Наиль Измайлов

Это просто игра

© Н. Измайлов, 2016

© С. Кондесюк, иллюстрация на обложке, 2016

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

Пролог

Макс научился не просыпаться от лязганья засова, хотя тот лязгал будто в ушной раковине, аж зубы тянуло. Толку-то просыпаться – все равно не вызовут. Сиди потом в кромешной тьме и густой тишине, как бабочка на зимовке, гоняй одни и те же мысли по кругу. Новых мыслей все равно не добавится. Откуда им взяться-то? А старые надоели до слез. Только Макс плакать не будет, пусть другие плачут. И мысли гонять не будет, и вспоминать не будет. Он поплотнее зароется в тюфяк и прижмет к голове забитую соломой подушку. Солома не пахнет, но шуршит будь здоров, даже если просто пальцами по ткани поигрывать. Пусть шуршит. Дети от погремушки засыпают, а Макс от соломы будет. Каждый день и каждый раз. Пока не…

Лязгнуло второй раз. И третий.

Все-таки вызывают.

Это какая-то ошибка, а ошибка тем более ничего не значит, но в груди и в горле все равно заколотилось. Макс сел, нашаривая ногами сапоги и приговаривая, кажется, вслух: вызовут, да не выберут. Выберут, да не выживут. Выживут, да не…

Тьму с грохотом разрубила ослепительная щель, под занудный скрип распахнувшаяся во все глаза и весь мир. Макс опять не увидел, кто открывает двери, и не разобрал, что происходит. Просто взяли под мышки, поставили на ноги и подтолкнули, чтобы шагал куда-то сквозь свет. Глаза сочли это издевательством и бросились прятаться за веками и слезами. Когда прятки их утомили, Макс уже стоял в оружейной. Чуть покачиваясь, будто перед началом танца, который он и не помнил. Зато тело помнило.

Осмотреться и запомнить, где какое оружие, опять не получилось. Смотреть полагалось вперед. Не полагалось даже, а просто не получалось иначе. Наниматель должен заглянуть в глаза воину. Ладно хоть не в зубы.

Макс пялился в прикрывавшую нанимателя пустоту, которая теперь была светло-коричневой. Пялился мрачно, не моргая, – теперь это стало просто. Ну давай, смотри, какой я – тощий, белобрысый и негероический. Хорошенько смотри. Посмотрел? Теперь вертай меня обратно и иди качков выбирать, их тут полон форт. Меня вообще брать не положено, я свой, и только.

Светло-коричневое мигнуло и проросло светло-зеленым со всех сторон. Макс стоял на заросшей травами поляне. Вокруг поляны росли толстенные дубы и деревья потоньше. Над поляной растянулось до прозрачности голубое небо с парой пухлых облаков. Была поздняя весна. Весной не пахло, пахло дымом, немного.

Макс поежился и первым делом оглядел небо, потом себя. Драконов не было, надежды тоже, никакой. Макс был без лат и оружия. Вообще. Каким в камере дрых, таким его в лес и забросили. Штаны да камзол. Ну и в сапоги успел влезть. Самая снаряга для Рысьей Пади. А ведь сейчас туда и направимся, сто пудов.

На булат и стальную кольчугу Макс и не рассчитывал, их надо было заслужить. Но хотя бы кожаный нагрудник и паршивенький меч полагался всякому новобранцу. Такая экипировка не спасет ни от дракона, ни от рядового ратника любой армии – но от разбойника или волка отмахаться поможет.

Раз Макса выкинули из форта голым, значит у нанимателя денег нет вообще. Значит, и опыта нет. Значит, он заставит новобранца переть напрямик – вон, по тропинке, которая идет сквозь дубовую рощу мимо двух застав, ордынской и файргардской, и упирается в Рысью Падь. В общем, Макс, жить тебе осталось полмили и десять минут. Макс-им-ум. Прогулки перед сном полезны даже смертникам, крепче спать будут.

Макс вздохнул и шагнул – раз, другой и третий. И оказался за кустами в противоположной стороне от тропинки. Здесь не было ничего интересного – Макс, похоже, вообще стал первым посетителем этого участка суши. Ни следов, ни ровной земли. Макс пару раз чуть не грохнулся, прошелся, пробежался и прокрался несколько раз туда-сюда и сообразил, что это не он приноравливается к лесному ходу, это наниматель так учится.

Похоже, у меня есть шанс, понял Макс, холодея, и пошел по окружной дуге мимо застав и Рысьей Пади – в сторону деревень. Там любой желающий мог за полдня заработать пару монет и получить простенькое оружие. Местные жители охотно платили новым помощникам, приходившим колоть дрова или раздувать мехи в кузнице.

Возможность не умереть сразу захватила Макса настолько, что полпути он пролетел, даже не заметив. И лишь на откосе, под которым ворчал, бросая искорки, узкий ручеек, Макс сообразил, что надо попробовать. Прямо сейчас. Потом будет поздно.

Обернуться на ходу не получалось, поэтому Макс чуть наддал, прыгнул, поджал ноги – и, естественно, поскользнулся. Он умудрился не ухнуть в ручей головой, но взрыл каблуками весь склон и берега ручейка, по которым плясал, удерживая равновесие. Наконец застыл пятками на разных берегах, зыркнул по сторонам, присел, сильно вывернул голову – так, чтобы заглянуть себе за спину, не двигаясь с места, – и сказал по-английски, стараясь четко артикулировать:

– Надень наушники. На-уш-ни-ки.

Внизу забурлило. Сердце как будто ухнуло в это бурление и сварилось – потому что вода вскипала из-за приближения файргардов, потому что убегать было особо некуда и потому что весь берег был в следах Макса. Макс зажмурился и от безысходности вспомнил то, что забыл сто лет назад. Он открыл глаза и отчаянно прошептал, стараясь шевелить губами как можно понятней:

– Влево, жми Alt, I и V. Alt, I и V. Тремя пальцами, сразу. Быстро.

Макс, чудом не запутавшись в ногах, метнулся вверх по склону, прильнул спиной к корявому дубу и увидел, как на траву, ручей и все вокруг упала полупрозрачная сеть, будто сплетенная из змеек изумрудного огня, упала – и тут же исчезла вместе со следами и комками земли, которые выбили каблуки Максовых сапог. Макс перевел взгляд себе на грудь и ноги. Груди и ног не было. Была корявая кора дуба. Маскировка сработала. Значит, Макс вспомнил правильно, а наниматель правильно его понял. Значит, наниматель его слышит и понимает.

Ручей взвыл и пошел пузырями с кулак величиной. Деревья вокруг, наоборот, застыли. Волосы у Макса встали дыбом, прижатая к стволу кожа на спине попыталась зашевелиться сама по себе, а ногти и зубы нагрелись. В мертвой тишине толчки копыт разносились, как ритуальный барабан: чбомм. Чбомм! Чбомм. Чбм.

Файргарды объехали ручей стороной, так и не показавшись, – только пара дымков поднялась в неровных щелях между далекими деревьями. Зря заклинание только потратили, подумал Макс устало и тут же понял: нет, не зря.

Очень хотелось сползти спиной по стволу, чтобы содрать остатки шевеления. Но против воли нанимателя это не вышло бы. Да и наниматель для другого был нужен. Совсем для другого, очень нужен.

Макс негромко свистнул, чтобы привлечь внимание, задрал голову и спросил:

– Микрофон есть? Включи. Только не ори, тут все слышат.

Подождал несколько секунд, из последних сил удерживаясь от уточнений, получается ли и все ли в порядке. И дождался.

Макс выслушал несколько фраз, все шире улыбаясь, и протянул по-русски:

– Бли-и-ин. Ты наша! – И добавил упавшим голосом: – Бли-и-ин. Ты девочка.

1. Ты девочка

– Ну извини. В следующий раз постараюсь родиться кем-нибудь получше.

– Настя, – сказала мама и посмотрела особенным таким образом.

Предполагалось, видимо, что Настя тут же начнет извиняться искренне, а не как сейчас, или, наоборот, упорно интересоваться: «Что – Настя?» – с каждым разом все громче, а потом выкрикнет какую-нибудь длинную нечленораздельную глупость и уйдет в комнату, хлопая всеми возможными дверьми (в количестве, к сожалению, всего 2 шт.), чтобы потом опять-таки прийти извиняться.

Настя хмыкнула, кивнула, подтверждая, что да, это она Настя, и это норм, извините, если можете, – и вернулась к хлопьям.

Мама сделала еще попытку:

– Настя, ну тебе же нравилась синяя юбка, длинная. Ты сама сказала – купим, а потом всего раз надела. Я вообще не понимаю… Ты, когда маленькая была, так платьица любила, почему сейчас-то…

– Потому что выросла, – предположила Настя, доливая молоко.

– А я, значит, нет.

Мама была мастером провокаций, но Настя провела с нею всю жизнь и постепенно научилась на эти провокации не поддаваться.

– Мамуль, ты вечно молодая, и у тебя ноги красивые.

– А у тебя как будто…

– Мне есть что скрывать, – сказала Настя многозначительно.

Мама хмыкнула и велела заваривать чай. Настя принялась совершать короткие дрейфы от тарелки к чайному столику и обратно, объясняя между чайными манипуляциями и отхлебыванием-пережевыванием, что ноги у людей бывают разными, вкусы тоже, в юбке обязательно приходить только на дни рождения шотландских королей, и вообще большая часть девочек носит брюки.

– Это у тебя в секции.

– Ничего подобного. Во всем мире. В Китае там, в Индонезии всякой – а там полмира живет. Арабки еще.

– Не выдумывай, пожалуйста. Арабки в таких черных бурнусах ходят с головы до ног.

– А под бурнусами что? Мы же не знаем.

– Еще не хватало. Ладно, я поняла. Юбку ты не наденешь. Но в джинсах на день рождения я тебе идти не позволю.

Настя вздохнула и констатировала:

– Значит, пойду в конных штанах.

Платья с юбками Настя не то чтобы не любила – просто не видела смысла в них на данном этапе. Платья штука красивая, они облегают, развеваются и летят по ветру перед восхищенными взорами. Но если нет восхищенных взоров и ветра нет, то и с платьями можно погодить. Тем более что в них ни побегать, ни прыгнуть, ни сесть нормально. То есть с секцией платье не сочетается вообще никак, с улицей – слабо, со школой – при огромных ограничениях. А школа сама по себе набор огромных ограничений, зачем собственных-то добавлять. Директриса, конечно, ворчала насчет «ученицы должны быть скромными и элегантными», но лично утвердила два варианта формы для девочек – с юбкой и с брюками. Пусть ворчит дальше.

А против того, что она девочка, Настя и не думала возражать. Никогда – в отличие, кажется, от многих подружек. Они бурчали, что пацанам, конечно, легче, во всем: работать по дому особенно не заставляют, убираться тем более, учиться можно еле-еле, а уж про одежду и так называемую опрятность и говорить нечего. Было бы что опрятывать еще.

Доводы обоснованные, Настя не спорила. Но подозревала, что столько же доводов не в свою пользу мог привести любой мальчишка. Да и маме с сыном было бы, наверное, сложнее, чем с дочкой.

Мужчины в их семью вписывались с трудом. Мама и Настя с этим смирились, бабушка, кажется, тоже, хоть и не признавалась. Только дед все пытался всунуть мужскую руку, которой, он говорил, здесь очень не хватало. Дедовой руки хватало с избытком, но обычно на полдня, не больше. Потом она обреченно махала и вместе с дедом отбывала куда подальше. Чаще всего на дачу. Ну и ладно. Без дедушки было спокойней. Да и без бабушки, которая все время пыталась устроить чью-то судьбу или хотя бы организовать движуху, потому что так интересней. Мама и Настя не спорили, но и не соглашались. Они вообще предпочитали не спорить и не соглашаться, особенно друг с другом. И в остальном были довольно похожими. Теперь даже размеры одинаковые. Ну, большинство размеров. «А через годик я твои вещи буду носить», – предупредила как-то Настя. «А я твои», – хладнокровно ответила мама. Настя сказала: «Ну-ну», но малость напряглась и решила ответственней подходить к комплектованию гардероба – так, чтобы мама на него не претендовала.

Вообще Настя не жаловалась ни на гардероб, ни на судьбу. За редкими исключениями, вроде сегодняшнего. Впрочем, сегодня удалось отделаться отступлением на заранее подготовленные позиции в виде черной юбки-брюк, которую Настя холодно ценила за удобство и чудовищную оригинальность. Еще бы оборки оборвать – но тут мама стояла насмерть. Видимо, юбки-брюки входили в тайный список Настиных вещей, на которые мама готова претендовать, – и дикие кружевные оборки шли в этом списке отдельным подпунктом. Жалко маму: ждет ее огорчение. На днях рождения в отрыв уходят порой и куда более прочные объекты. Может, Полинкина днюха окажется такой вот отрывной.

Не оказалась.

День рождения вышел жутко застольным: народ перемещался от стола к столу, и все. Не худший вариант на самом деле: у Варьки две недели назад все просто расползлись по углам и два часа водили пальцами по экранам телефонов. Адски интересно. Особенно Насте, у которой телефон – простая звонилка без всякого интернета и почты. Зато батарейки на две недели хватает, не то что девчонкам, живущим в поисках зарядки. А игры, если что, дома есть, в компьютере.

У Полинки игры внезапно обнаружились не только в компьютере. Почти все надарили почему-то настольные игры или наборы «Юный химик», «Юный астроном» и прочих «Кружевниц». Хотя понятно почему. Это раньше с подарками была легкота – узнаёшь, какого диска с игрой не хватает у именинника, его и вручаешь. Теперь все игры, фильмы и книги находятся на расстоянии щелчка. Их дарить бессмысленно. А деньги как-то некрасиво, всякий раз говорила мама и принималась таскать Настю по магазинам умных игрушек и познавательных досугов, пока Настя, озверев, не тыкала в первую попавшуюся коробку посолиднее. Главное – поавторитетнее сказать, что Юля, Варя или Полинка как раз такое любят и как раз такого у них не хватает.

Полинке такого точно не хватало. А теперь было с избытком. Стопа коробок из подарочных пакетиков высилась над столом, как мексиканская пирамида. Добив праздничный обед, народ воссел вокруг пирамиды, будто жрецы на главный праздник, и начал ритуал. Полинка деловито вскрывала очередную коробку, зычно созывала потихоньку расползающихся девчонок, раскидывала карточки или фишки по полю – чтобы через пять минут заявить: «Круто, потом поиграем. А тут чего?»

Девчонки ржали и предлагали замутить из «Юного химика» бомбочку. Рецепта бомбочки в коробке почему-то не нашлось. Народ переместился за третий стол, компьютерный, – там, ясное дело, и залип. Полинка давеча зарегистрировалась в какой-то мегаактуальной онлайн-игре и теперь авторитетно вещала про ее – и свои, разумеется, – крутизну и величие.

– Нестеров инвайт подогнал, поняли? Он же весь влюбленный в меня, ты что. А инвайт вообще ценный, потому что игра… Это такая крутая игра, короче. Там даже адреса нет, циферки только, и вход, прикинь, только по инвайтам.

– Да ты шо-о-о, – иронично протянули Дашка с Юлькой.

– Молчать ваще. Там, короче, можно самому персонажей создавать с любой внешностью, хоть свою копию по фотке, поняли? Хоть это самое, трехглавого дракона.

– С тремя твоими бошками? Ужас.

– Не, я твои поставлю, чтобы ужас был.

Девчонки загалдели на привычную тему – «Кто тут самая страшная», повытаскивали телефоны и принялись фоткать друг друга ради доказательств. Но Полинка, багровея, переорала всех и умудрилась почти без повторов объяснить, что у дебила Нестерова был только пацановский инвайт, поэтому никакого персонажа они делать не будут, женских просто нет, а мужских – на всю школу хватит и еще сто раз останется. Вопрос в выборе.

Настя к компьютерным играм относилась… Можно сказать, не относилась совсем. В телефоне иногда змейку или шарики гоняла, чтобы время убить в дороге или очереди. А специально что-то скачивать, где-то регистрироваться, а потом откусывать от собственной жизни по нескольку часов в день ради спасения несуществующего короля, сжигания нарисованных танков или выращивания тыквы, которую все равно никто не попробует, – спасибо, как-нибудь без нас.

Девчонки, сшибая стулья, рванули к монитору, а Настя осталась за настольно-игровым столом. Она даже оглянулась на стол обеденный и подумала, не вынести ли от нечего делать грязные тарелки на кухню, но остереглась: мама Полинки на радостях могла припахать Настю мыть посуду. И Полинке потом досталось бы – типа матери не помогаешь, не то что Настенька, ну и так далее, со всеми вытекающими.

Настя потихоньку стала собирать по коробкам разбросанные настольные игры, попутно читая правила. Все интереснее, чем у компа толкаться. И в подхалимаже никто не заподозрит.

Полинка гаркнула:

– Вау, какие кони! Наськ, гля скорей!

Задолбали, подумала Настя, но все-таки пошла.

Я люблю лошадей, я их рисую и леплю, я занимаюсь выездкой, и завтра у меня первые соревнования по конкуру, но это не значит, что мне надо тыкать в нос каждую криво нарисованную…

На экране ходила пара незапряженных арабов, тракен и голландская чистокровная – все четко и грамотно прорисованные. И вели они себя правильно, как настоящие кони в леваде, – друг к другу не подходили, но и не разбегались далеко. Если, конечно, считать правильным и настоящим, что несколько очень разных и очень дорогих элитных лошадей могут бродить вместе, и не в леваде даже, а по густой траве на опушке дремучего леса. Игра, одно слово, подумала Настя и вздрогнула вместе с остальными девчонками, а Полинка вскрикнула «ай!» и, кажется, чуть не раздавила мышку.

По экрану чиркнули четкие бурые полосы, еще раз, экран стал красным, динамики сочно хрустнули, и вскинувшихся лошадей сменила заставка с готической надписью «This Is Just The Game».

Девчонки заспорили, дракон это был или подкравшийся гоблин, Полинка, поочередно хватая всех за руки, упирала на каких-то файргардов, потом возопила, что теперь надо правильного перса выбрать, а не дурачка деревенского, – и все углубились в выборы правильного перса, перебивая друг друга и выкрикивая:

– Кирасира надо, он ездит четко!

– Какого кирасира, он до лошади не доживет!

– Эльфа, эльфа! Вон, с ушами!

– Не, гнома давайте, он прикольный!

– Лучше тетеньку!

– Нельзя нам тетеньку, это нужен рейтинг, чтобы не ниже тридцати тыщ, и тогда, короче, сразу дворец и герцогини, поняли?

– Ага, мы ж королевишны все!

Почти все зачем-то громко захохотали. Мама Полинки позвала:

– Королевишны, ну-ка чай пить.

Полинка заворчала про самое интересное место и про то, что «о, о, мне тут тоже инвайт дали, девки, гляньте». Но мама напомнила: «С тортиком! И свечами!» – и Полинка чуть не снесла Настю. Настя пропустила галдящий табун, а сама на десять секунд задержалась перед монитором. Десяти секунд вполне хватает, чтобы переслать ссылку с инвайтом себе на почту.

Настя не знала, зачем ей эта игра. Не хотела она ни играть, ни лошадок рассматривать. Кругом полно роликов и снимков поинтересней и покачественней. Но дома Настя села за компьютер. Не сразу, конечно. Сразу полагалось отчитаться перед мамой о том, как прошло торжество, во что играли, что ели, поклясться, что сыта, довольна, урокоподготовлена и на-завтрашние-соревнования-настроена. А потом – в комнату, дверь поплотнее, динамики потише – и в игру.

Тут тоже получилось не сразу. Да и получилось совсем не то и не так.

Десять минут отняла регистрация, почти столько же – выбор персонажа. Нужен был наездник, легкий и быстрый. А наездников начинающим игрокам, похоже, не полагалось – ну или этим наездникам полагались фризы да владимирские тяжеловозы. Настя забраковала нескольких амбалов, у которых не то что плечи – щеки в экран еле вмещались. Подумав, отбросила пару сладких красавчиков – слишком рослые потому что. И, вздохнув, выбрала самого невзрачного бота с элегантным именем MadMaxMara, который добавился в последний момент, – просто одетого мальчика без раздутых мышц. Прямо скажем, не красавца – и вообще без явных достоинств. Зато Мара легкий, не хлипкий, к тому же прорисован хорошо. Отлично даже. Остальные персонажи тоже не выглядели халтурой, но мальчика будто залили в игру из профессиональной видеосъемки – даже негустые ресницы видны. И лицо у него такое… Усталое. Человеческое. Настоящее, в общем. Как у соседа, с которым не знакома, но иногда встречаешься в лифте.

Он и оказался почти соседом. И настоящим.

Гадом.

2. Гад настоящий

Макс не считал себя гадом. Он просто любил играть. И умел, между прочим.

Макс играл всегда, везде и во что угодно. В игры на приставках, в том числе антикварных, с оранжевыми картриджами, в брелоке, в телевизоре через пульт, в телефоне. И в компе, конечно. Здорово играл: квест, на который отводился день, Макс проходил за час-полтора, стрелялки пролетал, почти не целясь. Гонки шли хуже, настоящие машины были интересней. А стратегии Макс вовсе не любил, скучные они, но, ввязавшись, добивался многого.

И это не то чтобы зависимость какая-то. Чокнутым Макс не был, хотя мама и ругалась, а папа где-то раз в месяц угрожал все на свете запаролить, разбить и выкинуть. Или наоборот, в разной последовательности. Но не запароливал и не выкидывал. Потому что Макс, как говорится, видел берега, учился нормально, почти без троек и даже с пятерками иногда. А потом начал заниматься этим, как его…

За спиной полыхнуло, и по небу, шипя, прокатилась волна желтого огня. Она опалила верхушки деревьев и пролилась глухими взрывами где-то за горами. Чтобы не вспыхнули волосы, Макс накинул капюшон из мешковины, а на взрывы вовсе не обратил внимания, хотя с деревьев сыпались скрученные листья и земля тряслась так, что даже усидеть было непросто. Он пытался вспомнить.

– Этим вот, когда буквы и цифры пишешь, и от этого игра идет…

Он с надеждой посмотрел в небо над деревьями, где, по его расчетам, был экран, а за ним – лицо собеседницы, девочки Насти. Но девочка Настя была бестолковой. Или просто не понимала, что Макс ждет подсказки. Откуда ей понять – она же не знала, что Макс умер уже трижды и поэтому забыл больше половины того, что было важным, основным и просто очевидным в настоящей жизни. Объяснять было долго, да Макс и сам запутался бы. Он ведь был своим личным персонажем и не должен был доставаться никакому нанимателю – но доставался, и сражался за него, и погибал. И терял память, а понимания, почему это случается, не находил.

Подсказки Макс так и не дождался, с досадой вспомнил сам:

– Программированием, вот. Программированием я стал немножко заниматься: языки там, среды, все такое. Папа и обрадовался такой весь. А куда программисту без компьютера? Значит, нельзя запароливать и отбирать, это же будущая профессия и вообще круто.

Макс грустно усмехнулся.

– Правда, что ли, программы писал? – спросил небесный голос с недоверчивым уважением.

Девчонка как есть.

– Ну как, немножко.

– А ты уже проходишь в школе, да? Тебе сколько лет?

– Пят… Четырнадцать, – буркнул Макс и заторопился: – Проходишь не проходишь, не важно, надо чуть-чуть уметь, да можно и без этого – просто окошки открываешь, компилятор там, дебагер и набиваешь коды потихоньку. А можешь не набивать, пусть окошки висят себе внизу, пока игра идет. Мама или папа к комнате подходят, я окошко раз – открываю, и все, никаких претензий. Они заглянули – я перед экраном, экран синий, во весь экран строчки непонятные. Программирую типа. А за окошком игра вовсю, танки там ревут и так далее. Мама не слышит, я же в наушниках – подумаешь, может, просто музыку слушаю, чтобы программировать веселее было. – Макс ухмыльнулся и тут же помрачнел: – Вот это окошко меня…

И замолчал.

– Что? – спросила девочка Настя с нетерпением.

– Не помню, – соврал Макс.

А может, не соврал, понял он сам с удивлением и испугом. Он в самом деле забыл, кажется, как очутился здесь, – забыл тот миг, который сперва казался прикольным, счастливым и вообще главным поворотом жизни, а потом оказался концом жизни. Жизней. Всех.

– Я вообще все меньше помню, – объяснил он неохотно. – Помню, что я Макс, ну Максим, Максим Андреевич.

– А фамилия? – спросил голос с неба.

Макс зажмурился и сказал:

– Андрей Викторович, мама Наташа, Наталья Геннадьевна. Блин, так не бывает.

Небо молчало. Память тоже.

– Блин… Ну Гаврилов же! – с досадой обрадовался Макс, распахивая глаза, и тут же сник. – Не, Гаврилов – это Дениска… Или он Клишенцев? Или Клишенс? Такие фамилии вообще бывают? Нет, точно…

Макс замолчал, стукнул кулаком выше колена. Хорошо стукнул, был бы настоящим – до синяка. Только здесь синяков не было, и боли тоже. Здесь сразу кровь брызгала, а посильнее ударишь – нога отлетала. А вот так, потихоньку, надо было стукнуть раз двести – и тогда повалишься замертво. Мертвым в смысле. А мертвым Максу нельзя было становиться. Больше ни разу. Трех раз уже достаточно.

И хотя желание ударить посильней – не себя, так дерево или скалу, а особенно тех, кто его сюда засунул, кем бы они ни были, – просто душило Макса, он не стал ударять, а пробормотал сквозь перехваченное горло:

– Дур-рдом.

– Ты свою фамилию забыл? – спросила девочка Настя с ужасом.

Макс хотел ответить язвительно, но просто кивнул. Сил не было.

– А город, откуда ты?

Город. Москва, Припять, Вайссити, Рио, Дамаск, Масиаф, Гарданика, Бифуан, Кингхиллз. Нет, Гарданика, Бифуан и Кингхиллз – это здесь, а остальные, может, и не города. Кроме Москвы и, кажется, Припяти. В Москве я был… Кажется, был, да. А жил? Живу то есть.

Хотелось заплакать, хотя тут никто не плакал. Только женщины вроде бы, иногда, над павшим мужем, – но женщины были во дворцах, а туда Макс так и не попал ни разу.

Он вздохнул и объяснил:

– Тут все всё забывают.

Ужас в голосе девочки Насти стал звонким:

– Так вас… нас… тут много?

Макс даже удивился:

– Ну… наверное.

На самом деле он не знал, много их – нас – тут или мало. Большинство воинов, лазутчиков, торговцев, оружейников и кузнецов, не говоря уж о нелюдях типа эльфов и файргардов, были явными ботами, плоскими и бледными, хотя и выглядели вполне яркими и твердыми, некоторые – смертельно. А слухи про загадочных асатов, которые жили в игре, слишком невнятны.

Тут девочка Настя и вернулась к теме, которую Макс обходил, сам толком не зная почему:

– А как они сюда попали? Как ты сам сюда попал?

Макс закрыл лицо руками и глухо сказал из-под ладоней:

– Я. Не. Помню.

Кое-что он помнил, странный такой набор. Макс не помнил, например, как узнал про игру и где взял инвайт, но помнил, что такое инвайт. Не помнил, когда и где сел играть впервые, – скорее всего, в своей комнате, чуть прибежав из школы, но уверен в этом не был, тем более что школу и комнату почти позабыл. Зато помнил, как регистрировался, обходил возрастные и географические ограничения, подгружал свою фотку и делал внешность солидней и значительней. Дурак.

Волосы встали дыбом, тело будто распухло и поплыло вниз, за подогнувшимися коленями, – и тут же стало твердым и звенящим. Звон наполнял мир, распирал горло и грудь, делал глаза горячими, а все оружие округи – видимым сквозь деревья и горы. Запахло дымом зажженной спички – единственным на весь этот мир ароматом. Впереди собирался отряд лучников, в деревеньке кузнецы сгружали на подводы последние охапки сегодняшних пик и алебард, из крепости выходила, разворачиваясь, фаланга в тяжелом вооружении. Драконов вокруг не было, во всяком случае при всадниках или в железе. Труба все пела.

– Что это? – спросила девочка Настя с некоторым испугом.

Ее, наверное, слегка оглушили наушники. Или она через динамики слушает?

– Ты в наушниках? – крикнул Макс и снова повторил, нетерпеливо переминаясь.

Повторил потому, что Настя, кажется, не разбирала его голос даже сквозь затихающий боевой рев, а переминаясь потому, что тело рвалось в бой. Макс ведь только внешность нарисовал и чуть приукрасил, верхнюю оболочку. А все нутро и вся суть тела и персонажа была местной, созданной для того, чтобы рваться в сражение по сигналу.

– Битва начинается, – сказал Макс, сдерживая страшное желание вскочить и бежать.

Нельзя ему бежать, пока все не объяснит и не договорится. Пережить первый бой не очень сложно, но две смерти из трех Макс нашел именно в стартовом сражении, хотя игроки были не совсем уж чайники. А девочка Настя даже не чайник, ситечко в лучшем случае: сама призналась, что ни во что сложнее шариков и викторин не играла. Поведет Макса в бой – и все кончится.

Хотя ей-то что? Знай себе радуется:

– О, класс. А где лошади? Мы можем к ним пойти и верхом?

Загорелась прямо не по-девичьи. А может, наоборот, по-девичьи, девчонки любят лошадей. Кони, знамена, и чтобы доспехи блестели. Они же не знают, какая она, настоящая война. Пусть даже нарисованная.

Надо объяснить Насте, что лучше бы ей выйти из игры немедленно, лучше бы начать прямо сейчас искать его, Макса, следы в настоящем мире, найти его маму с папой, связаться с ними – и они придумают, как Макса вытащить, они же умные.

Но как их найти, если сам он никаких подсказок дать не может?

– Можем, можем, – сказал Макс напряженно. – Ты только моих найди, не забудь. Пожалуйста.

– Как найти? – растерянно ответила девочка Настя. – Я не… Я не знаю.

– Ну, в этом, как его, где все разговаривают и картинки ставят, – пояснил Макс и замолчал.

Он забыл, как называется штука, в которой все трындят целый день, картинками обмениваются и ставят значки, показывающие, как им эти картинки и трындеж нравятся. Он все забыл, почти.

Вернется в настоящее – вспомнит, наверное. Но чтобы вернуться, надо вспомнить. Это называется заколдованный круг, а расколдовывать Макс не умеет – он не колдун и не ведьмак, а ученик воина, всего лишь. Воина, которого еще найти и уговорить надо. А пока найдешь, могут убить, запросто.

И как можно Настю отпускать, если она первая, кто Макса услышал? Остальным по фиг вообще, что там Макс орет и шепчет, знай гонят на мечи и пики, а когда гибнет, видимо, другого перса берут. Девочка Настя вот услышала. Если она выйдет из игры, Макса подхватит другой игрок, погубит – и завтра Макс Настю не вспомнит просто. И имя свое не вспомнит, и маму с папой, и то, что, вообще-то, у него есть имя и мама с папой. Ничего не вспомнит. Станет стандартным ботом, как Свордман или Таида, ярким, твердым, только чуть менее смертельным. Будет сидеть в темноте и иногда выходить на верную смерть. Кому нужен пацан-персонаж без выучки, доспехов и статной фигуры?

Сам виноват, конечно.

Сам и исправится.

Конечно!

Надо попасть в настоящее. Там и память вернется, и все остальное.

Макс уверенно сказал:

– Пошли. Видишь впереди скала, там, за толстыми деревьями?

– Эвкалиптами, что ли?

– Да разницы-то. Ну эвкалиптами, наверное, да. Веди меня туда.

– А что там?

– Ты лошадей хотела, да? Лошади ученику не полагаются. Но есть специальная такая штука… Побежали.

Добежали быстро.

Скала была на месте, пещера внизу тоже. И в центре пещеры была та самая площадка с еле заметным в темноте голубым многоугольником под слоем пыли.

– Вот сюда. Да, в центр. Наушники погромче сделай и не снимай, – скомандовал он. – Только держись покрепче, голова может закружиться, это недолго. Просто слушай.

– Что?

– Слушай, – прошептал Макс и на всякий случай зажмурился, потому что музыка уже текла мимо и сквозь, вкрадчивая и почти неслышная, но от нее дрожали ноги, холодели пальцы и вытягивалось что-то важное в животе и груди, как в тот раз, когда мама зашла и все не уходила, а на экране было синее окошечко с буквами, и буквы надо было набивать сквозь холодок, истому и музыку, которая все лилась и лилась, и Макс лился вместе с ней, когда мама ушла, вверх, немножко вбок, назад, стою нет лежу нет лечу-лечу хорошо и пахнет вкусно ой.

– Вот этого еще не хватало, за компьютером спать. Давай-давай, потихонечку, я тебя не подниму… В душ и зубы… Ты совсем разоспалась? Ну ладно, ложись, завтра два раза почистишь. Спи, Настя.

Какая я вам Настя, хотел сказать Макс, но одеяло оказалось блаженно теплым, а голова все запрокидывалась и хотела кружиться, и он падал и падал, улыбаясь чему-то настоящему и забытому.

3. В той тьме

Нет, ничего не забыла: схему помню, хлыст вот, сапоги начищены, редингот на мне. Редингот был удобным, но с непривычки несколько странным. Настя осторожно, чтобы не вспугнуть Рому, поводила локтями, приноравливаясь. Коварный Ромей немедленно воспринял это как намек и пошел куда захотелось.

– На манеж приглашается Лопухова Анастасия, она выступает на Ромее.

Настя вздрогнула, но бояться было некогда: Рома решил продемонстрировать фирменную задумчивость. Настя шлепнула его хлыстом. Хлыст коротенький, конкурный, да и удар символический, муху таким не подобьешь, но Рома все понял и вернулся в послушное состояние.

Настя выехала на залитый солнцем манеж, поприветствовала судей, стараясь не щуриться от слепящего света, дождалась отмашки флагом и тронулась, с ужасом понимая, что все-таки совершенно не помнит схему проезда препятствий, к тому же не видит ничего, кроме резкой белизны. Зато Рома, умница, видел – и намекнул, что готов выходить на прыжок. Настя послала, отчаянно надеясь, что это не конская такая шутка и что они вышли на барьер прямо и не сшибут бревно копытами или грудью. Рома выпрыгнул, высоко, выше, чем на тренировках, выше, чем когда-либо, еще выше, уши заложило, веки завернулись старой кожуркой апельсина, дыхание перехватило, а Рома несся, как лайнер на взлете, как ракета, к тяжелым балкам потолка – и Настя, ойкнув, подалась назад, завалилась на спину и ухнула вниз, вниз, вниз, со свистом и ужасом, не понимая, на коне она или уже нет, и он рухнет сверху, раздавив и размазавввв!

Настя резко села и вдохнула, длинно и хрипло. Пальцы во что-то вцепились, ноги дергались, сердце колотилось, как японский барабан. Кругом была темень. А может, вообще ничего не было – только черная пустота.

Свет в доме отрубили, что ли, неуверенно подумала Настя. Но тогда время от времени светили бы фонари и поздние машины снизу плюс луна всякая со звездами. Может, во всем районе отрубили, к тому же новолуние и низкая облачность, например. Чего гадать, спать надо – завтра контрольная и соревнования, туда лучше в разобранном и невыспанном состоянии не соваться.

Мысль о соревнованиях бросила Настю в дрожь, мелкую и почти приятную, как горячая вода, обливающая замерзшую руку. Настя участвовала уже в трех соревнованиях – в двух по выездке и в одном по кюру, костюмированному фристайлу. Конкур, то есть прыжки через препятствия, предстоял ей впервые.

Спать почему-то не хотелось вообще. От волнения, что ли. Который час вообще?

Настя пошарила рукой в поисках телефона и чуть не свалилась. Тумбочки рядом с кроватью не было, стула тоже, да и кровать была совсем не Настиной – и не кроватью вовсе. Лежак это был какой-то с рыхлым неровным матрасом и такой же подушкой. Они шуршали, будто набитые травой – даже не травой, а толстыми стеблями. И одеяло было странным, кажется грубо сшитым из отдельных кусков. Спасибо хоть без запаха.

Настя осторожно спустила ноги. Пол твердый и холодный. Каменный, что ли? Она проверила ладонями, выпрямилась и пошла, выставив руки перед собой. Немедленно наткнулась на стену, замерла и нерешительно крикнула:

– Эй!

Прислушалась и повторила, уже громче:

– Эй!

И уже во весь голос заорала:

– Ма-а-ама!!!

И тут Настя вспомнила дикий сон про Макса и компьютерную игру. Она старательно усмехнулась, уговаривая сердце не начинать снова барабанные увертюры, и очень спокойно сказала:

– Ерунда, не бывает так, не бывает, это сон, сейчас проснусь.

Оторвала руки от стены, развернулась к кровати, чтобы лечь, заснуть и проснуться в своей комнате, – и тут же потеряла ориентацию и равновесие. Настя поняла, что снова валится с какой-то гигантской высоты на твердый пол – но теперь уже не во сне, а на самом деле, – поспешно села, подворачивая лодыжки, на жесткий холодный пол и повторила сквозь всхлип:

– Мама. Мама!

Тьма молчала.

– Мамочка! – закричала Настя и, кажется, потеряла сознание.

4. На этом свете

Сознание возвращалось, как сорвавшаяся с оси карусель, – то одним боком, то другим, взыгрывая тут же замолкающей музыкой, дурманя вкуснющими ароматами и ослепляя вспышками даже сквозь сомкнутые веки. Ослепну ведь, подумал Макс и решил в рамках борьбы с этой угрозой поспать еще минут пять.

Женский голос вдали пропел:

– Анастасия Павловна, извольте откушать. Яишенки или ремешка, выбор за вами.

Какая Павловна, подумал Макс сонно. Нет здесь никакой Павловны, чего орать-то, поспать не дают. Женский голос сказал ближе и уже не нараспев:

– Насть, вставай давай, опаздываешь. Сейчас поливать буду. Я серьезно.

Настя, вспомнил Макс и судорожно сел на кровати.

Не очень широкой, но очень удобной кровати с мягким и легким одеялом, нежно-зеленым и в белых цветах. Вернее, не одеяло в цветах, а та штука, внутри которой лежит одеяло. Кровать с Максом стояла в чужой комнате, небольшой, светлой и очень аккуратной. Стол с экраном, зеленоватое кресло на колесиках, два узких желтоватых шкафа, полка с книгами. Сроду он здесь не был.

Знакомое было за окном в щели зеленоватых занавесок – чистое голубое небо, как везде. Ну, кроме земель морогладов, над которыми висит хрустальный купол, а выше сразу космос. Макс откинул одеяло, встал, пошатнувшись, подошел к окну и раздернул шторы.

Не было там ничего знакомого, кроме неба. Вокруг толпились дома в несколько этажей, но все были ниже окна, из которого смотрел Макс. Совсем внизу лежала дорога, по ней проворно бегали машины. Горизонт загораживали дома и подъемные краны. И что-то слегка заслоняло окно, как третья занавеска, полупрозрачная. Макс поморгал, поводил рукой перед собой и взялся за голову.

Не занавеска это, а волосы. Длинные. Мягкие.

А, вот что-то жесткое. Макс, щурясь и шипя, выдрал это жесткое, и волосы бежевой волной закрыли все на свете. Пока Макс соображал, что произошло, дверь за спиной распахнулась, и женский голос произнес:

– Нафаня явился. У нас тут что, японский художественный фильм «Звонок»? О боже, на меня не иди только. Живо в туалет и умываться.

Макс медленно выдохнул и сообразил, что действительно жутко хочет в туалет. Это было странно: Макс успел забыть про такие неудобства, напрочь, к тому же в туалет хотелось не так, как раньше. Макс попытался убрать волосы с лица, раздраженно собрал их с плеч и груди и замер. Провел рукой ниже, провел другой рукой, поспешно убрал руки, нагнулся, рассматривая себя. И рванул искать туалет.

Успел, к счастью, найти и разобраться, как и что теперь положено делать.

Из туалета Макс выскочил пулей, пробежал в комнату и сел на кровати, зажав чужие руки чужими коленками. Щеки горели. Стыдно было – жуть. Как будто поймали, когда за девчонками в душе подглядывал. Так и впрямь ведь подглядывал, и впрямь поймали. Сам себя поймал.

Сказал бы кто Максу, что он будет так краснеть, шарахаться и жмуриться, чтобы не подсекать, – ржаки было бы на час. Это же мечта любого нормального пацана – подсмотреть, понять, да просто полюбоваться. Макс, в принципе, считал себя нормальным пацаном, но сейчас настаивать на этом было непросто. Ладно, пока надо постараться пережить текущий период, а вернуться к вопросу, может быть, попозже, с какой-нибудь порядочной стороны. А пока я не хочу думать об этом и говорить об этом, вот. Разве что психиатру, если заставят и правильные уколы подберут. А психиатр пусть дальше сам выпутывается.

Но пока надо обойтись без психиатра, решил Макс и распахнул шкаф с одеждой. Чтобы через несколько секунд, изучив полку с бельем, тоскливо констатировать: попробуй тут обойдись. От полки отворачиваться хотелось, а не изучать – трусики какие-то, лифчики, все белое, извращение, елки-палки. Может, без него как-нибудь? Нет уж, это точно извращение.

Ладно, МэдМакс, считай, что это просто игра. Играл же ты за воительниц, драконов и алиенов? Ну вот тебе еще вариантик чужого тела напрокат. Относись бережно, но особо не парься.

Звуки с кухни стали угрожающими, а запахи звали, как песни форсированных сирен. Сейчас мать Насти придет, а Настя до сих пор неодетая. Максовы родители в таком случае устраивали танец с саблями. Вряд ли подход Настиной мамы сильно отличался. Танцы у всех родителей разные, но смысл все равно один: ребенок должен быть сытый, одетый, приходить вовремя и делать что велено. Велено было умыться, одеться и идти завтракать.

Макс, озираясь на дверь, стянул с себя зеленоватую пижаму, украдкой покосился вниз, вспыхнул снова. Наугад схватил что-то с краю полки, зажмурился и принялся впяливаться. Ушиб локоть, два раза чуть не грохнулся, мелко проскакал по комнате на одной ноге, почти закатился под кровать, но все-таки справился. Надел все куда надо и даже, кажется, не задом наперед и не наизнанку. Неудобно было зверски, но хоть взглянуть вниз не стыдно. То есть не совсем стыдно. Но глядеть надо было не вниз, а вперед.

На компьютер.

Надо же проверить, как там Настя и все остальное.

Проверить не удалось – комп был запаролен.

Варианты «Настя», «Анастасия», «Пароль», «Password», а также «123» и «1234567», которые успел попробовать Макс, не подходили. Надо дату рождения Насти срочно узнать, девчонки обычно ее в пароле используют, подумал Макс и метнулся к шкафу. Дверь открылась, и мама Насти возмущенно воскликнула:

– Ты что, еще не одета? И постель не заправлена?!

Макс поспешно схватил плечики с чем-то наиболее напоминавшим школьную одежду.

– Ой. Конец света. Все-таки юбку наденешь? За шампанским сходить, что ли? – задумчиво произнесли от двери.

Макс отчаянно замотал головой, с лязгом воткнул вешалку на место и уже прицельно выхватил брюки с пиджачком.

– Эх, сглазила, – посетовала Настина мама. – Ладно, еще не вечер. Я Полинкиной маме позвоню, узнаю, чем она вас опоила, и такое же сделаю. Будешь рано ложиться и юбки носить. Через две минуты на кухне, не выйдешь – выброшу все, голодная в школу пойдешь. Время пошло.

Макс украдкой посмотрел ей вслед. Мама у Насти была стройная и, похоже, молодая-красивая. И одета была как в кино: в узкую серую юбку и такую типа рубашку светлую, у женщин рубашки как-то по-другому называются, Макс не помнил.

– Блузку белую не забудь надеть, сегодня открытая контрольная! – крикнула мама Насти уже с кухни.

Макс, тихо рыча, содрал и швырнул на кровать блузку, которую успел уже наполовину застегнуть и которая оказалась голубоватой. Пуговицы на девчачьих блузках застегивались шиворот-навыворот и были совершенно уродскими. Сами блузки, впрочем, тоже. Макс порычал еще немного и все-таки повесил блузку обратно в шкаф, чуть не разодрав пополам, пока впяливал плечики. Еще пришлось рычать, чтобы быстро справиться с белой блузкой и брюками, заправить постель – как уж получилось, – а также убедиться, что еще несколько быстро придуманных паролей не подходят.

В две минуты Макс, конечно, не уложился, но мама Насти встретила его спокойной, а яичница с колбасой – горячей. Завтрак был вкусным, а мама Насти – действительно молодой и красивой, хоть слегка утомленной прямо с утра. Папы, похоже, не было. И дома, и вообще. Тем проще, подумал Макс и даже не устыдился этой мысли. Настя все равно не слышит.

И ей все равно не до этого.

5. Та, что заправила постель

А до этого края – три шага. Итого шесть квадратных шагов. Пол из широких каменных плит, очень ровный, хоть в бильярд играй: плиты уложены идеально и почти без стыков. Босиком ходить холодновато и боязно, как по толстому стеклу. Ладно хоть сапоги возле койки отыскались и вроде подошли, хотя то ли с ними, то ли с ногами что-то не так. Койка – вернее, здоровенный застеленный брусок типа сундука, гроба или гигантской ступени у стенки. Стены из бугристых валунов, на ощупь одинаковых. Никаких окон. Дверь одна, из корявых бревен, сбитых множеством толстых железных полос. Ручки и замочной скважины нет, щелей не видно. Всё.

Настя колотила в дверь с полчаса, наверное, – кулаками, пятками, каблуками снятых сапог. Звук выходил еле-еле, Настя сама-то едва слышала, а с той стороны тишина, наверное, оставалась мертвой. Ни скрипа, ни шороха, как в погребе. Правда, в погребе обычно холодно, а здесь было – никак. Ни тепло ни холодно. Нормально.

Такой вот, Анастасия Павловна, у нас теперь норм.

Ни фига подобного.

Ладно хоть есть не хотелось, и в туалет тоже. Кстати, про туалет: Настя вспомнила, что в камерах обязательно должно быть отхожее место, его еще парашей называют. Парашу Настя представляла себе довольно смутно, но в этой камере не было совсем ничего, ни смутного, ни явного. Койка, расчет окончен.

Может, тут ведерко приносят вместе с едой? Чтобы все сразу делать, как дед говорит, не отходя от кассы? А если раньше захочешь, в угол ходить, что ли?

Настя принюхалась и поняла, что либо никому до нее эта ужасная мысль в голову не приходила, либо она вообще здесь первая – не мысль то есть, а Настя, и не в голове, а в камере. Запахов вообще не было никаких. А должны ведь быть. Может, вентиляция где-нибудь в потолке потихонечку проветривает камеру?

Настя замерла, но опять не услышала ни звука. Не почувствовала ни дуновения. Не уловила ни запаха. Нюхать особенно и не хотелось, честно говоря. И даже дышать. Ой. Правда, что ли?

Настя перепуганно попробовала подышать. Получилось без проблем. Попробовала не дышать. Через минуту в голове зазвенело, а ниже застучало. И звенело, и стучало – и минуту, и две. Настя выдохнула, вдохнула и на сей раз ясно поняла, что может обходиться без повторов. Просто замереть – и жить дальше, не дыша. О господи.

Но сердце-то бьется?

Настя прислушалась и не поняла, бьется или нет.

Норм. Она неживая, что ли? Типа зомби?

Сами вы зомби.

Настя заплакала и несколько раз повторила вслух: «Сами вы зомби, сами, поняли?!» Никто, конечно, не откликнулся.

Она почти уверенно шагнула к койке, села и попыталась успокоиться. Во-первых, и так уже пол-литра выплакала, а толку нет. Во-вторых, это ведь дополнительное доказательство того, что Настя стала зомби, – влагу теряет, а пить не хочет. С другой стороны, это можно считать и, наоборот, доказательством того, что Настя не зомби, – зомби ведь не плачут. Настя с трудом отвлеклась от размышлений над столь противоречивыми условиями и напомнила себе: в-третьих. Да, в-третьих, чего реветь-то. Думать надо, как выбраться. Тут условия, к сожалению, были непротиворечивыми: и так понятно – никак, думай не думай. Не для того гад Макс ее сюда заманил, чтобы легко выпустить. Теперь, небось, новых доверчивых дурочек заманивает. И сидеть тут Насте, пока гад про нее не вспомнит.

А если не вспомнит? Ну хоть высплюсь толком, подумала Настя с неожиданным равнодушием. Последняя неделя была нервной – контрольные эти, подготовка к соревнованиям, еще и готовить приходилось, потому что у мамы на работе замот. Даже в выходные выспаться не удалось. Сейчас наверстаем. Ляжем, растянемся как следует под уютное шуршание соломы и чуток вздремнем. Часок. Или пару. Надо будет – разбудят.

Настя вскочила так резко, что аж зашаталась, и обругала себя серьезными словами. Спать решила, дебила. В каменный ящик похоронилась, нюх потеряла, дышать не может – самое время поспать, ага.

Настя решительно шагнула к двери, чтобы выбить ее ко всяким бабушкам, но вспомнила последнюю попытку и так огорчилась, что присела на койку. Снова накатила дремота, тихая и ласковая.

Настя вскочила. Спать не хотелось.

Ага. Все понятно.

А давай-ка заправим постель. На заправленной валяться жаль, да и мама ругается. Тут мамы нет – так, не отвлекаться, строго велела себе Настя и плакать не стала, – да и в полной тьме кто увидит, заправленная койка или нет. Уж не Настя точно. А все равно заправить надо.

Она взбила подушку, помяла и разгладила матрас, растянула одеяло так, чтобы свисало более-менее равномерно со всех сторон. Кроме той, что у стены, конечно, – там одеяло то вставало волной, то криво отъезжало, показывая узкую полоску матраса. Это дико раздражало.

Стоп. Что значит – показывая?

Настя отодвинула матрас, рухнула коленями на койку и чуть не сломала нос, сунув голову поближе к стене. Ну да, так и есть: там, где лежак упирался в стену, шла длинная щель, вокруг которой тьма была не абсолютной, а сероватой. Стежки на одеяле разглядеть нельзя, а очертания пальцев – запросто.

Настя прошлась вдоль всей щели ногтями, простучала, прослушала и продула ее, попыталась подковырнуть краем каблука. Без толку.

Настя снова натянула сапог, встала рядом с лежаком, обозвала его несколькими обидными словами и пнула – со всей силы.

Койка наполовину въехала в стену, открывая прямоугольный провал в полу. Провал был синевато-серым, как небо перед рассветом.

Настя зажмурилась – глаза одичали даже от такой пародии на свет, – поморгала, присела, вгляделась, поднялась и пнула лежак еще раз. Он уехал в стену целиком, совершенно беззвучно.

Настя снова присела, подумала и осторожно макнула в проем палец. Никто его не откусил. Вообще ничего не произошло. В провале был воздух, такой же, как в камере, не теплее и не холоднее. Настя опустила руку по запястье. По локоть. Повозившись, села с краю и медленно-медленно, как в горячую ванну, опустила в дыру ноги – готовая тут же выдернуть их и повалиться на спину. Если кто-нибудь схватит, например.

Никто не хватал.

Настя посидела, болтая ногами, наклонилась, пытаясь рассмотреть, что там происходит ниже пяток. Ничего там не было – черные края отверстия, прорезанного в очень, оказывается, толстом полу, а ниже серая ровная пустота. Такая же камера, наверное.

– Эй, – сказала Настя вполголоса и прислушалась. Ни ответа, ни эха.

Наверное, там была не камера, а ход в пещеру с сокровищами. Или кладовка с картошкой. Или лаз из темницы обратно в настоящую Настину жизнь. Да что угодно – и пока сама не проверишь, не узнаешь.

Настя подумала, огляделась и решилась. Покрепче ухватилась за ровный край отверстия, прошептала на всякий случай «мама, прости», извернулась и скользнула вниз, повиснув на руках. Стукнулась локтями, запоздало сообразила, что можно было скрутить веревку из одеяла, потом поняла, что смысла в этом было чуть, – если, допустим, высота тут сто метров, какая разница, со ста метров я упаду или с девяноста восьми? Соображение было логичным, но пугающим. До Насти дошло, что она может и не влезть обратно, – с подтягиванием у нее всегда были непростые отношения. А потом дошло, что влезать ей особо и незачем.

Настя попыталась заглянуть вниз через спину или через грудь, чуть не свихнула голову, поболтала ногами, подышала вхолостую, еще раз прошептала «мама, прости» – и разжала пальцы.

6. Без пароля

– Что ж у тебя все падает-то вечно. Готова? Так, а голова-то. Причесываться когда начнешь нормально?

Макс возмутился, потому что задолбался запихивать волосы под резинку на затылке – да и больно было зверски. Стало еще больнее: мама Насти снова содрала резинку и стянула Максовы – вернее, Настины – глаза к вискам. Но хотя бы быстро это сделала. Критически осмотрела результат и скомандовала:

– Выходим.

Макс затоптался у двери, туго соображая, какую из пяти пар обуви надевать и каким образом. Явно не на высоких каблуках – а в остальном не разберешь, размеры у мамы и дочки одинаковые. Спасибо хоть не все – но имевшиеся впечатляли вполне.

– Светлые надевай, тепло сегодня, – скомандовала мама Насти. – Стоп. Ты телефон взяла? Понятно. Опять забыла. Бегом, опаздываем уже.

Знать бы еще, где этот телефон. А, вот, оказывается – на столе, на специальной площадочке. Чокнутая эта Настя на порядке, хотя иногда это не только раздражает, но и помогает. Телефон был совсем деревянным, без интернета, почты и вообще каких бы то ни было плюшек, – чисто звонилка с камерой. Максу с таким и выйти стыдно было бы. Или нет? Макс постарался вспомнить, какой телефон был у него, но не смог.

Этаж оказался седьмым, подъезд – чистым и без плохих запахов, лифт тоже. В лифте Макс напряженно соображал, куда двинуться, выйдя из подъезда, чтобы мама Насти не заподозрила ничего. Он же не в курсах, в какой стороне школа. Даже если бы знал, идти туда, понятно, не собирался – есть куча дел поважней, а времени шиш да маленько, и все меньше с каждой минутой.

– Волнуешься? – спросила мама Насти, когда лифт остановился.

Макс вздрогнул и поднял брови.

– Серьезная такая, и мне, если не ошибаюсь, слова за все утро не сказала. Пойдем-пойдем, не стой. Или я тебя обидела чем?

– Нет, – решился выговорить Макс. Голос был совсем чужой, и не его, и не совсем такой, каким слышался вчера, но не позорный, нормальный.

– Вот и ладушки. Не психуй, все будет, как уж ты талдычишь вечно, норм. К контрольной ты готова, к соревнованиям тоже, да и не на корову же прыгаешь, в конце концов. Что будет, то будет. Ты куда?

Макс замер и неопределенно махнул рукой в сторону дороги, которую видел из окна.

– Молодец, – сказала мама. – Машина-то здесь стоит. Садись давай.

Ее в школу на машине возят, елки, понял Макс почти без зависти. Его, насколько он помнил, не возили. Насколько он помнил, никогда. Вот сам он кого-то куда-то возил вроде – или так не бывает?

Тут Макс отвлекся на машину Настиной мамы. Тачка была зачетной – двухлитровый кроссовер с 16-клапанным движком, изменяющим фазы газораспределения в зависимости от нагрузки. Красный и совсем новенький, судя по виду и запаху. Шикарный запах нового салона не забивал даже неизбежный цветочный ароматизатор – женщина за рулем, все понятно. Жаль, что автомат, – Максу «мешалка» больше нравилась, – но, повторяем, женщина за рулем. Женщины редко выбирают «механику»: динамичность езды – одна из двух или трех вещей на свете, которые их не тревожат.

– Назад сядешь? – удивилась мама Насти.

«А что, можно вперед?» – чуть не спросил Макс и чуть не бросился к передней двери, но лишь пожал плечом и все-таки забрался на пассажирский диван, отгородившись от водительского зеркала рюкзаком не розового, слава богу, но все равно довольно адского цвета. Мама Насти хмыкнула и села за руль.

Прямо до школы ведь довезет, понял Макс и принялся изучать телефон Насти. Телефон, к счастью, не был запароленным. За безопасность отвечал сканер отпечатка пальца – ничего себе деревянная звонилка, – а пальцы у Макса были, черт возьми, Настины. Аккуратные такие, с чистыми подстриженными ногтями, хоть и не сказать, что совсем мягкие девчачьи. Покрупнее Максовых, между прочим.

Настя даже в телефоне оказалась аккуратной: большинство контактов было рассовано по группам и украшено фотками. Макс внимательно просмотрел аватарки из группы «школа», пытаясь запомнить лица и имена. Конечно, не обошлось без девчачьей придури. Например, контакт «ПолинКа» сопровождался портретом бегемотихи из «Мадагаскара», а пара невинных девчоночьих мордашек была подписана «Грымза» и «Ррррррррь».

Заодно Макс быстро пролистал фотогалерею, опасаясь увидеть какое-нибудь жуткое селфи из тех, что девочки любят делать, но не любят показывать мамам. Макс такое и сам смотреть не любил, а мама рядом была неродной – но все равно запаливаться не хотелось, ни за себя, ни за Настю.

Селфи не было, вообще никаких, ни дурацких, ни с дакфейсом, ни обычных. Нетипичная эта Настя какая-то, подумал Макс, прогоняя бесконечную ленту с лошадьми. Лошади были в количестве, как у других девчонок котики. К счастью, нашлись и фотки класса. Как Макс надеялся, несколько снимков были сделаны в разное время и в разных классных комнатах, но примерно с одной и той же парты. По крайней мере, стало понятно, где Настя сидит.

Так, я что, всерьез в класс идти собрался? – всполошился Макс. В школу даже заходить не буду, сразу дуну к ближайшему компу. В интернет-кафе, допустим. Только денег-то нет совсем, елки зеленые, сообразил он с ужасом. Значит, что?

– Настась свет Пална, снова почивать изволите? – осведомилась Настина мама. – Приехали давно.

За окном был красивый забор из черных прутьев, невысокие кусты и здоровенное желтое здание. Машина стояла напротив калитки и, получается, входа в здание. Не соскочишь.

Мама и на «ты», напомнил себе Макс в десятый раз, но выговорил все равно с трудом:

– Мама, а ты пароль от компа не помнишь?

– Ха. А ты мне его говорила?

Макс пожал плечом и завозился, разбираясь с ручкой двери.

– Погоди, ты пароль забыла? Ой. Насть, я же не знала, ты вчера за клавиатурой заснула прямо, ну я и выключила, как обычно. А у тебя нигде не записан?

Макс дернул плечом посильнее и распахнул наконец дверь.

– Насть, ну придумаем что-нибудь. Сегодня… Нет, сегодня уже не получится, но завтра я дядю Толю попрошу, он, если сможет, после работы зайдет, может, сделает что-нибудь. До завтра-послезавтра дотерпишь, наверное?

– Там задания, – неопределенно сказал Макс. – А можно, я к одноклассникам, ну, к девочкам, после школы пойду?

– Куда? – как будто не поняла мама Насти.

– К Полинке, там, или… Ненадолго.

– Здрасте. А соревнования?

Какие, к черту, соревнования, чуть не закричал Макс. Мама Насти продолжила:

– Ты забыла, что времени в обрез? Я же еле отпросила тебя, еще контрольная эта. В общем, как договаривались: уходишь со второго урока, дед стоит здесь уже с костюмом, хлыстом и всем остальным. Не задерживайся, шу-шу-шу с подружками не устраивай, и вообще. И не вздумай волновать деда, ты же знаешь, ему за счастье насчет тебя поубиваться. Все, до вечера. Ни пуха, Насть.

Макс мрачно послал Настину маму к черту, хлопнул дверью и побрел к школе. Светлые туфли были почти без каблуков, но идти все равно неудобно – ноги не те, ходят не так, смотреть приходится с другой высоты, и вообще. У крыльца Макс оглянулся. Красная машина так и стояла напротив калитки. Макс вяло отсалютовал и пошел в школу.

Смартфон у кого-нибудь отжать, что ли, угрюмо размышлял он. Смысла мало, смартфон половину нужных функций не поддерживает. Комп необходим, нормальный, пусть плохонький. Здесь есть компьютерный класс, сообразил Макс. Даже снимки в телефоне сохранились: небольшой такой и столы вдоль стен. Да хоть карликовый, мне всего-то один комп нужен. Надо его быстренько найти и попасть туда, думал Макс под гудение в раздевалке.

Гудение было стандартное, раздевалка тоже. Свою школу Макс не помнил, но там, видимо, было примерно так же, раз дурацких недоумений и чувства неудобства не возникало.

Макс решительно сунул ноги в сменную обувь, для разнообразия почти человеческие мокасины, повесил куртку с мешком на свободный крючок и отправился искать расписание уроков.

Оно висело рядом с раздевалкой. Компьютерный кабинет имел номер 306 и именно сейчас принимал Наськин класс. Или сразу два класса. Пометка в расписании была не совсем понятной: 7 «в» (г).

Значит, судьба, решил Макс и вдарил по лестнице на третий этаж.

Оказалось, не судьба.

– Ты все-таки к нам решила, в гуманитарный? – спросила полузнакомая девчонка, перехватившая Макса на пороге кабинета.

Макс настолько обалдел от того, что кого-то здесь знает в лицо, что, лишь когда в голове прокатилось «Ррррррррь», сообразил: это ж Наськина одноклассница из телефона. Он кивнул и шагнул мимо нее.

– Лопухова, ты от контрольной откосить решила?! – восторженно поинтересовалась Рррррррь за спиной.

Макс решительно двинулся вдоль столов с компами, кивая и беззвучно бормоча что-то в ответ на приветствия – и напряженно отыскивая свое, вернее, Настино место, с которого были сделаны оба телефонных снимка этого помещения. Более-менее подходили два стула, оба были заняты. Девчонкой и пацаном, которых не было в контактах у Насти. Пацан глянул на Макса мельком и снова зарылся в поиск модов для танчиков. Девчонка, чернявая и дохлая, уставилась без особой любви. Специально, что ли, заняла, подумал Макс, украдкой осматривая всех вокруг. Никто на них не смотрел, скандала явно не ждали. Но и других свободных компов не было, если учительский не считать.

Ударил звонок, и тут же от двери сказали:

– Садимся-садимся, сегодня программа… Так. У нас новенькая, я так понимаю? Лопухова, ты что здесь делаешь?

Макс забормотал, сам не понимая что. Класс захихикал. Молодая невысокая учительница послушала несколько секунд и отрезала:

– У матгруппы четвертная контрольная в триста одиннадцатом. Тебя проводить или сама долетишь?

7. Отомри

Долетела. Падение не было ни долгим, как у Алисы из сказки, ни быстрым, как прыжок с подоконника: живот прыгнул к голове, передумал, по глазам ударил свет и сразу по пяткам – земля, дернувшая пятки вбок. Настя хлопнулась в прохладную траву и замерла, размышляя, жива ли, и если нет, то еще или уже. Приоткрыла глаза, медленно перекатилась на спину, раскинула руки-ноги и засмеялась, медленно поворачивая голову с уха на ухо.

Она лежала на пышной траве под здоровенным, как в дендрарии, эвкалиптом. Слева были тени и группа таких же здоровенных эвкалиптов. Выше – синее-пресинее небо с ярким солнцем и несколькими аккуратными облаками. Справа – желтая скала, огромная и очень неровная, судя по множеству узких изломанных теней. Очень знакомая скала.

Настя резко села, вскочила – и побежала. В пещеру, которая не слишком-то и таилась в подножии скалы.

У самого входа Настя привычно поправила волосы, чтобы не упали на глаза в самый ответственный момент, – и замерла. Чуть не села даже.

Очень нужно было зеркало, но зеркала не было. Поэтому Настя просто ощупала лицо. С растущим ужасом.

Волосы штука неубедительная, сегодня есть, завтра нет, или совсем другие – могли постричь во сне, а могли бигудями завить или испачкать, чтобы толще казались. Глаза сами себя тоже не увидят. Но нос был точно не ее – и на ощупь, и тот кусочек, который виден, если сильно скосить глаза. Рот тоже. И зубы. И уши.

Не Настины. Чужие. Совсем незнакомые.

Нет, знакомые. Настя вспомнила глаза нарисованного Макса, голубые, распахнутые, совсем настоящие, смотревшие как будто прямо на нее, в нее, в музыку, которая заливала весь мир и вела все выше, выше, в темноту без выхода. Теперь это были ее глаза. Теперь она была нарисованным Максом – с его растрепанными патлами, смешными ушами, крупноватым носом и слишком четкими для подростка мышцами.

Настя вскинула руку, задрала рукав. Мышцы прорисованы почти как у анимешного красавчика. И пальцы крепкие, мужские. Так. А что у нас еще мужского?

Настя посмотрела вниз. Внизу был аккуратный синий камзол, простые коричневые штаны и мягкие сапоги, которые она выучила уже наизусть до последней строчки, что изнутри, что снаружи.

Живот и штаны слишком хорошо просматривались. Чего-то не хватало.

Кака-а-ая прелесть.

Настя оттянула ворот, рванула застежки и спустила камзол с плеча. Ну да, так и есть. Все было мужским, и плечи, и грудь.

Это почему-то расстроило, очень. Тебя не поймешь, подумала Настя со злобным ехидством: есть – стесняешься, нет – огорчаешься. Это норм, ага.

Раз чего-то не хватает, то что-то должно быть лишним. Настя быстро огляделась и взялась за штаны. Снять их не удавалось: штаны как будто переходили в кожу – в ее, Настину, кожу – прямо на поясе. Поясом и переходили: идет по бедру плотная ткань вроде джинсовой, а где она становится Настиным животом, не понять ни на вид, ни на ощупь. Настя прикрыла глаза и потянула ткань вниз. Стало не то чтобы больно, но неприятно как-то, до омерзения. Настя, не открывая глаз, повела рукой по штанам. Под тканью была как будто пластмассовая канистра с теплой водой, твердая, но прогибающаяся, если надавить. Настя надавила. Стало дурно.

Ну все правильно, я Макс, причем нарисованный, смирилась Настя. Бог его знает, как там устроено у мальчишек, но вряд ли штаны врастают в пояс и так нервно реагируют на все. А вот нарисованным персонажам снимать штаны вообще не полагается. Те, кто не понял и пытается, получают, видимо, наиболее доступное им предупреждение.

Ну я поняла, да. Или понял? Да идите на фиг, колдуны из коробочки, возмутилась Настя. Я Настя Лопухова из седьмого «в» класса двенадцатой школы города Сарасовска и из ДЮСШ «Аллюр», а не нарисованный жулик и брехло MadMaxMara из дебильной онлайн-игры. Я не Макс. И не важно, где я сейчас нахожусь и как выгляжу. Это временно. И время вышло.

Настя решительно одернула камзол и вошла в пещеру. Пещера выглядела примерно так же, как на экране, – сумрачная, не очень большая, но впечатляющая, в середине площадка с синей многоконечной звездой. Звезда казалась блеклой под слоем пыли, толстым и нетронутым – как будто здесь никто не топтался буквально вчера. Было вроде попрохладней, чем снаружи, но так могло и казаться из-за того, что не видно солнца.

Настя походила вокруг площадки, вспоминая, – и решительно ступила в самый центр звезды. И сразу зазвучала музыка.

Настя зажмурилась и напряглась, подманивая ощущение полета и запрокидывания, которое вышвырнуло ее сюда, – и боясь этого ощущения.

Ощущение было другим. Глаза под веками и зубы под щеками будто затлели. Хотелось бежать, быстро, сшибая всех, кто помешает врезаться в толпу врагов, смахивая головы и руки. И музыка была другой, хоть и знакомой. Не флейта, а труба. Тот самый протяжный сигнал, после которого Макс задергался и побежал к пещере.

Я рано пришла, что ли, подумала Настя, с трудом удерживая себя на месте. Враг был недалеко, он был гадостен, как жирная личинка в компоте, и несовместим с жизнью, с ее, Насти, жизнью – поэтому требовалось прервать его, врага, жизнь, немедленно, грубо и чтобы брызги летели. Надо подождать – и тогда правильная музыка начнется, которая вернет ее домой, к маме, к нормальной кровати и к компу, к которому Настя и не подойдет больше никогда. Ждать было невыносимо, суставы хрустели, подошвы растерли пыль на звезде до голубого сияния, а пылающие ногти впились в ладони – труба звала и тащила, как быка за продетое в нос кольцо. Настя кряхтела, жмурилась, потом просто плюхнулась на задницу и впилась пальцами в землю – или в рисунок звезды, она уже не разбирала, – чтобы не сорваться в битву, зов к которой кипел по всему миру ровно по высоте Настиной головы, так, что и ее мозг кипел, требуя схватки и бойни. Не могу и не хочу, поняла Настя со счастливой радостью, поднятая с земли будто чужой всесильной рукой, – пора драться.

И все кончилось. Зов трубы, жар, хруст суставов, бешеная радость – всё. Остался звон в мышцах, утомленное разочарование в голове и размашистые следы на земле – Настя незаметно для себя успела махнуть от площадки до выхода из пещеры. Она огляделась, вздохнула, вернулась на втоптанную площадку и принялась ждать правильную мелодию. Мелодию возвращения.

Настя стояла долго, не обращая внимания на долетавшие снаружи раскаты, невнятные крики, приглушенный топот и густой запах вспыхивающей спички. Стояла, пока стены пещеры не стали невнятно-серыми, а щель входа – синее, чем потускневшая звезда под ногами. Наступила ночь, а мелодии так и не было.

Настя обошла пещеру, обтрогала все выступы и впадины на стенах, попинала каменные складки, попробовала вести носком сапога, а потом и пальцем по синим линиям, из которых получалась звезда под ногами. Нигде не открывалось никаких щелей, не нажималось никаких потайных включателей, не срабатывал никакой механизм. Флейта молчала.

Надо искать Макса, поняла Настя. Как – непонятно, он, наверное, выглядит теперь иначе, но другого варианта нет. Надо выходить, осматриваться, изучать этот мир, спрашивать людей – и рано или поздно этот гад найдется. Вряд ли их тут много, таких, кто заманивает настоящих людей из настоящего мира. Или один из таких гадов найдется, или один из тех, кого заманили, как Настю. И то и другое годится. С утра займемся.

В пещере ночевать не хотелось – пыльно, и вообще. Может, тут по ночам летучие мыши из щелей выползают. Лягу под эвкалиптом, пораньше вскочу – и на разведку, решила Настя и вышла из пещеры.

Ее сразу сбили с ног и поволокли.

Настя возмущенно пискнула, попыталась отбиться руками и ногами, но тут же замерла, потому что ей завернули руки и голову к лопаткам. В таком не располагающем к шевелениям виде Настю быстро оттащили куда-то и швырнули на траву. Под копыта.

Настя поспешно вскочила, осматриваясь.

Перед ней был отряд конников. С флангов гарцевали несколько арабов, основную группу составляли тракены, а в центре поводил мордой явный дончак. Всадники обычно интересовали Настю меньше, но сейчас ситуация была необычной. Всадниками были суровые дядьки в кольчугах поверх штанов и камзолов, похожих на Настины – Максовы, вернее, – только побогаче. И оружия у них было полно: мечи, ножи, луки с колчанами, у парочки из-за спин торчали толстые стволы, на гранях плясали лунные отблески. По лицам отблески не плясали, так что разглядеть их было сложно: ну, немолодые, небритые и неласковые, что еще скажешь.

Сзади заговорили, и Настя обернулась. Говоривший, одетый как всадники, был молодым и бритым – или борода у него еще не росла, судя по несолидности усов. Говорил он гадости:

– Сар Лангелок, вот дезертир у ваших ног. Прятался в пещере, пока мы гибли в Рысьей Пади, подлец.

– Сам ты подлец! – заорала Настя и замолчала, сообразив, что говорит не по-русски, а на языке, которого вроде до сих пор не знала.

Клеветник, который, судя по всему, и схватил Настю, кивнул и очень спокойно проговорил:

– Оскорбление из уст лжеца не удивляет, но требует пресеченья.

Он снова так же ловко сшиб Настю наземь и нагнулся, блеснув лезвием.

– Уйди, козел, чего делаешь! – завизжала Настя, отбрыкиваясь и пытаясь отъехать на спине подальше.

Молодой мотнул головой и перехватил нож поудобней.

– Замри, – приказал всадник, сидевший на дончаке, – видимо, Лангелок.

Молодой, натурально, замер, даже выражение лица застыло в удивленной досаде. Лезвие тускло светилось над Настиным сердцем.

– Назовись, отрок, и укажи причину, по которой ты был в пещере, а не в бою, – сказал Лангелок негромко, но так, что каждое слово Настя слышала, понимала – и сгорала от него непонятным ей стыдом.

– Я Настя, я не отрок, – торопливо проговорила она. – Я вообще не играю, меня сюда Макс заманил, вот этот, это не мое тело, а его. Я не Макс. Мне домой надо.

– Ты здесь, и ты не в бою, – отметил Лангелок. – Неправильно. Клыч, отомри.

– Ма!.. – успела крикнуть Настя.

Тусклая полоска метнулась слева направо, небо дернулось, стало багровым, свернулось в черную точку – которая тут же распахнулась во весь мир.

Настя с хрипом «ма!» села в койке и схватилась обеими руками за горло. Горло было целым. Вокруг была тьма. Настя снова была в камере. И это было понятно. Непонятно было, почему она Настя и что это за мама, которую она зовет.

Начинаю забывать, с ужасом сообразила Настя. Так быстро.

Она вскочила и принялась бегать от стенки к стенке, старательно вспоминая про маму, деда и остальных Лопуховых, седьмой «в», Рому и Марию Юрьевну, Полинку с Дашкой и Юлькой – всех, кого только могла вспомнить. Могла многих. Это Настю слегка успокоило. Она чуть замедлила шаг и принялась прикидывать план на ближайшее будущее. Кивнула, вернулась к койке, пинком вогнала ее в стенку и без раздумий ухнула в прямоугольную дыру.

План был простой: не тратить времени на пещеру, обходить стороной битвы и Лангелока с Клычем, искать Макса или засосанных сюда настоящих людей – и больше не позволять себя убивать.

Настю убили через полтора часа, когда она обходила заставу ордынцев.

8. Учет и контрольная

– Лопухова, поскорее, – сказала тетка, явная математичка, крупная и коротко стриженная, едва взглянув на Макса. – У тебя второй вариант, Гуменская, передай задание, пожалуйста.

Искать место не пришлось: класс был полупустым, но в ближней к доске половине комнаты оказались занятыми все стулья, кроме одного, к тому же соседка, ушастенькая девочка со светлой челкой, вовсю сигнализировала – садись, мол, скорее. НадЛиза, вспомнил Макс. Видимо, Лиза. Он плюхнулся рядом и раскрыл рюкзак.

– Из портфелей ничего, кроме ручек, не достаем, пишем на листочках, – громко предупредила математичка. – В основном задании три задачи, справа задача со звездочкой. За две задачи получаете четверку, если решение прописываете плохо, снижаю на полбалла, я сегодня добрая.

– Ничосе добрая, – буркнул крупный парень справа от Макса.

Остальные пацаны в классе были мелкими – во всяком случае, куда мельче девчонок. Крупный все бурчал:

– А если только одну решить, что, кол с плюсом, по доброте такой?

– Ты, Нестеров, вперед не забегай, узнаешь еще.

Нестеров мрачно покивал, рассматривая хихикающих соседей.

– Четвертая задача со звездочкой, решившему – пять и мое благорасположение.

– То есть лучше даже не браться, – сказала очень красивая девчонка, портретика которой в телефоне Насти не было.

– Ох, Сергиенкова. Ты бы первую сделала.

Макс слушал невнимательно. Он разглядывал листок с заданием и холодел. Макс вообще не понимал, что здесь написано, и не представлял, как подступиться к решению. Они такое, с дробями и «если x, то y», не проходили. То есть вообще.

– Заканчиваем любезничать и любоваться, приступаем. Работы сдаем по моей команде за две минуты до звонка, вместе с черновиками, кто не сдал или опоздал – кол в журнал, ручкой.

Ну прости, Настя, подумал Макс, со вздохом откладывая листок. Помедлил и взял его снова.

Четвертое задание, которое со звездочкой, что-то страшно напоминало. Прямо до чесотки где-нибудь меж лопаток, когда не дотянуться. Макс даже ерзанул хребтом по кромочке спинки стула и впился глазами в задачу.

Точно. Это ж стандартное уравнение, которое решается дихотомией. Макс такое сто раз делал, когда с программированием только начинал возиться. Берем отрезок, бьем его пополам, дальше… Дальше уже понятно. Единственное, здесь включается ограничение на максимальное значение, но так даже проще.

Макс попытался почесать голову, наткнулся на шелковистую прилизанность и отдернул руки. Отдергивать пришлось еще раз сто, но задача пошла. Не сразу, но пошла-пошла-пошла. Проверочный ответ не сходился с первоначальным, минус все время терялся, листки черновика коварно кончались, обратная страница оказывалась исписанной, хотя должна была еще остаться чистой, Лиза что-то шептала в левое плечо, а справа Нестеров водил какой-то бумажкой. Макс не отвлекался. Он решал. И решил. Дописал ответ, сверху крупно нарисовал четверку с жирной звездочкой, только тут удивился тому, какой у него странно разборчивый почерк, – и математичка скомандовала:

– Сдаем. Асанкина, Лопухова, соберите у всех ответы вместе с черновиками. Кто не сдает, не ждите.

Макс и не ждал – все, бурча, отдавали сразу, даже Нестеров, который, кажется, хотел что-то сказать, но не стал. Листок у него был почти пустым, еще один листочек он, смяв, сунул в карман.

– Нестеров, что там у тебя? – спросила математичка.

– Молитва, – помедлив, ответил Нестеров.

Математичка кивнула и отвлеклась на возню в хвосте первого ряда, где кудрявый и совсем мелкий парнишка пытался одновременно дописать что-то в работе и не позволить отойти сердито шепчущей Асанкиной.

Во демократия тут, подумал Макс. У нас за такое убили бы. Тут он как будто выключился на миг, потому что снова попытался вспомнить, а кто кого как убил бы и где это – у нас, – и снова не смог.

– Лопухова, спишь? – окликнула математичка.

Макс спохватился и поспешил отдавать собранную стопку.

Интересно, правда пятерку поставит, размышлял он вяло, бредя по лестнице на первый этаж, куда, кажется, упороли все остальные. Я ж правильно решил – ну, скорее всего. Первые три не трогал, конечно. Но она и не говорила, что их решать обязательно. За четвертую – пятерка, точка. С другой стороны, чего Макс об этом волнуется-то. Это пусть Наська волнуется, если вернется. Когда вернется, твердо поправился Макс. А нам надо проблемы поважнее решать. Первым делом найти себя. Нет, даже не себя. А туалет. Хочется очень.

Туалет нашелся быстро – правда, вход загораживал парень, старательно счищавший мел со штанов, – видимо, по беленой стенке ногой ширкнул. Не по потолку же.

Макс постоял несколько секунд, дожидаясь, пока дорога освободится, не дождался и протиснулся в щель между стенкой и откляченным задом парня. Зад шарахнулся в сторону, парень выпрямился и сказал:

– Э, ты куда?

С выражением сказал. Густым таким.

Макс непонимающе посмотрел на дверь, украшенную стандартным рисунком – шарик поверх треугольника, повернутого углом вниз, – с трудом сообразил и отступил назад.

– Давай-давай, заходи, – пригласил Нестеров и зачем-то быстро огляделся.

Макс двинулся левее, в сторону женского туалета, но Нестеров быстро заступил ему путь.

– Отлезь, – сказал Макс срывающимся голосом. Он почему-то очень испугался. Как давно он не пугался-то. Главное, было бы чего.

– Отлезь, да? – зашипел Нестеров. – Я ж тебя как человека просил, подскажи, тону ж, написали ж тебе – пожалуйста! Хоть бы повернулась, а?

Я ученик воина, напомнил себе Макс. Я пацан. И я почти с Нестерова ростом, значит сила такая же примерно.

Рюкзак тяжело висел на плече. Если сорвать и тем же движением в морду засветить, не обрадуется, поди.

– С дороги ушел, – сказал Макс как мог спокойно и сунул палец под лямку на плече.

Нестеров выпятил челюсть, снова зыркнул по сторонам и спросил с угрозой:

– Лопухова, ты чего дерзкая такая, а? Думаешь, если баба, в рыло не прилетит?

У Макса как будто глаза взорвались. Он дернулся вперед и заорал, не видя ничего сквозь желто-алую занавесь и с трудом удерживая себя от пинков, прыжков и укусов:

– Я баба?! Сам ты баба, чушпан, скотина безрогая, вонючка! Щас убью тебя вообще, понял?! Ушел отсюда, гад, понял? Ушел, говорю!!!

Макс застыл, часто дыша и пытаясь разобраться, где он и что с ним. Он стоял все там же, а вот Нестерова рядом не было – его будто унесло на метр в сторону. Нестеров пошевелил губами, подбирая слова, и спросил, кажется, потрясенно:

– Лопухова, ты что… как маленькая?

– Сам ты маленький, понял? – крикнул Макс и утопал в дамский туалет, бухнув дверью.

Там, к счастью, никого не было, а то бы Макс выскочил, наверное, и получилось бы совсем нелепо. Зато были кабинки. Макс заперся и от расстройства сделал все куда быстрее и незаметнее, чем ожидал. Даже попереживать толком не успел и подумать, чего он там лишнего наговорил и почему Нестеров так странно к этому отнесся. Маленького нашел тоже, сам он маленький, гад вонючий. Тут Макс понял, что ходит мыслями по кругу, причем совсем не по нужному, и вернулся на больший, хоть и тоже проклятый круг размышлений – про комп, интернет и поиск себя.

И проклятие как будто лопнуло – от натуги, что ли. Макс понял, что надо делать.

Он проверил, все ли правильно надел и застегнул, подхватил рюкзак с пола, отперся и вышел из кабинки. Нестеров у раковин не поджидал. Макс неторопливо вымыл руки, ополоснул лицо, аж легче стало, и постоял у двери, прислушиваясь. Нестеров поблизости вроде не пасся, и никто на вопли Макса не сбежался. Ну или обратно разбежался, пока Макс заседал в кабинке.

Макс вышел в пустой холл, прокрался к расписанию, внимательно изучил сегодняшний график, убедился, что компьютерный класс сейчас свободен, и беззвучно зашагал на третий этаж.

Никаких учителей и завучей навстречу не попалось, но у самой двери Макс сообразил, что кабинет ведь может быть и заперт. В их школах классы между занятиями не запирались – кажется, – но тут же компьютеры, пусть старые. Товарно-материальная ценность, это так вроде называется и подлежит охране, контролю и запиранию.

Макс послушал немного и аккуратно толкнул дверь.

Дверь не заперта, класс пуст, компьютеры незапароленные. На этом удача кончилась.

Местный администратор блокировал доступ к соцсетям и куче сайтов, в том числе к игровым.

Макс попробовал несколько машин, в том числе учительскую, поискал выходы через зеркала и анонимайзеры. Глухо, все отрублено.

Макс встал, пнул кресло так, что оно сшибло в кучу еще штук пять, и уставился в пол, размышляя.

Надо подкарауливать одноклассников и напрашиваться к ним домой, другого выхода он не видел. Дождемся конца уроков и подкараулим Лизку, Польку, да хоть кого – лучше бы сразу на толпу напасть, чтобы, если одна откажется, другая тут же нашлась. В принципе, можно к кому-нибудь из младшеклассников в гости напроситься, в чей-нибудь офис заскочить или найти интернет-кафе, где согласятся к экрану в долг допустить. Но это какие-то сказочные варианты совсем, в жизни они не то что не срабатывают – просто не происходят. Ладно, до конца уроков время есть, может, чего и придумаю. А пока лучше бы найти место, где можно отсидеться до конца занятий.

Макс подхватил рюкзак, и тот немедленно запел. Что-то гаденько-популярное. Разве ж Наська какую толковую песню на телефон поставит. Макс с трудом нашел телефон в специальном отделении рюкзака, в которое сам же полтора часа назад и определил.

На экране хохотал дядька в войлочной шапке, как из бани, украшенный подписью «деда». В телефоне никто не хохотал. Нестарый голос сразу нервно спросил:

– Настя, ты где? Я тебя уже десять минут жду! Ты в порядке? Спускайся немедленно, опаздываем!

– Деда, у меня живот болит, – начал Макс.

– Пройдет, – отрезал дед. – Спускайся, в дороге поговорим, соревнования через полчаса начинаются.

9. Немакс

Никто ничего не знал.

Немакс научился не умирать. Научился обходить стороной опасные места и опасных персон: людей, зверей и нелюдей, иногда довольно симпатичных – караков, например. Научился видеть ловушки, укрываться от огненных штормов, перебираться через трясины и замирать, когда рядом падала мор-паутина. Многому научился, словом, и многое понял. В первую очередь – что спрашивать здесь некого и не с кого.

Неопасные собеседники делились на две категории. Одни охотно поворачивались к Немаксу, произносили чушь вроде: «Когда-то и меня вела дорога приключений, а потом мне прострелили колено» – и бессмысленно улыбались, поводя руками и головой. Другие не слушали и явно не понимали вопросов, принимались бродить вокруг Немакса, как будто он памятник или указатель с подсказками, и пытались то потрясти Немакса за руку, то перепрыгнуть через него с разбега, то заговорить на непонятных языках.

Первые были ботами, безмозглыми нарисованными фигурками привратников, стражников и лавочников. Каждый из них знал десяток вопросов и столько же ответов, и ничего за пределами этого набора для них не существовало.

Вторые были живыми игроками, которые сами воспринимали Немакса как нарисованную фигурку, обязанную подсказать, помочь или помешать. Немаксовы вопросы их в лучшем случае раздражали – так что они либо уходили прочь, либо пытались Немакса зарубить. Немакс, успевший изучить местность и повадки любых собеседников, убегал без особого труда, но унывал все сильнее.

Игра была про войну. Война шла между двумя континентами – восточным Садорином и западным Ортоном. Садорин был похож на кляксу – сложной формы, со множеством архипелагов и островов, и кучей княжеств, конфедераций и племенных союзов. Самыми крупными были конфедерации, собранные вокруг городов Кингхиллз, Тадуру и Жарданвилль. Ортон выглядел куда цельнее: округлый ромб плюс толстый хвостик полуострова Бу на юго-западе и два союза государств – один со столицей в Бифуане, второй – в Гарданике.

Континенты были соединены толстым перешейком, справа упирающимся в холмы Кингхиллза. Слева перешеек вел в степь, которая отчеркивалась невысокой горной грядой и древней крепостной стеной. За стеной начиналась Гарданика, далее шел лес, переходивший в тайгу, лесостепь и Бифуан.

Макс служил учеником воина в гарнизоне Гарданики. Немакс, получается, приписан к этому же гарнизону. Лангелок, отряд которого убил его в первый раз, был Рукой-Справа командира гарнизона. Во второй раз Немакса убили гвардейцы Хиросу, Руки-Слева. Они прочесывали лесок в поисках дезертиров и лазутчиков до и после каждой битвы, а битвы бывали каждый день.

Несколько лет назад Гарданика была лишь одним из десятка укрепленных городов, рассыпанных по Ортону и имевших более-менее равную силу. Они вяло воевали друг с другом, совершали набеги, присоединяли чужие земли и теряли свои. За этим настороженно наблюдала империя Бифуан, успевшая без особой крови подмять под себя окрестные территории – кроме, конечно, заселенных нелюдьми, а также полуострова Бу, где жили нервные колдуны и какие-то мороглады, про которых никто не хотел рассказывать. Перекройка одеяла с одновременным его перетягиванием продолжалась бы в Ортоне довольно долго, если бы не новости из Садорина. Там крупнейшие государства внезапно создали Альянс Триады, который быстро и ловко стал если не единственной, то общепризнанной, главной и руководящей силой восточного материка.

На Садорине воцарился мир, благоденствие и укрепление армий. Острова сумели уклониться от счастья влиться в Альянс, но трижды в год платили дань – поочередно Жарданвиллю, Кингхиллзу и Тадуру. Платили сколько скажут, безропотно.

И в этом году объединенные силы Триады вошли на Ортон, заняли почти всю восточную степь, изгнав или истребив три орды и два великих каганата кочевников, и принялись потихонечку осаждать западные города.

Дальше Гарданики они не продвинулись: видя развитие событий на восточном материке, княжество договорилось с дружественными соседями, завоевало недружественных – и к началу нашествия успело ощетиниться объединенным гарнизоном, собранным в городах-посадах и усиленным бежавшими от захватчиков степняками. Гарнизон каждый день отбивал попытки садоринцев проломить линию обороны то с одной, то с другой стороны. Хлопот добавляли вылазки нелюдей, наиболее активными из которых были файргарды, тролли и азы с караками. Они были исконными жителями здешних степей или лесов и к осевшим здесь людям относились примерно как люди к тараканам с крысами – возмущенно и непримиримо. В этом Немакс уже убедился – так и не успев понять, троллям или азам он обязан третьей смертью. С нелюдьми и с прикочевавшими невесть откуда драконами в открытый бой Гарданика не ввязывалась, предпочитая прятаться и отходить.

Но все понимали, что рано или поздно придется драться всерьез и на всех фронтах – и погибнуть. Потому что силы были не то что неравными – просто несопоставимыми. Чтобы растереть в пыль крепости Гарданики, хватило бы и уже скопившихся в степи садоринцев – а они ведь все подтягивали и подтягивали подкрепление через перешеек. Кормить-поить нарисованных героев не требовалось, знай пачками перетаскивай, вооружай, ставь в строй. И жди нужной минуты.

Что это будет за минута, Немакса не слишком интересовало. Его не касалась эта игра и этот мир. Немакс оказался здесь против воли и задерживаться не собирался.

Но способа вернуться не было. Никто здесь ничего не знал про настоящий мир, про Макса, про заманивание людей, про пещеру с синей звездой и флейту. Не знал и не понимал, о чем толкует Немакс. Местные люди твердили про простреленное колено, предлагали взять меч в кредит недорого и требовали немедленно идти на священную битву, нелюди насылали огонь со льдом или кидались, оскалившись.

К последнему собеседнику вообще не стоило соваться, но кто ж знал – со спины он был вполне человек, щуплый, невысокий и безоружный. И плащик такой потертый. А под плащиком бурые костяные плечи и зубастая пасть шире плеч. И бегал он хорошо.

Еле оторвавшись, Немакс забился поглубже в лес и зарыдал без слез. Со стороны, наверное, смешно смотрелось. Хорошо, что не было никого со стороны.

Немакс плакал не только потому, что устал и испугался. Надоело ему все – тупняк безвылазный кругом, сам он в дебильном теле, и глупо все, глупо и бессмысленно. Как все было хорошо, оказывается, в нормальном мире – он-то, дурак, не ценил. А теперь даже и не помнил. То есть помнил кусками – как на маму обижался, над дедом насмешничал, контрольных боялся, из-за конкура трясся. Предложили бы ему сейчас сажать в огороде всю редиску мира или там шесть контрольных подряд – согласился бы с радостью. С песнями. Не говоря уж о конкуре.

Рома тоскует там, наверное, без него.

Немакс понимал, что это вряд ли, – на Роме, кроме него, ездили пара дяденек и толпа девочек. Тут Немакс на секунду завис, соображая, что такое девочки и зачем он про них вспомнил. Стало дурно. Ну и шут с этими девочками.

Суть в том, что вряд ли Ромей будет тосковать именно по Немаксу. Конь выделял его всегда, все это отмечали, и морковку Рома брал именно у Немакса, хотя Наташка с Анькой одновременно протягивали точно такую же. То есть у всех, конечно, брал, но сперва у Немакса.

Кто такие Наташка и Анька, туповато подумал Немакс, – и еще ведь Настя какая-то была. Вместо ответа он вспомнил вдруг, почему здесь оказался, почему вообще заинтересовался этой гадостной игрой. Потому что лошадей увидел. Через чье-то нездешнее плечо.

Он вытер сухие чужие щеки, уже не отдергивая гадливо руки, как на первых порах, сел, прикинул и сообразил, что опушка с конями должна быть чуть южнее. Не опушка даже, а большая проплешина посреди чащи, окружающей Ордынский бастион. Добираться туда следовало осторожно, через две заставы и дозорные маршруты караков и троллей, – кстати, а как они друг с другом? Вроде не воюют ведь – надо бы выяснить, хоть и непонятно зачем.

Ходить беззвучно и незаметно Немакс научился почти сразу и до опушки добежал не медленней любого старожила.

Опушка была та самая, и кони – теми самыми: арабы, пара серых и пара караковых, гнедой тракененский и рыжий голландец. Отсюда они смотрелись не хуже, чем из комнаты, как настоящие. А может, они и впрямь настоящие, подумал вдруг Немакс. Понятно, что кони не самые большие фанаты компьютерных игр, но есть же, наверное, и другие способы перетаскивать живых существ в ненастоящий мир. Например, подумал Немакс, теряясь, упрямо повторил: например. Шикнул на себя за то, что опять ерундой занимается. И пошел к лошадям.

Лошади пошли от него.

Немакс замер. Лошади тоже. Немакс аккуратно двинулся вправо, потом влево. Бесполезно. Сократить расстояние не удавалось – кони чутко следили и слаженно отбредали, стоило двинуться к ним. Хоть на цыпочках, хоть бегом.

Соревноваться с арабами и голландцем в беге – это вообще роскошная идея, признал Немакс, упираясь руками в колени, чтобы отдышаться. Сегодня я просто ма-ла-дец.

Он выпрямился, бессильно погрозил лошадям кулаком и подумал: Рома, как ты там без меня? Волнуешься хоть немного?

10. Рома

– Нет.

– Волну-у-уешься, – добродушно подтвердил дед. – Не волнуйся, Насть. Все будет хорошо. Считай, что это просто тренировка. Села – и вперед, как умеешь, ничего большего от тебя не требуется.

Макс не волновался. Он был в ужасе, холодном и черном. А дедово подбадривание делало ужас совсем угольным и ледяным. Села – и вперед. Как умеешь. То есть вообще никак. Макс лошадей в жизни не видел, вообще, даже в игре мимо них бегал, потому что на фиг они сдались-то – траблов много, бонусов мало, удовольствия ноль. То ли дело драконы.

А теперь надо не то что мимо пробежать – надо подойти. Сесть. И поехать.

– Ты же сама говорила, что на тренировке почти метр брала, а тут шестьдесят сантиметров всего – это ж для тебя не прыжок, а так, разминка легкая.

Макс дико посмотрел на деда. Это что, прыгать надо? На лошади?! Сейчас?! Никуда я не пойду, решил Макс и вцепился в сиденье. Может, признаться во всем, немедленно? А чем доказывать, что Макс на самом деле не Настя? Что такого умеет Макс, чего не умеет Настя? Квесты проходить, программировать немножко и сквозь зубы плеваться? Это круто, это да, это всех убедит. Ничего Макс не умеет, в общем. И того, что Настя могла, он тоже не умеет – ни верхом ездить, ни седлаться, ни задачки по программе решать, ни косу заплетать.

А если Макс не умеет ничего, да и того, что Настя, тоже не умеет, может, он вообще не человек? Может, он себе все придумал, а сам просто бот, который выбрался в настоящий мир да и завис?

Нет. Не может быть. Не может.

Что ж так плохо всё, а?

– Не хочешь, давай назад поедем, – предложил дед, лукаво улыбаясь.

Макс закивал. Дед рассмеялся и сказал:

– Вот ты актриса все-таки. Ладно, пошли, и так опаздываем.

Из дедовой простенькой машины Макс вышел на негнущихся ногах – и они сразу подогнулись. То ли от новой волны ужаса, то ли от запаха из конюшни, длинного низкого здания красного кирпича. Пахло, видимо, конями – ну или навозом. Крепко пахло, неприятно и тревожно.

– Пошли-пошли, – поторопил дед.

Они вошли в такой же краснокирпичный домик, пристроенный прямо к конюшне, быстро прошагали извилистым коридором и почти натолкнулись на решительную тетеньку в облегающем темном костюме. Она вскричала:

– Лопухова, где тебя носит! Здрасте. Быстро седлай Рому – и на разминку. Через двадцать минут начинаем.

– Здрасте, Мария Юрьевна, – сказал дед. – А переодеваться надо?

– Вы еще не переодетые?! Пулей, пожалуйста!

И сама улетела пулей.

– Быстро-быстро переодеваться, – скомандовал дед и вчесал вперед, потом по лестнице на второй этаж.

Дед был не старый и спортивный и на деда совсем не похож. И тут Насте повезло. А Максу нет. То есть хорошо, конечно, – дед ведет, и никто не догадывается, что Макс в этих коридорах заблудился бы и сгинул, может, раньше, чем задохнулся бы от запаха из конюшни. А все остальное плохо. Начиная с одежды.

Одежда была аккуратно сложена в сумке, которую дед сунул в руку Максу, вталкивая в раздевалку. Пустую, к счастью. А то все бы увидели, как Макс изображает барана у новых ворот и все пытается надеть задом наперед и вверх тормашками. Штаны еще туда-сюда, хоть и узкие, как колготки – а их Макс с детсада ненавидел и всячески боролся. А вот рубашка не заправлялась и вылезала, черный пиджачок сползал на сторону, шлем жал. Куда девать узкие эластичные полотнища с молниями на краях и блестящие железки на скобках с ремешками, Макс так и не понял. Дед за дверью весело понукал, поэтому Макс сунул непонятки в сумку к цивильной одежде и выскочил как уж был. Авось не заметят.

Какое там.

– Красавица, – с удовольствием сообщил дед, осмотрев его с ног до головы. – А краги-то где? И шпоры? Насть!

Вот что это, сообразил Макс и поспешно сказал:

– Это потом можно. Пошли.

Дед не подвел – и повел. Видимо, куда нужно.

– Рому ведь, она сказала? – спросил дед на полубегу, задавая темп отобранной у Макса сумкой. – Он в дальних денниках, где амуничник, правильно?

Макс неопределенно буркнул в ответ и подумал: амуничник, с ума сойти. Что делать-то, а?

Вдоль всей конюшни шел длинный коридор с бетонным полом и клетками по обе стороны. В клетках стояли лошади. Огромные. Они пофыркивали, хищно водили мордами и косили в Макса крупными глазами. Еще было полно воробьев, которые пронзительно орали и носились в районе потолка. Время от времени пробегали девчонки разных возрастов.

Амуничник оказался просто узкой комнаткой на месте одной из клеток. Стены комнатки были сплошь утыканы жердинками с коричневыми седлами из толстой кожи и уздечками. Седло, на заднике которого было криво написано белой краской «Ромей», висело у самого входа.

– Помочь? – спросил дед.

– А ты запрягать умеешь? – спросил Макс со вспыхнувшей надеждой.

Дед рассмеялся и отступил, расставив руки. Это, видимо, значило, что не умеет. И что Максу кранты.

Макс стащил седло с крюка. Оно оказалось тяжелым, за ним тянулись какие-то толстые простеганные тряпки и ремень, зацепившийся за жердинку. Макс зашипел, неловко пытаясь высвободиться. Дед спросил:

– А вальтрап не нужен разве?

Макс зарычал, задергал прихваченный набор, все-таки оторвал его от стены почти без треска, задним ходом выбрался в коридор и чуть не налетел на девчонку в такой же, как Макс, одежде.

– Насть, привет! Ты на Роме? А это не его вальтрап, а Сапы, Ромин Анька стирать брала.

– И что? – спросил Макс мрачно.

– И ничего, – ответила девочка, помолчав, и ушла.

– Ты чего, Насть? – обеспокоенно спросил дед.

– Ничего, – сказал Макс тем же тоном, что пробегавшая девочка. – Где тут… Рома, не помнишь?

– Да где всегда, наверное, – сказал дед. – Это же гнедой такой, да?

И к счастью, пошел по коридору первым. К несчастью, вернее.

Седло было тяжелым и очень неудобным, свисающие тряпки лезли под ноги и заставляли спотыкаться, голова кружилась от нервов и запаха навоза.

Пусть что-нибудь случится, твердил Макс. Пусть.

– Да вот же он, – сказал дед. – Ладно, ты давай по-шустрому, а я пока сбегаю морковки куплю. Дома не было, а гонорар-то нужен, да, Ром?

Макс дождался, пока стихнут дедовы легкие шаги, вздохнул, обрушил кладь наземь и подошел к клетке, которая, видимо, и называлась денником. Это была не совсем клетка – сверху решетки, понизу кирпич. Дверь сдвижная, как в купе, и деревянная, а сверху тоже прутья.

За прутьями стоял конь. Темно-коричневый, местами блестящий от солнца, падавшего сквозь узкие окошки. Большой и красивый. Соседние денники были пустыми – только сено да груды конских яблок на полу. Они воняли не так уж и гадостно – или Макс успел привыкнуть. Не, не в этом дело. В конюшне пахло не только навозом, еще сеном и чем-то резким. Видимо, самими лошадьми.

Макс огляделся и вжал лоб меж прутьев, готовясь, если что, сразу отпрянуть и даже отбежать. Конь внимательно посмотрел на него.

– Рома, – сказал Макс тихонько, – придумай что-нибудь, чтоб всего этого не было. Я ж убьюсь на фиг.

Конь кивнул и медленно опустился на передние колени. Как в цирке.

Макс поспешно отшагнул, но ему вроде ничего не грозило. Наоборот, было прикольно, Макс даже умилился – вот какой конь дрессированный. Может, и удастся на нем проскакать? Говорят же, что новичкам вез…

Конь рухнул на бок – из сена столбами поднялась пыль, колюче искрясь в падающих из окна лучах, – и жалобно закричал. Как ребенок, только громче в сто раз.

Макс заозирался и испуганно сказал:

– Рома. Ты чего, а?

Рома опрокинулся на спину, задергал ногами и закричал совсем оглушительно.

11. И Рома

Немакс вздрогнул. Голландец снова задрал голову и пронзительно заржал. Замер, склонил голову набок, словно прислушиваясь, и заржал в третий раз.

Остальные лошади не обращали на это внимания. Вообще никакого. Бродили вокруг и лениво щипали траву.

Немакс нерешительно вышел из-за деревьев и замер. Тракен покосился на него и остался на месте, арабы, не глядя, скользнули парой метров дальше. Голландец смотрел на Немакса, тяжело дыша.

Немакс медленно пошел к нему. Арабы и тракен ускорили шаг. Голландец стоял. Немакс подошел на расстояние вытянутой руки и опять замер. Голландец повернул к нему голову и жалобно фыркнул.

Немакс медленно протянул руку. Голландец убрал голову, но с места не тронулся. Смотрел настороженно. Немакс сделал полшага и снова потянулся погладить, совсем медленно. И погладил.

Конь был настоящий. Теплый, твердый, с чуть спутанной гривой, вздутыми венами на плечах и похожими на бородавки «каштанами» выше колен – вернее, суставов, машинально поправился Немакс. Он гладил морду коня, щеки, шею, а тот чуть поводил головой, косил лежачим фиолетовым зрачком и, кажется, успокаивался.

– Хороший, – бормотал Немакс, – мой. Хороший.

Конь покивал и замер, будто ждал чего-то. Немакс обошел его, похлопал по холке, по крупу, убрал травинки из хвоста, погладил гладкую спину, вернулся к морде. Морда опустилась и веско ткнула Немакса в подмышку.

– Ты морковки хочешь? – растерялся Немакс. – Нет у меня морковки. А ты разве ешь?

Он оглянулся на бродивший поблизости табунок, поглядел под ноги. Навоза не было, и траву кони щипали, похоже, вхолостую – сорванные стрелки и стебли выпадали из зубов и, кажется, тут же врастали обратно.

Конь снова ткнул Немакса мордой, сильнее. Чтобы удержаться на ногах, пришлось шагнуть и прижаться к теплому боку. Конь замер.

– Мне сесть, что ли? – спросил Немакс.

Конь ждал.

– А как я сяду-то? – растерянно сказал Немакс.

На тренировках он давно обходился без стульчиков или сплетенных рук тренера – ставил ногу в стремя и заскакивал в седло. Но тут-то стремян не было. И седла не было. Ни ухватиться, ни оттолкнуться.

А конь ждал.

Немакс положил ладони жеребцу на хребет, чуть присел и подпрыгнул. Чуть-чуть, чтобы примериться. Но тело вылетело вверх и само развернулось в воздухе – так, что через миг Немакс сидел на широкой спине коня, как на скамеечке, и обалдело помаргивал.

Все-таки Макс сделал себе хорошее тело. И не только себе, получается. Гад.

Немакс перебросил ногу через холку – быстро и ни за что не зацепившись, сел и прислушался к ощущениям. Он никогда не ездил без седла, без стремян и без уздечки. А тут даже недоуздка не было. Как сидеть, как управлять?

Сидеть было очень удобно, как в хорошем седле. И ноги встали удобно – колени легко зафиксированы на конских боках, голени расслаблены, но готовы к шенкелю, ничего не напряжено. И руки лежали на холке, будто там невидимая ременная ручка.

Ты все-таки ненастоящий, подумал Немакс немного расстроенно, но послал коня с осторожностью.

Жеребец пошел сразу и в нужном темпе – и перешел с шага на рысь и с рыси в галоп четко и даже с упреждением, будто они тренировались вместе пятьсот раз и наизусть знали, чего друг от друга ждать и хотеть. И встал жеребец правильно – без раздумий, но не резко, хотя Немакс морально был готов кувыркнуться через сияющую гриву.

Немакс похлопал коня по холке и ласково сказал:

– Рома. Умница. Я тебя Ромой буду звать, ладно, коник?

Коник кивнул и поочередно отыграл каждой ногой, будто требовал немедленного старта вскачь.

И они рванули.

Рома легко пролетел вокруг поляны раз и другой, стремительно обходя жующих товарищей – они провожали его снисходительными взглядами. Немакс сделал два вольта в разные стороны, пролетел полполяны уступкой влево, срезал обратную диагональ и, закричав от восторга, двинул Рому в лес, в щель между деревьями, казавшуюся долгой и относительно ровной.

Они влетели в тень с топотом и хрустом, короткое эхо било в деревья по обе стороны и падало обратно, но Немакс уже не слышал – он мчал впереди эха сквозь солнечные пятна, шлепки листьев и хлесткие, с оттяжкой, удары низких ветвей. Рома ускорился, перемахнул канаву, торчащий из земли клубок корней, взял чуть левее, потому что так велела щель между деревьями, ставшая совсем сумрачной, – и загрохотал навстречу толстенному стволу, наискосок перегородившему дорогу. Немакс ойкнул и понял, что остановиться они не успевают, а прыгать так высоко он не умеет. Надо или соскакивать на ходу, или довериться Роме, который явно шел на прыжок. Рома, успел прошептать Немакс, припадая к бешено работающим лопаткам, – и взмыл ввысь, ввысь, к затененному солнцу, как во сне, обмирая от восторга и сладкой жути. Кажется, он вопил.

Они летели секунды две, по-настоящему, почти в невесомости, – потом земля ударила в копыта. Немакс клацнул зубами и заорал снова, уже осознанно. Рома перешел на рысь и на шаг – и замер, поводя боками.

– Рома, – прошептал Немакс и обнял его за шею. – Ромочка. Умница.

Ромочка потоптался на месте и коротко заржал. Немакс огляделся. Они стояли посреди странного участка. Деревья здесь были довольно редкими, но солнце сквозь жидкие кроны почему-то не пробивалось. Тем не менее было довольно светло. Так, что виднелись поваленные деревья, огораживавшие участок по периметру, – препятствие, через которое Рома только что перемахнул, было едва ли не самым низким, через остальные ни конь, ни человек, пожалуй, и не переберется. Особенно с учетом того, что вокруг стволов как будто сами собой наросли колючие на вид кусты с хищно разбросанными ветками.

Еще лучше просматривался голый ствол сосны, росшей в самой середке участка. Рома, помаргивая, смотрел на этот ствол. Немакс тоже вгляделся, подумал, сполз с Ромы, погладил его по шее, но вслух ничего не сказал – зачем просить, если и так понятно, что не бросит его конь. Немакс подкрался к сосне почему-то на цыпочках, несколько секунд рассматривал желто-бурую подушку травы и опавших игл у основания дерева, потом решительно разгреб ее и провел пальцем по четкой прямой линии, прочерченной кем-то то ли по стволу, там, где он выходил из земли, то ли по земле, там, где из нее выходил ствол.

Немакс подумал, оглянулся на Рому и с размаху пнул по дереву.

Дерево, весившее, наверное, тонну, легко, как дверь на шарнире, отъехало, открывая черную прямоугольную дыру.

12. Следи за родом

– Ну как выступила? – спросила Полинка, явно что-то дожевывая.

– Да капец вообще, – сказал Макс и спохватился, что не девочкино, наверное, выражение.

Но Полинка не удивилась, а принялась уточнять, что, да как, да почему. Как будто Макс мог объяснить толком.

– Как-как? Колики?

– Ну вроде да. Звучит прикольно, а смотреть, ну, неприятно. Страшно даже.

– Ага, – рассеянно пробормотала Полинка. – А чего на другом выступать не стала?

– Да ну, – буркнул Макс.

Ему до сих пор было стыдно за свою радость от того, как все обернулось, – словно и впрямь вымолил пощаду у неба и коня. Конь, получается, собой пожертвовал.

– Знаешь, как она… он ржал. Плакал просто. Колики, блин. Ладно, будем надеяться, поколет и перестанет.

– Сейчас. Ой…

– Что?

– Да я вот читаю про колики у лошадей. Они умереть от этого могут, поняла?

– Ой, – сказал Макс.

К лошадям, и вообще к животным, он относился очень спокойно, даже равнодушно, но с Ромой успел познакомиться – и жалко было коня.

– Вот, написано: исход нередко летальный. Тут… Тут ужас вообще.

– Какой?

– Насть, тут пересказывать… Лучше сама глянь, в любом поисковике сразу находится.

– Да я, блин… – сказал Макс с досадой и сообразил, что шанс упускать нельзя. – Слушай, Полин. У меня тут, короче, траблы, без интернета сижу, беда вообще.

– Нежданчик. А чего так?

– Мать вчера комп выключила, а я пароль, прикинь, забыл… ла, – с усилием довел Макс слово до нужной формы и в сотый раз напомнил себе следить за родом.

А лучше говорить все в настоящем времени, там рода вроде и не бывает. Правда, настоящее время не всегда годится. Не скажешь же «пароль забываю». Зато «не помню» скажешь. Так и надо.

– Не помню пароль, короче, – недавно сменил… лся и из головы вылетел. Можно, я к тебе зайду?

– Хм. Да заходи, конечно.

– Адрес напомни, пожалуйста.

– Смешно.

Макс поежился и невнятно пробормотал что-то про «не помню» и «паршиво себя чувствую».

– Это игра такая, что ли? – спросила Полинка. – А сама запишешь и выложишь, да? Убью, поняла? Квартира сорок шесть, со вчерашнего дня ничего не изменилось.

– А… дом?

– Так. Наськ, ты точно с лошади не падала? Ладно, сиди дома, сейчас я за тобой приду.

– Да я во дворе. Скамейка такая рядом с качельками, где детская площадка, знаешь?

– Боже мой. Знаешь. Сиди на месте, никуда не уходи, я через минуту буду.

Куда уходить-то, тоскливо подумал Макс, озираясь. Знал бы хоть приблизительно – чесал бы во весь опор. А так даже направления не угадаю – на север бежать, на юг или по реке на лодочке сплавляться.

Полинка в сером спортивном костюме прибежала не через минуту, но через пару, наверное. Ее подъезд, оказывается, был напротив детской площадки. Вот почему она так реагировала на объяснения Макса. Надо поменьше объяснять, значит, понял Макс. Поэтому, пока Полинка выспрашивала, тормошила и пыталась осмотреть его на предмет физических и умственных повреждений, невнятно бормотал, улыбался и пожимал плечами. Это, помимо прочего, было честно.

Наконец Полинка потащила Макса домой, кудахча без умолку. Насколько Макс успел рассмотреть, квартира была красивой и чистой, только в комнате у стола с компьютером высился островок ярких пакетов, в которых обычно вручают подарки. Макс не стал про них спрашивать, да и не особо его это интересовало. Компьютер его интересовал. Макс сразу сел в кресло перед клавиатурой – да и не на кровать же садиться.

– Чай будешь? – спросила Полинка. – А жрать?

Макс покрутил было головой, но сообразил, что надо задержать хозяйку на расстоянии подольше, и согласился:

– Ага, если есть чего.

– Ха. Еще неделю дожирать будем, – непонятно сказала Полинка, утопала и загремела где-то невдалеке посудой и холодильником.

Макс мельком глянул открытую страницу про болезни лошадей и зарылся в поисковики по блогам. Он не врал, когда говорил, что не помнит про себя почти ничего. Но почти – это иногда очень много. Имя и отчество известны, возраст и класс тоже. Плюс есть фамилии и прозвища друзей, по которым можно поискать.

Озарения не случилось, вспомнить и найти себя не удалось. Не беда. У нас ведь внешность есть – ну более-менее. Макс создавал персонажа для «Это просто игры» сам, по собственному портрету. Значит, можно по этому портрету и прообраз искать. Если он есть, конечно, а не кто-то, придумавший Макса, придумал все это за Макса.

Нет, это плохая версия, дурацкая. Мы сейчас вспомним адрес игры, подберем способ обойтись без инвайта, аккуратно, чтобы зря не будить Настю, найдем и скопируем портрет МэдМакса. Какой же там адрес-то… Полинку спросить? А смысл? Вряд ли девчонкам, особенно вроде Полинки, кто-то инвайты подбрасывал.

– Полина, а у тебя «Это просто игра» есть? – крикнул все-таки Макс.

Вместо того чтобы ответить, Полинка с топотом приперлась в комнату, блюдце в одной руке, нож в другой, внимательно рассмотрела Макса, покачала головой и уверенно заявила:

– Ты точно разыгрываешь. Да?

Макс закатил глаза и вздохнул.

– Есть, короче, – отрезала Полинка и удалилась с еще более возмущенным, если такое возможно, топотом.

– Блин, – прошептал Макс, потому что игра была в закладках и открывалась мгновенно.

Больше Макс не шептал. Он даже не услышал, как Полинка, пыхтя и ворча, прикатила столик с чайниками, чашками, тортом и оставшимися со дня рождения нарезками. Макс открывал новые и новые вкладки, так что комп начал уже подвисать, и барабанил по клавишам, как заяц.

– Насть, давай чайку, – позвала Полинка. – Насть, алё. Ты что? Ты плачешь?

А что оставалось-то.

Макс был не бот.

Его звали Максим Андреевич Лобачев. Он жил в небольшом городе Зотове, в двухстах километрах от Сарасовска, и сейчас лежал в детской горбольнице без сознания. Долго лежал или нет, непонятно. Последний публичный статус в соцсети у Максима Лобачева был неделю назад – перепост дурацкой картинки. Олег Гаврилов, друг Максима Лобачева, вчера пообщался с еще одним другом, Денисом Клишенцевым, в той же соцсети:

«максов отец говорит кома без сознания и непонятно ни фига»

«а мать»

«мать рядом с максом сидит»

«в дгкб?»

«ну там больше не пускают никого я спрашивал»

«капец»

Эти новости Макса, наверное, обрадовали бы – так, что он полез бы общаться с друзьями, которых, правда, не помнил и воспринимал просто как полузнакомые имена и совсем незнакомые лица на фото. Но он не полез и не обрадовался, потому что нашел свои следы в настоящем уже после того, как увидел, что творится в «Это просто игре».

В игре был официально объявлен конец света. Эта новость встречала каждого, кто открывал ссылку, и, видимо, не уходила с информационной панели у всех, кто уже играл: «This Is Just The End Of The World As We Know It» – и мелькающие под веселую песенку с такими же словами цифры, которые показывали оставшееся до «Game Over» время. Оставалось чуть больше двадцати часов.

Щелчок по новости открывал подробности: «Рестарт эпохи. Это конец известного нам мира. 17 мая все начнется сначала. Новая игра. Новый мир. Новые герои. Новая жизнь. Доживи, чтобы увидеть».

13. Асат

– Не видел, кто Суперкубок взял?

Вопрос был задан вполголоса, но Немакс вздрогнул и замер. Не ждал он таких вопросов – да и вообще никаких вопросов не ждал здесь и сейчас.

Щелей, за которыми таились дырки в другие местности, было полно. Вернее, так: в каждой местности таился колодец, позволявший прыгнуть в другую местность – как правило, на полдня пути верхом. Немакс пытался перевести это в километры, но числа выходили разными, а результаты конной проверки – одинаковыми.

Прыгать в колодцы Рома согласился не сразу, да и не в каждый колодец ему можно было прыгать: некоторые были узкими, глубокими и выбрасывали в яму или на причудливый холм, где лошадь гарантированно покалечилась бы. Но шесть из одиннадцати лазов, разысканных Немаксом, без проблем принимали всадника на коне – и Рома поверил уговорам.

Немакс сам толком не знал, зачем ему это – лезть в подозрительные щели, укрываться от патрулей, мотаться по всему материку, замерять расстояния, запоминать приметы. Просто интересно. Куда интересней, чем сухо рыдать в кулачок или ждать у моря погоды, притом что море далеко, а погода всегда одинаковая. И даже интересней, чем носиться с Ромой по одним и тем же окрестностям.

Рома все-таки был ненастоящий. Очень красивый, очень верный, очень умелый и очень глупый. Бегал и прыгал, конечно, лучше настоящего коня, почти не капризничал – и вообще был как машинка. Сели – поехал, послали – пошел, слезли – встал.

С другой стороны, тут все такими были – что боты, которыми управляла программа, что персонажи, которыми управляли люди. Рома на их фоне гений и лауреат Нобелевской премии в области разумного поведения. А Немакс с таким гением справлялся. Значит, и с остальными обитателями этого мира сможет справиться. Надо только придумать как и зачем. Зачем это ему, Немаксу.

Как минимум чтобы выжить, а лучше – чтобы дожить до момента, когда я найду выход, вот зачем, думал Немакс. У меня два преимущества: я тут все время и времени у меня много. Могу изучать обстановку, персонажей, их сильные и слабые стороны. Могу действовать не по правилам. Могу не отдыхать, в отличие от игроков. Получается, я не в худшем положении. Можно называть его неполноценным, а можно – нечеловеческим. Говорят же «нечеловеческие усилия». Вот их я и приложу. Пока для того, чтобы искать замаскированные дырки. В том, что они соединяют разные территории, я уже убедился. Может, они и миры соединяют – и где-то есть дырка в настоящее. Домой. Надо только искать.

Интересный и коварный момент: некоторые щели мог заметить только всадник. Поди пойми почему. Например, лаз, ведущий от границы Бифуана к перешейку полуострова Бу, Немакс до сих пор не мог открыть с первой попытки – всякий раз пинал несколько валунов, прежде чем попасть по нужному, тихо отъезжающему в сторону. А как раз дальше Бифуана колодцы были узенькими, так что Рома ничем помочь не мог. Тоскливо ржал и понуро уходил на словно бы специально отрисованный для него лужок с парой игривых кобылиц непонятной породы – играть и ждать Немакса.

На побережье Немакса про Суперкубок и спросили – когда он опять съехал по склону песчаной дюны и принялся отряхиваться и отплевываться.

Вопрос задал ратник, неподвижно сидевший на гребне соседней дюны спиной к морю. Давно сидевший, видимо.

– К-какой Суперкубок? – переспросил Немакс, лихорадочно соображая.

– Какой-какой, Винс Ломбарди, – как будто пояснил ратник, на самом деле сделав все непонятнее. – Не болельщик, да? Ну правильно, кто футбол смотрит, тот в «Это просто игру» не лезет. Один я урод такой нашелся.

Он хлестнул травинкой по надетому на колено шлему и мрачно уставился в небо. Шлем был странно округлым и с решеткой впереди, как у хоккейного вратаря. Округлыми были и плечи ратника, а голые руки – толстыми, будто у качка. На ратнике была просторная синяя рубаха с коротким рукавом и серые штаны в облипку. Дубинка с навершием в форме здоровенного яйца лежала рядом. Солнце светило ратнику в спину, поэтому черты лица разобрать было непросто. Видно лишь, что темнокожий и бритый наголо.

– Не ушибся?

– Не, норм. Я норм, – сказал Немакс и последний раз хлопнул ладонями по штанам.

– Я Балтаз. Ты много ходов нашел уже? – спросил ратник.

– Каких ходов?

Ратник поморщился:

– Норм, вокруг же не одни идиоты. То есть идиотов большинство, кто спорит, но именно здесь другая ситуация. Ты сюда минимум второй раз падаешь, еще тебя у четырех пальм видели – значит не случайно действуешь, а ищешь. Много нашел?

Немакс решил всех карт не открывать:

– Семь.

– Молодец, – с уважением сообщил ратник. – Мы всей толпой всего-то восемь отыскали. Давно этим занимаешься?

Немакс задумался и пожал плечами. Как всегда, попытки прикинуть любой проведенный в игре срок – общий, прошедший с момента последнего воскресения или намотанный в гонках с Ромой – вызвали приступ несильного, но очень неприятного головокружения.

– Понял, – сказал ратник. – Других таких до сих пор не встречал?

– Ты Макса знаешь? – спросил Немакс. А чего тянуть-то?

Он уже привык всем тыкать – «вы» при обращении к одному человеку, пусть самому древнему старцу, на местном языке просто не выговаривалось. А говорить и думать не на местном языке без труда не получалось.

Ратник показал, что готов слушать дальше. Слушать особенно было нечего – обычную песню «Такого, как я, но не меня» заводить Немакс почему-то стеснялся. Он пробормотал:

– Ну, ты ведь не обычный игрок, а выбраться отсюда не можешь?

Ратник засмеялся:

– Я-то? Теперь не могу уже. А зачем? Я асат. Мы все асаты. Мы крутые, мы решаем, нас все боятся. Зачем выбираться? И куда? Мы тут до конца – то есть недельку еще минимум.

– В смысле – недельку? – спросил Немакс, холодея.

– Ты разве не знаешь? – удивился асат. – Конец света же.

14. Деда, я умру

– Ну не конец света же, Наськ, ну что ж ты. Да не реви ты! Блин, кто там звонит-то упорно так? Не реви, говорю! Сейчас, погоди. Да. Елки, Нестеров, некогда сейчас. Не-ког-да, понимаешь? А я-то при чем? Нестеров, блин, ты когда сам задания начнешь записывать? Ну наглый. А вот не скажу. Да, отвечаю. Да… Слушай, не до тебя сейчас, понял? Ничего. Ничего-о-о. А тебе какое… Блин. Да Наська тут что-то совсем… У меня, да. Ничего, плачет сидит.

Я не знаю. Здрасте, ты-то при чем. Не надо. Не надо, говорю. Нестеров, не взд…

Полинка отняла трубку от уха, некоторое время сосредоточенно смотрела в экранчик, тыкая пальцем, потом растерянно сказала:

– Во дебил. Припрется теперь. Не пускать его, да?

Макс пожал плечом. Какая разница-то.

Он с ужасом понял, что ничего не сможет сделать. Просто времени не хватит. Да и всего остального тоже.

Завтра в полдень игра перезапустится с новыми героями. Старых, значит, не будет. Сотрут их, обнулят или отменят как-то иначе, не важно. Убьют.

То есть от нарисованных персонажей, конечно, не убудет, они живыми не были никогда. Чуть коды с пикселями перемешают и заново выпустят. А вот кто живым был – и остался, как Настя, например…

Может, конечно, их из игры вышибет в настоящее, в тела, которые ждут себе в коме или где там. Лучшая концовка будет, милосердная такая. Но не для Насти с Максом. Настино тело занято, вышибать ее некуда. Макс из ее тела в свое не вышибется. И за оставшиеся сутки не успеет добраться до Зотова, найти себя настоящего и организовать обмен. Как добираться-то, пешком, что ли? Ни машины нет, ни денег на проезд, ни времени особо. И самое главное – Настя, может, и не помнит ничего. Кто-то ею – вернее, учеником воина с лицом Макса – играет. Может, не первый раз. Может, Настю убили уже – раз, или три, или пять. В игре ведь, похоже, время гораздо быстрее идет. Макс еще неделю назад в настоящем был, картинки вон вешал, а потом в игре с полгода провел. Для Насти, может, тоже полгода миновало. И пока Макс до Зотова доберется, еще полгода минует. А она ведь в игру совсем неопытной попала, ни правил не знает, ни локаций с героями, ни особенностей. У нее от памяти дырка уже, поди, и в эту дырку конец света и булькнет – с Настей вместе.

И получается, Макс ее сгубил. Обманул, подставил, заставил погибнуть. Убил, если коротко и честно.

Мысль выйти на разработчиков игры и уговорить их отменить перезапуск Макс отбросил. Как разработчиков найдешь, где? Допустим, письмо можно написать, вон контакты внизу сайта висят. Для простого-то письма Максовых познаний в английском хватит. Но вряд ли эти письма начальство сайта читает. А даже если прочтет – разве поверит? Хотя, может, и поверит. Может, эти начальники сами игру такой коварной и сделали, специально. Случайно эту ловушку с музыкой разве смастеришь? Значит, без толку к ним лезть.

И стучать без толку, в полицию там и так далее. Точно не поверят. А поверят – так что сделают-то? Допустим, будет все как в кино про киберполицию: наши Интерпол поднимут, тот какую-нибудь местную полицию, она всех арестует, все такое. Так не бывает, но допустим, на сей раз случится. Но не в течение суток ведь – это уж стопудово. Недели уйдут. А поздно будет уже завтра.

Макс снова заплакал. Полинка всполошенно закудахтала и убежала – кажется, открывать дверь, в которую позвонили.

Получается, нет надежды ни на кого, продолжал размышлять Макс. Только на себя. А на себя у Макса какая уж надежда. Все, что смог, – это сперва себя загубить, потом соскочить и девчонку вместо себя подставить. Хорошую девчонку, кстати.

Значит, выход только один – хотя бы ее спасти. Дождаться, пока Наська вернется в зону доступа, схватить ее, подтащить к ловушке и устроить обратный обмен. Маму вот только жалко. А я все равно ее не помню, беспощадно подумал Макс. Внутри от этой мысли все стало холодным и тесным, и Макс поспешно прыгнул к другой мысли: а если Наська совсем память потеряла? Ну ничего. Тут к этому уже морально готовы – Полинка, по крайней мере.

Лишь бы от компа не отгоняла, пока Настя в доступ не вернется. И трындела бы поменьше – что случилось да что случилось, расскажи да расскажи. Еще и Нестеров приперся, в углу сел, смотрит, ждет, что расскажу.

А что я расскажу-то?

Макс прерывисто вздохнул и рассказал.

Не все, конечно, – в дурку ему все-таки не хотелось. Макс изложил историю, в которую и сам мог поверить – и даже хотел бы поверить. Эта история была простой и нестыдной. В этой истории он был обычной девочкой Настей, которая вчера сунулась в игру, узнала, что один из персонажей считает себя живым человеком, высосанным из реальности, а сейчас вот проверила – и да, многое подтвердилось: есть такой живой человек. Валяется в больничке другого города, и похоже, там и останется. Потому что времени нет – сотрут его личность скоро вместе с нынешней версией игры.

В этой истории не было ни подлости, ни слабых мест. Никто никого не обманывал и не заманивал, просто девочка переживала за почти незнакомого мальчика, но ничего сделать не могла. Успокойтесь и дайте мне дождаться его возвращения.

– Зачем? – спросила Полинка.

До этого она еще многое сказала. Потребовала показать МэдМакса, сказала, что симпатичный, попереживала за его, Макса, судьбу, спросила, а что он сказал, а как себя вел и как вообще все случилось. Предложила позвонить родителям Макса, или в больницу, или в школу, или разработчикам игры, или в Кремль. У Макса сил не было отвечать, да этого и не требовалось – Нестеров грубо обрубал большинство идей на взлете. Полинка говорила: «Сам дурак, что бы понимал» – и выдвигала новую идею.

Вопрос «зачем?» был неожиданным. Макс уже понял, что Полинка всегда про все твердо знает, зачем, почему и кому что-то надо или не надо.

– В смысле? – уточнил он. И сообразил.

Полинка еще не начала объяснять, а Макс уже понял, что фиговая у него история-то. В этой истории совсем не требовалось сидеть и ждать. Достаточно было поплакать и разойтись.

Но Полинка не стала этого объяснять. Она спросила:

– У тебя паспорт с собой?

– Зачем?

– Чего тупишь-то. Поезд наверняка есть, ща глянем, билет сразу закажем. Двинься.

Макс, открыв рот, смотрел на Полинку. Потом поспешно принялся вытирать лицо ладонями и рукавом, чтобы взяться за поиски самому, но Полинка отпихнула его вместе с креслом и склонилась над клавиатурой.

– Во, поезд есть, уходит в полдесятого, в пять утра там будешь – норм?

– Н-норм, наверное, – сказал Макс нерешительно, подкатываясь обратно и вглядываясь из-под Полинкиного локтя. – Только это, у меня денег нет.

– У меня есть, вчера надарили, потом вернешь… как сможешь, – отрезала Полинка, помедлив. И с досадой воскликнула: – Блин блинский, нет билетов! Или не продают уже, если до отхода осталось… Елки. Мы ж опоздаем!

Полинка вскочила. Макс заметался по комнате. Он, насколько помнил, никогда не покупал никаких билетов, не садился без сопровождающих на поезд или в самолет и не ездил один дальше черты города. Макс просто не знал, как это делается, – и теперь впадал в ужас оттого, что делать почти уже и нечего, опять.

– Стоять, – хмуро сказал Нестеров. – Пошли со мной.

– Так стоять все-таки или пошли? – осведомилась Полинка.

А Макс спросил:

– Куда?

– Пошли, сказал.

Макс растерянно оглянулся на Полинку. Полинка заявила:

– Я с тобой.

– Ну-ну, – сказал Нестеров. – Ладно, ждите у подъезда, я через пять минут буду.

– Ты куда вообще? – успела крикнуть Полинка.

Но дверь уже захлопнулась. Теперь уже Полинка растерянно посмотрела на Макса, пожала плечами и сказала:

– Ну пошли посмотрим, чего он там придумал.

Нестеров подъехал, когда Полинка уже начала ругаться. Подъехал с рычанием и треском, лихо стащил шлем и небрежно сообщил – и тут же прокричал, потому что никто его небрежного не услышал:

– Махом до вокзала долетим, десять минут!

– Где моцик спер? – спросила Полинка, обходя его кругом.

Это был не моцик, а мопед с четырехтактным движком на полста кубиков и максимум на пять «лошадок», но Макс благоразумно промолчал. Он пытался понять, что меняет появление мопеда и желание ребят помочь. Понять пока не мог.

– Это Вовкин, а Вовка все равно в армии пока, – объяснил Нестеров.

– Убьют же, – констатировала Полинка.

– Кто, Вовка? Ну да. Только пусть вернется сперва. Он у меня тоже много чего…

– Ладно там Вовка. Родители.

Нестеров ухмыльнулся:

– Не, родители не. Батя в рейсе, мамка на дежурстве до утра. До утра уж всяко вернусь.

– А права-то у тебя есть? – осведомилась Полинка, трогая руль.

– Руки убери. Обломись, мать, не нужны тут права, их только собираются ввести.

– Зато возраст нужен. Там со скольки можно, не с четырнадцати же?

– С шестнадцати, – сказал Макс.

– Да ладно, вот так вот кто узнает, – сказал Нестеров, извлекая из-за спины второй шлем. – Ща до вокзала махом доберемся, с билетом решим. На крайняк проводника упросим, ему какая разница, билет не билет, даже лучше, если в карман. Я договорюсь, я умею.

– А если не получится? – спросила Полинка.

– А если не получится, сами поедем. За ночь туда-обратно сто раз обернусь, без проблем вообще.

– И дрыхнуть потом весь день, да? – проницательно поинтересовалась Полинка. – А школа?

Нестеров отвернулся от нее и сказал Максу:

– Садись давай, чего тормозишь-то?

– Он выше пятидесяти не разгонится, – сказал Макс, принимая шлем.

– А ты откуда?.. Ну не разгонится – все равно не позже поезда приедем. К тому же бесплатно. Только на бензин мне денег дайте мальца. Ну и за услуги водителя можешь, конечно, заплатить, если хочешь.

– Щас, – сказала Полинка. – Водитель, ты водить-то умеешь?

Нестеров утомленно цыкнул и нахлобучил шлем.

Макс последовал его примеру и принялся неловко пристраиваться на заднем сиденье.

От деревьев окликнули:

– Настя, погоди минутку.

Нестеров ошибался, когда говорил, что вот так вот никто не узнает. Дед узнал Настю сразу. Он бы, наверное, и в скафандре ее узнал или там в костюме рекламного медведя, который листовки на тротуарах раздает.

– Рванем? – вполголоса предложил Нестеров, вцепившись в руль.

Макс пожал плечами и стащил шлем. Рвануть можно, но это ж до первого перекрестка. И тогда точно хана. Впрочем, и сейчас хана.

Дед подошел к ним, поздоровался, улыбнулся всем, старательно глядя поверх мопеда, и поинтересовался, как дела. Полинка что-то пробурчала, Нестеров с Максом молча смотрели в асфальт.

– Вот и хорошо, что все нормально. И пусть дальше нормально будет, да ведь? Парень, тебя как звать?

Нестеров стрельнул глазами по сторонам и нехотя сказал:

– Сергей.

– Очень приятно. Меня Илья Александрович. Сереж, у тебя права есть?

– Полно. А обязанностей еще больше.

Полинка открыла рот, явно чтобы объяснить про права, и медленно его закрыла.

Дед осторожно произнес:

– Здорово. Только… Ребят, вы вообще головой немножко думаете? Расшибетесь же. Не сами, так подрежет кто. Ну разве можно так – вдвоем на таком кузнечике. Это же самоубийство. Далеко собрались-то?

– Да кружок по двору сделать, Илья Саныч, ну что вы, тут же ничего опасного, мы постоянно… – начала Полинка, уставившись на деда честными глазами.

– Постоянно, боже мой. Поговорю-ка я с вашими родителями, раз постоянно.

– Да пожалуйста, – сказал Нестеров, – испугался прямо. Как будто мне это надо.

Последнюю фразу он произнес совсем тихо, но дед услышал. И посмотрел на Макса.

И Макс заплакал.

– Деда, – сказал он, как родному деду, – я умру.

15. Я норм

– С чего ты взял? – спросил Балтаз. – Лично я умирать не собираюсь.

– Но ты же сам сказал: конец света.

Шихуа усмехнулся, Алып с треском сломал очередную ветку и принялся подсовывать обломки в костер.

– Конец этого света. Этого. – Балтаз повел рукой вокруг, где свет был только от костра и немножко от луны со звездами. – Все правильно: игра закончена, опять начинать уже неинтересно. Поэтому весь мир переформатируется в другой, с новыми декорациями, новыми героями, новыми миссиями. Все новое будет.

– И… какое?

– Никто не знает. Может, современность какая-нибудь – Ближний Восток, войны, шпионы. Или древний Китай с драконами, или звездные войны. Подводное что-нибудь, подземное, инопланетное. Это ж такая мулька у игры – обновляться каждые полгода, поэтому и подписчиков столько, и инвайт поди достань. Кураж и интрига, все такое.

– Так это старая игра? А предыдущий мир каким был?

Шихуа снова усмехнулся, а Алып пробормотал:

– Ага-ага, расскажи, мне тоже интересно.

– Я не помню, – сказал Балтаз. – И Алып не помнит, и Шихуа, и Драгун – никто не помнит. Давно тут сидим, понимаешь. Да и смысл-то помнить? Вот этот мир, например – чего его помнить? Новый будет не хуже, это точно.

– Зато без вас, – напомнил Немакс.

– Почему же? – возразил Шихуа. – Мы останемся. Это же не функция «отформатировать диск», с нею замучаешься все заново подгружать. Фишка именно в том, чтобы сделать все сразу, вот так, по щелчку. Меняется облик всего в целом и каждой детали в частности. Суть остается той же. Тот же движок игры, те же коды, описывающие локации, те же боты, просто видимость другая. И те же мы – как часть, по сути, базовой программы. Это у нас еще преимущество перед всеми будет – стартанем раньше всех, а то и остатки памяти сохраним.

– А если нет? Если все совсем-совсем с нуля начнется?

Шихуа посмотрел на Балтаза, Балтаз развел руками, как бы говоря: ну вот такой он у нас непонятливый. Алып сказал:

– Тогда мы откатимся в настоящее и сможем зайти в игру снова. На равных со всеми. Не катастрофа. Хотя неприятно, конечно: в асаты выбиться о-о-очень непросто.

– Без музыки этой, без пещеры?

Асаты недоуменно переглянулись, и Немакс подумал, что ему еще многое следует узнать. Но уточнил другое:

– А как это вы в настоящее вернетесь? Вы здесь по полгода бегаете – и что, в настоящем все это время за компом остаетесь, не кушая и в туалет не ходя?

– Тут время не так идет, – авторитетно пояснил Балтаз. – Я как-то кучу уровней прошел – это когда еще предыдущая игра была, или предпредыдущая, с уровнями…

– Да? – прервал его Алып с явным сомнением.

– Да, – отрезал Балтаз, сморщился и продолжил: – Вроде бы. Не важно. Так вот, тут, короче, сезон прошел, а потом все кончилось – ну, как-то. Не помню. Не важно. Я выхожу, в общем, а мать как раз дверь сломать пытается. Ты чего, говорит, молчишь, я, говорит, думала, ты помер уже, голову отвинчу, а-а!

Шихуа с Алыпом засмеялись. Немакс с ужасом подумал: боже мой. Они же все пацаны совсем. Дети. Я тоже, конечно, но я думал, что остальные повзрослее будут. Мышцы вон у них, бороды, Алып седой вообще. Да потому и мышцы с сединой, что сопляки, – вот и рисуют из себя пожилых да крутых. А повзрослее не будут, похоже, никогда. Странно, что Макс себе облик подростка оставил. Значит, остатки мозгов есть. Ну да, меня заманить много ума не надо. Сижу теперь с игроманами безмозглыми, самая компания мне. Застряли в нарисованном мире – и довольны: у костерка языками чешут, в море плещутся да дебильные миссии выполняют.

Насколько понял Немакс, асатов было около десятка. Они занимались в основном активным бездельем, время от времени отправляясь в какие-то игрушечные миссии то порознь, то группой, то в составе войска. Сейчас, например, Драгун с парой дружков охотился за сокровищами морогладов на полуострове Бу, еще несколько асатов забавлялись мелкими диверсиями в лагере садоринцев. Детки малые, в общем. Чем они мне помогут, горько подумал Немакс.

А чем угодно, вдруг дошло до него. Надо только понять, найти и заставить. Мне-то, похоже, возвращаться некуда – не просто так ведь Макс меня сюда заманил. Раз здесь я оказался никому не нужным, значит все ради моего настоящего тела затевалось. Забрал его как-то Макс или припрятал, поэтому синяя звезда и не срабатывает.

Значит, конец света недопустим.

– И когда эта перезагрузка? – спросил Немакс. – Как только Бифуан возьмут?

– Ага. Бифуан должен пасть, императорский флаг спускается, на трон садится садоринец, любой – тачдаун, яхху! – и в этот момент фххх!

Балтаз растопырил пальцы и повел руками в стороны.

– Что – фххх?

– А всё. Весь мир фххх – и исчезает. И на его месте возникает новый. Вместе с нами.

– Или без нас, – вполголоса сказал Алып.

– Ну, это спорно.

– И временно, – добавил Шихуа.

Немакс спросил:

– А если Бифуан не падет? Ну или флаг не будет спущен. Или трон не занят – что-то, в общем, не случится, – тогда как?

– А чего это он не падет-то? – снисходительно поинтересовался Шихуа. – Никуда не денется, вопрос ближайших дней.

– Ну прям. Садорину до Бифуана маршем идти дня три минимум, а еще ведь Гарданику брать.

Шихуа издал пренебрежительный звук и отмахнулся. Алып объяснил:

– За Ортон воевать тупо некому. Большая часть игрунов уже соскочила, чтобы не расстраиваться, и тупо ждет поражения.

– Так же нельзя, – сказал Немакс. – Как это можно – проигрывать до проигрыша?

– Так игрунам-то что. Они как старожилы по-любому получают всякие плюшки в новой игре. Независимо, проиграли или победили: инвайты там, допуск к скиллам, право выстругивать вдвое больше персов, все такое. Вот и ждут, сложив ручки. Может, в форумах еще организаторов ругают. Все как в жизни, в общем.

– Не все же такие.

– Не все, – согласился Шихуа. – Кому-то куражно просто играть, без разницы, выигрывает или проигрывает. А некоторые просто сдаваться и отступать не любят. Знаешь же эти байки про настоящих солдат, которые сюда переселились, потому что их в реале утомили генералы-предатели – ну там сдача своих городов, сигнал к отходу в разгар победной битвы, все такое. А тут типа такое невозможно.

– Это не байки, – сказал Алып негромко.

Шихуа пожал плечами:

– Вот и посмотрим.

Немакс поинтересовался почти машинально, без особых мыслей:

– А если, наоборот, Садорин падет?

Шихуа поднял подбритые брови, Алып заинтересованно выпрямился. Балтаз посмотрел на Немакса и спросил:

– Почему?

– Не важно. Подходит войско, берет Тадуру, нет, Жарданвилль, видимо, так? Спускает флаг, занимает трон…

– Кресло диктатора.

– Ну вот. Что тогда?

– Ну, наверное, тоже конец света, – неуверенно предположил Шихуа. – Разница-то, с той стороны мишень поражена, с этой ли – все равно цель достигнута, война окончена. Перезагрузка.

Логично, подумал Немакс и горько задумался. Шихуа продолжил:

– Только так не бывает. Кто брать-то Жарданвилль будет? Да еще успев перед этим с Кингхиллзом разобраться, с Тадуру. Не, нереально. Даже если нашествие из космоса случится, самые крутые бойцы с неба свалятся – все равно им времени не хватит. Кингхиллз они, ладно, сметут, но пока дойдут до Тадуру, экспедиционный корпус Садорина – опа! развернулся и домой поскакал. И вот это будет гасилово.

– Ага, – сказал Алып мечтательно.

– Ну так давайте устроим, – предложил Немакс, стараясь не показать нетерпения.

– В смысле? – уточнил Алып; остальные внимательно изучали Немакса.

– Это же интересно, так? Вдесятером против империй, а? Это по-настоящему круто, не то что сейчас, детсад на выезде, а? Или мы что, хуже пришельцев? Не крутые бойцы?

Алып медленно сказал:

– Норм. Вот откуда ты взялся такой умный, не из космоса, случайно? И конь у тебя такой…

Немакс уже привык и к завистливым шуткам про Рому, и к новому имени, которое придумалось само, и довольно удачно. Представляться хоть Максом, хоть Немаксом было глупо и странно – после настойчивого-то «вы Макса не видали?». Заготовленным ником он так и не обзавелся. В голове вертелось еще слово «лопух» на русском и почему-то на английском. В местном языке такого слова не было, здесь лопухи не росли, но Немакс помнил здоровенные зеленые листы, хотя и не мог сообразить, какое они имеют к нему отношение. А вечное его «норм», из-за которого мама ругалась, оказалось на удивление уместным. Тем более что Немакс, похоже, и впрямь был тут единственным нормальным.

Но сейчас, кажется, в нем заподозрили не столько нормального – это он переживет, – сколько лазутчика или провокатора. Это пережить будет сложнее. Бойцами асаты были умелыми, и не Максу-Немаксу-Норму с ними состязаться, в любом теле и на любой скорости. И до Ромы-то добежать не успею, вообще все забуду, тоскливо подумал Немакс, с трудом сдерживаясь, чтобы не оглянуться на возможный путь отхода.

Алып продолжил:

– И почему ты раньше не пришел? Мы бы с этой идеей такого наворотили.

– Наворотим еще, – сказал Балтаз, вскакивая. – Не плачь.

16. Так уж лось

– Насть, ну не плачь, говорю. Да, Танюш. Да откуда я знаю. Мальчик какой-то. Да, в Зотове. Ну, если ты не слышала, то я тем более. Не объясняет она толком ничего, плакать начинает, вот, опять. Давай-давай, сейчас самое время, ага. Танюш, я говорю – не надо пока.

Дед некоторое время молчал, глядя на дорогу, потом сказал:

– Танюш, ну плачет человек. Мы будем разбираться, а человек будет плакать, да? Нет, не получается так. Не надо человеку плакать, и все. Доедем, все сделаем, будем разбираться, ладно? Да не бойся ты, елки. Я тебя не подводил никогда и внучку не собираюсь. Маме я позвонил, не дергайся. Все, успокаивайся давай. Чайку наверни зеленого этого своего и ложись. Все хорошо будет, я утром позвоню.

Он выдернул наушник, покосился на Макса и сказал:

– Все нормально. Не спеша доедем, всех, кого тебе надо, найдем. Я на завтра с работы отпросился, по Зотову тебя повожу. Вечером обратно. С мамой и школой уж сама разбирайся, пожалуйста. Договорились?

Макс молча кивнул.

Они уже выехали из города и теперь шуршали по загородной трассе вдоль жидкого лесочка. Машины время от времени проскакивали навстречу, впереди не было видно никого. Сзади – Макс, избочившись, посмотрел в зеркало – тоже. От этого чувство странного не уходило – наоборот, обострялось до дикой настороженности. Макс толком не помнил ни одного фильма, хотя какие-то куски и названия все шустрее толкались в памяти, и в этих кусках постоянно так случалось: герой плюхается в неприятностях, наконец вроде приходит спасение, он успокаивается – и раз! – тут и падают настоящие грабли.

Макс упорно ждал грабель. Все это время. Когда дед отказался орать на ребят, отвел Макса в сторону и внимательно его выслушал. Когда не стал уточнять, почему неприятности незнакомого мальчика в чужом городе означают смерть внучки, – впрочем, Макс и сам как мог обходил этот вопрос стороной. Когда заставил сходить домой, поужинать как следует или, раз уж есть не хочется, собрать сухой паек с термосом чая. Когда приделывал магнитом к холодильнику записку для Настиной мамы. И даже когда усадил Макса на пассажирское сиденье, сел за руль, полистал дорожный атлас, пошептал что-то и тронулся, Макс ждал грабель. Ждал, что дед велит не маяться дурью, запрет Макса дома, подсыплет ему снотворное в чай, отвезет к матери на работу или придумает еще что-нибудь, чтобы из-за внучкиной блажи не тащиться на ночь глядя непонятно куда непонятно зачем.

Макс подозревал, что большинство взрослых в похожем случае что-нибудь придумали бы. Настин дед не стал. Повезло Насте с дедом. Может, и с Максом повезет.

Дед как будто услышал. Сказал, не отрывая внимательного взгляда от выхваченного фарами светло-серого сектора впереди:

– Все нормально будет, Насть. Немножко рано приедем, но лучше рано, чем поздно. Больничку с твоим дружком найдем, переговоришь с ним… или чего ты там хотела. Ну и все в порядке. Сразу бы сказала, а не терзалась не знаю сколько. В следующий раз сразу говори, поняла?

Макс кивнул. Дед продолжил:

– Мы семья, мы очень многое можем, если вместе. Ты даже не представляешь, как много. Горы своротим и наизнанку вывернем. А если что-то сами не сможем, найдем того, кто сможет. Вместе-то это легче, не то что одной. Ты парнишке этому сказала что-то не то, расстались не совсем как надо, вот и мучаешься, так?

Макс кивнул и поспешно уткнулся сморщенным носом в кулак.

– Наладим все. Поспи пока. Я, как в Зотов въезжать будем, разбужу. Давай-давай.

Какое там спать, хотел сказать Макс. Спать не хотелось вообще, в плечах и боках беззвучно звенело нетерпение, в голове тасовались и крутились пункты плана – найти больницу, найти себя настоящего, переписать персонажа на Полинку, включить ноутбук, который дала Полинка вместе с модемом, войти в игру, дойти до точки обмена и вернуть все в норму, в настоящее. Каждый из этих пунктов был несложным, каждый мог сорваться, и это была смерть.

Но пока они мчались по трассе, как перевернутая ракета из мультика – впереди столб света, вокруг тьма, – смерти не было. Было шипение дороги под колесами, негромкий напев сотни лошадок в моторе, бормотание радио, время от времени разбавляемое бормотанием деда: «Так, здесь куда… Направо, да… Лес, все правильно», – и был, видимо, лес, через который брела пехота, стянутая в помощь тяжелой кавалерии, а лучники уже заняли высоты, сигналя флажками дозорным, так что юг и юго-запад долины простреливался насквозь, оставалось выманить сюда садоринцев, но садоринцы пока скапливались на северо-востоке, подманивая стервятников и распугивая не любивших шум зайцев, лис, оленей, лосей с огромными рогами, вислыми мордами, нечистой свалявшейся шерстью и испуганными глазами, залитыми светом летящей машины.

– Дед, тормози, тормози! – заорал Макс, еще не успев проснуться, и закашлялся.

Дед ударил по тормозам и вывернул руль, машина с визгом заюлила по дороге, подскочила и полетела боком, стеклами, Максом на огромного застывшего лося. Дед охнул, машина взревела, проскочила вплотную к лосю – кажется, развесистый, как люстра, рог чиркнул по стеклу – и с оглушительным треском рухнула с дороги в заросшую кустами канаву.

17. А за нас решили

Немакс раздвинул куст и прошептал:

– Вот смотри. Здесь, здесь и здесь сажаем лучников, и все. Каждый, кто выходит из крепости, попадает под огонь.

– Третий лишним будет, – сказал Шихуа авторитетно. – Тут зараз больше пяти персонажей не выводят. Обычно по одному или парами. Они, пока до арсенала не дойдут, безоружные. Один лучник справится, а двух во, с головой будет.

– А если стражники набегут?

– Да ладно, они тупые, у них набегать программой не предусмотрено. Будут выводить нам мишени одну за другой и уходить.

– А дыры между локациями программой предусмотрены?

Шихуа хмыкнул и уставился на ворота.

Они сидели в кустах напротив Казарменной башни Кингхиллза. Найти проход сюда оказалось непросто. Более того, Алып уверял, что проходов между континентами нет и быть не может, потому что это подрывает основы Честной Игры. Он так и произнес, с больших и жирных букв.

Проход Немакс нашел через пару часов. Не Немакс, конечно, а Рома. Они промахнули два прохода и мчались к пустынному южному побережью Гарданики по лесу, то редеющему, то вдруг снова собирающему деревья потеснее, как гармошка рёбра, – и даже густая музыка, казалось, звучала в такт копытам. Рома летел по корявому, неровному лесу не как птица даже, а как воздушный катер из фантастического фильма – легко, ловко и жутко быстро. Нормальный конь так не пробежит, а нормальный всадник не усидит, захлебнется воздухом. Я Норм, напомнил себе Немакс на всякий случай, засмеялся – и чуть не перелетел через холку. Рома встал как вкопанный – опять же настоящий конь так резко не остановится и не будет после этого лишь слегка поводить боками. И неподвижно смотреть в одну сторону не будет.

Немакс проследил его взгляд. Справа, как и слева, была чащоба без просвета, черные и серые стволы сливались в почти глухой забор. Немакс хлопнул Рому по шее. Рома сделал еще шаг вперед – и в заборе будто калитка открылась: чащобу, оказывается, прорезала узкая и длинная, метров на пятьдесят, щель, в конце которой стоял здоровенный олень. Нет, лось.

Солнце просеивалось сквозь кроны совсем легкой золотистой мукой, но лось был виден отчетливо, словно подсвеченный близким фонариком. Аж искорки играли на рогах, суставах и торчащих прядках неаккуратной шерсти. Рога, кстати, были тоже неаккуратные, перекошенные, что ли. И мину лось держал весьма недовольную. Кэ-эк разбежится да и даст рогами сейчас, подумал Немакс опасливо и приготовился послать Рому в галоп с места.

Лось, качнув рогами, глянул на них исподлобья, враскачку сделал пару шагов в сторону и исчез. Немакс охнул, пытаясь отмотать этот момент в памяти и сообразить, показалось ему или действительно зверюга ухнула вниз, точно из-под нее землю выдернули. Сообразить не получалось, потому что соседняя извилина садняще пыталась вспомнить, почему вот такое уханье вниз ей – вернее, им, извилине и Немаксу, – знакомо. Рома не стал дожидаться, чем кончится перетягивание извилин, и решительно пошел просекой к полянке, на которой исчез лось.

Там, конечно, был колодец перехода.

Рома вполголоса, интеллигентно так, заржал и смело сунулся вперед, но Немакс остановил. Вдруг лось специально их подманил и теперь замер рогами вверх, чтобы мы с Ромой на них как на вилы, вернее, грабли, вернее, совковые лопаты – в любом случае приятного мало. Рома заржал еще раз.

– Тебе жить, – пробормотал Немакс, и они махнули в колодец, разгоняясь и выходя в бешеный галоп под стрекот разлетающихся камней.

Выход, вернее, выпад из колодца находился среди скалистых гор, каких ни в Гарданике, ни в Бифуане Немакс не встречал. Рома ловкой уступкой сбежал с крутого шуршащего склона и мчал теперь по извилистой дороге, которая терялась между далекими холмами и на горизонте, видимо, упиралась в высокий замок колючих очертаний, похожий и на одну из скал, и на заставку кинокомпании «Уолт Дисней».

В мультик Немакс не торопился, хватит с него и игры. Он перевел Рому в рысь, без особой спешки осмотрел окрестности, убедился, что находится в Садорине, на горизонте торчит Кингхиллз, Гарданика далеко за спиной, а лосей рядом не видать, ни одного. Ну спасибо за подсказку, подумал Немакс и спросил Рому:

– А еще проход слабо найти? Обратный хотя бы – а то мы сквозь армию не проскочим, как думаешь?

Рома фыркнул и, поднимая высоченный хвост оранжевой пыли, понесся по песчаным холмам на север, где смутно виднелось что-то похожее на венчики кольраби.

Венчики оказались рощей неизвестных Немаксу деревьев, одно из которых отчеркивалось от земли неестественно прямой щелочкой. Колодец выбросил их в кольцо поваленных деревьев, в котором Рома давным-давно показал Немаксу первый проход под открытым небом.

Дальше было проще. С утра Немакс рыскал по Садорину, с помощью Ромы отыскивая сеть проходов. Днем совещался с асатами, каждый из которых докладывал о собственных открытиях. Вечером асаты, разбившись на пары и тройки, разбегались по ключевым точкам и шаг за шагом проверяли обоснованность постоянно перекраиваемых планов.

Сегодня Немакс с Алыпом окончательно убедились, что лишить экспедиционный корпус Садорина притока свежих сил можно и не очень сложно. Погибающие в бою ратники корпуса усилиями нескольких снайперов были просто обречены врастать во все увеличивающую размер и бессмысленность карусель: геройски пал при осаде Гарданики, возродился в казарме Кингхиллза, выскочил из башни, поймал стрелу асата, возродился в казарме Кингхиллза, выскочил из башни, поймал стрелу асата – ну и так далее.

План приняли все – только Балтаз разорался. Но не из-за подлости операции, а из-за того, что лучников нельзя называть снайперами, это слово относится строго к мастерам огнестрела. Асаты внимательно выслушали его аргументы и начали называть снайперами всех подряд, включая бота, рубящего прутья для корзин.

За бесперебойный переток садоринцев из-под Гарданики отвечали группы Шихуа и Драгуна. Первая шныряла по крепости, выискивая слабые места и придумывая способы их превращения в сильные и коварные. Вторая пропадала в местах, заселенных нелюдью. Пропадала в буквальном смысле: время от времени то Драгун, то кто-то из его тройки пробегал мимо кострища – чистенький и в свежей, необмятой одежде – и удалялся в направлении, откуда только что был выброшен скоропостижной кончиной.

– Они ж так имя свое забудут, – сказал Немакс, когда Драгун в очередной раз пробежал мимо, мазнув неузнающим взглядом.

– Могут, – согласился Алып. – Будем надеяться, не успеют.

Группа Балтаза готовила рейд по тылам Жарданвилля.

– Как победить армаду, которая ничего не боится, не нуждается в еде и питье, у которой нет жен с детьми, любимых собачек и прочих уязвимых мест? – рассуждал Балтаз перед уходом. – Только ритуальными действиями, как в этом… В кино. Крушение стен, взрыв мостов и спускание флагов, все такое.

– Почему это ритуальные? – возмутился Немакс. – Мост если взорвать…

– То сразу можно новый построить. И какая разница, как флаг висит? Спущен – поднимем, делов-то. Но это игра, поэтому тут есть разница, огромная.

– Везде есть, – негромко сказал Алып. – По флагу уровень неба проходит.

Балтаз покивал, с преувеличенным уважением выпятив губу, отсалютовал и шепотом скомандовал своему отряду:

– Россыпью… за… мной!

Вернуться он должен был сегодня вечером – если, конечно, раньше не убьют.

– Сегодня и решим, когда начинать? – спросил Немакс у Алыпа, когда они уже вскакивали на коней, чтобы рвануть сквозь холмы к переходу.

Конь под Алыпом завертелся юлой. Немакс смотрел с завистью – он так не умел. Рома, наверное, умел, но это было бы нечестно. Алып, похоже, не просто выпендривался. Он как будто прислушивался к чему-то, закрыв глаза. Открыл и сказал:

– А за нас решили. Сегодня ночью.

– Почему?

– Потому что они атакуют завтра утром. Сам не чуешь запах разве?

Немакс пошмыгал носом и ничего не разобрал. Тогда он закрыл глаза – и вдохнул тревожный аромат, ползущий от Кингхиллза в сторону перешейка.

Остро пахло вспыхнувшими спичками.

18. Ты уж защитись

Или чем-то вроде спичек.

Окно впереди было слепяще-белым и заваленным неправдоподобно четкими, как в увеличительном стекле, стеблями и ветками. Окно возле Макса заслонял светлый матрасик, свисавший с потолка, как надутая занавеска. Раньше его не было. Обшивка на потолке была надорванной.

Дед сидел, опустив голову на грудь. Нет, не сидел – обвис на ремне безопасности. Глаза закрыты, руки неудобно сложены под рулем.

– Дед, – сказал Макс нерешительно. Голос получился хриплым и тонким.

Дед медленно поднял голову, секунду, прищурившись, смотрел вперед, вздрогнул и со стоном повернулся к Максу. Сразу это не удалось, мешал ремень, но дед все равно справился. Он больно схватил Макса за плечи, ощупал его голову, шею, радостно улыбнулся и уткнулся головой Максу в плечо.

– Дед, я нормально, – запоздало сказал Макс и осторожно погладил деда по спине.

С Максом в самом деле было нормально, только правое плечо зверски ныло и голова побаливала, тоже справа.

Дед не отвечал.

Умер, понял Макс и отпрянул. Дед снова повис на ремне, целясь в Макса лысоватой макушкой. Макс стиснул кулаки и напряг мышцы, удерживая вопль, спохватился и начал дышать, чтобы сердце не взорвалось. Шум в голове чуть улегся, позволяя услышать тишину вокруг и дыхание внутри кабины. Дед дышал, тихо и не очень ровно, но дышал.

– Дед, ты ударился? – прошептал Макс.

Дед молчал.

«Скорую» надо вызвать, сообразил Макс и зашарил по карманам. Вот телефон. Только вызвать никого не получится, сигнала нет. Вообще.

Может, у деда другой оператор и с сигналом получше? В одной семье, конечно, редко разные сотовые компании задействованы, но вдруг.

Макс посидел, вспоминая номер деда, сообразил, что и не видел цифр, и принялся шарить по полочке возле рычага, где телефон лежал, пока дед разговаривал через гарнитуру с Настиной бабушкой и мамой. Ничего не обнаружил и полез в ноги к себе, потом к деду. Тут до Макса дошло, что номер-то можно и в Настином телефоне проверить, – дошло ровно в тот миг, когда пальцы наткнулись на скользкий экранчик.

Оператор, как ни странно, был другим, но тоже без сигнала.

Это в какую глушь-то мы заехали, подумал Макс. Он попытался отодвинуть или закатать обратно матрасик, прикрывавший окно, и открыть дверь. Матрасик упрямо падал обратно, а дверь не открывалась. Окно за матрасиком вроде разбито, порезаться можно.

Макс оставил дверь в покое и осмотрелся. Выбираться-то все равно надо. Проще всего – через водительскую дверь, но через деда перелезать было неловко и как-то не по-людски. Значит, назад. Правда, щель между креслами узкая, да еще «мешалка» торчит, поди протиснись. Во я дебил, понял Макс, поводил руками вокруг сиденья, нашел рычаги регулировки, отодвинул кресло до упора и опустил спинку так, что прямо кровать получилась. По ней он уполз на задний диван и взялся за ручку двери.

Ручка зашуршала.

Макс отдернул руку.

Шуршала не ручка, шуршал куст, к которому прижималась дверь. Макс замер.

Низ стекла непонятно перекрывали корявые веники, а выше было темно-синее небо с черным силуэтом лося. Лось стоял в нескольких метрах носом к машине, неподвижно, будто фоткался на паспорт. Луна висела у него между рогов. Рога были похожи на контур детских стульчиков, у стульчика справа, кажется, не хватало ножки.

Глаза на силуэте различить было невозможно, но Максу все равно показалось, что зверь глядит прямо на него.

– Козел ты, – гневно сказал Макс и снова взялся за ручку.

Лось мотнул рогами и беззвучно исчез.

Макс с трудом вытолкнул дверь, прижатую кустом, вывалился наружу, оскальзываясь и царапаясь, осмотрелся.

Машина засела посреди здоровенного куста, как кочан капусты поверх листьев. Чуть позади было покосившееся дерево, о которое машина, видимо, шарахнулась Максовой дверью, когда летела с шоссе. Максу, похоже, здорово повезло. Машине чуть меньше, но тоже могла радоваться – удар вмял дверь, но стойки и колеса вроде не пострадали. Можно было ехать дальше. Надо только из куста выбраться. И водителя найти.

Макс вылез на шоссе и осмотрелся. Дорога серебристо поблескивала под луной, тормозной след чернел длинным неровным шрамом. Ни в ту ни в другую сторону ничего не было. Ни света, ни звука. Чернота да шелест леса. И ветер, холодный.

Макс поежился, еще раз проверил телефоны и съехал обратно к машине.

Самое умное было вытолкнуть машину обратно и потом забраться задним ходом по взрытому склону. Но выталкивать было некому – и колеса обязательно застрянут во вспаханной земле. Зато впереди проплешина в ряду кустов, да и передние колеса земли почти касаются.

Макс открыл дверцу водителя, осторожно перегнулся через деда и выключил зажигание, чтобы не садился аккумулятор. Еще немножко походил кругами, прикидывая и дрожа все сильнее – от волнения и ночной свежести. Набрал вдоль дороги палок, подсунул их под колеса. Попробовал выдрать и потоптать ветки, какие уж смог. Распахнул дверцы, откинул спинку и, кряхтя да постанывая от боли в руке, оттолкал деда на пассажирское сиденье. Дед был неудобный, как связка тяжелых мешков, но Макс справился – даже с ногами, которые цеплялись то за коврик, то за рычаг.

Посидел немножко, отдыхая и прикидывая последовательность действий, пробормотал «ну все», захлопнул дверцы, сел за руль и повернул ключ.

Машина дважды заглохла – сперва Макс забыл поставить рычаг на нейтралку, потом слишком резко отпустил педаль сцепления. Сейчас аккумулятор сядет – вот тебе и грабли, испуганно подумал Макс, сунув вдруг озябшие руки под бедра. Дед застонал.

– Сейчас, деда, сейчас, – прошептал Макс, бережно включил зажигание, чуть поревел перегазовкой и, мягко поигрывая педалями, врубил первую – и сразу заднюю, первую – и заднюю.

Машина, рыча, качнулась вперед, назад, чуть сильнее вперед, наза-а-ад, и вперед! – со скрежетом выдралась из ветвистой подушки, взмыла по склону – Макс еле успел отыграть рулем – и угрожающе забалансировала на правых колесах. Сорвется, понял Макс. Сердце ухнуло вниз, он прижал рукой деда, судорожно вспоминая, пристегнул ли его.

Машина упала на четыре колеса, взвыла и выскочила на дорогу, как с пинка.

Жутко хотелось дать по газам или по тормозам, но Макс заставил себя остановиться плавно и бережно. В памяти посыпались друг на друга кадры из забытых фильмов, в которых слетевшие с дороги машины взрывались, загорались, теряли колесо или протыкали бензобак. Приборы ни о чем таком не говорили, но Макс все равно включил аварийку и, не глуша мотор, долго ползал вокруг, трогая и нюхая все подряд в поисках щелей, пробоин и течей. Время от времени он испуганно вздрагивал и резко оборачивался – а ну как мстительный лось вернулся за рогом. Или подкрался какой-то менее рогатый, но более зубастый обитатель чащи.

Никто не подкрался. Машина была в порядке. А Макс вообще молодец. Справился.

Он ухнул, сел за руль, обернулся к деду и вздрогнул. В лунном свете лицо деда было мертвым.

– Деда, – безнадежно позвал Макс Дед коротко застонал.

Ему же больно, понял Макс наконец. А я тут гуляю, нюхаю. Он зажег свет, отыскал на полу помятый атлас дорог, дрожащими руками расправил и некоторое время изучал его. Отложил и закрыл глаза, прикидывая маршрут. В принципе, все понятно – главное, не пропустить поворот направо после Коровина и не запутаться в развязке под самым Зотовом. Машина в управлении простая и понятная, как молоток. Ехать надо поближе к середке дороги, чтобы не зацепить невидимый камень, яму или обрыв справа – правая фара не горит. Иногда можно аварийку включать, но не постоянно – полиция остановит, и поди ей что объясни. Ладно, повезет, так к четырем – половине пятого приедем.

Они въехали в Зотово в начале седьмого. В развязке Макс все-таки запутался, пришлось делать петлю и возвращаться. К тому же у машины не включалась четвертая передача, а на третьем часу пути мотор стал постанывать. Зато удалось не наткнуться ни на один пост ДПС. Даже на въезде в город поста не было. Был указатель на горбольницу. И была горбольница – синие железные ворота почти сразу после указателя.

Макс вышел покачиваясь и подергал ворота за петлю. Они не шелохнулись. Макс постучал, попинал, обнаружил рядом обычную дверь, побарабанил по ней, обнаружил приборчик типа домофона, ткнул в кнопку, дождался ответного шороха и сказал:

– Тут человек разбился, срочно помощь нужна.

Динамик пошуршал и устало ответил:

– Женщина, обойдите, приемный покой с левой стороны.

– Человек разбился, – упрямо повторил Макс. Подождал немного, понял, что ничего не дождется, отошел к машине, сел за руль и нажал на клаксон.

Машина заревела.

Макс давил на сигнал, пока дверь не растворилась, выпуская недовольного человека в зеленой одежде. Он вгляделся в машину, обернулся и что-то сказал.

Макс убедился, что люди из больницы вытаскивают носилки и идут к нему, подхватил сумку с ноутбуком и неуклюже пошел в противоположную сторону.

– Девочка, постой, ты куда? – крикнул один из санитаров.

Макс ускорил шаг, прижав сразу и хлопающую по бедру сумку, и руку – она что-то совсем разболелась. Ладно, перетерпим. Макс свернул за угол и замер, будто на стену наткнулся.

За углом была небольшая площадь, через площадь стояло трехэтажное здание со здоровенным застекленным крыльцом. На крыльце стояла мама. Его, Макса, мама. В плаще поверх домашнего халата. Стояла и пыталась закурить.

Она выглядела очень усталой и бледной.

Дверь приоткрылась, мама оглянулась в ее сторону, поспешно закивала и спустилась с крыльца. Ты же бросала, подумал Макс тоскливо.

Она и сейчас бросила – жадно затянулась пару раз, с отвращением сунула сигарету в урну, мельком посмотрела на Макса и поспешила обратно. В детскую больницу. Она же возле взрослой, точно, вспомнил Макс. И мама тут сидит день и ночь. Рядом со мной.

Макс стоял, опираясь о стену, и крутил в голове простые, мелкие и прямые, как спички, мысли: мама со мной в больнице, а я здесь без мамы, а она меня не узнала, а дед без меня в больнице, а Настя без меня непонятно где, а папа без меня…

Он сейчас без меня на работу уйдет, вспомнил Макс. Надо шевелиться. Потом пострадаем.

Макс покрутил головой, и будто упали друг на друга несколько незнакомых прозрачных картинок – так, что получилась одна непрозрачная и знакомая. Макс стоял на улице Пушкина, если идти прямо, будет перекресток с Мира, потом с Дружбы, на которой дом номер 26 – Максов. Папа уходит на работу в начале восьмого. Надо бежать.

Он побежал – и прибежал вовремя. Дом был таким, как всегда, серым и пятиэтажным, двор забит машинами, и папина тут же, возле подъезда. Значит, папа дома.

Папа был дома. Он открыл дверь, не спрашивая, кто там. Папа был одет по-рабочему, в брюки и рубашку под тонкий пуловер, который носил до самой жары. Лицо у папы было бледным и усталым.

Макс хотел закричать «папа!» и броситься ему на шею. Но папа смотрел на него с холодным ожиданием, и Макс, переглотнув, поспешно затараторил заученную, пока бежал, заготовку:

– Здравствуйте, Андрей Викторович, меня Настя зовут, я с Максимом вместе учусь. Мы с ним вместе презентацию готовили, сдавать надо, а она у него в компьютере осталась, он передать не успел. Вы не могли бы посмотреть?

Лицо у папы дрогнуло, он нахмурился, пытаясь понять, что говорит ему незнакомая девочка. Макс переступил с ноги на ногу, пытаясь не отвлекаться на родной запах дома и папы, и начал заново.

– Слушай, я… – сказал папа и растерянно потер подбородок. – Я в этих делах как-то не очень. Максима, понимаешь, пока нет, он в больнице.

– Я знаю, – сказал Макс, стараясь не морщиться. – Как он?

Отец пожал плечом, заморгал и ответил:

– Стабильно. Врачи так говорят – стабильно. А я сам и…

Он махнул рукой и замолчал, глядя в пол. Папа был совсем незнакомый – растерянный и даже ниже ростом.

Макс затоптался на месте. Отец поднял глаза и некоторое время явно вспоминал, кто перед ним и зачем.

– Н-настя, да? Настя, я эту вашу работу просто не найду сейчас, я, понимаешь, не знаю, где искать.

– А нам сдавать сегодня, – сказал Макс и добавил от отчаяния: – Максим так старался.

И сообразил, что вот тут отец может выступить на тему: «Старался, ну и где он теперь, и какое это имеет значение» – и захлопнуть дверь. Но папа вместо этого спросил:

– Ты сама в компьютере сможешь найти, что там надо?

Макс кивнул. Отец отворил дверь пошире и пригласил:

– Проходи, комната вон там. Только я пароль не знаю, у Максимки это тайна, что у твоего Мальчиша.

– Я знаю, – отозвался Макс, разулся и уверенно вошел к себе в комнату.

Тут был удивительный порядок – не такой, конечно, как у Насти, но такой, как после генеральной уборки, проведенной после страшных маминых угроз в связи с очередным Максовым косяком. Постель заправлена, одежды не видать, шкаф закрыт, диски и книги по полочкам, даже плакаты ровненько висят. Мама убралась, когда меня в больницу сдали. Нет, не мама – мама там и осталась. Папа. Он так постель заправляет – подогнув покрывало и чтобы подушка стоймя.

– Настя, чай будешь? – крикнул папа с кухни. Совсем как Максу крикнул.

– Нет, спасибо, – сказал Макс, тряхнул головой, включил комп и склонился над экраном, нервно притоптывая. Времени остается все меньше, комп грузится еле-еле, а он тут башкой вертит да переживает вхолостую.

– А яичницу с колбасой? Я тут завтракаю просто, могу поделиться.

– Нет, спасибо, я уже, – соврал Макс простоты ради.

А может, и не соврал – он и впрямь ведь завтракал яичницей с колбасой. Сутки назад. Есть очень хотелось, но голодным все получалось быстрее. Да и переходить лучше на пустой желудок.

Комп принял пароль, мучительно медленно загрузился и так же медленно открыл стартовое окно игры.

МэдМакс опять не вызывался, но разбираться с этим было некогда. Да и не важно это было. Макс открыл настройки и стал как мог быстро переписывать персонажа на Полинку. Процедура была бесконечной, с миллионом дополнительных вопросов, подтверждений и прочим. Лишь бы не сбойнуло ничего, молил Макс. А то сначала все начинать. Или, по закону подлости, вообще все схлопнется в самый ответственный момент, и не будет Макс ни Максов, ни Полинкин. Будет ничей. Несуществующий.

– Про что презентация-то? – спросил отец, появившись в дверях с дымящейся кружкой, которую протянул Максу.

Кружка была гостевая, не Максова. Макс почему-то чуть не заплакал из-за этого. Он поспешно кивнул, буркнул «спасибо» и принял кружку, косясь на синий экран, – успел на автомате открыть маскировочное окошко, оказывается.

– Второй крестовый поход, – уверенно сказал Макс.

– Это по истории? – уточнил отец. – Надо же. Не знал, что Максим историей увлекается. Он вообще по технике да по играм больше у нас. Раньше все в гараже у меня пропадал, а последнее время тут, понимаешь, его гараж. Эту вот штуку синюю откроет, чтобы мы не придирались, а сам рубится в танчики или, как у вас уж – стратегию, квест, как правильно? – Он грустно кивнул на экран и продолжил: – А мы с матерью делаем вид, что не видим и не соображаем ничего. Пусть, понимаешь, если так ему надо. Правильно, Насть, как считаешь?

Макс опять кивнул, не вынимая носа из кружки. Чай был сладким и очень горячим, но Макс сейчас охотней всей башкой в кипяток окунулся бы, чем попытался ответить.

– Ну вот и я так думаю. Как, нашла что надо? Вот и хорошо. Мне на работу пора. Подбросить тебя куда, в школу там?

– Нет, спасибо, мне тут рядом еще надо, – сказал Макс почти нормальным голосом.

Отец кивнул и вышел.

Макс поспешно вытер глаза, проверил, все ли в порядке, погасил комп и побежал обуваться.

Отец вышел в прихожую, понаблюдал, как Макс судорожно вбивает ноги в кроссовки, и очень серьезно сказал:

– Ты уж защитись там как следует. И за себя, и за сына моего.

Макс хотел сказать что-нибудь правильное, но голоса не было. Хотелось заплакать и обнять отца. Поэтому Макс просто кивнул и поспешно вышел.

19. Армия последнего дня

Балтаз задумчиво посмотрел Алыпу вслед и сказал:

– Ну правильно, чего болтать и красиво прощаться. Все всё помнят? Разбегаемся. К бою.

У них было два часа на то, чтобы вывести отряды на исходные, причем большинству асатов приходилось, натурально, рваться на части, чтобы к назначенному сроку успеть завести по два, а то и по три отряда в разные точки. Точки были выверенными и многократно рассчитанными, сдавать их обычным игрунам не хотелось – разболтают, перепутают, да что угодно. И выступать раньше было нельзя – разведка у садоринцев была хоть и декоративной, но отлаженной на совесть, патрули, дозоры и лазутчики густо утыкали всякую локацию, засвеченную в войнах и стычках. Перед концом света садоринцы могли транжирить личный состав с легкой душой – да и чего ботов экономить или жалеть, их три Китая нарисовано, стоят грошик за пучок. В бою от бота толку нет, выставленный в караул бот достойного сопротивления не окажет – зато крякнуть при виде чужого отряда может. А десяток кряков – это уже тревога. Немакс проходил в школе про гусей, которые спасли Рим. Он совершенно не помнил, от кого спасли, – и, наверное, не только из-за вымирания памяти, связанного с особенностями игры. Проигравших мало кто помнит.

Асатов должны были запомнить.

Поэтому решено было выступать как можно позднее и ударить со всех сторон одновременно.

Это предложение здорово потрепали в спорах. Против одновременной атаки выступал, например, Алып. Он называл предложение лишним и выпендрежным. Из-за фигни, сказал он, тратим ресурсы, силы, нервы, которые нам ой как пригодятся несколько минут спустя. Какая, сказал он, разница, тик в тик мы ударим или порознь, если все равно первый старт от последнего будет отделять максимум полчаса? Что, сказал он, значат полчаса, размазанные на два континента?

– Иногда все, – ответил Шихуа, не улыбаясь.

– Иногда, – повторил Алып. – А если не сейчас?

– А если сейчас? – неожиданно спросил Драгун, обводя всех то ли неузнающим, то ли крайне утомленным взглядом.

Драгун все совещание просидел вдали от костра глыбой черного гранита, лишь иногда вспыхивая алым отблеском на глазах или ножнах.

Алып пожал плечами.

– Потом, это красиво, – сказал Балтаз, и остальные заржали.

Немакс не понял почему, но спрашивать не стал, – наверное, какой-нибудь геймерский мем, неинтересно. Интересно было победить. Для этого нужны были внимание, согласованность, усердие, упорство и много-много удачи.

Алып согласился – уже удача. Небольшая, но для начала сойдет. Поэтому и Немакс согласился на самое дурное задание – муторное и вдали от основных событий. Согласился так легко, что Шихуа даже переспросил:

– Точно, без проблем?

– Норм, – подтвердил Немакс.

И все опять заржали. Происхождение Немаксового ника стало очевидным практически сразу, но продолжало веселить асатов. Школота, что взять. Дебилы. И в настоящем такие же наверняка.

Немакс отогнал от себя мысли о настоящем. Все становится настоящим, лишь когда его завоюешь. Иначе это постылая данность или что-то чужое и несущественное. Так пойдемте завоевывать.

Но асаты, даже утвердив все существенные моменты и дважды пройдясь по всему плану кампании, продолжали перетирать тонкости и подробности. Поэтому Немакс был страшно признателен Алыпу, который встал и сказал:

– Удачи в бою. Повезет – увидимся другими.

И ушел.

Балтаз его понял, и все асаты поняли. Разошлись молча и без утомительно мужественных рукопожатий, объятий и скупых красивых слов, от которых у Немакса мучительно чесались ладошки.

Немакс кивнул Драгуну, который, кажется, смотрел именно на него, и почти побежал к временному лесному лагерю. Вчера там разместились его отряды из Гарданики.

Асаты заранее вывели свои группы, команды и легионы из казарм, фортов и крепостей, в которых выход слишком хорошо просматривался и простреливался. Никто ведь не гарантировал, что Немакс первым придумал сажать снайперов к вражеским яслям. Проверять это экспериментальным путем было некогда и ни к чему.

Армию последнего дня набирали из тех, кто вызвался биться за Гарданику с Бифуаном до конца, выводили в лагеря в разное время и развлекали проверкой боевой подготовки и тактических навыков. За пару дней тренировок, спаррингов и квестов народ притерся друг к другу, сыгрался и готов был заскучать – с самыми масштабными последствиями. Чтобы не допустить ни этого, ни утечки информации о сроках и планах, вчера по всем частям Армии было объявлено, что последняя и решающая битва начнется послезавтра, а пока мы все немедленно вступаем в учения, максимально приближенные к боевым, с марш-бросками, осадами и битвами затупленным оружием. Первая битва была назначена на завтрашний полдень. Про ночной поход не знал никто. Немакс надеялся, что обман окажется не слишком обидным.

Отряд, семьдесят девять человек, собрался по команде за полторы минуты – в синей тенистой полумгле, почти без звука, только недотоптанные веточки хрустели под ногами да позвякивали кольца и пряжки портупей и перевязей. Немакс отступил под дуб, где было совсем черно, и молча наблюдал за тем, как командиры подразделений делят отряд так, как он только что сказал. Справились быстро. Командиры осмотрели неравные группы и встали в строй, глядя в сторону Немакса.

Немакс быстро подошел к ним и заговорил с нажимом:

– Воины! Сегодня мы…

Ладони зачесались. Он сбился, уточнил, всем ли слышно, дождался нетерпеливых кивков, вздохнул и сказал гораздо тише:

– Ребят, короче, последняя битва сегодня. Идем врагу в пасть. И тут два варианта. Проиграем – ну, все знаете, что будет. Смерть, конец света, все дела, норм, короче, мы все готовы и ждем. Но есть другой вариант – победить. Это адски трудно, но мы должны попробовать, правильно?

Все молча смотрели на Немакса. Только Клыч еле слышно буркнул:

– Норм.

– Вот, – сказал Немакс, еще раз вздохнул и заговорил размеренно и четко: – Боевая задача. Сейчас добираемся до Кингхиллза, оставляем первую группу. Командир Пурэвжав, задача – исключить приток подкрепления для садоринцев, любой приток. Проще говоря, убивайте всех. Это нетрудно, хоть и неприятно, но если этого не сделать, они убьют наших вот тут. Начало – как только из ворот пойдет первая волна оживших, видимо, пять ноль пять – пять десять. Вторая группа, командир РилРэйл, заходит в Тадуру. Задача – затопить город или как минимум крепость. Надо открыть или взорвать шлюзы. Нет крепости – нет гарнизона, значит нет и армии, это закон. Начало – пять ровно. Третья группа верхом мчится к Жарданвиллю, командир Лангелок, я на подхвате. Задача – задержать гарнизон Жарданвилля, который пойдет на помощь Тадуру. Рядом с Жарданвиллем колодцев мы не нашли, поэтому придется скакать своим ходом. До Жарданвилля час верхом, часа нам никто не даст, но на полпути есть пара шикарных плацдармов, мы там все подготовили, так что встретим гарнизон как надо. Группы не смешиваются, никто не отвлекается на проблемы другой группы и сам не просит ее помощи, вообще – до полного выполнения поставленной перед группой задачи. Вот.

Включились все сразу, шепотом, но так энергично, что Немакс ощутил себя расстреливаемым из сотни детских ружей, выталкивающих сжатый воздух. Бойцы пытались понять, как можно за два часа добраться до другого континента, в уме ли асаты, как они умудрились подготовить места на вражеской территории, что значит эта подготовка, сколько всего отрядов, куда они отправятся, чем взрывать шлюзы, где брать коней для третьей группы и что такое, черт побери, колодцы.

Немакс ответил только на последний вопрос. Он давно готовился, вызубрил очень краткий и изящный вариант ответа почти наизусть – и все равно сбился и чуть не уполз в ненужные подробности. Махнул рукой и почти пробормотал:

– Это детали уже. Важное сами увидите, а неважное и видеть смысла нет. Правильно?

Бойцы переглянулись и сказали:

– Норм.

Вполголоса, но хором.

С ближайших деревьев, кажется, опала половина листвы.

– Норм, – хладнокровно откликнулся Немакс. – Вперед, к победе.

Кивнул всем, развернулся и побежал к ближайшему колодцу, твердя: я не выпендриваюсь, это ведь даже не мое имя.

20. Комната матери и ребенка

Пока все-таки мое, сообразил Макс, вздрогнул, повернулся и вздрогнул сильнее.

К нему, приговаривая «Настя, ну что же ты не слышишь-то!» спешил, прихрамывая, дед. Остатки волос у него были всклокочены из-за марлевой нашлепки за левым ухом, левая же рука висела на перевязи. Но выглядел дед живым, бодрым и почему-то веселым. Он налетел, неловко, боком, обнял, бормоча, что наконец-то и что он уже беспокоиться начал, резко умолк, отстранился и принялся осматривать Макса со всех сторон, будто подозревая, что дорогая внучка цинично скрывает дырку в спине и пару переломов каждой кости.

– Ты как меня нашел? – спросил Макс обалдело.

Дед прервал процедуру осмотра и самодовольно объяснил:

– Ну, я же не совсем дурак. Фамилию мальчика ты называла, а тут от больницы к больнице подземный переход есть. Я ж пациент пока. Вот, перешел, узнал, где лежит Лобачев Максим, но заходить пока не стал. Думаю, раз ты до Зотова добралась и в больничку меня сдала, значит сюда непременно явишься.

Макс спохватился:

– А ты как вообще? Рука сломалась, да?

– Да не, ерунда, трещина просто. Искололи вот всего, это да. А остальное – ссадины да ушибы. Сказали, в рубашке родился. Видели бы они ту рубашку.

Дед ухмыльнулся, посерьезнел и сказал:

– Спасибо, Настюш.

Макс аж отступил:

– За что это?

– Что до больницы довезла. Что машину не бросила. Что не испугалась.

– Я думал… ла, ты ругаться будешь, – тихо сказал Макс.

– О господи. Ругаться на себя надо – чуть всех не загубил, болван старый. Там лось был?

– Ага, здоровый такой.

– И… как он? – осторожно уточнил дед.

– Да никак – башкой мотнул и свалил куда-то.

Макс аж передернулся, вспомнив.

Дед почему-то опять развеселился:

– О, так он жив, значит? Ну паразит. А машину как этот… как бульдозер ухайдакал, мне в окошко показали. Настюш, кто нас вытащил в итоге-то? На лямке до города доехали, да?

Макс пожал плечом и неуверенно кивнул. Надо было срочно что-то придумать. Он не успел. Дед, скривившись, перехватил больное плечо и тихо спросил:

– Так это не бред у меня был, значит? В самом деле ты за рулем была? Из кювета сама выехала и потом до города два часа…

– Три с половиной, – сказал Макс. – Дед, там шторку безопасности выбросило и четвертая не включается, надо будет в сервис…

– Настюш. Тебя кто водить научил? Мальчик тот, Сергей?

Макс подумал и честно ответил:

– Я не помню.

И тут же вспомнил: папа. И чуть не крикнул вслух, громко: папа научил, я помню, он меня за руль в семь лет сажал, на коленки к себе, а с десяти я уже на гаражной «Окушке» по двору круги нарезал, а через год мог любую машину задом на яму загнать! Макс сдержался с трудом, но явно вовремя. У Насти в семье вопрос папы явно относился к категории мутных, так что подробный рассказ про папу мог привлечь к Максу излишнее внимание не только деда, но и медицинского персонала.

– Правильно говорят, что такие ситуации, экстремальные, открывают самые неожиданные умения человека, – задумчиво проговорил дед и продолжил без перехода: – Настюш, ты ж есть хочешь наконец, да? Тут кафе есть, как раз между взрослой и детской, пошли перекусим, а? Ты заодно расскажешь все подробно. Это же для диссертации тема, вообще говоря.

– Дед, ну сначала я сюда зайду все-таки, а? – попросил Макс, кивая на дверь палаты, у порога которой они топтались уже пять минут. – Не зря же ехали, да? А ты пока к себе в палату иди или в кафе, я найду и подбегу сразу, как смогу, ладно?

– Н-ну, давай, – сказал дед и огляделся. – Я вон там на топчанчике посижу, про инфекционные болезни почитаю. Обожаю эти стенды не могу как.

Макс кивнул и внимательно посмотрел вслед деду – если все сложится, то в последний раз посмотрел. Надо еще про стук мотора сказать, подумал он, но решил, что дед сам это уловит, едва мотор заведется, – не глухой же, в конце концов.

Макс вздохнул и осторожно приоткрыл дверь палаты.

Палата была небольшой, на четыре кровати. Занята была только одна, справа от входа у окна. Кем-то маленьким занята. Макс решил бы, что ошибся, кабы рядом с кроватью не сидела, отвернувшись к окну, мама.

Макс вошел и прикрыл за собой дверь. Мама не повернулась.

– Здрав… – пробормотал Макс, сглотнул и продолжил громче: – Здравствуйте, меня Настя зовут, я знакомая Максима, мы учимся вместе. Можно, я…

– Нельзя, – сказала мама, не поворачиваясь.

– Я только на пять минут.

– Нет.

– Мне врач сказал, что можно, – соврал Макс, отчаянно ругая себя за то, что не включил ноутбук и не настроил игру уже в коридоре. Тогда соврал бы что-нибудь про любимую песню Макса – осталось бы уболтать мамку, чтобы на пять минут с наушником к Максу допустила.

Хотя вряд ли.

Мама вскочила со стула и тяжело двинулась на Макса, твердя:

– Нет. Я сказала «нет», девочка. Ты слышала: я сказала «нет»! Поняла?! Уходи! Уходи!!!

Лицо у мамы было бледным и опухшим.

Макс уперся спиной в дверь, которая немедленно толкнула его обратно. В щель протиснулся дед. Он тут же успокаивающе задирижировал здоровой рукой, что-то пытаясь объяснить. Маме было уже не до объяснений. Она завелась по-настоящему – так, как могла, но пробовала редко, Макс это вспомнил.

– Не было у Максимки никаких знакомых и никаких друзей! – кричала она. – Никого у него не было! Я была, машинки эти вонючие у отца в гараже да игрушки в компьютере! Игрушки ему всё, игрушки!!! Я сожгу этот компьютер проклятый! Смотри, что он с ребенком сделал! Смотри!!!

Она сорвала простынь с кровати – как будто с другого Макса сорвала, который похолодел и обмер между дедом и дверью.

На кровати лежало его тело – маленькое, худенькое, с трубочками и проводками, идущими к голым рукам и груди. Лицо было сероватое, глаза под прикрытыми веками запали. Это я сейчас такой, понял Макс и сполз по косяку, вцепившись в сумку с ноутбуком – больше просто не за что было цепляться.

– И сюда компьютер принесли, добить ребенка, да?! То с апельсинчиками приходили, с плеерами. А теперь компьютер притащили! Дай сюда! Дай сюда, я сказала!!!

Макс молча сгорбился, спасая ноутбук, дед, нервно что-то объясняя, вклинился выручать. Макс не мог смотреть ни на себя, ни на маму – просто сердце замирало и делалось прохладным. Он зажмурился и думал: пусть все это кончится. Я устал, мне больно, у меня рука ушиблена и голова, я не спал, я есть хочу, мне надоело все, почему опять я виноват? Черт с вами со всеми, деритесь, ругайтесь, прыгайте, орите – я вон, у окошка лежу, тихий и маленький. Ну и буду лежать, если вам так больше нравится. Уйду сейчас, и пусть все горит, если не хотите по-хорошему.

Дверь щелкнула – это дед утомленно привалился к ней спиной. Макс поднял мокрые глаза.

Мама опять сидела у окна и тряслась, что-то шепча.

– Максик, – шептала она. – Максимушка.

– Мама, – сказал Макс. Откашлялся, но попросил все равно хрипло: – Мама. Прости. Я не хотел.

Мама замерла. Дед тоже замер.

Макс повозился, встал и приготовился объяснять.

Дед аккуратно взял себя за левую сторону груди и тихо спросил:

– А… Где Настя?

21. Не отвлекаться и не умирать

Первый удар жарданвилльской конницы был страшен. И был бы смертелен, если бы группа Балтаза не успела разведать и подготовить все возможные схроны, щели и засадные места вокруг Жарданвилля. Если бы Лангелок не успел грамотно разлить отряд по этим щелям. И если бы отрядом командовал Немакс. Он понял это с острой досадой, завистью и облегчением.

Лангелок рассчитал все словно по секундомеру. Передовая тройка, которую вел, конечно, Клыч, вылетела на заросший курчавыми кустами гребень ровно в тот миг, когда на подошву горы походным галопом вступил авангард жандарвилльцев. Клыч и его двойка сделали все образцово – предельно громко и суетливо развернули коней, пустили несколько стрел, как бы в суете, но прицельно, чтобы организовать легкий завал и заставить жарданвилльцев рвануть в погоню безоглядно и торопливо. Те и рванули – толкаясь конями и локтями, на ходу уводящими тетиву в натяг. Стрелы свистнули в небо – тройка ортонцев уже скрылась за гребнем. Вылетевшие следом жарданвилльцы увидели, что враги уже на полпути к ущелью, в котором скрывалась дорога на Тадуру, – и ударили в шпоры. Лишь пара лучников осадила коней и наладила стрельбу в пулеметном темпе. Это было почти красиво: неподвижные кони на вершине и неподвижные всадники, у которых безостановочно и плавно движется только правая рука – вытягивает стрелу из-за затылка, мягко тащит и отпускает тетиву и поднимается за новой стрелой. И это было почти невыносимо: Клыч получил стрелу в плечо и бок сразу, но лишь пригнулся и влетел в ущелье. Второй конь рухнул в десятке шагов от ущелья, поднимая клубы пыли, – он, как и наездник, был истыкан стрелами, словно солнышко лучами на детском рисунке. Третий конь повалился через секунду. Всадник пытался соскочить, но не успел. Не успел и освободить ногу, придавленную конем. Успел лишь, повозившись, выдернуть из-под себя меч и выставить его в сторону жарданвилльцев, которые растоптали всадника, меч и коня через миг, даже не притормозив.

– Гады, коней-то за что! – закричал Немакс.

Он двинул бы все засадные ресурсы сейчас и даже раньше, когда первая стрела жарданвилльцев достигла цели. И обрек бы на бессмысленное поражение себя, отряд и Ортон. Нельзя было показывать свои истинные силы и намерения – ни тогда, ни сейчас, когда жарданвилльцы уже влетали в ущелье, которое забилось наслаивающимися перекатами эха. Эхо протекало сквозь ортонцев, которые, пропустив сползающего с седла Клыча, быстро перечеркнули ущелье бревенчатыми стойками с торчащими кольями и присели за высокими зазубренными щитами. Ортонцев, как и стоек, было немного – ровно столько, чтобы жарданвилльцы не отхлынули для перегруппировки или совещания, а развернулись в боевой клин и попробовали смести препятствие с ходу.

Резко зачесалось в ушах и в носу – от протяжно занывшего боевого рога и от острого запаха спичек.

Вот этот удар жарданвилльцев и был страшен. Немакс опять вскрикнул, и опять его никто не услышал в рокоте копыт, грохоте и треске опрокидываемых кольев, раскалываемых щитов, крике лошадей, звонких ударах стали о сталь, тупых, но на самом деле невыносимо острых, ударах в плоть, – и тяжелом дыхании рубки, которое было, кажется, громче взрывов.

Авангард снес заставу, почти не запнувшись, и загремел дальше по щепкам, обломкам и спинам – к Клычу. Клыч, висевший почти у стремени, умудрился сесть прямо и развернуть коня к налетающему врагу. Клыч дождался второй волны грохота – ущелья достигли основные силы жарданвилльцев, – улыбнулся, выставил перед собой арбалет на три болта и выстрелил в упор.

Это был сигнал.

Немакс не увидел, подстрелили Клыча, рубанули или просто затоптали, – он, как остальные засадные ратники, вскочил, твердя: второй сегмент после входа, – и принялся посылать стрелы в светлые пятна выше конских ушей, одну за другой, плавным движением, легко, не думая и не замечая, что все это время вопит на одной ноте: «Аааааааа!» Может, вопили все засадники, открывшие огонь по мгновенно смешавшимся жарданвилльцам из нескольких десятков точек. Жарданвилльцы вопить не успевали. Не все, конечно, но многие. Очень многие. У людей Лангелока не было времени на пристрелку, но точки Балтаз отобрал тщательно и умно.

Половина жарданвилльцев легла сразу. Вторую добили в течение минуты – все так же размеренно и не выходя за пределы отведенного каждому засаднику сегмента. Через минуту вход в ущелье был перекрыт горой тел. Лишь десяток испуганных лошадей, сбросив мертвых наездников, носился по лощине.

– Уберите их! – скомандовал Лангелок из невидного Немаксу наблюдательного пункта.

– Не надо! – крикнул Немакс, поспешно выбираясь из укрытия. – Я сейчас их!.. Сейчас норм будет!

Лангелок был прав: лошадей надо было убрать как можно скорее. Трупы растворялись в течение пяти минут, а лошади могли метаться туда-сюда хоть целый день. Целого дня у ортонцев не было: в эти секунды в казармах Жандарвилля оживал перебитый только что отряд. Через пару минут он поднимет весь гарнизон. Через полчаса гарнизон размажет отряд Лангелока в блин и двинет на Тадуру. Чтобы этого не произошло, ортонцы должны встретить их у моста через Луару, второго подготовленного Балтазом засадного участка. А быстро сняться с места и пройти сквозь обезумевших лошадей было невозможно – лошади ортонцев уже начинали психовать.

Рома не начнет, думал Немакс, поспешно вскакивая в седло. Рома поможет. Рома без единого звука прождал мордой в скалу всю битву и теперь не впадал в истерику, хоть и нервно поматывал головой. Сейчас выедем, надавим авторитетом и всех успокоим.

Немакс понимал, что делает глупость, – убитая в игре лошадь тут же оживала, как и человек. Но лошадей убивать было нельзя. Он не знал почему и не хотел думать, как это сочетается с правом и необходимостью постоянно убивать людей. Он просто не хотел стрелять в лошадей – и не хотел, чтобы это делали другие.

Другие уже изготовились – плохо различимый из-за солнца всадник на гребне явно целился из лука.

– Не надо, – пробормотал Немакс, махнув ему рукой.

Лучник был далеко – ни стрелой достать, ни докричаться, – и заметить Немакса он не мог. Но заметил – и резко убрал кулак за ухо.

Лишь теперь Немакс сообразил, что засадников на гребне не было, что всадник – один из пары, расстреливавшей Клыча, и что целится всадник в него, Немакса.

Расстояние было безопасным, но Немакс все равно тронул Рому, посылая чуть вперед, и, развернувшись к своим, крикнул:

– Жардан!..

Короткое шипение, немота, небо падает вправо, там темно.

Совсем темно, так что ни рук не разглядеть, ни обивки соломенного матраса.

Для хорошего стрелка нет расстояний. Есть только время.

У меня времени нет.

Норм вскочил и чуть не грохнулся от чрезмерности движения. Грохаться времени не было. Чувство опоздания было почти невыносимым, хотелось изогнуться затылком к лопаткам и выдавить из себя стон, перетекающий в рык. На это времени не было тоже.

Норм потоптался, соображая, метнулся к двери и обратно к лежаку, пнул по нему, зашипел от боли и поспешно обулся, пока распахивался колодец.

Дверь лязгнула. Она никогда не лязгала, но Норм знал почему-то, что этот звук что-то значил. Для всех, кроме Норма. Не до звуков сейчас.

Нельзя ждать, нельзя отвлекаться, нельзя умирать. Надо все делать в одно касание, в один отскок. Второй означает поражение. Не только для Норма, это бы он вынес как-нибудь, – для всех. А быть пятаком, на котором поскальзывается и рушится колоссальная фигура, составленная сотнями яростно вцепившихся в реальность людей, никак невозможно.

Вперед.

Короткий путь от скалы к колодцу на Кингхиллз вел через холм. Оглядываться тоже было некогда, Норм просто покосился и сумел разглядеть, что поток, текущий из ворот Гарданики, не слишком густ. Значит, наши потери невелики, обрадовался Норм и тут же напомнил себе: у нас ведь и войско невелико.

Запах спичек был таким густым, что почти царапал ноздри. Оружие было везде, его было много очень, оно тащило к себе, как мощный магнит кофейную ложечку. Земля под ногами подрагивала, горизонт на западе и юге клубился черным, черное иногда на миг рвалось белыми полосками и комками и тут же затягивалось. Над Рысьей Падью висел розовый туман, из которого доносился ровный тоскливый вой. Пару раз кожу на затылке и лопатках как будто хватанула тысяча ледяных когтей. Значит, Драгун все-таки привел файргардов, восхищенно понял Норм.

Страшно не хватало коня, но сейчас его ловить было бессмысленно – всадник заметнее, а Норм уже вбегал в поле боевых действий, пусть на самый его краешек. Не отвлекаться и не умирать, напомнил он себе, старательно отворачиваясь от невнятной свалки: десяток одинаково грязных и закопченных человек сошлись врукопашную.

Добежать до леса. А там про лошадь и жалеть не надо будет. Сквозь лес пешком бежать проще, чем верхом, а в колодец ни одна лошадь не прыгнет – только Рома. Рома, ты жив, и ты ждешь, повелительно подумал Норм и понял, что задыхается.

Сверху ударил порыв ветра. Норм задрал голову и застыл. Мимо летел грязно-фиолетовый дракон с человеком между крыльев. Меня, загнанно подумал Норм, меня возьми. Дракон развернул голову и неловко укусил наездника за плечо – хотел за голову, но тот успел отпрянуть, насколько смог. Человек несколько раз дернул мечом, крылья дракона задергались, и он, скособочившись, понесся к земле. Я лучше пешком, отметил Норм – и больше на посторонние явления не отвлекался.

Даже атака троицы троллей на обслугу передвижных катапульт не отвлекла Норма. Да и неприятно на это было смотреть – хотя одному троллю садоринцы умудрились выбить глаз. Тот рассвирепел, и все быстро кончилось – но Норм пробежал открытый участок быстрее.

Лес горел. Справа между деревьями метались прозрачные оранжевые полотнища – они махом слизывали с дерева листву и мелкие ветки, обливали чернотой и с треском обгладывали до головешек. Слева скомканной паутиной лежал дым. Норм, буркнул Норм и побежал. Он бежал, кажется, три жизни подряд, останавливаясь, лишь чтобы выкашлять очередной кусок горла, проморгаться сквозь густые слезы и бежать дальше. Пару раз поверху свистнули стрелы, однажды одеяло дыма распахнулось и кинулось, чтобы схлопнуться на Норме. Норм упал и пополз на спине, наблюдая, как в белой мути исчезла крупная ель, и еще одна. Под руку попался то ли обломок ветви, то ли кусок рога. Норм метнул его в одеяло. Снаряд проделал в мареве четкую дыру – и одеяло сдулось и опало. Норм равнодушно кивнул, на карачках дополз до входа в колодец, снова закашлялся и свалился в проем, твердя: ноги полусогнуты, голова прикрыта локтями.

И все равно заскользил по склону скалы костяшкой на правой щиколотке. Опрокинусь – и головой в гранит, понял Норм, докашливая и через силу перебирая ногами, быстро, быстро, еще быстрее – ай, больно же, все, соскочил. Глаза слиплись от дымных слез, тело гудело и сигналило разнообразными жалобами. Но сильно пострадали, кажется, лишь штаны, разодранные ниже правого колена.

По горизонту, видному в створе скал, стелился черный дым. Кингхиллз пылал. Пылала даже главная мультяшная башня. Значит, Пурэвжав работает как надо – и значит, Шихуа все-таки добрался до дегтегонки.

– А вот так, – сказал Норм злобно и тяжело побежал к следующему колодцу.

Тадуру встретил его двойным ударом по пяткам. РилРэйл взорвал шлюзы. Красава.

Норм уперся ладонями в колени и несколько секунд исподлобья наблюдал за тем, как оседает главная башня крепости Тадуру, махнув на прощание вычурным флагом.

Времени все равно не было. Норма ждал Жандарвилль – и Рома.

Рома дождался.

22. Всё Норм

– А мы чего дожидаемся? – спросил дед.

Мама так и сидела, не убрав руку с платком от губ. Лишь переводила глаза с Макса на Макса – в смысле, с кровати на угол в изголовье кровати. Макс уселся на полу – здесь почему-то и модем ловил получше, и можно было сидеть вплотную к своему телу, при этом не глядя на него.

– Я н-не… не понимаю, – сказал Макс. – МэдМакса нет. Ну, моего персонажа, в смысле.

Дед и мама переглянулись и снова уставились на Макса. Дед спросил:

– Его что, украли? Стерли? И… погоди – это значит, Настя…

Макс торопливо объяснил:

– Не-не, персонаж есть – в общем списке, в списке гарнизона Гарданики, в рейтинге тоже… Сейчас подгрузится… Тоже, в общем, должен быть. Но он не вызывается почему-то, понимаете? Я хочу его выбрать – игра хоп, виснет, видите? Вот, опять – и пам-пам-пам, пошла стартовая заставка, все сначала.

– Так, может, его кто-то раньше выбрал и играет?

Макс снисходительно усмехнулся:

– Это мой персонаж, его только один человек может взять. Раньше я был, а теперь Полинка, Настина одноклассница, – я на нее перса переписал, потому что под ее логином захожу. Хотя было такое, но это случайно, наверное… Да блин, что ж такое. А, вот, рейтинг выскочил – и в рейтинге я… Не понял.

– Что такое? – всполошилась мама.

– Нормально, – сказал Макс, судорожно соображая. – Я в общем рейтинге тридцать восьмой.

– И что? – спросил дед.

– А был сто сорок семь тыщ какой-то… О! Теперь тридцать шестой. Я играю, что ли? Как это?

Я… Опять выше прыгнул!

Посадские ворота в Жарданвилль Рома перемахнул с короткого разбега и оттолкнувшись от основания соседней стены – под крики гвардейцев и восхищенные охи посадских. Норм на лету отбил саблей стрелу, собрался и вытолкнул себя вверх и немножко вбок. Мягко приземлился на полусогнутые ноги, стремительно черканул лезвием две восьмерки, обежал медленно валящихся гвардейцев, достал острием третьего и метнул нож в четвертого. За спиной Рома заржал и громыхнул копытами. Норм упал и перекатился в сторону. Зря, оказывается: сбитый Ромой стражник лежал в тени неподвижной кучей. Норм в два касания запрыгнул Роме на спину и огляделся.

Путь сюда был заметен до сих пор – тела не растащили, толпа продолжала бурлить, а брешь в основной стене еще курилась синим дымком. За дымком не было видно, рубится ли еще со стражей отряд Клыча. С его отрядом Норм умудрился выскочить из кромешной мясорубки вокруг моста через Луару и домчать ровно до самого восточного подарка Балтаза – пороховой закладки в крепостную стену Жарданвилля. Дальше стало сложнее, но Клыч, как и Лангелок, умел наматывать на себя все силы противника – а Рома умел пользоваться предоставленной форой. Ну и Норм многому научился, раз преодолел уже половину финишного участка.

Но это было не важно. Важна была вторая половина – полторы мили вперед и вверх, к готической башне с золотыми часами и золотым флагом. Треск полоскаемого ветром знамени был слышен даже здесь. Наверное, потому, что все вокруг молча смотрели на Норма, который смотрел на флаг. Языкастое золотое полотнище было украшено белой, синей и красной лилиями.

– Созрели груши в саду у дяди Вили, – пробормотал Норм и послал коня. – Я вас сделаю.

– Как, как она это делает? – пробормотал Макс. – И что она творит вообще?

– Вот это моя внучка, – сказал дед удовлетворенно.

Мама посмотрела на него с отчаянием, и дед осекся.

Зазвонил телефон. Макс отжал кнопку и поднес трубку к уху, не отрывая глаз от всадника, ловко и страшно прорывавшегося сквозь волны стражи и гвардии. Никакой уверенности в том, что ушлого перса вальнут если не немедленно, то спустя секунду, у Макса не осталось – но он все равно с тупой размеренностью обновлял окошко выбора персонажа.

– Привет, Насть. Ну как, все норм?

В трубке была Полинка, неожиданно немногословная и деловитая – видимо, потому, что в школу собиралась и вообще, похоже, говорила на ходу.

– Норм, ага, – сказал Макс горько и как мог кратко описал случившийся норм.

– Ой, – ответила Полинка. – Чума. И ты прям не знаешь, что делать? Слышь, Нестеров, тут у Наськи такое… Привет, да. Тут, короче, такое… Э, что делаешь? Отд!..

Трубка зашуршала и заговорила голосом Нестерова:

– Здоров. Рассказывай.

Да что рассказывать, тоскливо подумал Макс, но все-таки выполнил изложение в краткой форме.

Нестеров помычал и деловито спросил:

– Как считаешь, он понимает, что ему говорят?

– В смысле?

– В прямом. Если игрок ему начнет что-то про реал говорить, он поймет?

– Ну, не знаю, наверное. Только игроку до моего перса добираться полдня игрового времени, и то не факт – там чума что сейчас.

– Так и что? – небрежно спросил Нестеров.

– А то, что полный армак через час.

Ну, может, чуть больше – час с четвертью. Могу успеть, понял Норм с восторгом и заставил Рому крутнуть корпусом так, что пара стражей отлетели кеглями, а еще один подставился под сабельный удар. Но на кривоколенную улочку, которая вела по холму напрямую к башне, высыпал сразу взвод гвардейцев, ощетинившихся пиками, через которые даже Рома не перемахнет. Через два ряда уж точно. Норм остановил коня на самом скаку и бросился окружной дорогой, по которой в замок, видимо, шли подводы с продовольствием. Да какая разница, с чем и зачем, раздраженно подумал Норм и еле успел перепрыгнуть выскочившего под копыта гвардейца. Гвардеец прокричал вслед что-то про Настю и Макса, Норма это явно не касалось.

Норм дал шенкеля, и Рома загрохотал фирменным галопом, от которого слезы юркают в уши. Впереди два человека поспешно развернули поперек дороги длинное полотно с буквами. Похоже, свадебную скатерть на предфинишную ленточку не пожалели, дураки веселостартовые, подумал Норм снисходительно и дал Роме понять, что готов к прыжку. Но Рому тоже заело. Он наддал и пролетел сквозь полотно, которое разошлось, как промокашка, – вместе с бессмысленными словами: «Настя, выходи из игры, я все сделал! Макс».

– Я все сделал! – повторил Макс, с трудом сдерживаясь, чтобы не врезать по экрану и самодовольной роже Норма. Макса роже, по сути-то.

Тут Макс вспомнил, что не один, развернулся и объяснил:

– Нестеров клич бросил, я тоже, народ вышел в форумы, ну, много народу, и на сайте и вообще, договариваются, чтобы докричаться до МэдМакса – Норма, в смысле. Должно получиться.

– А если не получится? – спросил дед.

– Должно, – повторил Макс и снова уставился в экран.

– М-может, – сказал дед дрожащим голосом, – может, просто убить… ну, персонаж.

– Да пытались, – признался Макс сквозь зубы. – Что-то никто его не убьет.

– Никто! – повторил Норм, и Рома грудью впечатал ассасина в кирпичный выступ стены. – Меня!! Не убьет!!!

Рома опять все понял с полужеста и полукоманды – оттолкнулся от кирпичного выступа и немножко, кажется, от ассасина, подлетел на полкорпуса, стукнул всеми копытами в противоположную стену и со звоном врубился в узкое окно на втором ярусе башни, с задней ее стороны. А стража пусть ждет на входе. Работа у нее такая.

Норм не успел задуматься над тем, умеют ли кони забираться вверх по винтовой лестнице. Рома умел.

Башня загрохотала и завыла, эхо отваливалось длинными кусками и прилетало обратно. Оглохну, подумал Норм с восторгом – и они выскочили на верхнюю смотровую площадку, почему-то совершенно пустую – ни стражников, ни надзорных, ни людей с загадочными плакатами. Площадка огораживалась стеной с широкими прорезями, как верх шахматной ладьи. Толстенный флагшток был вделан в одну из стен. Норм соскочил с коня, похлопал его по шее, подошел к флагштоку, похлопал по нему – уже с другими чувствами. Стальная труба отозвалась гулом. Норм дернул тонкий, сплетенный из стальных проволочек канат, идущий вверх. Канатик тоже хлопнул по трубе, как слабо натянутая струна. Труба запела иным тоном.

Запах спичек стал невыносимым.

Дворец Ассамблеи, в котором размещался парадный зал Жарданвилля с креслом диктатора, высился справа через площадь. Спущусь по канату или на Роме снова по лестнице, а всех, кто сюда бежит, – всмятку. Потом через площадь – и кресло наше. И победа наша. И гори они все, гады.

– Сейчас все кончится, – пообещал Норм миру и потянул канат. Тот посопротивлялся и поехал вниз. Внизу – совсем внизу, на площади, – охнули.

Норм улыбнулся и заработал руками.

Шум внизу стих. Все стихло – лишь поскрипывало колесико, через которое бежал канатик. А потом в тишине грянуло:

– Настя! Рома! Умирает!

Как – умирает, всполошился Норм и развернулся к Роме. Рома был тут, жив-здоров, поводил хвостом и разглядывал далекое облачко.

– Настя! Рома! Умирает! – снова гаркнули снизу.

Дебилы, вы кого обмануть хотите, подумал Норм и аккуратно глянул вниз.

Внизу было странное. Толпа разномастно одетых персонажей застыла в центре площади, растянув над собой драное полотнище с теми же словами без знаков препинания: «НАСТЯ РОМА УМИРАЕТ». Полотнище дергалось, потому что персонажи то и дело падали, сраженные стрелами. Стрелы прилетали от гвардейцев. Они явно пытались перебить демонстрантов – а небольшой вооруженный отряд, охранявший полотнище, сопротивлялся этому не слишком успешно. Третий выкрик оказался совсем жидким:

– Настя! Рома. Уми…

Теперь с площади доносились только неразборчивые выкрики, короткие выдохи и удары стали о сталь. Зато сама башня рокотала – по лестнице поднималась целая толпа.

Рома жив, а я вам не Настя, растерянно подумал Норм, перехватывая канат все чаще. И вспомнил.

Не всё.

Кое-что.

Вспомнил, что он, что она – Настя. Был Настей, вернее. Когда-то давно, в другом мире. В том мире не умирали и не оживали. Там жили тихой серой жизнью.

И там был другой Рома.

И он умирает. Сейчас.

Норм закричал, срывая голос, – и в этот миг ему на голову легло тяжелое прохладное полотнище флага.

И в следующую секунду Норм знал, что делать.

Он намотал край флага на кулак, полоснул саблей вдоль каната, накинул на себя золотое полотнище, как плащ, свистнул Рому, не глядя запрыгнул ему на спину и послал его чуть вперед, на карниз широкого проема в стене.

Внизу закричали, кто-то вскинул лук.

Флаг полоскался по ветру. В такт ему полоскались грива Ромы и разодранная штанина Норма. Зашить бы.

Опять нет времени, подумал Норм с сожалением, окинул долгим взглядом небо, леса, поля, дымы, огни, стены и руины покоренного мира и закричал, наматывая золотой край на кулак:

– Победа!

Набросил флаг Роме на глаза и послал коня в последний длинный прыжок навстречу лучникам.

23. Пусть растет

Труднее всего было удержаться от пинка по лежаку – и нырка в колодец, в свет, в бой. Нельзя, сказал себе Норм твердо. Жди.

Это было странно – ждать, когда нет времени, когда кругом война, конец света все ближе и Рома умирает. Тем более странно, что прыжок в колодец резко сокращал дорогу – раз, и я у пещеры, той самой.

А Макс-то не у пещеры, мрачно напомнил себе Норм. Где ты уже, прохвост курчавый?

Двери лязгнули раз, другой и третий и открылись. Норм зажмурился и не открывал глаз, пока не почувствовал, что его ведут по свежему воздуху, навсегда пропахшему спичками. Я очнусь и убью тебя, понял? – подумал он. Очнусь – и убью.

– Что с Ромой? – спросил Норм, не оборачиваясь. Хватит, повертелся в первый день, когда пытался до кого-нибудь докричаться, – это воспоминание почему-то продолжало четко тлеть в выжженной памяти.

– Колики, – торопливо ответил незнакомый голос. Кажется, девичий.

– Что у тебя с голосом?

– У тебя, скорее, – сказал Макс и, кажется, хмыкнул.

Я тебе похмыкаю, подумал Норм, но решил воздержаться от глупых вопросов, которых от него, наверное, ждали, и постарался быть деловитым:

– Так, колики, и что? Его поднять смогли, водить начали?

– Я не знаю, мы уехали сразу, до соревнований еще.

– Каких соревнований?

– Ну этих твоих, конкур, что ли.

Норм остановился и медленно спросил:

– Так вы что… месяц ко мне шли про колики сообщать? Он же… Когда соревнования были?

– Ну… вчера, – ответил Макс не очень уверенно. – Тут столько всего… Точно вчера, да.

– Так, – повторил Норм. – А я… Меня сюда когда перенесло?

– Позавчера. Тут, Насть, понимаешь, время совсем по-другому…

– Хватит, – сказал Норм. – Пошли.

Он молчал до самой пещеры, не глядя на черные дымы, пылающие деревья и лиловые молнии, и в пещере молчал, становясь на синюю звезду, и не ответил, готов ли и слышит ли музыку, и не кивнул, и не закрыл глаза, в которых неровная песочная стена размылась и потекла, наверное от усталости, и Норм потек, тоже от усталости, просто спиной к далекой стене, головой в подушку, и простыня поверху, и все белое, чистое и прохладное, только рукам и груди чуть неудобно и неба нет, совсем, со всем, со всем воздухом, дышать!

Настя засипела, пытаясь вдохнуть, распахнуть глаза, двинуть руками, кровать под ней дернулась, незнакомая полная женщина крикнула «Максим!» и бросилась душить, а дед, ее, Насти, дед, набросился на эту женщину и обнял, а рослая девочка, сидящая на полу у кровати, подскочила, бормоча: «Нет, нет, нет!» – и прижалась лбом к Настиному лбу, втискивая в Настино ухо твердую пуговицу с музыкой, которая снова позволила дышать, падать, лететь и понимать, что эта рослая девочка и есть Настя.

Настя дернулась, сипло вздохнула и сползла коленями на пол. Макс часто дышал, распахнув глаза, зрачки у него сужались в точку и распахивались до размера маслины. Он был мокрый, волосы на лбу слиплись.

Макс покосился на Настю, с трудом сфокусировал взгляд и виновато улыбнулся. Потом неудобно посмотрел поверх щек и простыни и прошептал: «Мама».

Настя оттолкнулась от подушки и поудобней села на пол. Тут же мимо нее проскочила и со скрежетом упала на Макса та самая толстая тетенька. Она плакала и причитала: «Сынок! Максимушка!»

А рядом с Настей уже торопливо опускался на колени дед – бледный и почему-то местами перебинтованный. Он пытался улыбаться и шутить. И то и другое получалось не очень.

– Дед, я норм, – сказала Настя, обнимая его в ответ. Подумала и, проверяя себя, добавила: – Я Норм. Я Немакс. Я Настя.

– Да мы уж поняли, – сказал дед неуверенно и обнял ее крепче – так, что сам охнул от боли в забинтованных местах.

Пришлось успокаивать и помогать подняться.

Все вокруг было тускловатым, маленьким, нечетким и ужасно пахучим. Зато спичками не пахло вообще. И на том спасибо.

– Деда, что с Ромой? – спросила Настя.

Послушала, кивая и прикидывая, пошевелила ногой знакомую сумку с ноутбуком и сказала:

– Поехали?

Дед замер на полуслове, посмотрел на перебинтованную руку и поводил ею, посмотрел на Макса, пожал плечами и сказал:

– А поехали.

Настя тоже посмотрела на Макса.

Если бы она сейчас на секундочку не влилась в его тело, настоящее, не нарисованное, она бы, наверное, ему врезала. Убить не убила бы, но вписала бы от души. За все. Возможно, ноутбуком или стулом. Но теперь вписывать не хотелось. Он же маленький совсем, оказывается, Макс, лет двенадцать ему, не больше. Поэтому и пыжился так. Поэтому и дурак такой. Таких дураков ни бить, ни любить.

Пусть растет пока.

Ему и без моих вписываний плохо было, очень, – и самая боль ждала впереди. Секунды хватило, чтобы это понять, – и хорошо, что лишь секунды. Дальше пусть сам терпит, ученик воина, подумала Настя без сожаления и торопливо поправила на себе что уж смогла. Надето на нее все было неправильно и неудобно. Мальчишки дебилы все-таки.

Дебил Макс следил за Настей, пытаясь что-то сказать. Его мать встревоженно обернулась и смотрела тоже.

– Я поняла, – буркнула Настя. – Принимается. Пока-пока.

Подхватила ноутбук и побежала к двери, у которой уже топтался нетерпеливый дед. С полпути Настя вернулась, постояла над Максом, смотревшим на нее блестящими глазами, погладила его по впалой щеке и побежала прочь.

Надо было торопиться.

Эпилог

Здесь не надо было торопиться.

Здесь всё было по-другому.

Здесь не было конюшни, не было седел и уздечек, не было уборок денников, не было сена, овса и морковки. Не было всего, что составляло жизнь.

Здесь была новая жизнь. Простор на дни и дни свободного бега. Небо без холодного дождя и снега. Луга, полные сочной травы, которую можно пожевывать и в которой можно валяться. Леса, реки и даже пески с морями где-то за днями и днями свободного бега. Сила без голода. Свобода.

И не было здесь страха, и не было здесь боли. Скручивающая и рвущая боль, от которой Рома уже не мог жить, исчезла, как только зазвучала музыка.

Музыка пропала вместе с неприятно пахнущими людьми в зеленых халатах и знакомой хорошей девочкой, которая с криками протолкалась сквозь людей и сделала музыку в ушах Ромы. Он снова пожаловался ей на то, как больно и страшно, – и упал в новый мир. А встал другим, здоровым, свободным и главным.

Здесь Рома был главный. Он делал что хотел, он был быстрее всех, он умел прыгать, как никто другой.

Драконы облетали, а тролли и прочие нелюди обходили Рому стороной и, кажется, побаивались.

Люди просто не могли подойти к Роме, да почти и не пытались. Одни любовались Ромой со стороны – и он к этому привык. Другие ехали мимо, озабоченно рассуждая про возвращение асатов и про конец света, который то ли отменил, то ли отложил какой-то Норм, обернувшийся чужим флагом и совершивший подвиг во славу всех воинов сразу, – и Рома этого не понимал.

Остальные лошади не понимали тем более. Они просто слушались Рому и пытались от него не отстать. Они странные были, остальные лошади – слишком чистенькие и совсем без запаха. Иногда Роме казалось, что его табун не настоящий, а нарисованный в воздухе – или вылепленный, как статуя жеребенка, стоявшая у конюшни в том мире. Но играли и ластились к Роме они вполне по-настоящему, так что Рома встряхивал головой и жил дальше.

Он совсем забыл, как выглядел раньше, какой был масти, какой формы были его копыта. И он почти забыл прежний мир с выездкой, конкуром и трюками, которым его учили, – хотя время от времени принимался крутить вольты по лугу или врывался в лес и давал причудливые петли, прыгая через поваленные деревья.

Лишь иногда Рома замирал, вытянув шею, – как будто пытался вспомнить или разглядеть что-то скрытое за чистым горизонтом. В этот момент никто к нему не подходил.

Иногда это длилось пару мгновений, иногда полдня. Потом Рома отмирал и жил дальше.

Он не знал, когда придет та девочка. Он не был уверен, что она придет в знакомом облике. Какая-то часть памяти подсказывала, что облик уже менялся, хотя попытки вспомнить поточнее заставляли голову кружиться.

Рома знал, что он узнает девочку сразу. И что она придет.

И она пришла.

Content

Наиль Измайлов
Это просто игра

Пролог

1. Ты девочка

2. Гад настоящий

3. В той тьме

4. На этом свете

5. Та, что заправила постель

6. Без пароля

7. Отомри

8. Учет и контрольная

9. Немакс

10. Рома

11. И Рома

12. Следи за родом

13. Асат

14. Деда, я умру

15. Я норм

16. Так уж лось

17. А за нас решили

18. Ты уж защитись

19. Армия последнего дня

20. Комната матери и ребенка

21. Не отвлекаться и не умирать

22. Всё Норм

23. Пусть растет

Эпилог