Маруся

Рассказы о Великой Отечественной войне

Сергей Матвеев

© Сергей Матвеев, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Маруся

Фронтовым шоферам и всем ветеранам посвящается

Дорогу за ночь размыло, и моя несчастная полуторка, нещадно скрипя рессорами и трясясь всем своим механическим естеством, с трудом преодолевала лужи и колдобины. На счастье проливной дождь уже закончился, неспешно встающее солнце светило ярко, по-весеннему, и на небе проступила та белесая голубизна, по которой так соскучилось за бесконечную зиму сердце. Хотелось высунуться по пояс в окошко, простереть ввысь руки и закричать какое-нибудь «эге-ге-гей» шустрым утренним птахам.

Однако, вместо этого я продолжал крутить баранку, которую держу в своих руках еще с 42-го года. Повидала моя машинка и степи, и поля, и луга и реки. От Сталинграда едем. Слава Богу, на запад. Теперь вот белорусские леса кругом. А через некоторое время, глядишь, и на Берлин полюбуемся.

– Правда, Маруся? – громко спросил я.

В ответ мне донеслось позвякивание какой-то склянки в кузове. Маруся – это полуторка моя. Не спешите смеяться, вы просто не знакомы с водительским братством. Когда вокруг все меняется, как калейдоскоп, а неизменно только одно – машина твоя, которую ты сто раз смазывал-разбирал-протирал-простукивал и как облупленную ее знаешь, а она тебя. И деться вам друг от друга некуда, да и не хочется уже – родные вы с ней стали, куда ж друг без друга. И новую тебе предложат, а ты не возьмешь! Ведь выручала не раз, жизнь спасала, из-под бомб вывозила. А какое счастье на новой, необстрелянной, сразу большой воронкой стать? Нет уж, правильно говорят: тише едешь – дальше будешь.

Сегодня ехал я на передовую, раненых в госпиталь забрать. Ребята ночью в атаку ходили несколько раз, потери, говорят, большие. Фашисты-то окопались, даже каски не видны, и оборона у них эта, эше-лоннированная, тьфу ты, язык сломаешь, пока выговоришь. Но нам уже это все равно, нас не остановишь, мы их на всех фронтах! А особенно здесь, на Втором белорусском!

Под сиденьем бряцает автомат, я баранку кручу, рытвины объезжая, а в голове мысли далеко-далеко витают. Все чаще задумываться стал, что делать после Победы стану. Вернусь в город свой, отпразднуем все как положено. Даже удивляешься порой, как сможем мы с этим переполняющим, разрывающим грудь счастливым чувством жить – Победа! И никакой войны! И только радость и смех кругом! Девушки расцветут, мужики все вернутся, все как прежде заработает, только лучше, сильнее, мощнее! Мы многому научились! Я, наверное, буду и дальше баранку крутить. А что, нравится мне, привык. Или слесарем пойду. А хотя, видно будет. Главное – поскорее бы война закончилась.

* * *

В батальоне ко мне сразу подскочил лейтенантик молодой, безусый, планшетку достал, сверять что-то начал. Поодаль бойцы уже носилки с ранеными составляют, кто ходячий – в покрасневших от крови бинтах сами к машине подходят.

Спрыгнул я с приступки, потянулся смачно.

– Давай, ребята, загружай шибчее! – скомандовал, помогая откинуть борт.

– Младший сержант Скворцов! – доложился я лейтенанту.

– Молодец, Скворцов, – одобрительно кивнул офицер. – Не заставил ждать.

– А как же! – улыбнулся я. – Мы свое дело знаем!

Лейтенант подставил плечо, помог задвинуть носилки с раненым бойцом в кузов.

– Вот что, сержант, кузов у тебя под завязку будет, воевать там сейчас никто не сможет. Давай-ка я тебе сопровождающего дам, проводит до больнички, а потом вернется со следующей машиной.

– Сопровождающего конечно можно, только вам тут солдаты на передовой нужнее, товарищ лейтенант, а мы потихоньку, по тылам, доедем, – с благодарностью в голосе отказался я.

– И все же пускай, мне спокойнее будет и комбат наш доволен будет, он о них как родной отец печется.

– Вам виднее, конечно. А то может пусть в кабину кто-то из ходячих сядет, автомат дайте ему, тоже дело!

– Нет, раненые пусть остаются там. Их дело – поправляться скорее, и опять в строй. – Лейтенант уже принял решение. – Гриценко!

– Шо, товарищ лейтенат? – Обернулся один из помогавших грузить бойцов. Внушительный, крупный усач в чине старшины и с ППШ за спиной.

– Поедешь – проводишь! Вернешься с первой попуткой.

– То можна! – согласно кивнул усач. – А як же ж воны тут бэз мэнэ, салагы?

Солдаты вокруг рассмеялись.

– Поезжай, Мыкола, мы тут без тебя сразу в наступление перейдем!

– До Берлина сразу!

– В марш-бросок!

– Во якых хлопцив оставляю! – хлопнул себя по колену Гриценко. – Ладно, скоро вэрнуся. Кашу оставтэ!

Я заглянул в кузов, там было человек пять лежачих и еще человек десять устроились вдоль бортов, кто на корточках, кто по-турецки, скрестив ноги.

– Вы уж поаккуратнее, товарищ сержант, не трясите их, – попросил лейтенант.

– Понимаем, поедем, как по маслу, – понимающе кивнул я, залезая в кабину. С другой стороны, кряхтя, забирался внутрь Гриценко.

– Ну, давай знаёмытысь, служивый! – протянул он мне свою руку, размером с добрую саперную лопату.

– Андрей! – представился я.

– Мыкола, можешь просто дядьком або ж батьком называты. Я ж тоби в батькы годюся. – усач добродушно улыбнулся.

– Договорились! – улыбнулся в ответ я и завел мотор. Маруся заскрежетала, чихнула пару раз и тронулась с места.

– Смотри, Микола, не наклоняйся, машину не переверни! – доносились нам вослед веселые крики бойцов.

* * *

– А мисця у нас, Андрюха, яки! А поля! Сино! А народ якый, дивчата! – легко перекрикивая мотор, хвалился Гриценко. – Прыйижяй до нас на Полтавщину писля вийны, мы тоби таку жинку найдэмо! Увэсь вик щаслывым будэшь. Чи ты жонатый?

– Нет!

– Шо?

– Нет пока!

– А ждэ тэбэ хто? Дивчина?

– Да нет! Не ждет.

– Ну я ж и кажу! Прыйижяй до нас!

За какие-то полчаса Микола рассказал мне о своей родной Полтавщине столько, что мне уже начинало представляться, как и вправду я приезжаю туда с войны, с медалями, с чубом, и навстречу выбегают красивые украинские девушки, и будет у меня своя хата на хуторе, жена с детишками, хозяйство. Дядька будет, Микола. Кручу баранку, улыбаюсь себе потихоньку, и мечтаю. И потому не сразу замечаю впереди лежащее поперек дороги бревно.

Когда я ехал вперед, его там не было. Эта мысль пронеслась у меня в мозгу за какое-то мгновение, а в следующее я уже тащил одной рукой автомат из-под сиденья, другой держал руль изо всех сил, а ногой до упора вдавил тормоз.

Дядька Микола от неожиданности стукнулся головой в лобовое стекло, в кузове послышались крики и матерок, и тут же застучали по железу кабины пули.

– Из машины, дядька, ложись! – крикнул я, передергивая затвор и давая слепую очередь веером по далеким кустам.

Уговаривать и учить Гриценко не пришлось – кулем упав на землю, он перекатился сразу под днище Маруси и спрятался за передним колесом. Прищурился, и стал стрелять одиночными, но зато прицельно, на звук. Я открыл борт и скомандовал переполошенным бойцам:

– На землю, рассредоточиться, быстро, помогай другим! – и тут же нырнул к дядьке Миколе, под защиту соседнего колеса.

– Андрюха, тут йих нэ багато, алэ засада гарна, злива и справа. Я бэру правых, а ты бый по ливым.

Вместо ответа я выпустил очередь в кусты слева от дороги, прикрывая раненых.

– Як на долони мы в ных, Андрюха! – с досадой крикнул Гриценко. – Трэба в лис и до ных у тыл! Прыкрый!

Ловко перекатываясь и ускользая от вездесущих пуль, он буквально вкатился в заросли с правой стороны дороги. Я поочередно давал очереди то влево, то вправо поверх его головы.

Наши раненые были у фашистов на виду, и они их просто расстреливали. Чудо, что некоторые из них смогли спрятаться под днище моей Маруси, а еще несколько – нырнуть в придорожные кусты. Если машина им не нужна – то швырнут гранату, понимал я. Но если нужна – тогда постараются ее не повредить. Значит, самое безопасное место сейчас – здесь, под днищем.

– Оставайтесь тут! – крикнул я бойцам и, подражая Гриценко, начал перекатываться к кустам по левую сторону от дороги. Пуля чиркнула у щеки, вторая задела плечо – по касательной.

«Близко кладут, гады!» – подумал я и, пригибаясь, по широкому полукругу стал уходить в тыл тем, кто устроил нам засаду. Стрельба стала стихать. И вдруг возобновилась с новой силой. «Микола дошел» – понял я. Лучшего момента не придумаешь – пора было и мне делать рывок. Я побежал на звук стрельбы, не разбирая дороги, огибая стволы сосен и расталкивая широкие ветки папоротника. Наконец впереди блеснул на солнце металл. Вот и засада. Я снова присел на корточки, и быстро-быстро перебирая ногами, вприсядку стал приближаться к фашистам. Их было не так много, и смотрели они на дорогу – считать их не стал, просто полоснул очередью слева направо. Нескольких сразу перечеркнуло, остальные заорали что-то на немецком, попадали на землю, открыли сумасшедший беспорядочный огонь. Я прижался к рыжей прожухлой хвое на земле щекой и слышал, как визжат надо мной пули, как раздирают они кору деревьев за мной, сшибают кусты. «Жаль, нет гранаты» – подумалось мне, и в этот момент что-то тяжелое бухнулось буквально рядом со мной. «Граната» – молнией пронеслось у меня в голове, я в какие-то доли секунды вскочил, схватил ее, как в замедленной съемке в кино, замахнулся что было сил и с выдохом послал им гранату обратно. В этот момент два раскаленных кусочка металла упруго ткнулись одновременно в руку и в ногу, заставляя упасть на спину. Голубое небо в прорехах между верхушками деревьев вдруг рванулось ввысь, потемнело и начало пульсировать. Раздался взрыв, потом на меня посыпались комья земли, а потом все стихло.

В ушах гудело. Я начал осторожно приподниматься, потом сел на земле. Правая штанина ниже колена пропиталась кровью, левая рука была, как онемевшая. Я медленно перебросил ремень автомата через голову, встал сперва на четвереньки, потом поднялся. С той стороны дороги тоже было тихо. Я взял с земли какую-то корягу и, опираясь на нее, побрел к Марусе.

* * *

Прислонившись к колесу спиной, весь в крови, побледневший и сразу осунувшийся Гриценко еще пытался шутить:

– Це добрэ, шо мэнэ з вамы послалы. З кым-нэбудь другым загынулы б.

Голос его был слабым, временами он начинал кашлять и долго не мог остановиться.

Рядом с ним было несколько уцелевших бойцов, а поодаль, со связанными за спиной руками, лицом вниз лежал немец.

– Срам якый, дытына ж зовсим. Рука нэ пиднялася застрэлыты. Кого ж воны воюваты посылають… – Гриценко снова закашлялся.

Я сел рядом с ним. Осмотрел его раны.

– Шо, Андрийку, нэ выйдэ в нас з тобою разом на Полтавщину пойихаты.

Я даже не знал, что сказать. Глупо было уверять, что, мол, съездим обязательно. Видно было, как дядька Микола на глазах слабел.

– Алэ ты йидь, сынку. Йидь. Хутор Марьянивка. Пэрэдай…

– Я обязательно съезжу, дядька Микола! – я знал, что нельзя сказать «нет». И знал также, что теперь я обязан съездить. И на душе было легко – я понял, что буду рад это сделать.

– А сам ты откуда будэшь?

– Я из России, с Волги, город Камышин.

– Камышин… Добра назва… Дай мэни, сынок, водычкы. Жалко, горилкы нэмае.

Я поднялся, заглянул в кабину – под сиденьем лежала фляга. Опустился на колени перед ним, прижал аккуратно к его губам. Он сделал несколько медленных глотков.

– Войне конец скоро, сынку. – Гриценко закрыл глаза. – Це вже нэ ти фашисты, шо у сорок пэршому. Надламани воны вже. А мы йих скоро и зовсим зламаемо. А ци… У лиси… До свойих хотилы пробытыся, обирвани якись, нэщасни.

Он замолчал, лишь шевелились его губы, словно он читал что-то про себя. Может, вспоминал что-то, а может, молился. И вдруг спросил:

– Як твою машину хоч зваты?

– Маруся… – растерялся я.

Он улыбнулся.

– Я вас шофэрив знаю… Ну ось Марусю ты и зустринэшь, може… А твойий Маруси… Дякуемо… Спасла вона нас…

* * *

Надрывая жилы, погрузили мы в кузов наших убитых. Я подошел к немцу. Ярости не было, и злости тоже – только усталость и печаль, горечь на сердце. В ушах стоял голос дядьки Миколы. Я перевернул немца на спину и вгляделся в его бледное, перепуганное и перепачканное лицо. Совсем молодой. Крепко сжатые губы мелко дрожали, так же, как и веки. Голубые глаза смотрели без ожесточения или ненависти, лишь сильный испуг и еще надежда, на милосердие и на жизнь, читались в них. Откуда приехал он к нам, из Берлина или Лейпцига, а может быть, Мюнхена-Дрездена, какие еще там в Германии города. И я понял, что хотел сказать дядька Микола, почему не поднялась у него рука. Вот только словами я объяснить это не смогу никогда. А может, и не надо слов вовсе.

Весна сорок пятого. Воспоминания Элизабет Кох

Я была совсем маленькой, когда подходила к концу эта ужасная война. Весной сорок пятого мне исполнилось семь лет. Хорошо помню вкус буханки хлеба, которую где-то достала мама, устроив настоящий праздник. Если детство приходится на военную пору, постепенно привыкаешь к гулу самолетов, к постоянным тревожным сиренам и даже к бомбежкам. Это становится неотъемлимой частью жизни, и чувствуешь досаду, когда приходится прерывать игру в классики и бежать в бомбоубежище. Но ведь игру можно продолжить и там. Нас было много, маленьких детей войны, в кварталах восточного Берлина последней военной весны.

Этот день начался совсем не так, как обычно. Всю ночь в городе рвались снаряды, мы с братиком Густавом спали в мрачном бомбоубежище, накрытые несколькими одеялами и прижавшись к теплой маминой кофте. Электричества в городе давно не было, в темноте и смраде подвала можно было лишь по звукам угадывать количество набившихся в него людей.

Внезапно неподелеку застрочил пулемет, разбудив и переполошив всех. Защелкали автоматы, на улице раздались громкие крики. Мама крепче прижала нас к себе, быстро бормоча слова молитвы и поочередно целуя то меня, то брата. Из разных углов подвала раздался плач, причем не только детский.

Внезапно пол и стены сотряс мощный взрыв, и там, где еще секунду назад была дверь, зазиял яркий, задымленный проем. Прошло еще пару секунд, и в нем показался мужской силуэт. Яркий луч света в его руках зашарил по подвалу, выхватывая отдельные лица. Вот тетя Грета из соседнего дома, мама говорит, – она раньше была портной, шила людям платья. Только сейчас на ней было какое-то бесформенное тряпье, глаза безумно и загнанно горели на бледном, осунувшемся лице. А вот бабушка Хильда с тремя внуками, все ее сыновья погибли, а невестку накрыло при бомбежке еще два года назад. И Гельмут, мой ровесник, мы часто играем вместе в развалинах домов, иногда находим что-нибудь интересное и перепрятываем, это наш с ним секрет. Он вжался в сырую холодную стену, и в глазах его сверкнули слезы страха. Я почувствовала, как и мои глаза увлажнились и захотелось громко закричать, но пересохшее горло не позволило.

В проеме появился еще один мужчина. Громко крикнул что-то на незнакомом языке. Первый ответил, как бы успокаивая. Луч света исчез, и мужчины тоже. Звуки боя удалялись. Время от времени кто-нибудь заглядывал к нам, и дети снова начинали реветь, а мама читать молитву. Ноги закоченели, хотелось подвигаться, и я осторожно высвободилась из маминых объятий.

– Куда ты? Стой здесь! – слишком громко крикнула она.

– Я здесь, мамочка, я не ухожу!

С этими словами я подбежала к дверному проему и осторожно выглянула наружу. По обоим сторонам улицы привычно торчали остовы когда-то высоких и красивых домов. Многие снова дымились после ночной бомбежки. Довольно далеко, в начале улицы догорала какая-то машина, нестерпимо воняло порохом и жженой резиной. На мостовой щедро рассыпались стрелянные гильзы, валялись брошенные каски и даже автомат. Тут и там в неестественных позах лежали солдаты и в зеленой, и в серой форме, вокруг была кровь.

Внезапно кто-то тронул меня за плечо, и я вскрикнула. Это был Густав. Ему тоже не терпелось выглянуть из бомбоубежища.

– Что там, Лизи? Они ушли?

– Да, ушли, говори шепотом.

Брат недоуменно пожал плечами:

– Почему шепотом?

Я не знала, что сказать. Как объяснить. Эти люди на мостовой… Нельзя громко говорить, это неуважительно.

«Ить… Ииить…» – внезапно послышалось мне.

– Ты слышал? – быстро спросила я.

– Что слышал? – брат собирал разбросанные возле входа гильзы.

«Иить..» – снова донеслось до меня.

Я быстро оглядывалась по сторонам, стараясь понять, откуда идет этот странный звук.

Вдруг один из солдат пошевелился, повернул ко мне лицо, не поднимая головы.

– Ить!.. – внятно произнес он.

Страх пробирал меня до самой души, когда я осторожно подползла к раненому солдату. На животе у него расплылось огромное красное пятно, выглядело это просто ужасно. В лице солдата не было ни кровиночки, голубые глаза смотрели пугающе из глубоких глазниц. Он почмокал губами и снова затянул свое «Иить».

– Не трогай его, Лизи, отойди оттуда! – крикнул Густав.

Как я могла уйти? И как я могла помочь?

– Это русский, Лизи, не трожь его! – снова окрикнул меня брат.

Русский… На груди какие-то железки, звездочки. На лице щетина. Я плохо помнила своего отца, но глаза у него были точно такого же цвета.

Я вскочила и понеслась назад, в подвал. Подбежала к матери, начала трясти ее за плечи:

– Там дядя на улице, хочет чего-то, помоги ему!

– Какой дядя! – испугалась мама. – Никакого дяди! Ты никуда не пойдешь!

– Иди со мной! Ему надо помочь! – заревела я.

– Ты останешься здесь! – Мама крепко сжала мои руки и усадила рядом.

– Отпусти! Отпусти меня! – я вырывалась, кричала и пиналась. Мама не смогла меня удержать, только закричала «Стой, Лизи!» мне вслед.

Я опять была рядом с ним. Нашла какую-то тряпку, свернула и положила ему под голову. Густав подошел ко мне.

– Смотри, сколько гильз! – показал мне одну руку. – А это – целые! – продемонстировал он вторую.

Я только мотнула головой.

– Пить хочеть твой русский, видишь, губами чмокает.

Только раненый уже ничего не просил – глаза его закрылись, губы не шевелились. Но он жил – веки подрагивали.

Не помня себя, я схватила какую-то каску и побежала к перекрестку, там была колонка. Набрала воды до краев, стараясь не расплескать, побежала обратно. Люди осторожно выходили из подвалов, прислушивались к удаляющейся канонаде. Все это проносилось перед моими глазами, как декорации в кино. Я смотрела только вперед.

– Помоги мне, – попросила я брата, когда вернулась. – приподними ему голову. Только осторожно!

Вокруг уже столпились дети, все внимательно смотрели на раненого.

Густав положил ладошки солдату под затылок и медленно приподнял его голову. Я же поднесла к его губам каску с водой, мягко повторяя «пожалуйста, пожалуйста».

Солдат открыл глаза, они смотрели странно, взгляд был, как затуманенный. Он обвел им нашу небольшую детскую стайку, посмотрел на чумазые, осунувшиеся лица. И глаза его вдруг увлажнились, секунду назад были сухими – и вот уже слезы собираются в уголках, и срываются вниз, оставляя ровные светлые полоски на лице.

– Пожалуйста, вода, пожалуйста! – повторяла я, поднося тяжелую каску к его губам.

Он сделал несколько крупных глотков, потом снова закрыл глаза.

– Он устал, убери воду, – сказал мне Густав.

Я поставила каску на землю, а брат опустил голову раненого на собранное мною тряпье. Маленький Гельмут придвинулся вплотную и потрогал красивую красную звездочку на груди солдата. Погладил ее и снова отошел.

Слезы застилали мне глаза. Я дотронулась ладошкой до щеки солдата, провела по колючей щетине. Я и не знала раньше, что мужчины умеют плакать…

Макеевка – крайний рубеж

Расклад был не в нашу пользу. Поредевшая со времен пополнения, отступавшая с боями по среднерусским степям почти все лето, рота едва насчитывала шестьдесят душ. Боекомплект на исходе, люди давно не отдыхали и толком не ели, из матчасти – один пулемет станковый, одно ружьё противотанковое, один миномет пятидесятимиллиметровый, ну и обычное стрелковое оружие – вот и все, что можно было противопоставить врагу. Только наш командир плохих раскладов не признавал и говорил всегда, что любую ситуацию к своей выгоде повернуть можно. Какая уж тут выгода. Быть бы живу, чтобы фашиста дальше бить. Обидно своими глазами Победы не увидеть. Тут уж как повезет, на войне быстро учишься одним днем жить. Солнце встало – Слава Богу. Зашло, звезды высыпали – вот тебе и счастье, еще сутки позади. Короче, дотопали мы до Макеевки, деревня как деревня, одна улица, с каждой стороны дворов по пятнадцать. Присели мы перед хатой, где штаб батальона временно разместился, достали махорку, а ротный Серов внутрь пошел, там уже комбат ждал. Окошко прикрыто, но мы слышали с мужиками, спорил наш ротный, а ему сердито так комбат басом отвечал. В общем, поняли мы, что дело предстоит нелегкое. Так и получилось. Выходит наш капитан, командует построение, а смотрит хмуро так, и глаза отводит. Потом ремни на гимнастерке поправил, и тогда уже взглядом нас обвел, прочистил горло.

– Значицца так, товарищи бойцы. Слушай боевое задание. Занять оборону на окраине деревни. Какая-никакая, а высота, холмик там небольшой. Укрепиться, окопаться. Задача – на сутки удержать Макеевку, пока батальон займет оборону железнодорожного узла Луговая в трёх верстах отсюда. Завтра утром фриц будет здесь. Держаться надо до темноты, после этого отступаем и соединяемся со своими в Луговой. Вопросы есть?

– Разрешите, товарищ капитан? – старшина Ковальчук, исполняющий обязанности командира второго взвода, разгладил усы: – Что в заслон нас оставят, мы поняли. А как с матчастью быть? С патронами?

– Матчасть подбросят, Егорыч. Патронов дадут, сколько смогут, гранат тоже обещали. Плюс еще пулемёт и миномёт. Еще вопросы?

– Может, подсобят нам, пока светло еще, окопчик отрыть? На общую же пользу! – подал голос Емельянов, седой уже сержант из первого взвода, тянущий лямку уже четвертую войну.

– Не подсобят, Емельянов, остальные роты уже ушли, им еще до станции топать и на новой позиции самим окапываться, чтобы и нам было куда отступить. И штаб сейчас снимается.

Бойцы молчали, стояли кто с суровыми, а кто просто с уставшими лицами. Необстрелянных среди нас не было, и понимали все, что при таком раскладе отступать завтра после боя может быть уже некому. Понимал это и капитан Серов. Держать больше не стал, приказал получить сухпаёк и не мешкая двигать на позицию. Предстояло хорошо поработать лопатами.

* * *

– А Михась падыходзить сзаду ды як гаркне ей на вуха «Люблю цябе, дура!» – яна як падпрыгне, да як тазом яго агрэе па цемячку – ён прям на койке у ней у медсанбате и слёг! – громко повествовал сержант Якубович, кряжистый белорус с соломенной копной волос.

Бойцы засмеялись, не переставая дружно копать.

– Брешешь! – не поверил Одинцов, младший сержант из Смоленска, недавно получивший медаль «за отвагу». – Люська не из пугливых. А вот огреть могла, рука у ней тяжелая.

– Та не из пугливых, знаю! Только яна до него неравнадушная, мабыць, думала аб им, а тут ён подлез!

– Ну допустим! И что, она ему перевязку сделала?

– Якая перавязка! Яна яго па щакам лупить пачала, у чувства прыводзить, а потым дыханье искусственнае рабиць, ну як в Осовиахиме вучаць!

– Рот в рот? – Захохотали кругом.

– Ну а як жа! И вот тут заходзиць начштаба, майор Вилочкин, а ён к ней и сам неравнодушный.

– Картина маслом! – громко прокомментировал Сенька, разудалый красавец-брюнет из Одессы. – Здрасте вам!

– Так вот почему Михася из полка сплавили! – сказал Одинцов.

– Так не сплавили, он же по ранению! – захохотали кругом.

– Так, бойцы! Разговорчики! – мы не заметили, как подошел Серов.

– Есть разговорчики! – ответил я за всех.

– Лейтенант Авдеев, подойди ко мне. Покумекаем, что и как.

– Есть, товарищ капитан! – я кивнул. Кумекать особо было не о чем, все ясно, однако «сверить часы» с другими комвзводами всегда полезно.

* * *

– Вот что, товарищи командиры. – Серов по очереди посмотрел каждому из нас в глаза. Ковальчук, лейтенант Гонгадзе и я – вот и все командиры. – Нагнетать не буду, все сами понимаете.

– Да уж понимаем, – вздохнул Ковальчук.

– Поговорим сразу о деле, – продолжил капитан, – Авдеев. У тебя самый большой взвод.

– Двадцать шесть бойцов, – подтвердил я.

– Что-то у тебя голос невеселый. Вон у Егорыча тринадцать. Молчишь? В общем, ты занимаешь центр. Тебе гранат подбросим, плюс противотанковое, расчет есть у тебя.

– Так точно, расчет есть, – подтвердил я.

– Вот. А пулемет заберем, нам он на флангах нужнее. Вахтанг, возьмешь пулемет, и к себе на левый фланг. У Егорыча пулемет есть. Он на правом. Дальше. От тебя, Юра, еще требуется расчет для минометов. Разместишь в тылу у себя, сообразишь, где сподручнее.

– Есть, – согласился я.

– Береги их, ну да ты понимаешь, что к чему. Дальше. От деревни завтра ничего не останется, это ясно. Жителям объявлена эвакуация, на Луговой формируется состав в Сталинград. К утру никого быть не должно. Как хотят, с чем хотят – но мы на себя грех не возьмем, никого не оставлять. Пройти по хатам, лично убедиться. Поручаю это Егорычу. Нужны будут люди – возьми у Авдеева.

– Так точно, – Подтвердил Ковальчук.

– И последнее. Нам до вечера завтра продержаться нужно. Нужно, понимаете? Поэтому окоп рыть хоть всю ночь, но чтоб полного профиля! Против нас может быть батальон, усиленный танками. Может, и больше. Но у нас преимущество, мы на высоте, плюс находимся в обороне, да еще в землю успеваем зарыться. Даст Бог – до темноты дотянем. А там отступим к своим. Завтра не геройствовать, подпускать ближе, боекомплект зря не тратить.

– Товарищ капитан, – подал голос Гонгадзе, – Мы все понимаем. Сделаем все, как надо. Только людям выспаться надо, как они завтра воевать будут?

– Знаю, Вахтанг, знаю, дорогой. Но сделать ничего не могу – кроме как лично копать. Только лопатой я у Егорыча махать буду, у тебя людей у самого должно хватить. Вопросы? Вопросов нет. Тогда за работу, товарищи!

* * *

Летом день длинный, но и он когда-нибудь заканчивается. На небе появилась первая звезда, и огромная луна стала подниматься все выше над горизонтом. «Это для нас специально» – шутили совсем уже выбившиеся из сил бойцы, заканчивающие работу. Окоп отрыли, стенки укрепили, на флангах сделали маленькие ДЗОТы из бревен для пулеметов. Для этого разобрали стоявшую неподалеку баньку. Пытавшуюся спорить бабку Авдотью утихомирил лично Ковальчук, объяснив, что завтра не только от баньки, но и от хаты ее ничего не останется, а потому надо узелок собрать и по-быстрому топать до станции. Этот инцидент напомнил о приказе Серова очистить деревню от гражданских. Вздохнув и разгладив усы, Егорыч со своими бойцами пошли по хатам, заглядывая чуть-ли не под лавки, чтобы ненароком кто не спрятался полагаясь на русское «авось, пронесет». Мы же с моими минометчиками в это время устраивали их позицию, вроде, неплохое место нашли. Затишное, за огородами, отсюда хорошо жахать. Ну и для остальных не опасно, когда минометчиков немцы гасить начнут. Не успели закончить, как прибежал боец от Ковальчука, передал, что тот просит подсобить, начать с другого конца деревни и двигаться к нему на соединение. Вздохнув, я подозвал Якубовича, Одинцова и Сеньку-Одессита, объяснил задачу. Остальным приказал немедленно спать. Уговаривать никого не пришлось.

* * *

Ночь выдалась светлая, луна серебрила степь и кровли хат, отражалась от белых мазаных стен. Оказалось неожиданно приятно пройтись по ночной сельской улице, подбрасывая сапогами мелкий песок и вспоминая молодость, собственно, вспоминая предвоенное время. Я сам хотя и городской, но городок наш маленький, улицы не все мощеные, да и домов одноэтажных хватает. Гуляли мы, бывало, по таким вот улицам ночи напролет, и не одни гуляли, с девушками под ручку. И вспомнилась мне Катька Ершова, черноокая, чернобровая, вылитая цыганка, хотя оба родителя чистые русаки. Побаивался я ее, но влюблен был по уши, прям до неприличия влюблен. Каких сил стоило мне сдерживаться, представить трудно. Я ей ничего не говорил, потому что отшивала она всех на раз, а со мной дружила, и мне надежнее было молчать и дружить, чем сказать и поссориться. А вот только сердце из груди выпрыгивало, когда под руку с ней шли. Аж шатало. Может, чувствовала она, может, нет, но когда учиться в область уезжала, обняла меня, и лбом к моему лбу так прижалась, как будто раздавить хотела. А я и тогда ничего не сказал, и всю жизнь жалею теперь. Только бежал за ее вагоном по перрону, пока бетон не кончился, и все ладонями к стеклу ее тянулся. А она за стеклом такая грустная стояла, что мне хотелось под этот же поезд и броситься. Так и не свиделись больше, война началась.

– Товарищ лейтенант! – Якубович вырвал меня из воспоминаний. – Пришли! Заходим в хату?

* * *

Большая часть хат пустовала, народ послушался и ушел еще днем. Но кое-где мы еще находили людей. Где уговорами, а где и строгостью, заставляли собираться и двигаться к станции, откуда была еще надежда эвакуироваться в Сталинград. И только в одной хате встретили мы такой отпор, что даже бывалый Якубович растерялся. Хозяйкой оказалась дородная казачка, повыше и покрепче, чем он сам.

– Не пойду! – сказала она, и я сразу поверил ей: такая не уйдет. – Хошь – стреляй. А только здесь я останусь. Тут мой дом.

– Дома завтра не будет, – хмуро сказал я.

– Что ты знаешь о моем доме! – воскликнула она так страстно, с таким чувством, что я невольно отступил на шаг. – Мой дом это не эта хата. Мой дом – это земля моя! Родители мои! Сын, муж!

– Тише, товарищ! – выручил меня младший сержант Одинцов. – Мы вас понимаем. И согласны. Только и вы поймите, сравняет завтра фашист вашу деревню с землей, раскатает в лепешку. Уходите, ради родителей ваших, ради мужа и сына.

– Не уйду я, – повторила казачка и села на лавку, скрестила руки на груди. – Родители давно в Сталинграде, а муж и сын с фронта не вернутся уже. Один под Москвой остался, другой в Севастополе. А я останусь здесь. Дайте мне ружье – буду стрелять.

Якубович выразительно посмотрел на меня, потом на дверь.

– Одну секундочку! – попросил я, и мы вышли на улицу.

– Яна не уйдзёт! – заявил он.

– Сам вижу, что не уйдет, – мрачно подтвердил я.

– Зови Егорыча, или капитана. Няхай сами разбираются. Што мы можем зрабиць?

– Не буду никого звать. Капитан спит небось. Егорыч занят, потом, что он тут сделает? Ты же видишь, какая она.

– Да! – восхитился Якубович.

– Пошли назад.

Мы вернулись в хату, Одинцов облегченно вздохнул.

– Как вас зовут? – спросил я.

– Ирина.

– Ирина, я вас не буду уговаривать, – я тщательно подбирал слова и нарочно говорил медленно, – это ваша земля и ваш дом. Ситуацию вы уяснили. Вам нужно собрать самое необходимое и идти к станции. Мы верим, что вы там будете, и успеете эвакуироваться. А нам нужно идти дальше, провожать вас, извините, некогда.

Я взглянул на казачку – она смотрела мне прямо в глаза. И глаза ее были огромные и всё-понимающие, как сама степь. И еще горел в этих глазах – в этой степи – костер, теплый и зовущий, согревающий и ободряющий.

– Я буду там. А вы ступайте, – сказала она и на ее губах впервые появилась улыбка. Ступайте, солдатики.

* * *

Можно было заночевать в соседней хате, но мне хотелось свежего воздуха. Хотелось лежать под открытым небом, смотреть на звезды, на миллионы звезд, усеявших небо. Только в степи можно увидеть звезды, величиной с грецкий орех, висящие так низко, что, кажется, протяни руку – и можно ее снять. Со всех сторон доносился дружный храп бойцов, но даже он не заглушал пение цикад, с которым целый симфонический оркестр, как мне казалось, сравниться не мог. Прохладный ветер доносил запахи горьких и пьянящих трав, от которых начала кружиться голова. Я смотрел на небо, наблюдая, как перемигиваются звезды, и думал о том, что после войны надо будет разыскать Катькину семью, узнать ее адрес, приехать. Я так живо представлял себе, как войду к ней в дом и, прежде, чем она хоть что-нибудь успеет сделать, сразу скажу ей: «люблю! Всегда любил!» И я уверен – она подойдет ко мне, как тогда, и прижмется снова, сильно-сильно, и заплачет. А я вытру ей слезы и тихо так шепну «ну что ты, глупенькая, все хорошо, все всегда будет хорошо!»

На небе появилась черточка от падающей звезды, и я загадал завтра выйти из боя живым, чтобы дожить до Победы, а потом найти мою Катьку.

* * *

Проснулся я на рассвете. Было зябко и сыро, под нами в низинке жался к земле белесый туман. Небо посветлело, но солнце ещё не взошло.

– С добрым утречком, тащ лейтенант! – поприветствовал меня, проходя мимо, Сашка Мирохин, наш спец по танкам.

– С добрым, – с утренней хрипотцой ответил я. – Как орудие, готово к бою?

– А как же! – улыбнулся Сашка. – Ждёт не дождётся! Пусть только покажутся!

– Ну-ну! Не расслабляйтесь там!

– Есть не расслабляться, тащ лейтенант!

Я налил в кружку воды из фляги, размочил в ней пару сухарей и позавтракал. Кто его знает, может, потом будет не до того. А воевать на голодный желудок… вредно для здоровья. Я усмехнулся, расправил гимнастерку и отправился навестить минометчиков. Они сидели на бревнышке и курили.

– Что, не спится? – улыбнулся командир расчета, младший сержант Антон Островский.

– После войны отоспимся! – отшутился я, – как обстановка?

– Обстановка что надо, товарищ лейтенант. В деревне тишина, даже собак, кажись, с собой забрали. А денёк будет жаркий, ишь, туман с утра.

– Ну, денёк по-любому будет жаркий, с туманом или без.

– Ваша правда! – подтвердил Антон. – А вот и наш ротный!

– Привет минометчикам! – деловито оглядываясь, сказал подошедший Серов. – Молодцы, устроились что надо!

– А то!

– Мины берегите, брать больше неоткуда.

– Есть мины беречь, – согласился Островский.

– Танки!! – донесся крик из окопа и томное августовское утро закончилось для нас, не успев толком начаться.

* * *

Туман оказался очень некстати. Я смотрел в бинокль во все глаза, но ничего, кроме белой пелены, не видел. Зато отлично слышал – утренний воздух отчетливо сотрясал гул моторов и лязг гусениц. Наконец, в рваных просветах тумана показались серые коробки танков с бело-черными крестами на боках. Между ними свободной цепью шла пехота. Я насчитал четыре танка и около двух взводов автоматчиков. Ну, это для нас семечки.

– Без команды не стрелять, подпустить ближе, – привычно отдал приказ я и положил свой ППШ на бруствер.

Но немцы открыли огонь первыми. Видно, заметили нашу «фортификацию». Полыхнул огнем ствол крайнего танка, затем почти синхронно выстрелили остальные. Я пригнулся. Землю сотряхнули мощные толчки, в воздух взлетели горы земли, накрыли крупным градом холодных комьев. Недолет.

– Огонь! – закричал я, и окоп взорвался вспышками и лязганьем затворов. Одновременно под башней одного из танков расцвел столб огня, после чего он как-бы споткнулся на ровном месте и остановился, окутавшись черным дымом.

– Урааа! – азартно пронеслось над окопом.

«С почином, Сашка!» – подумал я и начал усеивать поле короткими автоматными очередями. С флангов, со стороны Гонгадзе и Ковальчука, методично работали пулеметы. Фашисты залегли, давая возможность сделать всю чёрную работу танкам. Теперь в бой вступили минометы, то тут, то там вспахивая землю, заставляя фрицев пятиться назад.

Вот метким выстрелом перебило гусеницу еще одному танку, моментально закружившемуся «в вальсе». Оставшиеся два остановились, затем начали пятиться назад, не переставая стрелять. Взрывы ложились совсем рядом, осыпали землей и осколками, но большого вреда не приносили. «Спасибо Серову за окоп!» – подумал я.

Из подбитых танков выскочили танкисты, присоединились к отступающей пехоте. Примерно треть атакующих остались лежать на поле боя, который занял от силы двадцать минут.

* * *

– Якубович, наши потери? – я оглянулся по сторонам. Вроде все целы.

– Пока без потерь, товарищ лейтенант! – лицо сержанта было перепачкано грязью, как у шахтера, неделю не вылазившего из забоя. – Пара легких царапин.

– Это хорошо. Ну, сейчас они утюжить начнут. Надо пока по-быстрому трофеи оформить, берите только оружие и боеприпасы.

– Так точно! Зараз зробим! – Якубович махнул рукой бойцам и первый вылез из окопа.

Я напряженно всматривался в бинокль. Видно было, как танки развернулись и уползли за холмик метрах в пятистах от нашей позиции. Сколько их там? И какие у них резервы? Интересно, начался ли уже бой на станции? На эти вопросы ответа я пока не знал. Но зато не сомневался в том, что будет дальше. Немцы отступили, встретив сопротивление. Сейчас они передадут координаты нашей высоты своим артиллеристам-дальнобойщикам, и те начнут нас «утюжить». После этого будет новая волна атаки. Чем дальше, тем будет становиться жарче. А день только начался, ярко-алый солнечный диск вставал за нашими спинами.

Вернулся довольный Якубович с бойцами, увешанными автоматами и сумками с запасными магазинами к ним. Времени еще хватило, чтобы раздать припасы и покурить. А затем началось светопреставление. Во время арт-обстрела самое надежное – лежать на дне окопа. От воя, свиста, ударной волны моментально закладывает уши. Земля ходит под тобой ходуном, тебя медленно, но верно закапывает летящая сверху земля, и кровь гулко ударяет в виски под железной каской, пульсирует, отсчитывая удары сердца и прошедшие секунды. Обстрелы длятся считанные минуты, а кажется порой, что проходят часы.

* * *

Артобстрел закончился так же внезапно, как и начался. Тишина, наступившая в этот момент, была гулкой и звенящей. Я слышал сам себя – громкие удары сердца, шорох крови, несущейся по артериям, шелест воздуха в легких. С трудом сбросив с себя гору земли, я поднялся на ноги и огляделся по сторонам. В первый момент даже не разобрался, где проходит линия окопа – наша высота была перепахана с тщательностью, достойной лучшего применения. Сплошное месиво из грязи, железных обломков, деревянных щепок. И из-под этого месива вставали бойцы, отряхивали штаны и гимнастерки, улыбались друг другу несмелой улыбкой – живы!

– Да шо ж яны, сволачи, робяць! – характерный говорок Якубовича нельзя было спутать ни с чем. – Чым яны нас лупили? Што за калибр таки?

– Обычный калибр, повышенного размера, как раз на тебя рассчитан! – засмеялся в ответ Сенька-Одессит, и его смех дружно подхватили остальные. Лучше смех, пусть немного натянутый, чем испуг в глазах.

– Якубович! – пора приводить бойцов в чувство. А ничего не приводит в чувство лучше, чем привычный уверенный голос командира. – Отставить смех! Подсчитать потери!

– Есть! Давай, хлопцы, оглянись на соседей справа-слева, кого няма?

– Вроде все! – зашептались бойцы. – Нет, Емельянчика нема!

– А может, завалило его, вон, стена тут обсыпалась!

– И Нигматулина нету!

– А с рукой у тебя что? Вон, кровищи…

– Осколком зацепило…

– Убило Емельянчика!..

– И Нигматулина тоже…

* * *

Артобстрел унёс жизни двух бойцов в нашем взводе, еще трое получили ранения. Времени на оказание должной медицинской помощи не было – перевязали наскоро, и опять в строй, из-за холмика напротив уже доносилось утробное рычание моторов.

– Приготовиться к бою! – крикнул я, с силой провел ладонью по лицу, и приник к окулярам бинокля. Как раз вовремя – уже показался первый танк. Теперь главное – сколько их. Вот выкатывается второй… Третий… Четвертый! Для усиленного танками пехотного батальона уже максимум! Пятый! Шестой!

– Внимание, бойцы! Шесть танков! Приготовить гранаты! Кидать только по команде!

На левом фланге, у Гонгадзе, застрочил пулемет. Почти одновременно с ним застучал короткими очередями пулемет у Ковальчука. Ну что ж, пехота сейчас снова заляжет. Но вот танки! Танки рвались вперед, безпрерывно стреляя из пушек и пулеметов, не давая поднять головы. Но вот самый быстрый из них, вырвавшись вперед, получил бронебойным под башню, встал и задымил. Молодец, Сашка! Давай их! Вот еще попадание! А вот крайний левый задымился! Это не мы! Это явно кто-то из орлов Гонгазде! Ну, слава Богу! Располовинили, теперь повернут, не любят фрицы, когда потери большие. Однако, нет! Прут дальше! И пехота за ними бежит, словно им соли насыпали!

– Пропустить танки! Отсекаем пехоту! – крикнул я, глядя на быстро приближающуюся тушу многотонной машины.

– Товарищ лейтенант, разрешите я! – прокричал на ухо Якубович, показывая готовую связку из трех гранат.

– Пропусти сначала! Давай! – крикнул в ответ я и мы оба легли на дно окопа: сейчас над нами пройдет танк. Бывает, фриц останавливается, и начинает «утюжить» – крутиться на месте, утрамбовывая землю. Можно попытаться отскочить, отползти подальше. А можно остаться. И тут уж как повезет. Или раздавит, или… или будет как с армянином Акопяном. Когда раскопали его – оказался жгучий брюнет седым. Еще в Белоруссии было дело…

Танк, не сбавляя ходу, переехал окоп и понесся дальше. Только недалеко – распрямившийся пружиной Якубович широко, как на учениях, размахнулся, и швырнул гранаты, как раз туда, где башня крепится к корпусу. Эффект был впечатляющий – мощный взрыв, пламя, свист осколков и захлебнувшийся рев мотора.

– Молодец, Якубович! Проверь, чтоб не вылез кто у нас за спиной! – крикнул я и оглядел поле боя: из трёх достигших окопа танка подбиты все три. Итого с утра уже восемь танков. Идем на рекорд! А фашистская пехота снова драпает. Эх, сейчас бы в атаку! Но не те силы. Отбились – и ладно.

* * *

– Ну что, герой, докладывай! – капитан Серов широко улыбался, несмотря на свежие бинты на голове, в двух местах пропитанные кровью. – Кого к наградам представлять?

– Сержант Якубович, рядовой Иванов, рядовой Хабибулин – по одному танку! – доложил я. – Расчет младшего сержанта Александра Мирохина – четыре танка.

– Четыре танка! – восхищенно повторил Серов. – Нет, ну ты посмотри! Не стыдно мне за твой взвод, Авдеев, порадовал!

– Потери большие, товарищ капитан, – несколько сбавил я его пыл. – Пятеро убито, двое тяжелораненых, еще семь человек – ранения различной степени тяжести.

– Сколько в строю?

– Со мной девятнадцать.

– Девятнадцать! – капитан рубанул ладонью воздух. – Я сейчас от Ковальчука. Их осталось семеро.

Я опустил глаза. По сравнению с Егорычем, выходило, у нас ситуация получше, грех жаловаться. Но смириться с потерями я никогда не мог. Как можно смириться с тем, что каждого четвертого из тех, кто утром вместе со мной встречал рассвет уже нет с нами!

– Тяжелораненых доставь в хату на том конце деревни, подальше отсюда, и кого-нибудь с ними оставь. Медсестры у нас нет, сам понимаешь, но повязку поменять и воду подать сможет кто-то из легкораненых. Туда же поступят раненые от Гонгадзе и Ковальчука.

– Есть доставить в крайнюю хату.

– Отдыхайте пока, но не расслабляйтесь, – капитан глянул в небо – солнце стояло почти в зените. – Мы им нос хорошо утерли, теперь они подумать должны будут, посоветоваться. Часик-полтора у нас, думаю, на перекур имеется.

* * *

Снова шел я по той же деревенской улице. Взявшись по четверо за углы плащ-палаток, мы осторожно несли наших раненых в дальнюю от окопов хату. Я глядел по сторонам – не узнавал деревню. Артобстрел сровнял с землей ближайшие к нам дворы и хаты, поджег другие. До половины улицы деревни уже, считай не было. Дальше хаты пока уцелели, но ведь и до вечера еще далеко.

Мы уже почти дошли до конца деревни, как вдруг ноздри защекотал странный знакомый запах. Как будто походная кухня кашу раздает.

– Чуешь, Сенька? – Якубович беспокойно закрутил головой. – Чем пахнет-то? Няужо курятник разбило?

– Сам ты курятник! – недовольно ответил Сенька. – Варят что-то.

– Далеко ли собрались, солдатики? – раздался вдруг знакомый женский голос.

Из ближайшей хаты степенно вышла, поправляя красивый цветной платок на плечах, вчерашняя смутьянка, Ирина, не желавшая покидать деревню.

– Казачка! – обрадовался Якубович. – Ты што, так и не ушла?

– Как видишь! – улыбнулась она. – Прощения прошу, замешкалась тут и сбежать не успела!

Мы остановились, восхищенно глядя на эту женщину. На ее стать, гордую осанку, и на глаза небесного цвета под строгими черными бровями. И на сердце сразу стало тепло, как будто и не было утреннего боя, как будто и войны вокруг нет. А есть только женское тепло и материнская ласка.

– Раненых заносите в хату! – скомандовала она. – Негоже им тут!

Я не сомневался ни секунды:

– Заноси, бойцы!

– А я тут у подполе крупы наскребла, будет вам чем отобедать! – гордо сказала Ирина. – И товарищам возьмете, я большой котел наварила! А раненых на меня оставьте, будьте за них спокойны. Я все умею.

* * *

Завидев нас, тянущих огромный котел, бойцы, радостно галдя, повыскакивали из окопа.

– Вот это дело!

– Это мы понимаем!

– Знали кого посылать – чтоб Якубович – да без жратвы вернулся!

– Отставить веселье! – строго прикрикнул я. – С минуты на минуту немец попрет. А ну, подставляй котелки! И позовите от Гонгадзе и Егорыча кого-нибудь, котел к ним потом пойдет.

Приятно было видеть, как деловито работали ложками солдаты, и какие по-детски счастливые у них при этом были лица – не в еде дело, а в маленьком чуде. Виданое ли дело – в разгар боя горячая еда поспела, да еще без полевой кухни!

– Откуда дровишки? – поинтересовался подошедший Серов. – Только не говори, что сам наварил.

– Никак нет, товарищ капитан! – улыбнулся я. – Местное население оказывает шефскую помощь.

– Это хорошо, лейтенант, что оказывает, – с обманчивой мягкостью в голосе сказал Серов. – А только что это население тут делает? Кому было приказано всех гражданских удалить?

– Вы бы видели этих гражданских, точнее, одну гражданку, товарищ капитан! – встрял Сенька-Одессит. – Ручаюсь, ее вы не стали бы удалять!

Капитан сверкнул на него глазами.

– А главное, такую бы вы не удалили! Она сама кого хош удалит! – закончил Сенька под громкий смех бойцов.

– Товарищ капитан, – примирительно сказал я. – Там женщина одна, не успела уйти, а теперь за ранеными присматривает.

– Медицинский работник?

– Сказала, что умеет.

– Ох, Авдеев, вот вечно ты со своей мягкостью!

– Дык эта ён тольки да жанчын таки мягки! Нас-то ён вось як держит! – продемонстрировал сжатый кулачище Якубович.

– Да, воспитал ты орлов, Авдеев, даже завидно! – улыбнулся ротный и подставил котелок для каши.

* * *

Мы уже заждались, а новой атаки все не было. Появилась даже мысль, что фашисты решили не бить больше в эту точку, перенеся всю тяжесть наступления на соседние участки фронта. Обошли слева и справа – и вперед. Котлы они любят устраивать, вся Белоруссия летом сорок первого в котлах была. Однако, мы недооценили их настойчивость. Просто фашисты действовали по определенному плану.

– Воздух! – прокричал кто-то, и все дружно уставились в небо. От горизонта медленно плыли в нашу сторону бомбардировщики. Их сопровождали немногочисленные штурмовики, нетерпеливо шныряя по сторонам, как будто вынюхивая жертву.

– Неужели по нашу душу? – спросил Якубович.

– Скорее, станцию будут бомбить, – предположил я. – Но могут и по нам сбросить маленько. Нам этого маленько будет достаточно.

– Эх, когда уже наши в небе появятся! – вздохнул бывалый сержант, – обидно! Неужели не можем так же!

– Можем, и лучше еще можем! – уверенно возразил я. – Дай только срок.

– Дай срок… – протянул Якубович.

Пока бомбардировщики величаво приближались, штурмовики ринулись к нам, как стая голодных гончих. Поливая окопы из пулеметов, они ходили на бреющем полете, буквально по головам, пикировали и разворачивались, устроив в небе зловещую черную карусель. Ответить нам было нечем – и мы снова залегли на дно окопов, лишь изредка огрызаясь из автоматов. Тем временем сверху на наш окоп наползали тени бомбардировщиков.

– Ну, держись! – гаркнул Якубович, перекрикивая нарастающий свист приближающихся бомб.

Землю сотрясло так, будто по ней, словно по наковальне, ударили гигантским молотом. А затем другой раз… И с другой стороны… раз, два… раз, два… по сравнению с этим даже утренний арт-обстрел казался прогулкой в детском саду. Череп раскалывался от нестерпимых ударов. Рот я специально держал широко открытым – наешься земли, зато не оглохнешь. Спасибо друзьям-артиллеристам, научили. Не знаю, как долго это продолжалось, может, минуту, а может, десять, в какой-то момент перед глазами просто все померкло.

* * *

– Живой! Живой он! – прямо передо мной маячило довольное лицо Сеньки-Одессита, чуть поодаль виден был младший сержант Одинцов. – Товарищ лейтенант! Слышишь меня?

Сознание возвращалось медленно, сквозь пронзающую мозг резкую боль. Я кивнул.

– Контузило тебя, кажись! Так-то вроде цел!

Я сделал попытку подняться, но оказалось не просто удержать равновесие. Я зашатался, и Сеньке пришлось меня обнять за плечи.

– Доложи обстановку! – каким-то незнакомым низким голосом протянул я.

– Картина маслом, товарищ лейтенант, – больше половины взвода перебито, контуженных и раненых много. Авиационная бомба это вам не граната. Кажись, Макеевка будет наш последний рубеж.

– Не последний, – машинально поправил я. – Крайний. Что немцы?

– Слышно, как моторы у них за той сопкой гудят, кажись, сейчас обратно на нас пойдут.

– Где Якубович?

– Ранен Якубович. Унесли его уже, вместе с остальными, до нашей казачки. Почти все хаты разбомбило – а ее стоит, целёхонька! Как заговоренная!

– Что у Ковальчука? Гонгадзе?

– Ковальчука смело просто, прямое попадание, нет больше второго взвода. Гонгадзе жив, принял командование ротой.

– Что с ротным?

– Серов ранен, без сознания. Доставлен до Ирины.

– Приготовиться к бою!.. – тихо сказал я, локтями опираясь на бруствер. – А Мирохин жив?

– Сашка-то? Жив, что ему сделается! Вон, ружье свое протирает!

– Тогда повоюем еще…

– Так конечно повоюем, само собой, – подтвердил Сенька. – Кто ж, если не мы.

* * *

Против нас на сей раз шли всего два танка. И минимум батальон пехоты. Шли внаглую, в полный рост. Видно, не ждали, что хоть кто-то выжил после налета. В принципе, они не сильно ошибались. Из нашего взвода в окопе оставалось человек семь, остальные убиты или ранены. Правого фланга больше не было. На левом фланге оставался еще Гонгадзе, но не думаю, что у него было бойцов больше, чем у меня. Хорошо бы он сохранил пулемет. И словно услышав меня, с левого фланга донеслось знакомое «та-та-та-та». Молодец, Гонгадзе. Теперь у нас у всех есть шанс.

– Огонь, – тихо скомандовал я, и начал рассыпать короткие очереди направо и налево. Цепь фрицев залегла. В это время Мирохин метким выстрелом перешиб гусеницу правому танку, лишив фрицев принципиального преимущества. Я улыбнулся, не обращая внимания на боль и туман в голове, достал гранату, положил рядом. Чувствую, скоро пригодится. Фашисты опять поднялись, и снова пулемет заставил их лечь. Уцелевший танк остановился и начал разворачивать башню в сторону позиций Гонгадзе.

– По пулемету метит, сволочь! – пробормотал я.

Как быть? Граната? Слишком далеко. Ползти к нему? Боюсь, сейчас не смогу: хоть бы на своих двоих устоять. Я оглянулся – справа от меня кто-то выскочил из окопа, сделал несколько широких прыжков и рухнул на землю. Сенька! Неужели убит? Нет, пополз, да лихо как пополз! Успеет, не успеет? Танк пальнул огнем, вздыбив землю на левом фланге. Попал? Словно в ответ весело застучал наш пулемет, не давая фашистам поднять головы. Давай, Сенька, давай! Уже близко! Танк сделал второй выстрел, и пулемет замолчал. Почти одновременно с этим поднялся в полный рост Сенька, размахнулся, швырнул связку гранат – и неловко упал на спину, опрокинутый автоматной очередью. Все, танков больше нет – последний окутался дымом и загорелся.

– В атаку! – негромко крикнул я и полез через бруствер.

– Товарищ лейтенант! – окрикнул меня кто-то, кажется, Одинцов, – куда? Убьёт!

– Вперёд! – крикнул я уже громче, и тут словно что-то переключилось внутри, стихла боль и мышцы налились силой. – За мной!!

– Ура! – Закричал кто-то за моей спиной.

– Урааа! – понеслось над тем, что совсем недавно еще было окопом.

Немногочисленные уцелевшие бойцы выбирались из него, и поливая поле огнем из автоматов, бежали вперед. Не могли не бежать – сил держать оборону в окопе просто уже не было. И тут, словно благословение, снова застрочил пулемет у Гонгадзе.

– Урраааа! – звенел воздух, наполненный гарью, дымом, порохом и свинцом. Мы неслись на запад, по своей земле, навстречу клонившемуся к горизонту солнцу. И фашисты дрогнули – побежали назад.

* * *

– Что ж ты себя не жалеешь-то так, а? – вырвал меня из небытия мягкий женский голос.

Сначала мне показалось, что рядом со мной Катя. Но видение, к сожалению, исчезло. Я лежал на полу на расстеленной шинели, а казачка Ирина, присев рядом, мокрым бинтом смачивала мне виски и лоб.

– Что случилось?

– Да все уже случилось. Прогнали вы фашиста, и темнеет уже.

– Кто здесь еще?

– Все здесь. Раненые в хате, здоровые – курят во дворе.

– Позовите кого-нибудь, – попросил я.

Она вздохнула:

– Командир, сразу видно. Ладно, сейчас позову.

Она вышла, и вскоре в дверном проеме показался младший сержант Островский из минометного расчета.

– Товарищ лейтенант! Пришли в себя!

– Островский… Рад, что ты живой.

– Живой, а как же! Миномета, правда, нету, но сам целехонек!

– Доложи, что со взводом, – попросил я.

– Скорее с ротой, товарищ лейтенант. Гонгадзе убит, принимайте командование. Личный состав включая раненых, которые могут сами идти, двенадцать человек. Трое тяжелых. Зато матчасти никакой – все разбили подчистую, кроме личного оружия. Только противотанковое ружье осталось у Мирохина, ничто его не берет.

– А меня вы к каким зачислили? К легким или тяжелым?

– Вас не считал, вы само собой, – улыбнулся Островский.

– Значит, нас осталось шестнадцать человек. Не так уж и мало.

– Семнадцать, – сказала вошедшая Ирина. – Я с вами уйду.

– А как же деревня? Вы же не хотели?

– Вот молодой вы еще, товарищ лейтенант, – всплеснула руками она. – Вы моя деревня. Ради вас осталась, вместе с вами теперь уйду. Я знаете какая сильная? Любого из ваших до станции донесу.

Я улыбнулся, а глаза заслезились, должно быть, от контузии. Ирина молча смотрела на меня, своими огромными, как степь, и все понимающими глазами.

– Слушай мою команду, – сказал я Одинцову. – Согласно приказа, оставляем позицию и выдвигаемся в сторону станции Луговая. С нами раненые, потому идем налегке.

Ирина вопросительно посмотрела на меня.

Я улыбнулся:

– Товарищ медсестра, подготовьте раненых к транспортировке!

2009–2011 Сергей Матвеев

www.sergeimatveev.ru

Content

Маруся
Рассказы о Великой Отечественной войне
Сергей Матвеев

Маруся

Весна сорок пятого. Воспоминания Элизабет Кох

Макеевка – крайний рубеж