он сидел на стуле в самом углу комнаты и, как показалось Лике, пытался слиться с тенями от подсвечников.

"Ну и пусть", - подумала девочка и села на кухонный табурет у двери.

Вероника принесла ей чай. Только сейчас Лика заметила кружки рядом с Агнией и Домиником. Она опоздала? Нет, на часах без десяти четыре, хотя они договаривались встретиться в шестнадцать ноль ноль.

- Ты хотела нам что-то поведать, - в своей обычной манере напомнила о цели визита собравшихся хозяйка.

Решимость Лики испарялась вместе с теплом из чашки. Направляясь сюда, она была уверена, что развязка уже совсем близко, но сейчас ее озарение, связанное с именем, теряло свою ценность.

- У меня появилась мысль насчет имени, - попыталась она взять себя в руки и осеклась, случайно встретившись взглядом с Агнией.

"Что из всей истории она знает? И кто дал им право впутывать Агнию? Или она уже была безнадежно впутана тогда, когда Лика показала ей псевдофольклорную книжку?"

Тишина не придавала уверенности. Четыре часа, а за окном уже сумрак. Тусклая лампа создавала длинные тени, они ложились на стены огромными скрюченными пальцами.

- Все это время мы думали, что нам нужно знать имя умершей женщины, чтобы открыть зеркало, но что если это имя не жертвы, а охотника? - Лика сделала паузу и облизала сухие губы. - В данном случае мое имя?

Вопросительный взгляд поверх аудитории не заставил никого взять слово. Остывший чай не избавил от сухости во рту.

- Это то, что я хотела вам сказать, - Лика недвусмысленно посмотрела на Доминика, но ответила Вероника.

- Хорошее предположение, но мы не сможем понять насколько оно близко к истине, пока не вернем зеркало.

- У вас есть какие-нибудь идеи насчет этого? - безнадежно спросила Лика.

- Какие-нибудь есть, - лукаво улыбнулась девушка. - Как насчет проникновения со взломом?

Лика распахнула глаза. Они всерьез решили обворовать врача?

- Мы с Агнией можем проследить за ним, когда он будет возвращаться домой из поликлиники, узнаем адрес, а дальше дело техники, - не переставая криво улыбаться Вероника как-то по-особенному посмотрела на Агнию.

- А дверь ты будешь взламывать? - Лику все происходящее уже начало порядком бесить. Атмосфера в комнате хрустела от напряжения, еще чуть-чуть и взрыва не избежать.

- Да нет, ты, - невинно улыбнулась кокетка.

Лика с ненавистью посмотрела на хозяйку квартиры. Она сама не могла понять, что в этой раскрашенной кукле ее раздражает больше всего. Она, Лика, шла сюда с твердым намерением взять дело в свои руки. Не прошло еще и пяти минут их тайной вечери, как все роли оказались розданными с легкой руки фарфоровой принцессы. Лика опять превратилась в беспомощную идиотку, Доминик решил не выходить из комфортного для него состояния безмолвного изваяния, а Агния, Агния, так какого черта она здесь делает? И наконец сама Вероника - хитроумный кукловод. Однако стоит признать, какой фантастической парой они были бы с Рыжим.

- У меня нет таких навыков, - процедила сквозь зубы Лика.

- Мы достанем ключи.

"Мы - это она с Агнией или она с Домиником?" - пронеслось в голове Лики.

Наверно, таки почувствовав треск наэлектризованного воздуха, слово взяла Агния. Тихо и спокойно без вызова в голосе, за который так хотелось чем-нибудь тяжелым шандарахнуть Веронику наотмашь, она коротко изложила план действий.

- Мы проследим за доктором, потом введем ему снотворное, обыщем и найдем ключ. У нас будет время, чтобы отыскать зеркало, если только он хранит его в квартире.

- Конечно, в квартире, - самоуверенно вмешалась Вероника. - Он очнется где-нибудь на лавочке в парке без малейшего представления о том, что случилось.

- Он все поймет, - скорее сама себе, чем присутствующим сказала Лика.

- Ну и пусть. Зеркало уже будет у нас. Игра закончится, - Вероника снова улыбнулась.

"Интересно, зачем она вообще мне помогает?" - подумала Лика. - "Пусть сначала ей было просто интересно, увлекательная головоломка как раз для ее изощренного ума. Но после болезни? Зачем ей это?"

- Осталось назначить день Х и поминутно скоординировать наши действия, - подытожила хозяйка штаб-квартиры.

Лика устало вздохнула. Своего плана у нее не было, оставалось лишь безропотно принять свою роль пешки и безошибочно выполнить все ходы.

Из квартиры Вероники она вышла вместе с Домиником. Словно извиняясь за свое молчание, он попытался взять ее за руку. Лика вырвалась и поспешно вышла на улицу. Морозный воздух вернул ясность мыслям.

- Тебе не надо было опять просить ее о помощи.

- Я не просил.

- Тогда почему она мне помогает? - Лика наконец озвучила мучавший ее вопрос.

- Ее попросила Агния.

Девочка вытаращила глаза. Агния? Так это Агния - кукловод, а не Вероника. Или скорее серый кардинал.

- Что нужно Агнии?

- Ты не веришь в бескорыстную помощь?

- Не очень.

- Ты сегодня злая.

"Я по жизни злая, - хотелось выкрикнуть Лике, - а когда мне предлагают рыться в чужих вещах, рискуя всем ради какого-то дурацкого зеркала, я становлюсь особенно злая".

Но Лика ничего не сказала. Искать зеркало было ведь именно ее идеей.

Доминик тоже молчал. Он покорно шел рядом, готовый к любым капризам своей спутницы. Лику опять начало трясти от злости. Ведь тогда, в охотничьем доме, он был совсем не таким. Это он был злым. Озлобленным надменным чудаком, которого веселили пьяные оскорбления кучки нерадивых студентов. Лику передернуло, когда она вспомнила, с каким презрением Доминик рассматривал своих гостей, как циничный ученый новую партию мышей в лаборатории. И сейчас этот человек стыдит ее за несоответствие ее чувств и ее поведения высоким благодетелям.

- А зачем ты мне помогаешь? - вырвалось у Лики быстрее, чем она успела стиснуть зубы, чтобы не озвучить свои мысли.

- А ты как думаешь? - Доминик остановился, и его ледяные глаза обожгли Лике душу.

Отступать было поздно.

- Не знаю, - с вызовом бросила она.

Интересно, насколько его терпения хватит. Но раз уж он так близок с Вероникой, наверняка, должен был привыкнуть к подобной манере разговора.

- А зачем ты все это делаешь?

Отвечать вопросом на вопрос для Доминика было нормой, его собственным золотым правилом этикета, это Лика знала очень хорошо.

- Знаешь, я сама дойду до дома. Ты можешь отправиться обратно к Веронике и обсудить с ней детали еще какого-нибудь коварного плана. Именно это вы делали до того, как я пришла? Спасибо, что хоть поставили меня в известность, а то ведь главная героиня, как назвала меня твоя подруга, рисковала остаться вне сюжета действия.

Лика не заметила, как начала кричать. Прохожие оборачивались на нее и смеялись, проходя мимо. Каждый считал своим долгом хоть как-то отреагировать на сцену посреди дороги. Улыбкой, вздернутой бровью, вытянутым пальцем, как угодно, только бы дать понять своему спутнику, себе или небесной канцелярии, что он бы себе такого поведения никогда не позволил.

Доминик стоял как вкопанный, не пытаясь протестовать или оправдываться. По его выражению лица нельзя было определить, удивлен он, возмущен или ему все равно.

У Лики появилось ощущение, что она кричит на камень. Девочка развернулась и быстро зашагала прочь.

Дома ее ждал только телевизор. Лика щелкнула пультом и стала раздеваться. Было чувство, словно земля ушла из-под ног. Люди, которые ее окружали, были совсем не такими, как казались. Это они изменились или что-то случилось с ней самой? Почему она видит то, чего не видела раньше? Она не хочет этого видеть. Она не хочет видеть, как Вероника изо всех сил пытается вскарабкаться к совершенству, посыпая свою боль белой пудрой. Она не хочет видеть, как Агния скрывает свою силу, притворяясь сторонним наблюдателем. Она не хочет видеть, как Доминик неуклюже пытается социализироваться, дабы стать нормальным человеком.

Именно это злило ее весь день. Не люди, а их старание быть не такими, какие они есть. Именно их фальш электризовала сегодня воздух в комнате. Лика задыхалась от нее, как от той псевдофольклорной книжицы.

Но зачем они это делают? Неужели им так легче?

"А зачем ты все это делаешь?"

Вопрос Доминика завертелся в голове как металлическая юла с острыми краями. Он спрашивал не об этом. Или? С его то проницательностью.

Лика вздохнула. Нет, она никогда не умела скрывать боль. И жаль. Будь она чуть более похожей на Веронику, ее бабушке не пришлось бы за нее так часто волноваться.

Бабушка. Воспоминания нахлынули сами, как бездомные собаки, учуявшие за сотни метров запах съестного.

Лика встала и открыла дверь в бабушкину комнату. Здесь ничего не изменилось. Все тот же стол. Все тот же ридикюль. Все тот же непопробованный рождественский пряник. Здесь уже никогда ничего не изменится.

Зеркало. Оно было здесь, а теперь его нет.

Лика оперлась о стол и глубоко выдохнула. Что бы ни было связано с этим зеркалом, оно должно быть здесь. И на самом деле все равно, была ли вся эта история с похоронами на самом деле или Лика все выдумала. И не важно, получится ли его открыть. Просто оно должно быть здесь. Как часть этой комнаты. Как часть самой Лики. И ради этого она готова обыскать десятки квартир.

***

- Прости меня.

Голос звучал тихо и неуверенно. Совсем не так, как хотелось.

- Я помогаю тебе, потому что я люблю тебя, - его голос дрожал еще больше. Совсем как тогда, когда он пришел к ней в первый раз ночью и признался в том, кто он.

- Ты придешь?

- Да, если ты хочешь.

- Приходи.

- Приду.

***

Проследить за врачом оказалось совсем не трудной задачей. На дело отправили Веронику. Ни Лика, ни Доминик идти по следу врача не могли из-за угрозы быть узнанными. Агния на роль сыщика не претендовала. Осталась только Вероника. Расчетливая хладнокровная Вероника. Всегда скучающая. Всегда готовая к приключениям. К счастью, у нее обнаружились навыки вождения машины. На черном джипе Доминика она удачно проскользила по улицам до самого подъезда дома, в дверях которого скрылся врач. Номер квартиры девушке сообщили сердобольные старушки-соседки.

Все складывалось как нельзя лучше. Словно кто-то сверху невидимой рукой устранял любые препятствия на пути четырех искателей.

Почти целую неделю Вероника собирала информацию о психотерапевте. Игра в детектива, очевидно, льстила ее самолюбию. Она даже перестала скрываться и норовила завязать знакомство. На все предостережения остальных участников партии она только язвительно улыбалась. Ее всегда голодному любопытству хотелось лично испытать силу врача. По словам Вероники, этот человек совсем не был похож на монстра, он никак не соответствовал тому описанию, которое дала ему Лика. Никто из пациентов, сидящих в очереди на прием, не отзывался о нем плохо, никто из медработников, которых Вероника успела пригласить на кофе, не мог сказать о нем ничего подозрительного. Психотерапевт жил один, был в хороших отношениях с соседями и изо дня в день представлял собой образчик законопослушного гражданина дефис среднестатистического обывателя. Веронике становилось все скучнее. Единственное, что могло ее взбодрить, - знакомство с объектом слежки.

На четвертый день миссии она сообщила, что врач представляет собой абсолютно милое и обаятельное создание, галантности у которого мог бы поучиться каждый мужчина.

- Ты уверена, что он как-то связан со всей этой историей, в которую мы впутались? - спросила она у Лики.

- Нет, он просто забрал мое зеркало, ради шутки, а в остальном он совершенно невинен, точно так же как и твой рыжий музыкант.

Вероника с обидой прикусила губу. От Него вестей по-прежнему не было. Он не звонил и не писал. Он растворился в пространстве и времени. А для нее пространство и время застыли без Него. Игра в прятки с врачом была последним развлечением, способным заставить ее встать с постели и, усевшись за зеркалом, превратиться в Веронику.

- Нам будет легче к нему подобраться, если Вероника завяжет с ним знакомство.

Опротестовать вывод Доминика не мог никто.

- Я могу выманить его из дома и привезти туда, где нам будет удобно проверять его карманы. Или..., - в фарфоровой голове, обрамленной копной вороных волос, созрела новая идея. - ... я могу напроситься к жертве на кофе.

- Тогда нам не придется разделяться, чтобы кто-то караулил его, пока он будет спать. Это хороший вариант. Ты уверена, что у тебя получится не вызвать у него подозрений? - Доминик заглянул в фиалковые глаза.

- Уверена, - спокойно ответила Вероника.

- Так может, и усыплять не надо? - съязвила Лика.

- Только если ты хочешь, чтобы я огрела твоего врача чем-нибудь тяжелым, - сузила глаза кокетка.

- Где мы возьмем снотворное?

- Я принесу, - почему-то никто даже не сомневался, что за эту часть планируемого преступления будет отвечать Агния.

- С ним ведь ничего не случится? - тихо спросила Лика.

- А тебе что жалко?

Ну почему она такая? Несносная Вероника.

- А что если он вроде Дракулы и твой Рыжий не переживет его гибели?

- Если он вроде Дракулы, то твой парень будет первым, с кем мы попрощаемся.

Так, они обе нашли больное место друг друга. Кажется, препираться дальше не было смысла.

- Ни с кем ничего не случится, - тихо, но уверенно проговорила Агния.

День Х было решено назначить на 24 декабря.

- Отлично, вечером в сочельник заберем твое зеркало обратно, и аккурат на Рождество твоя душа будет свободна как ветер.

Лика со вздохом посмотрела на Веронику. Как бы ей хотелось, чтобы все было именно так. И даже если Вероника имела в виду душу, заточенную в зеркале, ей самой хотелось, наконец, освободиться от всего с ней связанного.

Из квартиры Агния и Вероника вышли вместе. Лика видела, как они идут рядом по грязно-бурой от слякоти дорожке.

- Они что подружились?

- Не знаю, вполне возможно. Тебя это удивляет?

- Меня удивляет, как кто-то в принципе может ее выносить.

- Она не такая уж и плохая.

- Естественно.

Лика шутя скорчила рожицу. Конечно, Доминик не будет говорить за спиной своей подруги о ней гадости. А впрочем, возможно, он прав. Сначала Лику злило превосходство Вероники, ее непоколебимость и ее сила. Потом ее злило то, что Вероника оказалась совсем не тем человеком, за которого себя выдавала. Ее беспомощность разочаровала Лику. Потом ее злило то, что Вероника продолжала играть свою роль femme fatale, не желая признать свою слабую сторону. Эта двуличность бесила Лику больше всего. Вероятно, потому, что сама она не была столь хорошей актрисой, чтобы веселить публику, когда на душе скребут кошки. Она никогда не жаловалась, но в восприятии других всегда была удрученным Пьеро. Вероника же изящно исполняла партию Мальвины, не позволяя другим заглядывать ей в душу.

Лика сама не заметила, как перестала злиться на Веронику. Конечно, она не могла не раздражать, но злобы, а тем более ненависти, не было. Лика не могла до конца понять, что случилось, но она знала, что просто в какой-то момент осознала, что Вероника не фальшивая, она всего лишь такая, какая она есть. Она борец и она не может сдаться. И то, что она не монолит, а комбинация двух противоречивых сторон, делает ее нормальным человеком. Ну, с натяжкой нормальным, улыбнулась Лика.

- Ты веришь, что у нас все получится? С зеркалом, я имею в виду?

Доминик, как обычно потащил ее душу в самую пучину северного моря перед тем, как ответить. В его глазах можно было утонуть, медленно опуститься на дно забвения, забыв о всех проблемах.

- Верю. У нас все получится. С зеркалом, я имею в виду.

Лика улыбнулась. Она знала, что Доминик имеет в виду далеко не только это.

XI

День Х начался без кошмаров. Лика не знала, хороший это знак или плохой. Может быть, просто следствие того, что она была не одна.

Доминик сварил кофе. Лике показалось, что его ледяные глаза были теплее, чем обычно.

- Может, мы останемся дома и не пойдем ни за каким зеркалом? - пошутила она.

- Если это действительно то, чего ты хочешь.

Лика промолчала. Если бы она знала, что она хочет. Сейчас ей неплохо и без зеркала, но как только она начинала о нем думать, в носу и глазах начинало щипать. Нет, она не простит себе, если сорвет всю операцию, если она хотя бы не попробует вернуть бабушкину вещь.

Ароматный кофе растекался теплом по телу. Как странно. Лика была готова признать, что минуту назад она была абсолютно счастлива, а теперь ее снова мучал нерешенный вопрос с врачом.

- Доминик, почему для меня это так важно?

Парень нежно обнял ее за плечи и положил свою голову ей на шею.

- Ты спрашиваешь меня об этом?

- Да, потому что я сама не знаю ответ.

- Может быть, ты поймешь, когда найдешь его.

- Ты бы стал искать зеркало, будь ты на моем месте?

- Я ведь ищу его.

- Доминик, что если открывший зеркало, правда, может просить любую жизнь, какую пожелает?

- Что бы ты попросила? - пронзительные глаза скользнули по Лике морозом.

Девочка поставила чашку на тумбочку возле кровати.

- Не знаю. Что если я захочу быть Девочкой с Серебряными Волосами?

- Ты ее придумала, - улыбнулся Доминик.

- Я могла быть ей, если бы моя мама вышла замуж по любви.

Доминик откинулся назад на кровать и оперся локтями о подушку.

- Вряд ли эта Девочка встретила бы такого экземпляра, как я.

Лика легла рядом, скрутившись клубочком и уткнувшись носом в простыню.

- Ты - единственное, что мне дорого в этой жизни.

- Что ж, возможно, у нее нет и этого.

Лика приподнялась на локтях.

- Доминик, я точно знаю, что она счастлива. Ты прав, я ее выдумала. Она все то, чем я хотела быть, но у меня никогда не получалось.

- Каждый человек может быть тем, кем хочет быть.

Лика хмыкнула.

- То есть, по-твоему, если я захочу быть принцессой какого-нибудь экзотического племени, я смогу ею стать?

- Почему нет?

- Как ты себе это представляешь? Если я приду в университет в шкуре и с бубном, меня тут же отправят в психушку.

- А тебе нужны шкура и бубен, чтобы быть принцессой?

- Ну...

- Все это бессмысленный антураж, пустышки, которые ничего не значат.

- Но мне ведь надо как-то обозначить, что я принцесса.

- Зачем?

- Чтобы люди вокруг меня, знали кто я.

- Ты всегда будешь для людей вокруг только тем, на что способна их собственная фантазия. И никогда больше.

- Тогда я запуталась.

Лика легла на спину и уставилась в потолок.

- Зачем вообще становиться кем-то, если люди не изменят своего мнения о тебе? Я могу, конечно, успокаивать себя тем, что я принцесса, но ведь это самообман.

- Нет, это твоя жизнь. И она у тебя в единственном экземпляре. Поэтому у тебя есть полное право быть тем, кем ты хочешь. Все остальное - последствия, которые ты либо принимаешь, либо отрицаешь, либо пытаешься избежать и теряешь себя.

- По-твоему, я могу быть Девочкой с Серебряными Волосами?

Лика с укором посмотрела на Доминика.

- Ты знаешь, Девочка с Серебряными Волосами, она особенная. Начнем с того, что она выглядит не так, как я. И даже если я окрашусь в блондинку, такой я не буду. Она хорошо рисует. Да, она художница. А еще она танцует. Профессионально. Теперь скажи мне, Доминик, как существо вроде меня с полным отсутствием грации и любых талантов может быть ей?

Доминик молчал. Его глаза были зелеными осколками огромного айсберга.

- Ну или возьмем тебя. Ты постоянно говоришь, что чувствуешь себя лишним в этом мире. Почему ты не можешь быть тем, кем хочешь, чтобы вписаться в окружающую тебя действительность?

- Если не хотим опоздать на свидание с врачом, пора собираться.

Лике совсем не хотелось, чтобы их утро закончилось таким диалогом. Она мысленно ругала себя за то, что не смогла вовремя остановиться. Доминик молча одевался, не глядя на нее. Девочка ерзала сидя на краю кровати.

- Ты не обиделся? Я не хотела.., - голос предательски осекся.

Доминик грустно посмотрел на нее и покачал головой. В следующий момент он уже улыбался, но Лика знала, что он просто не хотел расстраивать ее, особенно перед обыском у врача.

***

В конце декабря зима окончательно вошла в свои права. На улице мела метель. По радио предупредили о штормовой угрозе, и большинство людей предусмотрительно предпочли отсидеться дома. Четверка охотников за зеркалом в их число не входила.

Снег валил сплошной стеной. Сумасшедший ветер не давал ему опуститься на землю. Кружил в воздухе диким вихрем, подхватывая вверх растущие сугробы. Снежинки на лету превращались в ледышки, прилипали к одежде, к лицу, кололи в глаза, вонзались в нос на вдохе и заставляли горло судорожно сжиматься в нехватке кислорода.

Лика забралась в машину и тяжело отдышалась.

- Я никогда раньше не видела такой метели.

- Да, погода как на заказ.

Злосчастный психотерапевт жил в центре города. Было решено, что Лика и Доминик будут ждать в шаговой близости от его квартиры. Вероника, предварительно вооружившись снотворным зельем, будет выжидать в доме напротив, ловя момент, когда врач будет возвращаться домой с работы.

Вероника до пункта назначения добиралась на общественном транспорте. Пока что движение, хоть медленнее, чем обычно, но было возможным, однако все говорило о том, что очень скоро автобусы окончательно застрянут в сугробах.

С ног до головы Вероника была покрыта превращающимся в лед снегом. Его не возможно было стряхнуть, он моментально примерзал к пальто, шапке, джинсам. Обычно фарфорово-белое лицо было красным от ветра и колючих льдинок. Водостойкий макияж потек, и теперь на месте глаз, которые можно было лишь немного приоткрыть, чтобы различить дорогу, было два огромных черных пятна в обрамлении заснеженных ресниц.

Оказавшись, наконец, в подъезде дома напротив жилища доктора, Вероника отдышалась и попробовала стряхнуть с себя снег. Не тут то было. Он накрепко примерз к одежде. Зато по лицу уже ручьем текла вода. Чертыхаясь, Вероника вытерлась салфеткой и заняла позицию наблюдателя у окна в пролете второго этажа.

Лике казалось, что вся земля в едином порыве стонет о чем-то невозвратном. Этот стон был похож на вой тысяч доведенных до отчаяния голодом волков. Возможно, один из них уловчился и проглотил солнце, приняв его за горячий блин. Теперь весь мир погрузится в снежный хаос, во мрак. Это была гибель и одновременно рождение новой вселенной. Вместо звездной здесь была ледяная пыль, вместо черных воронок - белые вихри, бесконечные и бесконтрольные.

Сквозь этот неистовый вой начал пробиваться звук колокольного звона. Это в церкви на площади отбивают каждый час.

Лика поежилась. В звоне церковных колоколов всегда есть что-то траурное. На этот раз гул ветра превратил мелодию в набат. Страх стал осязаемым, липким и холодным, сковывающим мышцы, вены и суставы. Удар за ударом. Лику накрыло иррациональное чувство предвестия беды. Захотелось выскочить на улицу и бежать, бежать прочь. Но девочка понимала, что бегством она точно не спасется, особенно в такую погоду.

Лика посмотрела на часы. Два. Они приехали сюда в двенадцать. Рабочий день в предпраздничный день заканчивался в час, доктор уже должен был появиться. Ожидание было пыткой. Лика с трудом могла представить, каково сейчас Веронике. Интересно, согласилась ли бы она, Лика, идти на такие жертвы ради кото-то? Вряд ли.

Первый час Вероника мужественно смотрела в окно, не отрывая взгляда. Несмотря на то, что это занятие было очень скучным, она должна была его выдержать, ведь все самое интересное начнется потом.

В доме было намного теплее, чем на улице, но постепенно у девушки все-таки начали мерзнуть ноги. Через два часа ее уже била легкая дрожь. От проклятого холода было никак не отделаться, ни энергичными взмахами руками, ни прыжками, ни растиранием рук и плечей. Он подкрадывался исподволь, пробирался в середину, студил кровь и уже изнутри заставлял тело трястись.

Через три часа приехала Агния. С горячим чаем и булочками. Это было спасение. Вероника отогревала окоченевшие руки о крышку термоса и потягивала из нее благоухающий отвар из трав.

Еще через час стала замерзать и Агния. Переминаясь с ноги на ногу, девушки пытались шутить, не отрывая взглядов от мутного окна. Из-за погоды в него было практически ничего видно. Только силуэты. Когда кто-то из жильцов, поднимаясь к себе домой, включил свет на площадке у лифта, картинка совсем пропала. Вероника выкрутила лампочку. Но это поможет ненадолго. На улице уже почти стемнело. Еще немного - и мир за окном превратится в одно размытое темное пятно. Тогда придется столкнуться с метелью лицом к лицу.

В начале пятого, когда терпение было на исходе, а последние минуты сумрака сменялись полной тьмой, Вероника тихонько вскрикнула. Это был он. Сложно узнать из-за метели, надо проверить.

Девушка бегом бросилась вниз по ступенькам. Вылетев из подъезда, она стала усиленно закрываться руками от снега, разворачиваться спиной от ветра и двигаться в направлении врача. Вероника столкнулась с ним прямо у его машины. Начала извиняться и стала задыхаться от ветра. Психотерапевт открыл дверцу машины и учтиво предложил своей знакомой подвезти ее, куда ей нужно. Но знакомая скромно запротестовала и хотела дальше двинуться в путь, как вдруг снова начала задыхаться. Отвернувшись от ветра и повернувшись лицом к врачу, Вероника закатила глаза и начала медленно сползать вниз на сугробы. Доктор немедленно подхватил ее и поволок в квартиру.

***

- Агния дала сигнал.

Лика молча кивнула.

Оба вышли из машины и с максимальной скоростью, которую им позволяло сопротивление метели, зашагали к дому психотерапевта.

Вероника открыла глаза, уже лежа на диване. В нос пахнул нашатырный спирт и что-то терпкое и сладкое - кардамон, пачули и еще-какие-то неуловимые ноты. Девушка тут же принялась извиняться за свое поражение в схватке с погодой и в качестве платы за спасение подручилась сварить лучший в мире кофе. Врач был вежлив, но холоден. Возможно, ее игра его насторожила. Возможно, он был просто не любителем случайных знакомств. Вероника опять застучала зубами, всем видом давая понять, что без чашки теплого кофе ей не жить.

"Одна-единственная чашка, и Вы меня больше никогда не увидите", - пообещала она не проявляющему инициативу врачу.

Снотворное подействовало почти мгновенно. Он успел поставить чашку на стол, послать Веронике взгляд, от которого у той все внутри сжалось и замерло, и откинуться на подушки.

Первая часть плана была выполнена. У них, по словам Агнии, было около двух часов на обыск квартиры.

Впустив троих соучастников, Вероника принялась за прихожую. По установленной раньше договоренности Агния пошла в спальню, Доминик - в ванную, Лика осталась в гостиной.

Обыскать чужую квартиру в мыслях гораздо проще, чем в реальности. Им нужно было действовать быстро и аккуратно, чтобы жертва не заметила следов обыска. Такая мера предосторожности была напрасной, считали Лика и Доминик, но оставить после себя хаос никто бы из четверки новоиспеченных преступников не решился бы.

Где можно спрятать зеркало? Лика стояла посреди гостиной, не решаясь до чего-нибудь дотронуться. На диване спал врач. Лике казалось, что он может проснуться в любой момент. Страх парализовал ее. Ноги не слушались. В ушах бешено стучал пульс, во рту был привкус металла. Невыносимо жарко. Лика закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Она понимала, что теряет время, но заставить себя действовать не могла.

"Эй, другие, между прочим, работают", - услышала она злобный шепот Вероники.

"Как же она права, - подумала Лика. - Зеркало, в первую очередь, нужно мне, а не Веронике, не Доминику или Агнии. Я подведу их, если буду вот так стоять посреди комнаты". Лика еще раз глубоко вдохнула, медленно выдохнула и открыла шуфляду комода.

***

Двух часов для обыска двухкомнатной квартиры оказалось вполне достаточно. К счастью, не было обнаружено ни сейфов, ни шкатулок, ни кейсов, которые нельзя было бы открыть. К несчастью, зеркало так и не нашлось. Его не было ни среди одежды, ни среди книг, ни под матрасом, ни в холодильнике. Все стены были дважды простучены, все ковры подняты с пола, все дощечки паркета внимательно осмотрены. Все белье аккуратно вынималось из шкафа, досконально осматривалось и снова укладывалось на полки. Карманы всех пальто, пиджаков и брюк выворачивались. Ничего похожего на зеркало не прощупывалось ни в подушках, ни в обивке мебели. Были проверены все кастрюли, миски и духовка. Пусто было и под столами и стульями. Каждый сантиметр квартиры был проверен. Зеркала не было.

Вероника яростно складывала остатки одежды в шкаф. Агния еще раз просвечивала фонариком батарею. Лика устало вылезла из-под большого круглого стола. Надежда таяла как снег на оставленной в прихожей обуви.

Доктор по-прежнему спал на диване. Его тоже обыскали. Проверили обшивку дивана, нет ли в ней зашитых отверстий, проверили под диваном, пыхтя, во все восемь рук передвинув врача по гостиной.

Он выиграл. Отрицать это было бессмысленно. Они были слишком наивны, полагая, что врач будет хранить зеркало у себя дома. Наверняка, он давно припрятал его в каком-нибудь укромном месте под семью замками вроде того яйца, которое в курице, которая в зайце, который в медведе.

Лика вздохнула. Она должна была объявить о прекращении поисков. На самом деле уже никто не искал, все просто маячили по квартире, отказываясь признать свое поражение.

Лика открыла рот и замерла. Доктор открыл глаза. Девочка вскрикнула от неожиданности, но не услышала свой голос. Только хрип. Ужас сковал ее связки, стрелой арбалета он ударил в голову, пролетел сквозь нее, оборвав связующие нейроны и лишив способности мыслить. Сердце стучало с бешеной скоростью. Очень громко. И почему-то в горле, словно хотело вырваться наружу. Доктор встал с дивана и, не отрывая своего орлиного взгляда от Лики, медленно подошел к ней. Между ними было несколько сантиметров. Удушливый запах пачули, кардамона и ладана. Горло судорожно сжалось. Лика не знала, понимает ли врач, что происходит, он был похож на лунатика, что продолжает видеть сны, бродя по крыше в полнолуние. Это было теперь не важно. В этот самый момент Лика боялась не полиции и не наказания за свое преступление, она стояла оглушенная необъяснимым первобытным страхом. В ее голове было пусто, ее ноги были ватными, все тело перестало ее слушаться, словно ее втиснули в неуклюжую куклу на шарнирах. Размыто, словно в замедленной перемотке, она видела, как Вероника подбегает к врачу со спины и вводит ему снотворное из шприца - их запасной вариант. Доминик хватает падающего доктора под руки и тянет его на диван. Агния что-то говорит и жестикулирует, но Лика не может разобрать ни слова. Она словно невесомое привидение. Без рук, без ног. Их она больше не чувствует. Только надвигающаяся темнота. Абсолютная темнота.

Лика упала на ковер, словно кто-то невидимый изо всей силы ударил ей хлыстом по ногам. Доминик подхватил ее на руки и попытался привести в чувство. Девочка не отвечала.

- Мы уходим, - скомандовала Агния, и никто не стал возражать.

Лику одели и обули, Доминик вынес ее из квартиры и спустился на лифте. Вероника и Агния сбежали вниз по ступенькам. Открыв парадную дверь, они поняли, что погода стала только хуже. Жуткий вой разносился эхом как плач вселенной. Снега намело уже по пояс. Дворники сдались еще днем. Увязая в снегу, Доминик протаптывал дорогу, и девушки пытались попасть в его следы. Весь мир превратился в единое скулящее существо, в сплошную метель. Дойти до машины оказалось нелегкой задачей. Ее пришлось откапывать из-под снега руками. Пока трое пытались высвободить автомобиль из снежной ловушки, Лика без движения сидела в сугробе, опершись о край утонувшей в белой массе скамейки.

Наконец им удалось выбраться на главную дорогу. Вероника и Агния стянули мокрые от тающего льда перчатки и растирали окоченевшие руки. Лика уткнулась лицом в стекло и теперь сама была похожа на лунатика.

Доминик довез до дома Агнию и Веронику. Лика сидела в машине как привидение, не реагируя на окружающих. Ему мучительно хотелось как-то ее утешить, но в подборе нужных слов он никогда не был силен.

Парень помог Лике выйти из машины, донес ее до квартиры и открыл двери, взяв ключ у нее из кармана. Потом он снял с нее пальто и ботинки и уложил на диван. Раздевшись, он поставил на кухне чайник, а потом сел на полу возле девочки.

- Тебе не надо так сильно расстраиваться, мы что-нибудь придумаем.

Лика перевела с потолка взгляд на него. Она словно блуждала в пустоте и наконец, заметив точку опоры, теперь изо всех сил старалась не потерять ее. Лика сузила глаза и нахмурила лоб. Она дотронулась своими ледяными пальцами до лица Доминика, обвела его контур. Она начала оглядываться вокруг себя, приходя в себя и начиная осознавать, где она и кто она.

- Все хорошо. Ты дома, - как можно заботливее прошептал Доминик.

Лика закрыла глаза. Было ощущение, будто ее сгребли с эшафота. Болело внутри, в груди, но не так, как болит зуб или голова, по-другому. Физически ей вовсе ничего не болело, и тем не менее от этого чувства хотелось выть, свернувшись калачиком на полу. Она бы так и сделала, но остатки достоинства не позволяли ринутся на пол на глазах у Доминика.

Она молча сидела, прижав локти к коленям и спрятав лицо. Это было рыдание без слез. Это было отчаяние, которое она чувствовала только после смерти бабушки.

Доминик попробовал обнять ее.

- Не бойся, он не будет нас искать.

Лика выпрямилась и убрала руки от глаз.

- Он знает имя.

- Ты уверена?

- Ему стоило только посмотреть мне в глаза, и он все понял.

Лика скрестила руки на груди и согнула плечи. Ее начинала бить дрожь. Холод и напряжение сказывались.

- Когда он смотрел мне в глаза, у меня было такое чувство, - Лика попыталась проглотить ком накатывающих слез, - такое чувство, словно он вытягивал из меня душу.

- Все закончилось. Тебе больше не надо его бояться.

- Закончилось. И мы проиграли. Я потеряла зеркало. Я потеряла бабушкино зеркало.

Лика больше не могла сдерживать рыдания, вырывающиеся с самой середины, с самого сердца.

Они долго сидели молча обнявшись. Чайник на кухне свистел и недовольно ворчал. Когда, наконец, Доминик пришел отключить его, воды осталось на самом дне. Пришлось ставить новый. Они пили чай и пытались поверить в то, что ничего страшного не случилось.

- Как думаешь, он уже открыл его?

Доминик пожал плечами. Они не могли знать ни того, удалось ли доктору воспользоваться именем, ни того, какие это имело последствия. Они были даже не уверены, что врач не обратился в полицию.

- Он знает, где я живу. Он был здесь, - Лика поежилась. Как ее вообще угораздило согласиться на такой идиотский план. Конечно, доктор не будет ведь искать ни Агнию, ни Веронику. Он придет к ней. Хорошо, если один, а если с отрядом санитаров из психбольницы?

Лика застонала - ну какая же она дура.

Доминик вопросительно на нее посмотрел.

Она только покачала головой. Объяснять что-то не было сил.

- Мы ничего не украли, он не будет заявлять в полицию.

- Но он может прийти сюда.

- Я буду рядом.

Изумрудные глаза согревали ей душу. Лика обняла парня, положив голову ему на грудь.

- Что случится, когда он откроет зеркало?

- Он сможет вернуться в мир теней.

- Чтобы когда-нибудь опять завладеть чьим-нибудь разумом и переселиться в наш мир?

- Да. Мир теней для него слишком скучен. Уверен, он снова рискнет бессмертием ради веселья.

- Но ведь теперь он обычный врач, что в этом веселого?

- Как минимум, то, что он реален.

- Реален?

- Он может чувствовать. Он может действительно жить, а не существовать в сером измерении себе подобных. Тени не имеют чувств, и, вселяясь в человека, они хотят по максимуму насладиться ситуацией. В некоторых случаях человек может не выдержать эмоционального изобилия.

- Если человек умрет, тень тоже погибнет?

- Вероятно, она снова окажется в мире теней.

- Тогда зачем доктору зеркало, не проще ли попасть под машину. Или под автобус, - Лику передернуло.

- Точно не знаю, но, кажется, некоторые тени слишком срастаются со своими телесными оболочками, и со временем грань между человеком и тенью размывается.

- Так тень становится человеком?

- Или наоборот.

Лика помолчала немного, верча в руках чашку с уже остывшим чаем.

- Если любая мечта может стать тенью, зачем тогда вообще к чему-то стремиться?

Доминик вздохнул. Очевидно, готового ответа у него не было.

- Ты жалеешь, что не сможешь стать той девочкой, которую ты себе придумала?

Лика сейчас жалела о многом, но об этом она еще не подумала. Наверно, самое трагичное ее подсознание предусмотрительно оставляло на десерт, когда она будет наедине с подушкой и сможет вдоволь в нее поплакаться.

- Я не знаю.

Она правда не знала. Сейчас все это казалось таким далеким и нереальным.

- Прости, если тебя это обидит, но я об этом точно не жалею, - изумрудные глаза Доминика смотрели на нее с особенной теплотой, словно лед в них начал таять, и теперь мелкие кусочки айсбергов плавали в жидком малахите. - Я знаю, это эгоистично, но я не хотел тебя потерять.

Лика смотрела в эту манящую зелень и не могла оторвать глаз. Ей наконец стало тепло. Она согрелась. Она вдруг поняла, насколько ей дорог Доминик. Конечно, она думала об этом и раньше, но сейчас чувства к нему обострились донельзя.

- Но ты все равно помогал мне, - прошептала девочка сквозь навернувшиеся слезы.

- Я всегда буду рядом. И я помог бы тебе до конца, - он выдохнул и снова поднял на нее свои изумительные глаза. - Я имел в виду, я хотел бы, чтобы ты была счастлива, будучи собой, и я готов сделать для этого все возможное. Но если это невозможно, я бы хотел помочь тебе найти счастье в другом облике, другом месте, другом мире.

"Мире, в котором нет меня", - мысленно закончила за него Лика. Ее сердце сжалось и заныло с новой силой.

- Нет, я об этом не жалею, - сказала она тихо, а потом добавила более уверенно: - Я не жалею, что осталась собой. Ты единственный, кому я такая нравлюсь, и если уж меняться, то только, чтобы стать лучше для тебя. Без тебя мне ничего этого не нужно.

В глазах Доминика горел огонь. Северное море было охвачено пламенем, поймано в плен, рассечено стихией на миллионы изумрудных кристаллов, сверкающих своей огранкой.

- Для меня только ты настоящая и единственная. Та другая - обман, одно из многих твоих отражений.

Впервые за 19 лет Лика почувствовала себя абсолютно счастливой. Ее больше ничего не беспокоило, не злило и не угнетало. Даже если бы сюда ворвался доктор с нарядом дюжих санитаров, ей было бы все равно. Она была готова ответить за свой проступок в тюрьме или больнице. Это не имело значения. Все в мире вдруг утратило свое значение. Даже зеркало. Это всего лишь вещь, разве она может иметь какое-то символическое значение? Разве важно то, будет ли она всю жизнь хранить бабушкины вещи, если бабушка все равно всегда будет в ее сердце. Лика улыбнулась. Наконец ей стало спокойно. После всего пережитого, после абсолютного опустошения она стала медленно заполняться верой в жизнь. Она молча улыбалась и смотрела на Доминика. Он был тем, кто открыл ей великую истину. Он научил ее чувствовать не только боль, он научил ее любить.

***

Вероника не знала, что ей делать. Вот уже почти минуту она озадаченно пялилась на лучезарную улыбку своего непрошеного гостя, который был явно доволен своим эффектным возвращением. Он не торопил ее, не пытался войти, Он лениво изучал ее, прищурив глаза словно большой пушистый кот, нежащийся на солнце.

Вероника не ожидала от себя такой реакции. Она не думала, что страх этой растерянной девчонки будет таким заразительным. Неужели Он и правда не тот, кем кажется? Неужели Его следует бояться? Как могла она, Вероника, поверить в это и поддаться всеобщей панике? Еще неделю назад она отдала бы многое, чтобы снова Его увидеть, а сейчас вот стоит как дура, никак не решаясь впустить свое счастье.

Вероника выдохнула. Все-таки это вызов. Гордость и любопытство взяли верх над страхом. Фиалковые глаза сузились, подбородок поднялся.

- Проходи, - Вероника посторонилась, пропуская гостя.

Он медленно вошел в квартиру, не отрывая от нее взгляда.

Мозг Вероники гудел от мыслей как генератор. Зачем Он пришел? Что Ему надо? Кто Он?

Рыжий небрежно воткнул розу в высокий стакан, на дне которого еще искрилось несколько глотков мартини.

"Твою мать", - почему-то подумала Вероника, словно ее застали за чем-то постыдным, хотя раньше ей было абсолютно все равно.

Он лукаво улыбнулся ей и сел на диван. Бутылку Он все еще держал в руках.

- Я скучал по тебе, Ника.

Вложив в свой взгляд последние остатки равнодушия и надменности, девушка молча улыбнулась уголком рта и отвернулась к окну. Теперь Он не мог видеть ее лицо. Надо было держаться из всех сил. Только бы Он не заметил, как скучала она, как бьется сейчас ее сердце, только бы Он не заметил.

Рыжий поставил бутылку на пол и встал с дивана. Он неторопливо подошел к окну и обнял Веронику за талию. Голову Он положил ей на плечо, и Его золотые кудряшки рассыпались ей на грудь.

Он не мог не заметить, потому что теперь всегда холодная и невозмутимая Вероника дрожала всем телом словно ведьма, объятая огнем.

Она знала, что Он победил и она хотела, чтобы Он победил. Никаких вопросов, никаких сомнений. Все очень просто. Он победил уже давно.

***

Агния закрыла входную дверь и присела на комод в прихожей. На душе было неспокойно. Что она натворила? Позволила своей студентке обыскивать квартиру другого человека. Более того, она сама раздобыла снотворное, а значит, именно с ее легкой руки план несанкционированного вторжения в частную собственность был осуществлен. Агния прислонилась головой к зеркалу за своей спиной и тяжело вздохнула. Ну и зачем она вообще ввязалась? Возомнила себе, что может помочь этой потерянной девочке с многообещающим потенциалом в области фольклористики. Агния недовольно ухмыльнулась и сузила глаза. Нет, она рискнула бросить вызов злу, а значит, просто так она не отступится.

Женщина сняла ставшее тяжелым от растаявшего снега пальто и разулась. Перчатки и шапку она положила на батарею - они были мокрые насквозь. Приняв теплую ванную, Агния уселась на диван с бокалом красного вина и зажгла несколько свечей. Свободный свитер согревал продрогшие плечи. Женщина глубоко вдохнула и сделала глоток. Ей больше не надо был корсет, чтобы помнить о ценности каждого удара сердца.

Агния поставила бокал на пол и взяла в руки свечу в глиняном стакане. Сквозь круглые отверстия в стенках подсвечника пламя тянулось к зашторенному окну, к мебели, к рыжеволосой красавице в раме на стене. Свет гонялся по всей комнате, пока Агния вертела в руках горячий подсвечник.

"Зеркало плюс имя. Интересно", - подумалал Агния. Теперь у доктора было и то, и другое. Удалось ли ему осуществить задуманное?

Женщина поднесла горящую свечу близко к глазам. Отблески пламени заиграли на ее лице. Щеки зарумянились от жара, исходящего от глиняного черепка. В зрачках запрыгали языки костра. Словно древняя жрица, хранящая священный огонь. Агния закрыла глаза. Некоторое время она сидела неподвижно, только чуть раскачиваясь из стороны в сторону, словно в такт какой-то шаманской колыбельной, потом резко открыла глаза и уставилась на пламя.

***

Вероника лежала на диване, и ей казалось, что ее комнату заливает солнечный свет. Наконец закончилась эта ужасная метель, подумала она. В запотевшем стакане еще остался мартини и она допила его одним глотком. По венам разлилось тепло. Было очень хорошо. Вероника поставила стакан на небольшой комод у изголовья дивана и развернула стоящие на нем часы. Полчетвертого. Не может быть, подумала Вероника. Ей показалось, что она совершено утратила чувство времени, и это было прекрасно. Можно было никуда не спешить, а просто наслаждаться мгновением, которое, вероятно, остановилось, замерло, неподвластное ходу времени. И все-таки странно. Сейчас день или ночь? И почему светит солнце, вряд ли было бы так светло зимой, даже днем.

Вероника потерла глаза и приподнялась на локтях. По правде говоря, не особенно ярко оно и светило. Если вообще светило. Нет, в комнате определено ничего не изменилось. Вероника не хотя напрегла мозг и сообразила, что теперь все-таки ночь. Она вздохнула и легла обратно в постель.

В квартире было тихо. Интересно, где Он? Как бы то ни было, а Вероника должна задать Ему парочку вопросов.

Девушка встала и натянула джинсы. С пола она подняла свою майку. Ни на кухне, ни в ванной Его не было. Безупречная нега пробуждения начинала медленно рассыпаться на осколки. Это было больно. И противно. Как отход от наркоза.

Рядом с диваном даже не было второго стакана. Он умудрился поставить его на место, не разбудив ее. Словно Его никогда тут и не было. Только на столе по-прежнему стояла желтая роза. Вероника достала ее из стакана и приложила к носу. Обоняние уловило еле различимый аромат. Упругие лепестки нежно прикоснулись к ее губам. Девушка судорожно сжала цветок, и бутон без особых усилий отсоединился от стебля. С горестной улыбкой Вероника разметала лепестки над столом как пепел, а стебель, согнув надвое, отбросила на пол. В ладони и пальцы вонзились шипы, но это было не важно. Гораздо важнее было то, что Вероника проснулась слишком поздно.

***

Нескольких минут было достаточно, чтобы понять, что доктор не смог открыть зеркало. Что-то было не так. Части мозаики не складывались. Может быть, он неверно разобрал имя в Ликиных мыслях? Или все дело в зеркале? А может быть, просто слишком поздно? Этого Агния знать не могла. Да это было и не важно. Главное, они не проиграли.

Агния взяла телефон, чтобы сообщить новость Лике. На экране высветилось время - четыре часа ночи. Нет, сейчас она звонить ей не будет. Да и стоит ли вообще это делать, не лучше ли Лике думать, что все закончилось? Агния положила телефон на стол и решила все обдумать завтра на свежую голову. Она стянула одежду и забралась под одеяло. Тепло и спокойно, словно не было ни метели, ни врача, ни обыска.

Настоящее отретушировало прошлое: поубавило красок, размыло и поставило его на задний план. Все, что было вчера, было вчера. Сегодня беззвучно кралось на мягких лапках, и его надо было успеть заметить, пока оно само не растворилось в памяти.

***

В шесть часов утра Вероника уже сидела перед большим приставленным к стене зеркалом, готовая к ежедневному ритуалу волшебного превращения.

Проснувшись ночью, она сперва было снова легла в постель, но рой жалящих мыслей не дал уснуть. Провалявшись минут сорок, девушка решила прибегнуть к помощи горячей ванны. Однако около часа в воде не принесли желанного расслабления и ясности в голове.

И вот сейчас она сидела наедине с собой, лицом к лицу со своим отражением.

На самом деле это не так уж и странно, что Он ушел, подумала Вероника. Они оба ненавидели банальность. Это было два абсолютно не связанных условностями разума, которые изощренно соревновались между собой в оригинальности. Могло быть даже хуже, если бы Он остался. Они рисковали бы вклеиться в какую-нибудь приторную мелодраму. Вероника брезгливо скривила уголки рта. Нет, ее разозлило не то, что Он ушел. Совсем не это.

Девушка пристально посмотрела в глаза своему отражению, словно пыталась получить ответ в тайных мирах зазеркалья.

Как же ловко однако Он попытался замести следы. Да, именно это ее бесило. Убрал стакан, унес пустую бутылку, не оставил ничего кроме этой злосчастной розы.

Ушел как сон. Растворился в реальности. Так или иначе, Он поступал так всегда. Может быть, это было менее очевидно, а может быть Вероника просто не замечала этого. И она никогда не звонила Ему. Она никогда не просила больше.

Вероника взяла телефон и набрала номер. Она чувствовала, как вспыхивают ее щеки, как начинает кружиться голова. Она не знала, что она скажет, но она больше не могла и не хотела быть его одинокой пристанью, о которой Он вспоминал, лишь когда в главном порту становилось особенно скучно.

- Ника, - без удивления констатировал Его голос.

Ей не нравилось это имя. Ему нравилось ее дразнить.

- Ты так поспешно ушел, мог бы попрощаться, - она чувствовала, что голос выдает ее волнение.

- Я не хотел тебя будить и уж точно не хотел с тобой прощаться, - Его голос был похож на довольное мурлыканье кота.

- Значит, ты еще придешь?

- Обязательно.

- Когда? - Вероника напряглась еще больше. Разговора по душам не получалось.

- Жди и я приду, - слова на другом конце провода были как струящийся мед.

- Что если я не хочу больше ждать? - Вероника собрала в кулак все свое хладнокровие.

Тишина затянулась. Девушка слышала грохот собственного сердца.

- Ника, решать тебе, - в этом голосе не было ни сожаления, ни разочарования. Вообще никаких эмоций. Только почти родительское участие, словно Он сказал "И не забудь пообедать сегодня".

Вероника ожидала чего-то подобного. Всего, что угодно. Но все равно не была к этому готова. Он мог порвать с ней хоть сегодня, сейчас, в эту самую минуту. А она не знала, сможет ли Его отпустить.

- Ты не хочешь серьезных отношений?

- Разве наши отношения не достаточно серьёзны? - искренне удивился Он.

- Мы видимся раз в месяц как максимум.

- И каждая секунда рядом с тобой - это очень серьезно.

"Он издевается?" - подумала Вероника.

- Ты ведь все равно будешь ждать, - уже более спокойно и даже с неожиданной грустью сказал голос на том конце провода.

- Буду, - скорее сама себе, чем Ему ответила Вероника.

- Значит, все будет по-прежнему, - томно произнес Рыжий, касаясь своим баритоном ее нервов.

- Ничего не будет по-прежнему, - отрезала Вероника и положила трубку. Она вдруг поняла, что ожидание - эта та же жизнь, одна-единственная, и будет непростительно истратить ее попусту. Конечно, она будет ждать, но она больше не будет чувствовать себя мертвой во время своего бесконечного ожидания. Она больше не будет застывшей восковой свечкой, которая лишь иногда тускло брезжит светом, когда кто-то случайно косается ее своим пламенем. Уж лучше гореть. Пылать. Яростно и безудержно. До самого конца.

XII

Лика спала в руках Доминика и понимала, что видит сон.

Их было двое. Она и Девочка с Серебряными Волосами.

- Ты настоящая? - спросила Лика.

- А ты? - уклончиво ответила Девочка с Серебряными Волосами.

- Да, - неуверенно ответила Лика.

- Значит, ты знаешь ответ на свой вопрос, - Девочка с Серебряными Волосами звонко засмеялась.

- Нет, я не знаю, - настаивала Лика.

- Обернись, - вдруг стала серьезной Девочка с Серебряными Волосами.

Лика обернулась. За ней стояло большое мутное зеркало. Странным образом пока Лика к нему шла, зеркало уменьшалось в размере, и вот девочка уже смогла положить его на ладонь.

"Как Алиса в стране чудес", - подумала неспящая часть мозга Лики.

В тусклом стеклышке можно было едва различить очертания расплывчатого отражения. Лике казалось странным, что она никак не может себя узнать. Из зеркала на нее смотрела незнакомка. У нее были глаза Лики и волосы Лики, и нос Лики. Но все это вместе не собиралось. Девочка беспомощно обернулась обратно, туда, где должна была находиться Девочка с Серебряными Волосами. Но и ее там не было. Вместо нее там стояла еще одна незнакомка, совсем не похожая на ту, что была в зеркале, совсем не похожая на Лику, правда, у нее тоже были Ликины глаза, нос и волосы.

"Что за бессмыслица?" - растерялась девочка.

Звонкий смех вернул ее к реальности в пределах ее сна.

- А у меня тоже есть, у меня тоже есть, - залепетала как ребенок Девочка с Серебряными Волосами. - Она сидела на залитой солнцем поляне и пыталась жонглировать зеркалами.

"Как когда-то Рыжий, - снова подключился мозг, - де жа вю".

Сверкающие зеркала ловили лучи солнца, преломляли их и отражали друг от друга. По поляне плясали сотни солнечных зайчиков. Лика подошла поближе. Девочка с Серебряными Волосами покрутила прямо у нее перед носом двумя массивными дамскими зеркалами в искусно декорированной металлической оправе. В их мутной поверхности Лике с трудом удалось словить два образа. В обоих была Девочка с Серебряными Волосами, но узнать ее было трудно. Один из ликов был совсем детским, второй был больше похож на мальчика. Прекрасные волосы были спрятаны под куртку с натянутым на глаза капюшоном.

"Как тогда во время аварии", - опять среагировал мозг.

Лика содрогнулась. Словно опять увидела перед собой на холодной земле в кольце кричащих пассажиров мертвое тело, еще открытые, но уже пустые глаза, разметавшееся по асфальту серебро.

Лика закрыла глаза. В руке она по-прежнему сжимала зеркало, которое стало таким похожим на бабушкино. Лика вдохнула воздух и решилась еще раз в него заглянуть. В мутном кружке ничего не отражалось. Ее в нем больше не было. Лике почему-то стало обидно. Словно исчезнув из этого зеркала, она исчезла с лица земли. Лика пялилась в пустое зеркало и не понимала, что происходит. На поляне все еще танцевали солнечные зайчики. Один из них добрался до Ликиного лица. Девочка зажмурилась.

Мозг, очевидно, не выдержал головоломки и окончательно проснулся.

Лика потерла глаза. Доминик ласково погладил ее по волосам. Лика опять зажмурилась.

Мозг все еще ожесточенно работал.

Лика открыла глаза и уставилась на Доминика.

- Значит, ты будешь со мной до конца, что бы я не решила?

Он внимательно посмотрел ей в глаза. Лике на мгновение показалось, что море опять затягивает острой корочкой льда.

- Да буду, - коротко ответил он. - А разве еще не конец?

Лике хотелось сказать, что в принципе конец, потому что она уже приняла решение. Если ей и удастся выпустить несчастную душу на волю, она ничего не будет просить взамен. Но он сам это поймет, сам увидит. Сейчас важно просто еще раз, последний раз, попытаться помочь той душе.

- Было два солнечных зайчика. Тогда, когда я играла в комнате перед похоронами - их было два. Значит, было два предмета, отражающих свет. Как ты думаешь, в теории ведь не только зеркало способно поймать душу, но и любая вещь, обладающая теми же свойствами в отношении света?

- В теории, - Доминик выглядел очень уставшим, и невесть откуда взявшийся энтузиазм Лики был ему явно не по душе.

- Если мы найдем второй предмет, можем рискнуть и попробовать открыть его, - закончила Лика излагать свой только что родившийся план Б.

- И где искать этот предмет? - без особого оптимизма спросил Доминик.

- Он наверняка в старом бабушкином доме. Пожалуйста, нам надо туда съездить, - попросила она Доминика, - просто, чтобы быть уверенными, что мы сделали все возможное, чтобы спасти ту душу.

- Возможно, врач уже давно выпустил ее, - напомнил Доминик.

- Возможно, а возможно нет.

Зачем ей было ехать в деревню она сама толком не понимала. Как тогда, когда она рванулась туда в первый раз, когда познакомилась с Рыжим. Что она хотела там найти? Стоило пройти через все это, чтобы вернуться к самому началу.

- Пожалуйста, - заглянула она в глаза Доминика.

И тот согласился. То ли он на самом деле был готов выполнять все ее капризы, то ли просто решил, что поездка в деревню может стать жирной точкой для всей истории и возыметь психотерапевтический эффект. Но он согласился.

Лика с благодарностью обняла его. Теперь у нее был четкий план действий - поехать, найти, выпустить.

***

Все карты попутала погода. Ветер не унимался. Снег стал еще сильнее. Но все уговоры Доминика подождать не возымели должного эффекта. Она не могла ждать. А что если доктор ее опередит?

Лика настояла на своем и Доминик молча сел за руль. Выбраться из города оказалось нелегкой задачей для массивного джипа. На дороги была брошена вся имеющаяся уборочная техника. Снег черпали огромными ковшами, похожими на экскаваторные, неистово подбирали лопатами и увозили прочь за черту столицы. Никакие из этих усилий не спасали от километровых пробок. Общественный транспорт сдался еще вчера вечером. Утром автобусам было приказано выехать по маршруту. Они выехали и увязли в снежных заносах. Днем просветлевшее ненадолго небо дало им надежду, но в часа два опять пошел снег.

В это время Лика и Доминик были уже в нескольких десятках километров от заброшенного дома в деревне.

Здесь на узких провинциальных магистралях можно было сполна оценить идиотизм их идеи. В отличие от города, сюда не доехал ни один снегоуборочный агрегат. По обочинам дороги белая плотная масса высилась в рост человека. Посередине была узкая неровная тропинка, кое-как протоптанная отчаянными автомобилистами. Чем ближе к пункту назначения, тем мельче становились дороги, тем сложнее было двигаться вперед.

Доминик угрюмо глянул в зеркало заднего вида и констатировал:

- Если снег не перестанет идти, мы рискуем застрять здесь надолго.

Лика ничего не ответила. Она сама все понимала.

Белые хлопья бросались на стекла, разбиваясь в мокрые разводы. Дворники с трудом выдерживали их натиск. Через боковые окна было практически ничего не видно - только снежная мгла, и ничего больше. Сзади за машиной вырастали снежные глыбы. Они были похожи на горбатых великанов, тянущихся своими громадными лапами за маленькой машиной, затерявшейся в самой воронке вьюги. И если они еще успевали проскочить вперед, то о поездке назад можно было забыть, потому что через пару часов, если погода не изменится, великаны проглотят и эту узкую тропку, расправят плечи и преградят дорогу всему живому.

Перспектива ночлега в холодном доме под полуобрушевшейся крышей никого не радовала. Но они ведь могут побыть ночь и в машине, а там метель закончится, снег начнет таять. Но ведь когда-нибудь он точно начнет таять?

Лика с теплотой посмотрела на Доминика. Согласись она на какую-нибудь подобную авантюру, уже ругалась бы на чем свет стоит. Доминик терпеливо молчал.

- Я могу задать тебе вопрос? - Лика наконец решилась спросить то, что не давало покоя.

Доминик посмотрел на нее и утвердительно кивнул.

- Ты говорил, что не принадлежишь к этому миру, но ты здесь и ... - Лика почувствовала, как начинают гореть щеки и исчезают все подходящие слова, - ты ведь можешь быть счастлив и в этом мире? Или нет?

Некоторое время Доминик сидел молча, уставившись на лобовое стекло и разверзшуюся за ним темноту. Когда он начал говорить, Лика уже не ожидала ответа.

- Ты вернула меня к жизни в этом мире, - произнес он тихо. - Я даже сам начал верить в то, что я могу приспособиться к его законам.

Доминик замолчал. По его лицу было видно, он не знает, стоит ли ему продолжать.

- Но ты не можешь, - поняла Лика.

- Я не могу.

Лика отвернулась к окну. Совсем ничего не видно. Только тьма и желтые крошки снега в свете фар. Словно во всем мире они остались вдвоем, все остальное исчезло, погрузилось в сонное царство Аида, растворилось в небытии.

- Но ведь ты сам говорил, мы можем быть теми, кем хотим, мы можем быть собой. Разве ты сам не противоречишь себе? - Лика сказала это громче, чем хотела, надрывнее. "Как ребенок", - подумала она.

- Ты можешь быть собой, Лика. Поверь, для этого тебе не надо становиться Девочкой с Серебряными Волосами или кем-то другим. Ты это ты.

- И кто же я? - не выдержала Лика. - Во мне нет ничего примечательного.

- Ты девушка, которую я люблю.

Его глаза были расплавленным изумрудом. Впервые такие теплые.

- Но с тобой это не работает, верно, ты не можешь быть просто парнем, которого я люблю?

- Я уже говорил, я всегда буду рядом. Это, правда, то, чего я хочу.

- Доминик, почему ты не можешь забыть обо всем и просто быть счастливым со мной?

- Потому что я умер, Лика. Я сорвался с крыши. Этот выбор сделал я сам. Я не знаю, стоило ли оно того и я не знаю, принял бы я такое решение сейчас, если бы можно было повернуть время вспять, но уже ничего не изменить.

- Может быть, кто-то просто дал тебе второй шанс?

- Лика, я вижу этот мир совсем не так, как ты. И уж тем более не так, как другие люди. Я вижу то, чего не должен, я вижу то, что не могу объяснить и о чем не могу рассказать, извини, - заблаговременно остановил он дальнейшие расспросы. - Представь, что ты попала в другую эпоху, где все по-другому. Ты в стране, на языке жителей которой ты не говоришь. У них масса традиций и правил, о которых ты ничего не знаешь. Ты действуешь на ощупь, делая ошибку за ошибкой. Ты хочешь понять этих аборигенов и ты готова следовать их нормам, но они изначально не принимают тебя.

- Ну, ты описал практически мои взаимоотношения с однокурсниками, - попробовала пошутить Лика.

- Я знаю, что ты имеешь в виду, ответил парень, - но просто поверь, это не то. Я не должен здесь быть, мне здесь не место. Это не я так решил. Это звучит в моей голове, это чувство заполняет все мое тело вместе с кровью, я вдыхаю его вместе с воздухом, я ощущаю его каждым нервом, каждым капилляром.

- Но где твое место?

- Я не знаю. Но верю, что где-то оно есть.

Лика опустила глаза. Что же ей делать?

Белых великанов сзади уже не было видно. Но оба знали, они притаились в темноте, они набирают силу, ведь снег так и не перестал.

Доминик вывернул машину, и она сильно раскачиваясь, потащилась вперед со скоростью черепахи.

- Где находится дом?

- В самом конце деревни, слева.

"Неужели они приехали?" - подумала Лика. - Как же они найдут дом в такой метели?"

- Кажется, тот? - спросил Доминик и указал во мглу.

Каких бы способностей ему не хватает, но зрение у него отличное, подумала Лика.

Доминик немного развернулся влево и остановился.

- Пойдем?

- Пойдем.

Лика натянула шапку и плотнее укутала шарф.

Сделав шаг из машины, она оказалась по пояс в снегу. Сзади подоспел Доминик. Вытащив ее из сугроба, он осмотрелся по сторонам. Они оба стояли по колено в снегу и морщились от ударов мерзлых снежинок.

Лика кивнула. Они должны пробраться к дому.

Доминик дошел до полусгнившего забора и руками принялся откапывать калитку. От влажного снега варежки моментально становились мокрыми, намерзали и покрывались мелкими сосульками.

Кое-как высвободив калитку из снежного плена, он толкнул ее, открыв неширокое пространство между ней и забором. В него поочередно протиснулись сначала Доминик, потом Лика.

Он шел первым, и она пыталась попасть в его следы. Но идти было все равно очень сложно. Ноги тонули в белой массе. Хорошо, что в самом низу она уже успела подмерзнуть и стала плотной. Иначе они бы завязли в снегу по самую шею. В лицо неумолимо бил заряженный льдинками ветер. Дышать и двигаться было очень сложно.

Следующим испытанием было откапывание входной двери дома. Удивительно, что эта дверь давно не исполняла своей функции - замок был выпотрошен, сама она наполовину слетела с петель и просто приставлялась к стене. Но теперь, зафудаментированная снегом, она представляла собой ограду в стойкий бастион, который не собирался сдаваться ни при каких условиях.

Лика попыталась осмотреться сквозь метель. В прошлый раз, когда она была здесь, в старом саду господствовала осень. Ноги увязали в гнилых яблоках, а теперь вся неприглядность брошенной усадьбы оказалась надежно спрятанной под снегом.

Вдвоем с Домиником они прорвались к двери и сдвинули ее с места. Сначала она никак не хотела поддаваться, уже начало казаться, что будет проще проломить эту иссохшую деревяшку, чем открыть ее, но в конце концов их усилия окупились.

В доме было темно и холодно. Под окна намело снега. Одно из них оказалось разбитым - не выдержало натиска бродяг и пьяниц. Прогнивший пол нервно скрипел, и кое-где зиял разверзшейся сквозь сгнившие половицы землей. Вещи по-прежнему валялись разбросанными по всем комнатам. В целом, перед искателями впечатлений предстало очень жалкое зрелище.

- Что ищем? - полюбопытствовал Доминик.

- Оружие охотника, - усмехнулась Лика.

- Нож.

- Нож.

Лика стащила намерзшие варежки и отправилась в спальню. Доминик начал поиски с кухни. Вскоре он приволок Лике охапку поржавевшего металла. Девочка отрицательно покачала головой - предмет их поиска был не опознан. Доминик со вздохом отправился назад.

Светя телефоном как фонариком, Лика методично обыскивала шуфляды трухлявого комода, громоздкие шкафы и полки. Здесь были пустые, рассыпающиеся в одевереневших от холода руках картонные коробки от лекарств, от посуды, от обуви, куча пожелтевшей и пропитавшейся сыростью одежды - что-то было бабушкино, а что-то, как показалось Лике, могло висеть здесь в шкафу еще и сто лет назад. Раньше мало что просто выбрасывали. В основном одежда сохранялась, чтобы быть перешитой, доношенной во время прополки огорода, использованной в качестве половой тряпки - вот он процесс вторичной переработки на практике.

Лика простучала каждую стенку шкафов и буфета, заглянула под жесткие, по ощупи похожие на соломенные, матрасы, внимательно прошлась по всей комнате, вглядываясь в каждую дощечку, в каждый угол.

Ничего. Девочка в отчаянии опустилась на высокую кровать с железными спинками. Руки горели от холода. Так и не удалось согреть их во время поиска. Лика сжала посиневшие пальцы в кулаки, потерла ладонью о ладонь, подула на них теплым воздухом. Никакого эффекта. В комнату медленно зашел Доминик. Взглянув на его лицо, Лика поняла, что результаты его поисков тоже не утешительны.

Девочка опустила голову. Зря она скомандовала сюда ехать. Нужно было сесть, все обдумать и выработать план. К тому же, наверняка, доктор уже открыл зеркало.

Доминик присел на четвереньки перед Ликой и взял ее руки в свои. Они были тоже ледяными, но парень нежно гладил руки девочки, прислоняя к своим губам, согревая своим дыханием.

- Прости, что я тебя сюда потащила.

Глаза Доминика были как листья апрельских берез, светлые и чистые.

- Мы еще не обыскали весь дом, - ободряюще прошептал он.

- Да, - на автомате кивнула Лика, погруженная в свои мысли.

- Я могу посмотреть в кладовке, - предложил Доминик.

Лика снова кивнула, хотя ей совсем не хотелось отпускать его куда бы то ни было. Он не ушел. Он сидел на корточках, все еще держа ее руки в своих.

- Как мы отсюда выберемся?

- Продержимся ночь, а там снег перестанет идти.

- Но ведь дорогу никто не почистит.

Доминик сел рядом и обнял ее за плечи.

- Мы что-нибудь придумаем. Позвоним Агнии - пусть наколдует что-нибудь, - пошутил он.

Лика вздохнула. Она знала, Агния не поможет. Какая она все-таки дура! Зачем она сюда приехала, уже второй раз, та же самая ошибка, нет, кажется, жизнь ее ничему не учит. Как можно, пытаясь исправить одну ошибку, совершить тысячу новых?

- Ты здесь везде посмотрела?

Лика обвела глазами комнату. Старая, фактически древняя кровать с тяжеленным шуршащим матрасом, облезший комод, из которого наотмашь бьет запах плесени и нафталина, рассохшиеся шкафы-гиганты, превратившиеся в хранилище ненужного барахла, хромой потрепанный стол, под клеенкой которого бабушка хранила фотографии и вырезанные из газет рецепты. Желтые и полуразложившиеся они были разбросаны по полу - непрошенные гости проверили здесь все на малейший намек на ценность. Здесь же на полу валялялись какие-то тряпки - раньше они, вероятно, были одеждой, пустые бутылки из-под дешевого вина - гости не отличались любовью к чистоте и порядку, осколки разбитой посуды и тары.

Да, она везде посмотрела. Даже под матрасом кровати, на которой они с Домиником сейчас сидели. Давным-давно, маленькой девочкой, она спала на ней, когда приезжала в гости к бабушке на целое лето. Лика закрыла глаза. Того времени она совсем не помнила. Память детей так избирательна, схватывает только яркие вспышки. Наверно, у нее таких не было. В голове сохранилось только одно отвратительное воспоминание, как голодный призрак оно возникло из ниоткуда и грызло ее душу изнутри. Воспоминание о ее преступлении. От такого наследства Лика с радостью бы отказалась. Только от прошлого не убежишь. У него слишком длинные руки и слишком цепкие пальцы.

Лика поежилась. Хотелось напиться горячего чаю, лечь в теплую постель и забыться сном. Ни первое, ни второе, ни третье было сейчас не возможно.

Девочка закрыла глаза. Нож был отобран, зеркало спрятано. Зеркало она отыскала и потеряла, но где же нож? Неужели ее бабушка сделала тайник, скрытый от глаз любопытного ребенка? Где искать этот тайник в доме, сверху донизу перерытом мародерами? Уж если эти охотники не справились, то куда уж Лике.

- Идем в кладовку? - тихо спросил Доминик.

Лика неуверенно кивнула. Глаза еще раз прощупывали каждый сантиметр спальни, пытаясь найти хоть что-то, чего не коснулась бы алчная рука воров и пьяниц. Что здесь осталось по-прежнему? Взгляд задержался на иконе над бабушкиной кроватью. Самая обычная икона, такую не продашь и на водку не обменяешь. Лика с замиранием сердца встала. С усилием переставляя ватные ноги, она добрела до бабушкиной кровати. Глубокий вдох - и икона у нее в руках. В самой обычной деревянной раме с облупившейся краской. Лик и одежды святых местами тоже немного пожелтели и поблекли. Лика принялась медленно вертеть изображение в руках. На секунду ей показалось, что что-то поехало вниз, когда она поставила святых с ног на голову. Да и весила икона, на удивление, больше, чем должны были весить рассохшаяся рамка и кусок картона.

Лика положила изображение ликами вниз рядом с Домиником на кровать и попыталась отогнуть гвозди, чтобы заглянуть за грязно-желтую бумагу, прихваченную рамкой. Не тут-то было. Околевшие пальцы совсем не хотели слушаться. Доминику пришлось идти в кухню, где он разжился ржавыми вилками. Вдвоем они выудили икону из оправы. Вместе с иконой на кровать выпал бумажный пакет, весь пожелтевший и примятый. Пакет оказался довольно толстым. Лика молча смотрела на него, не решаясь открыть. Она поместила изображение обратно в раму, и они с Домиником зажали гвозди. Девочка повесила икону на место и вернулась к одновременно манящему и пугающему пакету. Аккуратно она начала извлекать его содержимое на кровать.

Наверху, туго скрученное в трубочку, лежало детское Ликино платье. Оно было крошечное, длиной до локтя. Конечно, Лика не помнила, что это именно ее платье, но логика и пятое чувство подсказывало, что так и есть.

Под платьем лежали вязаные носочки, их обладательницей могли быть или декоративная кукла или месячный ребенок.

Несколько черно-белых фотографий, настолько старых, что они уже почти превратились в пепел. На одной дедушка в костюме и с подкрученными усами. Здесь ему года двадцать три, не больше. И даже несмотря на тусклость и потертость картинки, можно с уверенностью сказать, что он разодет как франт, напомажен и надушен.

Лика вздохнула. Дедушку она никогда не видела, он умер за несколько месяцев до ее рождения.

Второй фотографией оказался детский снимок ее мамы. Она улыбалась и с любопытством смотрела в камеру. Надо же, ее мама когда-то тоже улыбалась. У Лики защемило в сердце. "Когда-то мы все улыбались", - подумала она, имея в виду себя.

На других фотографиях были люди, которых Лика не знала, - может быть, коллеги бабушки, может быть односельчане.

Лика начала наощупь пробираться ко дну пакета. Бумаги, бумаги, ткань, бумаги. Вдруг пальцы наткнулись на что-то острое, и Лика машинально отдернула руку. Из маленькой ранки сочилась кровь.

Совсем как тогда, когда она умудрилась пораниться собственным ножом на кухне.

Дрожащими от холода и волнения руками Лика осторожно извлекла нож из-под дорогого сердцу мусора. Ни капли не поржавевший длинный охотничий нож. Лика держала его рукоятку в обеих руках - так, словно он весил не несколько граммов, а несколько десятков килограммов.

Что теперь с ним делать?

Они приложили столько усилий, чтобы найти его, они оба рискуют замерзнуть тут насмерть из-за него. Но что теперь с ним делать?

- Ты попробуешь его открыть? - прошептал Доминик.

Лика с трудом отвела глаза от блестящего лезвия и заглянула в глаза Доминика. Она тут же в них утонула.

Но она уже знала: она должна его отпустить. Она поняла это еще в машине по дороге сюда, но сознание усиленно сопротивлялось замечать эту мысль. Теперь оно сдалось под натиском неизбежности. Все было просто. Все встало на свои места. Она должна его отпустить.

- Ты откроешь его, - прошептала она Доминику.

Он понял. В его раскаленных глазах засверкали искорки слез.

- Лика, я обещал всегда быть рядом.

- Ты всегда будешь рядом, ты всегда будешь в моем сердце, - прошептала девочка, пытаясь сдержать предательские слезы.

Он обнял ее. Как странно, подумала она. Я словно впервые точно знаю, о чем говорю. Туман сомнений в ее голове рассеялся, и сквозь него проглянуло солнце.

Стало теплее. Наверно, это реакция организма на холод, поняла Лика. - Сейчас очень захочется спать.

Она словила себя на мысли, что спать хочется уже давно. Но сейчас для них заснуть означает умереть.

- Ты ведь знаешь Имя, - прошептала Лика. - Все это время ты знал свое Имя и потратил столько времени, пытаясь найти мое.

- Ты сама нашла его, - чуть слышно проговорил Доминик.

- Без тебя я бы не смогла. Нам часто нужна помощь, чтобы сделать что-то верно.

- Не теряй его.

- Не потеряю и никому не отдам, - в этот раз Лика была тоже уверена в своих словах.

Они сидели молча, обнявшись на старой металлической кровати, в которой Лика спала, будучи ребенком. Сколько снов она тут увидела? Наверняка, много. Раньше они так не пугали ее, как сейчас. Раньше многое было по-другому. И может быть, давным-давно в детстве она даже знала свое Имя, еще совсем не осознавая, что это значит.

Лика понимала, что сидеть так бесконечно они не смогут. В глаза уже было хоть спички вставляй. Девочка немного отстранилась от Доминика и утвердительно кивнула. Пришло время действовать.

- Уверена? - спросил он.

- Да, - беззвучно прошептала губами Лика.

- А как же ты?

- Ты прав, я это я, и я с этим справлюсь.

Он кивнул. Она поняла, что он спрашивал не о том, передумала ли она становиться Девочкой с Серебряными Волосами, а о том, как она будет жить без него. На этот вопрос у Лики не было ответа. Она снова крепко обняла его, а потом поцеловала, взяв его лицо в свои руки.

- Ты всегда будешь рядом. Ты обещал, - сказала она, разбиваясь о льдинки в его бушующем океане зеленых глаз.

- Как ты отсюда выберешься? - вспомнил он о практическом положении их дел. На этот вопрос у Лики тоже не было ответа. - Мы должны попробовать отсюда выехать. Возьмем нож с собой, в дороге ты еще раз все обдумаешь.

"Я уже обдумала", - хотелось вскрикнуть Лике, но она молчала, еще от нескольких часов с любимым человеком она отказываться не хотела. И потом стоило признать, решение было разумным.

Лика быстро собрала обратно в бумажный пакет все вынятые из него вещи. Что с ним делать? После минуты раздумий девочка опять сняла икону.

- Может быть, тогда оставим здесь эту ненужную вещицу? - озадаченно спросил Доминик, вытягивая из своего рюкзака тонкую книжицу в черных обложках.

Девочка удивленно выдохнула. Она совсем забыла, что доктор вернул ей чертову книжку на последнем сеансе. Это была беспощадная шутка, и наверняка врач долго злорадно хохотал Лике вдогонку, но именно эта его выходка стала той последней каплей, которая сдвинула каменную стену в ее сознании и заставила Лику, наконец, принять роль охотника и сбросить привычную защиту жертвы.

- Зачем он мне ее отдал? - девочка взяла книгу и, пригнув корешек, быстро пролистала несколько страниц.

На кровать выпало что-то блестящее.

Ни Доминик, ни Лика не могли проронить ни слова. Словно боялись спугнуть внезапно возвращенное зеркало, чтобы оно снова не растворилось в воздухе.

- Я не понимаю, - прошептала Лика.

- Наверно, он понял намного раньше нас, что оно пустое, - так же тихо ответил Доминик.

Лика взяла зеркало в непослушные от холода руки. Она так сильно хотела его найти. Странно, но ей показалось, что она уже нашла что-то гораздо более важное, чем этот старый предмет.

- Клади его в рюкзак - потом разберемся.

Доминик спрятал зеркало между страниц черной книги, взял лежащий на кровати нож, Лика дрожащими руками повесила потяжелевшую икону вновь над бабушкиной кроватью, и они пошли к выходу.

***

Через покосившуюся дверь в веранду намело снега. Выходить было страшно. Их снова ожидала атака острых снежинок и необузданного ветра.

Доминик осторожно открыл дверь наружу, придерживая ее одновременно за ручку и деревянный низ.

Вместо белого марева его глаза наткнулись на рыжий свет. Лика не поверила своему зрению. Ей хотелось истерично закричать и позвать на помощь. Она лихорадочно сообразила, что на помощь звать некого. Тогда в голову пришла другая спасательная идея - надо сказать Доминику, чтобы он закрыл дверь и ни в коем случае не пускал гостя на порог. Ни в коем случае. Но почему он сам стоит в оцепенении, разве он не понимает?

Все эти мысли промелькнули в голове девочки за долю секунды. За время одного вдоха она успела испугаться до чертиков, открыть рот для вопля, закрыть его, убедиться в беспомощности Доминика и снова открыть рот.

Она бы обязательно закричала, но до ее сознания, как эхо сквозь десятки пустых комнат, долетел приятный баритон:

- Бабушка сказала, сюда приехали гости, я подумал, может, нужна моя помощь. Такая погода, ух, - позерски улыбнулся Рыжий, демонстративно обвев глазами схороненный под снегом сад. - А это ты, - обратила он к Лике, как старый знакомый. - А я так и подумал, - подмигнул он. - Могу снова подвести, хотя ты, кажется, не одна в этот раз.

В его словах не было ничего дурного и ничего вызывающего, но Лике хотелось размахнуться и со всей мочи влепить ему пощечину.

- Едь с ним, - услышала она голос Доминика и не поверила своим ушам. Она с удивлением на него посмотрела.

- Едь с ним, - повторил он более уверенно и, как показалось Лике, успокаивающе.

- Ты уверен?

"Что она такое спрашивает? - пронеслось в голове девочки. - Она никуда с ним не поедет. Она лучше замерзнет насмерть в этом старом полуразвалившемя доме, стоящем большей частью уже в небытие".

Доминик взял ее лицо в свои руки. В правой - рукоятка ножа. Словно пытаясь сказать ей что-то на волне мыслей, он внимательно смотрел в ее глаза.

"Как-будто он видит там целый мир", - пришло на ум Лике.

Доминик, казалось, остался доволен увиденным. Он поцеловал ее и прошептал, не отрывая своих губ от ее:

- Едь с ним.

Все это время Рыжий молча переминался с ноги на ногу, невинно улыбаясь. Словно его не раздражала метель за спиной. Словно он был невинен как младенец, настолько невинен, что ему даже не могла прийти мысль задать такие очевидные вопросы. Что он опять здесь делает, как он сам сказал, в такую погоду? Почему он уверен, что выедет отсюда, его машина оснащена волшебным невидимым расчистителем дорог от снега? И почему он готов забрать Лику отсюда, совершенно не удивляясь тому, что Доминик остается здесь?

Лика не заметила, что все эти вопросы вертятся в ее голове уже по пути к дороге. Вокруг по-прежнему веселилась вьюга. Но Лика больше не видела ни белой мглы, ни мертвого дома, собственная крыша которого стала его надгробием, ни машины, в которую ее усаживал Рыжий, ни самого Рыжего. Только огромные зеленые глаза. Спокойные и печальные. Как море. Как мироздание. Лика сомкнула веки. Глаза не исчезли. Она и не хотела, чтобы они исчезали. Навсегда. Рядом.

Рыжий довез ее до дома, как и в прошлый раз. Он был на удивление молчалив, но вежливо улыбаться не переставал. Лика хотела, наконец, обо всем его расспросить, но у нее не было сил, даже чтобы открыть рот. Все теперь было совсем не важным. Все было только сном.

Лика зашла в квартиру и бросила ключи на полку. Она машинально сняла обувь и стянула пальто. Шарф и шапка упали на пол вслед за ним. У Лики совсем не было сил что-то вешать по своим местам. У нее словно кто-то вырвал сердце, но по-другому было нельзя. Она знала. Она не жалела. Все закончилось. Он свободен.

Лика добрела до кухни и опустилась на табурет. Девочка прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.

Лика проснулась. Шея затекла и ужасно ныла. За окном было темно.

Лика осмотрелась по сторонам. На пальце небольшой порез. Сколько она спала?

Спала. Лика рассмаковала это слово, поводив языком у неба. Неужели она только спала? Ей все приснилось? Доминик? Не может быть.

Лика бросилась в свою комнату. На ее столе лежали конспекты и учебники, но книжки в черном переплете нигде не было.

Лика зашла в комнату бабушки. Здесь все было по-прежнему. Свечка, пряник, ридикюль. Зеркала нет. Впервые Лика почувствовала, что его совсем не обязательно было сюда возвращать. Девочка никогда не видела, чтобы бабушка им пользовалась. Так зачем она вообще его хранила? Если, конечно, хранила.

Лика обхватила руками голову. Неужели она и правда не может отличить явь от сновидения?

Девочка подошла к окну. Темно. Зима или осень - не разобрать.

Лика вышла в ванную. Холодная вода немного прояснила разум. Из зеркала на нее посмотрела зеленоглазая шатенка. Под глазами синяки, веки припухшие - вид не лучший. И все-таки Лике показалось, что это не было привычное ей уставшее напуганное лицо маленькой девочки, заблудившейся в лабиринте жизни. Та, смотревшая на нее, была взрослее, увереннее и, наверно, честнее. Вдруг Лику словно стукнуло электрическим разрядом.

- Так на нее похожа, - удивленно прошептала она.

Нет, визуально с Девочкой с Серебряными Волосами сходства не было никакого. "Но ведь у нее тоже много лиц", - подумала Лика, вспомнив свой сон о зеркалах.

Лика широко улыбнулась своему отражению. Не сон, подумала она, это точно не сон.

Разгадка была простой. Теперь она знала Имя.

***

***

В пористо-белом тумане рассветного апрельского неба фонари выстроились в колонны Тадж-Махала. Сквозь его полупрозрачные окна тянулись лучи персикового солнца. На подвижных стенах развевался светло-алый шелк. К самому входу в этот сотканный из облаков дворец вела белоснежная дорога из воздушной органзы. Силуэты высоток напоминали затерявшиеся в снегу вершины гор. Лика стояла на автобусной остановке и с жадностью вдыхала красоту рождающегося дня. Рядом на скамейке сидела Вера Павловна. На усыпанном морщинами лице женщины светилась чуть заметная улыбка. Может быть, она в мыслях вернулась в свою молодость, а может быть, она думала о Лике, или о мальчике со второго этажа, которого все считали сумасшедшим. Кому-то из его родителей пришло в голову взять его с собой в парк и усадить на колесо обозрения. То ли от шока, испытанного при подъеме на высоту, то ли еще от чего, но Доминик заговорил. Его отправили в школу, и он стал быстро нагонять упущенные годы.

Вера Павловна долго стирала пыль с недавно поставленного на могиле бабушки памятника. Потом поправляла венки и укладывала у изголовья искусственные васильки. Когда женщина направилась к могиле родителей Лики, девочка достала из рюкзака небольшую жестяную коробку. Подойдя ближе к памятнику, на котором был выгравирован бабушкин портрет, и присев на корточки, девочка открыла свой ларец. На дне оказались аккуратно сложенные кораблики. Дюжина бумажных судов, плотно стоящих бок о бок друг с другом. Лика посидела немного, потом закрыла коробку и поставила ее между памятником и оградой, прикрыв потускневшими венками.

Девочка улыбнулась и закрыла за собой на засов дверцы ограды. Ее измученные мечты - они не станут тенями. Потому что пришло время их отпустить. Потому что однажды она проснулась на распутье и поняла, что вместо жутких кошмаров только она может создать прекрасные видения на то время, когда сон станет неизбежным.

Город забытых снов

123

Content

Ринифе Анна Ивановна
Город забытых снов