Кармайкл Эми

Мимоза

Эми Кармайкл

Мимоза

Глава 1 Мимоза

Когда я впервые ее увидела, она стояла на солнце во всем блеске сверкающих золотых браслетов и малинового сари с оранжевой отделкой. Своей красочной одеждой и сияющими украшениями она напоминала яркую тропическую птицу, но глаза у неё были большие, мягкие и кроткие, больше похожие на глаза лани или оленёнка.

Мы поздоровались и с ней, и с её отцом, высоким мужчиной, стоявшим тут же. Но обращаясь к нему, мы всё время чувствовали некую неясную тревогу. Его старшая дочь, Звёздочка, жила с нами, и хотя это было с его согласия, в любое время он мог потребовать её обратно.

Удивительно, как ясно встаёт перед глазами прошлое. Он и сейчас, как живой, стоит у меня перед глазами: статный, прямой, с чётко очерченным лицом и отважными, проницательными глазами, всем своим видом выражая твёрдую решительность, Я вижу, как айер (учитель, наставник) миссионер мистер Уокер из Тинневелли приветствует его дружелюбным жестом (пожать руку для индуса значило бы оскверниться). Я вижу, как двое мужчин неспешно пересекают гостиную, чтобы уединиться в кабинете, такие разные, но в чём-то такие сходные по характеру. Вскоре нас со Звёздочкой позвали, и мы вместе уселись в гостиной, испытующе вглядываясь в лица мужчин. Следующие полчаса были похожи на огненную печь. Наконец отец поднялся, возвышаясь над дочерью, как могущественная башня, и протянул руку, чтобы увести её прочь. Но рука его бессильно упала. Потом та же самая сцена повторялась ещё много раз: у него просто не получалось схватить дочь за руку, чтобы увезти домой.

— Что это такое? Чья это сила? — однажды воскликнул он. — У меня как будто рука отсыхает!

— Господь Бог земли и небес отделил эту девочку для Себя, — ответили мы ему, — и хочет, чтобы она узнала Его.

И он склонился перед этими словами и позволил ей побыть с нами ещё немного.

Однако мы никак не могли уговорить его оставить с нами и младшую дочь тоже. Он знал, что по отношению к Звёздочке мы старательно сохраняли касту, тщательно соблюдая все обычаи и установления, потому что не имели права заставлять её нарушать семейный закон. Для Мимозы мы готовы были делать то же самое. Но нет, об этом не могло быть и речи!

Девочка, уже услышавшая слово о Божьей любви и всем сердцем жаждущая услышать и понять больше, настойчиво упрашивала его разрешить ей остаться.

— Отец, позвольте мне побыть здесь хоть немножко, хоть самую чуточку, и я сразу, сразу вернусь!

— Ты что, тоже хочешь осрамить меня, глупая девчонка? И так уже позора не оберёшься!

Она продолжала умолять, и вся её застенчивость и страх обидеть строгого отца уступили, растаяли перед одним горячим, пылким желанием:

— Отец, ну, пожалуйста! Пожалуйста!

Но он с негодованием повернулся, испепеляя её гневным взглядом:

— Посмотри на свою сестру! Я уже сказал, что позора мне и так достаточно.

На мгновение всё стихло. Потом Мимоза залилась слезами.

Вскоре настало время прощаться. Когда повозка уже отъезжала, девочка обернулась, и я увидела, как её маленькая фигурка в пёстром одеянии ярко выделяется на фоне тёмно-зелёных тенистых зарослей манго. Смахивая с глаз слезинки, она попыталась улыбнуться нам на прощанье. Именно такой мы и вспоминали её последние двадцать два года: большие, прекрасные глаза, улыбающиеся нам сквозь слёзы.

А мы? Мы вернулись к обычным повседневным хлопотам, изо всех сил стараясь не унывать. Но девочка показалась нам необыкновенно умненькой. Она так прилежно, с таким очарованным видом слушала всё, что мы успели ей рассказать, что в наших ушах всё время звучал знакомый, любящий Голос: «Пустите её приходить ко Мне». Пустят ли её теперь? Ах, если бы у нас была возможность рассказать ей побольше о Том, Кто любит всех детей! Да и как ей запомнить всё, чему мы успели её научить? Она же ещё совсем маленькая!

Но когда речь идёт о Божьем Царствии, разве бывает хоть что-нибудь невозможное?

Глава 2 "Палкой её, палкой"

С девочкой что-то случилось. Что с ней такое? — так говорила мать Мимозы. Она страшно сердилась. А когда она сердилась, в её руках начинала плясать толстая палка.

— Вы только посмотрите на неё! Она же не втёрла себе в лоб ни щепотки священного пепла! — причитала она.

— Что теперь скажут соседи? — вторила ей тётка.

— Ну-ка иди сюда, неблагодарная! — крикнула мать. — Иди сюда немедленно!

Девочка подошла и молча встала перед женщинами. Тогда и мать, и тётка, и старшие сестры, и прибежавшие соседки разом заговорили громкими пронзительными голосами. Дом звенел от их крика. Они то беспорядочно говорили друг с другом, то снова поворачивались к Мимозе и, как градом, забрасывали её давно знакомыми поговорками и наставлениями:

— Её заколдовали! Вы только посмотрите! Она ездила к белым людям и там выпила колдовское зелье!

— Конечно, заколдовали! У белых все разговоры колдовские.

— Да какое колдовство? Избаловали девчонку, вот и всё. Не зря говорят: «Испорченный ребёнок слова не боится». Палкой её надо, палкой!

— Кроме розги разве найдёшь на неё управу? Всплеснув руками, они снова заговорили все вместе, наперебой:

— Если дитя не боится укоризненного взгляда, разве оно убоится наказующей руки? И всё равно, без палки не обойтись.

— Если деревце не сгибается в пять лет, разве согнёшь его в пятьдесят?

— Без плётки и буйвола в плуг не запряжёшь!

— Если волосы не приучишь к гребню, вырастут ли они густыми и ровными?

Наконец, измученная молчанием дочери (а Мимоза не знала, что говорить, потому что уже сказала всё, что знала), мать отвела её в дальнюю комнату и там как следует отхлестала розгами, чтобы впредь было неповадно. Мимоза тихо плакала про себя и удивлённо думала, как странно всё получается. Она пыталась обо всём рассказать, но родные не хотели ничего понимать.

О чём она хотела им поведать? Трудно сказать, потому что говорить-то было особо нечего. Что-то произошло с ней в тот самый день, когда она впервые услышала о живом и любящем Боге, которого мы называли своим Отцом, сотворившим всё в мире, даже солнце, луну и звёзды. Она поняла, что этот Бог любит её. И с ней случилось что-то необыкновенное. У нас почти не было времени рассказать ей о Господе Иисусе Христе, но она каким-то образом успела увидеть великую Божью Любовь, ощутить её, не умея объяснить, что именно она чувствует, — и полюбила этого любящего Бога, поверила, что Он тоже любит её, хотя вообще ничего не знала о том, как Он явил Свою любовь во плоти: у нас просто не хватило на это времени.

Шагая домой рядом с отцом, она чувствовала повсюду вокруг себя тугой воздух, смотрела вверх на голубое небо и видела бескрайнюю синеву, простирающуюся за пределы всякой синевы, видимой глазу. И она знала, что как воздух облегает и обвевает её со всех сторон, так же обнимает её любовь этого чудесного Бога — и сверху, и вокруг, и везде. Попробуйте выразить это словами, и вы почувствуете, что уплываете в безбрежные, беззвучные, безвременные моря. В тот день девочка увидела чуточку вечной Божьей любви и приняла её всем своим отзывчивым детским сердечком. Родственники уверяли, что девочку опутали какие-то незнакомые чары. Так оно и было. Эта книга — о душе, очарованной Богом.

Конечно же, в тот день мы вообще не говорили с девочкой ни о священном пепле Шивы, ни о том, что она не должна больше втирать его себе в лоб. Но когда Мимоза вернулась домой и утром, как заведено, ей протянули корзинку с пеплом, она отшатнулась, инстинктивно чувствуя, что больше не сможет следовать семейному обычаю. Пепел означал верность и преданность богу Шиве. Но теперь её Богом был не Шива. Теперь у неё был другой Бог, Бог-Любовь.

Её необъяснимый отказ сначала всполошил, а потом и разгневал всю семью. Раз в месяц отец приносил из храма корзинку с пеплом, и её подвешивали к потолку в гостиной. Каждое утро отец с сыновьями покрывали этим пеплом лоб, руки и грудь, а мать с дочерями втирали щепотку пепла себе в лоб. Выйти из дома без этой метки считалось позорным.

День или два домашние терпели её упрямство, но потом, когда отца (более терпимого, чем все остальные) не оказалось дома, женщины решили положить конец этому безобразию. Запинаясь и путаясь в словах, Мимоза попыталась всё им объяснить, но не сумела рассказать о том, что видела и слышала. Она стояла среди них,

Без упрёков и слёз принимая презренье,

Лишь в серьёзных глазах — молчаливая власть.

Но эта молчаливая уверенность была слишком духовной материей, и родственники не ощутили её. Однажды они почувствуют и поймут. В тот день они видели перед собой то ли упрямое непослушание, то ли колдовские чары, то ли и то, и другое вместе. В любом случае, оставалось единственное средство. «Если палка пляшет, обезьяне тоже придётся плясать. Палкой её, палкой!» И палка продолжала свою пляску.

Глава 3 «И мог бы выдержать распятие, но только один раз!»

Так прошло несколько трудных лет. Мимоза научилась раздражённо поводить плечами и огрызаться. Ведь она не превратилась, как по волшебству, в блаженную маленькую святую, и частые, а порой и весьма жестокие побои нередко вызывали в ней совсем не благочестивые мысли. Как всё это странно! Если Бог — тот самый Бог, за Которого она так ревностно цеплялась (и тем ревностнее, чем чаще ей попадало), если Он действительно такой, как ей говорили, живой, могущественный и любящий, то почему Он не запретит матери то и дело хватать мутовку и колотить её почём зря? На этот вопрос она ответить не могла. Неужели Любовь, просиявшая однажды над девочкой, совсем позабыла про неё?

Любовь никогда не забывает. Постепенно и незаметно, несмотря на все невзгоды, душу её наполнило ощущение, что она всё ещё любима. Она знала (хотя никогда не смогла бы объяснить, откуда), что Бог никогда не покидал и не покинет её. Она была совсем одна. У неё не было ни одного друга, который понял бы её; она не знала ни сочувственного пожатия руки, ни дружеских объятий. Но в душу её пришло утешение. Постепенно она выучилась терпеть и научилась смиренно принимать то, что посылал ей Бог.

«Потом мне пришло время идти в марайву». Это не было родительской жестокостью. Просто обычай касты. Слово «марайву» означает «уединение, затворничество», и обычай этот был продиктован обыкновенным страхом. Когда мусульманские завоеватели начали менять древние индусские обычаи, индийцы решили, что молоденьким девушкам будет безопаснее жить в домашнем заточении. По сей день девочек запирают в четырёх стенах как раз в то время, когда всё их любопытное, растущее существо превращается в один сплошной вопрос, и не выпускают до тех пор, пока не придёт пора выходить замуж.

— А ты когда-нибудь пыталась вырваться и убежать?

— Нет, никогда. Разве можно? По обычаю девочка должна всегда оставаться в уединении.

— Но как же ты выдержала?

— Что было делать? Только терпеть.

— А бывает такое, что девушки нарушают обычай?

— Нет, никогда, никогда! — воскликнула Мимоза, решительно качнув головой. И добавила по-тамиль-ски выразительную фразу:

— Так у нас не делают!

А ведь она была таким любознательным ребёнком! Творец заложил в неё деятельную, энергичную душу и вдохнул живой, непоседливый дух. Но эта неуёмная пытливость не нравилась старшим, не одобрявшим «учёных женщин»: учёба предназначалась только для мальчиков. Мимозу заперли в крошечных комнатушках и загрузили скучной, монотонной работой. Она слышала только самые плоские, повседневные, ничего не значащие разговоры, а за любопытный ум, до отказа наполненный вопросами, к ней относились, как к ненормальной: «Для чего это тебе? Ты же девочка!»

Так проходили вялые, тоскливые годы. Ей пришлось многое вытерпеть. Иногда казалось, что ветра, бушующие вокруг, вот-вот задуют эту маленькую свечку, одинокую и беззащитную. Несколько раз она поддалась на уговоры и преклонилась перед идолами. То были самые чёрные для неё дни. Но и тогда Мимоза не оставалась одна. Любовь неотступно следовала за нею и непременно отыскивала её. А потом на неё обрушивалось новое испытание, казавшееся ещё более свирепым, потому что недавнее падение подорвало её силы.

«Если бы меня распяли только один раз, я, может быть, и выдержал бы! — сказал Ниисама Сан из Японии, свободный, сильный человек, хорошо знающий истину. — Но как выдержать это ежедневное распятие?» И такая вот ежедневная пытка была назначена индийской девушке, которая успела узнать о Боге лишь самую чуточку и в течение долгих лет больше ничего о Нём не слышала. Только Божья любовь обладает такой удивительной смелостью. Разве может человек просить своего друга о подобной преданности? Неужели кто-нибудь, кроме Самого Господа, осмелился бы после столь короткого знакомства просить человека о таком мужестве, о такой несгибаемой и неустрашимой вере? И разве могла бы она удержаться, если бы не Всемогущая Любовь? А ведь мы не видели ещё и сотой доли того, на что способна её могущественная сила!

Глава 4 "Я иду к Всевышнему Богу"

Глава 5 «Парпом»

Следующим важным событием жизни Мимозы стала её свадьба.

Когда она рассказывала о свадьбе, мы сидели у меня в комнате, где вдоль стены стояло несколько книжных шкафов.

— Я тебе покажу, какого цвета были мои сари, — сказала Мимоза, поднимаясь и направляясь к одному из них. — У меня было одно такое, — она указала на «Гарибальди» Тревельяна (в ярко-красном переплёте), — и ещё такое, — «Теннисон и его друзья» (в ярко-зелёном), — и вот такое, — на этот раз она показала на «Христианских мучеников Китая в 1900-х годах» в жёлто-оранжевой обложке. После длительных поисков и хождения от одного шкафа к другому мы обнаружили киплинговского «Кима» (малинового цвета) и «Жизнь лорда Кельвина» (глиняно-коричневого), которые вполне её удовлетворили.

Ещё на ней было множество украшений. Её медные ожерелья и браслеты были самой наилучшей выделки. Обо всём этом заблаговременно позаботился отец. В тот длинный, тёплый день первые лучи солнца застали её у колодца. Чёрные волосы были гладко расчёсаны на ровный пробор, и в своих многоцветных сари и блестящих украшениях она ещё больше напоминала диковинную птицу в пёстром оперении. Наверное, когда она, семнадцатилетняя невеста, стояла тогда у воды, восходящее солнце с радостью освещало её, любуясь прелестной картиной: юная девушка возле древнего тёмно-серого колодца на фоне чистого, бескрайнего неба.

Но скоро на ухо ошеломлённой Мимозе начали нашёптывать, что всё совсем не так радужно, как кажется. У них в доме совсем не было денег.

Это была правда. По наущению старшего брата, хитрого, бессовестного мошенника, её муж обманул свою будущую тёщу. Оказалось, что у него нет никакой земли. Но ещё хуже было то, что он по уши завяз в долгах.

В семье Мимозы было принято, что перед свадьбой жених должен преподнести невесте солидный надел земли. Жених Мимозы выполнил это условие. Правда, больше у него не было вообще ничего, но, конечно же, мать Мимозы и знать об этом не знала.

Мимоза решила поговорить с мужем. Он боготворил землю, по которой она ступала (кстати, это её собственное выражение; удивительно, как соприкасаются порой языки разных народов!). Когда он был с ней, она могла убедить его в чём угодно. Беда в том, что чаще всего он, как нитка за иголкой, ходил за старшим братом, который цепко держал его в своих руках. Однако Мимоза была женщиной решительной и не собиралась молчать. «Я не смогу спокойно спать, пока мы не выплатим все долги до последнего фартинга».

Но это же глупо! Почему нельзя спокойно спать? Что за муха её укусила? Поведение Мимозы было прямо-таки скандальным, а её муж терпеть не мог скандалов и неприятных потрясений.

Хотя какое-то время после свадьбы никто ничего не говорил, соседи не забыли, что Мимоза не поклоняется привычным богам. Тут уж точно беды не миновать, пророчили они. Глядишь, из-за этого вся их семейная жизнь будет несчастливой. «Парпом», — говорили они. «Посмотрим!» Они причудливо складывали руки ладонями вверх, так, что словами не опишешь, и размахивали ими взад-вперёд, как будто отгоняя от себя неминуемое несчастье. «Парпом. Да-да, Парпом!»

Тогда на помощь снова пришёл услужливый старший брат. Если Мимозе так уж хочется расплатиться с долгами, надо сделать вот что. Пусть она продаст свой свадебный подарок, надел земли, отписанный на её имя. Мимоза с радостью согласилась, и сделка состоялась. Добрый брат помог оформить все бумаги и неплохо на этом поживился.

Но как им теперь жить, без земли?

Мимоза снова пошла к мужу, и её слова прозвучали для него, как гром среди ясного неба.

— Давай пойдём работать! — сказала она.

В ушах у него противно зазвенело. Он ошеломленно смотрел на неё печальными, но восхищёнными глазами. Ибо жена его была прекрасна. Живое, энергичное личико, золотые украшения, маленькие, изящные руки и ноги. Над локтями и на щиколотках у неё красовались серебряные браслеты с крошечными колокольчиками, хрустально звеневшими при каждом движении. Да, она прелестна, в этом ей не откажешь.

Но этот цветок услады, его милая жёнушка, ведёт себя совершенно не так, как все остальные. Что же делать? Даже в самом невероятном кошмаре он и представить себе не мог подобной дикости! Работать! Она что, в самом деле сказала: «Пойдём работать»? Но он никогда в жизни ничем таким не занимался, даже и не думал о том, чтобы трудиться своими руками.

Подумаешь, долги! Разве у них не будет сыновей, которые потом заплатят всё сполна? Проценты… Да, это досадная мысль, но ничего, пусть себе копятся! Будь как будет. Надо оставить всё, как есть. До сих пор именно так он и поступал. Теперь же он весьма неохотно расставался с почётным и славным бременем своих долгов (ведь разве вам не известно, что если у человека нет долгов, это значит, что никто ему не доверяет и не желает ссужать деньгами, потому что он — всего-навсего мелкая сошка, не стоящая внимания?). Новое предложение жены неприятно поразило его. Лучше уж опять залезть в долги! Но он согласился. Хорошо, они пойдут работать.

Один из зятьёв предложил заняться торговлей. Что ж, это годится! Сидишь себе возле прилавка на базаре, в ряду со всеми остальными, и ждёшь покупателей. А лучше всего торговать солью: легко хранить, легко взвешивать. И он согласился.

Но даже для того, чтобы открыть соляную лавку, были нужны деньги, и старший брат снова с превеликой готовностью взялся им помочь. У него возникла блестящая идея. У молодых ещё остались свадебные украшения Мимозы, её приданое, за долгие годы накопленное бережливым отцом. Особенно большое золотое ожерелье, самое ценное из всех драгоценностей. Надо всё это продать и на вырученные деньги закупить соли. Ради того, чтобы начать честную жизнь, Мимоза отдала всё своё имущество.

Они потеряли всё до последнего камешка. У брата было припасено много хитрых уловок, чтобы сокровище не вернулось к своим владельцам. И Мимоза ничего не могла сделать.

У них не осталось почти ничего, что можно было бы продать. То немногое, что ей удалось сохранить, Мимоза собрала и отнесла к матери, потому что ни мужу, ни зятю уже нельзя было доверять. За это мать обещала каждый месяц давать ей немного денег. Но когда пришёл назначенный срок, она отказалась выполнить своё обещание:

— Ты же сама отдала мужу своё приданое! Даже золотое ожерелье! Ты недостойная дочь и не получишь от меня никаких денег! Пусть тебе помогает твой Бог!

Об этом услышали соседи и многозначительно улыбнулись: «Мы же говорили — Парпом!»

Глава 6 "На Тебя я не сержусь"

Когда Мимоза пошла далеко в поле. На руках она несла своего первенца, ибо удар настиг её в час слабости. Она ничего не знала об Агари*, но горе вело Мимозу по её стопам. Она увязала сына в полотняную люльку и подвесила к ветке акации. Минуту или две она легонько покачивала малыша, пока тот не заснул, а потом оставила его, отошла в сторону, села и возопила к Господу.

Никто не учил её молиться. Она успела услышать только одну молитву, когда перед тем, как попрощаться, мы просили Господа, чтобы Он хранил её Своей любовью. В тамильском языке есть целых четыре личных местоимения второго лица. Есть «ты», с помощью которого старшие обращаются к младшим, а начальники к подчинённым. Есть ещё одно «ты», немножко более почтительное. Есть «Ты», с помощью которого ребёнок обычно обращается к отцу. И есть высокое, почтительное «Вы», встречающееся в таких фразах, как «Ваша честь» или «Ваше превосходительство». Классическая тамильская поэзия изумительно тонко чувствует вечные ценности и, говоря о Божестве, всегда употребляет самое низкое «ты» — ведь всё Божественное превосходит убогие земные титулы и почести. Христиане обычно обращаются к Богу с помощью второй, несколько более почтительной формы того же самого «ты».

Мимоза ничего не знала о классической литературе и не знала, как принято молиться среди христиан. Не задумываясь, она выбрала то слово, с которым обратилась бы к своему отцу. Она выбрала «Ты».

* См. Бытие гл. 16 и 21. Египтянка Агарь была служанкой Сарры, которую она, будучи бездетной, сама отдала своему мужу Аврааму, чтобы тот прижил с ней сына. Много лет спустя, когда у Сарры уже родился Исаак, она рассердилась на Агарь и её сына Измаила и упросила Авраама выгнать служанку прочь. Агарь ушла с сыном в пустыню и уже думала, что им предстоит умереть от голода и жажды, но Бог услышал её вопль и спас их от смерти, приведя к оказавшемуся неподалёку колодцу.

— Боже, — сказала она вслух, и ей показалось, что её слова поднимаются в прозрачном голубом воздухе. — Боже, меня обманул муж, меня обманул зять, даже мать моя меня обманула! Но Ты не обманешь меня.

Потом она немного помолчала, глядя вверх, и протянула к небу руки:

— Да, все они обманули меня, но на Тебя я не сержусь. Всё, что Ты делаешь, — хорошо. Что бы я делала без Тебя? Ты даёшь здоровье, силы, желание работать. А разве всё это не лучше, чем богатства или людская помощь?

Она снова немножко помолчала, как бы ожидая чего-то.

Потом, стоя на коленях посреди поля, она взяла в руку свободный конец своего сари и расстелила его перед Господом. Наверное, когда-то Руфь точно так же держала перед Воозом край своего платья, пока он насыпал ей в подол шесть мер ячменя. Так на Востоке женщина выражает самую преданную любовь и смиренное ожидание: «Ибо Он сказал: не ходи… с пустыми руками»*. Так и Мимоза склонилась перед Господом: «Ты не обманешь меня!»

Солнце припекало ей голову, вокруг неё юные ростки хлопка изнеможённо опустили свои мягкие зелёные листочки, но Мимоза продолжала стоять на коленях, не замечая ничего, держа край сари перед своим Богом. «Во мне нет ничего, одна пустота. Господи, наполни меня!»

Она не знала ни одной строчки Писания, и Дух не мог извлечь из её памяти ни одного слова из главной Книги на земле, чтобы этим словом обратиться к ней. Но возможности Господа бесконечны, и Мимоза вдруг вспомнила мудрые слова, сказанные когда-то отцом: «Посадивший дерево непременно польёт его». Да, Бог — это небесный Садовник. Если уж Он посадил деревце, разве Он не будет его поливать? Она выпустила из руки сари и встала.

Что было дальше? Может быть, как и в той, древней истории, Бог открыл ей глаза, она увидела колодец и напилась из него? Внезапно усталость её исчезла. Она почувствовала себя бодрой, полной новых сил. Он услышал, её Бог услышал! Ей не надо бороться с жизнью в одиночку, своими силами, то и дело впадая в отчаяние. У неё есть Бог. «Ах, что бы я делала без Тебя?» Эти слова прозвучали, как ликующая песня победы. Мимоза сложила руки и слегка поклонилась, как делают все индийцы, завершая молитву этим своеобразным «Аминь». Она постояла минутку со склонённой головой, вбирая в себя сладость Божьего утешения. Потом она вернулась к дереву, где лёгкий ветерок покачивал её сынишку, отвязала колыбель от ветки, перекинула тонкую ткань через плечо и зашагала домой, исполненная покоя, превосходящего всякое разумение.

Глава 7 Тулази

У Мимозы появилась смелая мысль. К западу от деревни простирались хлопковые поля, когда-то принадлежавшие её семье. Некоторыми из них до сих пор владели её родственники. Она пойдёт и станет работать, как обыкновенный кули**, чтобы зарабатывать деньги и кормить мужа и сына. Так она и сделала. И под солнцем, и на ветру (что, кстати, гораздо труднее) она трудилась в душных двориках, куда кипами сбрасывали собранный хлопок, который нужно было чесать, и где в воздухе целыми днями носились бесчисленные пушинки, забиравшиеся в нос и горло и мешавшие дышать. Десять минут в таком дворике — и работник пулей вылетает вон, откашливаясь и отплёвываясь от удушья. Мимоза же провела там целую вечность таких минут.

Глава 8 Майил, Маленький Павлин

Её второй сынишка был таким прелестным, что она назвала его Майилом, Маленьким Павлином. Индийцы, обожающие пёстрые, многоцветные наряды, совсем не связывают образ этой великолепной птицы с человеческим чванством и тщеславием, так что, глядя на Маленького Павлина, Мимоза лишь любовалась его красотой и радовалась ей. Ещё она называла его своим золотым мальчиком и почти ничуть не преувеличивала, потому что кожу такого младенца вряд ли можно назвать просто смуглой. Она вся пронизана тёплым светом, как лучом солнца, высвечивающим коричневые камни под водой. А глаза с длинными загнутыми ресницами, а крошечный алый ротик! — так много радостей сразу, и каждая приводила счастливую мать в неописуемый восторг.

Что ей теперь до всеобщего презрения? Всё это сущие пустяки! Шесть блаженных месяцев она вскармливала своё маленькое сокровище, унося его с собой в поле, подвешивая к ветке дерева, время от времени отрываясь от работы и снова подходя к нему. Свежий воздух шёл малышу на пользу, и с каждым днём он становился всё прелестнее.

Потом начался сезон дождей, и она больше не могла брать сынишку с собой. Её первенцу, Царевичу, было уже два с половиной года. Утром она наскоро хлопотала по дому, а затем подвешивала люльку Майила к потолку, привязывала к ней верёвку, на пол бросала подушку, ставила перед ней плошку с рисом и говорила Царевичу: «Садись, сынок, сюда. Вот тебе рис, кушай, когда проголодаешься. А если твой братишка заплачет, вот тебе верёвка: потяни её туда-сюда, покачай его, пока он не угомонится. Будь хорошим послушным мальчиком, покуда я не вернусь».

С тяжёлым сердцем (но что ещё ей было делать?) она уходила на поле и трудилась там с девяти утра до шести вечера, оставив дома двоих детей и наказав старшему сынишке, которому не было ещё и трёх лет, заботиться о полугодовалом малыше.

Уставшая, вымокшая насквозь, она возвращалась домой на закате и шла прямо к своему несчастному грудничку. За восемь долгих часов без еды и питья он совсем изнемогал от плача и голода, и Мимоза нежно прижимала его к груди, роняя горькие слёзы на его личико, стараясь успокоить его и дать ему всё, чего он был лишён с самого утра. Так продолжалось каждый день, пока не кончились дожди. Ни один из родственников, ни одна соседка не предложила ей посидеть с детьми, пока её нет.

Но это не казалось Мимозе странным. «А чего вы хотите? Я же не была настоящей индусской женщиной и не следовала Великому пути!» Этого объяснения было вполне достаточно. Почему кто-то должен был ей помогать? Она была не такая, как они. И терпение на её лице было похоже на вечернее спокойствие гор, когда нависающие над ними облака делают красоту долины и ущелий ещё более пронзительной и глубокой.

Маленький Майил так никогда и не оправился от этих долгих дней без материнской ласки и заботы. Он оставался хрупким и болезненным, как цветок, родившийся во время засухи. Каким-то чудом этот цветочек пробивается на свет сквозь раскалённую корку красной земли, но вид у него совсем не такой, как у крепкого, сильного ростка, напоенного дождевой влагой. Майил был высоким, худеньким, а его большие глаза сверкали, как звёзды. Он ни на минуту не отходил от матери, а когда ей надо было уходить, с жалобным плачем цеплялся за её одежду, да и она сама боялась расстаться с ним даже на час. Когда он подрос, то усаживался возле неё, пока она готовила, и часами спокойно играл, крепко зажав в ладошке край её сари.

Но он был весёлым, как птенчик, и без устали распевал песенки, которые сочинял на ходу.

— Мама, какой у нас сегодня рис, — спрашивал он. Мимо; отвечала, и он тут же принимался мурлыкать себе под нос очередную песенку на придуманную им самим мелодию.

— О чём ты поёшь, Маленький Павлин? — спрашивала она

— Пою песенку про рис, — отвечал он.

Потом он подбирал три камушка, похожих на три огромных булыжника в очаге, и деловито укладывал на них какой-нибудь черепок.

— Видишь, я тоже варю рис. Раздуваю огонь, наливаю в горшок воды, засыпаю рис. Смотри, я варю рис и пою ему песенку!

Так он играл и напевал, счастливый от того, что может слышать голос матери. «Без меня, — говорила Мимоза, — он вообще не находил себе места».

Ходить он научился не скоро. Кто-то предложил закопать его маленькие ножки в землю, как два деревца. «Закопайте их поглубже. Выройте две ямы по колено, поставьте его туда и потом хорошенько утрамбуйте землю. Тогда он вынужден будет стоять; глядишь, и ходить научится поскорее».

Но этот способ показался Мимозе жестоким. Из каких-то старых досок она соорудила сынишке маленькую тележку, и, держась за её ручку, Майил научился-таки ходить.

Глава 9 Вооз*

Майил ещё не научился стоять на ногах, а у Мимозы уже появился третий сын, которому суждено было вырасти и стать настоящей радостью для своей матери и для всех вокруг. Назвали его Музыкой. * См. Книгу Руфь. Вооз был дальним родственником Руфи (вернее, её свекрови Ноемини), состоятельным и добросердечным человеком, который вовремя пришёл на помощь бедным женщинам.

Посмотришь на него сейчас — такого чувствительного, такого чистого душою, — и на ум немедленно приходят слова о том, что у каждого ребёнка есть свой ангел-хранитель. Но с самого младенчества его жизнь, как и у обоих его братишек, была нелёгкой. После родов мать его страшно ослабла и лежала дома совсем одна. Единственными её помощниками и сиделками были тогда Царевич, которому не было ещё и пяти лет, и муж, хоть и бесполезный, но всё же добрый человек, как раз тогда проводивший всё своё время дома.

Когда новорожденному исполнилось десять дней, Мимоза подозвала к себе мужа. А тот даже не заметил, что день ото дня их скудные запасы становятся всё меньше и меньше. Он передвигался по дому, как в дрёме, погружённый в свои мечтания. Но Мимозе было не до мечтаний. Она точно знала, сколько риса у них осталось. К этому времени она рассчитывала оправиться и снова взяться за работу, но даже стойкая воля, поддержавшая её во многих трудных испытаниях, не могла противиться этой неодолимой слабости, обрушившейся на неё.

— Я не могу идти в поле, — сказала она. — Но, может быть, ты сходишь в большой город у моря, — она назвала город, — и расскажешь моему младшему брату, как нам сейчас тяжело? Скажи ему, что я пока больна, но со временем непременно верну всё, что он даст. Попроси его одолжить нам две рупии, двух нам хватит.

Она отослала мужа в город.

Этот младший брат был человеком образованным, как и старший (о котором мы услышим чуть позже). Однажды во время каникул, которые он проводил в Донавуре, он заболел, и мы выхаживали его, не отходя от постели больного ни днём, ни ночью. Оба брата приняли крещение, но и тот, и другой, хотя и продолжали называть себя христианами, давным-давно вернулись к бесплодной шелухе пустых набожных разговоров.

Мимоза всё это знала. «Конечно, он ни разу не заговаривал со мной о том, во что когда-то уверовал, но не мог же он всё позабыть! Он непременно смилуется и поможет нам», — думала она. Он получил образование за счёт христиан, и теперь благодаря этому у него прекрасная работа и много денег. Неужели он пожалеет для неё две рупии? Она обязательно их вернёт; он же знает, что она всё вернёт!

Муж ушёл, а Мимоза начала думать. Раньше она ни у кого ничего не просила. В душу её закралось сомнение. Может, она совершила ошибку?

В дальнем конце их дома была кладовка. В ней не было ни одного окна, только дверь, выходящая на внутреннюю веранду. Там Мимоза хранила зерно, когда у неё было что хранить. Туда она уходила, чтобы помолиться и побыть в тишине, вдалеке от уличного шума.

Я услышала эту историю уже тогда, когда прошедшие годы несколько смягчили её. Но когда я спросила у Мимозы, что ещё было в этой кладовке, глаза её засияли счастливой улыбкой.

— Ничего, — ответила она. — Ничего, кроме пустых глиняных горшков. В тот день там не было ничего.

В тот день она медленно поднялась с подстилки и побрела в кладовку, держась рукой за стену, чтобы не упасть. Она взяла с собой новорождённого малыша и позвала туда же обоих мальчиков. Они перестали играть и побежали за ней. Затем она прикрыла дверь (не совсем плотно, чтобы ребятишки не испугались темноты), обняла их, прижала к себе и рассказала обо всём Отцу. Она призналась, что раньше никогда не делала ничего подобного. И если её просьба к брату останется без ответа, то она всё понимает — и знает, что Господь позаботится о ней как-то иначе. «И всё будет хорошо, Отец. Что бы Ты ни сделал, всё будет хорошо!»

Муж вернулся. Тридцать миль туда, тридцать миль обратно — и всё впустую, потому что денег он не принёс. «Нет, ответил ему младший брат, забыв милостивые и щедрые обычаи своей страны. — Она совсем больна. Где гарантия, что она поправится и снова начнёт работать, чтобы отдать мне долг?»

Тогда Мимоза снова взяла детишек и отправилась в кладовку. Горшки побольше стояли вдоль стены на полу, плошки поменьше были навалены в углу. «Это ничего, Отец, — сказала она. — Что бы Ты ни сделал, пусть так оно и будет!»

Но чем кормить детей? Она помолчала минутку и сказала так, чтобы дети слышали её: «Отец, я не верю, чтобы Ты мог оставить Своих малых деток без пищи, но похоже, что так и получается. Я не понимаю, почему так происходит, но пусть будет, как Ты хочешь». Затем она вывела ребятишек из пустой кладовки и плотно закрыла дверь.

Среди родных, на которых она трудилась, был один человек, связанный с ней таким же дальним родством, каким Руфь была связана с Воозом, когда отправилась подбирать зерно к нему на поля. К тому же, он был человеком добрым и справедливым. Он видел, как усердно Мимоза работает. Он знал, что в её руках любая работа спорится, трудится она честно и её не нужно погонять. И вот он пришёл к ней в дом спросить, когда она опять сможет вернуться к нему в работницы.

Мимоза сказала, что не знает, когда у неё снова достанет силы, чтобы возвратиться на поле.

— Тогда пошли своего мужа, — резонно ответил ей родственник. И уже собирался уходить, но заметил, каким худым и измождённым стало её лицо, и постепенно, слово за словом вытянул из неё всю правду.

— Такого быть не должно! Я этого не позволю! — воскликнул он. Вернувшись к себе домой, он тут же послал ей зерна на шесть дней, и этого подарка было достаточно, чтобы её убогий, ленивый муж устыдился и занялся-таки честным трудом. Этого подарка было достаточно для того, чтобы подбодрить душу жены, увидевшей в нём любящую руку своего Бога. Она снова отправилась с детьми в кладовку, в которой теперь было полным-полно зерна, и её благодарная вера озарила тёмную комнату ярким небесным светом.

Глава 10 "А всё потому, что она сожгла тулази"

Маленькому Майилу исполнилось три года, а его младший братишка, пухленький, пышущий здоровьем карапуз, только-только начал знакомиться со всеми домашними закоулками, неуверенно и нетерпеливо переступая по полу своими ножками. Однажды вечером, когда Мимоза была занята приготовлениями к ужину, она вдруг услышала истошный крик мужа и побежала к нему на веранду.

— Посмотри, посмотри скорей сюда! Мне в правую ногу, прямо в лодыжку вонзился огромный шип!

Но никакого шипа в ноге не было. Наверное, это была змея. Змеи тоже не было видно. Она ужалила человека и неслышно ускользнула в сумерки.

«Змея! Змея!» В Индии это восклицание, как никакое другое, немедленно собирает толпу народа. В мгновение ока дом наполнился людьми. Они сочувственно цокали языками, задавали участливые вопросы, разглагольствовали с умным видом и пророчествовали, что в дом Мимозы скоро придут смерть и погибель. Это была обычная толпа, разделяющая все соседские радости и усугубляющая любую сумятицу, но во всех словах и взглядах чувствовалось подлинное сострадание, подлинная печаль. Родственники причитали вслух, женщины рвали на себе волосы, стучали себя в грудь и яростно бились головами обо все твёрдые поверхности в доме. Все они уже считали мужа Мимозы мертвецом.

Подстёгнутый суматохой, змеиный яд «добрался до мозга», и вскоре укушенный катался по полу в агонии, крича, что «кости его раскалываются надвое», а хор соболезнующих голосов становился всё громче и усерднее. К тому времени улица тоже была полна народа, потому что половина деревни высыпала из своих домов, чтобы оплакать быстро приближающуюся смерть соседа.

Посреди этой суматохи Мимоза делала всё возможное, чтобы облегчить его боль, не обращая внимания на приглушённый шепоток, который змеиным шипом начал наполнять комнату: «Это всё она! Это из-за неё! Это она проглотила жизнь своего мужа! Она! Она! Разве это не она сожгла тулази?»

Со временем всеобщее возбуждение начало угасать, потому что муж Мимозы не умер, но неподвижно лежал на постели, мучаясь от дикой боли. Мимоза склонилась над несчастным и начала молиться, взывая к своему Богу, Богу богов. Она пошла в тёмную кладовку и там, в безмолвной мольбе, расстелила перед Господом подол своего сари. Она ухаживала за больным мужем, как только могла, ставя ему припарки из мелко нарубленной рисовой шелухи, приготавливая ему самую вкусную и любимую еду. Её нежное, преданное сердце исполнилось благодарной радости, когда опасность смерти наконец миновала. Но больной ослеп и потерял рассудок. На руках у смелой маленькой женщины остался слепой и безумный муж.

Глава 11 Семена веры

Именно тогда, в час отчаянной нужды, нежданно-негаданно к ней пришла помощь.

В деревне было несколько христианских семей, но они не обращали на Мимозу никакого внимания, потому что все, кроме одной, принадлежали к другой касте, да к тому же были христианами только по названию. Нам легко их осуждать и дивиться такому безразличию, но если бы они вмешались и начали помогать своей несчастной соседке, то уже не смогли бы мирно жить в этой деревне. Люди из касты Мимозы доставили бы им множество неприятностей. Только самая ревностная любовь не боится неурядиц и неудобств, а много ли такой любви отыщется на земле? Христианская семья, принадлежавшая к её касте, ничуть не скрывала, что исповедует эту религию лишь потому, что когда-то давно дедушка и бабушка примкнули к христианскому пути, и теперь, почитая традиции предков, все члены семейства продолжали считать себя христианами. Но между таким христианством и простым, чистым индуизмом почти нет границы, а если когда-то она и была, то сейчас оказалась настолько размытой, что через неё можно было вполне спокойно перейти, даже не заметив этого. Таким людям знакомство с искренне верующей и просвещённой Мимозой было бы совсем ни к чему.

Но та самая бабушка, которая когда-то первой обратилась к Христу, была ещё жива. Портрет таких, как она, раз и навсегда описан в стихотворении Фабера «Старый труженик»:

Беспамятный, убогий,

Давно не ходят ноги,

В нём пыл любви давно остыл,

Чего боялся, он забыл.

Зачем он нужен Богу?

Где слава, где награда

В его потухшем взгляде,

Как будто погружённом в сон?

Неужто Богу дорог он

И в нём Христа отрада?

Беспамятная, убогая, похожая, скорее не на человека, а на бессмысленную вещь… Наверное, постороннему взгляду старуха-индианка казалась именно такой, но Мимозе она явилась посланницей Самого Царя. Какое-то время она жила в другом месте и недавно вернулась в свою деревню, совсем дряхлая, поглупевшая, чудовищно невежественная. Она никогда не умела читать и либо давно позабыла те библейские истории, что когда-то знала, либо разучилась их рассказывать. Казалось, от неё ускользнуло даже имя Господа Иисуса Христа, и она говорила лишь о Боге — так, как обычно говорят о нём индусы. Но она помнила, что имя этого Бога означало «Отец», и сказала об этом Мимозе, для которой любое, самое коротенькое словечко было крошкой хлеба жизни.

— Он никогда не покинет тебя. Меня Он никогда не покидал. Размышляй о Нём, и Он не оставит тебя. На Небесах (здесь старая индианка употребила слово, означающее «Великое освобождение») не будет боли и страданий. Он возьмёт тебя туда. Своими чудесами Он будет показывать тебе дорогу, направлять тебя в большом и малом.

Она повторила эти слова ещё раз, как все старики:

— Твой Бог — это твой Отец. Своими чудесами Он будет показывать тебе дорогу, будет направлять тебя даже в самых малых и незначительных делах.

Вскоре она совсем потеряла память, и никто не знал, о чём она думает. Но, умирая, она «слышала, как поют ангелы».

Мимоза получила помощь ещё один раз.

В её деревне был особый дом, где христиане собирались на свои служения. В одной из его комнат громкоголосый учитель обучал детей из христианских семей. Он нараспев декламировал свой урок, дети подхватывали его слова, и их нестройный хор доносился до прохожих.

Однажды когда Мимоза проходила мимо, она вдруг услышала, как дети с учителем нараспев читают какой-то стих:

Не втирай себе в лоб священный пепел,

Не тряси перед идолами спутанными волосами.

Похвала бахвалящегося — как змеиное жало.

Когда Грядущий Царь явится на землю, чтобы судить народы,

Он не примет никаких оправданий.

Скорее всего, учитель соединил эти обрывки фраз не по значению, но из-за того, как красиво они звучали по-тамильски. Однако Мимоза ухватила их главный смысл, а остальное не имело значения. Пепел Шивы, спутанные, свалявшиеся волосы преданного поклонника, распущенные перед богами, горделивое бахвальство, не выдерживающее пристального взгляда Грядущего Царя (кстати, это имя Бога было для неё новым) — всё это навело её на неожиданную мысль. Должно быть, её Господь снова вернётся в мир. Какая поразительная новость!

Все семена веры, перепавшие Мимозе, можно без труда собрать в кулачке новорождённого младенца. Их можно буквально пересчитать по пальцам, так их было мало: всего девять. То, что Бог есть; что Он любит и направляет её; что Он Бог богов и посему всемогущ; что Он слушает, когда мы молимся; что мы можем считать Его своим Отцом и что «посадивший деревце непременно его польёт». Что Место Великого Освобождения гораздо лучше нашего мира, потому что там нет боли и страданий, и что Господь, когда-то живший на земле, вернётся сюда снова. Кроме того она услышала, что «однажды, в последние дни» будет великий суд, на котором всякие оправдания будут бессмысленны. Но это событие казалось ей слишком далёким и потому не занимало в её богословии почти никакого места.

О распятом Спасителе она ещё ничего не знала. За те несколько минут, что она провела с нами, мы только начали рассказывать ей о Нём и успели сказать ей лишь то, что Господь Бог любит её. Но она уже видела Его, не зная Его по имени. «Кто есть Господь, чтобы я могла уверовать в Него?» — спросила она. И Спаситель мира только было собрался ответить ей: «Это Я, Который говорит с тобою», как её подхватили и увезли прочь. Но что может помешать силе вездесущей Христовой любви? И способен ли кто измерить силу жизни в простом рисовом семени? Разрежьте ножом одно из этих семян, и вы увидите, что всё будущее растение заключено в его гладкую оболочку цвета слоновой кости. Посмотрите, как в эту крошечную капсулу упаковано всё необходимое для жизни и роста. Посмотрите, подивитесь и поклонитесь за это Богу.

За годы работы в Индии нам довелось услышать и увидеть множество историй. Ни одна не пристыдила нас так, как история маленькой и хрупкой Мимозы, особенно когда мы вспоминали о своих маловерных страхах за её судьбу. И никакая другая история не возносила нас на такие высоты поклонения, восхищения и безмолвного благоговейного восторга.

Глава 12 Яркие цвета на сером фоне

Пока в жизни Мимозы происходили все эти события, однажды вечером мы в Донавуре собрались вокруг полярископа, недавно приобретённого для нашего микроскопа. С помощью поляризатора, селенита и зеркальца мы с радостью пробовали всевозможные сочетания. Игольчатый кристалл цианисто-платинового бария, похожий на распустившиеся павлиньи перья; листочек папоротника, представший взору как сказочный рог изобилия; маленькое колючее чудо рыбьей чешуйки — всё это и десятки других вещиц не давали нам отойти от микроскопа. Когда голубые, тёмно-синие и лиловые оттенки уступили место серо-голубому цвету молнии-зарницы, мы решили, что фоном для него должен стать сине-фиолетовый индиго грозовой тучи, а для переливчатого опала морской раковины, такого волшебного и неземного, что искать его нужно не на земле, а где-нибудь в воде или в воздухе, как нельзя лучше подходил берилловый цвет моря. Так мы сидели и экспериментировали, пока не подобрали самый подходящий фон для каждого из наших маленьких чудес. Труднее всего было добиться именно того оттенка, который хотелось получить.

Помню, как мы обрадовались, отыскав безупречное сочетание пронзительного синего цвета и коричневого фона, напоминающего древесную кору. Кстати, в полярископе цвета никогда не бывают плоскими; они объёмные и округлые, как крохотная атмосфера. Маленькие шипы на рыбьей чешуйке превратились в сияющие трёхгранные кинжалы, на их гладко-полированной поверхности играли радужные отблески и ни один перламутровый оттенок не исчез, когда одна из наших девчушек, прыгая от радостного нетерпения, нечаянно сдвинула инструмент и сбила нужную настройку.

Мы попытались было снова найти то безупречное сочетание, но не смогли, потому что слишком плохо знали законы света. А может, в этом было виновато заходящее солнце, к вечеру утратившее свои прохладные оттенки и теперь лишь багрово пламенеющее на горизонте? Как бы там ни было, пока через несколько дней мы не нашли его снова, нам казалось, что мы потеряли некое маленькое зримое созвучие, прелестное и всё время ускользающее от слуха и взора. Казалось, вот оно, совсем рядом, стоит лишь на волосок повернуть колесико — но мы никак не могли его поймать. Ах, если бы мы знали законы света, если бы могли удержать заходящее солнце, то, конечно, сразу отыскали бы нужный оттенок!

У каждого из нас есть свои маленькие, тайные окна, из которых мы смотрим на великие дела мира. В тот день крохотное чистое окошечко полярископа помогло нам вглядеться в неведомые доселе миры цвета. Ах, если бы можно было взять какой-нибудь небесный полярископ и с его помощью прочесть (как, наверное, читают ангелы) смысл того или иного фона для цветов и красок нашей жизни! Правда, тогда мы лишились бы благословения тех, кто верует даже тогда, когда не видит.

Мне трудно представить себя в такой ситуации, где моя вера осталась бы без единой опоры, без помощи и поддержки, без единого слова Писания, без этих удивительных образов и наглядных картинок. Но если вы хотите по-настоящему понять эту историю, а не просто прочесть её залпом и тут же о ней позабыть, вам придётся приложить к ней свой ум и воображение. Мимоза оказалась совершенно одна среди своих соотечественников. Её очаровала красота, которую она даже не могла им показать. Вокруг неё были опалённые солнцем улицы, крохотные душные домишки, любопытные, но недружелюбные лица, тяжкая, изматывающая работа. Но рядом с ней по этим улицам всё время шёл Тот, Кого, казалось, она вот-вот должна была поймать взглядом. Она знала: всё, что Он делает в её жизни, — это хорошо. Разве Он не всемогущ? Разве не может устроить всё так, как надо? Разве Он не показал ей уже тысячу раз, что любит её, пусть даже никто другой не замечает этих чудесных тайных знамений? Неужели она сама, обыкновенная земная мать, отказала бы своему сынишке в чём-то добром и хорошем, будучи в силах дать ему это хорошее и доброе? И Он тоже никогда ей не откажет!

Вот так, ступая по камням, лежащим на дне ручья, разделяющего духовное и материальное, Мимоза оказалась в таком месте, где уже ничто не могло её поколебать. Её не смущали странные цвета, полыхавшие на фоне её жизни. Именно это она хотела сказать, когда, не прося о безоблачных днях, преданно смотрела на серые небеса, избитые ветром и дождём, и говорила: «Я не сержусь на Тебя». Она действительно не сердилась, нет! Даже тогда, когда её несчастный муж неподвижно лежал в доме, ослепший и потерявший рассудок, а соседи показывали на неё пальцем и качали головой: «Мы же говорили парпом!»

Глава 13 Золотой сосуд с манной

Ближайшая лечебница для душевнобольных находилась за 500 миль, но даже если бы до неё было не 500, а 5000 миль, для Мимозы не было ровно никакой разницы. Прежде чем принять пациента, больницы требуют исполнения множества предварительных формальностей. Мимоза ничего об этом не знала, как, наверное, не знала о том, что на свете вообще существуют лечебницы для душевнобольных. По её собственным словам, она пережила эти месяцы, крепко сжимая в руке подол своего сари. Эти простые слова повествуют о долгих днях непрестанной безмолвной молитвы и веры в то, что помощь скоро придёт. Мимоза не пыталась проникнуть за завесу сокровенной тайны, над которой человечество бьётся с самого начала, а просто принимала всё как благую Божью волю, какими бы непонятными ей ни казались Его пути. Всё было «хорошо». Правда, она усиленно молила Господа о том, чтобы Он всё же вернул мужу рассудок, потому что безумный слепой может быть очень опасен.

Постепенно рассудок действительно вернулся к нему, и глаза потихоньку тоже начали прозревать. «Никто нам не помогал, никаких лекарств у нас тоже не было, и денег на лекарства тоже. Только Бог мог исцелить его». И Мимоза отослала благодарственное пожертвование в христианскую церковь, где о ней ничего не знали.

Мы тоже ничего о ней не знали. Все эти годы родные не позволяли Звёздочке и Мимозе видеться. Мимозе ни разу не разрешили съездить к нам вместе с другими сестрами, которые изредка навещали Донавур. Звёздочке тоже ничего про неё не рассказывали. Наконец, каким-то образом Звёздочка узнала про беду младшей сестры и страстно захотела как-то с ней связаться. Но как? Читать Мимоза не умела. На словах ей вряд ли что-то передадут. Поразмыслив немного, Звёздочка всё же решила написать. «Господи, Бог живой, расположи чьё-нибудь сердце на то, чтобы прочитать Мимозе моё письмо!» — молилась она, водя пером по бумаге, и верила, что так оно и будет.

Так оно и было. Письмо благополучно добралось до дома Мимозы, и двоюродный брат специально пришёл к ней, чтобы прочесть его вслух.

Она слушала, трепеща от радости. Звёздочка писала ей как своей духовной сестре, как одна верующая другой, любящей того же Господа. Звёздочка сама не понимала, что побудило её написать именно так. Ведь она полагала, что Мимоза продолжает следовать индуистскому пути веры. Тем не менее, она открыла двадцать шестой псалом и выписала оттуда целую строчку: «Ибо отец мой и мать моя оставили меня, но Господь примет меня».

Как странно, что одни и те же слова, которые для одного становятся самим трепетанием жизни, другому кажутся лишь пустым прахом. Двоюродный брат равнодушно читал письмо, по-индийски монотонно и распевно произнося непонятные фразы. Но для Мимозы каждая строчка была подобна золотой монете, и она с жадностью впитывала в себя драгоценные слова, желая слушать их снова и снова. Правда, золотые монеты — это не слишком удачное сравнение. Хотя Мимозе редко приходилось держать их в руках, она не задумываясь высыпала бы на пол полные пригоршни золота в уплату за те несколько слов, которые слышала сейчас.

Когда брат закончил читать, Мимоза взяла своё первое в жизни письмо, с глубочайшим почтением прикоснулась им к своим глазам, тщательно свернула его и спрятала в шкатулку, где хранилась её единственная ценность, бумага на дом. Наверное, сейчас она вспомнила бы о золотом сосуде с манной, хранившемся в ковчеге завета, обитом золотыми пластинами, — если бы когда-нибудь о нём слышала*. Потом всякий раз, когда горькие тучи беды надвигались на Мимозу и ей особенно нужна была

хоть какая-нибудь помощь, она открывала шкатулку, доставала оттуда письмо, тонкими пальцами разглаживала странички и пыталась припомнить написанные на них слова. Иногда, если двоюродный брат (кстати, довольно дружелюбный и приветливый) был дома, она просила его снова прочесть ей письмо, и небесная манна подкрепляла её и давала силы идти дальше. Но этому брату ни разу не пришло в голову написать ответ и дать нам знать, как дела у самой Мимозы, а она даже представить себе не могла, что такое возможно. Поэтому мы ещё долго не знали про неё абсолютно ничего

* Речь идёт о ковчеге завета, главной святыне еврейского народа. Ковчег стоял в особом месте скинии или храма, в Святом Святых, и его осеняло присутствие Самого Бога. В нём хранились скрижали с Десятью заповедями, золотой сосуд с манной небесной и расцветший жезл Аарона. См.: Исх. 25, Числ. 17, Втор. 10, Евр. 9:4.

Глава 14 Удар ножом

Медленно тянулись бесконечные, тягучие месяцы. Мимоза была вынуждена работать; иначе ей нечем было бы кормить семью. Каждое утро она рукой приглаживала волосы (потому что после рождения первенца индийской женщине перед выходом на улицу не дозволяется ни причёсываться, ни, как прежде, надевать на запястья и щиколотки миленькие, легкомысленные браслеты с бубенчиками), выходила в поле и работала. Муж её поленом лежал дома, и его тоже нужно было кормить. Царевича уже можно было оставлять одного без присмотра, и он даже приглядывал за младшими братишками в те дни, когда мать не могла брать их с собой.

Однажды братья Мимозы приехали навестить одну из её старших сестёр, которая была вдовой и жила неподалёку. Они взяли с собой Майила, чтобы тот денёк побыл с ними.

Вечером Мимоза вернулась с поля и собиралась уже, как обычно, приняться за приготовление ужина, как вдруг глубоко в сердце, «вот тут, — и она показала нам то место, где почувствовала боль, — как будто кто-то приставил к груди кончик ножа и колол, колол, колол меня прямо в сердце» — она услышала беспокойные слова: «Сначала иди и забери Майила! Иди и забери Майила!» Она повиновалась. Как на крыльях, она полетела к соседнему дому, рывком распахнула дверь и застала шумную компанию за игрой в карты. В одно страшное, незабываемое мгновение, как в угаре, она увидела и услышала всё сразу: каждый жест игроков, полузакрытые глаза, раскачивающиеся фигуры, шлёпанье карт по столу и голоса переговаривающихся людей.

— Как вы можете играть, когда мой Маленький Павлин умирает? — выкрикнула она в негодовании, схватила сынишку, оцепеневшего от судороги, и побежала домой.

Что случилось с малышом, она так и не узнала. Если кто-то и знал, ей ничего не рассказали. 2 недели Майил стоял на краю могилы, но потом медленно развернулся и возвратился к матери.

Но пока он лежал при смерти, соседки, жалостливо смотревшие на невзгоды молодой матери, наперебой советовали ей принести жертву богам. «Всего пара кокосов и какой-нибудь маленький цыплёнок. Неужели ей и этого жалко?» Они рассказывали Мимозе о том, что будет, если она не принесёт положенной жертвы, Майил умрёт. Потом они смотрели, как она склоняется перед своим Богом, Богом незримым, Который, по её словам, был единственным истинным Богом. Но Он, должно быть, не слышит, а если слышит, то не особо беспокоится и не торопится ей помочь. Ведь Он, как и прежде, обитает высоко и далеко на небесах, и молитвам туда ни за что не добраться, пока (как говорили ей многочисленные доброжелатели) она не принесёт Ему жертвы и подарки.

Конечно, ни о каких врачах не могло быть и речи. В той части страны нет ни одной миссионерской больницы, ни одного места, где больному ребёнку могла быть оказана квалифицированная помощь, так что Мимозе даже не к кому было обратиться за советом. Её маленький Майил лежал на подстилке, засунув в рот два пальчика, как будто снова стал беспомощным грудничком и пытался хоть как-то себя утешить. А его мама, чьё сердце обливалось кровью от беспомощной любви, сидела рядом и смотрела, как ему становится всё хуже и хуже.

Мимоза знала, что без её работы они не выживут. Несколько раз во время болезни Майила она была вынуждена оставить его, чтобы пойти и раздобыть немного денег на еду. Без неё он метался по постели и безутешно плакал. Ах, если бы он поскорее поправился, она взяла бы его с собой! Как ужасно было оставлять его дома, зная, что целый день он будет мучиться и тосковать!

Тут-то и настал самый горький и трудный момент всей этой истории. Майил уже совсем было выздоровел, когда одна мудрая соседка посоветовала Мимозе растолочь в воде два утиных яйца и дать ему выпить — и тогда он немедленно встанет на ноги. Женщина говорила с таким уверенным и убеждённым видом, что Мимоза смиренно послушалась, купила на базаре яйца, смешала их с водой и дала Майилу, почти что ожидая, что стоит ему выпить волшебное средство, его худенькие ручки и ножки прямо на глазах начнут наливаться силой и здоровьем.

Но вместо этого Майила начало страшно тошнить. У него началась дизентерия. С каждым часом ему становилось всё хуже. И как раз тогда, когда муж её всё ещё лежал без движения, а маленький сынишка снова оказался под угрозой гибели, начались дожди. Прохудившаяся крыша начала подтекать, и, в конце концов, глиняные стены обвалились прямо внутрь дома, чуть не задавив их насмерть.

Мимоза не помнит, как ей помогли вытащить из-под развалин мужа. Под проливным дождём она отправилась на поиски пристанища, отыскала незанятый дом, но арендная плата за него оказалась слишком велика. Неподалёку был дом её овдовевшей сестры. Сестра не любила Мимозу, потому что та не следовала путям своих предков. Но опасаясь, что соседи начнут осуждать её за жестокость, если она не примет к себе сестру в таких отчаянных обстоятельствах, вдова пустила их всех к себе. Теперь кроме ежедневной работы Мимозе надо было ещё и отстраивать обвалившийся дом. Где-то она раздобыла несколько пальмовых листьев для крыши, постепенно, кусок за куском, подобрала упавшую глину и снова слепила стены. Но не успела она закончить, как на неё свалилось новое несчастье. Маленький Майил не выдержал потрясения развалившегося дома и простуды, начавшейся после нескольких часов под холодным дождём, и теперь даже глаза Мимозы, до сих пор не желавшие видеть и признавать страшную правду, наконец, увидели, что ему предстоит уйти.

Она взяла сынишку на руки. Мы знаем, какая она, и потому можем представить себе, как это было. Нет материнских глаз нежнее, чем были у неё тогда, нет других рук, которые были бы такими же ласковыми и смелыми.

— Сынок, — позвала она, — послушай! Я учила тебя молиться. Хочешь, я помолюсь, чтобы Господь избавил тебя от этих страданий? Давай помолимся Господу, — и она назвала Его тем же самым словом, которое перед смертью обронил её отец: Всевышний Бог.

Она начала молиться и сказала:

— Всё хорошо, Господи. Что бы Ты ни делал, всё хорошо. А Майил ничего не сказал и продолжал лежать, засунув в рот два пальчика. «Вот эти, — сказала Мимоза, касаясь своих пальцев, как будто это были пальчики Майила. — Когда он был совсем маленьким, то всегда засовывал их в рот, когда хотел к маме. Он так и сосал свои пальчики, когда Господь забрал его».

Глава 15 "Позаботься о моём дорогом птенчике"

По обычаю в доме собралась толпа народа. Мимозе мало кто сочувствовал. Кто станет сочувствовать матери, которая отказалась спасти собственного ребёнка? Женщины подобрее не хотели обвинять Мимозу вслух, но добры были далеко не все, и почти вся деревня была настроена против неё. Ведь это она сама сожгла когда-то тулази! Она сама отказалась от всех заклинаний и не стала приносить жертвы, даже зная, что они непременно вернут сыну здоровье, — и пальцем не пошевелила, чтобы умилостивить разгневанных богов! Пожалела разбить даже грошовый кокос перед жертвенником дьявола! Нечего и удивляться, что боги и бесы так на неё ополчились!

Горе тяжело переносить даже тогда, когда рядом с нами друзья, полные нежного сочувствия. Как же тяжко, должно быть, сносить его, когда человека окружают только язвительные уколы и попрёки!

В тот день, когда Майила не стало, женщины-соседки, осмелевшие при виде её молчаливой скорби, жестоко, без обиняков сказали ей, что в его смерти виновата только она сама:

— Так где же твой Бог? Неужели Он не услышал тебя? Или ты не знала, как молиться? — Они указали на маленькое мёртвое тельце. — Вот, значит, как ответил тебе твой Бог!

И тогда Мимоза заговорила.

— Бог дал мне моего мальчика. Бог его и забрал. Всё хорошо. — После долгих, бесплодных недель возле постели малыша она была совершенно разбита, и горе лишило её последних сил.

Когда она оставалась одна и ей не нужно было защищать доброе имя своего Бога от злобных нападок, её неотступно преследовал вопрос: почему Маленький Павлин не остался с ней? Пока однажды ей не пришло в голову, что Бог, должно быть, знал, что она, бедная, измученная мать, не сможет как следует позаботиться о таком чудесном ребёнке, и потому забрал его к Себе, чтобы заботиться о нём Самому. И она опять посмотрела вверх и произнесла прежние слова: «Я не сержусь на Тебя!»

Но слова утешения пришли только потом. А сейчас всё совершалось с такой ужасающей быстротой, что Мимоза не успела и оглянуться. Ей показалось, что умершего малыша буквально вырвали у неё из рук. Иногда в тропических странах — например, во время эпидемии холеры, когда всеобщая паника отменяет все обычные обряды, — совершенно здорового, полного сил человека вдруг схватывают судороги, на него тут же накидывается яростная болезнь, потом смерть, и всего через четыре коротких часа его тело хоронят или несут на костёр. Если умирает ребёнок, его тут же, не дав матери даже попрощаться с безжизненным тельцем, заворачивают в старую пелёнку, выносят из дома и сжигают.

«Но я похороню своего малыша не как индуса, а как сына живого Бога», — решила Мимоза, и ничто не могло поколебать её. Она не знала, что ожидает его теперь, потому что не была уверена, что ему разрешат поселиться на Небесах, в месте Великого Освобождения для всех христиан (ведь его отец не был христианином), но в то же время не хотела приговаривать своего сынишку на полную неопределённость, оставив его на милость туманных верований своего мужа. «Ведь я сама не ходила в церковь, так что кто бы меня послушал? У меня не было никакого права просить о чём-то ради сына, но сердце моё упорно настаивало: «Он будет похоронен по-христиански!» Поэтому для Майила не звучали трубные голоса морских раковин, и никто не ходил с рыданиями вокруг погребального костра. Его тельце посеяли в землю, как семя в чистом поле, чтобы оно ожидало воскресения из мёртвых, о котором его мать не знала абсолютно ничего. А люди сказали: «Она сошла с ума! Пусть себе делает, что хочет! Кому есть дело до поступков безумной женщины?»

— Улетел мой птенчик, — сказала Мимоза. Потом она подняла к небу сложенные ладони, как будто протягивая сынишку Богу, и проговорила: — Позаботься, пожалуйста, о моём дорогом мальчике!

Глава 16 Остриженные волосы

А Мимоза снова пошла домой, к мужу, который теперь уже выздоравливал, и продолжала преданно за ним ухаживать. Его волосы уже целый год никто не подстригал, не причёсывал и не мыл, потому что единственная капля масла или малейшее прикосновение гребня считались такими же опасными, как вода — которая, как известно всем, губительна при любой болезни. Густой, свалявшейся массой волосы разметались по всей подушке, и больному было тяжело и противно. Теперь он, пожалуй, готов был подстричься.

Но кто возьмётся за такую стрижку? Позвали местного цирюльника, но тот испугался. Стричь такие волосы — значит, накликать на себя беду. Мимоза взяла ножницы: «Тогда я сама его постригу. Пусть несчастье падёт на мою голову!» Стричь пришлось долго, на пальцах у неё появились мозоли, но, наконец, дело было сделано, и остриженные волосы отнесли в мусорную кучу. Сжигать их было опасно, соседи ни за что бы этого не позволили. Они и так-то были поражены. «Ну и жена», — бормотали они про себя и неодобрительно выворачивали руки ладонями в её сторону.

Но цирюльник не возражал, потому что ему всё равно заплатили. Мимоза отдала ему деньги, как будто он сам сделал всю работу, — целую рупию, драгоценную рупию. Ах, есть ли на свете люди щедрее самых неимущих бедняков?

Глава 17 Волшебное лекарство

Ибо к тому времени они совсем обеднели. Когда муж Мимозы поправился и родные предложили ему нетрудную работу, сама она была настолько истощена и измучена, что не могла больше выходить в поле, а потому настойчиво просила мужа принять их предложение. Он уже мог чуть-чуть видеть, и работа в самом деле не требовала от него больших усилий. От него требовалось лишь сопровождать одного из своих родственников во время его путешествия к одному из святых мест Южной Индии.

Это святое место оказалось воистину прекрасным. Из ущелья между высокими отвесными холмами дул свежий ветер, изо дня в день множество паломников купалось в большом водопаде, веруя, что его вода очистит их от всякого греха. Каждый день возле воды, глубоко в лесу, на нависшей горной круче или под брызгами водопада разыгрывались трогательные сцены. Наверное, в мире поклонения нет ничего другого, что так волновало бы сердце своей щемящей, наивной доверчивостью, как это простое омовение тела ради отпущения грехов человеческой души.

Муж Мимозы омывался вместе со всеми, но совершенно не думал о своих подлинных грехах. Мысль о них вообще никогда не приходила ему в голову. Вместе с остальными своими братьями он считал, что согрешить — значит оскверниться, прикоснуться к чему-то нечистому — например, к отверженному из касты Неприкасаемых, пусть даже человек протягивает ему руку из милости и сострадания. Его интересовало лишь невольное осквернение внешней стороны жизни, а не то, что называем грехом мы. И уж, конечно, он не думал считать грехом свою лень и пассивное себялюбие. Правда, изредка попадались и более просвещённые и возвышенные люди, но их было мало, «один на тысячу», как сказал один такой паломник, повсюду искавший подлинное прощение и очищение и, наконец, нашедший его.

В том году на поклонение в святое место приехал один именитый колдун, и именно он прописал мужу Мимозы волшебное лекарство. Он протянул ему пальмовый лист, в который было завёрнуто какое-то черное, липкое вещество, похожее на чернила.

— Выпей по одной трети этого лекарства сегодня, завтра и послезавтра, — велел он. — А потом сорок дней тебе надо питаться только едой, сваренной в новом глиняном горшке, и чтобы подавали её новым деревянным черпаком. На сороковой день к тебе вернётся зрение.

Так оно и случилось. Муж Мимозы вернулся домой совершено здоровым. Ни в какой другой стране внушение не обладает такой удивительной силой, как в Индии. И самовнушение тоже.

Глава 18 Талисман

Когда он вернулся домой, то только и говорил, что о волшебных свойствах чудесного лекарства. Соседи тоже не молчали. Им было что сказать Мимозе.

— Глупая ты, безрассудная женщина! Разве мы тебе не говорили, что все твои несчастья отступят, будь ты такой же мудрой, как твой муж? Посмотри, он совсем здоров! А твой Маленький Павлин? Где он? Вот если бы ты тогда была поумнее и послушалась нас, то он и сейчас сидел бы у тебя на руках! Только руки твои пусты! Глупая, безрассудная мать!

— Только жестокосердная женщина пожалеет денег и не принесёт жертвы, чтобы спасти умирающего ребёнка! Разве мы ей не говорили, чтобы она следовала обычаям своего рода?

Эти голоса неумолчно преследовали Мимозу, и она в усталом отчаянии опустила руки.

Потому что вокруг было множество людей гораздо мудрее её самой и её незадачливого супруга. Среди них были даже почтенные учёные мужи со степенями и званиями. И все они верили в талисманы и амулеты и другие волшебные средства, помогающие приворожить благосклонность судьбы.

Так было, так есть и сейчас. И свидетельство этому пришло по почте только сегодня утром в виде тоненького журнала в зелёной обложке под названием «Всемирно известный талисман». Вот и фотография внушительного особняка, в котором живёт изготовитель и хозяин чудодейственных амулетов. Рядом виднеется храм, прилепившийся к дому подобно преданному слуге. Тут же снимки верующих, приходящих за талисманами, а на остальных десяти страничках пестрят их письма. И это не стыдливые анонимные свидетельства, каких полно в западных журналах, а откровенные, подробные и очень интересные послания, подписанные полными именами авторов с указанием адреса.

Прочтите их, и вы услышите голоса бакалавров, судей, полицейских чиновников, адвокатов, начальников вокзалов, государственных служащих, врачей, священников, обычных горожан, обеспокоенных студентов — вернее, по большей части, успокоившихся студентов, потому что с волшебной силой талисмана самое жуткое экзаменационное испытание становится для них легче лёгкого. Все они выступают вперёд и, светясь от счастья, открыто повествуют о чуде, совершившемся в их жизни. Вот один хирург «не найдёт слов, чтобы по достоинству превознести неизменную силу талисмана, ибо он подобен благотворному бальзаму, исцеляющему сокрушённых». «Благодаря ему исполнилось моё заветное желание — служить достопочтенному магарадже Бахадуру. Я счастлив пребывать в благосклонности Его Высочества». Это написал адвокат Верховного суда страны, за фамилией которого тянется длинная цепочка английских букв, означающих высокие степени и почётные должности. И всё это благодаря талисману! Полицейский получает от правительства награду, студент, находящийся «в сложнейших обстоятельствах», успешно сдаёт экзамен по юриспруденции, ещё один студент поступает в Кембриджский университет, оказавшись первым в своей провинции по результатам вступительных испытаний, и ликующий выпускник-бакалавр тоже пишет с изъявлением благодарности. Десятки других людей в самых возвышенных выражениях свидетельствуют о благотворном действии талисмана. «Я провозглашаю его силу барабанной дробью», — пишет один из них. Ибо все безмерно благодарны за помощь и не страдают ложной стыдливостью. Да и чего тут стыдиться? Разве экзамены — это не хитроумные ловушки, через которые не проберёшься без особого везения и удачи?

«Я купил талисман для того, чтобы сдать вступительные экзамены, и не сомневаюсь, что именно благодаря его чудодейственной силе я сдал их просто блестяще». «Я успешно сдал предвыпускные экзамены, хотя и надеяться на это не смел. У меня нет слов, чтобы выразить, как мне помогла чудесная сила вашего прославленного талисмана!»

У бизнесменов дела быстро идут в гору, они начинают получать колоссальные прибыли. Неудачники, волей злой судьбы втянутые в судебную тяжбу, выигрывают свои процессы (интересно, что было бы, если бы и истец, и ответчик одновременно повесили себе на шею эти волшебные амулеты?). Талисман помогает сорвать огромный куш в лотерее; двадцать тысяч рупий свалились в руки тому, кто носит этот дивный амулет — который, более того, «своим божественным могуществом спас меня от смерти и не дал захлебнуться и утонуть. Даже мой друг, подаривший мне тот амулет, блестяще сдал все экзамены для поступления в Кембридж и получил аттестат с отличием». Перед чудодейственной силой талисмана меркнет даже непостижимое влияние звёзд и других небесных тел. «Я страдал оттого, что пребывал под несчастливой звездой; чёрное воздействие недружелюбных планет преследовало меня», но талисман избавил и от этого. Он «действовал наподобие гальванической батарейки, охраняя меня от вредного воздействия планет. Сила его изумительна. Он возвратил мне счастье и здоровье. Тело моё обрело небывалую красоту и гибкость». Личный врач двух хорошо известных магараджей (великих царей) рассказывает, что талисман действует, как магическое заклинание. Благодаря ему удалось спасти от смерти малыша того же возраста, что и Маленький Павлин. Ещё кто-то пишет просто: «Я был нездоров, и талисман исцелил меня. Я верю, в нём есть что-то такое, что уберегает человека и не даёт злым силам причинить ему вред». И так далее, и так далее.

Подобные голоса раздавались со всех сторон, и вокруг неё не было ничего такого, что дышало бы иным духом. Мимоза долго размышляла. Как мучительно пронзает сердце отчаянное «Если бы…»! Если бы я поступила иначе! Кому из нас неизвестны эти жгучие, острые терзания? Неужели она ошиблась? Неужели, отказавшись даже смотреть в сторону чудодейственных амулетов, она действительно собственными руками убила своего милого Маленького Павлина? Но Мимоза отвернулась от мучивших её сомнений; было слишком много всего такого, чего она не в силах была понять. Она знала одно: если её Бог — истинный Бог, то Он — Владыка всего. А значит, и талисманы, и амулеты тоже подвластны Его силе. Так зачем же тогда обращаться к ним, если можно напрямик пойти к Тому, Кто выше и больше всех на свете?

«Неужели я пойду за помощью к слуге, если можно обратиться к Господину всего дома? — спросила она себя. — Отче, я просто не знаю, что обо всём этом думать. Но, наверное, довольно и того, что я оставляю всё это в Твоих руках».

И, успокоившись, она продолжала жить дальше.

Глава 19 В доме друзей

Наконец, приободрившаяся Мимоза окрепла настолько, чтобы вновь отправиться на работу и возвратить своё утраченное (пусть и совсем небольшое) состояние. В Индии, когда человек заболевает, к нему тут же отовсюду стекаются родственники. Они остаются с больным день или два, а потом снова уходят, возвращаясь, если болезнь оказывается продолжительной. Они приходят, чтобы, как говорится, «справиться» о состоянии заболевшего, посочувствовать ему и дать полезные советы. Не придти было бы просто неприлично. Не придти — значит показать, что ты напрочь утратил всякое родственное чувство.

Смерть привлекает ещё большее скопление народу. В дом стекаются даже самые дальние родственники. И поскольку вместе с родителями приходят дети и всех гостей надо чем-то кормить, получается, что болезнь и смерть (как и свадебные празднества) — довольно дорогие удовольствия, подчистую опустошающие семейный кошель, особенно если он не слишком большой и не очень полный. Но ни одна хозяйка в Индии не может даже помыслить о том, чтобы не позаботиться о пище для всех гостей, пришедших навестить её дом. Это надо сделать любой ценой.

Для этого Мимозе пришлось продать всё, что можно было продать. Всё её имущество пошло на угощение для заботливых родственников. Нередко сама она оставалась голодной. То было трудное, скудное время.

Она постаралась как можно скорее вернуться на поля милосердного Вооза. Но выглядела она совершенно нищей — потому что была совершенно нищей. В ушах у неё не было золотых серёжек и украшений, на шее не сверкало ни одной цепочки, ни одного ожерелья. В Индии даже самые неимущие люди, принадлежащие к более-менее респектабельному семейству, ревностно оберегают это видимое свидетельство их состоятельности. Вот долги — это ерунда. Можно быть по уши в долгах и всё равно носить богатые украшения. Никто не придаёт этому значения, даже кредиторы. Можно даже просить милостыню с золотыми драгоценностями в ушах. Самое каменное сердце не сможет осудить вас и отказать в подаянии из-за такого пустяка! Но ходить без украшений — это настоящий позор и нестерпимое унижение.

Однако мы знаем, что о подобных вещах у Мимозы были самые необычные представления. Никто её не понимал. Она поступала так, как считала нужным, и потому продала те несколько украшений, что всё ещё оставались от приданого, щедро кормила толпы участливых гостей и при этом не залезла в долги. Когда у неё не осталось совсем ничего, умер сынишка её брата.

«Не ходи к ним», — сказал муж. Потому что ни сам брат, ни его жена не пришли навестить Мимозу, когда улетел её Маленький Павлин. На одно горькое мгновение её посетило страшное искушение послушаться мужа и отомстить за обиду. Но она отмела эту недобрую мысль и вместе с сыновьями отправилась в путь.

Печальное пиршество было в самом разгаре. Каждому гостю подносили большой, свежий лист бананового дерева, шелковистый, как богатый атлас, — лучше тарелки и не придумаешь! На нём возвышалась гора риса с самыми разными приправами. После еды лист сразу выбрасывают на кучу тлеющего мусора и никогда не используют дважды.

Когда во дворе появилась Мимоза без единого украшения, ведущая за руку сыновей, перед ней положили старый банановый лист, на котором уже ел кто-то из гостей. На листе лежала кучка риса, приправленного карри, должно быть, остатки от вчерашнего ужина.

Мимоза никак не могла поверить своим глазам. Она никогда ещё не видела, не слышала и представить себе не могла подобного унижения! Прикоснуться к листу, с которого ел другой человек, значит оскверниться; прикоснуться к объедкам — немыслимая мерзость и нечистота. Даже несмысленное дитя не станет так оскорблять своих приятелей. А предложить подобное гостю… Мимоза была поражена и сидела молча. Такие же листья положили и перед её сыновьями. Они поняли всю горечь унижения, и на глазах у них показались гневные слёзы.

И тогда их мама поняла, что делать. «Не плачьте, мальчики, — тихо проговорила она и нежно погладила по плечу возмущённых ребятишек, которые уже были готовы вскочить и навсегда покинуть негостеприимный дом. — Нам нужно быть терпеливыми и кроткими. Зачем расстраивать пиршество? Не будем ничего говорить; просто съедим то, что нам дали». И понизив голос, она прошептала: «Давайте примем даже это. Ведь ничего такого не произошло бы, если бы Господь этого не попустил».

Но на сердце у неё было горько и тяжело. Как только представилась возможность уйти, не вызвав скандала, они с мальчиками выскользнули за дверь и без остановки прошагали до дома целых пятнадцать миль. Мимоза боялась даже зайти к знакомым перекусить, чтобы пылающий внутри неё гнев не излился в словах, которые лучше оставить при себе. Придя домой, они тщательно вымылись, как будто пытаясь смыть даже воспоминания о том, что произошло, и все вместе сели ужинать. Трапеза их была скромной, но в доме царили любовь и нежная предупредительность, и мальчики, всё ещё кипевшие от уязвлённого самолюбия, наконец утешились.

Но муж всё-таки не удержался от упрёка: «Ведь говорил я тебе, не ходи туда!» Сердце Мимозы откликнулось на его слова горестным вздохом. И правда, лучше было бы не ходить!

Той ночью ей пришлось сражаться в одиночку.

Она прекрасно понимала, что означала эта грубость и все остальные оскорбления. Это было публичное унижение, непростительное с точки зрения обыкновенного индийца. Такое не забывается никогда. Не знаю, с чем это можно сравнить в нашей стране. Представьте, что на пышном банкете перед одним из гостей ставят тарелку с чужими объедками и кладут рядом грязную вилку и захватанный нож. Уже одно это просто неслыханно и невероятно грубо. Но здесь обида была ещё глубже, ещё больнее. Здесь ко всему прочему добавлялся ещё и религиозный подтекст. Ритуальное осквернение мерзко в глазах индийского народа. Мимоза задыхалась от слёз, вспоминая о своём маленьком Майиле, которого брат с невесткой даже не потрудились навестить, когда он лежал при смерти. Она пошла к ним, чтобы утешить их в такой же скорби, уже одним этим как бы говоря им: «Я прощаю вас. Давайте будем друзьями!» Они знали, что означает её приход, и вот как ей ответили.

Она вспомнила, как когда-то они отказались одолжить ей две рупии. Она давно простила и эту обиду. Но что толку прощать? Терзаясь до самой глубины души, она пылала от стыда, ещё и ещё раз переживая прошедший день в глухой темноте ночи. Неужели они поступили с ней так, потому что она не такая, как все, потому что она любит христианского Бога? Но ведь они и сами называют себя христианами! Так почему же они так унизили и оскорбили её?

Неужели это всё из-за того, что на ней не было украшений? Из-за того, что она не потрудилась даже занять несколько драгоценностей под залог? Все вокруг посчитали бы такой поступок простой вежливостью, но Мимозе это показалось бесчестным.

Христиане! Почему они так не похожи на своего Бога? Всего в пяти милях от того места, где она лежала сейчас в слезах, жил искренне верующий человек, пастор христианской церкви, милостивый ко всем вокруг и такой же кроткий и нежный, как его Господь. Тут же неподалёку жили, по меньшей мере, две или три женщины-христианки, которые непременно поделились бы с Мимозой Господней любовью, если бы она могла с ними познакомиться. Но все они были людьми другой касты и без приглашения не могли даже придти к ней в деревню. Она же ничего о них не знала, как и они ничего не знали о ней, ибо порой в доме самого ближнего к нам соседа кроется целый неведомый мир, и пять миль становятся бесконечным расстоянием. Мимоза помнила ту старуху-христианку, посланную к ней в дни нужды. Она воистину была для Мимозы как ангел Господень. Да, но неужели это и есть то, что тогда было ей обещано? «Он будет указывать тебе дорогу даже в самых малых и незначительных делах». Неужели это Он повёл её в тот бессердечный дом, где их так ужасно оскорбили? Перед её глазами вновь встала унизительная картина, и в сердце опять поднялась волна горячего, обжигающего стыда. Она стала посмешищем в доме собственного брата.

Ну почему, почему человеческие сердца бывают такими жестокими, такими недобрыми? До сегодняшнего дня она не испытывала такой дикой боли и обиды, и спокойная сдержанность, которую она так мучительно сохраняла всё утро и весь день, сломилась под грузом тяжкого горя, окатывающего её всё новыми и новыми волнами. «Объяли меня воды до души моей, бездна заключила меня; морскою травою обвита была голова моя»*. Знай она эти слова, они звучали бы сейчас в её сердце, полном тоски по потерянному сыну, обиды за нанесённое оскорбление и одиночества среди людей, которые не могли её понять. И теперь вдобавок ко всему этому она почувствовала, как внутри поднимается ещё одно новое страстное чувство. Что ей делать с этим пылающим гневом? Разве сердиться — это хорошо? Разве она не должна прощать обиды? Но как, как простить то, что произошло сегодня?

Наконец — неожиданно и внезапно — она вспомнила своего Господа.

Я вспомнил о Тебе — и позабыл

Всё, что мне душу горестно теснило.

Как будто в мире только Ты один,

А горе и тревоги отступили.

Кругом, везде я видел лишь Тебя,

К Тебе прильнул в немыслимом блаженстве,

И на Твоё взирая совершенство,

Забыл тоску, терзавшую меня,

Затих и погрузился в тишину…

* Иона 2:6

Да, это так, это правда! Всякий, кому известно это утешение, может подтвердить, что так оно и есть. Ведь Его тоже оскорбили в доме друзей и братьев, и Он не отвратил лица Своего от такого позора, перед которым бледнеет и меркнет любой самый жгучий, самый унизительный человеческий стыд. И хотя Мимоза ничего не знала обо всём, что с Ним произошло, в ту ночь Он был рядом с ней. Стоило ей подумать о Нём, как тут же Он оказался рядом. Одна лишь мысль, и Он сел рядом с нею и смягчил острые углы обиды, изливая на неё утешение, покой, нежную заботу до тех пор, пока душа её не утихла. Она собрала в себе решимость простить обидчиков — и заснула.

Глава 20 Дитя благословения

Ребятишки Мимозы — весьма темпераментные и очень милые создания. Её старший сын выглядит задумчивым и степенным; малыш, родившийся вслед за Майилом, — кроткий и хрупкий, как нежный цветок. И, наконец, четвёртый сынишка, настоящее сокровище. С первого же взгляда мы назвали его Проказником.

Если четвёртый ребёнок в семье рождается мальчиком, это считается большим благословением. Все знают, что, если пятой рождается девочка, а четвёртым мальчик, они приносят в дом великую удачу. Горе тому дому, где четвёртой рождается дочка, а пятым сын. Ибо это дети дурного предзнаменования, проклятые богами с самого рождения; они приносят несчастье всем своим родным и близким. С самого начала Мимоза почти не спускала глаз со своего Благословенного четвёртого сынишки и не расставалась с ним ни на один день. Он был для неё светом очей и радостью сердца.

Накануне того дня, когда он родился, ей было тоскливо и тяжело. Её муж свалился от лихорадки в далёком городе, и она никак не могла пойти к нему. Напрасно она терзалась, отчаянно думая, как бы ему помочь. Она просто ничего не могла для него сделать, и душа её опустилась во мрак и потеряла надежду. Это был один из самых чёрных дней её жизни, нигде вокруг она не видела ни одного лучика света. Она пыталась молиться, но не нашла слов. Она могла лишь поднять глаза в темноту и сказать: «О Господи, Господи!»

Потом она заснула, и ей приснилось, что у неё под боком на подстилке лежит новорождённый малыш, Благословенный сын удачи. Он спал рядом с ней, живой, здоровый, радующий глаз.

Она смотрела на него с любовью и нежностью и вдруг увидела, как из-под ребёнка выползла змея, на мгновение обвилась вокруг него, а потом неслышно скользнула к выходу, проползла под дверью и скрылась. Когда она рассказала о своём сне соседкам, все они единодушно стали уверять её, что это самый что ни на есть благоприятный знак. Ведь змея — это не кто иной, как Сатурн, бог несчастья и невезения. Уже много лет он донимает её семью. Разве нет? А откуда же тогда все эти тяготы, болезни, нищета, смерть Маленького Павлина? Но теперь всё переменится, потому что Сатурн покинул её дом.

Право, в Индии многие вещи происходят самым непостижимым образом. Сразу же после рождения малыша муж Мимозы, впервые за всю свою незадачливую жизнь, прямо на дороге нашёл увесистую золотую подвеску и принёс её жене. Они немного подождали, расспросили соседей и знакомых, нет ли среди них хозяйки найденной драгоценности (украшение явно было женским), но так её и не обнаружили. Окончательно уверившись, что подвеска теперь принадлежит им, они попросили ювелира сделать из неё маленькое ожерелье, ставшее для них своеобразным миниатюрным банком. Пусть по нашим представлениям он не слишком надёжен, но зато всегда под рукой, всегда на глазах: нечто ощутимое, ограждающее семью от крайней нищеты. Это тоненькое ожерелье было для них вдвойне ценным, потому что они получили его столь чудесным образом. Муж приободрился, соляная лавка процветала, и Мимоза, принявшая этот драгоценный дар от Бога богов и носившая его с благодарностью, тоже была счастлива. Вот уж воистину, Господь сильнее Сатурна. Если змея и вправду долгие годы приносила им зло, разве не Он заставил её уползти прочь?

Глава 21 Буйвол по имени Майло, который отправился на Небеса

А вскоре после этого наш буйвол отправился на Небеса. Мимоза рассказывала мне историю прошедших лет тихим, задумчивым голосом, полным воспоминаний, и вдруг с её губ слетела эта странная, поразительная фраза: «Буйвол отправился на Небеса». Потому что она немного слышала об этом чудесном месте, слышала о дивных вратах, распахнутых настежь; о стенах, возвышающихся на основании из драгоценных камней; о ярких, радостных улицах, о полноводной реке и цветущих деревьях. Именно эта картина красоты и славы прежде всего завладевает воображением малых детей и простых душ, умеющих видеть мир детскими глазами. Всё остальное может подождать. И, наверное, в своём воображении Мимоза видела, как по золотым улицам, как по дорогам здешних городов и деревень, неспешно бредут буйволы (конечно же, преображённые в славе, чтобы соответствовать тому месту, где они оказались, но всё же буйволы, родные и привычные). Если на Небесах есть река и деревья, то неподалёку непременно должны быть поля и дороги, широкие и привольные. Тогда почему на них не может быть и буйволов?

— Да, — мечтательно продолжала она, как будто заново переживая тот вечер, когда её буйвол отправился на Небеса. — Давным-давно, в день скорби я пошла в поле моей матери. Я пошла туда, потому что сердце моё изнывало от жажды, и душа моя тосковала. Поле же называлось Землей Драгоценной Воды, потому что неподалёку от него была река; работники всегда могли вдоволь напиться, и хлопок там всегда рос преотлично.

И придя на то поле, измучившись от жажды, я вдоволь напилась драгоценной воды, но не той воды, что течёт из земли. Там я услышала глас моего истинного Бога. Хлопок ещё не созрел; с посева прошёл всего месяц, и росточки едва доходили до моего колена. Я подвесила люльку с малышом к ветке акации, покрытой ярко-жёлтыми цветами. Я и сейчас как будто вижу её сладкие, пахучие жёлтые бутоны.

Это поле досталось мне на целый год, и в соляной лавке дела у нас шли очень хорошо. Мы купили пару буйволов для пахоты; один из них был серый, а другой — бурый. Серого буйвола звали Майло, и это его Господь забрал к Себе домой.

Но сначала мы получили большую прибыль. Вот этими руками я выдернула из земли все тернии и колючки и вспахала её. Не звала ни работников, ни работниц. Собственными руками я посадили хлопок и ухаживала за ним, а потом собрала и прочесала его. Так что вся прибыль пошла нам. А выручили мы тогда много, очень много — больше, чем всегда, так что все вокруг удивлялись. И муж мой сказал: «Сначала из этой выручки мы купим тебе серьги и ушные подвески». Так мы и сделали.

И вдруг однажды вечером безо всякой причины наш серый буйвол Майло отвернулся от еды, лёг на землю, и Бог забрал его.

Мы расстроились. Нам так много ещё нужно было сделать. Потерять буйвола — дело немалое. Но что делать? Назад его не вернёшь!

мммИ тут меня, как светом с неба, озарила мысль. Разве не благо всё то, что Господь делает для Своего чада? Разве Он попустит, чтобы зло приблизилось к нему? Значит, и эта утрата тоже к лучшему. Что если бы наш буйвол по имени Майло остался жив? Может быть, тогда мы начали бы желать всё больших и больших богатств, добавляли бы поле к полю и опутали бы себя любовью к земным благам?

Тогда я вспомнила старшего брата своего мужа, того самого хитреца, что обманул нас. Наша удача непременно пробудила бы в нём ревность и алчность. Начались бы семейные ссоры, поднялась бы вражда, а с нею и новые несчастья. Должно быть, Бог предвидел всё это и, идя впереди Своих детей, расчистил им путь, чтобы ноги их не были уловлены в сети зла.

Так что буйвол Майло — тот, что пошёл на Небеса, — стал для нас буйволом благословения, и мы отпустили его без жалобных причитаний, с миром и покоем в сердце. Я же размышляла о премудрых путях моего Бога и вспомнила, что пообещала мне старуха-христианка: «Своими чудесами Он будет показывать тебе дорогу даже в самых малых и незначительных делах». Муж её тоже воспринял случившееся довольно легко. Это просто Судьба, а ведь она никогда не была к нему особенно благосклонной. Даже рассуждения жены, пусть странные и необычные, были утешением его слуху. В конце концов, работать в поле — это тяжкий труд, а тяжкий труд — это весьма неприятно. Теперь же можно будет успокоиться. Однако Мимозе с её стремлением к честной работе, с её вольным, радостным духом, рвущимся к новым делам, сначала трудно было смириться с потерей такого доброго труженика, так что мысль, пришедшая к ней в голову, действительно была для неё лучом света. Тогда она ничего не знала о Божьей милости, помогающей нам проходить через временные, земные испытания, чтобы в конечном итоге мы не потеряли того, что вечно. Но эта мысль принесла с собой новое утешение и новый покой, и с тех пор она всегда с любовью вспоминала своего серого приятеля, буйвола по имени Майло, который отправился на Небеса, как будто своими верными копытами он проложил туда дорогу для всех них.

Глава 22 Знамение Шивы

Только вот последуют ли ее домашние по этой проторенной для них дороге? Царевич, её старший сын, уже однажды намазал себе лоб священным пеплом бога Шивы.

Неподалёку от деревни, где жила Мимоза, расположен город, который повсюду славится как настоящая цитадель индуизма. Всем этим городом, от самого центра до окраин, безраздельно владеет великий храм, и то, что творится за его стенами, невозможно описать ни в одной книге. «Содом? Да, это Содом?» — сказал один человек, хорошо знавший, что там происходит. В этом городе сейчас и проживал муж Мимозы. Он поселился в доме у своего негодного брата и взял с собой старшего сына. Никакие уговоры Мимозы не смогли ему помешать. Он заупрямился всем своим слабохарактерным существом, и ничто не могло изменить его твёрдое решение.

Среди его друзей был богатый купец, желавший взять себе в помощники маленького мальчика и обучить его премудростям торговли на базаре. Этим мальчиком должен был стать Царевич. Но сначала он должен был уверовать, как все достопочтенные индусы. Он должен был покрыть свой лоб знамением Шивы. И тогда отец повёл его в храм.

В этом городе храм возвышается над людьми и домами, как огромный великаний дворец. В нём не счесть высоких коридоров с рядами колонн, испещрённых изваяниями и упирающимися в резные каменные своды, и тайных внутренних покоев, куда ведут двери, выглядящие так, как будто никакая земная сила не сможет заставить их повернуться на тяжёлых петлях. Даже при дневном свете храм подавляет, лишает силы и воли. Ночью же там просто невыразимо жутко. Именно ночью отец привёл сына в храм и через массивные двери, доступные лишь людям определенной касты, провёл его в дальний конец пугающей темноты, где вокруг святого святых мерцали сотни тусклых огоньков.

Тут он велел сыну втереть себе в лоб пепел Шивы, тот самый вибути, от которого на смертном одре отказался его дед. Это будет знамением того, что отныне он поклоняется Шиве.

Царевич вспомнил о матери, покачал головой и попытался оттолкнуть от себя пепел. Но как одинокому маленькому мальчику противостоять этим пугающим силам, этому зловещему давлению? Слова отца «больно хлестнули его по сердцу»; остальное сделала густая, мерцающая темнота. Он покорился, и на его лбу впервые появилась серо-белая отметина, которую теперь ему заново втирали в кожу каждый день. Шива победил.

Мимоза узнала об этом и отправилась в кладовку, своё маленькое прибежище. «Отче, как мне вынести подобное? Неужели всё закончится плохо? Ведь сейчас всё идёт именно к этому! Отец, я не понимаю! Я просила Тебя совсем об ином. Неужели Ты не ответишь на мои молитвы?» Она рыдала так безутешно, как не рыдала даже по Майилу, ибо то, что могло случиться с Царевичем, было хуже и горше смерти. Это было настоящим мучением. Даже сейчас, много лет спустя, когда лоб её сына отмыт дочиста, она не может говорить об этом без содрогания, и душа её дрожит и трепещет от одного воспоминания о тогдашнем кошмаре.

И вдруг — Мимоза даже не знает, как рассказать о том, что произошло, — вдруг на неё снова снизошёл покой, непонятным образом наполнив её сердце. «Я не стану тревожить Тебя новыми прошениями», — сказала она вслух (она всегда говорила с Отцом вслух, кроме тех моментов, когда скорбь или радость невозможно было выразить словами). «Я оставлю в Твоих руках всё, о чём просила Тебя. Разве мой мальчик не принадлежит Тебе? Разве до сих пор Ты не вёл меня самыми чудными и удивительными путями? Разве Ты не направлял меня даже в самых незначительных мелочах? Разве слово Твоё не было истинным и верным? Так зачем же мне горевать и плакать? Ведь я думаю, Отец, что и я сама, и мой муж, и все мои дети в Твоих руках, и Ты Сам заботишься о нас. Разве не так? Тогда мне нечего страшиться». Может быть, эту молитву и не стоит описывать высокими словами «торжество веры», но разве это было не торжество?

После этого Мимоза радовалась всем хорошим новостям о своём дорогом мальчике. Из всех помощников купца он оказался единственным, на которого можно было полностью положиться и в слове, и в деле. «Я же просила Отца: «Да будет так, Отче! Помоги моим детям быть безукоризненно честными». И Отец даровал моему Царевичу честное сердце. Тот купец продавал много разных товаров: кокосовые орехи, ароматные масла, пряности и сладкие плоды. Но он мог спокойно оставить лавку на моего мальчика, зная, что, когда он вернётся, всё будет на месте. И вырученные деньги он тоже без опаски оставлял под присмотром Царевича. Когда моему мальчику настало время уезжать, тот купец даже прослезился и сказал: «Никогда мне уже не найти такого верного помощника!»

Эта была чаша, полная светлой радости. Единственной каплей яда в ней была серая отметина Шивы, красовавшаяся на лбу у Царевича, когда тот дважды в год возвращался домой на пять дней, чтобы повидаться с матерью. Она тщательно смывала пепел водой — хотя бы это можно было сделать! — но не могла помешать своему мужу снова намазать вибути на лоб сыну. Ибо всё, что стояло за этим знамением Шивы, было для неё горем и мерзостью, и с самого рождения она старалась хранить своего мальчика неосквернённым и чистым от всякого идолопоклонства. Ведь он был её перворождённым сыном.

Глава 23 Новое несчастье

И тут на нее свалился новый сокрушительный удар, от которого она не могла уберечь ни себя, ни родных. Её пятый ребёнок родился мальчиком.

Соседи явились посмотреть на новорождённого. Они кружились вокруг, как пчёлы, сочувствуя ей или осуждая её в зависимости от расположения духа. Они качали головами, всплёскивали руками и предрекали всевозможные беды.

Бедная Мимоза не превосходила мудростью своих товарок. Разве она не видела, как вслед за рождением пятого ребёнка (мальчика!) на семью её старшей сестры навалились страшные тяготы? Разве она не помнит, что после рождения Звёздочки (которая была пятым ребёнком в семье её родителей, а значит, принесла с собой удачу) судьба улыбнулась их дому? Да чего далеко ходить? Ведь в её собственной семье после рождения четвёртого малыша-мальчика произошли настоящие чудеса! Разве они с мужем не нашли драгоценную подвеску и не получили большую прибыль с хлопкового поля?

И вот теперь с унылым видом она слушала пугающие пророчества соседок, не в силах стряхнуть с себя чувство, что это она во всём виновата. Её преследовали смутные страхи, и она ничем не могла ни оправдать, ни объяснить свою вину.

«Пусть он умрёт. Не корми его! Это будет лучше всего. Или отдай его кому-нибудь, избавься от опасности. Отошли его прочь», — советовали ей. В Индии всегда найдутся люди, которые не откажутся от такого подарка и будут воспитывать малыша для своих целей.

«Убей его!» За деревней была живая изгородь из колючих кактусов, куда всегда можно было отнести ненужных и нежеланных детей. Там их вскоре найдут вороны, а потом и деревенские собаки.

Но будучи истинной матерью во всех своих побуждениях и инстинктах, Мимоза не могла больше слушать подобных речей.

«Оставить его на смерть? Не кормить? Отдать чужим людям? Убить? — с каждым вопросом голос её становился всё громче и звонче. — Отойдите от меня! Будь это даже дитя самой злосчастной судьбы на свете, всё равно его даровал мне мой истинный Бог!» И она выхватила ребёнка из недобрых рук и крепко прижала его к себе, укрыв от посторонних глаз. «Уходите, уходите и не приходите больше!» И она не стала больше их слушать.

И когда они ушли, пересыпая причитания угрозами и без обиняков высказывая всё, что они думают о ней, этой несчастной неразумной матери, она обратилась к своему Богу. Их громкие «айио!» и «ай-айио!»* всё ещё звенели у неё в ушах, заглушая всё остальное и раздирая ей душу, ведь этими возгласами индийцы выражают самые разные, но одинаково пугающие чувства. Какое-то время Мимоза не могла выговорить ни слова. Наконец, снова обретя дар речи, она начала молиться о том, чтобы её пятый сынишка, всеми презираемый и никому не нужный, вырос сильным и красивым, чтобы все вокруг видели, как он прекрасен в глазах истинного Бога. Чем больше её будут пугать зловещими предостережениями, тем явственнее пусть будет его красота. Пусть все соседи и соседки будут вынуждены признать, что её Бог сильнее всех других богов, даже богов несчастий и бед — сильнее самого Сатурна, если тот действительно вернулся к ней в дом.

Она не стала давать малышу имени. Как можно было назвать такого сына? Все индийские имена обладают определёнными значениями, и тамил скорее изменит само слово, нежели станет употреблять его не по назначению. Женские имена должны кончаться на букву «л», мужские — на букву «н». Допустим, христианин хочет назвать своего ребёнка в честь скорбей матери Марии. Если рождается девочка, её называют Мариал; если мальчик — Мариан. С обычной индийской тщательностью в выборе нужного имени, Мимоза, не придумав ничего подходящего, решила подождать. Но когда позднее мы предложили назвать малыша Божьим Даром, она засветилась от радости. Это было то, что нужно!

* Айио, ай-айио — «увы!»; возгласы горя, отчаяния, укора.

Бог ответил на её молитву, и мальчик подрастал крепким и красивым. Он самостоятельно садился уже в шесть месяцев и ни разу не захворал даже на полчаса. Потом на их деревню напала корь, а для Индии корь — всё равно, что для нас ветряная оспа. Все четверо мальчиков заразились. Благословенный Четвёртый чуть не умер, а младший беспомощно лежал у неё на руках, исхудавший так, что от него остались лишь кожа да кости.

Вряд ли кому-то показалось бы странным, если бы в такой трудный час вера Мимозы ослабла и пошатнулась. Хотя к её мужу уже давно вернулось зрение и он пребывал в здравом рассудке, он не обращал никакого внимания на её беды, а на злосчастного пятого сына даже не глядел. У неё не было денег на лекарства, которые прописывал местный цирюльник, игравший в деревне роль всеобщего целителя. Ещё хуже было то, что ей не на что было купить хорошую, питательную еду для своих ребятишек, чтобы они смогли окрепнуть и справиться с болезнью. Час от часу они становились всё слабее и слабее. Мимоза вынуждена была оставаться с ними дома, и поэтому денег у неё было даже меньше, чем обычно.

Должно быть, в те трудные недели искушение оставить веру (которая, по всей видимости, не смогла уберечь её от несчастья) и обратиться к привычным путям её народа, было особенно сильным. Достаточно было посмотреть вокруг. Её побуждали ублажать бесов болезни и умилостивлять мстительного бога бед и неудач. «Только два-три кокоса и несколько венков! Неужели ей жаль такой малости ради того, чтобы вернуть здоровье бедным больным ребятишкам?» — осуждающе звенели голоса соседок. Они наперебой предлагали ей купить или сделать талисманы или амулеты. Вот например, безобидный и недорогой талисман: если поймать лягушку, засунуть её в мешочек, подвесить на шею ребёнку и дать ей там умереть, лягушка передаст свои уходящие силы больному малышу. Ну, по крайней мере, попробовать стоит! К тому же, среди жителей деревни было немало заклинателей и колдунов. Они умели возвращать людям здоровье. Мимоза ни на минуту в этом не сомневалась. Ни один человек, побывавший среди этих заклинателей, не усомнится в их силе. Помните, как «волхвы Египетские сделали то же своими чарами»*? В Книге, написанной на все времена, нет ни одного устаревшего, ненужного слова. Называйте эти таинственные силы как угодно — я имею в виду силы тех, кто предаёт себя злу, — но силы эти действительно существуют. Мимоза знала, куда идти за помощью и чего это будет ей стоить. Но она не пожелала платить такую цену, и на неё опять обрушился бессмысленный поток упрёков и причитаний.

— Вернись к богам своего народа, и все твои беды сразу прекратятся!

— Не бойся, глупая ты женщина, боги милостивы. Принеси положенные жертвы, и всё ещё может повернуться к лучшему!

— Что тебе мешает? Неужели ты не видишь, что дни твои — как поверхность моря, возмущённая ветром? Как волна за волной, находят на тебя несчастья; не успеет отхлынуть одна, как за ней сразу же обрушивается другая. Так всегда бывает с теми, кто презирает древних богов.

— Вспомни своего отца! Неужели ты лучше и мудрее его? Разве он когда-нибудь оставлял богов своего народа? Разве он не слышал чужеземные речи и не отвернулся от них с негодованием? Неужели ты считаешь себя умнее собственного отца?

Никому даже в голову придти не могло, что своими предсмертными словами её отец исповедал веру, до того момента почти не известную даже ему самому.

— Посмотрите на эту безумную! — причитали неугомонные соседи, и в неё со всех сторон летели жестокие слова, ударяя её в самое сердце, сокрушая и сминая его под своей тяжестью.

А она была такая же хрупкая и нежная, как побеги мимозы, растущие вдоль дороги; вечерами, возвращаясь домой с пастбища, скотина подминает их своими копытами. Одно дуновение — и по чутким лепесткам пробегает дрожь; цветок чувствует даже малейшее дыхание холодного ветра, предвещающего грозу. Прикоснись к нему, и листочки тут же сворачиваются один за другим, как бы увядая, и судорожно опускаются, повисая вдоль стебля. Только прелестные сиреневые коробочки с семенами смело глядят на солнце. «Она завяла», — разочарованно тянет ребёнок, впервые увидевший поникшую мимозу. Ничего подобного. В канаве, где она растёт, течёт тоненькая струйка воды, стекающая сюда с рисового поля. Вдоволь напившись и приободрившись, мимоза снова набирается решительности и смело раскрывает своё нежное сердце, как будто в мире нет ничего грубее, чем усики легкокрылой бабочки, изредка пролетающей мимо.

* Имеется в виду рассказ об исходе еврейского народа из Египта. Когда Моисей начал совершать знамения, египетские чародеи благодаря своему искусству повторили несколько его чудес.

Нашей Мимозе тоже пришла помощь. Её корни тоже отыскали живительную влагу, скрытую от человеческих глаз, и, подобно своей придорожной тёзке, она набралась смелости жить дальше. Даже налетевшие на неё испытания обратились для неё в новую силу. Благодаря им она снова убедилась в верности своего Отца. Ибо «если дело от Господа, Он может даже самого дьявола обратить в ещё одну ступеньку для продвижения этого дела!»

Все четверо ребятишек выздоровели. «Это мой Бог стал для них исцелением, — вспоминая, говорила она позднее. — Это Он вернул им здоровье, потому что даже я, их собственная мать, не могла ничего для них сделать». И потому, движимая любовью, которая не успокоится до тех пор, пока не воздаст благодарностью, и не задаваясь вопросами, зачем Господу всей вселенной нужны её убогие дары, она послала своих выздоровевших ребятишек в христианскую церковь, чтобы они отнесли туда часть её первого заработка.

Глава 24 Церемония Угла

— Вспомни своего отца! Неужели ты лучше и мудрее его? — Она отмахнулась от этих слов, но они больно ужалили её в самое сердце, и она снова и снова чувствовала, как они отзываются неприятным эхом где-то в глубине её души. И однажды, когда ей было особенно одиноко, она как будто прошла назад сквозь долгие годы и вновь ощутила себя девочкой, впервые осознавшей, что отец ушёл и больше никогда не вернётся. Прошло только одиннадцать дней со дня его смерти, когда началась Церемония Угла. Мимоза закрыла глаза, перенеслась в то далёкое время, и к ней, как живые, вернулись все тогдашние образы, звуки, запахи, чувства.

В длинной комнате с низким потолком плотно закрыты окна и двери. В воздухе тяжело повис сладкий и душный запах благовоний. В тускло освещённом углу лежит тщательно расправленное тонкотканое покрывало отца. На нём стоят дорогие её сердцу вещи: бронзовая шкатулка с орехами бетельной пальмы*, отцовский нож и маленький кусочек извести. Тут же лежат его книги — и бумажные, и те, что сделаны из пальмовых листов, укреплённых в рамке. Здесь же его золотые кольца, серебряный пояс-цепочка, сандалии и зонтик. Что это? Не его ли это шаги раздаются у входа? Может, он откроет сейчас дверь, войдёт и сядет рядом с ней? Но нет, это только женщины. Мимоза видит, как в комнату одна за одной заходят все её родственницы, даже самые дальние. Церемония угла — дело женское, ни один мужчина даже близко сюда не подходит.

Наконец, комната наполнена до отказа. Становится невыносимо жарко и душно. У каждой женщины в руке пальмовый лист.

Открывается дверь. Через толпу с трудом протискиваются старшие сестры Мимозы. Они раскладывают на полу трапезу для умершего отца. Рисовые лепёшки, горы бугорчатых сахарных шариков, изогнутые медовые крендели, толстые куски липкой и приторной жевательной смолы, влажные шарики сахара, начинённого орехами. Кроме рисовых лепёшек всё пропитано маслом. Повсюду Мимозе чудятся густые, жирные запахи. В плоских бронзовых блюдечках высокого светильника плавают фитильки, окунутые в густое касторовое масло, приправленное кокосом и кунжутом. Через эту чудовищную смесь запахов к Мимозе изредка пробивается аромат благовонного курения.

В неверном желтоватом свете она видит, как женщины сгрудились вокруг белого покрывала, расстеленного в углу. Они смотрят на знакомые, родные вещи того, кто ушёл в иной мир, и сердца их переполняются печалью.

Мимоза тихо плачет. Сандалии и зонтик — почему он не взял их с собой, отправляясь в такой далёкий путь? Куда он ушёл?

Кто-то берёт курильницу, зажигает в ней душистые, сладкие пряности, бросает в огонь щепотку благовоний и медленно окуривает принесённые дары. Женщины распускают волосы, окунают свои пальмовые листы в ароматную смесь, зажигают крохотные кусочки камфары и потом подносят пепел ко лбу, к груди и к глазам. И каждая втирает себе в лоб священный пепел, знамение Шивы.

Всё это время они монотонно распевают погребальную песнь, раскачиваясь взад и вперёд до изнеможения.

Из глаз Мимозы ручьями струятся слёзы, волосы густым покрывалом падают ей на спину. Она тоже качается из стороны в сторону, вторит печальному песнопению, взывая к отцу, который, быть может, ещё не успел уйти слишком далеко.

* Эти орехи заворачивают в лист бетельной пальмы и дают гостям, а те жуют его, не проглатывая.

Вдруг с внезапно переменившимся настроением женщины пружинисто вскакивают на ноги, и Мимоза вскакивает вместе с ними, плохо соображая, что происходит, и немного напуганная. Вместе с ними она ловко закручивает свои волосы в узел, хватает кусочек чего-то сладкого и вслед за остальными выбегает во двор.

Теперь над ними ясное голубое небо, а вокруг — привычные приметы и дела обычного дня. С криками «Ка! Ка!» женщины бросают в воздух взятые сладости и кусочки лепёшек. Довольные вороны, такие земные и обыкновенные, шумно и деловито слетаются на пиршество, и при ярком свете дня недавнее необузданное неистовство кажется всего лишь сном.

Мимоза стоит в некотором отдалении от всех, ослеплённая солнечными лучами и оглушённая криком ворон. А её мать по очереди обходит каждую гостью и насыпает им в подолы полные пригоршни угощения, что было расставлено на отцовском покрывале в углу. Церемония Угла завершается.

Мимоза глубоко вздохнула и очнулась. Что это с ней? Почему она так долго сидит без движения? Она нетерпеливо встряхнулась. Столько всего ещё нужно переделать, надо вставать и приниматься за работу. И тем не менее, она ещё какое-то время неподвижно стояла в тени деревьев. В её ушах ещё звучала заунывная погребальная песнь, она всё ещё вдыхала тяжёлый аромат курений и масла. Сквозь голубоватый дым в мигающем жёлтом свете она всё ещё видела белое покрывало, коричнево-золотые лепёшки, сладости, знакомые отцовские вещи и чувствовала, как они сжимают ей сердце. Одурманенная приторным запахом благовоний, она всё ещё ощущала себя в толпе женщин, раскачивающихся из стороны в сторону и тянущих тоскливый, монотонный напев.

Я пишу эти строки, и мне кажется, что и я сама сейчас сижу среди этих женщин. Такие переживания не забываются никогда. Везде, где есть настоящее горе, кажется, что любовь, тоска, смутное томительное желание, жалость, сострадание, перемешанные с чувством благоговения и даже страха (потому что вещи умершего почти воскрешают его), трепещут от любого незримого прикосновения, как струны тонкого и чувствительного инструмента. Кажется, что женщины обнажают само своё существо, полностью открывая его для всех этих эмоций. А потом вдруг происходит внезапная перемена, как будто незримые пальцы оборвали слишком туго натянутую струну, — и все бегут на свежий воздух, беспечно швыряют куски лепёшек прожорливым птицам, просто и разумно поворачиваясь от туманного таинства смерти и горя к обычной радости повседневной пищи. Разве можно забыть такое, если хоть раз принимал в этом участие? Потом женщины расходятся по домам, нагруженные всевозможными лакомствами для своих ребятишек, и всё снова становится привычно и хорошо. Только осиротевшая семья продолжает скорбеть и горевать. Ничто не может успокоить боль, сосущую их изнутри.

Но при этом они почти не задумываются о значении всего, что произошло. Никто не потрудился рассказать им, что и пища, бросаемая в воздух, и рисовый шарик, который кладут на губы усопшего, — всё это делается для того, чтобы поддержать, напитать то ветхое тело, что единственно удерживает душу умершего от погружения в Единый всеобщий Дух. Женщины знают одно: каким-то образом всё это помогает их дорогим усопшим, ибо вера в жизнь после смерти неистребима в человеческом сердце, и они верят, что их ушедшие родные живы и здравствуют где-то в ином месте. Но Мимозе, медленно приходящей в себя после долгого часа воспоминаний, вдруг нестерпимо захотелось узнать, где именно живёт её отец, и увериться, что с ним всё хорошо. Всем своим существом она тосковала по нему, но пуще всего её душа прямо-таки горела желанием знать, действительно ли в свой последний час он обратился к её Богу, к истинному Богу. Ведь перед смертью он сказал только одну необъяснимую фразу: «Я ухожу к Всевышнему».

Возможно ли, что он всё-таки принял истину, пусть даже на пороге смерти? «О, мой милый отец! — почти что взмолилась к нему Мимоза, но остановилась, не зная, есть ли смысл обращаться к мёртвым, и, обратившись к вечно живому Отцу отцов, приклонила свою голову к Его любви. Она уже уверилась, что любовь эта надёжна и на неё можно положиться, даже если голову одолевают тысячи вопросов, на которые не слышно ответа. «Тебе всё это известно, Отец, Ты знаешь всё это от начала до конца. Я же не могу оставить Тебя. Нет, даже если мой земной отец так и не познал Тебя, я не могу оставить Тебя. Я знаю Тебя, Отче. Неужели Ты не позаботишься о нас, о моих детях и обо мне?»

Глава 25 Пустая бутылка из-под масла

Бедствия Мимозы не кончились. Коварная болезнь оставила за собой страшную слабость. Кожа всех четверых мальчиков была усыпана оспинами, а самый младший с ног до головы покрылся мокнущими нарывами и беспрерывно плакал и днём и ночью. Чтобы облегчить боль, нужно было обильно помазать нарывы маслом. Но сосуд, в котором хранилось масло, был пуст, а купить масла (да ещё и столько, чтобы его хватило на все болячки) было не на что.

Мимоза приуныла. Наверное, можно было пойти к соседям и взять масла взаймы, но какой-то странный внутренний инстинкт (ведь она ничего подобного не слышала и читать тоже не умела) не давал ей залезать в долги. «Бог знает нашу нужду и даст нам всё необходимое. Он поможет мне заработать больше денег, даст мне новые силы. Он сделает всё так, как сейчас будет для нас лучше всего», — сказала она своим мальчикам.

В ту ночь, когда её малыши не могли успокоиться и плакали от боли, искушение, должно быть, было просто нестерпимым. С самого их рождения она непрестанно посылала благодарственные пожертвования в христианскую церковь: ведь она тоже поклонялась их Богу. Иногда это была серебряная монета, иногда пригоршня соли (так сказать, первые плоды торгового сезона). Обычно в церковь ходил один из её сыновей. Он складывал скромные приношения на специальный поднос, выставленный для этой цели, и уходил. Никто никогда не задавал мальчикам никаких вопросов. Никто никогда не вспоминал об этих дарах. Их никогда не заносили в списки приношений и пожертвований. Они попадали в общую корзину, и никто не обращал на них особого внимания. Разве что иногда кто-нибудь удивлённо вскидывал брови и рассеянно вопрошал: «Интересно, для чего эта язычница продолжает посылать свои дары в христианскую церковь?»

Но сейчас всё было иначе. Ах, если бы она удержала при себе хотя бы малую толику этих приношений (которые и так-то сберегались и отделялись с большим трудом), её малыши не плакали бы сейчас так горько! Тут бедная мать строго одёрнула себя. Такие мысли надо нещадно отгонять от себя прочь. Она подошла к мальчикам и вместе с ними встала на колени прямо на подстилке. «Бог силён помочь нам даже в этой беде», — сказала она и начала молиться. Она молилась за исцеление, за то, чтобы дети освободились от этих саднящих болячек, не дающих им спать, и чтобы у неё самой была сила работать, делать всё необходимое и утешать больных ребятишек. Успокоенные и притихшие, мальчики наконец заснули. Но где же взять масло?

Все эти годы ни одна из сестёр Мимозы ни разу не подумала о том, чтобы что-нибудь ей послать. Пожалуй, отчасти это было из-за того, что жили они далеко и не слышали о её несчастьях, а отчасти из-за того, что им был известен её характер и они не хотели рисковать, посылая нежеланные подарки. Она, конечно, никогда не рассказывала им о своих трудностях. Если они что-нибудь и знали, то не от неё, а от других людей, потому что Мимоза тщательно оберегала доброе имя своего Бога от злых языков тех, кто не желал её понимать: «Я знаю Его любовь, как я могу в Нём сомневаться? Но расскажи я им обо всём, они сказали бы, что мой Бог не такой сильный, как их боги. Ведь у них ни в чём нет недостатка!»

Но сейчас сестры Мимозы, живущие в дальнем городе, почему-то вспомнили о ней и её детях и, движимые тёплым сестринским чувством, дважды послали ей небольшие но — ах! — такие нужные и благословенные дары. Да и кто мог отказаться от даров, чудом приходящих в такое трудное время? Сосуд с маслом вновь наполнился, и, кроме того, Мимоза смогла купить другие необходимые мелочи. Она подбодрилась, сердце её согрелось (она сама, наверное, сказала бы, что оно «успокоилось в прохладе»), она благодарила Бога и не унывала.

Вот так, с молитвой и в вере эта необразованная индийская женщина справлялась со всеми жизненными трудностями. Когда приходила болезнь, она шла с ней прямо к Богу и просила Его об исцелении. Её не волновали пустяковые вопросы о том, как именно Он помогал ей в каждом случае. Её карие глаза только расширились бы от удивления, услышь она, что хорошее эвкалиптовое масло, за одну минуту снимающее боль от укуса скорпиона, не было даровано ей тем же самым добрым Отцом, Который щедро давал ей и рис, и овощное карри, чтобы кормить выздоравливающих сыновей.

В неизвестном ей далёком мире множество христиан писали, рассуждали и размышляли о возможности или невозможности исцеления в ответ на молитву. Обо всём этом Мимоза, конечно же, не имела ни малейшего понятия. Более того, она не слышала ни одной истории о том, как наш Господь исцелял увечных и больных. Но, наученная Божьим Духом, она смело подошла к самому сердцу этого сложного вопроса. Её вера не знала сомнений, возникающих из людских разговоров, и ей казалось совершенно естественным, что Бог может и любит исцелять. И хотя облегчение не всегда наступало сразу, покой нисходил на неё почти немедленно. «А разве покой не важнее, чем исцеление?» — спросила она в своей святой и милой простоте.

Когда её попросили объяснить, почему же некоторые всё-таки не выздоравливают (например, её маленький Майил), она спокойно посмотрела в глаза тому, кто задал ей этот вопрос: «Я не знаю, но Бог знает. А значит, всё хорошо». Именно так она отвечала на все трудные и запутанные рассуждения. Вот и сейчас с выразительным жестом повёрнутых вверх ладоней (которые у тамилов говорят не меньше, чем язык) и с улыбкой, так внезапно освещающей её серьёзное лицо, она говорит эти же слова: «Отче, Ты знаешь. И потому я думаю, что всё хорошо. Конечно, хорошо!»

Может быть, эта история покажется вам выдуманной или приукрашенной. Но, честное слово, я ни разу в жизни сознательно не написала ни одной лживой фразы. А если историю приукрасить хотя бы самую малость, она уже теряет свою правдивость.

Но даже если бы нам было позволено придумывать или чуть-чуть приукрашивать подобные рассказы, какая в том необходимость, если речь идёт о Божьей истине? Разве Его дела, показанные во всей их правде, не прекраснее всего, что мы могли бы измыслить? И такие вот «невозможные» вещи постоянно происходят среди нас, потому что Он не оставил наш мир и пребывает с нами.

Глава 26 Искупитель Христос, исцели и тело, и душу!

Кроме того, Он не оставил нас без свидетелей о Себе. Деревня, где жила Мимоза, была хорошо известна полиции. Главный полицейский инспектор в тех местах однажды сказал нам, что в самой деревне и вокруг неё совершалось больше преступлений, чем во всей остальной провинции. Он рассказывал нам вещи, которые могут рассказывать только такие мужчины; из его историй получились бы странные и жутковатые книги, если бы у кого-то нашлось время их записать. И посреди всего этого жила Мимоза со своими детьми. Но к тому же самому клану, печально известному своим бесшабашным удальством, принадлежал и тот приветливый двоюродный брат, что когда-то читал Мимозе письмо Звёздочки. Никто ни разу не слышал от него грубого слова, и он всегда приносил с собой умиротворённую тишину и покой.

Именно он снова и снова становился свидетелем беспредельной Божьей любви к тем Его детям, что позабыли о Нём и постепенно превращались в ужасное подобие своих богов, которых создали себе собственными руками.

Однажды Мимоза, которая уже давно чувствовала себя всё хуже и хуже, сильно заболела. Каким-то чудом она сумела приготовить всей семье такую пищу, которую можно спокойно хранить и есть целых три дня. Не успела она снять котёл с огня, как тут же бессильно свалилась и пролежала почти без движения трое суток. Никто об этом не знал, никто не пришёл её навестить. Испуганные мальчики судорожно цеплялись за ослабевшую мать, не понимая, что с ней происходит. Когда наступало время завтрака, обеда и ужина, они садились и ели то, что она приготовила им, пока ещё могла передвигаться. Но сама она ничего не ела, просто потому что не могла ничего есть.

Физически она не могла подняться и расправить подол своего сари перед Господом; но внутренне она всё время смиренно склонялась перед Ним. Её душа стояла коленопреклонённой перед Его престолом.

«Пошли нам помощь, Отче, я прошу Тебя. Я не сомневаюсь, что Ты знаешь обо мне всё. Ты знаешь, как мне нужны силы, чтобы встать и позаботиться о ребятишках. Но видишь, я не могу даже приподняться. Боль придавила меня к подстилке. Прошу Тебя, Отец, по милости Своей пошли мне облегчение! Вот о чём я прошу Тебя: чтобы я могла встать и, как обычно, заботиться о своих детях и трудиться по дому».

На третий день к ней заглянула соседка и тут же подняла тревогу. Ей показалось, что Мимоза умирает, что у неё уже начался страшный предсмертный бред. «Она умирает! Умирает!» — закричала испуганная женщина, выбегая на улицу.

Эти крики услышал двоюродный брат Мимозы, человек покоя и тишины. Не теряя времени он схватил сосуд с маслом, помчался прямо к больной и начал бережно, по индийскому обычаю, растирать ей руки и ноги. К несказанному изумлению всех соседей, которые к этому времени уже успели сбежаться к умирающей, чтобы проводить её в мир иной, Мимоза вдруг приподнялась и села на постели.

Тогда брат её побежал и принёс еды, чтобы накормить детей, потому что приготовленной матерью пищи уже не осталось. Мимозу же он напоил рисовой водой, которую в Индии дают всем больным. Вскоре она могла есть уже и обычную пищу, потому что к ней пришло исцеление, здоровье. «У меня уже ничего не болело, и вскоре я совсем поправилась и окрепла».

Соседи были поражены. Но её простой, доверчивой душе это показалось не столько невиданным чудом, сколько милостью и добротой Отца.

Когда она добралась до нас (до рассказа об этой радости осталось всего несколько глав), мы тоже переживали новое и необычное время чудес: как никогда раньше, люди получали исцеление в ответ на наши молитвы — причём так же явственно и прилюдно, всем на удивление.

На этих служениях исцеления мы всё время пели один гимн, припев которого звучал так:

Прикоснись к Своим детям,

Господи, Прикоснись к ним, Господи!

Мы склоняемся и молим Тебя, прикоснись к ним,

О прикоснись к ним, Господи!

А дальше эта песня поётся так:

Спаситель, исцели и душу мне, и тело,

Ведь равно драгоценны они в Твоих глазах.

Когда мы готовились к одному из таких служений, Мимоза сидела рядом и не сводила с проповедника своего внимательного, спокойного взгляда. На её лице отражалось такое полное понимание, как будто она давным-давно знала всё, о чём он говорил. А ведь она только-только начала учиться тому, что наши пятилетние малышки, по собственному выражению одной из них, «знают ещё с пелёнок». «Она даже не может прочитать наизусть двадцать второй псалом!» — с изумлением протянула ещё одна девочка, говоря о великовозрастной Мимозе. Мимоза действительно не могла этого сделать. Она целыми днями читала и перечитывала две первые строчки этого псалма, которые казались ей настолько прекрасными, что ей нисколько не хотелось торопиться и идти дальше*. И хотя в букве Писания она и вправду была самым что ни на есть грудным младенцем, было видно, что она уже многое почерпнула из его духа. Тут она неизменно понимала нас с полуслова.

В тот день проповедник попросил её рассказать на служении то, что она знает о Господе Иисусе Христе как Исцелителе. В ответ она только улыбнулась, и улыбка, наполнившая её глаза, была похожа на солнечный луч, скользящий по глади горного озера. А на следующий вечер, сидя у колодца, где детишки стирали свои сари, она поведала мне эту только что записанную историю. Она решила, что ей будет легче рассказать её перед всеми людьми, если сначала она поделится ею со мной вот так, в тихом месте, наедине.

Но главной радостью её сердца было даже не исцеление тела, которое произошло с ней тогда, в деревне, и которое она видела сейчас среди нас. Её главная радость заключалась и заключается в той удивительной истине, что Господь близко-близко подходит к Своим детям, собравшимся ради Его имени, и дарует им — как Он это делает, невозможно ни описать, ни объяснить тем, кто сам ни разу этого не ощущал — новое, небывалое чувство Своего присутствия, Своей любви и Своей силы. Однажды сынишка Мимозы (тот самый, которого вынудили втирать в лоб священный пепел Шивы) спросил её: «Правда ли это, мама? Может ли Господь исцелить мне и душу так, как исцеляет тело?» Он уже видел, как Бог исцеляет тела, и это открыло ему глаза, чтобы он увидел и исцеление души.

Именно эта радость наполняла глаза его матери таким светом, который не сравнишь даже с самыми яркими и манящими огнями мира. В нём были одновременно и лунное мерцание, и сверкание звёзд, и рассветные лучи. В тот вечер мы видели в её тёмном взгляде сияние самих Небес.

Глава 27 Страхи любви

Неужели любовь и страх всегда неразлучны в материнском сердце? Мимоза не знала ни одного дня без страха за своих сыновей. Ей были хорошо известны опасности индийской улицы. Как густая придорожная пыль, от которой некуда было деваться, эти опасности окружали ребятишек со всех сторон. Она не могла забыть те неизгладимые впечатления, которые глубоко врезаются в память малыша от всего, что он видит и слышит вокруг себя.

Пусть это было уже очень давно, она прекрасно помнила тот день, когда её отец обнаружил, что его старший сын приводит в их чистый, неосквернённый дом мальчиков, чьи помышления были грязнее самой грязной помойной ямы. Узнав об этом, отец схватил недостойного юнца, крепко привязал его к * 22-й Псалом является одним из самых известных и любимых христианских псалмов. Его первые строки звучат так: «Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим».

столбу в верхней комнате и отстегал его плетёной верёвкой. А потом в своём отчаянии он пошёл на самое худшее наказание, на которое только способны индийские отцы. Иногда так наказывают мальчиков, желающих последовать за Христом и открыто исповедовавших свою веру в Него у себя дома. Он засыпал глаза сына жгучим перцем.

Но тщетны, тщетны все наказания без очищающей силы Духа, обитающего внутри! Без Него никакие угрозы и побои не смогут исправить лукавое сердце. Мальчик был лишён всех привычных домашних привилегий, мать и сестры почти не виделись с ним. Отец пытался в одиночку справиться со своим горем. Сын расточил его имение, но по сравнению с главным преступлением это было бы ещё полбеды. Так что когда этот отщепенец объявил о своём намерении встать на христианский Путь, отец зловеще ухмыльнулся. Что ж, пусть эти христиане забирают его себе!

Мальчик прибыл в наше бунгало в день рождения Айера Уокера. Были приняты все меры предосторожности, чтобы к нам не просочилось ни одного намёка на его прошлое. К тому же, его подлинные намерения (получить приличное образование за счёт миссионеров) раскрылись далеко не сразу. Мы приняли его как Небесный подарок на день рождения, как ещё одну возможность свидетельствовать об истине. Его ждали и приветствовали с радостью и любовью, но, в конце концов, он лишь нанёс множество кровавых ран тем сердцам, что доверились ему и трудились ради него. Над такими душами плачут ангелы; они приносят позор имени Христа. Теперь этот мальчик (теперь уже взрослый мужчина) снова вернулся в родную деревню и каждый раз, встречая Мимозу, больно ранил её хлёсткими, ядовитыми словами. Но ей было всё равно, лишь бы уберечь мальчиков от него самого и других, таких же, как он. Поэтому она внимательно следила за своими сыновьями, и что бы они ни делала, её материнская бдительность не ослабевала ни на минуту.

Мальчики постоянно были при ней, потому что она не знала ни одного человека, кому их спокойно можно было бы доверить. Они помогали ей хлопотать по дому, хотя это и было против установленных обычаев: в Индии мальчики не служат никому; это им прислуживают женщины и девочки.

Сначала это пришлось им не по нутру.

«Лучше купи нам сестрёнку, — однажды сказали они ей. — Вот у того-то и того-то (они назвали имя своего приятеля) есть младшие сестры. Так они подметают вместо него дом, чистят всю медную посуду и помогают готовить еду. Если бы у нас тоже была сестрёнка, нам и вовсе не пришлось бы работать!»

Мимоза улыбнулась. Мудрое сердце подсказывало ей, что такое вот необычное воспитание принесёт ребятишкам только пользу, и потому она сказала мальчикам, что, наверное, нет никакой нужды покупать ещё и сестрёнку: ведь они вчетвером так чудесно ей помогают!

Глава 28 "Неужели я стану сердиться на Тебя?"

Но долгие детские болезни истощили и без того скудные запасы, и однажды вечером Мимоза обнаружила, что ей опять нечем кормить своих ребятишек.

Она вспомнила, как брат отказался дать ей в долг две рупии. Нет, она не станет больше нарываться на грубый отказ. «Наверное, будет довольно, если я скажу об этом Отцу», — решила она. Но прошёл полдень, наступил вечер; на ужин у них не было ни крошки, и дом был совершенно пуст: ни одной рисинки, ни одного зелёного стручка. И как раз в то время она никак не могла оставить мальчиков, чтобы пойти работать.

Тогда она посадила сыновей вокруг себя. Она всегда учила их, что Небесный Отец никогда их не оставит. Она научила их молиться. С младенчества они привыкли вставать рядом с нею на колени и вторить её простым, бесхитростным прошениям. Она учила их по-христиански благодарить Бога перед тем, как приниматься за пищу (однажды она видела, как молится перед едой её сестра). «Мы благодарили и славили Бога, когда у нас была пища, — сказала она сыновьям, голодно глядящим на неё сквозь слёзы. — Давайте же будем благодарить и славить Его, когда у нас ничего нет».

Они вместе преклонили колени. «О Боже, истинный Бог, Отец, мы поклоняемся Тебе, мы славим Тебя». И Мимоза попросила, чтобы Отец даровал им всем покой и сон.

Мальчики улеглись и заснули, но мать спать не могла. Час за часом она стояла на коленях перед своим Богом, как прежде расстелив перед ним своё сари. Наконец она вспомнила старую поговорку, которую часто слышала от отца, и заговорила:

«Если у садовника много работы, разве не может случиться такого, что он случайно позабудет полить скромный цветок? Отец, мы Твои цветы. Тебе нужно поливать целый мир, и мне кажется, что, может быть, сегодня Ты случайно позабыл про нас. Но это ничего (эти её слова звучали скорее как извинение: «Кто я такая, чтобы напоминать Тебе о таких вещах?») Неужели я стану сердиться на Тебя? Я только прошу Тебя, чтобы Ты заботился о нас, как птица заботится о своих птенцах. Собери и пригрей нас под Своими крыльями!»

Была почти полночь. Они были слишком бедны, чтобы зажигать светильник. Мальчики молились в темноте, в темноте легли спать, и все слова Мимозы — и эти, и многие другие — звучали в кромешной тьме. На юге Индии люди боятся темноты, ведь им кажется, что она полна бесовских сил. Во время холеры мне случалось ходить по неосвещённым улицам деревни Донавур, стучась в те дома, где лежали самые тяжёлые больные, и меня впускали только после осторожной минутной тишины и боязливых расспросов изнутри о том, кто пришёл. «Мы боимся бесов», — извиняющимся шёпотом поясняли мне, когда дверь, наконец, открывалась.

И вот теперь Мимоза услышала, как на полуночной улице, освещённой лишь звездами, раздался звук приближающихся шагов. Кто-то остановился у её двери.

— Сестра!

Она узнала голос и быстро открыла дверь. Перед ней на фоне бархатного, усыпанного звёздами неба стоял тот же самый двоюродный брат, который уже не раз был для неё таким благословением. Она тщательно скрывала от него своё бедственное положение, ведь он не верил в её Бога.

— У вас есть еда? У тебя есть чем кормить детей?

Что она могла ответить? Она знала, что его послал Бог, и волна радости, поднявшаяся изнутри, захлестнула её с такой силой, что она едва могла говорить. Он не забыл! Садовник не забыл про Свои малые цветы!

Но тут была задета честь её Господа Бога, а Мимоза всегда ревностно оберегала Его честь. Несколько секунд она не знала, что сказать, но потом решилась.

— Вот, смотри, — и она указала на безмятежно спящих детей. — Мы довольны и счастливы. А это главное. Это даже важнее, чем еда. Конечно, сначала дети немного поплакали, но сейчас — смотри! — они спокойно спят. Наш Бог утешил их. Разве быть спокойным и довольным не лучше, чем есть досыта?

Но двоюродный брат не хотел слышать никаких отказов.

Тогда она зажгла фитилёк, плавающий в плошке с маслом, и разбудила детей. В жёлтом свете огня изумлённые мальчики увидели медное блюдо, полное белого риса, сверху на котором вожделенной горкой красовались вкусно приправленные овощи, которых так жаждали их маленькие желудки. Двоюродный брат не мог объяснить, почему он решил придти. Он только рассказал, что никак не мог заснуть. Какой-то внутренний голос не давал ему забыться сном и настойчиво побуждал его встать и немедленно отнести Мимозе эту еду. Наконец он сдался, пошёл туда, где были сложены остатки ужина, и, наполнив доверху большое медное блюдо, отправился к ним на помощь.

Глава 29 "Я знаю Его в своих страданиях"

Так прошли последние несколько месяцев перед тем, как нам с Мимозой суждено было встретиться вновь. Двоюродный брат всегда относился к ней щедро и по-доброму. Весь остальной мир клеймил её презрением и взирал на её невзгоды с непроницаемой жестокостью. Но уберегать мальчиков от внешних воздействий становилось всё труднее и труднее, ведь они подрастали, начинали понимать, что происходит, и задавать вопросы. Страдания и неуют разделённого пополам дома становились всё явственнее, и вся материнская любовь её сердца горела единым желанием: дать мальчикам ту возможность, которой никогда не было у неё самой; помочь им во всей полноте узнать истину о живом и святом Боге, чтобы они сами избрали Его Богом и Господом и возжелали поклоняться Ему.

Только вот как это сделать?

Она начала непрестанно молиться, и молитвы её поднимались к Небесам в течение всего хлопотного дня и не кончались даже заполночь, пусть даже Мимоза не всегда могла найти для них слова, ибо такие моления и желания, что охватили её тогда, не в силах были дожидаться подходящих слов: «Я сама — как одна сплошная молитва!»

Этого не могли не заметить люди вокруг, и однажды её брат, которому когда-то было так много дано, начал мучить её язвительными насмешками:

— Так ты думаешь, что умеешь молиться? От кого же это ты научилась? Ты ведь даже читать не умеешь, бессмысленная невежда! Да что там читать! Ты и первую букву в алфавите прочесть не сможешь! И при этом думаешь, что умеешь молиться?

И он презрительно фыркнул.

Мимоза устремила на него тоскующие глаза. Он так много знает! Ах, если бы он только согласился немного её поучить! Но такая мысль не могла даже придти ему в голову.

Но ведь это так и есть, смиренно сказала себе Мимоза. Она всего лишь неимущая женщина и совсем ничего не знает. А что если её учёный брат прав? Что если она всё это время ошибалась?

Эта мысль ядовитым кинжалом пронзила ей сердце, а злосчастный брат снова и снова вонзал его ей в душу, коварно поворачивая его в ране, и его ехидный смех раздавался по всей деревне.

«Неужели Ты обернёшься для меня неверной водой, высыхающей на солнце?» — плакало сердце несчастной женщины.

«Я молился о тебе, чтобы не оскудела вера твоя»*.

Она никогда не слышала этих слов и ничего не знала об истине, которая поддерживает ослабевающий человеческий дух. Но чудны, воистину чудны пути Господни! Он здесь, рядом с нами. Иногда Он открывается нам, иногда остаётся сокрытым, но всегда остаётся близким и никогда не отдаляется. И в ту минуту Он тоже был рядом с ней: Бог, возлюбивший человеческие души.

«Был ли Я пустынею для Тебя?»**

И тогда душа её вдруг окунулась в тепло радости, и она узнала, что Он был с ней все эти горькие годы: «Ты узнала его по книгам, — сказала она потом Звёздочке. — А я узнала Его в своих страданиях».

И это действительно было так. Мимоза вовсе не хотела сказать, что Звёздочка знала Господа только по книгам, потому что той тоже пришлось немало пострадать. Взглядом, полным почтения, она смотрела и на Звёздочку, и на Библию, и на множество книг, понимая, какие дивные сокровища познания лежат в этих чудных кладовых, куда она сама пока даже не заглядывала. «Но я знаю Его по своим страданиям». В этих трогательных и таких точных словах кроется всё, что с нею произошло.

Нет, Он не был для неё пустынею. Он утешал её в безводных и безлюдных местах. Он понимал, что никто не учил её молиться и она не знала даже первой буквы тамильского алфавита. Но разве Сам Он не научил её говорить с Собою, как мать учит своё малое дитя? И чтобы ещё раз уверить и подбодрить её, Господь ещё раз явился к ней в маленьком, но таком же благодатном чуде доброты, как тот полуночный ужин.

Глава 30 Пять бумажных рупий

Нельзя сказать, что Мимоза легко рассказывала о подобных происшествиях из своей жизни. Казалось, она научилась «оберегать своё внутреннее сокровище от расточительности пустых разговоров». Но когда, к своему радостному изумлению, она обнаружила, что дети Господни постоянно свидетельствуют о Его заботе даже в самых незначительных житейских мелочах, у нас тут же возникло удивительное взаимопонимание и нам удалось услышать кое-какие истории из её жизни. Она рассказывала, а мы слушали, изумляясь, насколько разнообразны и многолики благодать и милость Господа, насколько изобретательна и смела Его любовь.

И поражаясь ещё больше, мы с нею вспомнили тот единственный день много-много лет назад — день, полный самых разных впечатлений; вспомнили тот восторг, с которым Мимоза оглядывалась вокруг, впервые оказавшись в доме у христиан, и её нетерпеливую радость от встречи с сестрой. Мы вспомнили, как поделились с нею сущими крохами истины, какой малой и слабой была наша надежда, и как много сумела сделать даже такая незначительная доля правды, которую мы успели ей передать (как удивительно неистребимо каждое слово Его вечной истины!). Мы вспомнили тоскливую, мутную горечь её последних десяти минут в нашем доме, которые, казалось, напрочь смели и затмили всё, что мы смогли ей рассказать. Кто бы мог подумать, что семя, посаженное в такой сумятице и спешке, сможет выжить, укорениться, пустить побеги и, наконец, расцвести подобно розовому кусту, посаженному у потоков вод? Кто бы мог подумать, что такое возможно? Да и разве это было бы возможным, если бы не превосходящая разумение любовь, благодать и милость Иисуса Христа, Господа нашего?

* См. Лк. 22:32. Так говорит Иисус Петру, зная, что тот вот-вот трижды отречётся от Него.

** См. Иер. 2:31. С этими словами Господь обращается к израильскому народу, многократно отвернувшемуся от своего Бога ради идолов и чужеземных богов.

И сейчас, когда Мимозе приходилось тяжелее всего, она почувствовала новое прикосновение. Как будто незримая рука лежала на жизни измученной женщины, уверяя её, что Бог рядом. Нет, уверение — это не то слово. Как объяснить словами это дивное, неповторимое ощущение того, что тебя любят, что о тебе заботятся, что тебя не забыли? Наверное, никаких земных слов не хватит, чтобы передать эту ни с чем не сравнимую благость.

Мимоза покрыла свой дом пальмовыми листьями, и их надо было время от времени менять. Если не сменить их вовремя, они начинают расползаться и протекать, совсем как ветхие крыши у нас дома. А протекающая крыша — беда хуже некуда. Как говорится, «можно жить под одним кровом с тоской и печалью, но в доме с прохудившейся крышей долго не проживёшь».

Крышу нужно было срочно чинить. Всего пять рупий, и она сможет купить довольно пальмовых листьев, чтобы уберечься от самых затяжных ливней, которые приходят с северо-востока и сплошной пеленой серой воды обрушиваются на эти равнинные места до тех пор, пока вся жизнь в Южной Индии не превращается в одну сплошную мёрзлую дрожь. Ибо по какому-то странному неразумию и недальновидности дома здесь строятся так, как будто круглый год нас ждёт одно только солнце, а холода и ливней не будет вовсе. Разве что пальмовые листья на крыше мы укладываем так, чтобы сквозь них нам на головы не просачивалась вода.

Но деньги были нужны на пищу, которую быстро подрастающие мальчики поглощали в неимоверных количествах. Сначала надо думать о пище, а потом уже о крыше. У Мимозы не было лишних пяти рупий. Но крышу всё равно нужно было чинить. Она изо всех сил пыталась зарабатывать больше, но силы её и так уже были на пределе. Она не могла добавить ни одного медяка к своему дневному заработку. Никто вокруг об этом не знал. «Только мой Бог. Он один знал обо всём».

В одной прекрасной тосканской легенде говорится о том, как сестра Марианна, ухаживавшая за бедной немощной женщиной, однажды утомилась так, что заснула, пока котелок с едой, которую она варила для больной, был ещё на огне. Тогда к ним в дом явился Младенец Христос, чтобы позаботиться об этом убогом котелке и не дать пище пригореть. Право, у Господа есть множество удивительных и невероятных способов посылать ответы на молитвы Своих детей, и мы даже представить себе не можем, насколько милостива и изобретательна Его благодать. Как часто Он Своей рукой завершает то, что мы не сумели сделать сами!

Подобные вещи случаются не только в легендах, но и сейчас, в самой обыкновенной повседневной жизни. Только мы не всегда видим Господа Христа и Его святых ангелов у себя дома или на улице. Может, мы забываем, что они рядом. И может быть, история Мимозы должна стать свидетельством о Его незримой руке помощи.

Однажды, когда Музыка вместе с Проказником играли на улице возле дома, мимо них прошествовала свадебная процессия с прекрасными звонкоголосыми трубами и громким шумом и криками. Когда улеглась поднявшаяся столбом пыль, Музыка, которому ужасно понравилось это пёстрое буйство красок и звуков, увидел, что посреди деревенской улицы валяются какие-то бумажки.

В доме, куда никогда не приходили письма (кроме единственного и драгоценного письма от Звёздочки, надёжно спрятанного в шкатулку), куда не приносили ни газет, ни листовок, ни брошюр, бумага была настоящим сокровищем, ведь её надо было покупать на базаре и только сразу целую пачку на один фартинг. Мальчик со всех ног кинулся поднимать драгоценные листочки. Теперь будет во что завернуть липкий кусок бурого пальмового сахара, который мать иногда давала им на сладкое.

Но один из листочков оказался грязным. Музыка снова его бросил, и потом бумажку подобрал один из его менее разборчивых приятелей.

— Мама, мама! — закричал мальчик, со всех ног бросившись в дом. — Смотри, что я нашёл!

Он сунул ей в руку пять маленьких плотных бумажек и попросил её поберечь их для того, чтобы заворачивать в них сахар.

Мать взяла из его рук новенькие хрустящие листочки и заметила, что на них виднеются какие-то непонятные знаки.

— Это не простые бумажки, — сказала она сыну, нетерпеливо переминающемуся с ноги на ногу. Она вспомнила, как кто-то при ней говорил о бумажных деньгах (хотя сама она ни разу их не видела), подумала, не они ли ей попались, и побежала с бумажками к соседке. Каждый листочек оказался банкнотой в одну рупию. Та бумажка, которую утащил соседский мальчишка, стоила две с половиной рупии. В руке Мимозы лежало пять рупий — именно те пять рупий, которые были ей так нужны. Мимоза вспомнила про свою крышу. Но, может быть, ей ещё удастся найти хозяина этих денег? Она решила подождать.

Скоро о чудесной находке уже раззвонили по всей деревне, и у её порога появился мужчина. Да, её сын нашёл денежные бумажки, подтвердила она и пошла было, чтобы их принести. Но велики и чудны милости Господни. Мужчина улыбнулся и покачал головой.

— Пусть они останутся у вас, — сказал он и ушёл.

Вот так постоянно и неизменно приходила к ней помощь, и она продолжала жить в тихом спокойствии твёрдой уверенности. Был ли кто-нибудь беззащитнее, чем она? Но ведь именно городу, возле которого не было ни реки, ни крепостного рва, были сказаны великие слова: «Там у нас великий Господь будет вместо рек, вместо широких каналов; туда не войдёт ни одно весельное судно, и не пройдёт большой корабль»*.

Эта удивительная история бледнеет, когда пытаешься записать её на бумаге. Как убоги простые слова, написанные пером и не одушевлённые нежными оттенками живого рассказа! А когда потом их чеканят в печатную букву и зашивают в книгу, кажется, что они теряют даже то малое, что в них ещё осталось. С каждой незначительной переменой что-то важное ускользает, уплывает из виду, как неуловимый аромат в воздухе; исчезает, как необыкновенно нежный оттенок на горных вершинах, когда живое таинство рассвета уступает место свету обычного дня. Я часто останавливаюсь и с щемящей тоской мечтаю о том, чтобы этот редкий взгляд в душу и жизнь индийской женщины можно было бы передать вам как-то иначе, не только посредством глаза и уха. Ах, когда же мы сможем мысленно посылать друг другу свои истории, в одно мгновение пересекая целые океаны?

Глава 31 Горячая молитва Звёздочки

В то же самое время Звёздочка, жившая с нами в Донавуре и ничего не знавшая о сестре, вдруг почувствовала непреодолимое желание молиться. Она и так постоянно вспоминала Мимозу и её детишек, и ей очень хотелось написать ей и пригласить её к нам. Снова и снова она принималась за перо, но каждый раз «как будто кто-то оттягивал мою руку, — рассказывала она потом. — Вот так, — она положила свою левую руку на правую и отвела её назад. — И так каждый раз. Я просто не могла писать. А потом я вспомнила про Озу и ковчег** и решила не вмешиваться в это дело, потому что оно принадлежит не мне, а Господу».

Тогда она начала молиться о том, чтобы у самих мальчиков появилось желание приехать в Донавур (потому что с желаниями мальчиков родители считаются, какими бы маленькими те ни были). На неё как будто легло тяжёлое бремя, и она усиленно молилась около трёх месяцев, а потом слегла с четырёхдневной лихорадкой. Казалось, Господь нарочно остановил все её обычные дела, чтобы она могла только лежать и молиться.

Это было странно. Ей страстно хотелось выздороветь, потому что работы было невпроворот и трудиться за неё было некому. Но складывалось впечатление, что сейчас ей было поручено только одно дело: молиться, представать перед Богом ради Мимозы. Постепенно сердце её наводнил удивительный покой, и хотя мысли о сестре и её сыновьях не покидали её, ощущение тяжкого бремени исчезло.

* Ис. 33:21. Быть может, слова самой Эми Кармайкл в другой её книге помогут нам понять, что она имеет в виду: «Обстоятельства не могут помешать Богу. Возле Иерусалима, города вечных беспорядков и смут, нет никакой реки. Но Бог говорит об Иерусалиме как о мирном городе на реке, на великой реке, по которой, в общем-то могли бы пройти вражеские корабли. Но они никогда там не пройдут. Бог учит нас, как мы учим малых детей. Он показывает нам образы, рисует картинки. Для тех людей, которые первыми увидели этот образ, он означал, что корабли воинственных и устрашающих соседних народов никогда не смогут подплыть к их городу. Духовный Сион, Град Божий будет защищён от всех его врагов. Иерусалим, город войн, станет городом мира и тишины. Спокойно ли ваше сердце? Бог может успокоить его. Иерусалим, возле которого нет реки, будет в безопасности радоваться своему великому Господу, Который станет ему вместо рек и широких каналов» (из книги «Отголоски Его силы» ("Whispers of His Power'', Triangle, SPCK, 1982, стр. 163).

** См. 2Цар. 6:1–8. Однажды, когда израильтяне везли назад ковчег завета, отбитый у врагов, повозка, на которой он стоял, покачнулась, и шагавший рядом человек по имени Оза, протянул руку и прикоснулся к ковчегу, чтобы не дать ему упасть, и тут же упал мёртвым, так как прикасаться к священному ковчегу было запрещено.

На пятый день ей показалось, «как будто Господь Иисус Сам вошёл в комнату». Ей даже не понадобилось выздоравливать, лёжа в постели. Она мгновенно исцелилась. Он прикоснулся к её руке, и горячка оставила её. Она немедленно встала и принялась служить*.

Обычно письмо из её родной деревни добирается до Донавура за неделю. Со дня чудесного выздоровления не прошло и недели, как от Мимозы пришло письмо — первое письмо, которое Звёздочка получила от сестры за всю свою жизнь. Оно было написано в несколько присестов за те четыре дня, пока Звёздочка лежала в лихорадке.

Что происходит в духовных сферах, когда с нами случаются подобные вещи? Как мало мы знаем о том, что происходит вокруг нас, то появляясь на наших путях, то как будто исчезая с них, но всё время сопровождая нас со всех сторон!

Глава 32 Тупица

Но давайте ненадолго обернёмся назад, чтобы увидеть, как самые что ни на есть обыкновенные и простые обстоятельства ведут к тому, чтобы мы получали ответы на свои молитвы.

Где-то посреди пыльного, шумного мира четырнадцатилетний подросток сидел в душном полумраке задней комнаты, находившейся прямо за базарной лавкой. Он пытался разобраться в запутанных счетах, но упрямые цифры никак не хотели сходиться. Он усердно считал и пересчитывал маленькие столбики медных и серебряных монет, но где-то в его подсчёты непонятным образом вкралась ошибка, и количество монет никак не соответствовало коряво написанным на дощечке суммам. Мальчик совершенно запутался и не знал, что делать.

— Тупица! — бросил ему немногословный отец. — Ты самый настоящий тупица!

Мальчик не выдержал.

— Разве это справедливо? — закричал он. — Разве справедливо называть меня тупицей, если ты не захотел отправить меня в школу? Отпусти меня в Донавур, чтобы я мог хоть чему-нибудь научиться!

Если бы под конец праздничного дня хлопушка или шутиха сама подлетела к этому сдержанному, спокойному индусу, отцу мальчика, и взорвалась прямо у его ног, он, наверное, подпрыгнул бы от неожиданности и изумления. Слова сына заставили его внутренне подпрыгнуть. Он поражённо уставился на мальчишку. Подумать только! Донавур!

С того самого дня мысль о Донавуре прочно засела в голове у Царевича, и когда он снова увиделся с матерью, то рассказал ей об этом. Она усмотрела в его словах ответ на давние чаяния её сердца. О Звёздочке она до сих пор, конечно же, ничего не знала.

В её письме, написанном под диктовку, говорилось, что уже какое-то время, около трёх месяцев, — с благоговейным изумлением прочитала Звёздочка, — старший сын Мимозы упрашивает отца разрешить ему поехать в Донавур. Можно, она его привезёт? А можно вместе с ним привезти второго сына? Она хочет посвятить своих ребятишек Богу. И муж её согласен. Когда ей было бы лучше всего приехать?

«Около трёх месяцев». Это не могло быть простым совпадением. Но Звёздочка, всегда стремившаяся держаться истинной сущности вещей, знала, что слова «посвятить своих ребятишек Богу» могут значить и очень много, и почти ничего. Не забывайте, она не знала того, что знаем мы с вами о многолетней смелости и выдержке своей сестры. Она не знала, что Мимоза поклоняется её Богу.

Правда, она знала, что отец мальчиков, будучи индусом, ничуть не опасается, что его сыновья станут истинными и ревностными последователями Христа. Сколько индийских мальчиков — взять к примеру хоть его собственных племянников! — получали образование в христианской школе, но, возвращаясь домой на каникулы, снова погружались в древние обычаи? И кем они становились в результате? Может, они и называли себя христианами, но при этом строго соблюдали вековые устои касты, а ведь это и есть самое главное. Они жили так, как полагается примерным индусам, и не особенно беспокоились о соблюдении христианских принципов, когда это было неудобно. Короче, жили они точно так же, как их предки, только были более-менее образованны. Чего тут бояться? Ведь христианство — это лишь внешняя маска! Неужели отец-индус, прекрасно знающий, каковы его сыновья на самом деле, убоится такой незначительной мелочи? Нет, конечно, были и исключения, но ведь их слишком мало, чтобы тревожиться из-за них по-настоящему!

Поэтому в ответном письме Звёздочка чётко объяснила, что у нас и в мыслях не было удовлетворяться такими вот внешними плодами христианского образования. Она рассказала, что нашей целью всегда было подлинное обращение детей, их освобождение от касты и воспитание в них преданности служению Господа Христа. Она подробно пояснила, как мы пытаемся этого добиться, какие средства, по нашему мнению, лучше всего приведут нас к достижению этой цели.

Ей было очень трудно писать это письмо. Казалось, оно непременно захлопнет приоткрывшуюся дверь, да ещё и повернёт в замке ключ. Звёздочке было бы ещё труднее написать его, если бы она знала, что стоит за посланием Мимозы, видела на бумаге следы слёз и ощущала в его словах боль долгих и трудных лет. Но на тот момент это было сокрыто. Звёздочке страстно хотелось получить на воспитание сыновей сестры, и в письме Мимозы она усмотрела одну подробность, которая придавала ей надежды. Много ли скажешь в письме, если оно пишется чужой рукой? Но Мимоза писала, что ещё девочкой мечтала жить в Донавуре, и надеялась, что эта её мечта исполнится хотя бы для мальчиков.

Ответное письмо Звёздочки отправилось в свой неспешный путь по дорогам и деревням и наконец добралось до Мимозы. Если у вас есть хотя бы искра воображения, вы без труда сможете представить себе то жадное нетерпение, с каким Мимоза слушала невнятное и невыразительное чтение мужа, водящего глазами по строчкам драгоценного послания. Звёздочка думала, что её слова захлопнут перед мальчиками дверь. Ей понадобилась смелость, чтобы написать это письмо. Мимозе тоже пришлось призвать на помощь всё своё мужество, чтобы терпеливо выслушать его до конца, пока муж медленно и неодобрительно читал. Неужели он согласится на все эти условия? Нет, это просто невозможно! Но Небесный Отец слышит мольбу Своих детей. Как часто Он и раньше отвечал на её отчаянные прошения! В глубине её сердца был несказанный покой, и она снова принялась молиться.

И случилось невозможное! Читая о том, как врата темницы распахнулись перед поражённым Петром, мы называем это чудом*. Мы знаем, как прочны железные двери. А ещё мы много знаем о мышлении и обычаях индусов — не таких, какими они предстают перед нами в современной и уже во многом преображённой Индии, а таких, какими они остаются в крепости своей непоколебимой касты. Мы знаем, что ни одна стальная дверь не захлопывается и не запирается так крепко, как индусское сознание, когда речь идёт о подобных вещах. И каким бы слабохарактерным и трусливым ни был муж Мимозы во всех других отношениях, он всё ещё оставался — и остаётся — индусом. Скажи он «нет», на его сторону тут же встала бы вся каста. Но он сказал «да», и Мимоза сразу же написала сестре, что они скоро приедут. В тот день вместе с птицами пело и ликовало её сердце.

Глава 33 Как раскалённая проволока в ухе

Но муж нарушил своё обещание.

Всё это разворачивалось, когда я была в отъезде. И так как я была занята особенно трудной работой, Звёздочка решила не отягощать мне жизнь, и без того переполненную заботами. Зная, что я буду с ней, что бы она ни предприняла, она решила подождать, пока не станет ясно, чем всё это кончится. Ибо в нашем маленьком счастливом донавурском мире мы никогда не рассуждали о важности единства, а просто жили как одно целое. «Смуглые и белые, белые и смуглые, все мы перемешаны», — поётся в детской песенке. Только мы были даже не перемешаны, а как бы слиты воедино.

Шли недели, но никаких новостей не было. Потом от Мимозы пришло коротенькое, жалкое письмецо, после долгих уговоров написанное под её диктовку братом. В нём говорилось о том, что муж согласился было отпустить мальчиков, но потом взял своё слово обратно из-за недовольства и сопротивления всей касты. И всё равно в тихом спокойствии своей веры Мимоза, по всей видимости, продолжала готовиться к тому времени, когда двери, наконец, распахнутся. Как говорится, она продолжала верить и надеяться в совершенно безнадёжных обстоятельствах. На её небе не было ни одного проблеска света. Но чтобы при случае иметь возможность немедленно тронуться с места, она продала все свои медные сосуды, самую драгоценную и необходимую утварь индийской хозяйки. Когда-то их подарил ей отец, они были частью её приданого, и она знала, что таких горшков и блюд ей не купить уже никогда. Теперь она вынуждена будет пользоваться дешёвой глиняной посудой. Ни о чём таком она не писала, но мы и так прекрасно это знали.

Потом она пошла к своему недостойному брату и, показав полученные от продажи деньги, уговорила его сопровождать её и мальчиков в Донавур, «когда Бог откроет ей путь». Часть денег должна бы-

ла пойти на содержание его малолетних дочерей, которыми он откровенно не интересовался, а часть Мимоза собиралась потратить на дорогу. Она писала, что скоро приедет.

* См. Деян. 12. Имеется в виду история о том, как апостолу Петру, сидевшему в тюрьме, пришёл ангел, разомкнул его цепи, раскрыл двери темницы и вывел его на свободу.

Прошло уже много дней, но она так и не появлялась. Что произошло? Случиться могло что угодно, но из всех суетных и глупых способов тратить время зря, бесполезнее всего будет, пожалуй, гадать, что могло случиться, а грустнее всего — размышлять о том, что могло бы произойти, но так и не произошло. Лишь позднее мы узнали обо всём.

Каста продолжала склонять мужа на свою сторону. Мимоза была связана по рукам и ногам, ничего не могла объяснить своим родичам и потому страдала. В этой древней земле, где годы говорят сами за себя, а прошедшие века учат людей мудрости, человеческая речь пересыпана множеством пословиц и поговорок о том, какие страшные раны наносят порой жестокие слова. Говорить человеку такие слова — всё равно, что всунуть ему в ухо раскалённую докрасна медную проволоку. Они — как огненные язвы в ушах; как острые гвозди, которые вбивают в мягкое, невысушенное дерево; как стрелы, пронзающие насквозь. Слова ранят больнее, чем удары; оказаться под градом обидных слов — всё равно, что попасть под хлёсткие плетни ливня пополам с сильным ветром. Стоило Мимозе выйти из дома, и она тут же, как никогда раньше, подвергалась суровому осуждению со всех сторон. А ведь раньше ей тоже приходилось несладко. Рассказывая о тех днях, она сказала: «Я снова жила перед Господом, постоянно держа в руке край своего сари».

Кто ещё мог поддержать её тогда, как не Спаситель, изведавший страдания? Разве в жизни не бывает таких минут, когда всего остального оказывается просто недостаточно? Наверное, если войти в Божий храм через те двери, что называются Красными*, то можно с радостью узреть Господа во всей Его красоте и славе. Но пока мы не доберёмся до города, где каждые врата сделаны из одной жемчужины**, у нас не получится ходить только в радости. Да, воистину, все, желающие жить благочестиво во Христе Иисусе, будут гонимы***. Рано или поздно всем нам придётся дойти до такого места, где мы услышим голос, полный неизмеримой боли и зовущий нас к участию в Его страданиях

Но именно там мы и обнаружим Его Самого. И кто, как не Иисус, распятый и воскресший, сможет укрепить и поддержать нас в горький час?

«У меня в комнате висят портреты Милле, Гёте, Толстого, Бетховена и Иисуса Христа в Гефсиманском саду, — писал своему другу в Париж один студент-китаец, пока ещё не христианин. — Когда я слышу прекрасную музыку, читаю чудесные стихи, вижу замечательную картину, сердце моё и глаза устремляются не к Иисусу, а к портретам других великих людей. Но когда меня постигает беда и сердце тревожится, эти знакомые лица теряют свою силу и очарование. Только когда я размышляю об Иисусе и Его мучительных страданиях в ту последнюю ночь, душа моя наполняется миром и покоем».

Ужели Ты, Христос, ходил беспечно

Средь нас, людей? Не ведая печали,

Изнеженной ноги не претыкая,

В весельи проводил все дни свои

На пажитях зелёных? Кто хоть раз

Бежал нагим по сумеркам пустынным,

Гонимый прочь неумолимым ливнем,

Неужто, припадя к Твоим стопам

В отчаяньи немом, в Тебе не сыщет

На скорбь свою ответа? — Пот и слёзы

Твоею были пищей. Приласкали

Тебя копья ударом. О страдалец,

Сын Человеческий!..

Глава 34 "Опояшься и обуйся!"

В то время муж Мимозы жил в городе, отстоявшем от деревни своей касты приблизительно на десять миль. Она могла бы приехать к нам без его ведома, но благодаря унаследованной от отца честности эта мысль даже не приходила ей в голову. Её преданность своему малодушному супругу, кото-

* В оригинале эти двери называются, скорее, «Прекрасными», «Красивыми». Синодальный перевод Библии отражает старое русское употребление слова «красный» в смысле «красивый», «прекрасный» («красная девица» и т. п.) — прим, перев.

** См. Откр. 21:21.

*** 2Тим. З:12.

рый беззаботно и бездумно растрачивал свою жизнь, бросив её одну с маленькими детьми, не поколебалась ни на минуту. Поистине, индийские женщины, испытанные целыми поколениями тяжкого труда и бескорыстной самоотверженности, сделаны из особо прочного и благородного материала, и нет им равных среди других народов земли.

Но однажды Мимоза вдруг почувствовала, что должна незамедлительно отправиться в путь. Она не могла объяснить это неодолимое ощущение неотложности. Она знала только, что не может не послушаться. «Я просто должна была приехать!» — говорила она потом.

Слушая её рассказ, мы сидели и думали, не тот ли самый ангел, что когда-то освободил Петра, посетил и Мимозу, осветив её дом и пробудив её от молчаливого молитвенного оцепенения, — если это, конечно, можно назвать оцепенением, ведь и тело её, и душа были напряжены до предела и непрестанно бодрствовали, дожидаясь ответа. Как бы то ни было, ей показалось, что с неё упали тяжёлые цепи. «Опояшься и обуйся», — спокойно и неторопливо сказал ангел апостолу, хотя каждая минута была на счету*. Мимоза тоже собиралась тихо и не спеша. Вскоре с малышом на руках она вышла из дома, ведя с собой других троих сыновей. Соседи увидели, что рядом с ней идёт брат, который так часто оскорблял её обидными речами. Нам кажется, что кроме него, незримо для всех, Мимозу, должно быть, сопровождал могущественный ангел, потому что она спокойно прошла мимо всех враждебно настроенных стражей своей деревушки, где всё вокруг было оплетено кастовыми обычаями. Неприступные врата распахнулись перед ней, как они распахиваются всегда, когда их касается ангел, и Мимоза с детьми в сопровождении брата, которого она за деньги уговорила пойти с ней, направилась к тому самому городу, где жил её муж, не зная, что ожидает её там.

Они очень устали, когда добрались, наконец, до города, где располагался огромный индуистский храм. Пройдите по тамошним улицам рано утром, посмотрите на надменные лица брахманов, высокомерно глядящих на вас сквозь железные прутья своих просторных веранд, где они спят на полированных деревянных ложах. Приподнимаясь на локте, они окидывают прохожих таким взглядом, который невозможно описать, пока сам не почувствуешь его на себе. Вот оно, превосходство чистейшей воды. Пройдите по внушительным, запутанным коридорам этого поразительного храма, и тогда вам придётся собрать воедино всю свою веру, чтобы поверить, что однажды в Индии наступит день, когда суд потечёт, как вода, и правда — как сильный поток!**

Как раз в этот город и пришла Мимоза, беззащитная женщина, которая, по словам соседей, навлекла позор на голову мужа. Миновав могучие стены храма, она остановилась и подняла голову. Именно эти стены окружали её мальчика, когда ему в лоб втирали священный пепел. Глядя на эти мощные твердыни, даже самый отважный воин почувствует, как его дерзновенная решимость превращается в снежную пыль. Проходя мимо них, Мимоза ощутила, что эти каменные громадины сдавили её веру со всех сторон. Однажды мне довелось побывать на пороге внутреннего и самого главного святилища того самого храма. "Мне приходилось беседовать с мужчинами, на лице у которых одновременно отражаются свирепость и чувственность. Я говорила и с молодыми мальчиками, напомнившими мне того юношу, которого полюбил Иисус, взглянув на него***. Но я ни разу не встречала такого человека, на котором никак не отразилось бы присутствие этих громоздких, властных сооружений. Сейчас Мимоза ощущала их невидимую силу, и идущий рядом с нею мужчина только усиливал её чувство беспомощности. Ведь когда-то он вкушал благость Божьего Слова и сил грядущего века****, но дух его так и остался прежним. Кто же станет победителем в этой долгой битве между добром и злом? Судя по тому, что видела вокруг Мимоза, пока в ней побеждал вовсе не Иисус Христос. Пока побеждал сатана.

Глава 35 Преодолевая отчаяние

Лишь поздно вечером Мимоза добралась до дома, где жил её муж, и тут же, совершенно неожиданно для себя, оказалась посреди невероятного шума и сумятицы. В доме кипели самые бурные стра-

* См. Деян. 12:8.

** См. Ам. 5:24.

*** См. Мк. 10:21. Речь идёт о молодом богатом правителе, спросившем Иисуса, как ему унаследовать жизнь вечную. «Иисус, взглянув на него, полюбил его».

**** См. Евр. 6:4–6: «Невозможно — однажды просвещённых, и вкусивших дара небесного, и соделавшихся причастниками Духа Святого, и вкусивших благого глагола Божия и сил будущего века, и отпадших, опять обновлять покаянием, когда они снова распинают в себе Сына Божия и ругаются Ему»

сти, и было полным-полно народу. Слухи о её намерениях опередили её и до глубины души возмутили и её неповоротливого, ленивого мужа, и всех его соседей.

«Это же безумие! Немыслимо! Так опорочить свою душу, осквернить свою касту! Лучше бросить этих детей в реку прямо с городской стены, швырнуть их в колодец или оставить в джунглях на съедение диким зверям!» Все вокруг громогласно причитали, осыпая бедную Мимозу проклятиями, угрозами и оскорблениями; повсюду виднелись пылающие гневом глаза, сжатые кулаки и яростно размахивающие руки, слышались возмущённые возгласы, а она беззащитно стояла посреди всей этой бури.

Неистовство продолжалось несколько часов. Им прекрасно известно тайное снадобье, которым пользуются в Донавуре. Это белый порошок. Его дают человеку, чтобы он стал христианином. Мальчиков одурманят этим порошком, как когда-то давно каким-то похожим снадобьем, должно быть, опоили их несчастную мать. Разве не с того самого времени она начала вести себя весьма и весьма странно? Мальчики начисто забудут всё хорошее и разрушат свою касту неподобающими поступками. Царевич слушал все эти причитания с открытым ртом, и сердце его сжималось от ужаса. Неужели в Донавуре и правда всё так, как ему говорят? Если да, то он лично не хочет туда ехать!

Но Мимоза твёрдо стояла на своём. «Да неужели я, работавшая ради своих детей, как последний кули, стану бросать их в реку или в колодец? Неужели оставлю их в пустыне или в джунглях? Нет, я схожу с ними в Донавур и вернусь».

Наконец, накричавшись до хрипоты, непрошеные гости разошлись по домам. Хотя всё это время Мимоза держалась очень тихо и стойко, теперь она была слишком возбуждена, чтобы ужинать, и потому улеглась рядом с мальчиками и попыталась заснуть. Ей было тяжело, но она не чувствовала отчаяния. Как только рассветёт, она поднимется и пойдёт дальше.

Но с первыми солнечными лучами бессонный враг разбудил её мужа и возгрел в нём новое ожесточённое сопротивление. «Я никогда не отпущу тебя туда!» — сказал он. К тому же коренастый и крепкий Проказник вдруг тоже заговорил и причём самым решительным голосом. «Скажите тёте Звёздочке, что мне всего 4 года, а я уже прошёл 10 миль, и мои ноги страшно устали. Я приду к ней как-нибудь в другой раз». Муж Мимозы тут же ухватился за жалобы сына. Конечно же, его счастливый Четвёртый мальчик останется с ним! И ничто на свете не сможет заставить его проститься со своим первенцем! С этими словами он увёл Царевича во внутреннюю комнату и надёжно запер его на ключ, чтобы тот вдруг снова не передумал. Теперь-то уж никто никуда не уйдёт. Это крепко-накрепко привяжет Мимозу к его дому! Какая мать оставит первородного сына и благословенного Четвёртого малыша?

Что было делать Мимозе? Странное побуждение, заставившее её покинуть родную деревню, не покидало её. Будто незримая рука подталкивала её дальше. Она знала, что должна идти. Но как ей идти без сыновей? Она стояла молча, как всегда в минуты особенного душевного напряжения. Мы, видевшие и знающие её, можем себе представить, как она стояла в то утро, безмолвно взирая своими тёмными, глубокими глазами на что-то невидимое людям. Что видится каждому из нас, когда мы вдруг исчезаем для этого мира, как бы выходя из собственного тела? Крики и голоса вокруг неё звучали глухо и приглушённо, как будто издалека. Она беседовала со своим Небесным Отцом.

Неужели теперь у неё один за одним отнимут этих детей, которых даровал ей Бог и ради которых год за годом давал ей силы трудиться? Неужели их станут воспитывать в следовании всему, что ей так мерзко и противно? Всего два раза в жизни и всего на несколько минут к её губам подносили чашу с водой жизни. Неужели её детям так и придётся до смерти мучиться от жажды? Она знала, что где-то там есть не только чаша, но целые родники и реки этой живой воды. Как жаждала она все эти годы! Так неужели её детям не удастся выпить ни одной капли из этих животворящих источников, приникнуть к ним, чтобы больше не жаждать вовек?

Как оставить своих любимых мальчиков на милость этих коварных и жестоких людей, которые не преминут воспользоваться такой возможностью? Что предстанет их невинным глазам всего за одну неделю в этом нечестивом, развращённом городе?

Так писать не принято. И сейчас мы не можем говорить всю правду, потому что не желаем никого обижать. Но в глубине души мы знаем (а есть те, кто не боится говорить об этом вслух), что самые чёрные страницы нашей Библии находят своё живое воплощение в каждой стране, где нет страха Божьего. Можно покрыть грех гирляндами благоухающего жасмина, но он всё равно останется грехом.

Мимоза всё это понимала, но с доблестной, отважной верой, которую невозможно не почтить, она отдала свои сокровища в Божьи руки. Она была уверена, что нужно идти дальше, но сердце её разрывалось на части, и она возвысила голос и зарыдала.

Рыдая, она шла по улице, неся на руках малыша и ведя рядом семилетнего сынишку. Царевич услышал её голос и, не выдержав, вырвался из своего заточения и бросился вслед за матерью. Услышав, что сзади кто-то бежит, Мимоза остановилась.

— Мама, мама, не уходи! — умоляюще закричал Царевич. — Там тебя одурманят волшебным порошком! — Услышанные накануне слова глубоко проникли в его душу.

Мимоза плохо помнит, что она ответила ему тогда. Она знает лишь, что не пыталась уговаривать его уйти вместе с ней. Время разговоров кончилось, сейчас ей нужно было только идти. И Царевич пошёл с ней.

Тогда же, подняв руки к небу в немой мольбе, поклонении и безраздельной вере, она отдала своего драгоценного, золотого мальчика, своего четырёхлетнего кроху, с которым до сих пор ни разу не расставалась, под особую защиту своего любящего Бога и Отца — и снова решительно зашагала навстречу далёкому Донавуру.

Путь оказался нелёгким. Накануне перед уходом из деревни они съели всё то немногое, что оставалось у них дома. Мальчики ещё немного поужинали вечером, когда добрались-таки до отцовского порога. Мимоза же так ничего и не ела. Им предстояла тряская поездка в повозке, а потом ещё один долгий переход по жарким пыльным дорогам. Они шагали молча, потому что были слишком измучены для разговоров, но ни разу даже не подумали о том, чтобы повернуть назад.

Через два дня, по восточному обычаю никого не предупреждая о своём прибытии, они добрались до Донавура.

Глава 36 Неужели это Мимоза?

Когда они появились, я была в самом дальнем углу нашей территории. Одна из девочек-помощниц прибежала сообщить мне о прибывших гостях. Помню, как я бежала через площадку для игр, как пухлые ручонки цеплялись за края моей одежды, как плясали и крутились вокруг меня голубые пятна детских сари. Но я не видела никого и ничего. У меня перед глазами стояла хрупкая тоненькая фигурка в малиновом одеянии с оранжевой каймой, сверкающие браслеты и подвески в густой зелёной тени манговых деревьев, храбрые карие глаза, пытающиеся улыбаться сквозь слёзы, смуглые маленькие ладони, сложенные в прощальном жесте. 22 года исчезли, как 22 минуты. Мимоза снова с нами!

— Где она? — спросила я запыхавшуюся девочку, которая бежала рядом со мной.

— На веранде сестры Прими.

Через минуту я была уже там. Когда я вошла, ко мне повернулся мужчина, и в одно краткое мгновение от него ко мне как будто излились два мощных потока, радости и печали, но печаль накрыла радость и угасила её.

— Слуга Праведности (так его назвали при крещении), неужели это ты?

Стоявшая тут же женщина быстро обернулась на мой голос — усталая и старая, очень старая. Мимоза? Где же Мимоза? Где та девочка в красочном сари и блестящих украшениях, со слезами на глазах? Но в следующую секунду она кинулась ко мне в объятия, как давно потерявшийся ребёнок, которого всё-таки нашли. Слёзы? Конечно, слёзы были — разве можно было удержаться? И сквозь слёзы я наконец-то разглядела её, старую измученную женщину, казавшуюся старше меня на много, много лет.

Рядом с ней стояло трое мальчиков, уставших, но очень учтивых, а на руках у неё крутился младенец, не имевший о вежливости никакого понятия. Внезапно он издал пронзительный, протестующий вопль, гневно требуя внимания. Тогда Мимоза таким памятным мне жестом смахнула с глаз слёзы и успокоила своего малыша. Снова воцарился мир и покой, и мы начали, наконец, знакомиться.

Двое из троих мальчиков оказались её сынишками, а третий, увязавшийся за ними с полдороги, из города, был её племянником, которого соседи знали как отчаянного сорвиголову и плутишку. Он решил пойти вместе с ними, чтобы, по его собственному выражению, «посмотреть, на что это похоже».

Сначала нам показалось, что от юной, растерянной девочки с мягкими карими глазами ничего не осталось. Но постепенно, по мере того, как Мимоза приходила в себя, в её лице медленно, как будто сквозь прозрачную пелену, начало проступать то, что было нам так дорого и знакомо. Нет, нет, это действительно она — её характер, её быстрый ум и это чудесное выражение духовного понимания, которое ещё в детстве так поражало нас в обеих сестрах. Только в Мимозе всё это было скрыто под сединой и морщинами. Звёздочка была всего на два года старше её, но выглядела на много лет моложе. А ведь четыре раза она была на волосок от смерти! Врачи отказались от неё, но мы продолжали надеться. Мы знали, что она никогда не будет по-настоящему крепкой и здоровой. Ей тоже пришлось немало пострадать, жизнь не была к ней благосклонной. Но рядом с этой измождённой, усталой женщиной Звёздочка выглядела так, как будто все эти годы безмятежно скользила по гладкой реке в роскошной яхте с бархатной обивкой. И только спокойные карие глаза Мимозы свидетельствовали о победе и тихой уверенности: «Нас почитают умершими, но вот, мы живы!»*

Что же будет, когда такие, как она, искупаются в Небесных источниках бессмертия? Какими выйдут они из воды? Должно быть, к ним возвратится юность; страдания, которые они так долго носили с собой, отпадут, как короста, и настоящий, подлинный дух их земной жизни воссияет для всех нас, как луч солнца, пронзающий чистую воду. На что это будет похоже, когда они высвободятся из тесных пут времени и очутятся в беспредельной вечности? Ведь Небесный Мир велик и свободен — как, должно быть, удивляется тот, кто впервые увидел и осознал ту невероятную боль и тесноту, от которых его только что избавили, когда его с ликованием встречают в просторных палатах Бессмертия и Радости!

Глава 37 Конец золотой нити

Мы о многом разговаривали, и эти разговоры были похожи на широкие, распахнутые окна, через которые можно увидеть дом, полный удивительных сокровищ.

Я думаю, что на Востоке нам не часто удаётся заглянуть во внутреннее жилище человеческого сердца. Здесь между рассказчиком и слушателем быстро встаёт некая застенчивость, похожая на прозрачное, но непроницаемое стекло, которое к тому же покрывается мелкими капельками тумана. А вскоре окно и вовсе задёргивается занавеской, и больше уже ничего не удаётся разглядеть. Поэтому мы всегда благодарны даже за мимолётную возможность заглянуть чуть глубже, чем обычно.

Когда я размышляла об этих долгих разговорах, где сердце воистину прикасалось к сердцу, мне показалось, что они подарили мне немало нового. Прежде всего, они подарили мне прелестную историю, которая слишком хороша для того, чтобы утаивать её от других.

Как-то вечером мы с Мимозой сидели на огромном камне, вывалившемся из древней стены, и без слов смотрели на розовые предзакатные всполохи света над верхушками гор. Внезапно я подумала: интересно, как же ей удавалось различать, что следует делать, а что нет, во все этих мелких повседневных делах, где компромисс был бы самым лёгким путём, а узколобая жёсткость принесла бы немало боли окружающим и серьёзно помешала бы им увидеть истину? Взять, к примеру, праздники, которые являются неотъемлемой частью жизни каждого индийца, как причудливый узор на тканом ковре: по ковру невозможно пройти, не наступив на его рисунок. А что делать с народными обычаями, соблюдаемыми ради вежливости? Ведь они — как краски, расцвечивающие тот же самый искусно вытканный узор! Как пройти по ковру так, чтобы никого не обидеть понапрасну? Да и возможно ли это?

— Когда Царевич был ещё совсем маленьким, моя невестка позвала меня с собой на великий праздник в храме возле моря. Туда пошли все наши соседи и родственники. Да, туда пошли все и я вместе со всеми. Там всё было очень ярко и празднично, но по вечерам я слышала стук барабанов и какие-то странные звуки, от которых мне становилось не по себе. Больше я на этот праздник не ходила.

А как же семейные праздники и общепринятые обряды?

— Я всегда ходила со всеми вместе и во всём участвовала, если могла. Но всякий раз, когда была Церемония Угла, пока все остальные женщины окуривали приношения (и она плавно покачала рукой туда-сюда, показывая, как качается курильница), я стояла снаружи и ждала, пока они помажут себе лоб священным пеплом Шивы. А потом уже заходила и садилась вместе с ними. Я же их люблю!

И так во всём. Мимоза не могла объяснить, почему она не могла делать кое-какие вещи. Просто ей становилось не по себе; звуки казались враждебными, а люди — незнакомыми.

Солнце уже село, и небо было похоже на огромную бархатную розу, в глубине которой сияла одна-единственная звезда. Я вспомнила Дженни Линд** и ту историю, которую она рассказывает в своей

* 2Кор. 6:9.

** Линд (Lind) Енни (Женни) (1820-87), знаменитая шведская певица (лирико-колоратурное сопрано). Выступала как оперная и камерная певица во многих странах. Дебютировала на сцене Королевского театра (Стокгольм) в 1838 г., а уже в 1850 г. пела свой последний концерт в Castle Garden. Голос Линд — огромного диапазона (от си бемоль малой до соль 3-й октавы) — отличался красивым тембром и кристальной чистотой, за что певица была прозвана «шведским соловьем». Покоренный ее талантами и красотой, в неё влюбился Ганс Христиан Андерсен. Именно о ней он сложил сказку «Соловей».

книге. Однажды на закате кто-то застал её сидящей на берегу моря с открытой Библией на коленях и спросил, почему она оставила сцену в самом зените своей славы.

— Я увидела, что с каждым днём всё меньше и меньше думаю об этом, — Дженни Линд положила руку на Библию, — и вообще не вспоминаю об этом, — и она показала на тихое небо. — Так что же мне оставалось делать?

А у Мимозы не было Библии. И потому упусти она верный путь, в этом не было бы ничего странного.

Она держала в руке конец золотой нити:

Возьми конец сей нити золотой

И за него держись, и терпеливо

Мотай в клубок. Дорогой непрямой

Он приведёт тебя к вратам Иерусалима.

Чего же мы боимся? Ведь даже самой тоненькой ниточки из этого золотого клубка достаточно для того, чтобы привести домой того, кто крепко держится за её конец.

Глава 38 "Прощайте, милые Братишки!"

Прошло лишь несколько дней благословенного отдыха, но Мимоза почувствовала, что должна вернуться. Она не могла блаженствовать с нами, зная, что её маленький Проказник широко открытыми глазами смотрит на такие вещи, которые потом уже не сможет позабыть, и каждый день слышит такое, что вся материнская любовь будет не в силах стереть из его памяти. Её младшего сынишку, несмотря на его бурный и возмущённый протест, забрали в нашу маленькую больницу, и сестра Вадиву бережно выхаживала его, потому что тяготы матери уже сильно сказались на его крошечной жизни. Конечно, было бы лучше оставить его там, пока он не поправится окончательно, но даже за эти несколько дней из беспокойного, крикливого и слабенького худышки он успел превратиться в некое подобие жизнерадостного и спокойного бутуза. Даже тревожные глаза его матери загорались ласковым светом и нежностью, когда она слушала заливистый смех своего бедного, несчастливого, но такого родного пятого сынишки и смотрела, как он забавно кивает забинтованной головкой в ответ на наши вопросы: «Ну что, малыш, приедешь к нам ещё раз на Рождество?»

Мы думали о расставании со страхом и тревогой. Когда Мимозе настало время отправляться в путь, её старшие сыновья и их двоюродный брат (который твёрдо решил остаться с нами, не спрашивая ничьего разрешения) играли с другими ребятишками в соседней комнате. Ей и раньше приходилось оставлять их одних. Сейчас же она лишь заглянула в комнату, и в глазах её появилось выражение вечно жаждущей и страстной материнской любви. Но мальчики этого не заметили.

— Прощайте, мои милые братишки! — сказала она, помахав рукой всей этой пёстрой детской компании, и намеренно выбранные ею слова ясно дали нам понять, что всё, принадлежащее ей, было теперь нашим, а всё наше принадлежало и ей. Она попрощалась сразу со всеми — и со своими, и с нашими:

— Прощайте, мои милые братишки. Да пребудет с вами мир и покой!

С этими словами она и ушла, эта удивительно смелая женщина, полная любви и простоты.

Глава 39 "Пошлите за мной: теперь я могу приехать к вам!"

Но сейчас она снова с нами.

Потому что в один прекрасный день от неё пришло письмо: «Прошу вас, пошлите кого-нибудь за мной. Теперь я могу приехать к вам». Возможно ли такое чудо? Что произошло? Едва осмеливаясь поверить этой удивительной новости, мы послали к Мимозе нашу верную Жемчужину, которая не покладая рук трудится рядом с нами вот уже тридцать лет*.

И Жемчужина вернулась — вместе с Мимозой, её четырёхлетним крепышом Проказником, десятимесячным малышом и хрупкой, задумчивой девочкой, маленькой дочкой старшего брата Мимозы. Дома на эту крошку никто не обращал ни малейшего внимания, пока Мимоза с ней не подружилась. «Я не могла оставить её там. Я даже щенка не оставила бы в доме, где его бросают в одиночестве и почти что морят голодом», — объяснила она. Сама Мимоза выглядела почти испуганной: так велико было её * Историю Жемчужины можно прочесть в книге Лоис Ходли Дик «Пустите детей приходить ко Мне» («Центр Агапе», 2003), рассказывающей о жизни Эми Кармайкл и о создании Сообщества Донавур.

изумление и радость! Ей казалось, что в любую минуту какое-нибудь неожиданное происшествие может разом оборвать её счастье. Понадобился целый месяц, чтобы это выражение исчезло с её лица.

Однажды у нас на пороге вдруг появился её муж. Когда она снова пришла домой, побывав у нас, он и близко к ней не подходил, и она с внезапной смелостью наконец-то поняла, что он попросту не хочет иметь ничего общего с женой, чьи странные наклонности выставили её (а вместе с ней и его) на всеобщее посмешище и презрение. Поэтому-то она и почувствовала, что может безбоязненно сняться с места и отправиться к нам.

Мужу она сказала, что со временем готова вернуться, если он того пожелает, но не сейчас. Сейчас ей нужно учиться. Она должна научиться читать, потому что не может больше жить, не читая Библию. Все эти годы она вслепую нащупывала себе путь, то и дело спотыкаясь и падая. Теперь глаза её открылись, она должна научиться ясно всё различать, должна узнать истину. «Когда я укреплюсь, я вернусь».

Но мужу этого было вовсе не надо, и он отправился восвояси. Мимоза продолжает надеяться, что он вернётся, чтобы тоже научиться истинному Пути. Потому что он не смог скрыть своего крайнего изумления при виде того ослепительного, радостного счастья, которое увидел здесь во всём, что его окружало. Когда он появился на пороге того дома, где живут мальчики, был уже вечер. Царевич играл в футбол с другими ребятами постарше, Музыка с приятелями гоняли взад-вперёд на стареньком трёхколёсном велосипеде, а Проказник со смехом носился вокруг них, как возничий вокруг повозки, запряжённой четвёркой лошадей со звенящими уздечками. Отец позвал их к себе для разговора:

— Разве вы не хотите поехать со мной домой? Мальчики смущённо молчали. Они не хотели обижать отца, но и назад им ехать не хотелось. И тут Музыке в голову пришла счастливая мысль. Зачем что-то выбирать, что-то решать? — Лучше стань Божьим человеком и оставайся здесь с нами! — сказал он.

Он глядел на отца прекрасными серьёзными глазами, похожими на глаза Мимозы, когда она стояла под манговым деревом, изо всех сил стараясь не заплакать. Видя перед собой этот взгляд, отец ничего не мог ответить. Может быть, когда-нибудь эти глаза ещё приведут его сюда?

Но в тот день он ушёл, даже не прикоснувшись к пище. Он решительно не хотел осквернять свою касту трапезой за одним столом с неверными. Он ушёл, а мы начали молиться ещё об одном чуде.

Только вчера мне удалось до конца узнать всю историю удивительного возвращения Мимозы. Я услышала её совсем случайно, посреди других разговоров.

Она ушла от нас совсем без денег. Она не сказала об этом ни слова, и мы ничего не знали. Какое-то время спустя нас прошиб панический страх: а что если у неё нет с собой ни гроша? Мы тут же послали ей вслед одного из наших работников, передав с ним деньги на дорогу. Но он задержался в пути и не догнал её.

Первая часть путешествия оказалась нетрудной, потому что её захватил с собой один из наших друзей. Но когда и повозка, и поезд остались позади, Мимозе предстояла долгая дорога пешком, целых пятнадцать миль. На руках она несла маленького, да еще и узелок с кое-какими вещами.

Внезапно по пути ей стало нехорошо. Она присела на обочине, одна-одинёшенька. Ни одна индианка не захочет оказаться в одиночестве на большой дороге. Но брат, которому она заплатила за то, чтобы он проводил её к нам, ушёл домой ещё неделю назад.

— Отец, — произнесла она, как и прежде взглядывая на небо, — Отец, я так устала. Я потратила все деньги, чтобы привезти мальчиков в Донавур. Мне не на что нанять повозку. Но мне очень нужно попасть домой. Пожалуйста, дай мне силы идти!

Какое-то время она оставалась сидеть, еле слышно шепча: «Отец, Отец», и уже одно это слово успокоило и утешило её. Она поднялась и прошагала, пусть медленно, то и дело останавливаясь, чтобы передохнуть, оставшиеся десять миль.

Придя домой, она свалилась без сил. Она еле добралась до соломенной подстилки, бережно положила малыша и почти что упала рядом с ним. Ей страшно хотелось пить, но она не могла подняться.

Вскоре к её несказанному облегчению в дверях показалась одна из её родственниц, услышавшая, что они приехали. Беспомощность измученной Мимозы тронула её сердце, и она натаскала воды, развела огонь и начала варить ужин.

Мимоза лежала на подстилке и смотрела на неё. За окнами уже темнело, а всем нам прекрасно известно, как подавленно чувствует себя уставший человек, когда к дому подкрадываются сумерки. Вскоре свет померк, и только в очаге полыхал небольшой огонь, разведённый с помощью хвороста, который Мимоза успела собрать перед отъездом. Вокруг не было привычных отсветов огня на начищенной медной посуде, не было ни одного яркого отблеска. Мимоза с тоской подумала о Музыке, оставшемся с отцом в городе. Её несчастливый Пятый сердито ёрзал рядом с ней и то и дело капризничал. Бедный малыш! Капризничать было совсем не в его натуре, но последнее время ему и впрямь приходилось несладко. Его мать измучилась ещё сильнее, чем он, но в глубине души она чувствовала покой и странное, безмятежное удовлетворение.

«Ах, если бы я точно знала, что смогу видеть их хотя бы раз в год!» — сказала она Звёздочке в момент слабости и нерешительности, но тут же взяла себя в руки. Она знала, что ей будет нелегко вырываться в Донавур даже раз в год, но мальчикам там будет хорошо, они будут учиться добру и истине. А если так, то разве что-то другое имеет значение?

Теперь она лежала и думала о них, вспоминая каждое их движение, повсюду сопровождая их любящими материнскими глазами. А потом с той же самой решительностью, которая и раньше не один раз приносила ей покой, она посмотрела вверх сквозь мутную тьму своего угрюмого жилища: «Отдаю их Тебе, Отец!» С этими словами она слабо, но доверчиво протянула к небу руки — как ребёнок, который наконец-то научился расставаться с чем-то любимым и дорогим его маленькому сердцу. Вскоре Счастливый Четвёртый вернулся к ней домой. Этот непреклонный молодой человек твёрдо решил, что будет жить с матерью. А уж если он что-то решал, то так оно и было — по крайней мере, во всём, что касалось его самого.

Дни шли один за другим, муж не проявлял к Мимозе ни малейшего интереса, и она начала думать, что он, должно быть, устал нести на себе позор, который навлекла на него жена, непохожая на других женщин. Прошло ещё какое-то время, и вдруг, подобно серебристому сиянию предрассветной звезды, где-то на далёком, смутном горизонте её сознания зародилась удивительная мысль, которая росла, подымалась всё выше и становилась всё ярче и прекраснее, постепенно расцветая в настоящую звезду надежды. Она пойдёт в Донавур. Она научится читать и откроет для себя Божью Книгу. Она примет духовное омовение. А потом Бог покажет ей, что делать. Да, она встанет и пойдёт! «Вот я и пришла», — заключила Мимоза свою историю.

Глава 40 Любовь отыщет путь

Но это было всего лишь окончание одной главы и начало другой. Последнее, что нам осталось написать в этой книге, произошло в один чудный воскресный вечер. Небо полыхало огненным закатом, а мы неспешно шагали вниз к берегу Красного озера, спрятавшегося внизу среди величественных гор.

И когда все мы — десятки малышей и ребят постарше рядом с нами, взрослыми, — встали длинной, извилистой цепочкой вдоль длинного, извилистого берега, Мимоза торжественно вошла в воду, чтобы принять водное крещение, а её муж неподвижно стоял тут же на берегу и, изумлённо подняв брови, наблюдал за происходящим.

Для тех, кто присоединился к нам лишь недавно, это было лишь ещё одно радостное, но привычное христианское крещение. Но разве можно сказать словами или описать пером, что значило это событие для нас, знавших, какую длинную вереницу трудных и горьких лет венчает этот необыкновенный вечер? Как описать, что чувствовали при этом незримые человекам ангелы и что думал вечный Господь, Господь и ангелов, и самой Мимозы?

Сейчас Мимоза снова вернулась в свой нетерпимый маленький мир ревностных индусов. Она пишет, что кто-то до сих пор удивляется её вере, кто-то презрительно фыркает ей вслед, но некоторые всё-таки начинают понемногу прислушиваться. В глубине своего сердца она твёрдо решила, что непременно приобретёт для Христа своего мужа, который всё ещё называет её веру своим позором. Правда, всем на удивление, при этом он всё-таки продолжает считать Мимозу женой, хотя она так осквернила свою касту. Кстати, эта каста вовсе не относится к числу тех, что относятся к христианской вере более-менее терпимо, разрешая женщине оставаться в семье после крещения. Жизнь у Мимозы, должно быть, весьма и весьма нелёгкая. Но ведь она и не просила, чтобы было легко. Она просила у Бога щит веры и терпения, чтобы превозмочь и преодолеть всё, что нужно преодолеть.

Поэтому нам не страшно на этом заканчивать рассказ о Мимозе. Нынешний конец её истории оказался счастливым, и он несёт в себе обещание другого, ещё более счастливого конца, который положит начало беспредельной и вечной радости. И я пишу эту главу своей книги для того, чтобы исполнились два мои заветных желания: во-первых, по мере сил утешить тех, кто под тяжестью неверных и лукавых дней почти что поддался искушению и начал думать, что Господь наш уже не ходит по земле так, как ходил раньше; а во-вторых, просить у вас помощи для тех, кто в ней нуждается: помощи в молитве.

Исполнится ли моё первое желание? Неужели рассказ о том, как Господь охранял, утешал и поддерживал эту одинокую индийскую женщину, даруя ей воду в бесплодной пустыне и пищу, которой не ведает мир, не убедит нас в том, что Божья любовь находит себе множество многоразличных путей и, быть может, неустанно трудится и сейчас, почти незаметная среди шума и тоски этого неразумного поколения? Разве история Мимозы — это не свидетельство о Незримом?

Может быть, мы долгие годы молились за дорогих нам людей, но сейчас нам кажется, что достучаться до них просто невозможно. Любовь отыщет себе путь! Может быть, мы чувствуем себя подавленными, потому что не видим ни одного признака надежды и на наших глазах крепкие камни истины тонут в зыбучем песке. Но это не так. Любовь могущественна и должна всё преодолеть. Ужасная в своём суде и прекрасная в своей доброте и милости, Любовь непременно отыщет себе путь!

В разных концах земли наверняка есть те, кто лицом к лицу сражается с древними и неукротимыми страстями и силами греха. Такие люди знают, как это — время от времени дрожать от ощущения полного бессилия перед кажущимся всемогуществом богов века сего. Разве история Мимозы не приносит нам глубокое утешение? Потому что любовь пробьётся в самые тёмные и потайные места языческого мира. Она способна пройти даже посреди самых кричащих и показных светильников христианства, потерявшего свою первую, горячую любовь. И откуда бы ни раздался даже самый малый, самый слабый отклик на Её призыв, туда и поспешит Любовь, чтобы найти заблудших, ибо для этой Любви ни на небе, ни на земле нет ничего невозможного!

И неужели останется неисполненным второе моё желание? Неужели молитва, которая может стать крепким щитом в битве, прохладной росой в жару, свежим ветром в душной пустыне, ясным лунным светом в ночи, не поднимется к Богу из уст тех, кто пусть лишь однажды, пусть мельком, но всё же узрел славу Господа Христа и теперь, очарованный Его красотой, следует за Ним? Неужели молитва не поднимется к Богу из уст моих дорогих, незнакомых соработников, тоже любящих моего — нашего! — Господа?

Ибо у Бога есть много других Мимоз.

* * *

Эми Кармайкл родилась в 1867 в Ирландии, а умерла в 1951 году, в Индии, куда приехала в качестве миссионерки в 1895 году. До этого она уже много и хорошо служила в Шотландии, в Англии и даже в Японии, но главным делом её жизни стало спасение малолетних детей от физической и нравственной гибели, угрожавшей им со стороны индуистских храмов. С этой целью в 1901 году было основано сообщество Донавур, которое стало родным домом и местом христианского воспитания для сотен маленьких детей из района Тинневелли в Южной Индии. Сообщество Донавур живёт и действует и сейчас, более, чем через 100 лет после своего основания, и это неудивительно, потому что с самого начала Эми Кармайкл и её друзья стремились сделать так, чтобы его главным основанием всегда была Голгофская любовь. Об Эми Кармайкл и Сообществе Донавур повествуется в книге Лоис Ходли Дик «Пустите детей приходить ко Мне» (Центр Агапе, 2003).

Content

Кармайкл Эми Мимоза

Эми Кармайкл Мимоза

Глава 1 Мимоза

Глава 2 "Палкой её, палкой"

Глава 3 «И мог бы выдержать распятие, но только один раз!»

Глава 4 "Я иду к Всевышнему Богу"

Глава 5 «Парпом»

Глава 6 "На Тебя я не сержусь"

Глава 7 Тулази

Глава 8 Майил, Маленький Павлин

Глава 9 Вооз*

Глава 10 "А всё потому, что она сожгла тулази"

Глава 11 Семена веры

Глава 12 Яркие цвета на сером фоне

Глава 13 Золотой сосуд с манной

Глава 14 Удар ножом

Глава 15 "Позаботься о моём дорогом птенчике"

Глава 16 Остриженные волосы

Глава 17 Волшебное лекарство

Глава 18 Талисман

Глава 19 В доме друзей

Глава 20 Дитя благословения

Глава 21 Буйвол по имени Майло, который отправился на Небеса

Глава 22 Знамение Шивы

Глава 23 Новое несчастье

Глава 24 Церемония Угла

Глава 25 Пустая бутылка из-под масла

Глава 26 Искупитель Христос, исцели и тело, и душу!

Глава 27 Страхи любви

Глава 28 "Неужели я стану сердиться на Тебя?"

Глава 29 "Я знаю Его в своих страданиях"

Глава 30 Пять бумажных рупий

Глава 31 Горячая молитва Звёздочки

Глава 32 Тупица

Глава 33 Как раскалённая проволока в ухе

Глава 34 "Опояшься и обуйся!"

Глава 35 Преодолевая отчаяние

Глава 36 Неужели это Мимоза?

Глава 37 Конец золотой нити

Глава 38 "Прощайте, милые Братишки!"

Глава 39 "Пошлите за мной: теперь я могу приехать к вам!"

Глава 40 Любовь отыщет путь