Дмитрий Куликов, Тимофей Сергейцев, Искандер Валитов

Судьба империи. Русский взгляд на европейскую цивилизацию

© Т. Сергейцев, И. Валитов, Д. Куликов, 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Глава 1

Русский урок истории

Тимофей Сергейцев, Искандер Валитов, Дмитрий Куликов

Западному обывателю приятно считать «русский вопрос» уже решенным. Нет русских – и нет больше никакой России. Наконец-то… Ликвидация северного монстра (нас с вами) из стратегической задачи политиков превратилась в тактическую цель западного бизнеса.

Предполагается, что, как и двадцать лет назад, мы все сделаем сами, своими руками. Сами доразворуем, отдадим, сдадимся на милость победителя. Далее – хаос из десятков карликовых демократий, который должен стать источником еды для пусть и уставших, но «цивилизованных» западных стран, а также жерновами для перемалывания уже органической составляющей России – многоэтнической имперской нации русской культуры, то есть собственно русского народа.

Этого хватит, чтобы занять Западную Европу освоением наших останков на ближайшие двадцать лет. Ведь США нужно что-то дать континентальному Западу. И не допустить объединения Старого Света в целом, не допустить перезапуска материнской цивилизации. Этот проект давно перекочевал из высоких кабинетов и закулисья в подстрочник и «подразумеваемое» общенародного западного демократического дискурса.

Это общий знаменатель всех западных избирательных программ, главное политическое обещание США XXI века: с русскими покончено, они уже не поднимутся.

Так ли это? Ответ на этот вопрос зависит от нас, от нашего исторического самоопределения. По-гамлетовски: быть или не быть…

То, что для западного обывателя – заблуждение, для нас, прежде всего, обман. Обманывают, когда не могут взять силой и когда клиент «сам обманываться рад» – что будет «дружба», что мы будем «как все», что будет «изобилие». Что все, что мы до этого считали правдой (вполне обоснованно), – неправда. И наоборот. Что у нас будет все и ничего нам за это не будет. И делать ничего не придется – только поверить.

Раньше ложь была предметом разбора для многочисленных государственных учреждений, назначенных разоблачать «буржуазную фальсификацию истории». И они свою работу худо-бедно делали. Однако что для ученого аргумент, для обывателя – ничто.

И дело не только в уровне грамотности. Мы были самой образованной, в том числе и политически, страной в мире. Однако когда наш собственный красный царь – генеральный секретарь и первый и последний президент – ложь не только повторил, но и «безжалостно усилил», довел до предельно простых и общих, понятных формулировок, сделал дискурсом нации, вот тут выяснилось, что остановить его некому и нечем. Официальная «наука» ничего не смогла противопоставить этой лжи. Да и что может сказать давно уже не наука, не философия, а «экспертиза», сервис, выполняющий заказ? Но и в «андерграунде» мыслителей не оказалось. Все бросились работать на «перестройку» и «демократизацию», искренне и честно, так же, как сейчас на «рынок», «собственность», «экономику».

Обман, как известно, наиболее эффективен и побеждает там, где у обманутого в принципе не было и не могло быть своего знания, понимания сути происходящего с ним.

Знание своей Судьбы

Что должно запустить наш иммунитет против этой лжи? Что мы должны понимать, чтобы выстоять сейчас и стать лидерами в будущем? Ответ очевиден: нам необходимо знание о самих себе, о своей судьбе, своем историческом пути. Кто потерял себя – потеряет все, свою страну в первую очередь.

Сегодняшний кризис затронул не только стратегические цели. Дело не в том, что нет внятных ответов на вопрос «что делать?». Ситуация хуже: мы уже не знаем, кто мы есть. Потеряна логика жизни, ее целостный образ. Достоинство, самоуважение – чувства, которые мы переживаем, когда идем по начертанному пути, чувства, которых нам сегодня очень не хватает. Единый учебник истории, который никак не может появиться на свет, именно для того и нужен.

Разрушена картина мира, в которой мы могли бы увидеть себя и свой путь. Представление о том, что мы живем в «новой России», есть, по сути, отказ от судьбы как таковой, а следовательно, и от своей человечности. За словами о «новой России» нет никакой определенности, а значит, не может и быть вектора воли, энергии исторического действия.

В прошедшем столетии мы дважды испытывали на собственной шкуре, что такое разрыв преемственности как живой исторической памяти, так и историософии – в 1917–1921 годах и 1985–1991 годах. Так что можно уже и не вспомнить, кто мы такие и откуда. Этого нельзя допустить, это и есть реальная гибель. Мы обязаны опомниться, сшить разорванную ткань нашей исторической судьбы.

Сделать это механически, формально невозможно. А главное, это не даст ответа на вопрос «что делать?». Нужно нащупать внутреннюю логику нашей судьбы, вновь вспомнить/помыслить себя – без перерывов и изъятий. Идущих по своему пути и потому существующих. Которые есть и будут.

Знание собственного пути необходимо для того, чтобы иметь возможность двигаться. Знать свою судьбу и означает, что в каждый данный момент в любых обстоятельствах можно определиться и поставить цели действия. Образ судьбы направляет нашу активность. Цели – это уже момент технический. Можно достигать целей, ставить новые – но внутри определенного образа пути, внутри наших усилий и стараний воплотить образ судьбы.

Сегодня сама постановка вопроса о собственном пути России наталкивается на яростное сопротивление всех ее внешних и внутренних врагов. Отрицается необходимость творческого, проектного отношения к человеческой жизни. Отрицается, что жизнь может и должна иметь свой замысел, свое назначение, свой план. В последнее двадцатилетие часто можно было слышать призывы: «Давайте наконец просто жить», «Жить можно и тихими радостями», «Хватит мучить себя великими целями» и т. п.

Ничто не ново под луной… Еще в позапрошлом веке А. П. Чехов в письме Суворину (от 3 декабря 1892 г.) писал по поводу идеологии «жить для жизни»: «Это философия отчаяния. Кто искренне думает, что высшие и отдаленные цели человеку нужны так же мало, как корове, что в этих целях «вся наша беда», тому остается кушать, пить, спать или, когда это надоест, разбежаться и хватить лбом об угол сундука».

Бессмысленная в полном смысле слова жизнь человека – без сверхзадач и идеальных установок – скучна, никчемна и подлинной человеческой жизнью не является. Человеческая жизнь больше, чем биологическое существование. Жизнь вне горизонтов идеального – путь к расчеловечиванию и неизбежному вырождению. Это верно как для отдельного человека, так и для народа, для политической нации в целом.

У каждого народа, у каждой нации так же, как и у человека, есть своя Судьба. Свой «многопоколенный» цикл от рождения до смерти. Судьба – это задание: что мы все вместе, все поколения должны совершить – сделать вовне, сделать из себя. Знание о судьбе объективно и должно существовать независимо от конкретных людей. В головах же отдельных личностей это задание может присутствовать какими-то частями, аспектами, фрагментами. Но важно, чтобы оно было в том или ином виде, важно личное отношение к этому предназначению, прикрепление к нему. Отношение к своей судьбе не может быть нейтральным, как к солнцу, которое восходит и заходит.

Знание своей судьбы до тех пор, пока оно присутствует в жизни народов и политических наций, позволяет им сохраниться. Им есть что защищать по самому большому счету: свою мечту, свое предназначение, возможность прожить собственную, а не чужую жизнь. Это и есть основа солидарности ныне живущих с предками, с потомками. Для отдельного человека судьба народа и нации – тот предельный объем жизни, в котором он может мыслить себя участником. То, что задает ему уровень личностного становления: что он возьмет на себя – в рамках заданной исторической судьбы. Поэтому очень важно, чтобы смысл нашей судьбы был явлен с той степенью ясности, которая возможна сегодня.

Усилие понять свою судьбу направлено не столько на обстоятельства своего рождения и на материальную составляющую жизни, сколько на то, в чем мы участвуем и в качестве кого. Что нам предстоит сделать, что мы можем и должны взять на себя. То есть полагание своего пути – это не произвол, не вымысел, не фантазия.

Судьба опознается как должное. Вот такой вроде бы парадокс: с одной стороны, это бесспорно творческий акт – никто вроде бы нам приказы сверху не спускает, мы сами в меру своего понимания и воображения полагаем себя и свою судьбу. А с другой, мы относимся к этому как к должному. Исходим из того, что не только мы являемся авторами своей судьбы. Есть еще и Тот, перед кем придется держать ответ как за свое понимание/непонимание, так и за исполнение задания, которое мы должны свободно принять. Свободно, потому что мы вольны и уклониться от него. Хотя лучше этого не делать.

Свобода заключается в том, чтобы понять свою судьбу и подчиниться ей вопреки обстоятельствам и соблазнам. Свобода – в следовании своему пути. Свобода в том, чтобы быть тем, кем – в соответствии с пониманием (откровением) – начертано. Поэтому полагание пути есть одновременно и полагание себя, решение подчиниться судьбе, решение быть кем-то определенным. Это гибкость и свобода в выборе действий, в тактике и, может, даже в стратегии, но одновременно это фиксация себя и подчинение Его воле. Это определение констант своего существования.

Помогать нам в историческом самоопределении никто не будет. Наивно было думать, что Запад протянет нам руку – навстречу протянутой нами. Запад, возглавляемый США, имеет единственную историческую задачу в отношении нас – колонизация и подчинение. Эту задачу не решить без радикальной системной деградации нашего социума и территории – культурной, хозяйственной, гуманитарной. А для этого, прежде всего, мы должны забыть, кто мы, потерять дорогу к истине.

О «конце Истории»

Следует сказать, что отказаться от своей судьбы принуждают не только нас. Сегодня системно уничтожаются представления о возможности исторического существования и сама возможность быть человеком.

Заявления о конце Истории, присутствующие в дискурсе многих западноевропейских постмодернистов и к которым столь поверхностно отнеслись их критики, на самом деле имеют довольно глубокие последствия и совсем другое значение, нежели приписываемое им окончание противостояния капитализма и коммунизма, тоталитаризма и демократии.

Постмодернистский дискурс утверждает, что Истории как пространства существования человечества и каждого отдельного человека больше нет.

Если история закончилась, то это значит, что человеку и человечеству теперь не нужно вникать в исторический смысл и значение своего бытия. Сам вопрос «откуда мы и куда идем?» оказался упразднен: больше никто и никуда не двигается. Все вопросы о назначении человека и смысле его существования упразднены: больше нет ни замыслов, ни планов. Не за что биться, нечего отстаивать, некуда стремиться, не с кем бороться. Кругом политкорректность, толерантность и мультикультурализм. Нет больше смысла в Человеке, нет больше в мире места для личности и поступка.

Все это, конечно, наглая ложь. Ложь, призванная обесточить своих конкурентов и «партнеров», лишить их воли и энергии идти своим путем. На самом же деле внедряется новый принцип социального устройства мира, в котором есть те, кто понимает, что такое История, и при этом знает свою историю, т. е. способны самоопределиться в новых сложных исторических условиях, и они будут властвовать и править; и есть те, кто почему-то окажется несоразмерным историческому самоопределению, и прежде всего потому, что их убедили в «окончании» Истории.

Новые управляющие иерархии будут строиться не только из людей, но из стран, государств и регионов. Возможно, в отведенном кому-то месте в новой иерархии (некоторые наивно называют такие иерархии «системами разделения труда») будет вполне комфортно, только для полного счастья и отсутствия фантомных болей в виде поиска смысла собственного существования, своей страны, своего народа нужно всего-навсего отказаться от своей судьбы, ее понимания и от исторического самоопределения в принципе.

Пропаганда «конца истории» идет вполне успешно. Такая интеллектуальная функция, как понимание, у современного человека в силу кажущейся ненадобности атрофируется. Современный европеец не понимает своего прошлого (уже даже и не знает), а значит, он не может понять и того, что с ним происходит сейчас, не говоря уже о том, каким он видит возможное и желаемое завтра. И самое главное – он даже не подозревает о неадекватности всех своих представлений. Неизбежное в скором будущем обрушение привычных структур повседневности и радикальное снижение уровня жизни могут, конечно, вновь запустить механизмы понимания, но будет поздно: новый порядок оставит современному европейскому человеку минимальные возможности для сопротивления.

Об оптимизме

Потеря судьбы, исторического самосознания с неизбежностью приводит к разрушению всего строя жизни. Все теряет смысл. В отличие от животных мы живем не только сиюминутной жизнью, нам важно постичь замысел. Знание исторической судьбы – основание для проектирования и целеполагания. Без него будем топтаться на месте, рассеиваться, уходить в себя, дичать.

Вместе с тем не стоит излишне драматизировать. Потеря ориентиров – ситуация штатная, регулярно повторяющаяся и вполне преодолимая. Надо лишь вспомнить о своей исторической судьбе, прояснить ее, вновь сделать очевидной. И тем самым совершить новый акт самопроектирования и самостроительства.

Момент для этого вполне подходящий. В каком-то смысле раньше делать такую работу было преждевременно. Ход истории принципиально отличается от законов мира деятельности. Никакие волевые усилия, никакие новые представления без сложившихся определенных социальных условий в масштабе страны не могут повлиять на исторический процесс. Всем нам надо было распрощаться со многими представлениями советского периода и успеть разочароваться в либерально-рыночных, перестать ими соблазняться.

А вот теперь работа по восстановлению наших исторических судьбоносных ориентиров вроде бы становится наконец-то осмысленной и своевременной.

Эта книга написана с позиции социокультурного оптимизма. На самом деле у нас все есть для того, чтобы остаться людьми и жить подлинной человеческой жизнью. Пора освободиться от навязанных нам комплексов неполноценности, забыть их, как дурной сон. Мы крепко стоим на собственных ногах, нет никакой нужды жить под кем бы то ни было. Нам есть что отстаивать. Еще ничего не предрешено. Мы обязаны вернуть себе историческое и онтологическое достоинство.

О конструировании Истории

Ответ на вопрос «кто я?» не может быть произволен. Я есть тот, кем я был, кто я есть и кем я буду. Вместе с тем «кто мы, откуда пришли и куда идем?» – вопрос творческий. Ответ на него не может быть сведен к историческому материалу, а может быть построен по нашему убеждению за счет усилий понимания и далее – в конструктивном и проектном мышлении.

Мы не можем идти здесь путем познания «объективной реальности, существующей вне нас». Наша история каждый раз рождается в акте самостроительства и самопроектирования. Реальность возникает одновременно и вследствие человеческого самоопределения. Целостный образ жизненного пути, его «гештальт» могут появиться только в живом человеческом воображении, в актах «схватывающего понимания» и последующего его мыслительного оформления.

Конструирование истории есть одновременно и акт самопроектирования. Положив свое участие в некоем процессе, объективировав свое движение, ты одновременно совершаешь самостроительство. Картина мира – ничто без действующего агента в нем. Исторический путь вне нашего самоопределения не существует. Даже сама его граница является подвижной.

Важно, что этот целостный образ должен в своей интенции охватывать весь путь, от начала и до его конца – в исходном представлении без различения прошлого и будущего. В каком-то смысле можно сказать, что все время, охватываемое путем, представляет собой одно «сплошное настоящее». С другой стороны, мы выхватываем этот целостный образ нашей судьбы из какого-то момента. Момента, который неизбежно разделяет для нас прошлое и будущее. Важно, что это творческое и проектное отношение прилагается не только к образам будущего, но и к прошлому. Оно тоже преображается. Исторический материал реорганизуется в соответствии с нашим проектом. Таким образом, прошлое преображается, будущее воображается, но это одна картина, один путь, одна история.

Производство знания о своем пути – ключевой момент в самоопределении. Это и есть подлинное историческое знание. Исторический материал сам по себе этого знания еще не дает. Наоборот, образ пути организует фактический материал. Более того, только силой этой формы мы и начинаем понимать свое прошлое, настоящее и будущее. Она приписывает всем историческим событиям соответствующие значения. Мышление, мыслительные формы организуют и реорганизуют понимание исторических событий. Бессмысленно требовать от всех людей собственного понимания исторических процессов и мышления по этому поводу. Это дело философов и историков: понять и мыслительно оформить. Но после этого сами эти формы могут и должны быть переданы и в массовое пользование.

Что является доказательством верности той или иной исторической реконструкции? Свидетельством того, что все это не пустой вымысел, не волюнтаризм его авторов? Ответ известен: общественно-историческая практика. Только сам деятель, реализуя в соответствии с пониманием (откровением) свою судьбу, может в исторической перспективе доказать, что его картина была верна. Она либо позволит ему сделать очередной шаг и исторически выжить, либо он сломает себе шею, и тем самым будет доказано, что он ошибался. Риск в пространстве истории неустраним. Если мыслить свою судьбу и не уклоняться от ее исполнения, то есть шанс исторически выжить. Или проиграть, если мыслить ошибочно. Если же не мыслить и не действовать, то тогда остается лишь с неизбежностью рассеяться и раствориться.

Такие представления явно противоречат широко распространенному мнению, что нам нужна «история как она есть», «вне идеологии». Мы полагаем, что «истории как она есть» просто не бывает. Если речь идет о наборе неких логически не связанных между собой случаев, дат и событий, то это не история, а исторический материал, пусть даже хронологически систематизированный. Если же презентуется конструкция из связанных фактов, то это всегда знание, произведенное из определенной позиции. Всякая конструкция приписывает соответствующие значения всем включенным в нее событиям, и эти значения из истории не устранимы. Уже «факт» содержит в себе такие значения, он является элементом конструкции и несет на себе ее печать.

Поэтому всякая история всегда позиционна. Вопрос только в одном: тот, кто конструирует, делает это либо открытым образом, либо пытается скрыть свою конструктивную работу, выдает свою альтернативную конструктивную работу за «историю как она есть». Исторический же материал сам по себе «молчит». Конечно, он должен быть учтен в мыслительной конструкции – именно как материал, как то, что только в конструкции приобретает свой смысл и значение. И как то, что может сопротивляться, как то, что должно укладываться в картину без насилия и исключения.

Отказ от подлинного исторического знания в пользу «истории как она есть» тождествен отказу от самоопределения. Это отказ от целевого человеческого действия. Нам не надо бояться позиционности истории.

На основной магистрали

Если для человека время его жизненного пути измеряется столетием, то для народа и политической нации счет идет на тысячелетия. Воланд в «Мастере и Маргарите» задает Берлиозу вопрос: «Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишен возможности составить какой-нибудь план, хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день?»

Воланд, как, впрочем, ему и положено, лукавит. Вообразить план жизни на несколько тысяч лет (точнее было бы сказать, «замысел», «программу»), охватывающий как прошлое, так и будущее, является вполне умопостижимой задачей. Более того, если мы относимся к текущему кризису как к кризису базовых конструкций европейской цивилизации, а не ее отдельных частных элементов, то масштаб рассмотрения и должен быть соразмерным всей цивилизационной истории. Конечно, рассмотрение программ развития цивилизации следует отличать от планов конкретных человеческих действий, масштаб которых действительно будет иным. Хотя и у плана действия может быть не один исполнитель и не в одном поколении.

Сегодня мы находимся в ситуации вынужденного переосмысления своего исторического пути. Нам нужен не исторический анализ, а масштабный исторический синтез. Хотя, может быть, мы никогда еще своего пути ясно не понимали.

Вот первый вопрос: когда начинается наша история? Может быть, она начинается не с момента нашего рождения как народа (народов) и даже не с рождения нашего государства? История происхождения народов («генетическая» история) – большая абстракция. Для человека и человеческих сообществ не так важно, от кого ты родился, как важно то, к чему подключился. История народа – это история не крови и даже не история той или иной социальной организации, социального объединения, а история культуры, история мышления и деятельности. Ими определяется судьба.

Получается, что история наша началась задолго до нашего рождения. Если ты участник некоей эстафеты, то нужно восстанавливать не только тот фрагмент пути, на котором ты включился в состязание, но весь забег целиком. Только так можно понять, откуда мы и куда идем. Каждый участник эстафеты отвечает и за результат в целом.

То есть если мы хотим знать свою судьбу, нам нужна не просто история России, нам нужна русская версия европейской истории в целом. От древних греков до наших дней. Нам надо увидеть себя как полноценных участников европейского цивилизационного эксперимента. Как тех, кто несет в себе замысел европейского пути в его полноте – от самого старта до финиша. Да, у этого замысла и пути может быть не одна версия, не одна линия. Но русская версия европейской истории существует и является одной из ее столбовых дорог.

Мы наравне с некоторыми другими европейцами отвечаем за цивилизационное целое. Нам надо разобраться в особенностях русского пути европейской цивилизации. Что мы взяли (должны взять) на себя? Что и у кого мы наследовали? Что из этого наследства должно быть сохранено и приумножено? Какие европейские проблемы мы призваны разрешить? Точно так же нам надо «русским взглядом» увидеть историю наших партнеров по цивилизации, выработать к их истории свое русское отношение.

Для этого придется определить полюса, к которым тяготеют различные цивилизационные ветви. Нам придется различить Запад и Восток европейского мира. Западный полюс европейской цивилизации есть Римский полюс. Запад, собственно, и есть Рим. Мы же принадлежим восточной линии европейской истории, проходящей через Византию.

Собственно, осознание восточной линии и ее продолжение должно стать целью русского урока истории. И дело не в обращении к византийской историографии. Дело в самом существовании Византии, а после – России. Византия не была империей, стремящейся к завоеванию мира. Она была скорее реализацией аристотелевского проекта Ойкумены средствами более пригодными, нежели поход Александра Великого. Продолжатели этого проекта – мы.

Как близкие соседи и родственники мы связаны с Западом многочисленными нитями постоянного культурного обмена, экспорта/импорта проблем и достижений. Мы пережили все существенные моменты западной исторической судьбы, но в ином, нежели сам Запад, историческом «контрапункте». Последнее как раз и делает нас не-Римом. Эта инаковость переживания западного дает нам возможность отнестись рефлексивно и критически к западному течению истории.

По последним ста годам русского прошлого можно понять тысячу лет истории Запада, скрытую и замаскированную западной идеологией. Революционная Россия всего ХХ века – это зеркало, в которое Запад заглядывает с ужасом, различая в нем свой подлинный образ. Мы в самих себе несем проблему Запада, неразрешимый для него кризис. Но мы не тождественны этому кризису. Сможем ли мы преодолеть его?

К финишу западной линии кризиса мы пришли вместе с Западом и опережая его. Конец западноевропейской линии истории означает неизбежный хаос, а в нем – новое начало, которое можно и нужно сделать русским.

Постмарксистский взгляд на историю

Рассуждения о необходимости своего пути, его конструктивности, масштабе рассмотрения еще ничего не говорят о его содержании. Нам надо предметно указать, что является содержанием исторического процесса. Исторический процесс следует представить таким образом, чтобы это открывало возможности для действия. Само историческое знание уже должно нести в себе ответы на вопрос «что делать?».

В этом нам ничем не могут помочь представления об историческом процессе как последовательности неких событий, расположенных на оси времени. Точно так же не пригодны для задач самостроительства представления об истории как череде изменений нашей страны и государства. Простое описание территориальных потерь и приобретений, изменений в социальной организации, перипетий власти и т. п. не содержит подсказок для проектирования своего будущего.

Задача исторического творчества вынуждает нас по-особому ставить вопрос о действительности исторических процессов. У Карла Маркса творческое и техническое отношение к миру уже было ясно задано и сформулировано. Да, мир, как призывал Маркс, надо не объяснять, а переделывать. Но как при этом представлять сам мир? В каких категориях его надо мыслить с позиции исторического творчества?

По сути, сам Маркс остался в плену гегелевского «естественно-исторического» представления об истории как производящей силе (такой же, как «Бог» и «Природа»). Некие объективные противоречия двигают процессы в этом мире (например, несоответствие уровня развития производительных сил производственным отношениям), и человеку остается только следовать этим историческим «законам». В своей практике Маркс стоял на позициях целевого исторического действия, но исторические процессы при этом он описывал в неадекватных этой позиции «отсталых» – естественных и внечеловеческих – гегелевских категориях.

Суть постмарксистского взгляда состоит в том, что главным, «осевым» историческим процессом является процесс воспроизводства и люди сами ответственны за то, что и как воспроизводить. Существует только то, что воспроизводится. Мы воспроизводим себя и условия своего существования: наши социальные конструкции, смыслы и самообразы, материальные обстоятельства своей жизни – все, что подпадает под категорию «общественной практики».

Причем условием полноценного воспроизводства является осознание людьми этого процесса. Нам необходимо отвечать на вопрос, что мы будем (обязаны!) воспроизводить в следующем историческом цикле? Что из того, что имеем, что является нашим наследством, мы должны сохранить и продолжить? И что будем развивать, т. е. воспроизводить с привнесением качественно новых компонент? Мы задаем эти вопросы фактически с позиции ответственности за социальное и культурное целое, как Его наместники на этой земле. Это значит, что нам надо всю общественную практику представить как изменяемую, рукотворную и конструируемую.

Таким образом, создать проект и план себя и своего пути означает ответить на вопрос о содержании очередного воспроизводственного цикла и шагов развития.

Подобный взгляд означает также отказ от поиска «исторической универсалии» (в стиле Гегеля – Маркса) – некоего принципиального противоречия, из которого можно вывести все содержание исторического процесса. Постмарксисты видят в истории сложный полифонический процесс воспроизводства и развития мышления и деятельности.

Почему именно мышления и деятельности? Мы хотим осознанно воспроизводить условия нашей человеческой жизни и развиваться, обгоняя наших «партнеров». Поэтому нам нужно вскрыть генезис основных «единиц» общественной практики: в каких ситуациях и для решения каких проблем возникали те или иные идеи? Как они воплощались, какие трансформации, метаморфозы и мутации в новых условиях и обстоятельствах претерпели? Какие новые проблемы возникли в процессе их практики? Какие изменения нужно привнести в саму практику, чтобы продолжились Жизнь и Его Творение. Именно в таком контексте нам надо разобраться с «капитализмом», «социализмом», «революциями», «рынком», «демократией» и пр.

Такая реконструкция есть одновременно и наше освобождение от старых форм. Фактически мы заново должны продумать все мыслительные и деятельностные ходы европейской истории. Превратить их в живую и актуальную способность мыслить и действовать. Например, исторический опыт социалистического строительства сделать нашей политической и управленческой квалификацией. Только так в своих действиях можно стать сообразными историческим процессам.

Эта реконструкция должна позволить нам вырваться из плена прежних мыслительных форм, распрощаться с давно отжившими и не адекватными нынешним ситуациям теоретическими конструкциями прошлых эпох, освободиться от практики обветшалых культурных норм. Мы должны обрести свободу перепроектирования и переделки. Нам надо перестать быть идолопоклонниками.

А с другой стороны, необходимо понять, что же в нашем распоряжении есть бесспорно ценного, без чего ни выжить, ни развиваться нельзя. Что нужно взять с собой в нашем движении вперед. Что из доставшегося наследства следует превратить в наше живое наследие. То, что мы будем хранить, воспроизводить и развивать как свой важнейший ресурс.

Поэтому наша версия европейской истории есть описание этих процессов мышления и деятельности, составляющих суть эволюции общественной практики. Точнее, описание нашего участия в этих процессах. Как именно мы к ним подключены.

Эта книга – попытка первого наброска такой истории. Это, прежде всего, схема синтеза, собственно результат исторического конструирования. Это не просто русский взгляд на европейскую историю. Это постмарксистский взгляд – «мыследеятельностный».

Часть 1

Кто мы

Глава 1

Наша религия

Решительно невозможно быть кем-то и ни во что не верить.

В области познания невозможно изгнать всякую веру и основываться только на опровергаемых представлениях, как это приписывают науке. Наука в действительности лишь меняет одни символы веры на другие – приемлемые для современного сознания. Знание растет (строится) на каркасе веры, является формой ее существования. Вера скрепляет всякое знание – и опытное, и теоретическое, и рассуждение, и доказательство. Без клея веры рассыпается любая конструкция знания. Человек же, действительно отказавшийся от веры (значит, и от знания), приходит туда же, куда и Сократ: «Я знаю лишь, что я ничего не знаю».

Мы говорим здесь не о религиозном чувстве, не о субъективном переживании, а об объективном и необходимом способе включения человека в культуру, цивилизацию, историю, способе, вне которого такое включение либо неполноценно, либо невозможно вообще. Вне которого нет собственно человека.

В конечном счете мы есть то, во что мы верим. Наша вера определяет нашу судьбу (может быть, совсем иначе, чем обещано самой верой). Без веры мы никто.

Мы включились в доминантную веру европейской (то есть средиземно-балто-черноморской) цивилизации тем же способом, что и Древний Рим – путем принятия христианства в качестве государственной религии.

Кризис либерально-демократической веры

Христианство явилось (и остается) революцией в человеческой культуре. Подлинно (действительно) существующим стал признаваться отнюдь не видимый (материальный, натуральный) мир, а единый и невидимый Бог, волей которого и поддерживается существование мира. Без этой революции в мировоззрении никогда не смогла бы появиться на свет и современная наука. В то же время Бог христианства в отличие от других религий единобожия – не только абстрактный субъект, но и личность, открывающаяся и доступная человеку еще и в человеческой же ипостаси. Что во многом определило доминантный характер нашей веры, ее развитие и кризисы (ереси).

Христианство окончательно и бесповоротно утвердило и закрепило отличие человека не только от животного мира, но и вообще от любого биологического вида, в т. ч. и homo sapiens, живущего в рамках традиций рода и племени. Христианство аккумулирует догадки о человеке, содержащиеся в иудейской и греческой традициях, других религиях. Критики христианской веры на этом основании говорят, что в христианстве нет ничего нового. Даже если принять их сравнительный подход, то он все равно выявит главное: единый и невидимый Бог (иудеи), который есть слово и истина (греки), воплотился в человеке, показав ему тем самым путь к божественному. И этот путь открыт Христом каждому. Каждый может стать Человеком. И именно этот человек стал жить и действовать в Истории. До христианства никакой Истории не было и быть не могло.

Европейская вера менялась. В этом и состояла история европейской культуры и цивилизации.

Каковы бы ни были специфические различия и конфликты между историческими версиями христианства – православием, монофизитами, католичеством, протестантством, англиканами, многочисленными сектами (ересями), верой атеизма (страстным отрицанием христианского Бога), а также с младшим братом христианства исламом, – сегодня все эти конфликты уже в прошлом.

Сегодня европейское сознание в своей повседневности не задается вопросом о Боге. Этот вопрос контролируют разновидности светской веры, сформировавшиеся в результате кризиса и разложения христианского массового сознания. Две самые влиятельные из них – коммунистическая (социалистическая) и либеральная (демократическая). При всей нешуточной вражде друг с другом (на этом основании ведутся современные религиозные войны) они отличаются только техническими деталями. Джонатан Свифт едко высмеял эту характерную черту европейской цивилизации, описав в своем романе как войну «тупо-» и «остроконечников».

Обе разновидности светской веры суть обожествление натурально и материально данного «человека» – либо как индивида (либерализм), либо как коллектива, коллективного существа (коммунизм). Обе они создают вместо Бога фиктивный субъект истории – обожествленный «народ», объявляемый метафизическим источником власти (а значит, и всего остального). Обе они заменяют путь человека к Богу (который открыл исключительно Христос и который и создает человека) на путь «человека» к себе – с целью простого и массового принятия этих светских вероисповеданий. В лучших традициях Рима и Киевской Руси эти светские религии везде, где распространены, являются де-факто государственными.

Сегодня рушатся и эти вероисповедания. Неясно, какое из них окажется последним. Несмотря на то что западная демократия и либерализм одержали победу в религиозной борьбе с коммунистической верой СССР (мы проиграли вовсе не в «холодной», а именно в религиозной войне), стабильность западного общества (и США, и Европы, и Японии) ничто без обеспечения общего высокого уровня потребления. А это строго то же самое, что сулил социализм.

Ничего подобного демократия США не обещала и не могла обещать своим гражданам ни в XIX веке, ни в первой трети ХХ – до Великой депрессии. Зато тогда США были открыты для всех желающих. Сегодня они, как и Западная Европа, всеми силами защищаются от внешнего мира – так же, как когда-то СССР. Запад опустил свой собственный «железный занавес».

Анализируя и сравнивая западную ветвь европейской цивилизации и российскую, мы всегда будем находить больше сходств, чем различий. Россия в ХХ веке ускоренными темпами прошла, опередила и возглавила все исторические процессы европейского религиозного генезиса и кризиса веры. Мы пережили и религиозную войну, и инквизицию, и дехристианизацию, атеизм и утверждение светской веры. Если чего и не успели за большую часть ХХ века, то к началу XXI полностью «догнали и перегнали». Мы должны воспользоваться своим историческим опытом переживания современных религиозных проблем, правильно осмыслив этот опыт и сделав из него необходимые выводы.

Современный либерально-демократический дискурс вынужден тщательно скрывать от самого себя свое собственное действительное родство социал-коммунизму. Его кризис – как и кризис открытого социал-коммунизма, уже ставший историей, – неизбежен, это бомба замедленного действия. К ее взрыву мы должны быть готовы. Тем более что границы возможного в рамках светской (массовой) веры нам известны.

В то же время мы владеем эталоном христианства, который хранит православие. Функция такого эталона – не в массовой идеологической работе, а в обеспечении исповедующих подлинную веру.

Христианская революция

Первая великая революция европейской средиземноморской цивилизации, созданной мышлением греков и практикой римлян, – это революция иудейской веры, иудейского знания о едином невидимом Боге, это христианская, монотеистическая и гуманитарная революция. Она означала реальную встречу Бога с человеком, что и есть предмет собственно веры. Человек после пришествия в мир Христа получил возможность разговора с Богом, стремления к Богу, спасения в Боге, а не просто служения Ему. Эта революция определила до того неясное еще у Платона отношение человека к идеальному, обосновала, собственно, смысл существования человека – греки этого сделать не смогли. Христианская революция ввела принцип существования самого идеального. Одновременно родился и главный соблазн европейского человека – самому стать Богом, занять Его место.

У идеального есть недостижимый центр, предел, к которому человек может двигаться бесконечно, – Бог. Любая идея в этой функции ограничивала бы мир идеального – с чем и столкнулся Платон. Бог – создатель и хозяин идеального мира, принцип его единства, а через него и мира вещей. Бог делает возможными и необходимыми не ограниченные ничем синтез и гармонию.

Человек подобен Богу, значит, мир идеального – и его мир. Значит, сам человек может через творчество менять идеальный мир, который не есть застывшая данность. Любой сотворенный человеком идеальный мир ограничен, его можно разрушить, опровергнуть, проблематизировать. И сотворить новый.

Бог – рамка для этого неограниченного творения и претворения. Бог – возможность работать с идеальной картиной мира, менять частное знание об идеальном, опираясь на постоянную и неизменную веру в Него, Который не тождествен никаким частным идеальным сущностям.

Христианством была открыта высшая сущность человека, благодаря которой он может участвовать в жизни и процессах идеального мира. Душа – в мышлении, в то время как у греков душа вполне материальна (к чему апеллирует современная психология).

Христианство стало интеллектуальной революцией, перевернувшей и реорганизовавшей всю греческую программу мышления, открывшей для нее ранее недоступные горизонты. Наука Нового времени никогда не могла бы появиться без интеллектуальной парадигмы христианства. И эта наука шагнула далеко за пределы науки греков.

Христианская революция во много раз увеличила мощь европейского цивилизационного проекта. Государство теперь должно было стать бого-сообразным. Его статус и власть – а значит, и долг – становятся абсолютными. Государь же отныне не просто представитель идеального мира, мира правил и норм. Он выразитель воли Бога. Душа Государя должна вмещать государство и быть соразмерной ему. Государь лично отвечает перед Создателем за человечность государства. Он сам становится (т. е. обязан быть) примером и образцом человека. Смысл существования государства – защита истинной веры (т. е. в Бога), обеспечение существования и процветания Церкви (общины верующих).

Противопоставление государства обществу как сумме индивидуального эгоизма, как материальному фактору связано с выполнением им (государством) этой цивилизационной миссии. В этом противостоянии на христианское государство возложена миссия защиты позитивной человеческой свободы от принуждения, зависимости и эксплуатации (то есть рабства разного рода) со стороны общества.

Кризис западного христианства

Передовым вариантом реализации европейского проекта после падения так называемого Великого Рима стала Восточная Римская империя – Византия (это название дано ей Западом). Западная же Римская империя была, как известно, уничтожена варварами, которые, собственно, и стали впоследствии западноевропейскими народами, осознавая отпечатанную на них в основном дохристианским римским владычеством и войнами цивилизацию. Для Запада во времена расцвета Византии наступили «темные века».

Поэтому, отказавшись от построения Града Божьего на земле, начав рецепцию римского права, западные страны (интегрированные тогда существенно больше, чем сейчас) стали использовать христианство для построения светской власти. В эту политику закономерно вписывались и мероприятия по прозелитическому распространению католической веры – Крестовые походы, миссионерство, обращение (и завоевание) других народов. По этой причине Запад делал все для уничтожения Византии – государства изначального христианства, хотя она могла бы быть его сильным союзником для защиты от натиска исламидов. Но в цивилизационном смысле Запад считал Византию более опасным соперником, чем ислам. Тем не менее Византия простояла тысячу лет.

Этот урок «партнерства» с Западом Россия выучила, главное – его не забыть.

Россия приняла цивилизационную европейскую инициацию от Византии задолго до ее падения. В том числе мы обрели и сохраняем наименее искаженный, ортодоксальный вариант веры в Христа – православие.

Кризис же западного христианства характеризует всю историю Запада. Сначала он выразился в самом появлении католичества (папской ереси). Далее – в инквизиции и Реформации (включая появление англиканской церкви и многочисленных протестантских сект). После – сначала в деизме, абстрагировавшем Бога от его Личности, а потом и в неизбежной на этом пути идеологии Просвещения, представлявшей собой полностью негативную религию, веру в «ничто» вместо веры в Бога. Просвещение готовилось и предшествующей идеологией Возрождения, верой в человека, понимаемого в дохристианском, языческом смысле.

Просвещенческое «ничто» весьма функционально. На это «пустое место» впоследствии с легкостью подставляются и Природа, и Разум, и самообожествленный Человек (человек, обожествивший свою природу и свой разум), народ. Так или иначе, Человек становится на место Бога. Западноевропейский человек объявляет себя самого источником Воли, то есть усилия по отношению к бесконечному. Развивается философия обоснования субъекта, который есть основа либеральной свободы, предполагаемой волевой состоятельности как индивида, так и народа – источника власти.

К началу ХХ века эти носители «субъективности» уже демонстрируют явные симптомы несостоятельности, а начало XXI века обнаруживает ее окончательно. Реально ни индивид, ни народ (ни их промежуточное состояние – коллектив) ничего не могут. Они – материал истории. Кризис, который мы переживаем во всех измерениях – политическом, культурном, экономическом, – есть кризис философии субъекта, религии человекобожия.

Это вовсе не значит, что разрешение кризиса, выход из него лежит на пути «объективизации». Сам объект есть фикция того остатка бытия, пассивного и мертвого, который остается после вычитания из него воли, присвоенной человеком. Любой «объективизм» всегда заканчивается вульгарным материализмом и натурализмом – через попытку объективно обосновать узурпированную человеком субъективность, не нашедшую основания в себе самой. Так материя – условность, вполне пригодная в рамках метода размышления, – объявляется существующей, разумной и в конечном счете Божественной.

Наука и идеология: расставание с Богом

Просвещение выдвинуло вместо принципа синтеза знаний в рамках теологии – идеи средневекового Университета – принцип Энциклопедии, знания, лишенного теологического, философского и методологического осмысления, знания разрозненного, частного, аналитического. Именно в этом виде и создает его разделенная по предметам наука Нового времени. Идея Энциклопедии как таковая была выдвинута, чтобы похоронить цивилизационный проект Университета как якобы провалившийся.

Вера в Бога, позволившая появиться собственно Науке и толковавшая существование как проект и проблему, была с помощью Просвещения замещена верой в Природу (исходившей из очевидной каждому данности существования). Отсюда берет начало натурализм – идеология и обоснование научного и философского метода вульгарного материализма, имеющего в конечном счете языческую природу (вещи существуют сами по себе такими, какими мы их воспринимаем). Верой в Природу были наделены и сами ученые – хотя и не все и не сразу.

Для открытия фундаментальных законов Бог был необходимым интеллектуальным условием. Таков Он у Ньютона, Лейбница, Кеплера, Коперника и многих других. А вот француз Лаплас может обойтись «без этой гипотезы», занимаясь лишь расчетами на базе уже имеющихся законов. Эйнштейн позицию Лапласа и многих других идеологических последователей натурализма не разделяет. В частности, он не приемлет квантовую механику, поскольку убежден, что Бог «не играет в кости». При этом специальную теорию относительности Эйнштейн строит с использованием очевидного метафизического монотеистического положения – свет обладает очевидным абсолютным существованием, коль скоро он был создан ранее всего другого. Это позволяет сделать онтологический вывод из известного эксперимента Майкельсона – Морли, до которого сами экспериментаторы не додумались.

Природа не мыслит и не является личностью в отличие от Бога. Те, кто формулировал фундаментальные законы науки, ясно осознавали, что сама возможность их формулировки, само их существование как законов невозможно без обеспечения их существования в идеальном мире, без существования самого идеального мира, без возможности нашего проникновения в него. Совокупность этих «условий» существования идеального и есть Бог в европейской цивилизационной парадигме. Аристотель вообще не предполагал самого существования законов в своей физике. Он считал физический мир приблизительным, а не точным. Натура (т. е. природа) в переводе с древней латыни – это родовое отверстие у овцы, буквально «то, что рождает». В этом качестве природа переносит из языческого, мифологического, магического сознания в научное и философское принцип «подобное от подобного». В «научной» идеологии, не имеющей отношения к самой науке по существу, Природа как магическое начало отвечает за наделение существованием того, законы чего открыты и «уже существуют» (ведь иначе они – не законы).

Впоследствии эта формальная онтологизация смыкается с «идеологемой опыта», утверждающей, что научное знание якобы вытекает из опыта. Опыт действительно становится предметом научного мышления, но прежде всего – как преобразуемый этим мышлением. Для этого научный метод содержит в себе эксперимент, «допрос» Природы. Наука целенаправленно опровергает имеющийся опыт и создает принципиально новый. Снова и снова.

Проследив путь, по которому эволюционировала идеология Просвещения, заместившая Бога Природой и Разумом, мы увидим, как личностная ипостась Бога (у Природы явно отсутствующая) контрабандой возвращается сначала частично, через божественные функции просвещенческого Разума, а потом – и в полной мере, через обожествленного Человека. Хорошо известного нам по коммунистической идеологии как «Человека с большой буквы» или по либеральной – как «Личности, творящей, что ей хочется». Просвещение еще не знало, что все «законы» относительны и будут проблематизированы.

Изгнание Бога из научной методологии и философии идеологией натурализма приводит к необходимости Его скрытого, нелегального присутствия в научном мышлении. Роль этого сакрального убежища долгое время играла математика, вовлеченная в научный метод до такой степени, что без нее он уже невозможен. Математика довольно долго обеспечивала «непосредственную данность» самодостаточного («божественного») существования идеальных объектов. Однако «неклассическая» ситуация в науке ХХ века, масштабный кризис математики и логики возвращают нас к вопросу о восстановлении необходимой полноты философского, методологического, теологического пространства. В котором только и возможно действительное понимание феномена научного мышления, его границ, перспектив дальнейшего развития, а также восстановление синтетической картины мира, фрагментированной натурализмом (Просвещением) с помощью энциклопедического знания.

В XIX и ХХ веках просвещенческий энтузиазм идеологов натурализма не только не иссяк, но, напротив, получил мощный допинг в виде социального прогрессизма, опирающегося на промышленную революцию, использующую научные результаты предыдущих столетий. В рамках идей социального прогресса Человек уже вполне осваивается в роли Бога.

Наукой уже в XIX веке обобщенно называли инженерное дело. А в это же время в самой науке в узком смысле довольно быстро выяснилось, что фундаментальные законы вовсе не окончательны, что новый опыт, создаваемый самой наукой, позволяет формулировать их совершенно иначе раз за разом, что научное знание исторично. Математика также лишилась своего сакрального значения. Выяснилось, что любое доказательство условно, следовательно, исторично. Выяснилось, что претендующие на объективность сущности типа натуральных чисел, множеств, геометрических фигур (начиная с точки) неочевидны, могут задаваться по-разному. Иными словами, объективность привносится в математику откуда-то извне. Течений и направлений в математике (как и в логике) вообще много, они сильно различаются и противоречат друг другу. И в каждой математике существуют утверждения, которые нельзя ни доказать, ни опровергнуть.

Таким образом, самое время вспомнить, что объекты науки даны нам вовсе не естественным образом, а являются искусственными конструкциями (творениями) мышления, и человеку они даны через мышление. В этом отношении человек подобен Богу, создавшему мир, в точном соответствии с христианской теологией и верой.

А вот как мышление дается человеку? Как он попадает в мышление, как подключается к нему? С теологической точки зрения – в результате откровения, через Историю. Человек должен «принять» мышление, соответствовать ему. Как минимум человек должен знать, что мышление и сознание ему не принадлежат, они даны ему в пользование. Что это мышление – как одна из ипостасей Бога – обращается к нему.

Наука Нового времени как историческая смена онтологических картин мира стала возможна именно благодаря метафизике единого Бога, открывающегося человеку. Это главный интеллектуальный шаг европейской цивилизации после Древней Греции, и совершен он благодаря христианству. Европейская наука – один из путей Откровения, вызов человеку.

Западное христианство не смогло реализовать духовный «проект Университета» – выход духовной жизни в т. н. «темные века» из монастыря в мир, при котором теология является условием и источником развития философии и науки, и все они образуют синтез знания. Оно слишком завязло в социальной практике и не смогло адекватно отнестись к собственному детищу – Науке Нового времени. В результате такой продукт христианской теологии и философии, как наука Нового времени, оказался изолирован идеологией Просвещения от своего собственного источника и происхождения, лишен рефлексии. Утрата философских, теологических, методологических рамок науки была объявлена прогрессом, шагом вперед. Интеллектуальная ситуация, созданная таким пониманием прогресса, уже в начале ХХ века осознавалась как кризисная, как «Закат Европы», то есть «Закат Запада».

Просвещение: от Человека к индивиду. Торжество светской веры

Идеология Просвещения совершает еще одно искажение исходных постулатов европейской цивилизации. Изначально причастность к мышлению и идеальному не может быть гарантирована человеку. Это вопрос его судьбы.

Первым актом действительного мышления, благодаря которому человек включается в мышление, является понимание. Оно может и не состояться, не случиться, человек может «не сподобиться». Ведь понимание направлено не на вещь, не на сущее, не на знание, а на бытие, из которого все появляется и куда все исчезает. Понимание исторично, возникает благодаря участию в истории, ее проживанию. Условия включения в мышление заданы культурой, нормами, они известны. Но чтобы воспользоваться ими, их нужно понять. А вот заставить понять, видимо, нельзя. Сначала человеком должна овладеть воля к пониманию, мышлению, существованию. В своих отношениях с Богом человек подлинно свободен.

Здесь пролегает онтологический предел всякой власти, самодостаточности всякого социального единства, претендующего на поглощение человека. Подлинная вера в Бога лежит за пределами отношений власти. Ими пронизано общество, ибо оно само есть борьба за власть. Поскольку всякое государство должно стремиться к суверенитету, к полной юрисдикции над любыми отношениями власти, к заключению любой власти (и следовательно, общества) в себе, то вера в Бога – и только она – позволяет установить внешнее отношение к государству, дать ему назначение, создать государство как средство контроля над властью.

Однако можно подменить веру отношениями власти, которые будут веру имитировать. Достаточно исключить из веры Бога. Конечно, такая вера заведомо не может сформировать позицию и положительные требования по отношению к государству. Напротив, вера сама становится инструментом общества в борьбе за объявление государства элементом этого общества, в подчинении ему государства в качестве орудия власти.

Подменить веру властью можно, только навязав частное знание (а знание всегда частное) в качестве онтологии, всеобщего представления о существующем. Последнее, в свою очередь, требует корректировки меняющейся исторической действительности, ее подгонки под заданную онтологию власти. Метод тут один: ограничение внимания к явлениям и уничтожение самих явлений, не укладывающихся в официальную картину.

Ортодоксальное христианство в этом пункте исходит из невозможности навязать веру, из веры как принципа свободы человека. В этом смысл сказанного: «Богу Богово, а кесарю – кесарево». Католицизм произвел фундаментальное замещение веры властью – как внутри Церкви (Церковь только одна, подчиняется только папе, папа при жизни получает статус непогрешимого), так и вне ее (католическая Церковь играет ведущую роль в установлении и обеспечении светской власти государей). Католический прозелитизм – движущий механизм в захвате Западом всей планеты, основа нового колониализма (если «старым» считать колониализм дохристианского Рима).

При всей ненависти к Церкви идеология Просвещения по методу стала прямым продолжением католического прозелитизма и миссионерства: уверовать должен буквально каждый, и это «возможно», поскольку верить теперь нужно в себя, в субъективность. Просвещение взяло на вооружение принцип Декарта «мыслю, следовательно, существую». Акт мысли полагается просветителями как самоочевидный, натурально данный. В то время как мышление совершенно не тождественно самоочевидной для индивида психике.

Мышление в этом отношении подобно такой инфраструктуре, как язык. Не человек говорит «языком», а язык «человеком» и «через человека». Каждый человек обнаруживает себя в контексте исходно заданного и исторически развернутого языка – он осваивает речь и вырабатывает собственный способ участия в языковой деятельности. Так и мышление существует как особая субстанция. И лишь будучи подключенным к этой субстанции, существует человек. Иными словами – чтобы существовать, надо как минимум мыслить. Декарт же полагал «я мыслю» за несомненную данность, из которой вытекает существование субъекта.

Можно сказать, что способом освоения человеком мышления по аналогии с речью является ум, интеллект. Носящие, как и речь, внешний, объективный, орудийный характер, они есть средство участия человека в мышлении. Ум – не психика и не сознание в современном вульгарно-материалистическом понимании. Ум сопричастен бессмертному существованию души. Из чего состоит ум? Мы уже постулировали, что для акта мышления нужен как минимум акт понимания, который сам по себе – событие историческое, судьбоносное. Однако нужна еще проверка: мышление ли это? Понимание ли это? Что, собственно, понято? Таким образом, вслед за актом понимания для включения в мышление необходим еще и акт рефлексии: нужно установить, имело ли место понимание и на что именно оно было направлено.

Уже здесь идеальное существование человека принципиально расходится с натуралистическим пониманием существования индивида. Индивид в переводе с латыни означает «неделимый». То есть его существование постулируется материалистически – как мы его видим. Человек же (в отличие от индивида) существует в мышлении множественным образом (т. е. идеально делимым образом). Уже на самом первом отрезке вхождения в мышление он расщепляется как минимум на две позиции – понимания и рефлексии. Необходимость связи этих позиций рождает другие интеллектуальные функции, такие как мысль – коммуникация, мышление в конструкциях знаков и символов, мыследействие.

В конечном счете индивид в обеспечение своей неделимости отделен не только от других индивидов, но и от бытия, от мышления. Он сам бытийствует, сам мыслит: сначала «себя», потом «объект».

Человек же в отличие от индивида, наоборот, включен в бытие и мышление – или точнее, бытием и мышлением включен в них. Его корни в мышлении прорастают все глубже во всех направлениях исторического времени. Множественность позиций человека в мышлении позволяет встречаться в мышлении большим распределенным в пространстве и времени коллективам людей – таким образом, мышление становится общим делом человеческого рода, историей. Однако если не было понимания, т. е. в родовом смысле слова откровения, полагания существования – ничего этого не было бы.

Чтобы обеспечить каждому индивиду способность мыслить, т. е. существовать в качестве обязанности, картезианские идеологи полагают мышление за натурально данный признак также натурально данного индивида, т. е. за род сознания, психики. Это, конечно, подмена предмета. Она обеспечена фрагментарным энциклопедическим знанием «обо всем», которое заменяет в этом случае действительность мышления. В принципе, такая конструкция реализует католическое требование каждому уверовать в Бога, даже если этот каждый с Ним и не встречался (не понимает), но существование которого гарантирует Святой Престол.

Так родилась собственно светская вера, кризис которой мы наблюдаем сегодня как кризис веры не только в коммунизм, но и в либерализм и демократию вместе взятые.

Именно благодаря властному навязыванию веры западное католическое христианство претендовало на непосредственное осуществление светской власти Церковью (и осуществляло ее), что привело к вырождению духовного поиска (откровения) в идеологическую работу, к идеологическому охранению собственной власти и репрессиям на идеологической основе (инквизиция и охота на ведьм). Идеология Бога, пропаганда Бога приводит к его вульгаризации, материализации, натурализации, к требованию непосредственно усматривать его проявления в вещах (явлениях, событиях). Это путь назад, к язычеству. Бог находится не «по ту сторону» материального, поскольку там вообще ничего нет (в том числе и «Природы»). Бог находится по эту сторону идеального, как его творец и гарант его существования, как личность.

Православие – точка отсчета для «перезагрузки» христианской веры и продолжения прерванного пути. Сегодня, когда необходим рывок в развитии гуманитарных, а не точных знаний (не физики в широком смысле слова), это может быть очень продуктивным. Русские гуманитарные дисциплины должны быть средством выражения и развития русской души, рождением которой во многом мы обязаны православной церкви Киевской Руси. Начала православной философии есть в нашей культуре.

«Западники» и «славянофилы»: бессмысленный спор

Россию некорректно рассматривать в ряду стран так называемого Востока.

Спор с Западом для нас имеет другой смысл и другие геополитические параметры, нежели для стран настоящего Востока – Китая, Ирана, Ирака, Индии, Японии. Наша рецепция оснований европейской (средиземноморской, средиземно-балто-черноморской) цивилизации полна и окончательна. Мы проросли из этого корня, и, хотим мы того или нет, мы такие же европейцы, как и все остальные, – то есть обречены бороться со всеми прочими европейцами (как и они друг с другом) за первенство и наследство. Это один из определяющих кодов нашей цивилизации.

Глупо – как это делают западники, а также их современные наследники, неолибералы всех мастей – призывать к слиянию с культурно и географически определенным Западом, к заимствованию чужих национальных социальных институтов или тем более виртуальных «европейских стандартов». Разве сам Запад однороден? Разве слились Франция и Германия? Или США и Япония? Англия и Италия? Мы обязаны отстаивать собственную идентичность и версию развития цивилизации, если не хотим исторической смерти.

Так же недальновидно игнорировать тот факт – как это делают славянофилы и их современные последователи «евразийцы», – что мы, приняв тысячу лет назад проект европейского цивилизационного устройства жизни, при всех наших культурных отличиях от различных других географических европейцев не имеем никакой другой исторической программы самоопределения и деятельности, кроме как европейской. Отказавшись от нее, мы просто исчезнем.

Лишь вульгарному материализму участников с обеих сторон мы обязаны продолжением спора «западников» и «славянофилов» по сей день, попыткам свести характеристики цивилизации к ее материальному, географическому, экономическому измерению. Противоречия между различными носителями средиземноморского цивилизационного проекта заключены уже в самом этом проекте. Если бы их не было – не было бы и Истории.

Нам же просто придется приспособить, обтесать или выгодно использовать свои (действительно существующие) материальные особенности в рамках функциональных нагрузок европейского проекта.

Западники не понимают, что отличия от западной версии цивилизации действительно существуют, но определяются отнюдь не «материалом» людей и культуры, а множественностью решений европейской системы уравнений. Они не понимают, что мы реализуем другой идеальный вариант развертывания европейской ойкумены, который, может быть, и является основным, а не «отклоняющимся» (если не считать эти варианты равноправными). Западники думают, что став «европейцами», мы тут же будем приняты в «семью» европейских народов, будем «дружить» с ними. Хотя с точки зрения самого Запада никакой семьи европейских народов нет, т. е. гармонии просто не может быть. Никто не воевал друг с другом и не истреблял друг друга беспощаднее, нежели европейцы. И ответом на этот многовековой опыт взаимного истребления европейцев является еще один многовековой сценарий – возрождение в Европе имперского порядка. Правда, теперь под «зонтиком» США: после Второй мировой войны – это уже история американской империи.

И здесь мы подходим к другой ошибке, которую делают западники современные: европейцем можно быть при слабом государстве или вообще без такового. Это уже не заблуждение, это ложь.

Существование, действие и выживание в европейской истории возможно только через собственное сильное государство. Личность и человек не существуют иным образом в истории. Те государства в мире, которые осуществляют рецепцию европейских достижений сегодня, делают это исключительно с целью собственного усиления (как Петр I).

Сама экспансивная природа европейского государства (и цивилизации) как проекта приводит к принципиальному соперничеству государств, к их борьбе за выживание, к потенциальному стремлению, в том числе стать единственным государством на континенте. Истории неизвестно ни одно государства европейского типа (да и не только европейского), которое бы ставило своей целью выживание другого государства как таковое. Отказ от этого принципа приводит к удалению из истории, прекращению исторического бытия, цивилизационной смерти отдельных людей и целых народов. Может, кто-то и будет этим высокоразвитым европейцем, но уже не мы, отказавшиеся от своей страны и истории.

Очень хорошо это понимали англичане и другие европейцы, заселившие Северную и Южную Америки. Создав минимальное хозяйство и население, они решительно отделялись от материнских империй с помощью оружия, пропаганды и собственного государственного проекта. Им нужны были свои страны – при всем культурном родстве с породившими их государствами.

Попытки осовременить сегодня спор «западников» и «славянофилов» нелепы вдвойне по следующей причине.

Очевидно, что мы, реализуя свой цивилизационный проект, сумели раньше других европейцев обнаружить ключевую проблему новейшей европейской истории. Мы гораздо раньше наших соперников пережили религиозный кризис доминирующей христианской веры, причем в самой острой форме. Мы на собственном опыте познали, что такое полная и окончательная замена веры в Бога верой в ту или иную социальную конструкцию, что такое отказ от критического мышления, отказ от постоянного проектирования и перепроектирования систем организации жизни и деятельности. Мы уже знаем, что такой отказ приводит, в свою очередь, к быстрому вырождению человека, государства и общества, к поражению в борьбе за историческое существование. У нас есть опыт исторического летального исхода – смерть СССР. Следование этому сценарию будет означать и смерть России.

У американцев есть поговорка: ты умри сегодня, а я завтра. По сути, Запад – и в первую очередь США – играют именно в эту игру. Они пытаются максимально оттянуть свою кончину, избежать того, что однажды довелось пережить нам. Соответственно, у нас больше шансов раньше западных европейцев вернуться на путь Откровения (понимания и мышления), на путь раскрытия Божьего замысла о мире и сотворения мира, то есть вернуться в Историю.

Глава 2

Наша история

У изначального европейского принципа мышления и самоопределения нет материальных пределов. Путь к Богу не имеет конца. Но все наши мысли и действия, все государства, все вещи, все жизни, все смыслы, все знания и представления, все ценности имеют и начало, и конец. Они (и мы) должны рождаться (происходить) и умирать (разрушаться).

Это и есть история. Она освещена внутренним светом нашего понимания себя, мира, Бога. История состоит не из вещей, а из событий, т. е. из изменений самого существования, из проявлений воли и представлений, из того, что имеет смысл и значение. Историю нельзя разделить на части, как вещь. И нет смысла говорить об истории вещи. История, как и Бог, одна – в качестве принципа и рамки самоопределения, мышления, воли.

«Своя» история, история человека – это его участие в единой истории культуры, мышления, цивилизации, это его связи с ними и их изменение, это то, как он видит и понимает историю в целом, понимая и определяя самого себя. Глупо думать об истории России, истории русской цивилизации (то есть истории русских европейцев), как о том, что происходило на ее территории, да еще и в сегодняшних границах. Границы, как известно, периодически меняются. Польша длительное (историческое) время входила в состав Российского государства. Является ли ее история частью истории России? Такое направление мысли бесперспективно, да и поляки обидятся. История России (или для России), – это история всего, что составляет Россию, всего, что определяет ее прошлое, настоящее и будущее, история всех влияний и вкладов мира в Россию и всех влияний и вкладов России в мир.

Словом, история России – это мировая история, приводящая к России и освоенная (присвоенная) Россией. История России – это сфокусированная в России История мира. Такой истории России у нас пока не написано.

Мы, например, не понимаем (и просто не знаем) исторического процесса возвышения и тысячелетнего существования Византии (то есть христианской Римской империи, Восточной Римской империи) как прототипа и источника нашей собственной культуры и государственности, в свою очередь, принявшего историческую эстафету непосредственно у Великого Рима.

Мы не интересуемся источниками своей революции. Мы не понимаем, что это был экспорт в Россию английской революции (через Францию). У нас нет представлений о заложенных в нее (революцию) средств управления миром в целом и нами в частности, не говоря уже о самих механизмах, средствах и участниках экспорта.

Мы не понимаем специфически немецких источников нашего права и нашего социализма как оппозиции английской линии либерализма и индивидуализма (а также английскому праву) в рамках светской веры. Мы склонны думать, что права у нас нет, и поэтому нам необходимо какое-то «европейское право» вообще.

Мы не отдаем себе отчета в том, что эти линии мысли (немецкого идеализма и английского сенсуализма) не просто «теории философов» из «истории философии», а практические, конкурентные стратегии исторической борьбы. За ними стоят, с одной стороны, линии Аристотеля и Платона в понимании человека – как политического животного и как существа, причастного миру идей соответственно (предпосылка христианской революции). С другой стороны, из английской и немецкой философий вытекают исторические практики борьбы. Для Англии – за выживание острова – с неизбежной претензией на захват внешних ресурсов и контроль над заморскими территориями. Для Германии – борьбы за предельно рациональное, системное использование ограниченного ресурса при отсутствии «жизненного пространства».

Глядя на проблему шире, стоит заметить, что ничего нельзя понять в истории России в рамках исторической схемы «Античность – Средние века – Ренессанс – Новое время – Просвещение – Новейшее время». Абсурдность этой схемы и во временном, и в пространственном измерениях ясно показал Шпенглер в «Закате Европы». От себя добавим лишь, что в современном сознании эта схема призвана обосновывать «неизбежное» избавление от веры в Бога, прежде всего, от христианства, светскую веру в прогресс и другие современные светские религии, включая т. н. экологию, а также мировую гегемонию Запада.

Идея истории

Вместе с проектом государства-цивилизации греко-римский этап развития человечества инициировал собственно Историю как процесс становления европейской цивилизации, приключения идей, мышления, абсолютного духа в материальном пространстве собственных реализаций.

У Древнего Египта, Вавилона и других цивилизаций Истории в этом смысле, видимо, не было. Было скорее повторение и воспроизводство одного и того же. Эти цивилизации жили в Вечности, в космическом цикле смены суток, сезонов, лет и даже эпох, на пути из этого мира в загробный, но не во Времени, имеющем направление (как у греков и римлян), начало и конец (это уже для христиан).

Время дает цель и смысл жизни отдельным поколениям и даже отдельным людям, Время делает актуальным настоящее, а через него – и прошлое с будущим. Для европейца история – это актуальное пространство существования его целей и действий как идеальных сущностей, смысла его жизни и деятельности. Если благодаря Времени мы можем впервые заметить происходящие изменения, соотнести их со своими усилиями, следовательно, впервые можем, собственно, действовать.

Человеческое действие – основное содержание Истории. Это не значит, что мы говорим о субъекте. Напротив, человек находит себя в Истории, поскольку История – это место и время, где к человеку обращается Бог, истина, сущность Бытия. Именно в Истории Бог, истина, сущность Бытия замечают человека, открываются ему. Если человек находит свое время и место, история раскрывается как должное: что нужно сделать, чтобы быть человеком.

История, даже если мы еще не знаем ее (т. е. не имеем исторической рефлексии – не путать с историографией, со «сказками», которые презирал Декарт), уже дана нам как обстоятельства нашего действия и условия нашего собственного существования. Но это не исключительно и не в первую очередь материальная данность как таковая. История не просто «свернута» в вещи, в материальное наличное прошлое. Если бы было достаточно самих вещей, не было бы и действия, истории. Однако вещи меняются, создаются, разрушаются, и источник этих изменений – вне материального, не внутри него.

История – не «результаты» изменения вещей, не временные «срезы» их «состояний».

История – внутренняя жизнь самого источника изменения, действия, его оснований.

История – это сила, смысл, назначение событий, обнаруживаемых в действии, в том числе вещных обстоятельств. События – это развитие действия, то, что меняет его обстоятельства, его цели и нас самих как его агентов.

История – это максимально возможное для человечества действительное включение в процессы мышления, в идеальный мир.

История – это объемлющая рамка (контекст) по отношению к другим способам включения в мышление, таким как культура и язык.

История – один из каналов Откровения, носящий всеобщий характер, адресованный ко всем людям во Времени и пространстве, во всех обстоятельствах.

История – способ человека мыслящего (включившегося в мышление) вырваться за пределы пространственно-временной редукции собственного сущего, на которую он, казалось бы, обречен. Причем, как выражался Маркс, способ «вполне посюсторонний». Культурное и языковое творчество само по себе теряет свой смысл и функции, если не является историчным.

В историческом должном лежит понимание того, что нам дано историей как «наше время», или «современность». Причем дано не как неодушевленный, косный, мертвый, вульгарно-материальный набор «ограничителей» или «ресурсов». Исторические обстоятельства следует понимать как разумные, одушевленные, действующие сущности. Типы этих сущностей весьма и весьма разнообразны. Это всегда люди, а также народы, государства, культуры, организации, языки. Такова, наконец, сама деятельность человека, как родового существа.

Понимая это, правильнее будет сказать: не «что дано», а «кто дан». Разумеется, есть и исторически сложившиеся материальные ограничения, они же возможности. Но они – как и в любом невульгарном материализме – должны пониматься как предел и актуальная граница мыслимости (умопостижимости), как то, что принципиально вторично, что не имеет собственной сущности, а проявляется по отношению к совершенному идеальному полаганию. Такое материальное, определяемое всегда относительно мышления и деятельности, не первично. По мере развития мышления материал исчезает и появляется «в то же мгновение» заново при смене типа мышления. Собственной преемственности, длительности существования, т. е. истории, у материала нет.

История – это вызов пониманию. Историю, а значит, и собственную судьбу, собственное должное, нельзя понять без философского или теологического размышления. Без обнаружения бытия. История имеет смысл только как целое, как вся история. Только так ее и можно понять.

Посылы Бытия

Развитая политическая нация – то есть народ, доказавший способность к историческому выживанию путем создания и развития одного или нескольких государств, – не может не стремиться к метафизическому прояснению собственного существования, к прояснению бытия как такового. История и есть проживание, испытание посылов к судьбе, к существованию, к бытию.

Здесь мы смело можем следовать главному метафизику и, можно сказать, методологу метафизики – Мартину Хайдеггеру. Европейская история – то есть собственно история, никакой другой нет, – есть история истины, история изменения истины. Мы могли бы даже сказать – судьба истины. Мы, русские, втянуты в эту историю, мы ее неотъемлемый орган.

Если мы хотим обрести себя – а значит, избавиться от обмана, – мы должны вспомнить всю эту историю: то есть нашу историю целого и в целом, понять свою связь с каждым элементом истории, с каждым судьбоносным посылом. Это исполнимо, поскольку как раз история ничего не скрывает. Наоборот, она сама есть процесс раскрытия сущности бытия, то есть истины. Поэтому история может и должна быть источником понимания.

Мы – орган европейской истории, европейской цивилизации, ее фокусировка, носитель, один из посылов и так далее. Поиски себя за пределами этой целостности – как в пространстве, так и во времени – пустое занятие, которое не прибавит нам ни ума, ни силы, не обеспечит будущее. Это обман. И дело вовсе не в комплексе неполноценности (или борьбе с ним) – что, мол, мы европейцы не хуже других европейцев. А нам говорят, что «хуже», что именно «недоевропейцы».

Это не предмет для спора. Не следует доказывать очевидное. Это провокация – одна из тех, что поддерживают обман. И это попытка отнять у нас главный ресурс существования и развития – собственно историю. «Вы не отсюда – и это не ваше». Мы это уже слышали от Гитлера. И от Наполеона. Так что перед этими нациями, как верно сказал президент Путин, у нас нет комплекса неполноценности. Как и перед другими континентальными гостями. Теперь они все наши партнеры по истории. Скажем честно: имеется кое-какой пиетет перед англосаксами. Мы их в войне не побеждали (да и войны как таковой в современном понимании не было – Крымская не в счет), по их территории не прошли. Однако и побеждены не были – поддаться обману еще не значит проиграть в смертельной схватке (в этом смысле не было никакого «поражения в холодной войне»). Они от нас всегда ускользали, всегда прятались за чужими спинами. Их истинное лицо еще нам не открылось. Потому быть нам партнерами по истории они пока не могут. И возможно, уже не смогут.

Так что русское самоопределение осмысленно только как европейское, только как европейцы мы можем занять изначально судьбоносную позицию, после чего выявится наша европейская уже специфика – возможно, весьма конфликтная и неугодная другим европейским же партнерам.

Вся целостность европейской истории обозрима. Общих посылов европейской цивилизации не так уж много. И ко всем мы так или иначе подключены.

Вот основные посылы нашего собственно европейского исторического бытия:

– иудейское знание о Всевышнем, едином и невидимом Боге, доступное непосредственно только через племенную принадлежность еврейскому народу;

– греческое мышление, открывающее истину и освобождающее человека в его сущности от семьи, рода, племени;

– римская власть, основанная на военной силе, политике и манипулировании народами, ведущая к собственному самовозрастанию;

– вера в Христа, открывшая путь к Богу и истине для каждого.

Это все. Остальное – империи, науки, экономики, революции – явления соединения и перерождения изначальных элементов.

Наше происхождение

Родиной нашей культуры являются Спарта, Афины, Рим, Иерусалим и Константинополь. Термином «европейская» в отношении нашей цивилизации мы будем пользоваться в силу сложившейся традиции. Правильнее было бы говорить о «средиземноморской» цивилизации.

США, Латинская Америка, Канада, Австралия, Новая Зеландия – все это «выплески» европейской цивилизации за пределы «материнской», средиземноморской Европы. Такой же выплеск и зона ислама, точно так же являющаяся версией, ветвью единого европейского (средиземноморского) цивилизационного корня. К нашей цивилизации следует относить и Турцию, наследницу Османской империи, и Арабский Ближний Восток. Русские (народы Российской империи и русской культуры) – также европейцы по цивилизационному происхождению.

У всех перечисленных ветвей общая Святая Земля (от Иудеи до Мекки) и общий исходный планетарный регион самоутверждения – Средиземное море, а также близкие ему моря – Балтийское и Черное. «Морской» характер цивилизационного корня определил впоследствии и дальние морские (океанские) сообщения, само появление «выплесков». России пришлось догонять других европейцев в морском развитии, завоевывать выходы к морям. Трудности этого процесса дали России толчок к сухопутной экспансии, создавшей самую большую страну мира.

Борьба между ветвями европейской цивилизации (католиками и православными, коммунистами и либералами, христианством и исламом, между их государствами и империями) порождена именно их цивилизационным родством, близостью, а не различием. Именно друг в друге видят они достаточно сильного и опасного противника, имеющего сходные интересы и претендующего на те же ресурсы, а потому подлежащего покорению (или уничтожению) в первую очередь. Такое соперничество – генетическая черта самой европейской цивилизации, важнейший механизм ее ускоренной эволюции, т. е. развития.

Борьба – действие, ведущее к мышлению. Борьба востребует мышление, направленное на реорганизацию и модернизацию имеющихся форм деятельности. Война развивает. Война оформляет и разделяет государства, но и создает общие интересы. Достаточно вспомнить хитроумного Одиссея, изобретающего все новые способы и приемы борьбы с превосходящим по силе противником, ищущего выходы из безвыходных ситуаций.

Мыслить то, чего еще нет, мыслить то, что еще только может быть создано или организовано, наличное же мыслить как доступное для изменений – эта установка и есть родовой код европейской цивилизации.

Платон две с половиной тысячи лет назад различил и разделил мир вещей и мир идей. Собственно, с момента этого различения и целенаправленного культивирования мира идей и начинается история. Именно в этот момент средиземноморская цивилизация принципиально разрывает с судьбой традиционных древних социумов. Теперь вся совокупность образцов жизни и деятельности, по которым воспроизводится тело социума, у европейцев находится, прежде всего, в «идеальном», в форме идей, а не только в виде материальных организованностей, подверженных распаду, неконтролируемым изменениям и т. п. Согласно Платону, подлинное существование есть только в мире идей. Вечное существование возможно лишь в мире идей в отличие от человеческого историчного мира, где у всего есть начало и конец.

У европейской средиземноморской цивилизации принципиально иной механизм воспроизводства, нежели у традиционного социума. Идеальные образцы жизни и деятельности противопоставлены людям внешним образом. Воспроизводство социальной системы осуществляется по этим образцам, а не через материальную преемственность поколений. Таким образом, сложная социальная организация и вся совокупность деятельности на новом месте (новом материале) может быть воспроизведена «с нуля». Более того, в процессе этого воспроизводства могут корректироваться «чертежи» и реализоваться модернизированная версия социума.

Это обстоятельство вместе с внутренней конкуренцией-борьбой-войной предопределило экспансионистский характер европейской цивилизации, а также ее способность восставать из пепла кризисов и разрушений. Там, где традиционные общества гибнут безвозвратно, европейская цивилизация воспроизводится, должным образом изменяясь сама и меняя материал.

Традиционные социумы также становятся материалом для нашей цивилизации и захватываются ею в более или менее конфликтном режиме. Поэтому европейская цивилизация захватила и взяла под свой контроль другие цивилизации на планете, имевшие другое устройство, другой родовой корень, другую священную землю (Гималаи). Индия, Китай, Япония, Юго-Восточная Азия, Африка (кроме Северной) не являются изначально частями, ветвями или выплесками европейской цивилизации. Тем более не являлись таковыми уничтоженные европейцами индейские цивилизации Северной и Южной Америки.

Сегодня (начиная с XIX века) неевропейские цивилизации последовательно сами осуществляют рецепцию европейских цивилизационных конструкций. Это последняя стадия подчинения их европейскому порядку. Китай начал с коммунизма, Индия – с аналога американской демократии, Япония – с империализма европейского типа. При этом все они в материале все еще остаются традиционными социумами (цивилизациями). Поэтому их историю, проблемы и противоречия развития нужно рассматривать особо. Здесь важно, что ни западное распространенное обобщение этих стран с Россией как «Востока», ни проведение любых аналогий между Россией и этими странами как «восточными» или «традиционными», «архаичными» совершенно неправильно.

То же самое можно сказать о наших цивилизационных «братьях» – исламских арабах, о Турции и ряде других стран, которые по происхождению, как и Россия, относятся к европейскому (средиземноморскому) родовому цивилизационному корню. Их точно так же нелепо рассматривать ни как традиционный социум, ни как планетарный «Восток» (Индия, Китай, Япония, Юго-Восточная Азия).

Их вера (в основном ислам) берет начало из того же корня, что и христианская, она лишь не стала доминантной в смысле европейского экспансионизма. Может быть, пока не стала. Мы связываем этот факт с отсутствием в этой вере явления Бога в образе человека, человек не имеет здесь своей, признаваемой Богом воли, нет идеи прощения человека Богом. Аллах – это во многом вернувшийся грозный Всевышний иудеев, устанавливающий людям правила и законы, не слишком интересующийся отдельной личностью, а тем более – каждой личностью, сообщающий нечто людям лишь по своему усмотрению, Бог Ветхого Завета. В этой вере меньше человеческого измерения. Это до известной степени контрвариация, шаг назад. Зато эта вера, по существу, не знает ереси человекобожия, светской веры в Человека как в Бога, ставшей главным кризисом христианства, причиной его возможного падения, основой как либеральной, так и коммунистической идеологии.

Россия – это Восток европейской цивилизации, прямое историческое продолжение Восточной Римской империи, образовавшейся после раскола Великого Рима. Никакого различия в цивилизационном происхождении между Россией и, например, Грецией просто нет. Различие – в масштабах сохраненного наследия. В России он несопоставимо больше. Россия защищалась и не была завоевана. В этой связи становится понятной особая заинтересованность России в твердых позициях на Балканах.

Одним из главных объектов критики советской историографии была идея «Москва – третий Рим» (и в этом советская наука была преданным союзником историографии западной). Критиковалась в основном претензия на якобы ничем не обеспеченное величие. Якобы далеко и Москве, и России до двух величайших в европейской истории империй.

Дело, однако, в другом. Москва – не третий Рим, а второй Константинополь. Таково наше действительное происхождение. Определяя и признавая свой генезис, мы активируем программный, генетический, а точнее, культурно-исторический код, который заложен в фундамент нашего исторического существования.

Эта идея невероятно важна и самодостаточна. Не имея ответа на вопросы «Кто мы? Откуда?», нельзя ответить правильно и на вопрос «Куда мы идем?».

Основания европейского проекта

Собственно, цивилизация как европейское понятие – это искусство жить в городе, т. е. в точке концентрации всех процессов, определяющих собственно человеческое бытие. Этим точным термином мы обязаны римлянам, а самим городом – грекам.

Античный полис – это больше, чем государство или общество. Это, собственно, и есть отклик человека на призыв бытия к расширению его сущности. Деревня – всегда внутренний, встроенный, подчиненный элемент европейской (средиземноморской) цивилизации, который наша культура всегда эксплуатирует и по необходимости организует. Можно представить себе аграрные цивилизации, в которых власть организует жизнь и деятельность в основном крестьян, будь то Китай или Египет. Но и там власть и государство для своего утверждения нуждаются в защищенном городе, нуждаются в цивилизационной основе. Китайская деревня также цивилизационно несамодостаточна. Была, пожалуй, только одна цивилизация, противопоставляющая себя городам, где силовой фактор закреплен не в городе (и даже не в замке), – кочевников Чигисхана, но экспансия монгольской империи была столь стремительной, что ее хватило лишь на пару столетий.

Европейская цивилизация – это, прежде всего, европейский город. Черты греческого (римского) города по сей день проступают в облике любого полноценного европейского города: храмы, административные здания, площади, стадионы, цирки, каменные дома. Города переживают захватившие их государства.

Основателями европейской цивилизации являются греки. Они сделали общедоступной культуру города, культуру искусственного происхождения всего, культуру, имеющую авторов и конкретное место, время и обстоятельства создания каждого элемента, культуру человека, которому открывается истина. Которую мы и определяем как культуру мышления. Греческая программа мышления является также и программой учреждения соответствующей этому мышлению социальной организации.

Собственно, проект европейской цивилизации подытожил и внятно сформулировал Платон. Проект этот строится на противопоставлении мира идеального (мира идей), того, что существует вечно и независимо от жизни людей, и мира материального – мира человеческой повседневности и вещей, т. е. мира временного и преходящего во всех своих проявлениях. Платон утвердил принцип устройства человеческого мира вещей по образу и подобию, в соответствии с устройством мира идеального и его «жителей» – идей. При этом мир идей имеет приоритет, он первичен по отношению к миру вещей. Подобие является односторонним принципом. Вещи подобны идеям, но не наоборот. Мир идей содержит идеи и отношения между ними, которые не подобны никаким вещам. Нельзя «прийти» к идеям, «идя» от вещей. Идеи можно лишь «вспомнить». А вот прийти от идей к вещам и можно, и нужно. Этот путь и есть собственно История.

Основной единицей соответствия человеческого мира миру идеального (а значит, и единицей цивилизации), по Платону, является государство. Государство – своего рода клетка цивилизации. Основными отличиями проекта цивилизации, т. е. государства, по Платону, от существовавших великих цивилизаций Египта, Вавилона и других традиционных обществ стали:

– возможность освоения человеком идеального пусть и относительная, но способная к продолжающемуся развитию. Платон обосновал реальность участия человека в мышлении, т. е. самое существование мышления как человеческого;

– принцип наложения проекции идеального на материал дает свободу относительно природы материала, из которого создается государство. Платоновское государство, а значит, и европейская цивилизация, может быть реализовано в принципе на материале любого или нескольких любых этносов, традиционных обществ. Разница будет лишь технической. Такое государство не зависит от традиций и сакрального в них, от рода как такового, т. к. в основе лежит доступное любому человеку, а не только определенной касте, жрецам идеальное, мир идей. Присоединяясь к вере греков, человек покидает род как единственное и главное основание своего бытия. Это не значит, конечно, что родовая организация общества исчезает. Но она становится материалом, который начинает жить по законам другой системы, в которую он включен. Собственно, греческие, а впоследствии и римские боги были обречены уже в этот момент.

Осуществленная самим Платоном попытка опробовать проект на конкретном греческом городе-государстве не имеет исторического значения перед лицом той тотальной реализации проекта, которая последовала после. Европейское государство-цивилизация универсально и независимо от материала реализации (материал зависим от него) и поэтому абсолютно экспансивно. Вместе с проектом государства-цивилизации возникло и представление о возможности экспансии одного государства-цивилизации на весь географический мир, создание ойкумены, империи. С этой версией проекта Аристотель отправил Александра Македонского в первый поход, а римляне доказали принципиальную жизнеспособность и историческую реализуемость такого проекта.

С тех пор идея мирового господства одного государства, борьбы государств за это господство, является ведущей в европейском цивилизационном развитии. И сегодня европейцы от нее не отступились. Отказ от этой идеи означал бы отречение от самих основ европейской цивилизации.

Потому наличие своего государства, своей страны – единственный способ жить и быть, т. к. европейская цивилизация в силу своего устройства основана на внутренней борьбе и внешней экспансии. Отказ от своей страны означает, в принципе, отказ от дальнейшего существования в качестве носителя цивилизации такого типа.

Принцип исторического синтеза

История России есть история европейской (средиземноморской) цивилизации, ее восточной самодостаточной ветви. Но никак не какой-то части европейской цивилизации и никак не того, что ей противостоит. Это значит, что история России – это и история Европы, понятая как своя собственная, а также – и мировая история, понимаемая как развитие и распространение европейской цивилизации.

История России – это история всех народов (в общем-то одного русского сверхнарода), вместе создавших и Киевскую Русь, и Российскую империю, и Советский Союз, вместе раздвигавших границы европейской цивилизации. Мы обладаем наследием Крещения Руси, православным христианством, а также уникальным историческим и культурным опытом общей государственной жизни в течение более 500 лет на одной территории, опытом солидарного общежития православных христиан и мусульман. По праву прямых наследников нам всем и каждому из нас принадлежит вся наша европейская история, все достояние европейской культуры.

Русские (все русские по государственной культуре народы) «генетически», культурно и социально совместимы с западной ветвью европейской цивилизации. Поэтому возможны переносы и обмен элементами между ветвями. Поэтому возможны взаимная «любовь», «ненависть», «ревность», «зависть» и т. п. Но и радикальные отличия вплоть до противопоставления (и невозможности определенных «переносов») понять нельзя, не разобравшись в истории развития общего корня.

В постижении особенностей своего исторического пути нам не поможет вульгарно-материалистическое славянофильство – что у нас якобы «все свое», «традиционное», иное, изначально и всегда происходящее в ином месте и в иное время. Так может быть у Китая или Индии (но и у них не до конца так), или у Бутана и Непала, но точно не у России.

Так же бессмысленна «теория» двух идентичностей русских – «западной» и «восточной» («азиатской») – предлагаемая западными идеологами для наделения нашего сознания шизофренией и создания почвы для гражданской войны. История России должна мыслиться и делаться как история европейской цивилизации, как «фокусировка» общего средиземноморского исторического процесса.

Россия – один из героев общеевропейской цивилизационной драмы. По отношению к ней применим принцип греческого театра – единство времени, места и действия. В этом плане греческая трагедия – предшественник христианского историзма, для которого в качестве обреченного на гибель героя выступает человечество, а в качестве единого места и времени – собственно история человечества, имеющая начало и конец. Христианский апокалипсис (окончательное откровение, открытие всех тайн) – интеллектуально позитивный, развитый род катарсиса. Можно сказать и по-другому: историческое знание приобретает смысл лишь при актуальном синтезе в понимании, в отличие от естественно-научного знания, синтез которого может быть «отложен» и вынесен в более общее философско-методологическое и теологическое пространство, в развитие предмета, а смысл может быть и вовсе не востребован.

Из сказанного вытекает важное методологическое следствие. Чтобы понять историю России, нужно из позиции этой истории промыслить и общую европейскую, мировую историю, и историю западной ветви европейской цивилизации, с тем чтобы понять их как свои собственные. Одну – как тождество, другую – как отличие, но не внешнее, необъяснимое, неумопостигаемое, а внутреннее, рожденное собственными механизмами развития. Легко догадаться, что такая картина исторического процесса будет сильно отличаться от картины, представляемой на Западе. Западную историю придется освободить от западной же идеологии, т. к. нет более эффективного носителя идеологии, чем исторические представления и знания.

Первое, что мы должны сделать как для целей исторического синтеза, так и для деидеологизации западного историзма, – отказаться от идеи интеллектуального, культурного и цивилизационного превосходства Запада. Идеи столь естественной и для западников, которые высказывают ее открыто, и для славянофилов, которые скрывают ее за ширмой нашего «особого пути», замкнутости, несравнимости с Западом. Идея превосходства как идея истории основана на нашем «отставании» от западной ветви.

Да, мы более поздняя и потому во многом более, а не менее исторически развитая ветвь европейской цивилизации. Мы на многие современные события западной ветви смотрим из будущего, многое из западного исторического будущего для нас уже в прошлом. Произрастая из единого цивилизационного корня, мы находимся в постоянном и двустороннем (а вовсе не одностороннем – только от «них» к «нам») обмене культурными и цивилизационными результатами исторического творчества, в процессах обоюдного и взаимного влияния. Наши мышление, деятельность и культура принципиально «генетически совместимы». Поэтому никакое достижение «у них», как и «у нас», не может являться решающим преимуществом ни для кого в историческом состязании.

Нам нужно отказаться от идеи «исторического мира и полного объединения с Западом» как от вредной и исторически неперспективной утопии. Эта утопия разрушила наше государство в 1985–1991 годах. Это ни в коем случае не означает подготовки «превентивной» войны (такого в нашей истории вообще не было) или отказа от военных, экономических и политических совместных действий. Напротив, базируясь на собственном суверенитете, а далее и общем «Восточно-европейском проекте», мы можем такие действия совершать, а при определенных условиях и навязывать. Например, «Европу от Атлантики до Тихого океана». Разумеется, такой план подразумевал бы замену США на Россию в роли гаранта общеевропейской континентальной безопасности и развития.

Никакого нашего растворения «в Западе» не может быть ни в каком обозримом будущем. Наш вариант европейской цивилизации до конца не исчерпан в своем историческом развитии. «Слияние» означало бы решение проблемы раскола Великой Римской империи на Западную и Восточную, что не просматривается. «Диалектика» их относительно самостоятельного развития и отношений пока не понята и не отрефлексирована.

Главный кризис Запада (а значит, и наш) еще впереди. Запад по-прежнему хочет подчинить нас политически и экономически. Другой исторической концепции развития и целей у него нет. Мы должны быть раздроблены и ассимилированы. Наши ресурсы должны быть захвачены и использованы. Нам не стоит об этом забывать. Поэтому наш план должен заключаться в самосохранении и ассимиляции элементов посткризисного Запада. И он (план) не может быть чисто военным.

Столицу империи на Восток двинул сам римский император (ее не варвары учредили). Мы называемся третьим Римом ошибочно: по существу, мы являемся вторым Константинополем. К этому привела христианская революция европейской цивилизации. Языческие культы востока Средиземноморья оказали меньшее сопротивление христианизации, нежели западные, религиозное сознание этой территории оказалось созвучно христианству. Западная империя гнила, прежде всего, изнутри, варвары лишь добили ее, а Восточная после этого простояла еще тысячу лет. Она – Византия – в конце концов пала (само падение, впрочем, было растянуто на двести пятьдесят лет) и уступила геополитическое первенство Западу, но как цивилизация непосредственно продолжена нами. Мы просуществовали еще тысячу лет, но теперь вновь встал вопрос о будущем.

Поэтому нам надо полагать реальность и непрерывность нашей собственной истории как истории европейской цивилизации, продолжать и развивать свою собственную философию, прежде всего постмарксизм и православное философское богословие, а также строить на их базе собственный корпус социально-гуманитарных дисциплин. Нам нужна критическая рефлексия английских, французских и немецких заимствований в нашем мировоззрении и их проблематизация через призму нашей истории.

Две цивилизационные ветви – это надолго.

Нет смысла верить в свое падение, поражение и уничтожение как в историческую неизбежность и даже данность – это просто глупо. Однако сегодня нам навязывается именно такая уверенность в качестве господствующей идеологии. Стоит возвысить голос против системного, идеологического поклонения Западу – и в ответ поднимается многоголосый вой «экспертов», «ученых» и «общественности». Не стоит забывать, что Запад свои успехи (включая капитализм и науку) все равно получил за счет веры, а теперь именно религиозные (и в поверхностном, и в глубинном смысле) основания западной ветви европейской цивилизации (и западной веры) находятся в глубочайшем, многоуровневом и многоэтапном кризисе, в том числе и сравнительно с нами. От такого «партнера» с неизбежностью нужно ждать подвоха, подножки и предательства на каждом шагу.

Глава 3

Наше государство

Наше государство изначально есть империя. Мы не просто защищаем кусок земли и собственную этническую принадлежность. Наше государство – самодостаточный планетарный носитель для полного воспроизводства культуры и цивилизации, человеческого бытия.

Разумеется, у европейской цивилизации не один такой носитель. Мы находимся в отношениях конкуренции и взаимовлияния с другими носителями этого же класса. Это определяет нашу историческую динамику, актуальную желательность и потенциальную возможность нашего устранения другими сомасштабными государствами-империями. В принципе, любое государство по своей сущности претендует на то же самое, что и мы. Но не все могут справляться с этой задачей в течение всего времени своей исторической жизни.

Считалось, что по итогам Первой мировой войны с Русской империей покончено, как и с Австро-Венгерской, Британской, Османской и Японской. Но по итогам Второй мировой оказалось, что не покончено. Многие страны выбыли из этого состязания и теперь являются сателлитами, фактическими элементами империи США. Но это пока не мы. Надеяться, что нас оставят в покое, не приходится – из-за нашей исторической претензии, на которую «настроена» наша культура, социальные институты и политические традиции. А также из-за всех тех богатств, которыми мы пока обладаем благодаря труду и деяниям всех русских поколений.

«Русский» – это не этническая принадлежность, это, прежде всего, государственный статус человека (речь не о должности), обоснованный общей историей, культурой и языком. «Русский» – это осознанная опора на русское государство для личного участия в истории, обретения смысла жизни. Только империя может позволить и себе и человеку освободить и свою и его идентичность от ограничений натурального, в том числе генетического характера, предоставить человеку историческую свободу не только от рода, племени, но и от так называемого «общества».

Это свойство империи есть прямое проявление характера европейской цивилизации, выражающегося в принципиальной экспансивности, безразличии к материалу реализации, отсутствии изнутри установленных пределов. Поэтому любые конкретные границы для европейца по культуре – явление временное. В принципе волей Бога (или «человека», занявшего Его место) должны быть охвачены все люди, весь мир. Отсюда – целенаправленное европейское проникновение за известные географические границы, миссионерство, конкиста, тотальная (в отличие от античной) колонизация территорий (греки селились только у берега моря и не шли в глубину). Мы участвовали в этом процессе одновременно с другими европейцами, преодолевая в первую очередь не море, а сушу в планетарных масштабах. Освоение нашего собственного пространства и сегодня остается нашей цивилизационной целью.

Государство европейского типа

Мир окончательно захвачен европейской цивилизацией. Те страны, что изначально не принадлежали к этой культуре, вынуждены европеизироваться. Однако это не означает само по себе, что мир должен стать буквально одним государством. Империя сегодня может строиться за счет отношений подчинения территориальных самоуправлений (формально имеющих титул государств) реально суверенному государству (формально их в себя не включившему).

Идеология тотальной власти над миром сегодня доминирует, она представлена в «безобидной» фразеологии «глобализации». И создана эта идеология – так же, как и ее практика – вовсе не США, а католической церковью. Вот ее краткое выражение: «один Бог, один Мир, одна Церковь, один Папа». Собственно, эта идея и выражена в слове «католический» – т. е. в переводе с греческого «вселенский, всеобщий».

Ортодоксальная (православная) христианская вера допускает существование многих самодостаточных церквей, решающих одну задачу. Мы не стремимся к прямому господству над миром и сейчас. Мы отвечаем за свою самодостаточность.

Посткатолическая идеология власти сегодня представлена в мире неявно. Она используется в реальной политике вовсе не Ватиканом, а современной версией Британской империи, созданной на базе США (передача управления состоялась по итогам Второй мировой войны) и имеющей в качестве государственной религии светскую веру в демократию.

Европейская экспансия на новый материал продолжалась не менее двух с половиной тысяч лет с момента ее создания. За это время из захолустья и задворок географического мира европейская цивилизация почти полностью поставила под контроль планету. Этот процесс шел несколькими путями.

Россия более 1000 лет назад осознанно и согласно самостоятельно принятому решению стала источником европейской экспансии. И сформировалась на этом первом пути как страна и государство. Поэтому мы и говорим об общем европейском цивилизационном корне. Большинство стран Западной Европы шли вторым путем – за счет завоевания и подчинения. Они европеизировались извне.

Третьи страны, изначально сформированные безотносительно к Средиземноморью, попали на путь европеизации – внешнего влияния европейской цивилизации – совсем недавно. Объем этой европеизации включает в себя «не много» и точно «не все», по сравнению с Западной Европой он принципиально ограничен. Это только капиталистическое промышленное производство, наука и инженерия, а также демократические представительские формы правления.

Япония приняла этот «пакет помощи» во второй половине XIX века и «в рассрочку» (демократизация стала актуальна только после поражения во Второй мировой войне), а Китай и Индия – во второй половине ХХ века. То же касается и Юго-Восточной Азии в целом. При этом Китай, Вьетнам, Северная Корея заимствовали не демократию, а коммунизм.

Эти недавние по историческим меркам заимствования обусловлены, прежде всего, стремлением к суверенитету, желанием уравнять военные и геополитические шансы с «гегемонами», такими как США, СССР, «развитые» страны Европы, а не с «любовью» или с «завистью» к европейской цивилизации. С точки зрения человеческого материала, культуры, традиций и привычек эти страны существенно не изменились. Они разительно отличаются от географической Европы и США. По итогам ХХ века эти страны своей цели добились – они обрели военное, экономическое и политическое влияние, сомасштабное США, а Китай даже обладает реальным суверенитетом, что позволяет ему быть своеобразным экономическим партнером США. Эти страны «последней волны» европеизации в наименьшей степени находятся под идеологическим контролем глобальной имперской политики США, придерживаются позиций функционального вассалитета и не имеют собственных цивилизационных претензий европейского типа. Такие претензии есть только у США, Западной Европы и России.

Русское государство и его враги

Российское государство оформилось в качестве современного европейского государства уже при Иване Грозном, 500 лет назад. Слияние Московии, Казанского, Астраханского и Сибирского ханств можно рассматривать как учреждение современной России. Кроме того, именно при Грозном возник класс чиновничества, и сегодня являющийся основой Российского государства.

Примерно с этого же времени Западом ведется борьба на уничтожение нас как государства государств, как цивилизации. Управляющими этим процессом последние 300 лет являются Британия и, в качестве ее преемника, США. Непосредственных исполнителей всегда хватало. У стран материнской средиземноморской Европы мы всегда вызывали ненависть и агрессию, всегда приходилось обороняться – от поляков, шведов, немцев, французов…

Мы в отличие от них не ставили цель завоевать географический мир. Мы не уничтожали другие народы. Но мы не дали Азии завоевать Европу – и наоборот. Мы не колонизировали присоединенные территории, а делали их равноправной и полноценной частью страны. Такой стала европейская цивилизация в нашем восточноримском, «византийском» исполнении. Тысячелетняя ненависть Запада к Византии теперь обращена на нас. При этом мы отвечаем за куда большую и богатую часть континента.

Мы тысячу лет играем в обороне, а не в нападении. Поэтому русская онтология, принцип существования русского государства и русской власти – это совместное имперское государство, способ совместного исторического действия для всех народов России, основанный на развитии, заселении и освоении ее территорий. Россия за время своего существования построила исторически реальный, а не утопический межэтнический и межконфессиональный мир. Возможным это стало не за счет правовой и политической техники, а прежде всего, за счет действительного цивилизационного лидерства русских, за счет партнерства народов в исторической деятельности. Поэтому нам нельзя ограничивать себя рамками национального государства образца XIX века, которые активно навязываются нам как «современные» механизмы и суть демократии «для нас». Такой русский национализм заведомо разрушителен для нашего способа исторического существования.

Континентальные государства Западной Европы выступали в качестве непосредственных военных врагов Российской империи. Таким же врагом была Османская империя – с XVII по XX век. Западноевропейские страны – Польша (XVII век), Швеция (XVIII век), Франция (XIX век), Германия (XX век) – покушались на Россию в целом и в результате проиграли начатые ими континентальные военные кампании, определившие западно-европейские границы Русской империи. Все эти кампании ставили целью завоевание и ликвидацию России.

Сама Великобритания воевала с нами непосредственно только два раза: в Крымскую войну 1856 года и интервенцию 1918 года, и оба раза в составе сил «коалиции». Однако, будучи долговременным геополитическим противником всех континентальных стран как таковых (воюя против Испании, Франции, позже Германии), Британия стала основным геополитическим противником России как большей и основной части континента, способной взять его под полный контроль. Кроме того, Британия всегда рассматривала Россию в качестве главного своего препятствия на пути к колонизации Азии. Политика Британии, которая из этих стратегических, управленческих соображений чаще становилась тактическим и формальным союзником России (и успешно маскировалась в этой роли), всегда была направлена на создание военных конфликтов для России, управление непосредственными военными противниками России, обеспечение для них благоприятных условий, на то, чтобы не допустить создания континентальных союзов с участием России (Россия – Франция или Россия – Германия). Британия боролась с Россией с помощью Турции (XVII – $5IX вв.), Персии (XVIII – $5X вв.), Японии (1905 г.) и, в конце концов, с помощью гитлеровской Германии (1941 г.). Став империей, лидером в борьбе за мировое господство, Британия не могла смириться с существованием другой империи сопоставимых размеров, при этом недоступной для завоевания «через море». США не могут смириться с этим и сегодня.

Геополитические цели Британии лежали внутри цивилизационных. Британия раньше других западноевропейских стран (почти на 150 лет раньше Франции) прошла через буржуазную революцию, направив экспансию буржуазии вовне страны, решив тем самым проблему отношения общества и государства. Алчность и жажда власти, присущие английскому обществу, были канализированы британским государством на другие территории. Сумев в ходе революции быстро восстановить государственное управление и государственную власть, Британия создала огромные колонии, которые, отделившись от нее, приняли у нее цивилизационную эстафету. США, Канада, Австралия, Новая Зеландия вместе с самой Британией – сегодня это так называемый «бритиш пипл», как говорят сами англичане, единая цивилизационная сила, несмотря на множественность составляющих ее государств.

Возникновение США фактически стало результатом экспорта буржуазной революции за пределы самой Британии, которая стала революцией Американской. Однако это не единственный результат британской международной деятельности. Великая французская революция, которой сами французы так гордятся, есть всего лишь перенесение на французскую почву английских буржуазных политических идей, а сами французские просветители вторичны по отношению к английским буржуазным философам, идеологам, политическим проектировщикам. Наполеон, по сути, лишь подобие Кромвеля. Россия стала следующей целью британского революционного экспорта после Франции и через Францию в том числе.

Англия выработала собственную философию, оппозиционную магистральной линии развития европейского идеализма, идущей от Древней Греции через христианский монотеизм к немецкой классике и далее к марксизму и постмарксизму. Британский эмпиризм и агностицизм стал основой государственной демократической идеологии – краеугольного камня Американской революции и конституции. Так, Джон Локк – один из социальных инженеров-проектировщиков государства в США. В отличие от Платона он был лично успешен.

Британия внесла свой вклад в Реформацию и раскол Католической церкви созданием независимой Англиканской церкви, которую возглавляет не иерарх, а глава государства, что доводит протестантскую революцию до логического конца. Это привело впоследствии к развитию, прежде всего, в британской Америке не антиклерикальной атеистической веры, как на родине Просвещения Франции, а к размножению сект и захвату нового колониального пространства гонимыми на континенте еретиками.

Именно США создали конституцию как элемент государственного устройства, воспринятый в качестве цивилизационного стандарта сначала в Западной Европе и уже через нее навязанный России.

Британия и ее исторический наследник, преемник и продолжатель США сформировали полностью альтернативный русскому способ освоения территорий, предполагающий полное искоренение или порабощение живущих там народов, доведя до совершенства, собственно, западноевропейский способ. Россия в отличие от европейцев, ставших американцами, не освобождала для своей «крови» и культуры территории, а укрепляла жизненные ресурсы населяющих ее народов. Повторить «успех» США в зачистке жизненного пространства, необходимого для создания государственной территории в сопоставимом масштабе, в самой Западной Европе попыталась лишь гитлеровская Германия.

И не случайно Иван Грозный, фактически создавший Российскую империю, стремился к династическому браку именно с английской короной, а не с какой-нибудь другой. В постримской и поствизантийской европейских цивилизациях по сей день никогда не завоеванными и не покоренными остались только два сверхгосударства: империя Британии – США и Русская империя. Трудно назвать это исторической случайностью.

Корни русофобии

Русофобия – это патологические страх и ненависть, имеющие характер психической проблемы и соответствующие клинические проявления. Это синтетическое историческое явление, порожденное долговременной геополитической и цивилизационной целевой установкой на ликвидацию Руси и России и регулярными неудачами в достижении этой цели. С западной русофобией бессмысленно бороться, пытаясь изменить, улучшить «имидж», «репутацию» нашей страны, поскольку сама русофобская аргументация иррациональна.

Пока не будет отменена установка на уничтожение России, не может исчезнуть, не может быть излечена и русофобия.

Это не значит, конечно, что не нужно разоблачать «мифы о русских» и заниматься контрпропагандой. Но надо понимать, что тот, кто принял западную позицию против России как против врага и конкурента и вместе с тем органично согласен с мифом о естественном превосходстве Запада, на деле является расистом. А расизм не лечится с помощью рассуждений. Он искореняется путем победы и наказания.

Основа русофобии заключена в факте незавоеванности и непокоренности России, который западное сознание не приемлет – «вытесняет», как сказал бы психоаналитик. Цивилизованный хозяин не цивилизовал силой, т. е. не насиловал, следовательно, не учил, не исправлял своей властью, не оплодотворял, наконец, косный материал, который представляют собой варвары, живущие к востоку от Польши и Австро-Венгрии. Из этого факта делается непосредственный вывод об очевидной нецивилизованности непокоренного. Другого варианта цивилизования западные европейцы не знают, поскольку сами, будучи варварами, были учены римлянами именно этим путем – из-под палки, через рабство.

Достойно сожаления, что, прежде всего, из-за философской слабости позиций сам спор славянофилов и западников о превосходстве западного или российского путей исторического развития стал каналом трансляции западного мифа и пропаганды – через роли обоих участников спора.

Главный тезис любой русофобии состоит в обвинении России в отсутствии свободы и права. Все остальные тезисы о «русском варварстве» зиждутся на этом фундаменте. На деле Русское государство стояло на основах справедливости, то есть более глубокой идеи, нежели право. Справедливость есть порядок, который готовы поддерживать и сохранять сами его участники. Право формально исполняет функцию справедливости, но оно уже требует принуждения. Достаточно просто прочесть Русскую Правду, чтобы оценить ее силу справедливого убеждения в сравнении с правовым принуждением.

Западная цивилизация к моменту создания Русской Правды отказывалась от идеи справедливости дважды, пока та не вернулась в образе социализма. Рим, уходя от принципов справедливости, создал свое римское право. Второй раз тезис справедливости был отвергнут Западом на выходе из «темных веков», на рубеже XI – $5II веков вместе с отказом от построения «Града Божьего на Земле». Этому цивилизационному слому соответствует начало рецепции римского права в Западной Европе.

Нет ничего удивительного в том, что Западная Европа воспроизвела римские порядки. Другой культуры у нее просто не было. Существенно, что буржуазный революционный процесс в Западной Европе (Англия – XVII век, Северная Америка – XVIII век, Франция – XVIII и XIX века) не пошел дальше выхолощенной, формализованной, лишенной содержания справедливости, понимаемой в негативном смысле как правовое равенство. Идеология замены справедливости правом владеет умами западной цивилизации до наших дней.

Таким же образом – либерально, в негативном смысле «от», а не «для» – была реализована и идея свободы. Свобода, равенство и братство как содержательные понятия – в христианском понимании – так и не были постигнуты Западом. Христианская свобода – «для», а не «от», и уж точно не ради торговли. Христианское братство – в Боге – исключает расизм, которым насквозь пропитано западноевропейское мировоззрение с его обязательным делением мира на цивилизацию и варваров. Это размежевание является для Запада основной идеологией завоевания и покорения. Христианское равенство – в Боге и перед Богом, т. е. преодолевающее фактическое неравенство индивидов.

После падения Византии русская православная монархия осталась единственной в мире носительницей идеи справедливости как действительной социальной гармонии и стабильности, а также свободы, равенства и братства в христианском понимании. Позже эта идея войдет и в русский коммунистический проект. Поэтому, решив проблему исторического выживания, внутренне укрепившись, Россия превратилась в серьезного не только геополитического, но и цивилизационного конкурента Западу. Конкурента, которого Запад уже однажды уничтожил в виде Восточной Римской империи (Византии). И намерен уничтожить вновь.

Семейный союз народов

До создания единого имперского государства русских, в период т. н. «монгольского» завоевания (которого, скорее всего, не было в буквальном смысле, т. к. современные генетические исследования почти не находят ни у русских, ни у татар следов монгольского генотипа), русские вовсе не были цивилизационно уничтожены или «перецивилизованы», покорены. Они существовали в цивилизационном общении с монгольским (по принятому историческому определению) государством. По существу, подчинение русских состояло в уплате дани – ясака, а также получении русскими князьями вассального «мандата» на правление – ярлыка.

Русские не утратили ни своей культуры, ни своей религии, ни своей социальной организации. Они не должны были скрывать их и прятать. Русских не уничтожили (и не уничтожали) как народ. Русские восприняли от «монголов» (напрямую или через народы-посредники) лидерские цивилизационные идеи: идею большого государства – вместо мелких разрозненных княжеств, освоения большого континентального пространства – онтологию «степи».

«Монголы» подчинили и Китай, который тоже остался при своей культуре. Они были безусловными цивилизационными лидерами. Именно «монголы» показали, что «человек на лошади» может определяться не в локальных границах города или небольшой страны, а на континенте в целом, рассматривая его как пространство своей жизни и деятельности. Чингисхан ненавидел города, он не просто перемещался в пустых просторах, он в них жил и действовал. И вывел в них большой народ. Степи и пустыни стали не препятствием, а возможностью для продвижения на континентальные (планетарные) расстояния: ведь лес и горы это серьезные препятствия. Степь и пустыня для «монголов» стали тем же, чем океан для европейцев, причем на триста лет ранее. Именно «монгольской» («татарской») школе мы отчасти обязаны последующим приобретением 1/6 части суши. «Монголы» привили нам и нашу пресловутую «морозостойкость». Ведь они двигались, жили и действовали в условиях суровых континентальных зим, когда 50-градусные морозы держатся месяцами.

В процессе распада «монгольского» государства русские выделились из него вместе с несколькими другими этносами, объединившимися в одно государство вместе с Московией. Имевшие место военные конфликты не были войной народов. Они были не более чем борьбой за власть в одном общем пространстве нового государства. Государство русских сложилось с полноценным участием других народов без их завоевания, колонизации, покорения или тем более истребления. Московия вместе с Астраханским, Казанским и Сибирским ханствами образовали крайне жизнеспособное государство – Россию, основанное на семейном союзе народов, подлинном братстве, отсутствии какого-либо расизма и этнической неприязни. С 1654 года Российское государство строится совместными усилиями русских, белорусов и украинцев. Все они – ветви одного многоэтнического русского народа.

В России не был уничтожен ни один, даже самый малый этнос или народ. Каждый народ сохранил и «внутреннее» пространство, самоуправление. Каждый народ мог делать «карьеру» в империи в целом. За такую «большую» Родину имело смысл бороться и умирать.

Принцип братства был реализован в конструкции Российского государства задолго до того, как он появился на знаменах и в геральдике Запада, в ходе Великой французской революции. И где он никогда не был реализован, включая самые последние концепции «мультикультурализма», предназначенные для удержания в узде как натурализованных, так и нелегальных эмигрантов, используемых для старой доброй Марксовой эксплуатации труда.

Русское государство исторически защищало Православную Церковь. При этом другие вероисповедания, прежде всего ислам, не чувствовали себя ущемленными. Напротив, мусульманам, отличившимся на государственной и военной службе, полагались специальные награды. Русское государство традиционно защищало ценности, являющиеся общими для православия, мусульманства, иудаизма. Так называемое светское, а тем более антиклерикальное государство к этим ценностям безразлично или даже враждебно. Русская держава должна сохранить эту традиционную опору на межконфессиональный консенсус, а сам консенсус должен стать предметом для институционального проектирования.

Глава 4

Наша революция

Наша революция совершена не нами. И не французами, от которых мы, как нам кажется, импортировали ее в течение XIX века, съездив «на экскурсию» в Париж в 1815 году.

Буржуазную революцию как способ подчинения государства обществу исторически создали англичане, Наполеон лишь продолжил в континентальных условиях дело Кромвеля, который при жизни – в отличие от Бонапарта – так и не потерял власть. Но наши аристократы были лишены удовольствия лично столкнуться с Кромвелем, они встретились лишь с Наполеоном. Франция казалась им оригинальным образцом, в то время как им в действительности была Англия. Французская философия и идеология революции – Просвещение – всего лишь переписывала на свой литературный манер английский сенсуализм и его натуралистическую пропаганду. В то время как французы марали утопиями бумагу и жили за счет культурного и политического наследия Ришелье, Мазарини и Людовика XIV, Англия уже почти полтора столетия совершенствовала государственный механизм нового типа. Она уже отобрала господство в Новом Свете у Испании, создала и потеряла главную колонию в Северной Америке, сделала из этого исторические выводы, превратилась в мировую империю, основанную на колониях постамериканского типа.

Нельзя сказать, что наше руководство было не в курсе происходящего. Великий политический проектировщик английского империализма и идеолог власти, основанной на простых элементах – «боли и наслаждении», к которым и сводится человек как политическое и общественное животное, Иеремия Бентам лично консультировал Александра I и его конституционного советника Сперанского. Но не срослось.

Буржуазия пришла к власти в России лишь в феврале 1917-го. Кошмар продолжался полгода. После, ценой террора и Гражданской войны, была восстановлена централизованная государственная власть. Монархия и православие уже не могли сдерживать революцию, это сделали диктатура и немецкая религия коммунизма (социализма). Эту последнюю разделяло подавляющее большинство всех Государственных дум и русских парламентских партий, большевики же сделали ее еще и общенародной.

Суть буржуазной революции

Победа общества над государством, составляющая суть буржуазной революции и ее английского оригинала, предполагает обращение общества вовне и ограбление колоний и других стран через «свободу торговли», которую и обеспечивает государство. Франция, пройдя через революцию, была успешна ровно настолько, насколько ей удалось развернуть систему собственных колоний и навязать свой экспорт складывающемуся мировому рынку. А какие колонии собиралась получить Россия? И способна ли она на это?

Проблема власти внутри страны после буржуазной революции решается за счет другого механизма. Знамена этой революции потому и украшены броскими лозунгами свободы и права, что в социальной действительности давно уже выработаны совершенно другие, во многом невидимые, лежащие за пределами правового поля и государства многочисленные механизмы власти, нежели те, которые публично критиковала и отменяла революция. Восстание для того и было нужно, чтобы ограничить старую власть – власть публичную и государственно контролируемую, нормированную правом – и дать возможность резко расширить применение новых, чисто общественных механизмов власти и подчинения. Полагаемый Просвещением Человек и есть на деле объект этих новых механизмов власти. Сегодня о них говорят как о дисциплинарной власти и дисциплинарном обществе. Нетрудно заметить, что наемный труд стал одним из величайших механизмов такой новой власти, созданной во многом именно буржуазией.

В России же дисциплинарное общество в отличие от Запада вовсе не предшествовало как факт буржуазной революции, а было создано ускоренными темпами, проектно в результате действий уже Советского государства. Поэтому после демонтажа публичной государственной власти, основанной на самодержавии, в России возникли хаос и безвластие.

Буржуазная революция может вести не только в будущее, но и в прошлое.

Продолжение нашей буржуазной революции последовало в 1991 году уже в абсурдном варианте с точки зрения английской классики XVII века (и французской XVIII века). Власть от самораспустившейся коммунистической церкви была передана номинальной «буржуазии», которую еще только предстояло создать усилиями самого государства. То есть власть была передана номинальным держателям и внешним управляющим ставшей бесхозной общенародной собственности. Новой олигархии, которая только еще должна была ограбить, но уже не колонии и покупателей дорогих промышленных товаров, как это было в Англии и Франции, а присвоить в первую очередь уже накопленное национальное богатство.

Английская буржуазия захватывала власть, чтобы сделать свое государство инструментом мировой экспансии. Она продвигала – в первую очередь через философию и идеологию, а также с помощью штыков и пушек – идею свободной торговли как механизма и денег как сущности богатства по всему миру, прежде всего, чтобы создать контролируемые ею самой механизмы концентрации, «втягивания» ресурсов всего мира. Свобода торговли всегда понималась Англией как прежде всего английская свобода, английское преимущество английской торговли на английских условиях.

Двух таких центров влияния одного типа в мире быть не может.

Сегодня это влияние перешло от Англии (Великобритании) к США, модернизировалось. Но суть осталась той же. Если мы принимаем эти правила, значит, тоже должны стремиться взять верх над соперником, отобрать у него преимущества, неизбежно вести нескончаемую борьбу, в которой выживет только один. Иначе наша революция обернется против нас самих. Но исторически мы никогда этого не делали. А без войны такие преимущества не отдают. Хотим ли мы оставить свою собственную, русскую стратегию самодостаточности и включиться в борьбу за выживание «по-английски» или «по-американски»? Хотим ли мы отобрать у США возможность грабить весь мир? Ведь если нет, то и смысла для нас в этой революции тоже нет.

Наша последняя русская «английская» буржуазная революция 1991 года в социальном отношении замечательна вот еще чем. В феврале 1917-го олигархи и коррупционеры, устроившие переворот, были исторически сложившимися субъектами, что хоть как-то сближало их с английскими, французскими, немецкими «коллегами», культивировавшими историческую идеологию своей избранности. Нынешняя русская олигархия текущего дня аристократичностью происхождения похвастаться не может. Это буквально такие же советские люди, как и все остальные. Их возвышение – результат чисто формального перераспределения богатств. На своем месте они оказались случайно. Приписывание им характеристик исторической буржуазии типа «предприимчивости», «способности к риску», «прогрессизма», «самодеятельности», «креативности» и т. п. – не более чем художественный вымысел, лукавое мифотворчество.

Понимание механизмов нашей революции невозможно без понимания того, кем стала буржуазия в современном мире. Современная «буржуазия» все ближе к прямому значению собственного имени – «горожане». Никакого другого смысла это слово в себе не содержит. Житель города полностью зависит от денег, все его существование основано на их обороте. Этим он всегда отличался и отличается от аристократии, духовенства, крестьянства, чье богатство и источники жизнеобеспечения не имели собственно денежной природы.

До промышленной революции государства более-менее держали города под контролем, которые тем не менее обладали определенной степенью самостоятельности, будучи центрами торговли и ремесел. Буржуазная (т. е. буквально «городская») революция вернула власть городу, в некоторой степени сблизив современное государство с античным полисом. Отсюда – новая демократия. Разумеется, такое впервые произошло не в Англии. Уже Флоренция времени Данте пережила подобное превращение, позже Венеция, Нидерланды. Но тотальное распространение получил образец именно английской революции, нераздельно связанный с мировой колониальной экспансией.

Маркс считал проблемой победившей европейской буржуазии пролетариат, социальное воплощение негативного класса, придуманного еще Гегелем. Сегодня эта проблема внутри самих европейских государств снята, общий и минимальный уровни потребления так высоки, что ни о каком пролетариате говорить не приходится. В городской эстетике (архитектуре, дизайне, моде) окончательно победил стиль пролетариата XIX века: мы живем в экстерьерах и интерьерах складов и цехов, довольствуясь их минимализмом и прагматизмом. Пролетариат полностью втянулся в буржуазию и стал полноправным горожанином. Таков сегодня любой человек, включенный в современную деятельность, хоть собственник бизнеса, хоть работающий по найму. Различаются только уровни потребления. Но здесь есть эквивалент, уравнивающий принцип: и «Фиат», и «Бентли» – в равной мере автомобили.

Единственный смысл революции 1991 года – это смена принципа распределения богатств. С радикально социалистического – через государственное планирование – на либеральный: кто сколько урвет.

Но что обеспечивает общий высокий уровень потребления – от «Фиата» до «Бентли»? Пресловутая «эффективность» капиталистического способа производства? Единственная разница между социалистическим и капиталистическим предприятием только в том, что при реальном социализме лишние (незадействованные, ненужные для деятельности) люди содержатся в коллективах предприятий, а не в общественных резерватах. А эффективность технологий одинакова в любой точке планеты.

Высокий уровень потребления в государстве может быть обеспечен только опережающим притоком ресурсов извне. Механизмы обеспечения этого притока лишь модернизировались, но не изменились по сути. Сегодня это неоколониальная финансовая политика жизни в долг, который никогда не будет отдан, навязывание сырьевых и вообще специализированных экспортных специализаций странам, эксплуатация зарубежного и иммигрантского пролетариата, политическое сдерживание распространения технологий.

Революция как событие мышления

Революция – это историческое событие, заключающееся в изменении способа мышления и господствующих представлений, определяющих опыт и деятельность людей. Как событие мысли она происходит с точки зрения исторического времени мгновенно. Революция – это смена веры, смена парадигмы, господствующей догмы.

Событие революции часто ошибочно связывают с применением насилия против действующей власти. Революция – прежде всего крушение самой власти, обнуление той суммы добровольного согласия с авторитетами общественной коммуникации, которое в конечном счете и есть власть. Над нами властвует то, с чем мы согласны. Вера во что-либо, предрассудки и «идолы» Френсиса Бэкона и есть действительная стихия власти, в которой – вместе с освобождением философии и науки от контроля со стороны веры в Бога и десакрализацией самой власти – разразился исторический шторм.

Великая французская революция произошла не тогда, когда «народ» (то есть толпа) взял Бастилию – своеобразный дом умалишенных под охраной инвалидов, которые сами же впустили нападавших (чтобы те не пострадали) и поплатились за это своими жизнями. Великая французская революция произошла в тот день и момент, когда участники Генеральных штатов отказались сесть в приготовленном для них зале по сословиям, перешли в частное здание, а именно – в зал для игры в мяч (по-нашему, спортзал), в пустое пространство. Стоя, то есть будучи на одном уровне и смешавшись между собой, они назвали себя единым «народом» Франции. Возник новый субъект.

Консенсус, то есть мыслительное согласие, коллективный синхронный мыслительный акт, отрицающий необходимость государства и захватывающий общество, и есть революция. Проходит он бескровно и даже тихо, с мирным воодушевлением. Разруха и кровопролитие начинаются после, когда лишенный идеального организующего начала – государства – социальный организм превращается в материю, природное образование.

Февральская революция в России совершилась в момент, когда Николай II согласился с мнением своих генералов о необходимости отречения, превратив заговор в революцию. Все остальные события (как правило, кровавые) уже не были собственно революцией, но ее социальными последствиями. Что было немыслимо и невозможно – теперь мыслимо, возможно и даже должно. Что существовало и было вечным, теперь более не существует и даже несущественно.

Философское осмысление механизма любой революции наиболее рельефно дано в осмыслении исторического развития одного из самых догматичных видов мышления – научного, принадлежащего к религиозному типу мысли. Общепризнанная современная методология науки описывает научную революцию как смену комплекса догматических представлений. Революция социальная, как и научная, – это смена парадигмы.

Социальная революция происходит как смена социальной парадигмы, онтологии, метафизики – картины существования социального мира, лежащей в основе устройства власти и государства. Такая картина для людей, включенных в социальную систему, необходимым образом имеет характер веры. Вера эта обладает равной силой и для «низов» – «масс», и для «верхов» – «элит». И те и другие ее меняют. Рушится и вся система социального знания, консолидированного социальной верой, онтологией прошлой власти. Правящий класс перестает знать, как править, а управляемый – как подчиняться. Правящий класс лишается своей идеологии, а управляемый – утопии. Эта система социального знания, структурирующая общество и обеспечивающая социальную организацию, не появляется сразу после провозглашения новой веры. Поэтому революционное общество – это общество, полностью избавившееся от государства на какое-то время. Сами революционеры никогда новое государство не строили и на это в принципе не способны. Его строят другие – те, кто революцию прекращает: Кромвель, Наполеон, Сталин.

У революции нет авторов. Сами мятежники – это недовольные, социальные маргиналы, часто террористы, иногда даже носители нового типа мышления (гости «из будущего»), но производит их революционный исторический процесс. Они – дети революции, а вовсе не наоборот. Даже если всех их истребить в какой-то момент, они рождаются (воспроизводятся) вновь. Российскому государству, которое довольно долго в своей истории боролось именно с революционерами, полагая их субъектами, а не с революционным процессом, это хорошо известно. По существу, между декабристами и разночинцами нет никакой внутренней содержательной связи, кроме воспроизводства самого явления недовольства. Советская идеология истории вынуждена была выстраивать связь разных поколений революционеров мифологически («декабристы разбудили Герцена», который «развернул агитацию»). Впоследствии революционеры могут представлять дело так, что революцию «совершили» именно они, но это не более чем пропаганда и самовнушение.

Революции являются естественными процессами, процессами исторического самодвижения (развития) мышления. Они приводят к формированию новых исторических субъектов, которые не надо путать с самими революционерами. В этом принципиальное отличие революций от захвата власти, государственных переворотов, которые производятся как предельно искусственное, целенаправленное действие четко очерченной группы людей и являющейся историческим субъектом – до и после переворота.

Естественный характер революционного процесса хорошо понимали русские консерваторы, крайние правые, осмысляя его – в совокупности с фактом непонимания этого же властью – как неизбежность революции.

Революция и контрреволюция

Николая II отстранили от власти и лишили трона вовсе не русские социал-революционеры, не террористы, не большевики, а широкая либеральная оппозиция. Надо думать, ее подавляющее большинство вообще не представляло себе исторической сути происходившего в стране. Это большинство, безусловно, выражало интересы специфической русской буржуазной олигархии, обожавшей военные поставки, и одновременно являлось носителем новой на тот момент социалистической европейской светской веры. Противоречивость такого комплекса представлений очевидна.

Поэтому нет ничего странного в том, что возникшее Временное (и вправду временное) правительство само за восемь месяцев разрушило остатки власти и государства в России. Власть обнулилась, Россия полностью превратилась в революционное общество без государства.

Только тогда власть взяли прагматики, «профессиональные революционеры» (то есть вовсе и не революционеры), имевшие Марксову рабочую теорию общественного устройства и боевую организацию. «Красные» оказались обладателями оснований для построения социального знания нового правящего класса. Им стала государственная бюрократия, освобожденная от сословных ограничений самодержавия, – по сути, основа идеального государства Макса Вебера.

«Красные» стали новым субъектом истории, рожденным революцией. Именно они строили новое Российское государство. В исторической борьбе с «белыми», с либеральной оппозицией государству как таковому «красные» победили благодаря реальному (не словесному) патриотизму – установке на преодоление революции, на создание действительного государства, а не на его фактическое разрушение. А также благодаря обладанию основами самого современного социального знания, способного быть идеологией, знанием о новом управлении обществом. «Красные» не побоялись спроектировать новое Российское государство. Правящим классом стала проектная бюрократия, больше известная как Коммунистическая партия большевиков.

Стремительно развивавшийся в России крупный капитал пошел в атаку на Российское государство еще до 1917 года. Процесс фактического отстранения царя (и династии) от власти зашел очень далеко уже к 1905 году, что выразилось не только в волне восстаний, недовольств и согласии монарха на созыв Государственной думы, но и в ходе и результатах Русско-японской войны. Степень коррупции в военном руководстве стала угрожающей. Повторение этого явления мы видели в современной России в ходе т. н. первой чеченской войны. Институты правящей династии мешали российской крупной буржуазии «зарабатывать», т. е. получать сверхприбыли. Коррупция и вообще диктат «интересов» захватили и Госсовет, и правительство, и военных. Полным ходом шел процесс подчинения Российского государства, представлявшего собой восточно-христианскую империю, финансово-промышленному капиталу, освоившему в ходе Английской и Французской революций практику превращения государства из формы организации общества и системы контроля над ним в орудие самого общества, в оружие правящего класса.

Война 1914 года с Германией была нужна в России прежде всего русским олигархам для извлечения сверхприбылей и для контроля над государством. Переход войны в крушение государства и власти был детально предсказан Дурново в его записке Николаю II в феврале 1914 года в виде развернутого тактического сценария за полгода до начала катастрофы. Все было известно. Не говоря уже о стратегических требованиях Столыпина двадцати лет «спокойствия» для России. К войне толкали и «союзники» России, прежде всего Англия и Франция. Николай II покорился Судьбе, т. е. неизбежной Революции еще в 1914-м. А выглядело все так, что мы вступились за сербов.

Неудивительно, что когда осенью/зимой 1916-го русская армия во главе с императором одержала решительные победы, а перспектива укрепления царской власти, ее легитимности, как сказали бы сегодня, стала в результате весьма реальной, устранение императора и самодержавия стало насущной необходимостью. В этом интересы русской олигархии, либеральной оппозиции, в том числе среди генералитета, а также и Германии полностью совпадали. Так родился февраль 1917-го.

Утопический характер воззрений широкого спектра революционеров всех социальных категорий выявился очень быстро. Что делать, они не знали. Точнее, они делали только то, что давно хотели, но не то, что было нужно и должно.

Взятие власти большевиками в октябре 1917-го было основано на возвращении к решению самых насущных задач выживания государства – прекращения войны с Германией, устранения врагов государственной власти (разумеется, уже новой, поскольку старая самоликвидировалась). В сущности, уже в этот момент некоторые большевики перестали быть революционерами – в силу самоопределения. Революция свершилась – революционеры больше не нужны. Эсеры (как и многие другие) этого понять не смогли, и им пришлось уйти с исторической сцены.

Большевики никогда не занимались до этого проектированием новой России. У них не было такой задачи до окончания революции. Они решали насущные проблемы революционной борьбы и укрепления боевой партийной организации. Такая организация могла быть в дальнейшем преобразована в группу власти. В практике ее работы выросли кадры, способные нести бремя реальной исторической работы по строительству государства. Большевики овладели эффективной социологией буржуазного общества, в совершенстве манипулировали догматикой светской веры в социализм-коммунизм. Проект же реального социализма-коммунизма, который нужно было построить «в одной отдельно взятой стране», еще только предстояло разработать. Эта работа называлась «революционной» лишь по словесной инерции. Реально эта деятельность стала контрреволюционной, была направлена на уничтожение революционеров и свертывание революционного общества. В этом суть «красного проекта» в отличие от целей левого движения.

Прямым продолжением революции для революционеров-утопистов – т. е. для «белых», широкой либеральной оппозиции государству – стала Гражданская война. «Красные» же вели войну за восстановление власти и государства. Замечательно, что Ленин, в первую очередь как вождь именно Революции, уже был не очень к месту в этой ситуации. Скорее всего, он это понимал. Его болезнь и смерть сразу после окончания Гражданской войны очень «логичны» и «своевременны», как в будущем будет очень «логична» и «своевременна» смерть Сталина. Инерция революционной утопии и фразеологии войдет в углубляющиеся противоречия с практикой проектирования и строительства реального социалистического государства, экономики и общества, будет преследовать социалистическую Россию в течение всего срока ее жизни и станет одной из причин ее падения.

Проектировщиком, а не революционером выступил новый государь – Иосиф Сталин, прошедший долгий путь выживания и отбора, подлинную школу власти ХХ века. Ему и самому еще пришлось преодолевать инерцию революционности и утопизма, фактически начать и провести контрреволюцию, создать условия для утверждения новой парадигмы власти. Контрреволюция означала для «старых большевиков», не желающих отказываться от революционного образа жизни, безжалостное историческое уничтожение, так как утверждались новое государство и новая социальная реальность.

Контрреволюция в большевистской России стартовала в 1928 году как во внутренней политике, так и во внешних отношениях. Революция свертывалась, а модернизация и проектирование государства – развертывались. Однако полностью прекратить революционные процессы и вернуться к реалистическому консерватизму правящая коммунистическая бюрократия не смогла.

Государство и революция

Сегодня ясно, что СССР как государство не сумел за 70 лет своего существования завершить дело Великого Октября – антифевральскую контрреволюцию, так и оставшись в рамках ее светской «ереси» – коммунистической веры. Коммунистическая религия не позволила понять и удержать результаты реального исторического творчества, развития российской государственности как таковой.

Репрессии – направленные на завершение революции социальные контрреволюционные меры – были осуждены как деятельность государства и лично Сталина как государя. А ведь в них принимал участие весь народ и не только в порядке одобрения. Репрессии осуществлялись самим обществом как продолжение борьбы революционеров и контрреволюционеров, а в значительном объеме за счет механизма коммунальных конфликтов (без примеси какой бы то ни было политики) как обеспечение власти при слабом государстве. Ведь и сама власть после периода полной революционной анархии восстанавливалась сначала за счет террора. А при последовательной реализации государственной политики не столько осуждению, сколько историческому осмыслению должна была быть подвергнута именно революция, ее жертвы и последствия. Но это было невозможно – в полном противоречии с действительной практикой государственного строительства Революция обожествлялась.

Все реальные достижения государства при этом всегда умалялись самой же революционной верой в «еще более светлое будущее», а потому не могли быть положены как настоящее, как наличная и самоценная данность, как предмет перепроектирования, продолжения проектирования.

В истории СССР можно выделить несколько волн политических контрреволюционных усилий: Гражданская война, НЭП, подготовка к мировой войне, сама Великая Отечественная, последовавшее восстановление народного хозяйства. В этих периодах можно увидеть несколько системных попыток укрепить государство и построить механизмы его воспроизводства. Соратники по мировой революции справедливо отмечали эти события как отступничество от идеалов «марксизма-ленинизма». Но были и революционные «возрождения» – такие как «перегибы» коллективизации, хрущевский революционизм.

При этом тот факт, что СССР есть наследник Российской империи, не был нормативно оформлен, хотя Великая Отечественная война эту историческую преемственность во многом фактически восстановила. А ведь для воспроизводства государства это необходимый и неизбежный исторический момент. Он не был принципиально и осознанно пройден, как не пройден он и сейчас.

В целом можно констатировать, что благодаря противоречивой революционной идеологии власти и застывшей коммунистической светской вере политическое развитие государства после смерти Сталина стало все больше отставать от интенсивного экономического и культурного развития страны.

Перестройка стала проявлением кризиса светской веры в коммунизм. Вот тут бы и вспомнить об истории пятисотлетней России (с момента создания царства, царя и бюрократии государем Иваном Грозным). Однако русского ума для этого не хватило. Коммунистическую веру заменил импорт либерально-демократического мифа, проводником которого без сомнений был М. С. Горбачев вместе с большей частью верхушки партийного руководства.

Западное общество вновь идеологически сдвинуло нас назад, от «октября» к «февралю» 1917-го. Результат был известен заранее: исторически – снова безвластие, анархия и снова «Временное правительство». Снова та же безумная Государственная дума, та же неуправляемая война – на этот раз в Чечне с перспективой разрастания на весь Кавказ. По существу, это та же тактика наших европейских конкурентов поддержки революции в Российской империи, которая должна привести Россию к поражению в мировой войне. А поражение в этой войне есть не что иное, как историческое уничтожение. Эта ситуация в ХХ веке никогда не снималась с повестки дня, актуальна она и сегодня.

Конечно, никто у нас после краха собственной социальной веры в чужую светскую веру исторически надолго не уверует. Однако не стоит обольщаться. Интенсивность демократической пропаганды очень высока, эта пропаганда обладает преимуществами легитимности. Есть средство и против нашего собственного исторического опыта – нужно до предела оболванить новые поколения, лишить их возможности получать элементарное образование и действительные исторические знания. Необходимые демонтаж образования и интенсивные действия, направленные на деградацию будущих поколений, проводятся в рамках либеральной культурной политики. Так что мы по-прежнему находимся в ситуации революционного общества с очень слабым центром власти и неопределенными характеристиками необходимого нам государства.

Мировая буржуазная революция

Буржуазная революция 1985–1991 гг. в Россию была импортирована. Как и в 1917-м. Впрочем, как и во Францию 1789-го. Правда, тогда потребовалось существенно больше времени, французское Просвещение почти полтора столетия переписывало английских сенсуалистов-натуралистов. В ХХ веке англо-американская пропаганда справилась с нами менее чем за полвека. Есть и другое несомненное достижение.

В этот раз экспорт революции был осуществлен не просто в одну страну, пусть и большую. Под удар удалось поставить всю Восточную Европу, а также Латинскую Америку. То есть весь мир европейской цивилизации. А вот экспорт революционного процесса в Китай не удался. В 1989 году Поднебесная ответила на попытку «либерализации» событиями на площади Тяньаньмэнь, без всяких сантиментов расстреляв мятежных студентов. Так же, как Наполеон расстреливал уличные толпы в революционном Париже из артиллерийских орудий силами регулярной армии (это было нововведением, с которого Наполеон и начал делать свою карьеру, – этому судьбоносному моменту в жизни Бонапарта посвящены его широко известные портреты на Аркольском мосту).

Восприятие нами Вашингтонского глобального либерального буржуазного консенсуса в 1989–1991 гг. (как и социалистическо-коммунистического консенсуса в 1905–1917 гг.) ясно обнаруживает нашу историческую судьбу как социума, входящего в популяцию исходных носителей европейской цивилизации. Вот Азия, Китай в Вашингтонский консенсус не поверили, а мы – вместе с бывшими латинскими колониями – поверили. Этот консенсус нас всех разорил, но мы от него не отказались до сих пор. Это нельзя объяснить только политической силой Вашингтона.

Поэтому мы обречены на борьбу в первую очередь с другими «евроцивилизованными» государствами внутри их популяции за свое выживание, а в составе всего евроальянса – с остальным неевропейским по происхождению миром, вооруженным европейскими экономическими и технологическими орудиями. Попытка выйти из альянса в сторону какой бы то ни было «азиатской» судьбы будет ничем не оправдана. У нас там нет никакой почвы и никакой истории. Оставаясь же в альянсе европейского цивилизационного ядра, мы сможем выжить, только либо захватив лидерство, либо сумев завоевать особое исключительное положение (на чем всегда и стояла Россия). И то и другое требует ясного исторического понимания сути судьбы всех государств европейского цивилизационного корня.

Гипотеза заключается в том, что идея мировой революции, высказанная многими теоретиками и практиками европейского развития еще в начале ХХ века, вовсе не была утопической. Нужно лишь понимать мировую революцию на обязательном первом этапе как буржуазную. Тогда экспорт буржуазной революции – закономерность, а лидерство англо-американских государств – следствие их первенства в этом процессе, а позже в управлении этим процессом. Пора и нам брать его (управление процессом) в свои руки.

Мировой же социалистический порядок возможен только после максимального распространения по миру буржуазного революционного процесса, возникновения мирового революционного общества, «растворяющего» в себе национальные государства. Это и есть природа нарастающего глобального кризиса европейской цивилизации. Надо лишь добиться того, чтобы другие государства, и в первую очередь США, «растворились» раньше нас. Есть основания считать, что известная группа неоконсерваторов (начиная с Буша-младшего), сформировавшая политику США сегодняшнего дня, придерживалась подобных взглядов, будучи фактически постмарксистской группой по своим философским основаниям.

Другими словами, непродуктивно и неэффективно рассматривать российские революционные события 1985–1989 – 1991–1993 годов как национальные (что было верно для Англии XVII века, для Франции XVIII и даже почти верно для России начала ХХ). Мы вошли в XXI век участниками мирового буржуазного революционного процесса, осуществляемого альянсом стран европейской цивилизации под руководством ее англосаксонской ветви.

Если буржуазные революции в одной отдельно взятой стране преследовали цель ликвидировать исторически сложившееся абсолютистское государство, развитую монархию, глядя на это государство «изнутри» – с национальной точки зрения, то для мировой буржуазии (олигархии) любое государство в поле ее мировой (глобальной) активности находится извне, является внешним субъектом. И в этой «извне-данности» государство ничем не отличается от монархий, ограничивавших национальную буржуазию в отдельных странах прошлого, но уже без всякой национальной специфики. Поэтому мировая буржуазия стремится к тотальному уничтожению всех исторически сложившихся государств, невзирая на конкретную форму их правления. Она стремится уничтожить историческую сущность этих государств – их суверенитет. При этом ей совершенно безразлично, автократия перед ней или демократическая республика.

Идея мировой буржуазной революции – в ликвидации истории как актуального фактора, в создании всех государственных конструкций заново – как управленческих инструментов, не имеющих собственного исторического содержания, собственной онтологии, подчиненных внешнему и непубличному управляющему. В этом смысл Вашингтонского консенсуса как полного экспортного пакета мировой буржуазной революции. Он есть глобальная политическая программа. Не «экономика» должна подчиняться государству, а государство – «экономике», то есть буржуазному сверхобществу. И чем меньше будет в мире этого государства, тем лучше. Заметим, что тезис исторического уничтожения государства написан как на знаменах либеральной светской веры, так и коммунистической.

Эпицентр мировой буржуазной революции – США – сам погружен в нарастающий кризис. Финансовая несостоятельность «последнего государства» европейской цивилизации – обязательная составляющая глобальной революционной ситуации. Применяя ко всему миру системный революционный мыслительный подход, США не могут исключить из зоны его действия самих себя. Государство, экспортирующее революцию, само неизбежно становится ее мишенью.

Англия восстановила свое государство после революции за счет выведения его из-под удара буржуазии, направив экспансию английской буржуазии (а вместе с ней и свою Революцию) вовне – на весь остальной мир. Но вследствие этого было создано уже новое государство того же типа, однако свободное от исторически сложившихся недостатков – а именно Соединенные Штаты Америки. США не смогли остаться в ХХ веке изоляционистским государством, они перешли к экспансии уже после Первой мировой войны, начав инвестировать в экономику побежденной Германии. После Второй мировой войны США окончательно перешли к экспансионистской модели примирения своего общества и государства, строго следуя британскому историческому образцу.

Сегодня эта модель приближается к пределам ресурсов своего существования.

Всякое следующее революционное общество, присоединяющееся к мировой популяции олигархий, попадает в более сложную историческую ситуацию. Ему остается меньше мирового пространства для экономической и финансовой экспансии, с другой стороны, оно само уже является объектом такой экспансии, с чем не может не считаться. Мучительные колебания Франции между монархией и республикой на протяжении полутора столетий, а также судьба ее колониальной зоны ответственности ясно показывают, что значит быть хотя бы вторым. Судьба Германии в XIX и XX столетиях еще более контрастна и жестока.

Мировая буржуазная революция конца ХХ и начала XXI веков, захватившая практически все общества европейского цивилизационного типа, противопоставляет их всему остальному неевропейскому миру как один коллективный экспансионистский Запад. Судьба Запада в этом противостоянии – в условиях исторического бунта против Запада всего не-Запада, использования не-Западом экономических преимуществ исторической трудовой этики и государственных традиций, не говоря уже о демографических параметрах, – незавидна. То, что проклятие мировой войны настигнет-таки США (притом что войну они развяжут сами), лишь дополняет картину. И мы – часть этого Запада.

Выход для нас – в предвидении будущих фаз революционного процесса, участниками которого мы являемся. Так или иначе, революция сменяется контрреволюцией. Чистая революционная социальная «плазма» не может долго существовать сама по себе. Государства возвращаются – и в этом главный исторический опыт СССР. Истории вне государств и без государств пока не предвидится. США, будучи лидером мировой буржуазной революции, вынуждены соразмерно наращивать государственную мощь в виде концентрированной военной силы, финансов и светской веры. Это главное историческое противоречие (проблема) их существования.

Реабилитация и реформация государства после революции может опираться на разные исторические механизмы – вне зависимости от стиля личности восстановителя государства (Кромвель, Наполеон, Сталин), который неизбежно становится и его историческим реформатором (модернизатором). Голландская, английская и американская революции были канализированы реконструированными (вновь созданными) государствами во внешнюю буржуазную экспансию. Наполеон в своей экспансии оказался ограничен – как и Гитлер, сворачивавший немецкую революцию и демократию. Хотя оба очень стремились к завоеванию мира. Францию после Наполеона возвращали в рамки национального государства всем европейским миром, в результате чего сложился «европейский концерт» – организация европейской цивилизации вплоть до Первой мировой войны. Германию – после обеих мировых войн – тоже. Результатами второй «нормализации» Германии стали и НАТО, и Европейский союз, какими мы их видим.

Легко заметить, что и тот и другой механизмы реанимации и реформирования государства ограничены национальной спецификой, они не могут быть одновременно применены ко всем странам, вовлеченным в мировую буржуазную революцию.

В случае России контрреволюция Великого Октября 1917-го пошла по иному системному сценарию. Социалистическая «революция» оказалась мощным универсальным контрреволюционным механизмом восстановления и модернизации государства, никак не ограниченной местом или национальной спецификой. Поэтому вернуть Россию «в рамки» и «нормализовать» удалось лишь частично.

Выход мирового буржуазного революционного процесса к своим пределам, а именно – поглощение всех стран европейского цивилизационного типа и достижение пределов внешней экономической экспансии, неминуемо обостряет противоречия перераспределения богатств внутри самого евроцивилизационного альянса.

Участники альянса все меньше согласны с руководящей ролью и долей в распределении экономических благ лидера (гегемона) альянса – США. В качестве фактора кризиса к противостоянию стран не-Запада и альянса Запада добавится резкое усиление внутренней борьбы, характерной для любого сложного сообщества, объединенного революционным процессом. Друг к другу революционеры будут еще более жестоки, чем к внешним «врагам».

К чему все это должно привести? Каковы неизбежные следствия Вашингтонского консенсуса?

Так или иначе, но кристаллизация новой европейской государственности, которая только и способна сдерживать Азию, может возникнуть лишь на системной основе. Мировую буржуазную революцию обязана сменить мировая (в отношении мира европейской цивилизации) социалистическая контрреволюция. Она уже не будет иметь многих черт социализма, характерных для одной отдельно взятой страны, защищавшейся от агрессоров в мировой войне. Эта новая государственность определит новых мировых лидеров. Сумеем ли мы осмыслить и использовать свой исторический опыт для участия в этом процессе?

Как ни странно, но предчувствие мировой контрреволюции, прекращающей буржуазную экспансию, содержится уже в катехизисе мирового буржуазного революционера, а именно в идеологеме неизбежности создания Мирового правительства. Олигархия может быть центром мировой экспансии, но она решительно не может образовать правительства, т. е. государства. Ясно, что если в мире и останется однажды лишь одно государство (когда ресурсы всей планеты понадобится мобилизовать для решения действительной, а не выдуманной общепланетарной задачи), то это точно не будет «буржуазное» государство.

Глава 5

Наша демократия

Продолжительное по меркам истории и развитое волеизъявление масс – часть нашего исторического опыта. Это волеизъявление, конечно, совсем не похоже на буржуазно-демократическое бытие «народа» в качестве метафизических «единственного источника» власти и «носителя» суверенитета, предусмотренных Конституцией России 1993 года. То есть «народ» властью сам не обладает, ему власть не принадлежит – конституционно. Так оно и есть. Революция 1991 года заключалась в окончательном уходе масс из власти, отказе от исторической воли и ответственности, делегировании власти как таковой немногочисленным представителям, которые никто и звать их никак, но при этом они могут делать все, что им заблагорассудится.

Можно считать, как уверяет демократическая пропаганда, что «народ устал» – революция, две войны, репрессии. Когда уже мы заживем нормально, «как все», т. е. не заботясь о будущем, не обращая внимания на проблемы и не решая их, не загоняя себя в рамки дисциплины? И вот – зажили.

При этом отказ от ответственности за свою историческую судьбу осуществили вовсе не те, кто заплатил жизнями и напряжением всех сил за безусловную социально-психологическую реальность общего счастья, созданную в стране к концу 50-х – началу 60-х. Они к моменту «перестройки» действительно состарились. А вот поколения, родившиеся или выросшие в самой этой обстановке счастья, стали считать созданные социокультурные богатства сначала нормой, отправной точкой для начала еще более сытой и еще более счастливой жизни, а потом – чем-то недостойным, чего бедный должен стыдиться перед лицом богатых родственников или соседей.

Современная демократия по своему политическому содержанию – это блажь сытых, коллективный эгоизм и стремление потреблять все больше и больше, не задумываясь об источниках богатства. Сказка Пушкина о золотой рыбке в этом отношении представляется архетипической.

Прежде чем мы начали выбирать из ограниченного круга неизвестно откуда взявшихся людей тех, кто будет грабить нас уже в прямом, а не в переносном смысле (как это якобы делали – в представлениях либеральной пропаганды – управляющие общенародной социалистической собственностью), мы тоже ходили на выборы. Эти выборы были объявлены впоследствии лицемерием и абсурдом, поскольку участвовал в них только один кандидат.

Теперь-то мы знаем, что и семь кандидатов могут быть равно непригодными. Ведь это не выборы из многих тысяч потенциально пригодных руководителей, а только среди тех, кто дорвался до статуса кандидата (если не принимать во внимание «подставных»). И только самим кандидатам выборы дают реальные правовые возможности – бороться друг с другом. Но не нам.

Чем же плох тогда один кандидат? И чем это так уж отличается от ситуации, когда их несколько? Особенно учитывая, что предлагаемая единственная кандидатура никогда не была случайной и соответствовала весьма развернутому и требовательному набору норм. Такое голосование само по себе вполне осмысленно и культурно, представляет собой вотум доверия, известный еще Древнему Риму. Глядя на римлян – самый развитый пример и культурный образец демократии – и продолжая принятую нами у либеральной пропаганды линию обвинений в абсурде, почему бы не пойти дальше: если один кандидат это абсурд, то же касается и первых руководителей. У римлян было два консула, один назначался только как диктатор. Так что тот факт, что в США или Франции один президент, – либо абсурд, либо режим диктатуры («выборной монархии», как говорят сами французы).

Выборы в советские органы власти стыковались с выборной системой внутри партии, т. е. системой власти в собственном смысле. Партийного руководителя выдвигали сверху, но утверждали снизу, он не мог не быть лидером своей партячейки. Поэтому реальная «расфокусировка» нашей власти, утрата ею позиций действительной социальной ответственности, а как следствие – властной компетентности, произошли вовсе не из-за несоответствия выборных процедур «формулам демократии». Выбор таких «формул» в культуре весьма разнообразен, а система советского партийного народовластия работала эффективно более шести десятков лет, разрешала кризисы нашего выживания, считавшиеся многими западными наблюдателями непосильными. Направив критику нашей власти по формальному пути, подсказанному западной пропагандой, мы, в принципе, лишили себя возможности определить действительные проблемы институтов нашей власти, не смогли обеспечить ее воспроизводство. Так что свергать никого не пришлось, верхушка и первое лицо сами совершили предательство, когда институты народовластия уже не работали.

Наша партийная и советская демократия как система выборов и продвижения кадров власти была классической (по культуре) демократией, понимаемой как действительная власть меньшинства над большинством. Эта характеристика неизбежна для любой формы власти, если власть понимается по существу, принимается как первая и основная реальность социума.

Сущность античной демократии

В истории Западной Европы демократия в полном смысле слова как основная форма организации власти и государства существовала по большому счету только однажды – в дохристианский период европейской цивилизации, в древнегреческом городе и после в Римской республике. Эта демократия – не что иное, как форма и способ организации социальной солидарности (сплоченности) меньшинства граждан (свободных людей) против большинства неграждан, т. е. несвободных, зависимых людей, прежде всего, рабов. В этом дохристианском государстве понятие свободы было предельно конкретно: противоположность рабству не как злу, а как нормальному и необходимому состоянию части и, возможно, большинства людей в государстве.

Если количество свободных уменьшается, то в пределе остается один свободный – тиран. Так что тирания – предельная форма демократии. Для несвободных неважно, кто их тиран, – один человек или группа. Если же число свободных растет, то все кончается хаосом и властью худших, т. е. «всех». Античная греко-римская демократия – базовая для европейской цивилизации – очень зависима от балансов и пропорций, а потому, как правило, является переходным, а не стабильным состоянием государства, что не раз показывала история европейской цивилизации.

Греческий или римский гражданин не просто голосует. Он обладает долей во власти, которая позволяет ему непосредственно защищать свои интересы. За долю во власти он платит риском для своей жизни и здоровья, поскольку его место в обществе – это место в строю, конном или пешем. У римлян и голосование было организовано по воинским подразделениям. Ни римская, ни греческая демократия не предназначены как институт власти для какого-либо государственного планирования, для какой-либо заботы о будущем. Античная демократия лишь уравновешивает распределение сил влияния и интересов свободных людей в данный момент, сиюминутно. У подлинной демократии нет ни памяти, ни воображения, ни прошлого, ни будущего. За реальное участие во власти античный гражданин несет неограниченную ответственность.

От греко-римской демократии к христианскому государству

Христианская революция ввела другое понятие свободы – свободы идеального существования каждого человека, независимо от его власти и власти над ним, свободы от социальной реальности как таковой. Рабство становится уже не сущностным, а техническим понятием. Можно быть свободным, будучи рабом. Разумеется, историческая и материальная трансформация рабства в его новое качество происходит столетиями. Современные люди вовсе не ощущают себя рабами, т. к. никто не приписывает им «рабскую природу» (рабство по рождению). Хотя технически они несвободны ничуть не менее.

С момента христианской революции государство было поставлено в новые рамки. Его носитель – император, государь, монарх – должен был быть уже не просто социально свободен в старом римском смысле. Он должен был быть свободен, как это угодно Богу, т. е. быть человеком в собственном смысле слова, а не только политическим животным. Опять-таки нужно учитывать проектный, идеальный статус этого требования, реализация которого исторически занимает не одно столетие и проходит через массу перипетий. Это же требование предъявляется ко всем социально свободным «членам» государства, т. е. к тем, кто разделяет вместе с Государем возможность сказать: «Государство – это я!», к правящему классу. Христианское государство как цивилизационный проект наделяется функцией защиты и воспроизводства института (способа существования) человека.

Первым человеком, знающим о том, что он человек, что это значит и чем он отличается от политического животного, был собственно Христос. Греки и римляне не смогли в своей философии ответить на вопрос о сущности человека, хотя греческая политика уже была практикой человека. Одно из выражений (но не единственное) обязанности христианского государства защищать человека заключается в необходимости защищать свою церковь и подлинную (т. е. в Бога) веру. Возможность быть человеком в христианском государстве дана каждому гражданину. Проект христианского государства, в отличие от государства платоновского, отделил понятие свободы как онтологическое от понятия власти, обнаружил технический характер любой власти, сделал свободу независимой от власти, а власть как таковую – подчиненной принципам христианской государственности. Государство перестало быть механизмом бесконечного самовозрастания власти, как это было в Древнем Риме и в период республики, и в период империи.

Проект христианского государства разворачивается на материале Византии. Христианский проект (в пределе – построение Града Божьего на земле) развивает проект платоновского государства через трактовку идей блага и справедливости. Западный же мир в начале второго тысячелетия отказывается от идеи строительства Града Божьего на земле и переходит к рецепции римского права.

Греческая и римская демократии в отличие от идей христианской государственности строились на принципиальной склейке и неразличении власти и свободы, на онтологизации свободы как власти. С древнеримской (древнегреческой) точки зрения свободен тот, у кого власть, т. е. гражданин. И напротив – свободный гражданин не может быть сущностно подвластен кому-либо, это делало бы его рабом. Он, не теряя своей свободы, может лишь разделять власть с другими свободными гражданами. Кстати, этот же греческий (римский) гражданин платил за свою «долю власти» в действительной демократии воинским долгом и, если придется, самой жизнью (не деньгами!), обеспечивая тем самым онтологическое тождество свободы и власти.

Техническая демократия

Кризис западных христианских католических институтов веры, ее подмена в конечном счете светской верой (вполне сочетаемой как с контррелигией атеизма, так и с многообразным сектантством, оккультизмом и новым язычеством) могут создать иллюзию возможности возвращения к греко-римской, дохристианской модели государства. Таковы были иллюзии Великой французской революции, Американской революции. Участники и наследники этой последней даже воспроизвели онтологическое, сущностное рабство как обязательный элемент своего демократического государства. Продержалась система в этом виде недолго (с 70-х XVIII века до 60-х XIX, почти как советская власть). Потом сущностное рабство пришлось заменить техническим, реальной социальной зависимостью и подвластностью, дисциплинарной властью, лежащей вне правового поля.

Основной принцип демократии – организация власти меньшинства над большинством – при этом выполнялся. Граждане, обладающие правом избирать, составляли от силы десятую часть населения. Тем более что модернизированное капиталом общество создало сверхэффективный механизм социальной зависимости осуществления дисциплинарной власти – трудовой наем. То, к чему стало можно принудить рабочего по найму, не идет ни в какое сравнение с «объемом» принуждения римского раба или крепостного крестьянина. Техническое рабство формально свободных людей стало в модернизированном капиталом обществе куда жестче, чем сущностное рабство времен Древней Греции или Рима.

Маркс пытался выразить суть этого явления через понятия эксплуатации и отчуждения. Однако, прежде всего, это «старые добрые» отношения и механизмы власти.

Буржуазные революции западной ветви европейской цивилизации (Англия, Америка, Франция), определившие устройство западных государств, установили уже не сущностную, не онтологическую демократию греко-римского типа, а демократию сугубо техническую, являющуюся приложением к централизованному государству, сложившемуся в период до революций (голландской, английской, американской, французской). Выборность короля, который называется теперь президентом или премьер-министром, мало что меняет в жизни подавляющего большинства граждан. Они не отдают свою жизнь за «долю во власти», они платят налоги. Соответственно, и получают они от государства только то, что можно «купить», а не «завоевать».

Монархия при этой технической демократии вообще может быть реставрирована, сохраниться как форма государства. Однако техническая демократия в каком-то смысле обеспечивает господство модернизированного капиталом общества над государством, фиксирует историческую победу общества над государством в их непрекращающейся борьбе. Сравнивая пред– и постреволюционные периоды, можно сказать, что аристократия как часть общества всегда боролась с государством, но всегда сама соглашалась стать государством как сословие, жестко выделенная и отграниченная часть социума. Буржуазия, победив государство, отказывается быть сословием, прячась за провозглашенную ею утопию всеобщего равенства, и, как следствие, отказывается быть государством, нести ответственность за власть. Она предпочла бы, чтобы социум самоорганизовывался, а она бы его контролировала, управляла процессами в свою пользу, оставаясь за сценой.

При технической демократии нестабильность государства становится организационным принципом, революция технологизируется и превращается в рутину. Такая техническая демократия есть, по существу, лишь узаконенная форма и рецепт систематического осуществления государственных переворотов мирными, социально бескровными средствами. Точнее, то, что раньше было государственным переворотом, теперь становится постоянным перераспределением «богатств власти» в рамках правящего класса с неясными, размытыми, непубличными границами.

Техническая демократия не имеет ничего общего с «долей во власти», которую имел римский или греческий гражданин. При сущностной демократии выбирается огромное число должностных лиц. Технические представительные институты несопоставимо слабее греко-римских и по относительной численности выборных лиц, и по их полномочиям (вспомним, например, о трибунах, обладавших правом вето). При этом граждан в государстве гораздо больше. Вместо выборной магистратуры работает административный аппарат. Его работники – формально не рабы, но они и не свободны в техническом социальном отношении. Они обладают властными полномочиями, но сама власть им не принадлежит. Они выступают от лица государства и народа, не будучи при этом ни народом, ни государством (в отличие от магистратов сущностной демократии). Такую машину, как государственный аппарат, необходимо контролировать извне, и это становится самостоятельной проблемой воспроизводства власти, источником нестабильности государства. Римские же граждане свою свободу и свою власть обеспечивали сами, не нуждаясь в контроле извне. Но «вместительность» сущностного демократического государства по сравнению с империей несопоставимо мала.

В империи же возможности контроля со стороны центральной власти – императора, суверена – без опоры на сословие весьма ограниченны. Буржуазия, уклоняясь от сословной государственной ответственности, никогда не возьмется контролировать аппарат управления. Напротив, она стремится этот аппарат коррумпировать, приватизировать его властные возможности в интересах частного обогащения. Государство, подчиненное буржуазному обществу в качестве орудия власти, теряет свою сущность и становится госаппаратом.

Христианское государство – каковыми исторически являются современные западные «демократии», что бы они ни заявляли в своих идеологических программах, – взяло на себя обязательство обеспечивать «идеальную» свободу граждан в обмен на действительную передачу власти от общества – группы граждан, распределяющих власть между собой, – государству.

Этот принцип отчуждения власти при одновременном превращении ее из сущностного отношения людей в технику государства действует и в том случае, если идеальный план государства захвачен либеральной идеологией, вытеснившей христианскую идею свободы «для» своей формальной и негативной идеей свободы «от». Власть все равно отчуждается от граждан и общества «демократическим» государством, граждане не получают обещанной позитивной свободы человеческого существования, а получают негативную «свободу» быть эксплуатируемыми обществом, прошедшим модернизацию капиталом.

Техническая демократия, созданная в конце XVIII века в западных государствах (прежде всего в Англии, Франции и США), соблазнившая российский правящий класс и образованных людей России в веке XIX, была явлением сугубо цензовым, что до известной степени роднит ее с демократией сущностной, греко-римской. Демократическое распределение власти в обществе было ограничено сословным, имущественным, половым, расовым цензами в пользу радикального меньшинства избирателей. В этом качестве она была подобием, «отражением» первой и последней сущностной демократии, делящей общество на свободных людей и рабов. Она также являлась способом управления большинством со стороны радикального меньшинства и одним из технических элементов власти в обществе, контролируемом капиталом.

Можно сказать, что техническая демократия является той допустимой и необходимой для капитала модернизацией власти и государства, которая позволяет капиталу эффективнее использовать государство (и власть) в своих целях. Капиталистическое общество ликвидирует позицию суверена и занимает его место – непублично, незаконно, вне права. В отличие от сущностной демократии при демократии технической раздел власти в обществе происходит теневым образом, путем преобразования отношений власти в управление и влияние. Либерализм – идеальное состояние, когда формально свободны все, а реально только избранные (успешные), – становится идеологией капиталистической технической демократии.

Всеобщая управляемая демократия

Порядок технической цензовой демократии мог существовать только до тех пор, пока в мире не возникло первое коммунистическое государство, контролирующее половину планеты.

Государство, победившее в мировой войне, обеспечившее себе научно-техническое лидерство (или как минимум паритет с Западом), действительно дало всем своим гражданам то, что оно им публично (то есть правовым образом) обещало. Советский гражданин принимал участие во власти за счет массовой солидарности с публично объявленными историческими целями, к которым власть действительно стремилась. Идеологически конкурировать с таким общественным порядком техническая демократия могла, только став всеобщей.

Обещания Советского государства включали в себя концепцию человека, которую надо понимать как онтологическое содержание понятия «свободы», как постхристианскую светскую религию. Российские коммунисты прошли на один шаг дальше в религиозном кризисе, чем современный им Запад. Эта русская светская вера стала массовой, т. е. верой не только правящих слоев, но каждого советского гражданина, претендовала на полное замещение собой христианской веры. Отсюда – подлинный антагонизм с христианством, с православной церковью, а не просто атеистический нигилизм и социальная вражда с духовенством времен Просвещения и Великой французской революции. Западное кризисное религиозное сознание никогда не могло полностью заместить христианские представления либеральными. Ни в сектантских США, ни в протестантской, англиканской и католической Европе.

Сразу после Второй мировой войны при непосредственном участии неотомистских философов в США формируется проект создания демократии как светской веры. Этот проект – стратегическая составляющая борьбы США и западного мира в целом с советским имперским проектом России, исторически победившим в мировой войне.

Проект светской веры в демократию становится следующим шагом модернизации и перепроектирования США, ставших после войны самым мощным государством Запада. США взяли на себя защиту западноевропейских государств, запретили им воевать друг с другом, сосредоточили в своих руках экономическую выгоду от войны, т. е. стали сверхгосударством, государством над другими государствами. И именно США должны были сформулировать ответ СССР. Подобное проектное решение, разумеется, является насилием над взятым теперь уже в качестве материала механизмом технической, цензовой демократии. Как таковой этот механизм просто не рассчитан на вместительность для всего населения – вместе с женщинами, «латиносами», неграми и бедными. Однако без наделения каждого американца избирательными правами и «избирательным поведением» демократия не может стать официальной религией, верой всей нации, не может стать всеобщей. Не отказавшись от ценза, такую демократию нельзя поставлять в качестве образца на экспорт (старый добрый католический прозелитизм!). С этого момента выработка управленческих решений (а также их политическая реализация), что составляет суть современной власти, и демократические декорации окончательно разделяются и более никогда не встречаются.

Суть производимых властным сообществом подлинных решений и действий публично никогда не обсуждается и, более того, скрывается, что становится существенным условием их реализации. Светская вера в демократию строится как всеобщая за единственным и существенным исключением – само властное сообщество эту веру не исповедует. Эта вера – утопия для управляемых. Западная политика превращается в имитацию дискуссии и «борьбы» за уже вмененные решения. В СССР же продолжает сохраняться публичная власть, открыто обсуждающая свои планы, и, что крайне важно, сама исповедующая собственную официальную религию.

Всеобщая управляемая демократия, вырастая из демократии технической, являясь ее предельным вариантом, в то же время находится уже «по ту сторону» от реальности власти, утрачивает всякую связь с подлинной онтологической демократией Античности. Всеобщая управляемая демократия – это чистая имитация участия во власти с нулевой ответственностью для участника. Всеобщая демократия окончательно оформляет профессиональную политику как сферу деятельности тех, кто, не обладая ни капиталами, ни властью, должен разыгрывать спектакль для массового всеобщего избирателя, подчиняя задаче формирования доверия к этому спектаклю всю свою жизнь, биографию, карьеру.

Всеобщая управляемая демократия открыто противоречит главному признаку реальной власти. Ведь власть – это открытое, публичное подчинение большинства меньшинству. Власть – основное общественное отношение. Государство – высшая цивилизационная форма власти. Ничего этого нет в конструкции всеобщей демократии. Меньшинство якобы подчиняется большинству. Само большинство никому не подчиняется. Государство существует дополнительно к согласному с самим собой большинству только для приведения к порядку меньшинства, поэтому становится сервисным институтом и в исторической перспективе исчезает. Все это потому только так соблазнительно для массового потребителя утопии, что ложно от начала и до конца.

Народ и власть

В XX веке развитие ситуации с властью и демократией в мире нашло полное отражение в наших собственных национальных документах. Что говорят о принадлежности власти наши российские Конституции?

Принадлежность власти понятному, физически и юридически реальному субъекту заявлена только в 1906-м (император) и 1918-м (Советы).

В 1937 году власть Советам уже не принадлежит, но еще осуществляется «в их лице». В 1978 году Советы вовсе из «лица» (то есть хоть какого-то субъекта) превращаются в чистый механизм («через» них), одновременно народ наконец-то номинируется на роль обладателя власти. Правда, тут же вводится другой субъект, с точки зрения английского языка (сила=power=власть) также являющийся субъектом власти, – КПСС. Так что власть либо принадлежит просто КПСС, гораздо более определенной по сравнению с народом (это как минимум организация), либо народу опять-таки «в лице» КПСС.

И наконец, действующая Конституция, 1993 год. Никакой принадлежности власти народу в России нет. Народ – лишь носитель суверенитета и единственный источник власти. Это метафизическое, беспредметное положение власти к народу является догматом светской религии демократии. Это чистый символ веры, прямо исключающий возможность реального народа-властителя. Все честно. С этим согласен и демократический здравый смысл: власть не может действительно и актуально принадлежать народу, так как предполагает содержательную наличную непрерывную волю. «Народ» может обладать такой волей только в узком субъективном смысле – как самоназвание конкретного и немногочисленного коллектива людей, такого, например, как авторы американской Декларации независимости. Помните? «Мы, народ Соединенных Штатов…». Это конкретные люди себя так назвали. Или же воля народа, который сам есть меньшинство общества – греко-римские свободные – формулируется разнообразным выборным магистратом.

Расширить такой коллектив воли к власти до массовых масштабов можно лишь в рамках тоталитарного проекта, то есть при достижении реального исторического единства воли. Масса, реально проявляющая не единую волю, а две несогласные воли, исторически неизбежно вступает в гражданскую войну.

Поэтому, разумеется, голосование и выборы – лишь имитация, иллюзия обладания властью. Население (народ в пассивном, объективном смысле, то, что нарождается, демография) не определяет ни содержания властных решений, ни личности тех, кто эти решения продвигает. Электорат выбирает между данными ему кандидатами. За кого бы ни голосовал избиратель, главное в акте голосования – легальный и легитимный отказ голосующего от собственного, личного обладания властью. И осуществляют этот отказ все голосующие. Чем выше явка, тем выше уровень отказа. Поэтому во многих современных западных демократиях голосование является принудительным. А по действующей Конституции в России власть не принадлежит не только народу, но и никому другому.

Открытое сословие и народовластие

Глубина контроля государства над государственным аппаратом – один из показательных критериев его (государства) мощи. Ведь государственный аппарат – это не само государство, а лишь его инструмент, в той мере, в которой государство может отвоевать его у общества.

Буржуазная борьба с государством, уклонение буржуазии от государственных обязанностей и сословной ответственности при захвате фактической власти делают государство слабым, неустойчивым, находящимся в постоянном кризисе. Государственный аппарат при этом приобретает самостоятельность и начинает отождествляться в глазах населения с государством. Этот своевольный госаппарат буржуазия объявляет самим неэффективным государством, с которым грех не воевать, от которого грех не освободиться. Такая «борьба» становится одним из имитационных процессов, на которых держится всеобщая управляемая демократия, ее декорации.

Либерализм, на деле максимально ослабив государство, в своей риторике выставляет его всемогущим злом, с которым надо продолжать историческое противостояние. Речь при этом всегда в действительности идет о государственном аппарате, которым буржуазия, то есть общество, продолжает скрыто пользоваться.

Отказ буржуазии стать формально закрепленным сословием власти и нести государственную ответственность за свои действия составляет суть современного цивилизационного кризиса.

Исторически буржуазия стала первым открытым сословием, войти в которое стало возможно не исключительно по рождению, но и по участию в деятельности, благодаря собственным усилиям. Однако первое открытое сословие не стало государственным и вообще отказалось быть сословием.

Советская империя России создала пример современного государственного сословия – формально закрепленного корпуса государственных людей, являющихся субъектами власти и государства, контролирующих государственный аппарат. Этим новым сословием стала коммунистическая партия – ВКП (б), КПСС.

В отличие от старых сословий, ВКП (б) – КПСС явилась тем полностью открытым сословием, не имеющим ограничений по рождению, которое впервые в истории стало основным носителем государственной власти. При этом институт императора, царя, суверена в Советской империи сохранился и эффективно действовал как одна из форм сущностного государства. Опираясь на открытое сословие, советский император – Генеральный секретарь – представлял интересы всего населения, подавляющей массы людей.

Неудивительно, что в таком представительстве (признаваемом и римской государственно-правовой мыслью) нет места конфликту интересов: государственный и народный интересы при этом тождественны. Государство открытого сословия не обслуживает в отличие от демократии – как сущностной, так и технической, – борьбу за раздел национального богатства среди элиты. Оно обслуживает синтетический и синергический интерес всего социума – популяции, закрепившейся на исторически определенной территории благодаря собственному государству.

Мы впервые в истории создали полноценное государство открытого сословия, народное государство, выйдя за пределы любых демократических институтов и ответив на вопрос о принципе воспроизводства государства после буржуазной революции (капиталистической модернизации).

Народовластие в СССР осуществлялось за счет социокультурных лифтов и разнообразных технических демократических процедур (выборов), главными и самыми существенными из которых были выдвижение и вотум доверия путем массового пополнения открытого государственного сословия из всего народного тела. Такое открытое сословие власти не могло не находиться под грузом неограниченной ответственности, один из исторических механизмов которой известен как репрессии. Но дело не в них. Без действительного желания служить народу, будучи выходцем из него, такое сословие не могло бы ставить и решать исторические задачи победы в войне, восстановления страны, построения социализма. А они ставились и решались.

Всех партийных руководителей выдвигала партия. И только они были реальной государственной властью. Право участия в процедурах вотума доверия («выборах») административным работникам было у каждого гражданина. Но не это главное. Главное в том, что каждый обладал реальным представительством своих интересов в системе народовластия. Именно этому уровню реальной публичной представленности интересов каждого гражданина никак не соответствовала западная цензовая техническая демократия буржуазии, именно для конкуренции с этим уровнем представленности интересов населения Запад вынужден был трансформировать техническую демократию во всеобщую.

Проектная демократия

Опыт СССР показывает, что демократии есть куда развиваться в ее техническом приложении. Однако в революции 1985–1999 годов мы отказались развивать публичную власть и институционализировать управление социумом. Мы сделали шаг назад, не удержавшись в достигнутом историческом будущем. Естественно, возврат проходил под лозунгом «Мы отстали». Любой такой шаг в прошлое всегда означает комплексную цивилизационную деградацию.

Сегодня большинству становится ясно: мы если и отставали, то количественно, по богатству на душу населения. Что делать, жили без колоний, на суровых северных территориях, требующих ресурсоемкого освоения, да и воевали весь век – и по-горячему, и по-холодному. А качественно мы были впереди. И, безусловно, были суверенны. Могли строить собственные планы, иметь собственное будущее, в котором были уверены. Чтобы народ мог быть носителем суверенитета хотя бы теоретически, нужно, чтобы существовал сам суверенитет. Пока что наш суверенитет нами утрачен. И в первую очередь мы несуверенны в плане мировоззрения, вынуждены каждый день повторять навязанную нам примитивную идеологическую чушь, даже если вовсе в нее не верим.

Современная всеобщая демократия – это ширма, скрывающая сегодня в первую очередь реальных управляющих мировыми финансовыми потоками. Так как мировой центр этого управления (само его существование никем не оспаривается) находится не у нас, то на нашей территории это управление никак не может быть обращено к нашей общей, то есть государственной, народной пользе. Это чужой пылесос. Это управление может ставить лишь цели обогащения узкой местной группы, обеспечивающей внешнее управление. Причем не за счет новой деятельности, а за счет эксплуатации и перераспределения имеющихся общих ресурсов.

Российский денежный класс состоит только из тех, кто видит возможность обогащения через использование места в государственной власти в обмен на любое возможное обогащение внешних агентов. Поэтому у путинского правления при всей государственнической риторике сохраняется жесткая несуверенная либеральная позиция в экономической политике.

Демократия – как современная, так и античная – никогда не заботилась о будущем, она всегда была механизмом сиюминутного согласования и баланса интересов общественной элиты. Те, кто имеет доступ к управлению социумом при современной всеобщей демократии, возможно, и планируют свое собственное будущее и даже весьма надолго. Вот только верим ли мы, что они обеспечат будущим и нас всех? Ведь при демократии каждый за себя.

Западная, прежде всего американская, пропаганда прямо обвиняет русских у власти в нарушении т. н. «стандартов демократии». Хотя богатые русские у власти эту демократию в принципе искренне любят, не научились еще стоять за сценой, лезут на нее сами. Понятно, что за этими обвинениями стоит политика войны против Российского государства как такового.

Однако вопрос все равно остается: нужна ли нам всеобщая демократия, если да, то зачем и как ее осваивать? Поможет ли в этом «импорт» демократии, хотя он и создает элементы внешнего управления страной, скорее всего, противоречащие нашим национальным интересам?

Этот круг вопросов принадлежит к историческим, философским и методологическим (а также научным, насколько это возможно) основаниям политики и идеологии. Он требует содержательного раскрытия. Ставить же цель непосредственно «прийти к демократии», «добиться демократии» – бессмысленно и означает лишь быть под чьим-то идеологическим (и не только) внешним управлением.

Буржуазная техническая демократия в эффективный период своего исторического существования использовала схему «правящая партия – оппозиция». Мы должны создать альтернативный институт публичной дискуссии в государственном открытом сословии, при котором эта дискуссия будет не связана с задачами обновления правящей группы. Конкуренцию программ и проектов и конкуренцию персон за личное участие в отношениях власти нужно институционально разделить и развести. Поскольку в противном случае под видом проектов и программ конкурируют в действительности частные интересы.

Освоение такой схемы и будет, собственно, осмысленной технической демократизацией России, построением механизма воспроизводства власти и ее подлинной легитимации, в том числе прекращением гражданского конфликта 1917 года и воссоединением нации. Такая дискуссия должна быть открыта проектно как способ развития и усиления нашей суверенной власти, поскольку в отличие от английской, американской или французской истории социальной борьбы мы сегодня уже не имеем исторических предпосылок для двух или более партий – и слава богу.

В США две партии растут из Гражданской войны Севера и Юга, в Англии – из борьбы короны и парламента. В «новых» государствах – Германии и Италии, по сути, есть оппозиция «фашистов», замаскированных под христиан, и «антифашистов», т. е. левых. А у нас? Мы изжили «вторую», «белую» партию в полном составе. Наше общество социально-политически однородно, оно исторически «красное», несмотря на созданное искусственно за счет приватизации имущественное неравенство.

Такая дискуссия должна быть частью обязательных процедур функционирования открытого сословия, формально и институционально закрепленной за корпусом граждан, выборных магистратов или сословных должностных лиц. В рамках такого проекта есть возможность какой-либо репатриации «белого» социального элемента.

Технической демократии как одному из механизмов осуществления власти, установления фактического баланса отношений между обществом и государством, разрешения конфликта допустимых интересов есть куда развиваться, если отбросить идолов всеобщей демократии, если освободить демократическую технику от светской демократической веры.

Россия имеет все возможности участвовать в развитии этой полезной демократии, которая есть содержательный способ вовлечения масс населения в деятельностные и исторические процессы, предполагающие активность личности. Поэтому не существует никакого «стандарта демократии». Есть открытый, развивающийся, незавершенный проект европейской цивилизации (как и коммунизм), могущий и обязанный иметь уникальные национально-исторические варианты реализации. В том числе и в плане процедурно-формальном.

Поэтому правильнее в плане проектной демократии говорить о демократизации управления, а не о демократизации власти. Первая должна сделать процессы управления публичными и доступными, превращать управление в самоуправление. Вторая – демократизация власти – в современном мире служит для дробления крупных многонациональных государств на этнические общины и группы местного эгоизма.

Необходимость дальнейшей демократизации управления стоит равным образом и перед Россией, и перед континентальной Европой, и перед США. В своей основе она представляет собой, прежде всего, раскрытие и освоение закрытого олигархической, сословной (и государственной) тайной социального знания о действительной истории и действительном устройстве общества.

Формирование и осознание собственного и общего публичного интереса большими группами (массами) людей есть непременное условие участия населения в политической жизни. Гражданин должен быть способен разобраться в том, что есть зло, а что есть благо для него самого, для его семьи, для его общины, для его страны. А разобравшись, должен быть способен сделать правильный политический выбор, который «нелинеен» и не может быть простым «зеркальным» отражением экономических, этических и других частных устремлений. Только такая конструкция самоопределения позволяет говорить о действительных интересах гражданина. Такая способность к политическому самоопределению есть основное и единственное условие его устойчивости (иммунитета) от внешней идеологической и политической интервенции. Она же должна лежать в основе процедур, порождающих права на участие во власти, осуществление государственных полномочий.

Нашей проектной задачей является в том числе формирование общественных движений нового типа, способных формулировать и отстаивать интересы больших групп населения страны, в пределе – национальные (имперские) интересы за пределами открытого сословия. Такие движения сами не являются актантами воспроизводства власти в отличие от политических сословных сил. Главное назначение этих движений заключается в участии в публичной дискуссии, обязательной для политических сил открытого сословия, а отнюдь не в проявлении лояльности к одной из них.

Глава 6

Наш социализм

К началу ХХ века социализм окончательно стал основной действительной идеологией цивилизованных европейских стран континента. Мы не были исключением. Так что вопрос был только в том, кто какую модель социализма разовьет.

До США практика социалистического строительства добралась вместе с Великой депрессией и последовавшей политикой Рузвельта. Сегодня социалистическая структура общества в Западной Европе (и в США) замаскирована демократической светской верой и называется потребительским обществом.

Русский опыт социализма

Построенный нами (и нами же самими разрушенный) социализм был радикальным (в поздней стадии – развитым, это точное самоназвание), конкурентным по отношению к Западной Европе и вынужденно военным, начиная с Первой мировой войны и интервенции и кончая войной холодной.

Мы далеко зашли в реализации этого проекта, но наш исторический опыт пока не осмыслен, в первую очередь нами самими.

Мы полностью реализовали тезис «о возможности построения социализма в одной отдельно взятой стране».

Мы создали государственное управление суверенным (конкурентным, лидерским) хозяйством со специфической технической экономикой.

Однако мы заимствовали и приняли идеологию и язык потребительского общества, внеся тезис (вульгарно выдернутый из сталинского контекста) о необходимости удовлетворения неуклонно возрастающих потребностей советских людей в программные документы партии и догматику коммунистической религии. За что заслужили от Китая и европейских левых справедливое обвинение в оппортунизме и чем положили начало разрушению собственного властного дискурса.

Западноевропейское и тем более американское общество потребления, созданное после Второй мировой войны как оппозиция социализму СССР, сразу проектировалось как компромисс с обществом капитала. Надо было и массы накормить (и перекормить), и чтобы буржуям сверхприбыли достались. Для этого необходимо было привлечь избыточные ресурсы, избыточные даже по сравнению с обычным стремлением капитала к сверхприбыли (что нормально для исторического опыта колониальных империй). Наши ресурсы с самого начала были ограничены пусть большой, но одной страной. Так что наш социализм обязан был быть аскетичным, а не гедонистическим. Но дело не только в уровне потребления. На историческом опыте мы исследовали, что может (и должно) быть обобществлено, а что останется или впервые станет индивидуальным. Процессы индивидуализации и коллективизации (коммунализации) за ХХ век сформировали на материале городских коммун общемировые привычки европейского цивилизованного человека в стремлении как к уединению, так и к общению.

Советский человек, как и западноевропейский (американский), всю свою жизнь стремился заиметь индивидуальное жилье, а в нем – индивидуальные комнаты для членов семьи. В праздники и мы, и «они» стремимся собраться на площадях. Улицы городов (за редчайшим исключением) не могут не быть в общем использовании. Современный городской коммунализм, сложившиеся стереотипы потребления в рамках городского образа жизни задают тот общий формат жизнеустройства европейской цивилизации, который уже не делится на «социалистический» и «капиталистический» сектор.

Житель мирового города, существующий исключительно через доступ к финансам, является универсальным буржуа. Разница только в количестве денег и престижности (относительном качестве) потребляемых благ. Таким образом, главным социальным процессом в таком обществе становится распределение. Знакомо?

Отличие между компромиссным (т. е. либеральным, буржуазно-демократическим общественным) социализмом и радикальным (т. е. советским, военным, планово-хозяйственным, государственным) заключается в общем количестве распределяемых ресурсов и благ. Это количество определяет лимит затрат на индивидуальный гедонизм как бедных, так и богатых, а также на допустимую разницу в потреблении и социальном престиже (статусе) «верхов» и «низов». Либеральный индивидуалистический социализм второй половины ХХ века, построенный в США и Западной Европе, питается ресурсами всего мира. Советский государственный социализм опирался на собственные ресурсы «отдельно взятой» страны. Что ж, осажденная крепость чаще всего проигрывает. Но это не значит, что либерально-социалистическое сообщество не столкнется с той же проблемой, с которой в свое время столкнулся СССР. Мировой финансовый неоколониализм не вечен. И социализм дефицита станет реальностью всего мира.

Советский социализм распределял «лишних», не включенных или слабо включенных в деятельность людей в трудовые коллективы, делая их социальными организациями, ответственными за порядок и стабильность, в условиях дефицита как деятельности, так и потребления. Социализм западный имел возможность управлять дефицитом деятельности и потребления без подчинения «лишней» массы коллективным ячейкам. Он обеспечивал – в точном соответствии со специфическим отличием либеральной идеологии от коммунистической – индивидуальный формат для имитации деятельности и необеспеченного деятельностью потребления.

Либеральная идеология провозглашает свободу потребления индивида. В обществе, модернизированном капиталом, в основе распределения богатств все равно будет движение финансов, по отношению к которому капитал является способом управления в частных интересах. Иначе сверхбогатые не смогут стать таковыми. Стремление к потреблению имеет своей высшей степенью стремление к обладанию деньгами. Подкупая бедных суррогатным (с точки зрения самих сверхбогатых) потреблением конкретных вещей, сверхбогатые понимают свою свободу потребления как свободу бесконечного аккумулирования денег, как свободу обладания любой вещью и, прежде всего, финансами. В конечном счете богатые «потребляют» сами деньги, концентрация которых и создает управленческие возможности.

Фактически же потребляемые богатыми при либеральном социализме предметы, разумеется, на порядки дороже аналогичных вещей, потребляемых бедными. Однако функционально это те же самые вещи. На материальном уровне разница потребления бедных и богатых оказывается символической, обосновывая тем самым миф равенства, необходимый богатым в обществе капитала для ухода от сословной ответственности. Богатый имеет «то же самое», а платит больше – соразмерно богатству. Это действительно так.

Правда, вещи для богатых имеют другое качество, служат долго – и морально, и физически, многие имеют инвестиционную природу, то есть растут в цене и становятся частью капитала, чего не скажешь о вещах для бедных. Так что, в конечном счете, бедные платят за свои «одноразовые» вещи многократно и в результате больше богатых. Бедные не замечают этого на своем индивидуальном уровне, что неудивительно: ведь они не умеют управлять финансами. Но в целом в обществе на протяжении смены поколений бедные все равно отличают себя от богатых как проигравшие состязание за обладание деньгами, то есть за потребление.

Шаткий социальный мир либерального социализма может сохраняться, если уровень (качество и количество) массового потребления непрерывно и заметно растет. В том числе и за пределами возможностей национального хозяйства и экономики, за счет колониальной ренты. И не дай бог этому уровню начать снижаться хоть на миг – поскольку за таким снижением следует бунт сытых. Это явление социализма, которое пережили и мы в последнюю революцию 1985–1991 годов.

Хотя деньги, финансы – это фикция, управленческий инструмент, однако это инструмент по отношению к деятельности в целом, а не только по отношению к обмену или движению товаров. За ними всегда стоит командующий – тот, кто их концентрирует. В социальной структуре потребительского общества концентрация денег в конечном счете обеспечивает и власть.

Но ведь власть по своему содержанию (в отличие от формы, т. е. противопоставления и добровольного подчинения большинства меньшинству) есть противопоставление личности индивиду (а значит, и обществу), ответственности за других. Именно личностный, персональный характер власти и принцип ответственности являются ее содержательными основаниями, т. е. основаниями добровольного подчинения. Поэтому для либеральной социалистической идеологии и личность, и ответственность сущностно имеют природу денег и непосредственно измеряются и заменяются ими. Таким образом, деньгам в потребительском обществе приписывается собственная сущность.

Обоснование «природы» денег, их «естественного» существования, создание представления об их собственной сущности через идею стоимости – это идеологическая конструкция, созданная по заданию Иеремии Бентама и использованная далее во всей линии английской экономической идеологии, включая и Маркса как европейского революционера и английского экономиста немецкого происхождения. Никакие финансовые технологии сами по себе не могут радикально повлиять на то, что собой представляет человеческая деятельность в данный исторический момент, увеличить ее принципиально возможную «продуктивность» в отношении социальных благ.

Наш радикальный социализм обладал управленческой практикой в отношении деятельности как таковой и практикой распределения благ в условиях реального ресурсного баланса. Эти практики много сложнее свободы индивидуального потребления, они и есть пресловутая социальная справедливость, за знание которой нас упрекают либералы.

Способ реализации проекта

У Кубы, Китая, Северной Кореи, Швеции, СССР существуют либо существовали совершенно разные модели социализма. Каждая страна строила свой социализм самостоятельно. Глобализация не отменяет этого факта. Мы должны понять, что социалистическая контрреволюция – наше национальное, а не интернациональное явление. Так же, как когда-то национальным явлением был капитализм. Наш социализм – только для нас, в «одной, отдельно взятой стране».

Наша проблема не в том, какой именно социальный проект был реализован в Советской империи России. Наш проект социализма/коммунизма был, безусловно, конкурентоспособен, прогрессивен и стал вызовом всему миру, и в этом качестве был миром принят. Наша проблема заключалась в том, каким оказался способ его реализации и установления власти.

Российская советская власть использовала для своего обоснования, прежде всего, не содержание проекта, а сам статус страны-проекта («у нас все будет по-новому»). Ведь мыслительная и деятельностная «конструкция» замысла, по существу, делает его пространством абсолютной власти проектировщика. Проект по методу – полностью реализуемая мысль. Других субъектов, кроме проектанта, в пространстве проекта нет. Этот методологический аспект проектной работы наложился на неминуемо военный характер руководства страной, вытекавший не столько из сути проекта социализма, сколько из традиционного оборонительного геополитического положения России.

В ходе непрекращающейся в ХХ веке мировой войны, работая над социальным проектом, мы не занимались политическим развитием методов его реализации. Приказной, административный, военизированный способ осуществления власти до сих пор является символом веры значительной части населения.

Мы до сих пор искренне считаем, что несогласные с «правильным» курсом должны быть устранены, т. к. они «мешают» рационально организованной деятельности. Мы искренне верим, что «начальник» у всякого дела должен быть один, иначе наступит «бардак». Мы не верим, что современный мир деятельности построен на принципе многих, не подчиненных друг другу управляющих «надстроек» над одним процессом деятельности, на гетерархии управления, которая тем не менее не должна разрушать государство и власть, поскольку управление не должно использоваться в функции власти.

Религиозные догматы марксизма и русская революция

К 1917 году в России не было других идей по поводу нового общественного строя, кроме идеи социализма. В этом вопросе был достигнут идеологический консенсус. Вопрос заключался в практическом подходе, в том, какие силы, как и при каких обстоятельствах смогут использовать для этого власть.

Царская власть была уничтожена либерально-буржуазной революцией февраля. Более полугода в стране царила анархия. В конце концов Россия оказалась в руках профессиональных революционеров, которые в своем уже далеко не первом поколении превратились в полноценную общественную элиту, стремящуюся к сокрушению старой власти и установлению самих себя на ее место. Эти профессионалы обладали всеми необходимыми средствами: разветвленной боевой организацией, пропагандой, революционной теорией критики и свержения старой власти.

Помимо совершения октябрьского переворота 1917-го им пришлось также преодолеть сопротивление либерально-буржуазной среды (в конечном счете – путем уничтожения самой этой среды), а также привести к повиновению вооружившееся за годы войны население (в массе – крестьянское, но не только). В этом суть русской гражданской войны.

Но дальнейшее сохранение власти подразумевало государственное строительство. И никакого другого проекта, кроме социалистического, просто не осталось. Этот план вовсе не был программой большевистских марксистских террористов. Они владели лишь теорией разрушения и практикой захвата. С этого начинается история противоречия, определившая судьбу нашей версии социализма и ставшая содержанием русской истории ХХ века.

Догматы коммунистической светской веры, основанной Марксом, являются закономерным результатом разложения западного католического христианского сознания. Разложение это происходило с помощью протестантской революции, прежде всего английской, а также французского Просвещения, подражавшего последней. В коммунистических идеалах человек окончательно занимает место Бога и требует для себя соответствующих прав и полномочий.

Русский большевистский марксизм взял эти догматы на вооружение как идеологический таран против самодержавия, как средство подчинения членов боевой организации, ордена революционеров (и до взятия власти, и после) и как средство держать в повиновении остальное население. В новую веру должна была обратиться вся страна (что и было исполнено).

То, что в религиозную действительность марксизма вляпались русские, – неудивительно, в нее уверовал и остальной мир. Но русские, со свойственным им максимализмом, вляпались еще и в гражданскую, а потом и в полноценную религиозную войну. Мы освоили всю многообразную инквизиционную практику религиозного преследования, пройденную католицизмом, и все это в сжатые исторические сроки.

О разных сущностях социализма и коммунизма

Однако марксизм как философия, как теория общественного устройства вовсе не обладал позитивным содержанием. Многие авторы рубежа XIX и XX веков, способные взглянуть на Маркса трезво, без религиозного почитания, отмечали, что, по сути, Маркс – всего лишь буржуазный английский экономист (хоть и немецкий еврей по рождению), не вышедший в своей социальной философии за пределы теории Иеремии Бентама и реализовавший ту же программу, что была начата по заданию Бентама еще Адамом Смитом. Такую оценку мы найдем и у Освальда Шпенглера, и у Сергея Николаевича Булгакова.

Маркс не предлагает ничего отличного от мечтаний либеральной и неолиберальной философии. Государство должно умереть. Личность должна свободно реализовать свой потенциал. Все у нее должно быть, и ничего ей за это не будет. Личностью будет каждый. Благополучие Человека обеспечит развитие науки и техники, прогресс, развитие производительных сил. Всем правит экономический эгоизм (пусть коллективный, а не индивидуальный).

Марксистский коммунизм выражает страстное желание бедных овладеть благами богатых, но никак не проблематизирует природу самого богатства. Марксизм – строго та же пропаганда богатства, что и идеология буржуа, но только с обратным знаком. Пролетариат (абсолютно бедные) должен ограбить тех, кто ограбил их. Марксизм – та же английская философия грабежа, отрицающая государство и ставящая на его место общество.

Неудивительно, что, сохранив марксизм в качестве официальной государственной религии, на стадии «развитого социализма» мы записали в программу КПСС ценности потребительского общества (то есть якобы враждебного нам либерально-буржуазного проекта): «удовлетворение неуклонно возрастающих духовных и материальных потребностей советского человека». Противостояние закончилось конвергенцией систем, сближением стандартов коммунального и индивидуального потребления. Мы пали жертвой собственного «диалектического мышления».

Социалистический проект не имеет с вышеописанным ничего общего. Социализм есть забота о будущем и о целостности нации (народа, исторически практикующего политику и государственность). Социализм – это не социальная справедливость, когда нужно что-то у кого-то отнять и кому-то дать (это чисто коммунистическая идея). В противоположность коммунизму, где каждый живет для себя, социализм есть, прежде всего, солидарность, где, по меткому выражению Шпенглера, «все за всех».

Коммунизм стремится к «освобождению» труда, что есть его ликвидация по понятию как неизбежного отчуждения человеком своей сущности, своей жизни (по-гречески – души) ради чего-то отличного от себя. По сути, коммунизм выражает презрение к труду и обещает его историческое уничтожение, замену «творческой самореализацией». То есть богатством, ибо никакой другой социальной действительности у этой «самореализации» нет.

Социализм означает культуру труда как единственно осмысленного состояния человека, когда его жизнь посвящена всем остальным людям, с ним солидарным. Пределом пространства этой солидарности является государство, которое при социализме не упраздняется, напротив, – развивается и усиливается. Социализм – следующий шаг исторического развития власти, после того как власть основывается на богатстве и создает его как инструмент, после распространения власти на хозяйственно-экономические процессы (то есть после буржуазной революции).

Марксизм – «левое» движение, а социализм – точно нет. Социализм отрицает капитал как форму, ограничивающую развитие деятельности, но не рынок как нормальный хозяйственный механизм и средство управления обменом.

Коммунизм и сталинская практика государственного строительства

Идеология победившего большевизма была строго марксистской. В этом качестве она была священна – как средство удержания в подчинении, которое не подлежит обсуждению, и как «теория», которая не в состоянии объяснить и даже описать действительную практику хозяйственного, социального и государственного строительства. Абсурдность этого положения дел сформировала специфическую религиозную коммунистическую схоластику, известную как «научный коммунизм». Но не только.

В создавшейся ситуации кроется суть того, что называют «сталинскими репрессиями». Если Ленин как революционный практик был философским эклектиком, ему было наплевать, чем пользоваться, лишь бы добиться сиюминутных целей, то Сталин таким эклектиком быть не мог. Страна была «заряжена» на социалистическое строительство, и Сталин обязан был его обеспечивать. Однако «левые», большевики, марксисты были склонны к продолжению и углублению революции – и внутри страны, и во всемирном масштабе. Их приходилось утихомиривать и устранять.

А реальным строителям социализма нельзя было открыто формировать свою социалистическую теорию. Социализм должен был считаться промежуточным этапом на пути построения коммунизма, коим он не является и являться никак не может. Практики должны были делать свое дело, по сути, подпольно, тайно, без научной поддержки и идеологического прикрытия.

Отсюда – обширная практика секретности советского строя, видимая безосновательность наказаний. Впоследствии либеральные идеологи припишут абсурд интеллектуальной ситуации патологическим характеристикам личности одного человека. Огромная страна должна была солидаризироваться, собраться, чтобы выжить в продолжение мировой войны. В сжатые сроки всех воров не пересажаешь, их можно только перестрелять. Не говоря уже о шпионах. И одновременно необходимо ради сохранения власти насаждать религию, не имеющую отношения к делу. А новых религиозных фанатиков не подпускать к практике государственного управления и строительства. Нам еще предстоит разобраться в этом подробнее, и все же теория маньяка на троне просто смехотворна в сравнении с реальной сложностью проблемы.

Падение и будущее русского социализма

Как и обещал Маркс, то, что однажды происходит как трагедия, второй раз возвращается в виде фарса. Объявленное (и не опровергнутое потом никем) обещание Хрущева о построении коммунизма к 80-му году поставило крест на возможности и попытках рефлексии нашей национальной исторической деятельности. В качестве коммунизма мы заслуженно и закономерно получили перестройку и Горбачева. То есть свободу ничего не делать и надежду на рог изобилия «демократии», «рынка» и «общечеловеческих ценностей».

Что ж, коммунизм, как и его брат-близнец либеральный потребительский буржуазный демократизм, исходит из концепции неограниченности ресурсов, таящихся в социальном и техническом прогрессе. На деле неизбежный дефицит «неограниченности» покрывается грабежом и экологическим геноцидом «недочеловеков». Социализм как честное и открытое социальное знание исходит из явной ограниченности ресурсов.

Марксистский коммунизм, марксистская социальная философия лишены сущностного, онтологического ядра, знания об устройстве мира. Впрочем, этого ядра лишена почти вся западная философия – в этом суть кризиса западноевропейской цивилизации. Отсюда чисто марксистский, английский, натуралистический прием: заменить социальную философию философией «экономической», то есть формальным описанием активности «субъекта», которому позволено все – вплоть до его способности «обмануть» мир.

Принцип примата экономической действительности в философском мышлении, предельно ясно сформулированный марксизмом, – это способ скрыть кризис онтологии и не отвечать на основной вопрос философии, а значит, и исторической практики: что есть мир и кто мы такие? Экономизм, внедренный в западноевропейское мышление марксизмом, есть способ маскировки онтологических проблем со всеми последствиями такой интеллектуальной тактики.

Мы не смогли сохранить и развить свой социализм, поскольку не в состоянии были понять и проанализировать сделанное, ясно сформулировать цели и проблемы. Продолжение социалистического проекта (а другой исторической альтернативы нет) потребует от нас осознанного построения онтологии освоения планеты, проектирования хозяйственно-экономических механизмов солидарности как неограниченного роста населения и накопления ресурсов жизни и деятельности на ограниченной территории. Роста и накопления, не требующего ограбления мира и экспансии, за пределами любых натуралистических мальтузианских представлений, по сей день живущих в любой чисто экономической, то есть формальной и натуралистической системе взглядов на человеческую деятельность.

Наш шанс в том, что мы прошли по этому проблемному историческому пути гораздо дальше других.

Как бы ни различались «экономические модели» социализма в различных странах Латинской Америки, Западной Европы или мира англосаксонской культуры, все они – всего лишь конкурентная и дополнительная имитация социализма, основанная на обществе потребления и пропаганде социальной справедливости. Все они исповедуют марксистско-либеральный тип левой идеологии, практикуют либеральную всеобщую представительную демократию, то есть являются буржуазными обществами, основанными на стремлении к богатству и бегстве от труда. Опыта реального солидарного государства, то есть подлинного исторического социализма в отличие от нас у них нет.

Никакого социализма не построил и Китай, перешедший от чисто коммунистической практики к ее зеркальной кальке – капитализму. То же можно сказать о Вьетнаме. Куба и Северная Корея остаются коммунистическими странами, то есть чистым логическим отрицанием капитализма.

Социализм в отличие от коммунизма не противоположность капитализма, а следующая стадия развития цивилизации, как бы мы ее ни оценивали в категориях «хорошо-плохо», «нравится-не нравится», «хочу-не хочу». Альтернатива социализму одна: грабить самим или быть ограбленными.

Развитие сферы расширенного воспроизводства человека как историческая цель для России

Нам сегодня нужен социализм, ориентированный на инвестиции в сферу воспроизводства человека. Этот инвестиционный цикл должен изначально проектироваться как сверхдлинный, заведомо недоступный частному планированию, альтернативный инвестициям в товарное производство и даже инфраструктуру, которые при капиталистическом способе организации общества и экономики не способны поглощать избыточный капитал и не обеспечены ростом рынков сбыта в постколониальной глобальной экономике. Государство должно обеспечить развитие этой сферы. В этом его главная функция в преодолении цивилизационного кризиса общества, модернизированного капиталом.

Воспроизводство (в т. ч. и расширенное воспроизводство) человека, конечно же, не является естественным природным процессом. Человек рождается, формируется, воспитывается и обучается, вводится в культурно-исторические и духовные измерения системным комплексом общественных институтов и практик. Поэтому можно говорить об особой полисфере воспроизводства человека, включающей в себя сферы образования, здравоохранения, культуры, религии, семьи. От качества этой сферы зависит и качество человека, которого она производит. Само состояние сферы воспроизводства человека определяется, в свою очередь, историческим типом общественного устройства.

Демографическая проблематика вторична по отношению к состоянию данной сферы. Если плохи дела во всей сфере воспроизводства человека, то не будет и частного процесса – рождения детей. Рождаемость – системный критерий состояния сферы воспроизводства человека.

Такой системный и комплексный взгляд позволяет, например, ответить на вопрос, почему падает рождаемость в обществе потребления. Общество потребления разрушает институт семьи. В экономической парадигме потребления и обществе конкуренции дети не нужны: рождение ребенка снижает уровень потребления. Лучше делать карьеру, больше зарабатывать, ездить на все более дорогих машинах и т. п. Поэтому общество потребления не самовоспроизводится: дети никому там не нужны. Если дети становятся не более чем участниками конфликта интересов поколений, то их и не будет.

Кроме того, эксплуатация человека через потребление оказалась наиболее сильной формой эксплуатации. Именно потребительское общество изъяло женщину из семьи, переориентировало ее на участие в социально-производственных отношениях. Женщина сегодня «самореализуется» через карьеру, а не в семье. Дети перестали быть для нее приоритетом.

Вообще следует радикально отказаться от прагматического взгляда на воспроизводство человека. Сегодня этот процесс сам подчинен экономике и обслуживает ее. Как следствие, процессы воспроизводства человека конфликтуют с процессами воспроизводства деятельности, приводя, с одной стороны, к появлению «лишних» людей, не включенных в деятельность, а с другой – к кризису рождаемости, когда в одних регионах она избыточна, и дети не получают не только образования, но даже имен и пищи, а в других дефицитна и ведет к старению популяции. Существование, воспроизводство и развитие сферы расширенного воспроизводства человека должны стать не средством решения других проблем, а исторической целью существования страны. Целью, которая сама будет превращать все остальные проекты в средства и, соответственно, «оправдывать» их существование. Поскольку именно эта сфера отвечает за воспроизводство жизни, то есть не только экономического, но и до-, вне– и надэкономического факторов существования народа (нации).

Вся деятельность этой сферы имеет до-, над– и внеэкономический смысл. Более того, именно инвестиции в нее придают смысл и самой экономике как ресурсному источнику для гуманитарной сферы.

Нам необходимо организовать перетекание ресурсов из сферы потребления в сферу воспроизводства человека. Ведь если цивилизационное назначение хозяйства в том, чтобы сделать человека независимым от естественной среды обитания, от природы, то назначение экономики как управляющей деятельности по отношению к хозяйству – сделать человека независимым, освободить от хозяйственной деятельности, создав возможности для других видов деятельности. Экономизация не должна выходить за границы хозяйства и претендовать на всеобщий цивилизационный статус. Другие сферы деятельности – и в первую очередь сфера воспроизводства человека – должны использовать экономику как ресурс.

Социализм как альтернатива обществу потребления

Реорганизация сферы воспроизводства человека не может осуществляться через капиталистическую экономику, то есть расширяющиеся рынки расширяющегося потребления, которые обеспечивают самовозрастание капитала. Подчинение данной сферы этим инструментам разрушает ее. Не говоря уже о том, что сам этот тип экономики, понимаемой как рамка для любого типа деятельности, как деятельность, способная ассимилировать любую другую деятельность, а не только хозяйство, находится в состоянии общепланетарного кризиса.

Поэтому нам нужен новый социализм – как тип общества, где экономические процессы подчинены логике системного развития других сфер деятельности, космического творчества, как сказали бы греки. Нам нужен социализм как альтернатива обществу потребления и конкуренции, как системный контекст, необходимый для развития сферы воспроизводства человека.

Нам надо ответить на принципиальный вопрос: во что втягивать наше население?

Точно не надо его втягивать в расширенное потребление, как в США и Западной Европе. Мы не сможем его обеспечить. Миф о единственности общества потребления как модели, к которой нужно и возможно стремиться, должен быть развеян.

Нужно втягивать людей в деятельность и самодеятельность, а также в новые образы жизни. Нам нужно освоение и современной конкурентоспособной деятельности, и наших ресурсов. Обеспечение потребностей должно быть производной от этих процессов, а не их целью.

Современное потребительское общество целенаправленно генерируется финансовым капитализмом и идеей самодеятельности и самодостаточности капитала. Мы же считаем, что капитал – это инструмент управления деятельностью и должен быть поставлен в определенные целевые, ценностные, деятельностные рамки.

Сделать это можно только в достаточно большом масштабе реализации – цивилизационном. Поэтому наша страна претендует не на то, чтобы быть «куском», фрагментом европейской цивилизации, а на то, чтобы воспроизвести и развивать на своей планетарно соразмерной территории цивилизационное целое.

Нам нужен реальный социализм, то есть свободный от системы денег и рынка доступ к социокультурным ресурсам для каждого гражданина. Мы должны воспроизвести реальный социализм в системном альянсе с конкурентоспособной суверенной экономикой, понимая, что социализм – это система поддержания и развития на коротких отрезках времени экономически неэффективных, но ценностно приоритетных и абсолютно необходимых для воспроизводства человека институтов общества, в частности:

– культуры;

– непотребительских моделей жизнедеятельности;

– свободной активности уже, еще или временно неработающих людей;

– поисковых типов активности и самоопределения личности;

– здоровья как того, что не приносит дохода технологиям лечения болезней;

– образования как того, что не приносит дохода работодателям, эксплуатирующим профессиональную подготовку;

– увеличивающейся продолжительности нетрудовой жизни;

– счастливого детства.

Россия как центр цивилизационного развития

Есть страны с проектной культурой, проектным движением в истории. А есть те, кто живет во мраке натуралистических предрассудков о естественном течении истории. Первые используют, эксплуатируют вторых. Собственно европейская культура, учрежденная в философии идеализмом Платона, а в социальной практике христианством, изначально носит проектный, прожективный характер. Идеальное позволяет делать будущее предметом социальной и исторической практики. Так что непроектные в культурном отношении страны либо не принадлежат к кругу европейской культуры, либо забыли о своей принадлежности.

Мы всегда – с Крещения Руси до распада СССР – были проектной европейской страной. Приглашение варягов в правители, Крещение Руси, деятельность Ивана Грозного, модернизация Петра – Екатерины Великой, реформы Александра Освободителя, Столыпина, ленинско-сталинский Проект России – все это проектные акты, модернизационная основа нашей культуры.

Россия в 1917 году заимствовала не прототипы (т. е. образцы, уже реализованные проекты), как, например, Япония в 1868–1898 годах, а европейский социалистический проект и европейский коммунистический прожект. Русский проект стал проектированием без прототипов. Для сравнения: о переходе к проектированию страны без прототипов Япония объявила только сейчас, в XXI веке.

Ленин предоставил нациям право на самоопределение, чтобы освободить площадку для проекта. Тем самым он отказался строить Россию как национальное государство. Россия определялась как такое общее цивилизационное пространство, в котором хватит места для самоопределившихся наций, поставивших свои исторические цели. Он отказался от заимствования образцов и сразу взял еще не реализованные Западной Европой европейские идеи. В результате мы оказались в будущем – выиграли войны и восстановили хозяйство, на фоне объективных сверхиздержек установили достойный уровень жизни для всех и каждого. Западная Европа вынуждена была также строить элементы социализма, социальную защиту для своих граждан в рамках конкуренции с советской системой.

Единственный стратегический способ выжить (даже не выиграть) в глобальной конкуренции (глобальной мировой войне) – проектировать, и проектировать без прототипа. Любое заимствование реализованного образца в социальной организации приводит к более слабому, а чаще нежизнеспособному по сравнению с оригиналом результату. Если же заимствование удалось, построенный по образцу социальный организм будет подчинен организму-оригиналу, возникает политика «обучения» как канал реализации власти.

Проект должен сверяться не с прототипом, а с собственной исторической ситуацией, с тем, что имеем только мы, и прежде всего мы. В соответствии с логикой управления развитием нужно воспроизвести социализм, который уже был однажды нами реально построен в самой его жизнеспособной и конкурентной форме, а коммунизм превратить из прожекта, позитивной утопии в проект.

Также следует признать, что мы (русские, россияне, жители России) никогда не были традиционным обществом – как и другие европейские лидеры. Мы – проектный социум. Но в отличие от Запада мы всегда были обществом, способным ставить эксперименты не на других, а на себе. Это наш действительный исторический ресурс. По всей вероятности, мы единственные, кто может в экспериментальном режиме работать с разворачивающимся мировым кризисом.

Американский индивидуализм никогда не позволит работать в режиме социального эксперимента. Россия должна осознать себя экспериментальной площадкой, полигоном проектирования мирового будущего. Такое осознание себя позволяет признать неизбежность давления на человека, которое оказывает не что-нибудь и не кто-нибудь, а История. Именно в России люди могут обладать массовым, распространенным историческим самосознанием, не быть «навозом Истории».

Многие говорят, что Россия должна искать свое место в мире. Это полная ерунда. Россия так же, как Северная и Латинская Америки, – это протуберанец европейской эмиграции и экспансии европейской цивилизации на новые территории. Место России в мире – сама Россия. Ее миссия – создавать исторические шансы и возможности для развития европейской цивилизации в целом, открывать новые пути. Осмысленно ставить перед собой исторические цели Россия может только в цивилизационной конкуренции с Северной и Южной Америками, материнской Европой.

Вопрос об исторической привлекательности России для народов Земли в данной постановке решается просто: те, кто не готов экспериментировать над собой в историческом процессе, должны уехать, а те, кто готов и хочет, должны приехать. Языком исторического и цивилизационного эксперимента должен быть русский язык. Мы должны строить не «страну гарантий», а «страну возможностей», понимая, что это не имеет никакого отношения к англосаксонскому либерализму.

Нам важна наша цивилизационная претензия, материалом для реализации которой является весь мир. Строить Россию как страну в первую очередь для комфортного проживания – значит потерять Россию. У нас может быть проект страны только планетарного масштаба. Только так можно конкурировать с аналогичными проектами США и Китая.

Жизнь в России должна быть испытанием для современного человека и групп людей, никто не должен обещать, что она будет легкой, но она должна иметь исторический смысл, она должна быть захватывающе интересной.

Часть 2

Наша ситуация

Глава 1

Наше место в мировом распределении богатств

Мы – единственная в мире территория континентального масштаба, которая не была колонизирована. Этот факт кратко и емко сформулирован американским руководством в публичном заявлении, что несправедливо, когда столько природных богатств достается одной стране. А без них не могут создаваться все те блага, на которых держится потребительское общество, в том числе и наше.

Наш уровень потребления хотя и ниже, чем у стран G7, но он непростительно, недопустимо высок по сравнению с «внутренними» Бразилией, Индией и Китаем, не говоря уже об Африке в целом, – и это после двадцати лет падения! Свой вклад в наш уровень потребления вносит не только природная составляющая (вместе с техническим и социальным комплексом ее освоения), но и структуры воспроизводства и развития современной деятельности как таковые: наука, образование, здравоохранение, культура, наличные знания и компетентность, технологии и производства. То есть то, что, собственно, и является национальным рабочим капиталом, если отвлечься от финансовых фикций.

Практически весь этот капитал создан предшествующим государственным плановым хозяйством. Смена системных условий привела к его деградации. С целью уменьшения нашего уровня потребления этот капитал должен максимально быстро деградировать и дальше. Чему весьма будут способствовать:

– дальнейшая демократизация извне, то есть расщепление власти по национально-территориальному признаку;

– принятие так называемых «стандартов» в области образования и науки, то есть фиксация заведомо «догоняющих» целей вместо лидерских;

– свобода торговли, то есть предоставление другим государствам преимуществ в продвижении своих товаров при блокировании наших.

Прямое изъятие стратегических ресурсов и «сладких» территорий при полном непротивлении местных демократических самоуправлений после наведения у нас «демократического порядка» – завершающий этап программы колонизации территории России.

Мы сегодня – абсолютно однородная часть мирового европейски цивилизованного потребительского общества, ничем принципиально не отличающаяся от США (и других G7): набор городских коммун, «пустое» пространство между которыми «прошито» скоростным транспортом. Это глобальное потребительское общество при всем восхвалении всего «постиндустриального» в действительности никуда не ушло от дефицита потребляемых благ. Более того, организованное и управляемое капиталом, оно в принципе не может обойтись без такого дефицита, так как дефицит – основа высокой стоимости товаров. Членство в социальных сетях и компьютерные игры не могут компенсировать отсутствия личного жилья и пространства, здоровья, пищи, рекреации, полового партнера, возможностей перемещаться.

Так что жалеть нас некому и незачем, тем более желать «добра» в материальном плане. Нам все еще очень даже есть что терять. И мы, безусловно, потеряем свою долю в мировом распределении, если вместо знания о реальных механизмах этого распределения будем пользоваться утопическими иллюзиями, навязываемыми нам для интеллектуальной дезориентации. Если раньше наш уровень жизни защищала «огненная стена» иначе организованной деятельности, принципиально другое системное, более сложное устройство хозяйства, то сегодня нас защищают только государственные границы, государство как таковое.

Это обстоятельство резко поднимает уровень требований к нашему государству по сравнению с советским периодом истории России, как ни парадоксально это звучит, а вовсе не по отношению к сегодняшнему недогосударству. Если, конечно, мы не хотим добровольно раздать свое добро и пойти по миру.

Удержание и тем более повышение уровня потребления невозможно без реального включения государства в общемировую борьбу за перераспределение богатств, имеющую мало общего с приватизацией, остающейся единственным реальным политэкономическим курсом по сегодняшний день. И это не замаскировать лозунгами «модернизации экономики», придания ей «инновационного характера». Ведь все эти слова – не более чем новая формулировка тезисов об «ускорении научно-технического прогресса» (Горбачев) и «эффективности рынка» (Гайдар). И если государство нуждается в поддержке своих граждан, оно должно будет объяснить им механизмы этой мировой политики распределения без всякой политкорректности, цензуры и оглядок на «большого брата».

Финансовая сущность капитализма

Современный капитализм вырастал на плечах торговли и ссудного процента. Центр этого мира и, соответственно, место концентрации основных капиталов перемещались из Флоренции в Венецию, далее в Голландию и, наконец, в Британию и США.

Капиталы формировались во многом за счет обмана целых стран, неравноценного обмена и принуждения к кабальному договору. Вспомним хотя бы о знаменитом обмене стеклянных бус на золото, слоновую кость и рабов в Африке. Изъятие золота на американских континентах времен их покорения цивилизованными европейцами происходило еще проще: золото просто отбирали, а законных владельцев уничтожали.

К середине XVIII века Великобритания была и торговым, и колониальным мировым лидером, опережая и Испанию, и Францию. Прибыль на колониальных товарах составляла сотни, а порой и тысячи процентов. Капитал, сформированный за счет колониальных и торговых сверхприбылей, был в достаточном для инвестиций количестве к тому времени только у британцев. Фактически только они имели возможность инвестировать крупные «временно свободные» средства в промышленные разработки. Поэтому они и стали лидерами промышленной революции. Точно так же можно долго обсуждать роль либерализма в промышленной революции в США в конце XIX века, однако если бы американцам не удалось сформировать к тому времени крупные капиталы на работорговле и рабском труде, то вряд ли бы в США состоялась индустриализация.

Само промышленное производство товаров главной целью имело создание сверхприбыли через объемы сбыта – прежде всего на экспорт. И расширение рынка сбыта всегда было ахиллесовой пятой промышленной модели капитализма. Переход к промышленному производству все новых товарных групп неизбежно приводил к «кризису перепроизводства». Финансовая сущность капитализма никуда не исчезла в результате промышленной революции.

Финансовые схемы США

Оказавшись в борьбе за мировое господство перед лицом превосходящего по силе противника – СССР, Северо-Американские Соединенные Штаты вынуждены были не только выстроить собственную, альтернативную коммунизму светскую веру в демократию, но и искать вполне «посюсторонний» механизм концентрации экономических ресурсов, который мог бы противостоять экономической мощи СССР и социалистического лагеря в целом. После окончания Второй мировой войны это обстоятельство стало ключевым и определяющим для процессов мировой экономики.

Участие США во Второй мировой войне было значимо для преодоления ими Великой депрессии 1930-х и ее последствий, однако основным «лекарством» все равно выступила банальная девальвация доллара против золота. В начале этого процесса у всех граждан Соединенных Штатов отобрали все физическое золото под страхом уголовного преследования, ввели мораторий на обмен долларов в собственности нерезидентов и других государств на золото. И только после этого обозначили новую – существенно меньшую – долю золотого наполнения доллара. Известные Бреттон-Вудские соглашения фиксировали такое наполнение доллара золотом, которое давало возможность эмиссионного финансирования хозяйства США в течение десятилетий. Тем более что после войны 2/3 золотого запаса мира в физическом выражении и так было сосредоточено в США. США поддержали свои сверхприбыли также за счет плана Маршалла – финансирования послевоенного восстановления Западной Европы. Однако финансовый потенциал и золотой девальвации доллара, и кредитов под восстановление европейского хозяйства «с нуля» к началу 60-х годов был исчерпан.

Вторая американская депрессия 1967–1980 годов была преодолена Соединенными Штатами тем же способом – с помощью финансовой уловки, только с еще большим цинизмом. Когда президент Французской Республики Шарль де Голль начал требовать обмена скопившихся у Франции долларов на реальное золото, он встретил жесткое непонимание и противодействие американских властей. «Деголлевские» пароходы с наличными долларами обменяли на наличное золото – по Бреттон-Вудсу. Но другие государства получили отказ. А де Голля ждала студенческая революция 1968 года в Париже и отставка.

США ввели мораторий на обмен долларов, а затем и вовсе отказались от золотого стандарта. Эмиссионные возможности долларовой мировой финансовой системы снова резко и многократно выросли.

Однако этого хватило ненадолго. Фактически к 1973–1975 годам хозяйственно-экономическая система США окончательно проиграла СССР. Советская социалистическая система прямого управления всеми без исключения ресурсами оказалась эффективнее и конкурентоспособнее. Советская экономика обеспечила как валовые показатели в натуральном выражении, так и доступ населения к потребительским и социокультурным благам, образованию и здоровью. Сегодня это настолько общеизвестно, что повторять эти прописные истины как-то неловко.

На деле именно плановое хозяйство и централизованное управление экономикой в СССР давало более высокие возможности мобилизации крупных производственных мощностей, позволяло управлять социальными процессами. Последствия военной разрухи в СССР были практически устранены. В то же время США вынуждены были поддерживать заявленный ими опережающий рост уровня потребления – и у себя за океаном, и в Западной Европе. Немаловажно, что такая ситуация очевидного проигрыша в реальной экономической гонке сложилась после того, как СССР понес гигантские потери в ходе Второй мировой войны, а США, наоборот, на этой войне заработали.

К началу 70-х годов ХХ века ситуация стала критической, так как гонка вооружений легла непосильным бременем именно на плечи США. Политические инициативы ограничения роста вооружений исходили от американской стороны, которая уже не могла поддерживать паритетный рост мобилизационных мощностей. Америка стояла на пороге превращения экономического поражения в политическое.

Но этого не случилось, потому что высшее руководство СССР приняло решение «не валить» США, а ограничиться «разрядкой и разоружением». Советская сторона приняла это предложение американцев, посчитав его признаком слабости и уверовав, что в противостоянии двух держав произошел коренной перелом – в нашу пользу. При этом темпы роста мобилизационно ориентированных производств в СССР были сохранены, американцы же их немедленно свернули. Мы считали себя победителями. Как выяснилось позже, совершенно напрасно.

США нашли очередное – и последнее – финансовое решение для выхода из очередного кризиса. Они начали занимать. Это политэкономическое изобретение получило название «рейганомика».

Финансовая победа США над СССР

Американский ответ на собственное поражение в 1970-х не мог лежать в силовой плоскости, хотя, казалось бы, еще совсем недавно, во время Карибского кризиса 1962 года, другая модальность противоборства просто не предполагалась. В 70-е ответ США был подлинно асимметричным. Началось использование новой финансовой схемы, элементы которой, впрочем, были тщательно продуманы, подготовлены и задействованы еще ранее, сразу после войны.

Мировыми «деньгами» после войны стал доллар – в том числе и с согласия СССР и лично Сталина. Особенность новых денег, кроме того, что именно они стали мировыми, заключалась в принципиальном отказе от металлического, то есть объективного обеспечения – с согласия всех участников новой финансовой системы. Таким образом, новые деньги обеспечивались только общей верой участников системы в США, в их мировую роль и платежеспособность. Одобрили эту систему и мы. Мы тоже поверили в американский доллар.

Получение «валюты» – долларов США – от продажи нефти и газа стало одной из важнейших экономических задач нашего государства. На эти нефте-, газодоллары мы стремились купить хоть что-нибудь, обычно втридорога и через посредников. Показательна в этом отношении история покупки нами у ФРГ труб большого диаметра для наших газопроводов в Западную Европу, прежде всего, в ту же Западную Германию. США были категорически против этого контракта. Технологии и знания купить было невозможно в принципе – как, впрочем, и сейчас. Вот такой вот «рынок». Поэтому «валюта» рассматривалась сначала как важный, но лишь один из многих экономических ресурсов. Однако, включившись так или иначе в мировую финансовую систему – систему североамериканского доллара, – мы действительно объективно «подписались» и под мировой верой в превосходство США. Неудивительно, что многочисленные работники внешнеэкономических и внешнеполитических ведомств Советского Союза стали одним из передовых отрядов по переносу к нам идеологии главенства Запада и уничтожения СССР.

Чтобы получить доллары, мы продавали нефть и газ, а США просто занимали у всего мира и печатали наличность. С начала 1980-х внешний долг США растет уже не линейно, а по экспоненте. Фактически в дополнение к эмиссии запускается сверхэмиссия. Выпускаются ничем не обеспеченные наличные и безналичные доллары, государственные долговые обязательства, многочисленные дополнительные эмиссии ценных бумаг американских компаний и производных финансовых инструментов. Строится всем очевидная теперь – благодаря сегодняшнему кризису – американская долговая пирамида, обеспечивающая невиданное диспаритетное финансирование американской экономики против всего остального мира и, главное, против СССР.

При этом полученные средства направляются через механизм внутреннего кредита прежде всего в потребление (а вовсе не в опережающее развитие производства или науки), «витрину» свободного рынка и всеобщей либеральной демократии по-американски. Таким образом, решаются идеологические задачи противоборства не только с СССР, но и состязания с Западной Европой, которая тоже должна завидовать США.

Чтобы обеспечить приток со всего мира финансовых средств в пирамиду, создается общепланетарный миф об активах нового типа, о новом типе общества – постиндустриальном, которое якобы «уже строится» и которое приумножит втянутые со всего мира капиталы, обеспечит больший процент, чем оставшееся в историческом прошлом реальное и наличное индустриальное общество. Словами дело не ограничивается: проводится реальная деиндустриализация североамериканской экономики, с выносом производств в другие страны – Китай, в частности, и в Азию в целом. При этом особые отношения США с Китаем начинают выстраиваться именно тогда, когда превосходство СССР становится очевидным.

Создаются сверхдоходные мнимые активы как минимум двух типов. Во-первых, чисто финансовые – это основа любой пирамиды. Во-вторых, «активы развития», основанные на якобы «меняющих мир» изобретениях и открытиях. Ничего нового, именно этим и была реальная промышленная революция – тогда, когда она совершалась. Но теперь это в основном имитация открытий и изобретений, позволяющая «демонстрировать» якобы новый объем, качество и скорость научно-технического прогресса, который объективно, напротив, сильно замедлился во второй половине ХХ века. Эти вторые («инновационные») активы прикрывают первые (финансовые пирамиды) биржевой игры на «капитализации», на «производных инструментах», на необеспеченных кредитах под потребление.

Мир в это поверил. И мы тоже. С учетом еще более раннего признания нами доллара как актива судьба дальнейшего экономического «состязания» была очевидна. «Нереальная» экономика, располагающая неограниченным кредитом всего мира выиграет у любой реальной экономики, особенно если выигрыш фиксируется как решающее превосходство в «экономической идеологии».

Последнее очень важно, так как реальные экономические трудности, которые начал испытывать СССР непосредственно перед своим распадом (первый дефицитный бюджет вообще имел место лишь в 1989 году), никоим образом не могли быть сами по себе причиной катастрофы. Мы переживали и худшие времена – голод, разруху. Экономические трудности послужили лишь пусковым механизмом для финального крушения советской идеологии – светской веры в коммунизм-социализм и привели к краху власти, которая держалась на этой вере.

Последний удар

Экономические трудности СССР конкретного периода 1989–1991 годов (можно начать и с чуть более раннего времени) вообще имеют внешнюю искусственную природу (как с подвозом хлеба в Петроград 1917-го).

Может показаться странным, но трудно переоценить вклады в бюджет государства тех лет от продажи алкоголя и от кинопроката. Первый вклад выпал благодаря целенаправленной и совершенно бессмысленной в рамках декларированных целей антиалкогольной кампании (позже свободный рынок всей совокупностью своих факторов приведет к несравнимо большей «алкоголизации» населения, но уже без всяких доходов от нее в казну государства). Второй вклад – кинопрокат – увял как по причине общего идеологического поражения страны, так и в силу отказа государства финансировать кинопроизводство.

В то же время благодаря целенаправленным политическим усилиям США цена нефти упала до 7 долларов за баррель. Арабы получили в обмен на это доступ к внутреннему американскому рынку технологий и инвестиций. Так что окончательное «обезжиривание» СССР было точным тактическим маневром, завершившим последний этап экономического «состязания», главной целью которого было убедить нас в нашей неспособности «догнать» Америку, хотя двумя десятилетиями ранее это было сделано. Но об этом предпочитают не вспоминать.

Вместе с откачкой финансов из бюджета было произведено стремительное вымывание (сброс) сверхдешевой товарной массы за рубеж за счет ликвидации государственной монополии внешней торговли, а также открытия частной конвертации наличных и безналичных рублей. Покупать стало нечего и не на что. Потребительское общество, сложившееся в СССР, взбунтовалось: коммунизм определялся в сознании людей уже не через позитивную свободу, а через потребление и его характеристики. Идеологическая недопустимость джинсов, гамбургеров и видеомагнитофонов лишь дополняла картину.

Крах СССР стал крахом власти, фатально зависимой от деградировавшей и разложившейся светской веры. В ходе всей своей истории СССР так и оставался двойственным образованием. С одной стороны, Советский Союз фактически унаследовал и продолжил историю Российской империи, построив в том числе исторически реальное и успешное социалистическое государство. СССР стал Советской империей России. С другой стороны, эта историческая преемственность всегда в той или иной степени размывалась и затушевывалась коммунистической верой-идеологией. Советский народ сказал несомненное «да» СССР как Советской империи России на референдуме 1990 года и несомненное «нет» как коммунистической «церкви» в момент путча ГКЧП в августе 1991-го.

Идеология финансового превосходства

Идеологически Советский Союз потерпел поражение уже в 1970-х, поскольку наши представления не позволили нам понять и просчитать стратегию США. Вместо этого мы стали заимствовать идеологию противника. В комплекс советской «недопобеды» над США в 1970-х вошел не только принятый нами постулат о «мирном сосуществовании двух систем», хотя никакого мира в действительности это не принесло.

Мы подвергли критике за наши репрессии не революцию и ее механизмы, как следовало бы, а государство, антипод революции, идеологически невероятно ослабив его. Мы произвели рецепцию идеологии потребительского общества, начав разбавлять и подменять ею специфически коммунистическую религию, перейдя от трактовки коммунизма как позитивной свободы к коммунизму как неограниченному потреблению. Мы взяли курс на консервацию существующего государственного устройства и механизмов власти, прекратили политическое проектирование.

Все это мы могли себе позволить именно за счет мощной, победившей в историческом соревновании реальных экономических систем экономики СССР и социалистического лагеря. СССР победил США в экономическом соревновании – как одно индустриальное общество побеждает другое, но упустил из виду финансовую сущность капитализма и не справился с разоблачением его политэкономической пропаганды.

США приложили значительные усилия для маскировки подлинных источников своего благополучия в ХХ веке. Первым источником сверхобогащения стало минимальное участие во Второй мировой войне с одновременным заработком на военных поставках, включая и советский ленд-лиз, вторым – финансирование восстановления Западной Европы. Поэтому мы не услышим в американском изложении истории ХХ века никакой другой версии, кроме той, что именно США победили фашизм и одновременно обуздали Сталина, а все народы должны сказать им «спасибо» за мудрую политику. Иными словами, сверхприбыли США справедливы.

Но есть и более серьезная идеологическая маскировка второго и, наверное, основного источника североамериканского благополучия – эмиссионно-долговой финансовой схемы, подчинившей себе всю мировую финансовую систему.

Основой западной антисоветской пропаганды в период буржуазной революции 1985–1999 годов были безапелляционные философские утверждения прямой зависимости эффективности деятельности от форм социальной организации, ставшие официальной идеологией правящих групп – как горбачевской, так и ельцинской. В эти рамки, по существу, попадает весь набор либеральной политэкономической аргументации: о преимуществах свободной торговли и рынка, частной собственности и отказа от государственного управления экономикой, индивидуализма по сравнению с коллективизмом и коммунализмом, расслоения общества на богатых и бедных, имущественного и социального неравенства вплоть до естественного социального отбора. Все вышеперечисленное объявлялось не только необходимым, но и достаточным условием развития деятельности и общества, движущими силами истории, которые сдерживаются коммунистической властью СССР.

Это неверно. И то, что это неверно, уже довольно давно известно. Деятельность не является производной от социальной структуры. Все точно наоборот: социальные структуры «растут» на подложке деятельности. Это установил еще Маркс. «Производственные отношения» вынуждены исторически следовать за развитием «производительных сил». Советские постмарксисты показали еще в тех же 1960 – 1970-х, что деятельность, ее качество, мощность, степень развития определяются культурой, которую и нужно понимать как транслируемую сквозь историческое время совокупность норм, образцов и эталонов деятельности. Если мы хотим исторического прорыва, необходимо реформировать не формы социальной организации, а концентрировать культуру.

Это философское, то есть уже мировое, общедоступное понимание. Эксклюзивно – исторически раньше, чем все, чем кто-либо, – это понимали цари-модернизаторы: от Петра Великого до Иосифа Сталина. Чтобы обладать деятельностью, нужно обладать культурой. Социальная организация общества означает особенности и условия реализации деятельности. Из социальной организации следует лишь политика реализации. Сам исторический уровень деятельности един при единстве культуры.

Подчинив организацию деятельности социальной организации, как нас поучали западные идеологи, мы запустили механизм разрушения деятельности, ее планомерной деградации.

Советский проект – при всех претензиях к нему по части военизированного, упрощенного подхода к управлению экономикой – стратегически занимался концентрацией на нашей территории европейской культуры, добившись в принципе того же уровня цивилизационного развития деятельности, что и весь западный мир. Миф о деятельностном отставании СССР был заведомой и осознанной ложью.

Глава 2

Наша роль в управлении миром

Социализм, построенный в одной отдельно взятой стране (т. е. с опережением по отношению ко всему миру), плановое народное хозяйство с технической функцией денег, полностью контролируемой государством, неизбежно превращали нас в осажденную крепость. Участие в мировой политике сводилось в этом случае исключительно к военному противостоянию, то есть упрощалось. Конечно, военное противостояние и раньше было основной характерной чертой российской политики. Такие коллективные договоренности с участием России, как «европейский концерт» XIX века, навсегда остались в прошлом. Хозяйственный суверенитет СССР был само собой разумеющимся. По мере построения «рыночного социализма» и капитализма в странах Западной Европы и США, конвергенции социальной структуры и образа жизни городских коммун Запада и СССР проблема противостояния свелась к вопросу о количестве ресурсов, доступных для поддержания потребления. США привычно изымали ресурсы из своей зоны влияния, мы же на свою только тратились.

Текущая политическая ситуация нашего государства в принципе не нова. Россия вплоть до Первой мировой войны включительно находилась ровно в такой же ситуации. Промышленное развитие «отставало» от Англии, Франции и Германии. Развивали инфраструктуру (Транссиб, проект, позже ставший ГОЭЛРО, и прочее). При этом в состав России входили еще и Польша, и Финляндия – с их автономией и сепаратизмом, так что Российская империя по многим признакам была федерацией. И ничего, справлялись, хотя системных проблем у государства было немало. Британия правила миром в явной форме империи, но не нами. Европейские дела без нас не решались в принципе.

Так что нам необходимо восстановить преемственность государственной политики (при этом период СССР вовсе не выпадает из цепи, а как раз становится ее важным звеном, системным элементом) и мировой статус государства как империи. Это значит ставить цели по отношению к миру в целом, а не только в «региональном» масштабе.

Управление миром, какими бы завесами оно ни было прикрыто, не может осуществляться вне и без осуществления власти, то есть открытого публичного приказа и публичного добровольного подчинения. Этот элемент все равно присутствует. Конечно, США правят миром еще более скрытно, нежели их культурно-исторический хозяин Британия. Подчиненные страны уже не входят в империю формально-юридически. Это избавляет США от ответственности за них и от социальных расходов. Но без применения власти никакие теневые, в том числе финансовые механизмы перераспределения ресурсов сами по себе не будут работать. Поэтому страны, которые видят выгоду в том, чтобы быть средством, а не объектом управления миром (прежде всего ЕС), и получают соответственно более высокую долю в распределении мировых богатств, все равно находятся во власти США. США же эту власть регулярно демонстрируют. А значит, в какой-то момент эти страны должны будут принять на себя критическую массу накопившихся мировых проблем.

Мы же не сможем играть роль мирового менеджера, аналогичного США, в силу внутренних причин. Мы не только не были колонизированы, но и сами никого не колонизировали. Мы только расширялись. А наша практика распространения социализма принесла нам одни убытки с точки зрения англо-американских ценностей. Так что у нас просто нет соответствующего исторического опыта и идентичности. В глазах хозяев мира мы можем быть только объектом, никакого «среднего» уровня нам не светит.

Поэтому единственно осмысленная для нас историческая цель по отношению к миру на данном этапе состоит в разрушении сложившейся системы управления им. Это невозможно без лишения США их властного мирового статуса – как реального, так и символического. Это означает действительный пересмотр итогов Второй мировой войны: не территориальных, а политических. Практически такая ситуация будет хаосом. Но она лишь поставит других участников мировой политики в условия системной катастрофы, в которых мы живем уже 20 лет.

При этом мы должны будем решить проблему обороны нашей территории и уклонения от участия в возможной мировой войне или критической массе конфликтов, в которых США постараются утопить свои неисполнимые обязательства перед миром (не только финансовые, но и обязательства власти). Кроме того, придется задействовать весь наш антикризисный опыт, а также внутреннее понимание механизмов социализма. «Политкорректная» формулировка такой цели звучит как тезис о необходимости (неизбежности) перехода к «многополярному миру». Этот тезис, собственно, уже озвучен. Теперь мы должны реально «подталкивать» мир в этом «многополярном» направлении, а не ограничиваться заявлениями.

Управление как современная форма господства

Либерально-демократический миф с возмущением отвергает проектный подход к истории и социуму в целом, причем на различных основаниях. С либеральной точки зрения проектирование просто невозможно, так как источником истории является не мышление, не Откровение, не картина мира, не ценности, не цели, а «свободная» воля всех индивидов. Точнее, сумма, «суперпозиция» всех индивидуальных воль, изначальный хаос. С другой стороны, согласно либеральной идеологии, проектирование, точнее, его попытки, безнравственны, так как являются подавлением этих индивидуальных воль, превращением многообразия их направленности в единый вектор. То есть проектирование принципиально «тоталитарно».

Оставим в стороне философскую критику либерализма, заключающуюся в том, что фактические, наличные, материальные индивиды продуцируют в качестве своей «воли» именно те самые отвергаемые либерализмом исторически сложившиеся и культурно (нормативно) фиксированные ценности, картины мира, системные обстоятельства мышления и деятельности, которым эти индивиды подчинены. Оставим также в стороне то очевидное практическое обстоятельство, что в самой основе реального функционирования либерально-демократических институтов всегда лежит не «сумма» воль, а реальный общий, то есть прежде всего одинаковый интерес членов сообщества, ничуть не менее «тоталитарный» по своей природе консенсус, подчиняющий себе объединяющихся индивидов. Обратим внимание на то, что главные исторические носители либерального мифа на сегодня – США (или как более точно называл их Сталин – САСШ) сами придерживаются жесткого проектного подхода в отношении не только собственной, но и мировой истории.

Собственно, такой подход вовсе не является позднейшим изобретением. Платоновский проект Государства имеет проекцию на планету в целом. Мысль о том, что государство и есть обитаемый человеком мир, уже содержит в себе идею завоевания внешнего, то есть еще необитаемого мира, и в конечном счете всего мира, в обоих смыслах. Так что стремление к мировому господству, понимаемое в ХХ веке как управление миром и появившееся как историческая практика вместе с войнами Александра Македонского, просто не может быть не чем иным, как проектом по отношению к истории и социуму в целом.

После Второй мировой войны идея господства над миром базируется не только на завоевании территории (расширении империи, метрополии, колонизации), но и на специфическом отношении к управлению миром. Управляющий не властвует и не правит в буквальном смысле слова. Управляющий не имеет никакой ответственности за управляемого, поскольку формально последний полностью свободен, независим. Он (управляемый) уже не колония, а «суверенное», либерально-демократическое государство, самоуправление. Институционально эта негативная свобода – то, что отказался регулировать управляющий, – оформлена как глобальный свободный рынок, который якобы никем не контролируется. Управление – следующий шаг технической модернизации власти, освобождающий ее от систематизации и контроля со стороны государства. Управляемый сам ставит перед собой те цели, которые нужны управляющему, и достигает их за собственный счет. Новая власть над миром имеет отчетливо выраженный интеллектуальный, знаковый, рефлексивный, то есть мыследеятельностный механизм.

Глава 3

Проблема нашего суверенитета

Была ли реальной угроза глобальной ядерной войны? Была – во время Карибского кризиса 1962 года. После него фактически установилась ситуация ядерного сдерживания, актуальная и по сей день.

Чем же тогда была гонка вооружений, ставшая одной из причин нашего разорения? Эффективным использованием угрозы войны, которой не будет, – при всех инцидентах и шпионской активности. При этом виновато в нашем разорении не развитие технологий, которое обеспечивал ВПК, а в первую очередь поддержание огромных (избыточных) мобилизационных мощностей в промышленности, огромной армии.

То, что мы купились, уступили в рефлексивной игре в угрозы, – следствие военного «упрощения» нашей имперской (мировой) политики. Мы защищали не столько государство Россию, сколько цивилизационную инновацию, радикальный социализм, общественный строй. Правда, военная победа в Великой Отечественной невозможна была без возвращения идей Родины-страны и Отечества-государства в корпус советской идеологии. Лозунг «За Родину, за Сталина!» (так писали) появился уже в период боев на озере Хасан в 1938 году. Это почти точная идеологическая калька русского воинского девиза «За Веру, Царя и Отечество», получившего широкое распространение во время Первой мировой.

Но государство вернулось в идеологию (и политику) все-таки в виде средства, а не в виде самостоятельной ценности. Государство служило социализму, а не социализм государству. Поэтому, когда социализм перестал быть историческим супердостижением, когда и Западная Европа, и США обзавелись социальными функциями государства и обществом потребления, мы наше государство как таковое защитить не смогли. Точнее, не захотели. Мы забыли, зачем оно нужно само по себе. А как средство сохранения мирового первенства оно стало бессмысленным.

Что защищаем и на чем стоим

Суверенитет – это содержание власти, ставшей государством. Это в первую очередь точное знание, что именно мы защищаем и от кого. Любые формальные рассуждения о суверенитете бессмысленны, как, например, ставшие популярными представления о полном и частичном суверенитете. Любая власть и государство вынуждены с кем-то считаться. Но понятие суверенитета для того и нужно, чтобы выделить сущности, ради которых и учреждаются государство и власть, которые являются исключительной сферой их господства. И одновременно основаниями самой власти и государственности, в отношении которых не может быть никакого компромисса с чьим-либо посторонним влиянием. Так что суверенитет либо есть, либо его нет. А если нет – то нет и государства.

Мы уже навязали европейской цивилизации социализм (или были первыми в общей тенденции), так что сегодня его следует рассматривать в качестве средства, а не цели. Что мы должны защищать, если хотим выжить?

Ответ на этот вопрос является, по сути, переходом к проектированию государства и страны, к деятельности (мыследеятельности), собственно и определяющей историческую судьбу в рамках борьбы за свое место в европейской цивилизации. Не осуществляя проектной работы в отношении своего государства, мы просто не имеем никаких исторических шансов. Поэтому сама эта проектная деятельность (мыследеятельность) есть первый и обязательный элемент суверенитета, на который, разумеется, наложен внешний запрет – как управленческий («стандарты»), так и собственно властный («у вас должна быть демократия»). Кстати, прекратили мы политическое проектирование государства вовсе не в 1991-м, а гораздо раньше – сразу после смерти Сталина.

Ничего проектировать мы не сможем без суверенитета в области действительной философии и образования. В мире нет другой России, и понимание наших проблем – исключительно наша забота. Нам надо набраться смелости иметь собственный исторический взгляд на мир в целом и на себя в нем. Мы за общечеловеческие (т. е. для всех рас и этносов) ценности, но в нашем цивилизационном понимании человека. Поэтому надо восстановить и продолжить все линии русской мысли, обосновывающие это понимание. А оно не является единым в сообществе европейской цивилизации.

Мы наследники платоновской линии, продолженной христианством: человек идет к Богу, который Сам сделал шаг навстречу человеку, стал человеком, умер как человек. Мы христиане, прошедшие через ересь человекобожия, через иллюзию превращения человека в Бога в ее самом радикальном варианте. И мы при этом храним эталон христианской веры, который позволяет эту ересь преодолеть и избежать нового язычества. Мы противники аристотелевской линии философской мысли, продолженной английским натурализмом-эмпиризмом, согласно которой человек – политическое животное. Мы наследники немецкой философии, понимающей человека как государственного деятеля, обустраивающего жизнь народа, и мы противники английского философского понимания человека как эгоистического индивидуума (социального атома), ограниченного другими такими же индивидуумами. Поэтому в наших ценностных представлениях человек обладает не только правами, но и обязанностями, а также сущностями, которые одновременно и то и другое. Например, совестью. Мы отдаем себе отчет в том, что каждому рожденному только предстоит стать человеком, поскольку это сущность духовная, а не материальная. Иными словами, без морально/этически/нравственного суверенитета мы никакого собственного государства не спроектируем.

Советское народное хозяйство было суверенным. Таковым же было хозяйство России в 1913 году. Сегодняшнее российское хозяйство ни в коей мере таковым не является. Хозяйственный суверенитет вовсе не предполагает полной материальной автаркии, когда все жизненно значимое производится на территории государства. Но жизненно важные циклы, вынесенные за пределы территории, полностью или частично должны быть защищены политическими гарантиями. Разумеется, у нас нет и финансового суверенитета. Экономический суверенитет предполагает как хозяйственную, так и финансовую самодостаточность и самостоятельность.

Основная угроза территориальному суверенитету для нас формируется изнутри при соответствующем управлении извне. К общему демократическому инструментарию «цветных революций» на украинско-арабский манер в нашем случае противник хочет присовокупить как можно более мощный «национально-освободительный» фактор. Против подобного покушения на целостность страны ядерное сдерживание не работает. Если «Россия для русских», то она не для татар, не для якутов, не для башкир, не говоря уже о Кавказе и всех остальных этносах. Без общеимперских целей, входящих в понятие суверенитета, сохранение целостной территории России в исторической перспективе вряд ли возможно.

Вышеописанный «объем» суверенитета предполагает политику, выходящую за контуры военной доктрины. Кроме того, суверенитет как ядро власти и государства a priori не может быть тайным. Мы не можем не знать, что защищаем, на чем стоим. Народность суверенитета не имеет ничего общего с декоративными партийными программами представительной демократии, она есть общенародное согласие, консенсус, невозможный, если сам предмет его не дано знать и обсуждать.

Контрреволюция Путина и ее ограниченность

Путинская власть в России до известной степени остановила «наступление» на страну, фактически развернув идеологию контрреволюции (по отношению к перестройке и 1991 году). В этом смысле в рамках аналогии с событиями начала ХХ века Путин и его группа – это скорее «красные», а не «белые». Хотя «белым» ценностям – от Деникина до Солженицына – новые «красные» исправно кланяются. Это одна из слабостей нынешней российской власти. Получив мандат легитимности от народа как антикризисный, а потому сугубо временный управляющий, Путин возглавил не белое (т. е. либерально-демократическое), как в феврале 1917 года, а красное (т. е. ориентированное на авторитаризм) «Временное правительство».

Впрочем, либералам оставили достаточно большое поле, отдав в их руки бизнес на всех бюджетных (и вообще государственных) возможностях. Экономика России осталась либеральной – несуверенной и непроектной.

Именно «красный цвет» путинского правительства дал ему устойчивость и время. С точки зрения наивысшей, то есть римской демократии это совершенно нормально и правильно. В период кризиса (именно кризиса, а не войны, которая велась постоянно) власть в Римской республике от двух консулов переходила к одному диктатору – до тех пор, пока положение не выправится. В нашем случае (как и в Риме) эту временность надо понимать не как краткость пребывания у власти, а как отсутствие решения проблемы воспроизводства власти и Российского государства как такового в историческом плане. Новое красное «Временное правительство» хоть и выступило «против» олигархии в лице конкретных людей, оспаривавших его власть, но сохраняет олигархический характер власти как таковой, ограничив и переключив на себя взаимодействие российской олигархии с режимом внешнего управления страной.

Хотя группа Путина и провозгласила принципы политического суверенитета России, нужно понимать, что реализация этих принципов крайне ограничена полной потерей Россией экономической независимости, восстановление которой как цель пока даже не обсуждается. Это проблема. Реальные шаги в сторону такого суверенитета могут очень скоро привести к переходу холодной войны против нас в горячую фазу, так как именно экономическая несуверенность России – главное достижение Запада в период после революции 1991 года.

Несмотря на то что «партия Путина», правящая публично, выдвигает суверенитет в качестве краеугольной политической ценности, которую не приемлет находящаяся в тени строго проамериканская «партия Семьи Ельцина», путинское правление не выработало пока никакой новой политэкономии для России, кроме политэкономии дальнейшей приватизации и олигархизации. Путинское правление само плодит своих врагов, поддерживая достигнутый компромисс с «партией Семьи». Этот компромисс-консенсус ограничивает время путинского правления.

Чтобы оно было исторически результативным, могло добиться исторически необратимых результатов в усилении России, нужно ставить цели создания государственной инвестиционной политэкономии, при которой государственные инвестиции станут политически защищены, а значит, управленчески и экономически эффективны. СССР такой политэкономией обладал. Текущие локальные попытки государственного инвестирования – Сочи, элементы инфраструктуры, заказы ВПК – разрозненны и единичны, а главное – рассматриваются властью как чисто экономические проекты без каких-либо системных политических эффектов. При этом на олигархизацию и приватизацию направляются несопоставимо большие государственные ресурсы.

Действительная постановка целей экономического суверенитета нереалистична вне проектного режима работы и проектного подхода, вне соответствующей политэкономии. В то же время нынешнее путинское «временное правительство» безотносительно к его внутренней персональной и концептуальной динамике на эту работу не подряжалось, оно руководствуется натуралистической (а значит, вульгарно материалистической) концепцией истории, считая, что естественный характер процессов в ней является первичным. Возводя естественные процессы в ранг первичных, мы просто уступаем «право первой ночи» другому субъекту исторического процесса. В этом выражается принципиальная историческая ограниченность действующего путинского «временного правительства».

Проблему воспроизводства власти и государства в России невозможно решить вне возвращения в политическую действительность проектного подхода. Ведь для того только, чтобы вырастить, подготовить и образовать новое поколение людей, нужно 25 лет целенаправленной работы государства. По всем демократическим нормам за это время пройдет 4–5 президентских сроков, президент должен смениться минимум 2–4 раза. Да и каждые выборы – это потрясение для страны в кризисе, если цели и проект государства не являются стабилизирующим фактором политики.

Преемственность государства и власти может быть основана в современном мире только на преемственности и воспроизводстве длительных проектов, а с учетом необходимого допроектирования и перепроектирования – на воспроизводстве и преемственности самой проектной работы. Современная политика и есть проектирование, распространение власти как на актуальное будущее – действительные цели, планы, проекты, программы всех участников деятельности, так и на будущее потенциальное – то, что еще не свершилось.

Западная пропаганда: запрет на мышление и историю

Добавим теперь к вышеизложенному факт внешних репрессий, табу и запретов в отношении нашей собственной общественной коммуникации, рефлексии и мышления. Реальную историческую демократию нам обсуждать нельзя, реальную историю – тоже. Именно тогда, когда мы сами себе вроде бы рефлексию и анализ не запрещаем – как было в 70-е и 80-е годы, – нам ее запрещает Запад через эффективные глобальные институты пропаганды и просто рекламы. Пропаганды и рекламы не только и не столько политической, сколько мировоззренческой, причем товарная реклама – существенная часть последней. Механизм запрета все тот же – религиозный. Наука пропаганды, взяв все лучшее у доктора Геббельса – прежде всего принцип масштабов лжи, тотальной и бескомпромиссной, – шагнула далеко вперед.

Главный миф, строящийся и одновременно эксплуатируемый этой системой рекламы и пропаганды, – миф постиндустриального общества, которому соответствует главная, исторически самая «прогрессивная» культура – культура постмодернизма. Ибо индустриальное общество произвело культуру модерна, а если точнее, наоборот, культура модерна создала индустриальное общество. На этот миф работают многие философские школы.

Наиболее существенное обстоятельство, ставшее очевидным в ходе текущего глобального кризиса, – собственно никакого постиндустриального общества не существует. Если либеральная демократия была идеологическим и институциональным противовесом реальному развитому социализму, то постиндустриализм и постмодернизм должны были выполнять (и выполняют) роль альтернативы утопическим идеям коммунизма. Ведь в постиндустриальном обществе уже решены все проблемы (и задачи) по удовлетворению всех потребностей, обеспечиваемых производством, которое «автоматично» и «невидимо». Люди должны заниматься (так и хочется сказать «производством») лишь увеличением массы и качества информации и знаний, а также свободным следованием своим наклонностям и представлениям.

Экономическая реальность, впрочем, совсем иная. Производство никуда не делось – оно просто вынесено в другие страны (например, из США в Китай) или в нем заняты эмигранты из других стран – новый пролетариат. Людям по-прежнему нужна пища, одежда, жилье, транспорт, жизненное пространство, а не только членство в социальных сетях. При этом нет никакого экспоненциального роста объема знаний и информации, если подходить к ним с содержательной стороны. Напротив, по сравнению с XIX веком и началом ХХ века в фундаментальной науке наметился застой, количество важных открытий неумолимо сокращается. Поэтому обеспечить американскую эмиссию и займы «суммой технологий» не удалось. Пришлось привлекать миф об IT-технологиях, которые якобы доводят технологическую массу до «критической», но этот «пузырек» быстро лопнул. В конечном счете привлеченные мировые ресурсы ушли вовсе не в научные и технологические инвестиции «на благо всего мира» (или хотя бы США), а в американское (и через возвратные каналы западноевропейское) потребление, необходимое для «честной конкуренции» с СССР, и количественный рост военной мощи США для «защиты» от того же СССР.

Чем ближе крах финансовой пирамиды, тем больше денег ей требуется. Показательно, что пришедшийся очень «кстати» террористический акт 11/09/2001 произошел после, а не до начала борьбы с т. н. «грязными» деньгами и введения для всех стран директив вновь созданной организации ФАТФ (1999). Теперь любая финансовая трансакция в мире происходит с ведома и разрешения властей США.

Как не существует никакого постиндустриального общества, так нет и никакой действительной культуры постмодерна, в том числе в качестве поп-культуры. В ее обличье выступает все та же пропаганда. С очевидностью это проявляется в феномене так называемого современного искусства – contemporary art в отличие от modern art. Дохлая акула в формалине «стоит» миллионы долларов (т. е. ее за эту сумму покупают), поскольку она якобы что-то означает. Символично (и не только символично, тут есть предмет для финансовой ревизии), что крупнейшие и дорогие коллекции подобного хлама приобретали именно банки. Реально это фиктивный актив в чистом виде.

А вот постмодернистское сознание в отличие от постмодернистской культуры реально существует, оно как раз явление массовое и обыденное. По сути, это продукт распада вульгарно-материалистического, натуралистического, «вещно» ориентированного сознания, считающего себя «отражением» реальности. Современный мир мышления и деятельности, его историческая реальность уже не вмещаются в такое натуралистическое «отражение» и не ухватываются им. Это натуралистическое сознание в ХХ веке «взорвалось» под натиском «отражаемого» и принципиально «неотразимого» мира мышления и деятельности и теперь разлетается миллиардами осколков, бессмысленные и бессвязные коллажи которых постмодернизм называет «текстами».

Точная метафора этого исторического события показана в фильме The Wall. Свихнувшись под давлением реальности, герой крушит вокруг себя окружающий его материальный мир, бывший миром его жизнеустройства. А потом задумчиво и бесконечно составляет из обломков фигуры и узоры. Это событие в культуре Запада еще требует своей рефлексии, хотя его предпосылка уже осмыслена в начале ХХ века – как смерть Бога у Ницше, закат Европы у Шпенглера, забвение бытия у Хайдеггера.

Постмодернистская пропаганда отрицает любое полагание существования, любую онтологизацию и метафизику, объявляя их (и любое их проявление – например, ценности) тоталитарным актом, деспотией и диктатурой, авторитаризмом, насилием и нарушением прав человека. Без онтологии не может быть и никакого проекта. Поэтому русские – как, впрочем, и любая масса, обязанная подчиняться, – не должны ни в коем случае отдавать себе отчет в исторической реальности своего существования, а значит, не должны иметь действительности своего государства. Если в отношении русских это отрицание России как таковой, то в отношении американцев или европейцев – это маскировка и отрицание действительности их государств под декором всеобщей и формальной представительной демократии.

Так или иначе в основе «запретительной» пропаганды лежит экспорт западного кризиса религиозного сознания и мышления в восточную часть европейской цивилизации.

«Крепость» как стратегия

Сегодня, как, впрочем, и весь XX век, мы находимся на положении осажденной крепости. Ничего не изменилось. Добить нас пока не удалось. Мы во многом слушаемся хозяев мира, но все еще потенциально самодостаточны. Наша крепость – это наша территория, наша инфраструктура и наше сознание, не доверяющее до конца постмодернистской пропаганде, наша культура. Сегодня нас больше защищают эти стены, нежели наша активность, деятельность.

Такое положение является стратегически проигрышным, особенно если принять во внимание неизбежную включенность России, Украины и Белоруссии в мировую (глобальную) систему хозяйства и разделения труда. При всем «богатстве выбора» нам в этой системе предложена незавидная роль: обмен сырья на импорт промышленных товаров, лекарств и продовольствия.

Далее последует требование радикально снизить цену и увеличить доступность нашего сырьевого продукта. И это будет требование, продиктованное общеевропейской цивилизационной «справедливостью». Ведь если отказаться от реальности собственной истории – чего от нас, собственно, и добиваются, – то получится, что территорию, столь богатую полезными ископаемыми и столь большую, мы занимаем «случайно». Придется освобождать – возможно, путем дробления Российской Федерации, а также и Украины на компактные «государства» под внешним управлением.

Причем в этом внешнем управлении нас ждет прибалтийско-грузинская модель подчинения США, а не модель ЕС и НАТО, созданная для подчинения Германии, Франции, Италии. Но можно очистить от нас территорию и путем «освободительной» войны – по иракской модели. Делу сильно поспособствует предательство и бунт внутри самой «крепости». Потенциально пригодны для активизации массового бунта два типа конфликтов: на национально-этнической почве и между богатыми и бедными. На Украине будут дополнительно эксплуатировать еще и комплекс неполноценности: «проевропейскую» и «пророссийскую» ориентацию территорий.

Если мы не вернемся к проектированию солидарных, справедливых обществ, обеспечиваемых цивилизационным, континентальным, а это означает имперским, а не национальным государством, наследующим историю как Российской империи, так и СССР, то особых исторических шансов на выживание у нас нет.

Самостояние

Нас действительно не подчинили, потому что мы не подчинились. Как и Соединенные Штаты Америки отказались подчиняться Британии. Однако в отличие от них нас никто не формировал – ни предшественники, такие как Рим, ни другие империи. Мы формировали и цивилизовали себя сами, начав со свободного и осознанного выбора православной веры тысячу лет назад.

С этого пути – самостоятельного выбора, цивилизационного самоопределения – нам уже не свернуть. Альтернатива – потеря своей идентичности, цивилизационная смерть. Хотим мы того или нет, но мы и дальше должны исключительно сами заниматься своим цивилизационным продвижением в истории, то есть идти гордым и независимым путем самоопределения, жить своим умом. Любая «помощь» со стороны неизбежно окажется троянским конем. К своим целям и средствам их достижения нам придется интеллектуально и культурно приходить самим, не соблазняясь пропагандой западных рецептов и «легких» путей, на основе принятия и обдумывания нами самими уже сделанного и с нами случившегося, нами продуманного, понятого и непонятого, то есть рефлексивно и исторически. Понимания этого нам в нашей истории часто не хватает.

О единстве культуры

Из сказанного вытекает ответ на важный вопрос, нужна ли России модернизация.

От сторонников российской самобытности можно часто услышать, что западное воздействие губительно для России, что нужно изолироваться от него, что Россия может жить только как крепость. Это неверно. Страной-крепостью по собственной воле в течение столетий была Япония до «вхождения в европейский концерт» во второй половине XIX века. Во второй половине ХХ века, особенно после падения СССР, такой крепостью вынужденно стала Куба. И что это им дало? После победы во Второй мировой войне мы жили за т. н. «железным занавесом». Ясно, что он имел в первую очередь военное значение (это значение и сегодня сохраняют визовые барьеры с Западом) и что «занавес» был воздвигнут в большей степени по инициативе западной, а не нашей стороны. Но что это нам дало? Мы не смогли – ни как элита (интеллигенция), ни как народ – разобраться интеллектуально с западной пропагандой, стать умнее ее. В результате она стала средством внешнего управления нами, властью над нами на смене поколений.

Как ветви, выросшие из одного корня, мы генетически совместимы с Западом. То есть изобретенные им «вещи деятельности» (организованности) могут жить и у нас. Равно как и наоборот. Другое дело, что функция, назначение, смысл их, а значит, и способ существования будут меняться в зависимости от целого, от системного контекста. Отдельные «орудия» заимствуют у Запада и совершенно неевропейские цивилизации: огнестрельное оружие, промышленное производство или капиталистическую эксплуатацию труда.

Запад уверен, что таким образом сами эти цивилизации «перерождаются» на западный манер. Эта самоуверенность – не более чем элемент пропаганды. В действительности Запад убежден в своем превосходстве, его позиция в отношении незападных народов откровенно расистская, что тщательно и системно скрывается.

Характерно, что сторонники отказа от обмена и коммуникации (в пределе – и от торговли) никогда не обсуждают вопрос, с какого момента, когда именно нужно «запереться». И что делать с уже заимствованными «вирусами» западной культуры: знаниями, нормами и образцами, – насколько надо вернуться назад. А это, в общем-то, невозможно, как и «родиться назад». Мышление, история не движутся вспять, они необратимы, каждый акт мышления перестраивает все мышление, каждое историческое событие перестраивает всю историю. Поняв что-то и осознав, мы уже не можем этого «забыть». Забвение, отказ от пройденного означают не возврат, а смерть, исчезновение.

Такая «славянофильская» и «евразийская» точка зрения неверна уже хотя бы потому, что все продукты европейской цивилизации принципиально универсальны – как военное применение пороха. Можно, конечно, не употреблять «из самобытности», но тогда нас (и любого другого) ждет судьба японских самураев в столкновении с ружьями. А может, надо еще что-то воспринять «до комплекта» и только потом запереться? Кто будет это определять и как?

Европейская цивилизация живет в процессах непрерывного обмена и коммуникации, в которых и распространяются все результаты ее развития. Иначе процессы ее развития предполагают такое распространение и обмен в качестве необходимых механизмов. Государства обмениваются товарами и людьми, воюют и торгуют. Культура, философия, наука имеют лишь самые общие национальные формы присвоения и являются потенциально общими для всех носителей европейской цивилизации.

Так что модернизация – это исторический процесс конкуренции за опережающее присвоение (реализацию) достижений цивилизационного развития и управление развитием, имеющий характер стратегической игры.

В ее рамках нет выбора: свою культуру необходимо мыслить как общецивилизационную, а ее, в свою очередь, как свою. Ничто, кроме мифологии, не мешает делать это критически. Так, западная русофобия никак не останавливает Запад в его интенсивном и непрерывном исследовании, осмыслении, заимствовании и даже возвеличивании нашей культуры.

В пятисотлетней истории современного русского государства не было моментов, когда бы активная модернизационная позиция государства (государя) не совпадала бы с подъемом империи и укреплением власти, а отказ от модернизации и установка на консервацию достигнутого не приводили бы к проигрышу империи в борьбе за существование и кризису самой власти и государства.

Христианство было воспринято русской цивилизацией в момент ее рождения. Следующей революцией европейской цивилизации после христианства, продолжающей европейское развитие, стало появление науки Нового времени и новой инженерии. Поэтому XVIII век стал для России периодом восприятия идей этой революции, появления русской науки и техники, на эту цель направлены были модернизации Петра Великого и Екатерины Великой. Отсюда – Ломоносов, Академия наук, Московский университет.

Ломоносов (ученик Христиана Вольфа) утвердил важнейший принцип, заключающийся в том, что наша земля может рождать «собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов». Что мы можем и должны рассматривать науку как собственное дело, а не заимствование. Что обучение на Западе никак этому не противоречит, поскольку западная наука должна рассматриваться как наша собственная, и наоборот. После революции и войн этот принцип пришлось вспоминать заново. Петр Капица (ученик Эрнеста Резерфорда) писал об этом Сталину в 1946 году и получил заинтересованный отклик именно на эту тему.

Глава 4

Вызов нам

Кто бы и как бы ни относился к революции 1991 года, падению строя и распаду СССР, главный исторический факт состоит в том, что осуществили это дело предатели, члены самой правящей элиты. Никаких «низов, которые не хотят», и «верхов, которые не могут», не было, была имитация того и другого. Был умело создан резко возросший дефицит потребления, приуроченный к нужному моменту. Члены партии власти предали и дело партии, и собственную страну и осуществили радикальную десуверенизацию собственного государства.

Чего мы можем ожидать от них, оставшихся во власти, и от призванных ими людей, внезапно разбогатевших на разделе общенародной собственности? На кого они будут работать (и работают)? Какой морали мы ждем от них? Какого государства? О ком они будут заботиться? Ведь это они выдвинули лозунг «Теперь каждый за себя». Никакой другой исторической политической позиции у «партии Семьи» нет и взяться неоткуда.

Предательство властной элиты в 1991-м – отнюдь не первое в нашей новейшей истории. Собственно, то же самое произошло в феврале 1917 года, когда генералы в сговоре с депутатами Думы и крупным капиталом уговорили, вынудили Николая II отречься от престола, после чего немедленно арестовали. Никаких насущных проблем, стоявших перед страной – окончание войны, прежде всего, – этот переворот не решил. Но он лишил страну власти и государства. Дальнейшая история показала, что такое предательство смывается только кровью – кто бы ни победил в Гражданской войне. Чем смыть нынешнее предательство?

Мясорубка ХХ века, через которую прошла Россия и в которой она трижды должна была погибнуть (в 1918-м, 1941-м и 1991-м), лишила нас гигантского слоя людей, хранящих историческую память страны в истории своих семей. Аристократия покинула нас в Гражданскую (убита, эмигрировала). Люди, просто знающие две России, полегли на полях Великой Отечественной. Носители советского проекта были деморализованы в 90-е, опустились, многие умерли, погибли. Всех, конечно, не перебили. Но значение действительного исторического знания (при дефиците памяти), являющегося нашим собственным анализом собственного исторического опыта, рефлексией (т. е. анализом собственных деятельности и мышления), в этих условиях неимоверно возрастает. Атака на нашу историю уже началась, давление будет усиливаться. Нас заставят отказаться от всех исторических оснований самоидентификации, в том числе от Победы в Великой Отечественной войне.

В войне можно победить. Отставание в науке, технике и технологиях можно преодолеть, даже стартуя в невыгодных условиях. Это убедительно показывает ХХ век в России. Необходимые потребительские блага можно обеспечить: чем сегодня айпады принципиально отличаются от джинсов 80-х? Дело, однако, в том, чтобы действительно ставить серьезные задачи, а не производить имитацию деятельности. Как любое историческое усилие, эти задачи требуют политической воли. Кто ее проявит? Кто поставит эти цели? Предатели, а также люди, поверившие, что их отцы и деды – преступники, ни ставить, ни решать подобных задач не могут и не будут. Потерянные поколения на это не способны.

Нам не обойтись без поколения, знающего правду. Если власть не воспроизводится внутри политики, нужно обращаться к более широкому контуру социокультурного воспроизводства деятельности. В этом отношении образование и культурная политика становятся для нас едва ли не высшими приоритетами государственной политики. Причем в первую очередь в отношении их суверенного содержания, а не стандартов рынка труда. Этот цикл занимает минимум двадцать лет. И все эти годы надо как-то продержаться на «аварийном» режиме власти и управления. Римская демократия в таких случаях назначала диктатора.

Как бы мы ни соблазнялись чужой заграничной жизнью со всеми ее действительными и мнимыми богатствами, мы должны понять, что, подражая поведению малознакомых людей, мы не получим ни действительных богатств, ни преимуществ, ни судьбы этих людей. За свое придется поработать, свое придется отстаивать, обыгрывать «добрых советчиков», что им понравиться никак не может. И делать нужно будет то, что мы лучше умеем, а не что предлагают. Поскольку получить чужую жизнь «взаймы» на самом деле могут только немногие предатели.

Религиозное и геополитическое противостояние

Противостояние светской веры в демократию светской вере в коммунизм, которое «как бы» завершилось, лишь внешне похоже на идеологическое противостояние «нацизм – большевизм», сопровождавшее Великую Отечественную войну. События первого года войны показывают: в глазах многих советских людей нацизм не был лишен бытового и идейного обаяния. Однако он никак не может быть поставлен в один ряд с двумя вариантами универсальной религии человекобожия – либерализмом и коммунизмом.

Если у нацизма и есть философское основание, что-то, что попало в эклектичный нацистский миф из философии жизни, то это скорее возврат в домонотеистический период философии. Жизнь как самосущее произвела человека, который точно не является ее конечной целью. Жизнь в своем космическом и историческом стремлении ведет от человека к Сверхчеловеку, который, впрочем, понимается вполне посюсторонне. Он не Бог – ни в явной, ни в скрытой форме. Философия жизни фиксирует «смерть Бога» как факт разложения европейского религиозного сознания, но не предлагает спасения в рамках новой религии «без Бога». Эти взгляды не смогли стать универсальной догматикой светской веры, предлагаемой любому человеку планеты Земля в отличие от коммунизма и либерализма.

Фашизм как таковой – без идеологии нацизма, которой он пользовался в случае гитлеровской Германии, – есть лишь доведенная до исторического предела практика укрепления власти национального государства и его противопоставления интернациональному империализму – неважно коммунистическому или либеральному. Фашизм есть национализм. Фашизм есть также утопическая идея и попытка построить империю по принципу национального государства, в этом своем имперском приложении он становится нацизмом. Нацизм есть расизм.

В этом отношении все государства континентальной Западной Европы, после Первой мировой войны утратившие исторический имперский статус, тяготели к фашистской форме организации власти, которая в том числе обещала решение конфликта труда и капитала. Именно поэтому гитлеровская Германия в той или иной форме смогла взять в свои руки в борьбе с США, СССР и Великобританией, сохранившимися империями, ресурсы всех стран континентальной Западной Европы, в том числе и «нейтральных». Именно поэтому таким легким оказалось завоевание других европейских стран или военный союз с ними. Вся континентальная Западная Европа воевала с нами как непосредственно участвуя в военном противостоянии, так и передавая Гитлеру необходимые ресурсы.

Наша война с гитлеровской Германией в первую очередь была войной многонационального русского народа Советской империи России, других народов Восточной Европы с немецким национальным государством, его народом и стоящей за ними Западной Европой, а не войной коммунистов против нацистов. Представить Великую Отечественную войну как борьбу коммунистической и нацистской идеологий стремятся, прежде всего, англосаксонские ревизионисты-историки, так как в соответствии со своими геополитическими целями США и Великобритания намеревались использовать Гитлера для уничтожения СССР – России, хотя и не собирались отдавать ему Европу и допускать создания германской империи.

Бескровная победа США над СССР, приведшая к его демонтажу и беспрецедентному разграблению за счет декапитализации реальных советских активов (для мнимой экономики США это было принципиально), дала возможность американской пирамиде (и участвующей в ней Западной Европе) продержаться еще как минимум десятилетие. Нет никаких оснований считать, что цели такого демонтажа и грабежа сняты с повестки дня и не распространяются на Российскую Федерацию, Украину и Белоруссию в их сегодняшних границах.

Целью мировой войны, начатой в 1914 году и продолжающейся попеременно то в горячей, то в холодной фазах, является окончательное решение русского вопроса и уничтожение русского исторически преемственного государства как цивилизационной, политической и географической реальности. Разумеется, лучше всего достичь этого усилиями самих русских. Поэтому окончание собственно религиозного противостояния (и краткосрочное «принятие» восточной стороной веры западных «победителей») вовсе не означает окончательной победы Запада над нами в исходном, базовом, историческом, геополитическом противостоянии. Тем более что в исторической перспективе либеральная и коммунистическая вера показали свою практическую конвергенцию и потерю антагонизма, оказавшись тождественными в догматических основаниях: человеку должна быть обеспечена полная свобода, он сам является божеством и может создавать себя сам, государство должно исчезнуть, должно быть достигнуто изобилие и полностью удовлетворены любые потребности.

На последнем рубеже

Почему не распалась Россия – Российская Федерация? Почему также не распалась пока Украина, хотя она гораздо ближе к этой грани? Почему Белоруссию устраивает диктатура? Ведь целью импорта демократизации было создание множества самовольных субъектов, конкуренция между которыми и должна была привести к окончательному демонтажу российской и украинской государственности.

Причины делятся на две группы.

С одной стороны, народ (именно народ, а не «население») сменил веру лишь условно, в рамках краха светской веры как таковой. Вера в демократию у нас имеет крайне условный, имитационный и компенсаторный характер, ее пик пройден – он, собственно, пришелся на перестройку и начало 90-х годов. Именно на осознании этого реального исторического факта строится сейчас внутренняя политика российской власти. Украине еще только предстоит осознать последствия демократизации, которая не остановилась на рубеже веков, а продолжилась революцией 2004 года, поглотившей остатки советской государственности, унаследованной от СССР и УССР.

В России власть и государство имитируют демократию с согласия народа для временной передышки в противостоянии с Западом. Однако стратегической перспективы «управляемая демократия» как институт не имеет, поскольку мы все равно подлежим «демократическому демонтажу» и никакого другого применения эти инструменты не имеют. В управляемую демократию как высшее достижение цивилизации, признаваемое Западом, не верит не только русский народ. В нее не верит и так называемая элита, новые богатые, которые не готовы передать публичные функции власти и полномочия «профессиональным политикам», которым «доверяло» бы население. Новые богатые сами лезут во власть, не полагаясь друг на друга, стремясь самостоятельно обслуживать свою долю в приватизации, лично обладать престижем власти и влияния, иметь особую защиту и реальные права. Их самая высокая социально-политическая мечта – быть «меншиковыми» при императоре. Скрывать и прятать свое богатство они не готовы и не хотят.

Наше будущее заключено в отказе от механизмов светской веры как таковых, от управляемой всеобщей демократии. Оно в возвращении к исходным принципам христианской цивилизации – и в мистическом, метафизическом плане (для этого у нас есть христианская ортодоксия), и в рациональном, онтологическом плане, в плане продолжения всех линий русской философии, всех оснований исторической жизни нашего государства, всей практики русской власти.

С другой стороны, хозяйственный и экономический разгром России в ходе революции 1985–1999 годов не смог сломать несколько единых инфраструктур, ставших материальным скелетом сохраняющегося Российского государства. Это газодобывающие и газотранспортные мощности, система электроснабжения, железные дороги, космический ядерный щит со всем, что его обеспечивает. Это также реальный исторический факт. Опять-таки ничто не гарантирует сохранения этого положения в будущем, так как противник не прекращает поиска «слабых мест» в этих инфраструктурах и цели его не изменились.

В итоге мы находимся теперь в очень тяжелом положении, напоминающем 1942 год: Москву враг не взял, но продвинулся далеко в глубь страны и угрожает жизненно важным ее «органам».

Глава 5

Наш вызов

СССР построил общество фактического равенства, навязав его в качестве образца всем остальным государствам европейской цивилизации. Мы обладаем опытом современного городского коммунализма, далеко опережающим Запад. Ничего, кроме известного нам равенства и фактического бесклассового общества, за лозунгами демократии и прав человека в позитивном плане не стоит. Именно такое общество и было построено в СССР.

От реального развитого социализма СССР западный городской коммунализм отделял себя, прежде всего, утопией изобилия. Именно эта иллюзия довольства и достатка (и «подпирающее» ее потребительское общество) стали основным нашим соблазном, подталкивающим к разрушению собственного государства. Именно этот соблазн примирял с мыслью о допустимости немногочисленных личных сверхбогатств при выполнении принципов бесклассового, эгалитарного устройства общества в целом – также построенного и на Западе, хотя и в «догоняющем» режиме.

Однако богатство народа в целом охраняется только его государством. Наше государство не могло позволить себе изобилия. Исторические причины этого очевидны и хорошо известны. Но без суверенного государства мы от неизобильного скромного достатка перейдем уже к нищете по типу Африки, Азии, Латинской Америки. Утопия изобилия должна быть разоблачена.

Светская вера как искусственная конструкция имеет короткую историческую жизнь в отличие от «естественного язычества». Идолы демократии и прав человека разделят судьбу идолов коммунизма в самом недалеком будущем. А вот реальность бесклассового эгалитарного городского коммунализма, где единственным образующим социальную структуру процессом является распределение, останется.

Светская вера представляет собой этап социального проекта, когда все имеющие власть (т. е. собственно т. н. «элита») верят в то же, во что и все остальные. И веру эту продвигают. Их программу в этот период можно охарактеризовать как честную и публичную. Далее светская вера деградирует и распадается на идеологию и утопию (Карл Мангейм, 1929), то есть на социальное знание обладающих властью, как эту власть удерживать, и на утопическую веру всех остальных, обучающую подчиняться. Программу власти на этом втором этапе можно охарактеризовать как прагматичную, опирающуюся на рекламу и пропаганду утопии. На третьем этапе массы утрачивают утопическое доверие и власть рушится. Динамику третьего этапа мы хорошо себе представляем на собственном опыте.

Идеология конца истории по Фукуяме требует прекратить всякое развитие государства. Управляемая всеобщая демократия считается окончательной формой и устройством власти. Власть по своей сути может принадлежать лишь немногим. Альтернатива – это анархия. Поэтому при всеобщей демократии люди отказываются от собственного участия во власти в пользу единиц (один к миллиону по порядку величины), которые не несут никакой ответственности за последствия своих действий ни явно, ни тайно. Вряд ли такая конструкция является исторически устойчивой. Однако ее предлагается считать окончательной.

Эгалитарное бесклассовое общество в принципе является кризисным в отношении власти. Все отработанные в истории европейской цивилизации конструкции государств как систем воспроизводства и нормировки власти опирались на сословно или классово структурированный социум. Так что проектирование государства – это не интеллектуальная блажь, а насущная историческая необходимость, стоящая перед всеми членами европейского цивилизационного сообщества. Эгалитаризм снимает всякие рамки и ограничения с конфликтов, делая их основной клеткой социальной реальности. Всеобщее равенство есть одновременно и всеобщий конфликт. Он не может быть разрешен представителями – только самими участниками. Поэтому кризис власти коснется не только нас, чему весьма будет способствовать стремительное истощение ресурсов «изобилия». И практически все реальные государства нужно будет перепроектировать.

Проектируя новое государство, придется кардинально отказаться от использования любой светской веры. В принципе каждый гражданин такого государства должен иметь действительное социальное знание, позволяющее ориентироваться в социуме и стремиться к предсказуемому социальному положению. То есть необходимо расширить «регион» социального знания далеко за пределы элиты и, соответственно, выйти за рамки такого вида действительного социального знания, как идеология. Собственно, никакой элиты – тех, кто знает нечто существенное о власти, чего не знают другие, – остаться вообще не должно. По существу, элита – это пережиток закрытых классовых и сословных обществ, остаточное явление закрытого «правящего класса». Социальная тайна должна быть изгнана из жизни государства. Власть как функция должна быть жестко отделена от всевозможных управленческих нагрузок, не подменяться и не маскироваться ими, освобождаться ими от ответственности. Управлять должен иметь возможность каждый, опираясь на ограниченную им самим ответственность, соразмерно ей получая доступ к возможностям управления. Власть же предполагает неограниченную ответственность. Поэтому властвовать смогут только те, чья ответственность не ограничена и гарантирована их собственной жизнью. Такое государство должно консолидироваться не условным единством мнения, на котором строятся все представительные демократии, а единством социального знания, общего для всех социальных статусов.

Становясь на предлагаемый путь, нам вовсе не нужно забираться в интеллектуальные дебри. Начать надо с простого: перестать слушать вранье, как бы оно ни было соблазнительно и приятно. А для этого надо перестать врать самим, забалтывать очевидные факты и думать, что можно обманывать всех сколько-нибудь продолжительное время.

Если мы хотим выжить, то нам нужно стать не только храбрыми, что мы умеем и что мы не единожды в мировой истории доказывали. Нам нужно стать умным, мыслящим народом, как сказал бы Хайдеггер. Не умом элиты, которой узурпировано право судить, что хорошо, что плохо, а общим имперским умом, который ясно видит наши собственные проблемы и возможности, врагов и союзников. Не коротким умом, ограниченным выгодой момента, а длительным, много превышающим жизнь одного поколения. Наш ум должен быть смелым. Без суверенного русского мировоззрения мы будем обречены уйти с площадки европейской цивилизации.

Проектировать новую государственность

Рефлексия, анализ собственного исторического опыта нужны не для «покаяния», а для продолжения процесса проектирования нашей государственности. Нам представляется ошибочным искать четвертую теорию общественного устройства, признавая первыми тремя коммунизм, либерализм и нацизм-фашизм (мы уже отметили выше, что нацизм-фашизм вообще не тянет на универсальную светскую веру, будучи лишь гипостазированной социальной практикой национального государства, национализмом-расизмом).

Да, если подталкивать Россию и к становлению национального государства, и к суверенитету, то мы придем к фашизму. А национальное государство Россия без суверенитета просто не будет существовать в сегодняшних географических масштабах. Коммунизм и либерализм – это не теории, а светские религиозные доктрины. В качестве таковых они действительно могут быть основами цивилизационной конструкции империй, однако между ними вовсе нет той онтологической разницы, которую им приписывают их правоверные адепты. И та и другая доктрина – это вера человекобожия, адаптированная к своей ресурсной схеме. Либерализм опирается на ограбление мира в пользу «золотого миллиарда», а коммунизм исходил из внутренних ресурсов одного, пусть и большого государства.

При философской разработке нового социума нужны другие ориентиры. Будет ли онтологическое основание нового государственного устройства опираться на веру в единого Бога? Спаситель этот Бог или нет? Может ли человек идти к Богу путем, имеющим цивилизационную размерность? Является ли материалом государственного организма сообщество политических животных, человек в его цивилизационном и эволюционном надживотном статусе или постчеловеческая субъективность, для которой человек – пройденный эволюционный этап, прошлое или другая, боковая, ветвь развития? Даже если последний вариант кажется отталкивающим, это вовсе не значит, что мы ему неосознанно не следуем.

Для проектирования новой государственности недостаточно идеологии нового типа – критической, развиваемой и нестатично-религиозной. Нужны еще собственно политические механизмы осуществления проектирования государства, принуждения к проектированию. Политическое проектирование нельзя путать с проектированием хозяйственным, экономическим, хотя последнее становится неизбежным следствием и составной частью первого.

Политическое проектирование не может не быть состязательным, конфликтным процессом, однако эта конфликтность не имеет ничего общего с конфликтностью эгоистических интересов при управляемой демократии, обслуживающей управление обществом со стороны капитала.

Сегодняшнее временное, компромиссное, олигархическое и формально демократическое правление никаким проектированием заниматься не может и не будет. Это не его историческая роль.

Никак формально не представленная в системе власти, но реально существующая партия Путина (группа власти Путина) одержала победу над точно так же формально не представленной, но абсолютно реальной партией семьи бывшего президента Ельцина, не дав последней выдвинуть Медведева на пост президента страны на второй срок. Других реальных политических партий у нас нет. Политэкономические цели правления пока не изменились – это продолжение приватизации.

Партия Путина придерживается курса на политический суверенитет (неизбежно неполноценный из-за отсутствия установки на суверенитет экономический и культурный) и социальную стабильность. Ельцинские либералы готовы вернуть в полном объеме внешнее американское управление, готовы обострять социальный конфликт и дробить страну. Однако и те и другие мыслят себя, прежде всего, крупными собственниками в глобальной (значит, пока американской) экономике. Поэтому существующее правление остается все еще нелегитимным, хотя и легальным.

Не стоит полагаться на высокий рейтинг Путина и партии власти.

Дело в том, что существующее правление не в состоянии строить и ту управляемую демократию, которую провозгласило. Ведь эта техническая демократия предполагает расположение всего крупного капитала за политической сценой. На сцену при этом выпускаются профессиональные политики с искусственной, специально сформированной биографией. Именно им должно быть адресовано избирательное доверие. Наша же имущественная элита – что путинская, что ельцинская, что «нейтральная» – сама стремится разместиться на должностях публичной власти. Она мотивирована не только недоверием друг к другу и к «слишком сложным» механизмам раздела государственных ресурсов, но хотела бы публично демонстрировать свое богатство и власть. Можно сказать, что идеалом нашей имущественной элиты является Меншиков. Такая политическая конструкция вдвойне нестабильна. Люди голосуют за богатых чиновников, потому что больше не за кого, но это не значит, что они будут их поддерживать и защищать в ситуации кризиса власти.

Подлинно легитимным – неважно, через форму управляемой демократии или без нее – станет лишь то правление, которое сможет поставить перед нашими постсоветскими странами и их союзом исторические цели выживания. Трудно представить себе подобную работу без многократного и качественного роста управленческой мощности наших государств: Российской Федерации, Украины, Белоруссии, Казахстана. Усиление этой мощности – прикладная задача политического проектирования.

Нужно трезво оценивать глубину «проникновения противника» на нашу территорию в прямом и переносном смысле. Сформировано множество прямых угроз и неотложных состояний, многие распределены во времени, и их пики еще не пройдены – например, последствия разгрома образования и появление потерянных поколений, деградации технологических инфраструктур. Так что тактика, сиюминутность действий ничуть не менее важна в нашей ситуации, нежели стратегия.

Нельзя, ссылаясь на неясность стратегии и процесс ее якобы продолжающейся «разработки», уступать шаг за шагом, одну ситуацию за другой. Любой проигранный эпизод может стать критическим и привести к потере государства. Глядя правде в глаза, надо учитывать и высокую вероятность войны, либо непосредственно против нас, либо в зоне наших жизненно важных интересов. Бой придется вести, из него нельзя уйти в отпуск. Надо наконец-то вернуться к труду из состояния бездеятельного общества.

Если мы хотим правильно пройти (т. е. использовать) текущий глобальный кризис, который характеризуют как финансовый или экономический, но мы видим в нем черты более глубокого цивилизационного и религиозного кризиса, нам равным образом нужны и тактика, и стратегия. Мы равным образом должны уметь твердой рукой вести корабль сквозь бурю в условиях некомплекта команды и многочисленных пробоин в корпусе судна и при этом знать, куда, собственно, движемся. И не надо уповать на «планы», идолы стабильности и порядка. Иметь дело приходится с постоянно меняющейся ситуацией, с игровыми «многоходовками». Адекватной формой организации в этом случае могут быть только цели, целые кортежи, комплексы и даже системы целей.

Наше преимущество: мы были в будущем

Нужно помнить о нашем главном преимуществе: мы уже прошли то минное поле, на которое только вступают (готовятся вступить) США и Западная Европа.

Утратив противника в лице СССР, они сейчас демонтируют весь аппарат «социального прогресса», который был необходим в ситуации религиозного противостояния, демонтируют социализм, поскольку финансовых средств обеспечивать социалистические институты общества вместе с аппетитами капиталистических нет возможности: глобальная долговая модель капитализма в кризисе. В то же время население этих стран как раз созрело для расширения социалистических (коммунистических) прав и свобод, прав и свобод не «от», а «для». При этом интеллектуальных инструментов для анализа реальной истории и текущей ситуации нет. Ничего, кроме тайного возвращения к марксизму, после Фукуямы «там» не появится. Нет исторического опыта, нечего рефлектировать.

И вера «сильна как никогда» – перед крушением. Демонтаж Великобритании – дело запланированного будущего, Шотландия к нему активно готовится. И демонтаж США – дело логичное, если существенно упадет жизненный уровень населения. А ничего другого быть не может, если заставить США по итогам глобального финансового кризиса платить по долгам или хотя бы для прекращения роста безнадежного долга добиться «честного» банкротства. Но даже и без банкротства само прекращение притока заимствований критично для государственной устойчивости США.

«Голос России из Москвы» должен был бы каждый день объяснять эту механику американскому населению на доходчивом английском языке в не очень длинных словах и предложениях. Пора уже нам перестать стесняться в выражениях. Нам нужна не только контрпропаганда (т. е. защита «своих» от «их» влияния), но и собственная встречная пропаганда, у нас есть все основания для ее развертывания.

Мировая буржуазная революция вступила в стадию завершения, за ней последует мировая социалистическая контрреволюция. Вопрос только в том, будет ли она сопровождаться третьей мировой, ядерной войной. Ведь государств – носителей цивилизаций и базовых религий никто пока не отменял. Сегодня границы континентов практически совпадают с границами «внутренних пространств» империй, а уже не просто колоний (в которых основной цивилизационный порядок метрополии не воспроизводится). Таковы США, ЕС, РФ+Украина+Белоруссия+Казахстан, Китай, Индия. Это сулит новые имперские войны и противостояния.

К живому мышлению и подлинной вере

Кризис западного религиозного сознания подходит к своему историческому концу. Путь был долог: раскол с ортодоксией – православием, включение в борьбу за светскую власть, идеологизация (Молот ведьм), прозелитизм и миссионерство, инквизиция и Реформация (включая появление не только немецких протестантов, но и англиканской церкви, а также выезд в Новый Свет многочисленных сект), «потеря» науки, провал цивилизационного проекта «университета» и замена его проектом «энциклопедии», появление светских религий, оформление и противостояние трех главных светских религий – коммунизма, нацизма и либерализма. Именно этот путь Фукуяма попытался назвать концом истории – победой либерализма. Однако, одолев другие светские религии, либерализм угасает и сам. Оставшись без противника, он утратил механизмы воспроизводства. Это – исторический конец западной ветви цивилизации и ее религии (предсказанный «закат Европы»).

Такая победа для светской религии (над другими светскими религиями) не может не быть пирровой. Нас ждет мир, где социальный порядок будет учреждаться без организации массовой светской веры в него. Вернется право силы. А ведь именно эта вера создавала у западного человека иллюзию его собственного участия в создании и поддержании порядка. Лишенный иллюзии, поставленный в условия внешней необходимости социальной организации, западный человек будет воспринимать эти социальные обстоятельства как насилие над его индивидуальной волей, как «тоталитаризм». И в этом смысле «тоталитаризм» неизбежен для западной ветви европейской цивилизации, какой бы ни была конкретная конструкция государства и власти.

Такой тоталитаризм сам уже стал обоснованием систем насилия, которые далеко превзойдут по мощности и жестокости «ужасы» сталинских репрессий. То, что сделали с Ираком и Югославией, что делают сейчас с Арабским Востоком, – всего лишь проба пера в новом цивилизационном жанре. Разница с нами пока в одном: столетиями Запад упражняется в насилии над другими, а мы – над самими собой. Но и Запад вот-вот выйдет к пределам внешнего насилия и вынужден будет заняться самим собой, собственной социальной структурой.

У третьей мировой войны будет новое, «человеческое» лицо, ее запрещено будет ненавидеть и осуждать. Она будет цивилизованным мероприятием Запада во имя всеобщей демократии во всем мире. Будет всеобъемлющее, «мирное», повседневное насилие, основанное на тотальном знаковом (прежде всего, финансовом, имущественном, пространственном и идентификационном) контроле над каждым индивидом. Такова плата истории за принятие идеи негативной, релятивистской, относительной свободы, равной свободы индивидов друг от друга как базовой для построения социума.

Действительная, полная, позитивная свобода, свобода «для», а не «от» возможна только в отношениях человека и Бога. Бог предоставил человеку свободу воли и никак ее не ограничил. Человек же и не может, и не должен ограничивать свободу Бога, так как Бог есть источник его, человека, существования.

После падения последней – либеральной – светской веры нужно искать не «четвертую», еще «неведомую», а быть готовым бороться за свое выживание в новом мире без социальной веры. Чем быстрее мы откажемся от попыток залатать брешь в идеологии коммунизма противостоящей ей, но также умирающей идеологией либерализма, тем больше у нас шансов для жизнеспособного самоопределения и продолжения своей истории. Мы должны вернуться от идеологии и светской веры к мышлению, причем мышлению, так или иначе включающему все население. Назовем это русским здравым смыслом или русским умом. Мы должны стать мыслящим народом.

С другой стороны, важно вернуться к основаниям христианства – действительной, а не светской веры – и начать заново осмыслять весь философский, богословский, научный, методологический потенциал европейской истории, и в особенности ее восточной ветви, Восточного Рима. Эта подлинная религиозность (цивилизованность) в рефлексивной, осознаваемой и критической форме полноты пройденного пути – то есть собственно в форме веры как таковой – возможно (и скорее всего), будет уделом немногих (так было всегда), но это вовсе не означает создания касты или сословия. Это добровольный выбор открытого для всех пути.

Восстановление статуса подлинной религии и веры будет атаковано умирающим либерализмом – будут атаковать, как сейчас атакуют ислам, навесив на нас ярлык православного фундаментализма. При этом мы должны избежать ошибки, к которой нас будут подталкивать, и пытаться подрядить церковь на задачу воспроизводства государственной власти. Это власть и государство должны обеспечивать условия свободного воспроизводства церкви и защиты веры. Сами же власть и государство должны учреждаться и воспроизводиться на базе мышления, осмысленной и принятой пройденной истории (и значит, адекватно материалу и его организованностям), а не через светские религии – идеологии ХХ века.

Самое нелепое – отвергать такую власть и государство, такой социальный порядок, как насилие и тоталитаризм. Нам нужно добиться от граждан понимания (как базы и первой действительности мышления) такого государства, порядка и власти. В советском периоде истории России эта задача решена не была (во всяком случае, до конца) – иначе советский проект не был бы так оболган нашими врагами (что нормально) и поруган нами самими, пусть и с их вражеской подачи.

Интеллигенция, претендующая на «разум народа» и заменяющая у нас исторически отсутствующее общество по понятию, не выработала критического осмысления нашей истории, включая советский проект. Скорее она исполнила роль «светского клира», служителей социального культа. При этом она оказалась во власти западного кризисного религиозного сознания, находящегося «в пятой фазе» распада – в колебании между коммунизмом и либерализмом с отдельным отростком в виде нацизма. В то время как задача западной ветви европейской цивилизации, хорошо сформулированная еще Наполеоном, величайшим модернизатором Западной Европы («загнать северных варваров в их льды»), состоит вовсе не в уничтожении коммунистической веры, а в уничтожении русского государства. А якобы уничтоженная коммунистическая-социалистическая вера, которая благополучно присутствует в той же Западной Европе в виде утопических требований привыкших к социалистическим потребительским благам граждан «стран-победителей», хорошо микшируется с верой либерально-демократической. Поэтому наша интеллигенция подлежит перевоспитанию и переобучению в начальных классах европейской школы мысли в первую очередь.

Мы должны ясно понять, что наш собственный европейский цивилизационный базис более ортодоксален и одновременно в плане исторического опыта более развит, чем западный. Нужно еще ответить на вопрос (нужно, прежде всего, самим западникам, но и нам не помешает), чем потерпевший крушение Западный Рим заплатил в своей собственной истории за свой реванш и крушение Восточной Римской империи, за сдвиг ее геополитической базы «во льды». Ведь государство, существующее ради индивидуального эгоизма его членов – граждан, враждебных друг другу, – само не может иметь никакой позитивной основы и быть чем-то иным, нежели сверхиндивидом с обращенным за свои пределы сверхэгоизмом. Недостаточно лишь регулировать конфликты индивидов друг с другом. Так, идея освоения и обустройства мира превращается в идею его завоевания и ограбления. Ссудный процент и промышленная эксплуатация труда радикально усиливают возможности коллективного эгоизма такого государства.

Западный Рим в отличие от Восточного христианскую революцию мышления не принял, а пытался всячески от нее избавиться, вернувшись к принципам цивилизационного устройства дохристианского и «единого» Рима. История западноримской ветви европейской цивилизации – это история антихристианской контрреволюции. Будучи лидерской верой монотеизма, подлинное христианство – православие – способно к консенсусу с другими монотеистическими вероисповеданиями относительно устройства защищающего их всех государства.

Россия – исторический пример такого государства. Государство, защищающее православную общину, способно вместе с тем защищать общину и мусульманскую, и иудейскую. Такое государство нельзя считать аклерикальным или тем более антиклерикальным. Не будет оно и собственно православным. Государство Российской империи, защищающее православную общину и Церковь, исторически стало домом и для других религиозных общин, не создавая конфликта между ними. Это наше историческое достояние. Истинное христианство не принуждает к своей вере и не пропагандирует ее. Война с исламом может быть только католической или сектантской идеей. Общие ценности вероисповеданий Книги являются содержанием Ветхого Завета, то есть Законов, то есть Государства.

Глава 6

Наш шанс

В 2010 году США потратили на вооружение чуть менее 0,7 трлн. долларов из 1,6 трлн., которые потратил мир в целом. Это без всякого НАТО. Номер второй по военным расходам, Китай, отстает более чем в четыре раза. А ведь Китай – единственная, кроме США, страна, обладающая суверенитетом. США нарастили расходы на военные цели за период с 2001 по 2009 год более чем на 80 % – на фоне растущего неотдаваемого долга (разумеется, никто ничего отдавать не собирается).

Такой стремительный процесс вооружения свидетельствует о подготовке к мировой войне. А также о том, что концепция мирового господства уже без всякого теневого управления, финансового или идеологического, вошла в стадию реализации. Единственному сверхгосударству должны противостоять откалиброванные моноэтнические самоуправления, небольшого размера страны, заведомо неспособные противостоять его сверхмощи. Их вооружение должно быть достаточно только для конфликтов друг с другом. В «контуре управления» может на какой-то период остаться Евросоюз, фактически являющийся доминионом США, привилегированной колонией. Но и это не навсегда. Рано или поздно США заставят Старую Европу впустить всех желающих иммигрантов из Африки и Азии с целью строгого соблюдения прав человека и демократических ценностей – и с «евросоциализмом» придется распрощаться.

Те, кто не впишется в такую модель, должны стать территорией гуманитарной катастрофы. «Нормальность», цивилизационная приемлемость существования таких территорий в континентальных масштабах отрабатывается на Африке и исламском поясе. Уровень жизни американцев упадет в результате свертывания современной финансовой системы мира. Усилить давление на своих граждан и призвать их к порядку в этой ситуации можно, только если уровень жизни (потребления) всего мира упадет радикально ниже.

Существование даже современной несуверенной, но сытой по африканским меркам России в такой картине ближайшего будущего не предусмотрено. Собственно, это не новость: хорошо известная идеологема «золотого миллиарда» подразумевает вовсе не союз государств, а элиту нового мира в «штучном» выражении суммы индивидов – заботься о себе, а не о стране. Действительно, должен настать конец истории, но только не «естественный», как это представляет Фукуяма, а искусственный. История всех народов и государств с их достижениями должна быть стерта как реальность.

Наша очередь на демонтаж – сразу вслед за арабами, которые ранней весной 2011 года организованно и синхронно «устали» от своих государств. Это очень существенно. Времени у США осталось не так много. С Китаем будут разбираться уже после нас. Вложенные в вооружения средства должны дать отдачу – в этом и состоит решение долговой проблемы. Вооружения должны быть задействованы. Но американцам и в страшном сне не приснится глобальный военный конфликт, в котором они являются «стороной», а противник им хоть как-то соразмерен. Никто не хочет продолжения мировой войны ХХ века.

Так что не развалиться и сохранить свой меч – наша главная тактическая задача. При этом надо понимать, что механизмы развала – национальный сепаратизм под флагом демократизации и дальнейшая дезорганизация народного хозяйства и социокультурной сферы под флагами их дальнейшей либерализации – могут и будут подаваться в государственнической рекламной упаковке вплоть до великодержавной. Все это якобы должно будет сделать нас «современными», «богатыми», «свободными», «сильными» и «гордыми».

Если же мы выстоим, не развалимся и сумеем при этом не ввязаться в глобальный военный конфликт, то мы окажемся единственным возможным партнером очень и очень недовольных, но вполне беспомощных стран Старой Европы. Им придется согласиться на партнерство, возможно, в качестве младшего компаньона. Мировой англосаксонский капитализм всегда боялся такого сценария, но в будущем веке это становится реальностью. Ведь Евросоюз – организация экономическая, но никак не политическая, собственной политической воли и военной силы у него нет. И реорганизацию мира он вряд ли переживет.

Наша общенациональная глупость в период 1985–1999 годов если и непростительна, то хотя бы объяснима. В результате мы потеряли «оболочку», но сохранили «ядро». Теперь же отступать некуда. Позади Москва.

Нам необходимо снять запрет с политического проектирования и весь кризисный «пар» выпускать через этот процесс.

Нам нужно создать открытое сословие как институт воспроизводства государственной власти, без жалости расставшись со всеобщей демократией. Это сословие должно быть способно жизнью отвечать за неограниченную ответственность государственной власти.

Нам нужно учредить действительный межконфессиональный союз, определяющий запрос на государственную защиту веры и гуманитарную политику государства.

Нам нужно восстановить суверенитет экономики и хозяйства.

Нам нужно вернуться к проектному экономизму, отказавшись от ссудного процента и порождаемой им фиктивной стоимости.

Лишь проект страны имеет экономический смысл. Нам нужно сделать главной целевой составляющей этого проекта расширенное воспроизводство человека. Нам нужно сделать русского человека, гражданина Российской империи самым умным, здоровым, сильным, имеющим желание и смелость видеть в своей жизни смысл и свободно распоряжаться ею во имя Бога, страны, человечества, планеты.

Зоной нашей планетарной ответственности должен стать континент от Атлантики до Тихого океана, от Арктики и до Гималаев.

Глава 2

Что делать

Тимофей Сергейцев

Заголовок этой главы повторяет названия известных произведений Чернышевского, Ленина, Льва Толстого. Нам периодически приходится ставить перед собой этот вопрос, один из базовых кодов русской культуры. Но в данном случае это не вопрос, а утверждение. Мы переживаем период ясности, и надо проявить характер и волю – прежде всего, волю к истине, чтобы услышать ответ истории и понять его. Нас не пощадят. Поэтому нам придется постоять за себя, как мы уже делали не раз.

Часть 1

Необходимые рамки анализа и проектирования

Понимание как воля к истине: что происходит с нами и с миром

Россия удерживает свое континентальное пространство, его физическую реальность. Это то, в чем ее прямо обвиняют и чего ее хотят лишить под различными предлогами: людям будет лучше, безнравственно любить бездушное пространство, ресурсы нужны всей планете, много демократий лучше, чем одна деспотия (диктатура, тирания, «империя»), все народы имеют право на свои государства и т. д. и т. п.

При этом идеология глобализации объявила коллективные общности людей, например народы, экстерриториальными по существу. Поэтому государства как политическая ответственность власти за территорию должны уйти в прошлое, стать условностью. А значит, должен уйти и весь порядок, основанный на государствах как сущностях, в том числе и международное право.

Приведенный тезис – часть более общей стратегии. Коллективные общности – значит, основанные на реальном физическом общении и физическом совместном проживании людей. По отношению к коллективным общностям выработана стратегия их разрушения путем целенаправленной деградации.

Делается попытка создать и выдвинуть на передний план исторического процесса общности принципиально аколлективные и даже антиколлективные, основанные исключительно на обмене знаками в социальных сетях и информацией в сети Интернет вообще. Участники этих общностей лишены физической идентичности, они не обязаны иметь никакого культурного контекста, традиции, они вообще принципиально анонимны.

Регистрация в такой Сети уже сейчас является в «развитых странах» необходимым критерием обязательной социализации (например, при приеме на работу), а скоро станет и достаточным, единственным требованием. Все остальное Сеть узнает о вас сама. О вас как ее элементе.

Реальный физический индивид объявлен космополитом. Под флагом всеобщего «правового равенства» индивидов он необратимо освобождается от всех своих материальных признаков пола, расы, культа, рода и семьи как незначимых. Физиология и генетика также становятся областью технологического и правового произвола и, следовательно, потери ими всякого значения.

Физическое тело индивида (любая его активность) замещается суммой потребляемых товаров. Они и раньше были приложением к физическому телу, но сегодня положение диаметрально поменялось – тело есть приложение к товарам. И его вес в общей материальной «корзине» стремительно приближается к пренебрежимо малой величине.

Разумеется, «демократия», основанная на «волеизъявлении» вышеописанного сетевого сообщества, ничего общего не имеет с реальной демократией (безотносительно к гигантским внутренним различиям между греко-римской военной демократией долевого участия во власти в обмен на жизнь, буржуазной демократией, обменивающей власть на деньги, и даже современной всеобщей имитационной управляемой демократией, вынужденной все еще считаться с реальностью социальной психологии массового поведения). Тут предполагается, что сознание должно быть полностью оторвано от человека, полностью деиндивидуализировано. Как раз именно сознание допускает такую операцию. И поэтому оно станет полностью «общественным», массовым, стопроцентно программируемым.

Это также означает конец мышления как всеобщего достояния, конец интеллекта, поскольку мышление как раз невозможно оторвать от человеческого тела. Мышление – это воплощение идеального, и не «в голове», а во всем человеческом теле, во всей его активности. Мышление есть замыкание всех знаковых конструкций обратно на актуальное тело человека, материализация идеального в знак и далее – в вещь. Мышление и есть труд, мельчайшая детализация человеческих движений, биологически человеку не присущая. Мышление коллективно в смысле деятельности реальных человеческих коллективных общностей. Истина воплощается. И в этом выражается в конечном счете воля к истине. Человек воплощает истину в себя. Новый порядок предполагает конец человека. По всем законам идеологической войны делается это под флагом борьбы как раз «за человека», путем полного обессмысливания самого этого слова и утраты им всякого значения и содержания.

Таковым будет финал исторической реализации постулата Декарта о самоочевидном субъекте как научной метафизике, научном ответе на вопрос о первичном существовании. Таким будет конец западной программы развития европейской цивилизации – или программы ее уничтожения, то есть собственно закат Европы.

Кризис государства и научной идеологии

Всякая современная идеология есть в основе научная идеология, идеология науки, вера, «обоснованная» наукой, то есть безбожный суррогат веры, необходимый власти, опирающейся на научное знание как на единственную основу своего признания (легитимности). Научная идеология объявляет монополию науки на мышление (сама наука ничего подобного не делает), заставляя философию обслуживать себя и изгоняя веру за пределы мысли, лишая веру интеллектуальных прав. Вера в рамках научно-идеологических ограничений оказывается чисто житейским предприятием, образом жизни, религией, церковью, мракобесием, идеологией власти аристократии, которая должна быть повержена. Декартовский самоочевидный субъект занимает место Бога и берется за объяснение мира, тождественное власти над ним и его созданию. Рождается светская вера человекобожия – коммунизм, а после и всеобщая демократия, активно защищаемые наукой как средства охраны уже научной власти. Кризис светской веры сегодня очевиден – и в формате коммунизма, и в формате демократии. Заставить человека считать себя Богом – значит уничтожить не Бога, а человека. Человек, не справившийся с миссией Бога, ищет оправдания в атеизме, ибо нельзя стать тем, кого нет. Но еще остается возможность быть сверхчеловеком – отсюда светская религия расизма, включая и нацизм как его упрощенную политическую технологию. Распад и разложение светских религий ведут человечество обратно в язычество, к поклонению идолам и далее в прошлое – к магическому мышлению. Но это уже не настоящие язычество и магия, а лишь их имитации, осознанно используемые для поддержания власти, которой не хватает научной идеологии и светских религий.

Государство есть защита земли, ставшей предметом приложения мышления, знания, труда, культуры, деятельности и превратившейся потому в ресурс воспроизводства человека, позволяющий ему выделиться из своего природного окружения, покинуть свою животную сущность как единственно возможную, перестать быть исключительно биологическим видом. Такая земля – уже не естественный ареал обитания, а искусственно естественная сущность – территория. Территория позволяет снять биологические ограничения на рост человеческой популяции. Это и есть признание необходимости индивида, каждого человека. Человек перестает жить стаей и даже родом, то есть общностью крови, и начинает жить местом, на котором закрепился, общностью растущей популяции. Пашня после неолитической революции становится основой его жизни. Когда промышленность и торговля впоследствии дадут возможность создать идеологическую иллюзию экстерриториальности человеческой деятельности, тот факт, что не только пашня, но теперь уже и недра держат деятельность закрепленной за территорией, по-прежнему никуда не исчезает. Так же закрепляют популяцию на земле, создают территорию становящиеся все более сложными и дорогостоящими жилье и транспортные терминалы. Они держат людей при всей иллюзии мобильности.

Усложнение территории в ходе промышленной революции, вызванной появлением научного знания (эксперимента, воспроизводимой на основании знания деятельности, воспроизводимого употребления знания) лишило власти в государстве аристократию, тех, кто власть имел от земли как пашни и военного укрепления, замка. Аристократия промышленную деятельность и употребление научного знания не освоила. Возникла новая власть – наем, продажа индивидом своей рабочей силы. Эта власть перешла к буржуазии. Она же оказалась самой сильной властью – много мощнее божественно обоснованной власти государя. Так что буржуазия получила власть вообще. Однако буржуазия не взяла на себя тяготы государственного правления. Она отказалась в отличие от аристократии быть государством. Она не собиралась защищать каждого индивида в принципе, а лишь только себя. Каждый не может стать Богом (или хотя бы приблизиться), это могут позволить себе только избранные, но, конечно, не голосованием, а самой судьбой, провидением. Это уже протестантство.

Власть, происходящая из найма, не стала публично регулируемой как власть. Она замаскирована экономическим отношением (а Маркс даже доказывал, что тут и нет ничего, кроме самого этого экономического отношения). Власть вырвалась из рамок государства, из рамок права. Ибо право и есть форма защищенного существования индивида, то есть государство как таковое. Вместо права, то есть публичного обоснования действительной власти и ее нормы, были установлены правовые декорации, имитация права. Появилась возможность противопоставлять право государству. Государство, которое объявлено противоположностью праву, – это, очевидно, уже кризисное, внутренне противоречивое государство, приговоренное к исторической смерти, переставшее быть государством, государство, уничтоженное буржуазией. Буржуазия в конечном счете отказалась считать территорию своим домом и стала рассматривать ее как средство. Это позволило вести войны не за территорию, а за власть как таковую, с разрушением территории в цивилизационных и континентальных масштабах. Так войны XIX столетия сменились войнами XX века.

При этом категория собственности, всегда остававшаяся следствием и вторичным проявлением власти, владения, была объявлена самостоятельной сущностью и (не без помощи Маркса) основой общественного порядка. Однако таковой основой была и остается власть, осознанная необходимость подчинения слову, а не силе в условиях сверхбиологической популяции, далеко выходящей за пределы стаи или рода. Власть осталась, усилилась и стала невидимой, избавившись от контроля государства.

Перед человечеством стоит задача воспроизвести государство в условиях деятельности, употребления научного знания властью. Это государство не может быть прежним, добуржуазным. Шаг развития при этом – цивилизационное освоение технологий, научного знания в его общественных эффектах. Они в своей реальности весьма далеки от обещаемого научной идеологией «рога изобилия». Не стоит забывать, что эта же самая идеология людоедски проповедует неизбежность проблемы Мальтуса – катастрофы перенаселения, массовой гибели людей вследствие экспоненциального роста численности населения в условиях ограниченных ресурсов (что неверно в отношении сверхбиологических популяций). Экономизм, внесенный Марксом в рассмотрение исторической судьбы европейской цивилизационной общности, прежде всего западной, не позволяет увидеть суть проблемы, связанной именно с властью в этих условиях, хотя и фиксирует феномен появления новой, невероятно сильной власти, фактически сверхвласти (А. Зиновьев), не помещающейся в старые государственные формы. Но Маркс называет этот феномен «эксплуатацией», «отчуждением», не обсуждая суть новой необходимости подчинения. Как бы буржуазия ни злоупотребляла властью, сама эта власть возникла и останется в будущем. И коммунизм тут ни при чем, равно как и демократия. На эту власть нужно найти государственную управу.

Зачем нужно разрушение России

Россия должна быть разрушена («Карфаген должен быть разрушен») по причинам и с целями (что есть то же самое, что и причины), ничего общего не имеющими с русофобией. Русофобия – устаревающее средство по разрушению России, вызванное к жизни переживаемым нами и всем миром незавершенным пока концом всеобщей управляемой демократии, все еще зависимой от психологической реальности. Победив русофобию, мы не отменим программы уничтожения России. Когда массовое сознание полностью заберет в себя индивидуальное и станет полностью автономным от человеческих тел, такие задачи можно будет решать методами сетевой компьютерной игры, и ненависть как мотивация станет ненужной, как и любая мотивация вообще, – ведь она не требуется участнику сетевой игры «Танки» и ей подобных. Уничтожать Россию будет «прикольно».

Уничтожение России есть, прежде всего, необходимое разрушение ее территории. Это действие, имеющее цели на физическом уровне.

Территория – генератор государства и система его воспроизводства. Пользуясь метафорой Маркса, но не сводя ее к экономической плоскости, можно сказать, что территория – это базис, а государство – надстройка. Государство – буквально существует на территории. Они образуют систему, в которой при желании можно увидеть причинно-следственные связи, направленные в обе стороны. Возможно даже, что отношения между территорией и государством – вообще основа нашего представления о связи и отношении слова и вещи, идеального и реального. Тут важно, что само это отношение фундаментально для цивилизации. Культура входит в структуру территории. Гитлер знал (немецкий анализ это показывал на уровне философии истории), что если снести все памятники, то не помогут даже книги – за одно поколение народ полностью забудет, кто он такой. Культуре нужны вещи, искусственные предметы, созданные человеком. Отрицание и разрушение базиса есть техническое условие ликвидации надстройки.

Уменьшение значения и влияния государств в мире нужно проводить через разрушение их территории. Эффективность этого показала мировая война. Но сегодня можно делать то же самое политически куда более приемлемым способом, без сопротивления и осуждения со стороны «мирового сообщества». В лабораторных масштабах это совершается сейчас на Донбассе. Можно запускать управляемую деградацию промышленности, вообще хозяйства, культуры, здоровья, образования. Именно это происходит в России, хотя в некоторых сегментах процесс остановлен. Можно, конечно, не допускать появления территории вообще. Африка является зоной политики недопущения создания территории. Но Россия уже обладает созданной ею территорией, государственный потенциал которой, включающий возможности роста сверхбиологической, цивилизационной популяции, имеет континентальное значение, огромный нереализованный запас. Им обладает именно уже созданная территория, а не просто земля. Даже будучи «просто государством», Россия не нужна, опасна для процессов глобализации власти. Россию долбили войной в течение всего XX века и завершать процесс уничтожения тоже будут войной, этой последней фазы не избежать, если ослабление государства и деградация территории станут критическими.

Крах России стал бы крупнейшим крушением континентального государства после падения Рима. Роспуск СССР ничем подобным, разумеется, не являлся. Он был лишь концом религии коммунизма и соответствующего ей политического проекта, ядром которого все равно была Россия. Континентальное государство – синоним империи. Империя – это пространство, пригодное для воспроизводства сверхбиологической популяции масштабов человечества. Империя должна выдержать исторический процесс. Рим передал эстафету Византии, а она – России. Одновременно Россия получила имперский опыт континентального правового порядка от Великого монгольского улуса. Проверку историей выдержали Китай и Иран. Великобритания не создала никакой империи. Британской империи, над которой не заходит солнце, вообще не существовало. Это только реклама. Англичане дважды – и быстро, каждый раз менее чем за 200 лет – потеряли заморские территории: сначала Северную Америку, а потом Индию. Заморскую империю, наверное, вообще нельзя создать – невозможна полноценная политическая ответственность за эти территории. Но ведь английский либерализм на экспорт по своей сущности и есть принцип отказа от цивилизационной ответственности государства-метрополии за эксплуатируемые за морем земли. Англичане никогда такой ответственности брать на себя и не собирались, их дом не там.

Являются ли США империей? Проверку историей они пока не прошли. Прошло чуть более двухсот лет с момента появления на свет Америки как государства. Штаты создали себя исключительно как технический полицейский аппарат, обслуживающий буржуазию, – точно по Фридриху Энгельсу. Эта социальная система зашла в экономический и социальный тупик уже в период Великой депрессии, через 150 лет после своего возникновения, съев все ресурсы континента. Больше, чем где-либо, марксистская социология анализа классового конфликта подошла для описания общества США, поскольку там действительно не оказалось никого, кроме буржуазии и пролетариата. Полиция диалектике их отношений в США не мешала. Экономически это псевдогосударство было спасено мировой войной на территории Европы. США утвердились на истреблении местного населения и на расизме, который остается их религией и сегодня – более глубокой, чем демократия. Они не пережили еще ни одного внешнего вторжения и ни одного фундаментального конфликта на своей территории, война Севера и Юга – мелкая неприятность по сравнению с Гражданской войной в России. Североамериканские Штаты держит вместе только общая выгода – пока она есть. США и сегодня живут перераспределением мировых ресурсов в свою пользу, прямо используя неотдаваемый долг. Научная идеология объясняет эти возможности «эффективностью рыночной экономики», то есть собственно неограниченной властью буржуазии. Однако реальная причина – в тотальном разрушении территории Старого Света в XX веке, в том числе и в первую очередь – России. Если бы не столетнее избиение России, она стала бы экономической доминантой всего евразийского континента с населением от 500 млн. или до 1 млрд. человек. Россия воспроизводится, несмотря на ее фундаментальное разрушение. США сами не воспроизводятся без всякого их разрушения. В самом страшном сне США видят самовоспроизводящегося, исторически «вечного» по сравнению с ними соперника, даже просто – альтернативу. США никогда не собирались и не собираются выплачивать долг – и так вести себя можно, только угрожая кредиторам. Россия в принципе может взять займодавцев под защиту, требуя расплатиться, так как последние находятся на «российском» континенте, в Евразии. Поэтому США должны ликвидировать Россию, чтобы не платить.

Россия заплатила за свое существование «железную цену», как говорится в популярном современном телесериале о власти. То есть жизнями, а не деньгами. Деньгами, само собой, тоже. И очень большими. За что конкретно? Россия в XX веке стала центром всей истории европейской цивилизации. Проект социалистического государства на начало прошлого столетия представлялся общеевропейским цивилизационным проектом. Это и была концепция воспроизводства государства в условиях социума, измененного научным знанием. Даже Англия имела свой вариант проекта социализма, реализованный в Новой Зеландии. Содержание проекта заключалось вовсе не в равенстве, о котором нужно было говорить, чтобы противопоставить свой вариант равенству буржуазному. Суть последнего состояла в равенстве буржуазии в правах по отношению к аристократии, что означало реальную победу над аристократией, так как буржуазия обладала, как мы уже писали выше, властью куда более сильной и невидимой, чем аристократия, – властью научного знания, которая никаким правом не учитывалась. Суть социализма как восстановления государства ради человека, индивида в постнаучном мире – в тотальной солидарности и в обязывании науки заниматься общим будущим, в стратегической предусмотрительности. Вопрос заключался в том, кто захочет и сможет это реализовать. Россия в целом захотела. А русское самодержавие нет. С буржуазией оно еще как-то смогло бы сожительствовать, как другие монархии Европы или восстановленные вместо монархий централизованные государства, компенсирующие буржуазный порядок вещей. Реализовали проект социализма взявшие власть русские марксисты. Правда, именно для обоснования своей власти им понадобилась ее научная легитимность, научная идеология, светская вера в коммунизм, по своему содержанию не только чуждая проекту социализации государства, но прямо ему враждебная. Этому противоречию мы обязаны пока непонятыми нами же самими зигзагами истории СССР, борьбой Сталина с Троцким и его последователями, своеобразной исторической реинкарнацией Троцкого в Хрущеве (продолжение мировой революции, Карибский кризис и коммунизм к 1980 году), «реинкарнацией» Сталина в Брежневе (развитие реального социализма в одной отдельно взятой стране, дальнейшая индустриализация). Эксперимент – всегда изоляция, это фундаментальный научный принцип. Россия стала экспериментальной лабораторией Старого Света, серьезно от него же изолированной. США такого прорыва нашего континента в будущее допустить не могли. Ведь влияние СССР в Западной Европе после Победы 1945 года было авторитетом не только освободителей, но и коммунистов, светской церкви и социальной практики социализма. Если учесть, что к этой сфере русского влияния относился и Китай (и мог в ней остаться), то необходимость принятия мер становилась очевидной.

Обуздать власть, освободившуюся от государства, можно. Без государства у власти проблемы с воспроизводством. Тут одной полицией не обойдешься. Это доказывает в российской истории и 25 октября 1917-го, и 31 декабря 1999-го. Это доказывает и мучительное восхождение США на все более непосильные вершины власти без обретения почвы для своего воспроизводства.

Россия вышла из идеологической самоизоляции в XXI веке. Сегодня она мыслит свободнее, чем США и Западная Европа. Россия – мультипроектный социум, обладающий потенциалом всего своего исторического опыта, включая опыт мирового цивилизационного лидерства. В этом она схожа с Китаем и Ираном. Их тоже не удается уничтожить. При этом в отличие от них Россия – базовое государство европейской цивилизации. Европейское лидерство России сегодня просто очевидно. Россия вообще по большому культурному счету и есть выжившая Европа. Сегодня европейская цивилизация спасается в России.

США – страна одного проекта, монострана, притом что этот проект близок к исчерпанию своего потенциала. США, чем бы они прагматически ни руководствовались, везде, где могут, пытаются по методу заменить исторические социумы монопроектами, моностранами. Сейчас упражняются с Украиной. Она в результате умирает и разваливается. Так что сомнений не осталось – нам предстоит снова пройти через активную фазу внешней агрессии во всех ее доступных «партнерам» вариантах. Правда, «партнеры» с нами сами еще не воевали, а Англия делала это только раз – в Крыму – и положила там весь цвет нации. В основном джентльмены действуют чужими руками. Но найти охотников воевать с нами трудно. Нужно импортировать нам революцию. Но мы это уже дважды проходили – в феврале 1917-го и в августе 1991-го.

Мы же должны ставить своей целью освобождение Европы и континента от влияния и агрессии устаревшего монопроекта. У нас сейчас есть все шансы понять, что мы делали правильно в XX веке, а что нет, что является исключительной особенностью наших экспериментальных условий, а что может и должно быть перенесено и в нашу, и в общеевропейскую практику и чему есть аналоги (и опережающие заделы) в практике китайской. В этом суть нашей евразийской позиции.

Нет никакого жидомасонского заговора. Мы имеем дело с наукой – и с судьбой Запада европейской цивилизации, который с наукой не справился. И с мировой провинцией, выселками Старого Света, которые тянут нас в историческое прошлое, тянут туда весь мир, в XIX век, пусть даже теперь все это и будет опосредовано «виртуалкой» больших данных и компьютерной сети. Россия – цель мальтузиански обоснованного геноцида, хотя все факты говорят против этого обоснования – о том, что развитая технологичная экономика имеет отрицательную демографию, люди становятся сверхдороги и государству их приходится покупать (материнский капитал). Включаются сверхбиологические механизмы регуляции численности популяции. Но геноцид и его экологическое религиозное обоснование – эти факты не считают препятствием. Российский континент должен быть превращен даже не в Латинскую Америку – в Африку. Этого, правда, никогда не будет.

Мы должны последовательно выводить Францию, Германию, Австрию, Бельгию, Италию, Чехию, Венгрию из-под власти США. Необходим пересмотр итогов Второй мировой войны в нашу пользу. Русско-немецко-французский союз должен наконец-то занять место Антанты. В интересах всей Европы, не только России, исключить раз и навсегда англосаксов – и большого джентльмена, и маленького – из европейской политики. Общеизвестно, но как-то подзабылось, что они – неевропейцы, они остров, а не континент. Только это позволит создать необходимый нам общий рынок континента. Но нужно выйти из-под власти США сначала самим – и окончательно. Для этого мы должны опереться на Африку, Азию и Латинскую Америку как альтернативы, потому что опереться на Старую Европу на первом шаге не удастся.

Часть 2

Наш план

Политическая система: развивать фактическую конституционную монархию

Как бы ни хотелось кинуться сразу «в экономику», но без исторически жизнеспособной политической системы никакой экономики не будет и быть не может. Все заберут и отберут. Вынут через «мировое разделение труда». И ссылка на «развитые страны», как «у них» все богато, а у нас одни «дураки и дороги», все меньше действует на наше население. Дело не в размерах богатства, а в способе его употребления. Мы не нищие. Мы даже еще не бедные. В этом-то и проблема с нами. У нас многое есть, все еще очень многое. И не только оружие и космос, а также великая культура – неотъемлемая часть любого богатства, пока еще и здоровье, пока еще и образование, пока еще и довольно разнообразное хозяйство, пусть и весьма урезанное британской «свободой мировой торговли». У нас нет фавел, как в Рио-де-Жанейро, нет нищеты внутреннего Китая, у нас люди не ожидают покорно смерти от голода или инфекции, лежа на улицах, как в Индии, у нас вообще не живут на улице или в домах из фанеры – у нас Север. Мы не страдаем, как Китай, Индия и Африка, от перенаселенности, имеющей биологический, додеятельностный характер. Но бедность и нищета, без которой бедности не бывает, должны у нас появиться в результате американизации, чтобы было, «как у них» (а в США бедность и нищета есть – и ого-го какая, массовая), чтобы появился экономический стимул к труду. Стимул, правда, не появится, как и перенаселение. Раньше мы просто вымрем. Наша политическая нестабильность исходит не от беднеющих, которые уже поняли, откуда ветер дует, а от элиты. Именно эта узкая прослойка сумела сверхобогатиться за счет государства путем приватизации и бизнеса на бюджете. Опасность исходит от ее клиентуры, группы сервиса, которая боится утратить свои высокие необоснованные доходы, образ жизни и саму «ценность» чувствовать себя «креативным классом», ничего при этом не создавшим, то есть очень умным классом.

Государь

Главная политическая проблема воспроизводства власти и усиления государства, стоявшая перед Россией в начале XX века, традиционно описывается как необходимость восприятия конституционного правового порядка. Сегодня эта задача наконец-то решена, причем в наиболее естественном для России варианте конституционного монархизма. В этом нет ничего эксклюзивного – французы свой пятый республиканский строй называют выборной монархией отнюдь не фигурально, а на языке политического анализа. Российская конституция прямо описывает институт президентской власти как стоящей фактически над законодательной, исполнительной и судебной. Этот институт был американским подарком Ельцину для улучшения внешней управляемости России и укрепления американской власти в России, но оказался освоен российским суверенитетом и восстанавливающимся государством. Федеральное собрание работает на принципе устойчивого государственного большинства как согласительная комиссия. Этого, в сущности, и хотел Николай II, создавая 1-ю Государственную думу. Сталин, Хрущев и Брежнев были, по существу, императорами, мало отличавшимися от своих древнеримских и российских предшественников. Так что русская традиция государственности не прерывалась и в советское время, продолжена она и сегодня. Русский государь отвечает за то, что делает, – в отличие от американского президента – и обязан посвятить этому свою жизнь, реализовать длительные исторические проекты, а не обеспечивать сиюминутный дележ общенациональной прибыли между элитными группами. Кем бы он ни был. Этот порядок нужно удерживать и развивать. Он основан на общенародной поддержке государя, как бы он ни назывался – царь, генеральный секретарь или президент. То есть этот порядок основан на народовластии. При этом все виды реальных демократических институтов, держащихся на ответственном участии реальных людей, сознание которых принадлежит им самим и которые не лишены заведомо доступа к знанию и мышлению, должны работать на прояснение, обслуживание и редактирование общественного договора, являющегося содержанием конституции и поддержкой государства. С учетом всего сказанного следовало бы вернуть в государственный оборот второй триколор (бело-желто-черный), забрав его у националистов и отдав законному владельцу.

Общественный договор

Чтобы осознанно воспроизводить и развивать нашу политическую систему, следует признать, что общественный договор начала 2000-х годов свое историческое существование закончил. Придется расформировать политэкономию либерализма, в том числе и для того, чтобы появилось пространство для экономического роста, но в первую очередь – чтобы покончить с наследием внешнего управления.

Путин, отвоевав у олигархии собственно политическую власть, экономическую власть вынужден был оставить либералам, ограничив их лишь социально ответственным сбалансированным бюджетом. Это было водяное перемирие, временное соглашение, скрепленное общей судьбой Березовского, Гусинского и Ходорковского – относительно мягкой по советским меркам и исключающей репрессии для всех остальных. При этом постепенно сформированная из экономических либералов же «партия власти» «Единая Россия» получила право ссылаться на сбалансированный социальный бюджет как на свое собственное достижение, являясь одновременно крышей всего либерального бизнеса на том же самом бюджете. Кудрин был поставлен разводящим между путинским рождающимся государством и сугубо эмигрантским «экономическим сообществом». Отождествляться с такой партией Путин, конечно, не стал. И он просто обязан был вывести из ее политического «тела» руководителей территорий, даже если номинально (и даже если социально) они оставались связанными с «ЕР».

Неисправимый политический порок «Единой России» при всем ее «весе» – вместе с сателлитами в виде «Справедливой России» и ЛДПР – состоит в том, что, будучи по риторике совершенно левой партией и только в этом качестве способной собрать контрольный электоральный пакет, она ничего не может сказать о политической природе гарантий исполнения своих обещаний, о содержании своей деятельности. Этих гарантий у нее попросту не может быть. По логике своих обещаний она должна была бы встать на позиции реального социализма, ассимилировать действительные достижения СССР в области социальной организации и прямо об этом заявить, в том числе и в названии. Но это невозможно по ее социальному происхождению и назначению, а потому запрещено и другим, и даже Миронову. Вместо этого у «Единой России» другая публичная гарантия, и она одна – сам Путин. Это было конструкцией власти в переходный период. До тех пор, пока либералы, занятые экономикой на свой манер и в свою пользу, поддерживали Путина хотя бы для вида. Но свое лицо они показали уже в 2012-м. Весь период «тандема» в 2008–2012 годах (кто в «тандеме» был «за рулем» – всем было ясно) либерально-экономическая элита готовилась привести к реальной уже проамериканской власти Медведева на его втором сроке и установить неоельцинский порядок вещей. Надежды на нечто подобное не умерли еще и сегодня.

Предстоящий либеральный мятеж – союз сверхобогатившейся либеральной элиты и ее клиентуры – все равно собирается разрушить этот неустойчивый договор и отомстить за 2012 год. Для начала будет нагнетаться истерика. Отступать им некуда – вывозимые из страны доходы сверхбогатых или затраты на импортное потребление их сервиса первоначально образовывались в рублях, так как их источником является бюджет. Если считать, что падение рубля должно быть не меньше, чем в 1998-м, и это как раз необходимое для России условие суверенизации политики и экономики вместе взятых, то на такое сокращение своих доходов «сторона» общественного договора пойти не может никак. Она не сможет поддерживать ставший привычным образ жизни и уровень валютных расходов.

С другой стороны, продолжать кормить и население, и либералов с их фантазиями о масштабной приватизации земли, «Газпрома», медицины и образования (две последние сферы уже поданы под шумок на стол) при стоимости доллара 120 рублей дальше невозможно. Надо выбирать. В общественном договоре должны поменяться не только условия, но и участники. Нужно создавать новый, гораздо более широкий класс, который будет заниматься не только потреблением, но и созданием общих благ, откажется от стремления к сверхдоходам и получит представительство в системе власти.

Новый общественный договор потребует не только реформы партийного поля с декларацией действительно левых партий, оформляющих реалистичные социальные гарантии и защищающих социалистические институты, в том числе путем их прямой легализации, и появлением реально правых партий, требующих правовых гарантий для профессий на гражданско-правовом договоре (свободных профессий) и подлинного современного предпринимательства. Он потребует активной социально-инженерной и политической работы по созданию, оформлению и развитию самой этой профессиональной и предпринимательской среды, о чем вообще пока не шла речь. Все, что говорят общественные организации, заменяющие нам справа недостающую часть партийного спектра, – это повтор абстрактной либеральной риторики 1990-х из XX века, устаревшей уже с приходом Путина. Это по форме. А по содержанию, когда слушаешь г-на Титова, то складывается стойкое представление, что речь идет вообще о XIX веке: дайте патенты, уберите налоги. Но про тогдашнее стихийное, естественно-историческое предпринимательство все объяснил уже Й. Шумпетер – оно никогда не было путем к богатству, это социальная роль пострадавших. Абсолютное большинство предпринимателей разорялось, и они были основной социальной подушкой, бравшей на себя риски экономического развития – и коммерческие, и управленческие, и собственно финансовые, и технологические. С тех пор социум это понял. Дураков нет. И экономическая деятельность стала на порядок сложнее. Если мы хотим, чтобы у нас предпринимательская деятельность в принципе была, мы ее должны организовать. Людей нужно подбирать, учить, направлять на решение конкретных задач, обеспечивать кредитами и страховками, отразить подлинные риски этой деятельности в правовой системе. В противном случае под предпринимателей по-прежнему будут рядиться приватизаторы и конкистадоры бюджета.

Сказанное не означает, что реформированное правовое поле должно бороться за власть. Ни при каких условиях не может власть принадлежать предпринимателям, честь им и хвала. Они – агенты развития. Они рискуют, отказавшись от социальных гарантий, от найма. И власть никогда им в истории и не принадлежала. Не надо путать их с владельцами сверхкрупных состояний, приобретение которых не имеет никакого отношения ни к развитию, ни к предпринимательству еще со времен Древнего Рима.

Партии в нашей политической системе в принципе не должны вести борьбу за власть, они должны обеспечивать содержание ее деятельности. Партийная дискуссия должна состоять не в выдвижении привлекательных «электоральных программ», а в поиске решения общих проблем, то есть того, что решения как раз не имеет, но требует. Оппозиция – это критика оснований и поиск альтернативных решений, а не «долой царя», да еще в пользу внешнеполитического противника.

Наконец, многопартийность (или двухпартийность) везде в мире, где это работает, – это не политтехнологическая однодневка для обналичивания электоральных дивидендов, а оформление исторически сложившихся политических сил конкретной страны. В США две партии – это Север и Юг, федералы и конфедераты. У англичан – те, кто за короля, и те, кто за парламент, плюс представители труда, появившиеся позже. В Италии – католики и фашисты против коммунистов и антифашистов. «Единая Россия» с сателлитами – это обреченный исторический наследник КПСС, суть которой «ЕР» воспроизвести не в состоянии. От китайского пути перехода мы отказались. Без исторически собственных, основанных на реально существующих наших собственных общественных течениях двух (или более) партий, принцип многопартийности работать не будет. Либо партии тут будут просто ни при чем. Каковы они, эти исторически обоснованные партии? «Красные» и «белые»? «Славянофилы» и «западники»? Возможно, и то и другое. При условии, что все они верны стране и государству.

Подчеркнем еще раз, что в любом случае нам необходимо политически признать тотальную (вертикальную и горизонтальную) солидарность, основанную на предусмотрительности в отношении будущего не менее чем на три поколения (правнуки), основой государства, т. е. политически признать социализм. Иначе народ будет тянуться за ним в Европу, справедливо считая, что он там должен быть, но где его уже нет. Это главное лекарство от украинского синдрома.

Восстанавливать хозяйственно-экономический суверенитет

Вернемся к вопросу о богатстве. Какой бы ни была интенсивность создания богатства, она неизбежно производна от уже имеющегося, сконцентрированного богатства, в чем бы оно ни заключалось – в сумме технологий, в культуре, даже в деньгах (такое богатство исторически мгновенно), в торговых и деловых связях и пр. А наличное богатство, в свою очередь, определяется накоплением, возможности которого существенно ограничены риском прямой утраты. В накоплении как в основном экономическом процессе, как в историческом содержании экономической деятельности, которая ведется ради расширения возможностей сверхбиологического воспроизводства человека, ясно видна его хозяйственная сущность. Да, современная хозяйственная деятельность управляется деньгами, организуется с помощью денег, то есть экономически, монетарно. Собственно, экономика изначально и есть денежное управление хозяйственной деятельностью, ее монетизация. Но накапливаются не деньги. Накопление есть хозяйственная (и тем самым экономическая) форма процесса создания, роста и развития территории – в том ее понимании, которое введено в первой части статьи. Накапливать богатство можно только с помощью собственных организованностей, «вещей» территории – инфраструктуры. Знания, промышленное оборудование, обученные люди, торговые отношения, сама масса товаров постоянно обновляются, могут быть тем или иным способом мобилизованы, но доступный объем такой мобильности все равно ограничен осуществленным накоплением. Если отталкиваться не от чего, экономический цикл запустить очень трудно, если не невозможно. Экономика как экономия, как сбережение и есть накопление, а не просто уменьшение каких-то актуальных расходов. Что накапливают Греция, Португалия и другие страны, обязанные сейчас экономить? Ничего. Просто они должны расплатиться по долгам. И с процентами. То есть быть источником финансовой прибыли. Из накопления они исключены.

Инфраструктура – это не запасы. Это то, что долгосрочно используется, что задействовано, включено в деятельность. Инфраструктура, таким образом, – критерий объема деятельности, как в большую, так и в меньшую сторону. Инфраструктура сама есть гарантия воспроизводства некоторого объема деятельности. В этом содержание накопления. Дома, в которых не живут, цеха, в которых не работают, дороги, по которым не ездят, поля, на которых не сеют, не жнут, – не инфраструктура. Их вообще нет (за исключением того, что можно отнести к запасу, резерву, то есть к задействованному в будущем, но запас – всегда приложение, производная, а не самостоятельная хозяйственная сущность). Это лишь разрушающиеся отходы прошлой деятельности, вычитающиеся из ресурса территории, уменьшающие ее, от них еще придется освобождаться, очищать территорию.

Чтобы накопление в финансовой форме стало возможным (а это и пенсии, и долгосрочная банковская стабильность), финансовая система страны должна быть подчинена задаче накопления ее богатства и, значит, развития ее территории, собственной инфраструктуры, воспроизводства собственной деятельности. Сделать это в рамках мировой финансовой монополии, работающей на откачку реальных ресурсов, природных и человеческих, на снижение объема деятельности подчиненной страны – а без этого ничего не откачаешь, – не получится. Поэтому придется делать свои деньги – национальные, как у Швейцарии, или региональные (вместе с другими пострадавшими). Нужно признать, что никакого рубля пока не существует, потому что его никто не создавал. А приняться за такую работу вряд ли возможно, не разобравшись с проблемой денег как управленческого инструмента, с опытом XX века. Тут следует признать, что США продвинулись в понимании современных денег дальше нас сегодняшних, потому и сумели навязать свою финансовую систему всему миру, чем воспользовались как всякий монополист – злоупотребили своим влиянием в особо крупном размере.

Итак, наша ситуация определяется тем, что мы четверть века назад (в 1989 году все предпосылки были сформированы) добровольно пошли на беспрецедентное сокращение объема собственной деятельности под лозунгами ее неэффективности, ненужности, убыточности. Ликвидировали значительную часть собственного хозяйства, ввели на своей территории английский принцип мировой свободы торговли, допустили внешнее финансовое управление, пошли на многократное обесценивание основных фондов, на декапитализацию и на разрушение собственной инфраструктуры. Все это было сделано под обещания, что, став элементом глобальной экономики, заняв «свое место» в «международном разделении труда», мы получим свою долю научно-технологического пирога, доступ к «экономическому чуду», когда из смены формы само собой рождается новое содержание, примерно так же, как жизнь самозарождалась в куче грязного белья до открытия микроорганизмов. То есть перед нами стоит «традиционная» после русского XX века проблема восстановления хозяйства. Последний удар по нашим системам жизнеобеспечения в прошлом столетии был нанесен собственными руками, как, впрочем, и в Гражданскую войну. Политэкономия и идеология этого последнего удара теперь уже достаточно ясна, но эта ясность не заменит сама по себе отсутствующих у нас сотен тысяч необходимых собственных производств, объема деятельности и инфраструктуры, их придется создавать.

При этом мировая экономическая система, руководимая США, не только не выделила (и не собиралась) нам самой возможности экономического развития в «глобальных рамках» – не предоставила доступа ни к технологиям, ни к стратегическим инвестициям, ни к рынкам (неудивительно – именно за это всегда и велись войны после начала промышленной революции), но сама вошла в глобальный кризис, который будет разрешаться за счет всего остального мира в пользу США. США будут стремиться аннулировать свой сверхдолг за счет кредиторов и зафиксировать свою долгосрочную прибыль от эксплуатации мира. Эта прибыль не от их национального капитала, и вообще не от капитала, а от контроля мирового денежного номинального обращения. Звучащие при этом в наш адрес предложения «выходить из глобального кризиса в глобальных же рамках вместе со всем миром» звучат как побуждение к самоубийству. Нам придется выходить из глобальной системы как раз из-за ее кризиса и из-за роли в нем США. Тут и повод, и причина совпадают. А выходя из кризиса, уже импортированного на нашу собственную территорию, нам нужно будет осуществлять совершенно иную деятельность, нежели та, которой занимается глобальная экономика. Не будет глобального выхода из кризиса. Из него придется выходить, прежде всего, страновым, а также и региональным – в составе региональных экономических союзов – образом. Для нас это регионы (и союзы) БРИКС и АТР. И союзы с отдельными странами Европы – если они освободятся от США. Но сделать это без собственного экономического и хозяйственного суверенитета не получится в принципе. Чтобы вступать в союзы, необходима собственная субъектность. А для экономического суверенитета обязательны свои деньги.

Нам придется добиваться финансовой автономии, требовать регионализации торговли, проводить защиту от картелей и торговой агрессии, инвестировать, а не потреблять. Нам придется разнообразить производства необходимых товаров хотя бы ради национальной безопасности, если уж не ради повышения качества и снижения цены (последнее – очевидная цель в области продовольствия и лекарств), то есть восстановить до известных пределов хозяйственную автаркию. И чтобы сделать все это, нам нужны будут не только и не столько предприниматели (хотя они – один из катализаторов экономического развития), сколько управленцы (настоящие, а не те, кто ими притворяется, получая сверхприбыли на бюджете и от приватизации), инженеры и квалифицированные рабочие.

Речь идет вовсе не об отказе от частной собственности или рыночных отношений. И то, и другое – всего лишь управленческие средства. Речь идет о восстановлении исторически сообразных целей экономической и хозяйственной деятельности.

В чем главный механизм глобального кризиса? Нам нужно дать ответ на этот вопрос, хотя у нас нет никакой экономической науки, одна только экономическая идеология. Ключ к ответу лежит в различении экономики и хозяйства.

Экономика (например по А. Зиновьеву) есть монетизация общественных отношений. То есть передача последних под управление денежного оборота. В то время как хозяйство – это сущностная деятельность, необходимая для освобождения воспроизводства человека от природных, биологических условий. Говоря словами американского экономиста Л. Ларуша, хозяйство – это «физическая экономика», которая предназначена для преодоления мальтузианских ограничений на рост человеческой популяции (когда экспонента все ускоряющегося роста численности людей якобы «сталкивается» с пределом ограниченности ресурсов – таков основной идол экологии). Разумеется, и хозяйство экономизируется, переводится под управление денег – это и есть классический капитализм. Однако в XX веке экономика шагнула далеко за пределы хозяйства. И классического капитализма. Экономизировано все, включая лунный свет. В этом, а не в классическом капиталистическом перепроизводстве сегодня причина системного экономического кризиса.

Где были сосредоточены слабые места общенародной собственности как хозяйственно-экономической основы СССР? Содержательная троцкистская критика сразу после Второй мировой войны (Тони Клифф) убедительно определяла тип нашей народно-хозяйственной системы как государственный капитализм. То есть, по сути, как максимально возможную концентрацию капитала, максимально возможный монополизм. Монополия и концентрация были главными конкурентными целями капитала в течение двух столетий – XIX и XX, и мы их достигли. К 1970-м годам экономическое соревнование СССР и США закончилось убедительной экономической победой СССР, и США взяли курс на разрядку напряженности и разоружение, так как уже не могли поддерживать темпы гонки вооружений. Однако для нас наша победа оказалась воистину пирровой. Капитализм в мире радикально изменился. Собственно, он перестал быть капитализмом, когда мы его освоили, – отличие от слаборазвитой николаевской России начала XX века.

Промышленная революция привела в прошлом столетии к взрыву товарной массы такой мощности, что золото и его металлические суррогаты утратили статус всеобщего эквивалента стоимости, товара товаров. Золото не только несъедобно, но и крайне ограничено в промышленном применении (если сравнить его уже с энергоносителями), священный статус оно также потеряло (в связи с закатом самого священного). Новые деньги появились впервые как бумажные, хотя и цеплялись при этом довольно долго за золотое (металлическое) или аналогичное обеспечение. Сегодня деньгам не нужна даже бумага. Решение проблемы кризисов перепроизводства как специфического эффекта именно экономического (денежного) управления хозяйством пошло во всем мире по пути создания систем сверхпотребления. Это создание ложного многообразия товаров, навязывание их избыточного ассортимента, резкое сокращение срока службы (в том числе за счет социальных механизмов), псевдомодернизация, псевдоупотребление, ложное накопление в вещно-товарной форме и т. д. Дополнительный (по отношению к промышленной революции) рост товарной массы за счет организации сверхпотребления окончательно вытеснил из управления товарным оборотом саму возможность использования какого-либо ключевого «товара товаров» в качестве всеобщего товарного эквивалента стоимости. Добавьте к этому в качестве еще одной сферы «навязчивый сервис», господствующий в общественной жизни – псевдоуслуги по астрономическим ценам, всевозможные страховки от того, что никогда не случится, и от ответственности, которой не должно быть, и станет ясно, что сегодня невозможны не только «золотые», но и, например, часто обсуждаемые «энергетические» деньги. Деньги окончательно освободились от остатков привнесенной в них хозяйственной сущности и стали чисто управленческим инструментом.

В области денежного обращения на настоящем этапе исторического процесса старый схоластический спор реалистов и номиналистов о том, что же существует – сами вещи (как считают реалисты) или их имена (как утверждают номиналисты), – определенно решился в пользу последних. Сущность современных денег номинальная, а не реальная. Возможно, первыми это осознали финансисты США, что и позволило им подмять под себя всю мировую экономику и злоупотребить своей ролью, став самым крупным и самым безнадежным должником в мировой финансовой истории, сконцентрировавшим в своих руках за счет этого крупнейшие мировые богатства, а также средства управления миром. Современные – то есть полностью номинальные деньги – обеспечивают номинальную (то есть возможную) связь всех участников экономики со всеми. Современные деньги (даже если вычесть из их массы все производные ценные бумаги и многочисленные финансовые фикции и инструменты и оставить только физические и электронные денежные знаки) не обеспечены не только какими-либо привилегированными товарами «обеспечения», но и вообще всей мировой товарной массой, в том числе и потенциальной, еще не произведенной. И это не досадное следствие накопления диспропорций в системе оборота, а принцип работы системы.

Эмиссия денег поддерживается как избыточная и выступает как основной инструмент управления экономическими процессами, которые сами выступают как управление многообразной – не только и уже не столько хозяйственной – деятельностью. Разумеется, в такой системе основная масса денег должна быть стерильна относительно товарной массы и не соприкасаться с последней. Это обеспечивается специальным спекулятивным оборотом финансовых инструментов, когда деньги переходят из одной формы в другую и в принципе не связаны с «реальным сектором». Это тоже часть эмиссии.

Джордж Сорос в «Алхимии финансов» честно описывает современную экономику как принципиально неравновесную систему. Такая система может работать только при глубоком и жестком управлении ею. Она не саморегулируется. Избыточная эмиссия (взамен дефицитной – золотой и вообще металлической) позволяет целенаправленно перемещать глобальные массы товаров и вообще ресурсов хозяйственной и, шире, экономической деятельности. Избыточная масса денег аккумулируется ложными товарами, в том числе ненужными услугами и сверхценами, изымается из оборота через сверхприбыли, сверхналоги и сверхрасходы, а также аннулируется путем крушения финансовых систем целых стран и глобально значимых финансовых организаций и институтов. Кипрская экспроприация счетов – просто пробный камень. Впереди нас ждет подобное же списание и европейского, и, конечно же, американского долга. Одним эмиссия позволена, другим нет. Одни должны экономить, другие, наоборот, тратить. Разумеется, в «старых» понятиях экономического и хозяйственного реализма – это грабеж. И ограбленные будут возражать – как во внутренней политике, так и во внешней. Тем важнее НАТО и собственная военная активность США.

То есть денег сверхбольше, чем товаров. Товаров сверхбольше, чем нужно. Но нужных товаров нет. И не растет инфраструктура планеты. Биологическое воспроизводство человека на мировом Юге зашкаливает. Потому что туда никто никакую науку (знания, технологии) передавать не собирается – только кульки с просроченным рисом. И нам не давали и не дадут. У нас есть только то, что мы сделали сами. «Конкорды» больше через океан не летают, остался только памятник в аэропорту Шарль-де-Голль. Пустыни остаются пустынями – и растут. Производство при этом не свернуто вопреки россказням о постиндустриальном обществе, его передали в перенаселенные страны со сверхдешевым трудом, то есть фактор труда остался, каким и был еще при жизни Маркса. Сытые, но неработающие люди «развитых» стран при этом слабоуправляемы, как и римский плебс, и им нужны кровавые игры, как и римскому плебсу. Поэтому их сознание у них приходится отбирать. В целом как-то так. Вот с чем нам предстоит иметь дело.

Конечно, справедливый и конструктивный выход из кризиса требует деэкономизации и демонетизации избыточной номинальной сферы общественных отношений, возвращения хозяйственному ядру ведущей роли в экономической деятельности, восстановления реальных целей экономики. Ведь и мировая экономика в целом, и экономики отдельных стран при всем их виртуальном номинальном нехозяйственном росте глобально не могут оторваться от реального хозяйственного ядра. Однако это вовсе не означает одного только контроля потребления или его сворачивания, нужна его комплексная и системная реорганизация. Сворачивать нужно сверхпотребление, менять социальную и территориальную структуру потребления. Возвращение экономике реального статуса и хозяйственного содержания не означает также возврата к любым металлическим и вообще реальным деньгам. Но в реальной, физической экономике номинальные деньги должны быть исключительно управленческим средством под жестким контролем, не позволяющим деньгам «проецировать» свою номинальную сущность на экономику в целом, отрывать ее от хозяйственной основы. Такие технические деньги принципиально неоднородны: наличная и безналичная валюты, валюты для расчетов физических и юридических лиц, для внутренних и внешних расчетов должны различаться. Так, кстати, и было уже в СССР.

Еще раз о главном принципе всего экономического и хозяйственного. И то и другое – формы деятельности человека, формы его сверхбиологического воспроизводства. Любое развитие, изменение неоправданно, если не встроено в контекст воспроизводства, если не является развитием воспроизводства, обеспеченным воспроизводством воспроизводства (системы последнего мы чаще называем технологиями – не приемами производства, а замкнутыми системами производства-распределения-потребления, например конвейер создавался для того, чтобы рабочий конвейера на свою зарплату мог купить сделанную на нем машину). Поэтому речь не идет о возвращении к плановой экономике СССР. Но нужно воспроизводство страновой деятельности. И без использования опыта СССР это невозможно.

Проблема СССР – не изжитая до конца и сегодня – была и остается управленческой, и заключается она в том, что населению обещали справедливую экономическую систему, обещают и сегодня. Что неверно: ни одна экономическая система не может быть справедливой как стремящаяся по своей сущности к концентрации богатства – не важно, в чьих конкретно руках. Справедливость – это задача исключительно для государства, как показал еще Платон. Социализм СССР был устройством государства, чем и должен был быть, и никак не противоречил его монопольному государственному капитализму в экономике. Дело было за малым – чтобы этот факт был признан теорией научного коммунизма. Управление экономикой и управление справедливостью нужно разделить. Но в СССР трудовое вознаграждение было системно совмещено с социальным обеспечением, что и называлось в народе «уравниловкой». Оба предоставлялись по месту работы, в «трудовом коллективе». В результате невозможно было управлять ни социальными гарантиями, ни трудом. А социализм ведь означает не равенство, а солидарность, которая возможна только при справедливом политическом порядке и, значит, справедливом распределении. Уравнительное распределение таковым не являлось. Но сегодняшняя американизация российского социума с искусственным, ускоренным, чисто политическим созданием и разделением элиты сверхбогатых и массово бедных ради якобы «экономической мотивации» к труду и успеху (одновременно – хотя идея успеха исключает идею труда, и наоборот, равно как и практики и того и другого) еще более несправедлива. Даже новые богатые и просто обеспеченные ею недовольны – они хотят большего.

Лишения, уже пережитые народом за четверть века (и неизбежно предстоящие еще будущие лишения), будут оправданны, только если мы начнем пользоваться наконец-то единственным, но реальным достижением «новой» России: состоявшимся разделением трудового вознаграждения (включая и деловое, и реальное управленческое) и собственно социальных гарантий. Правда, и сегодня социальные гарантии предлагаются властью «из-под полы» в идеологическом плане, поскольку действительная экономическая идеология у нас остается целиком либеральной, а значит, подобные гарантии запрещающей. Что ж удивляться тому, что наша Дунька по-прежнему рвется в Европу. Там социализм пока никто идеологически не запрещал, хотя на деле и сворачивают – экономия. Поэтому с неизбежностью социальные гарантии предлагаются властью в России в форматах либо монетизации («материнский капитал», «льготная ипотека»), либо того же потребления («доступный кредит на все!»). И потребитель ждет от социальных гарантий расширения потребления. Однако потребление – это не обеспечение воспроизводства жизни, оно само по себе диспропорционально, как и любые желания, отпущенные на волю и подстрекаемые маркетингом абстрактного экономического роста. Социальные гарантии в немонетизированной части (монетизированная часть неизбежно дефицитна) должны не потребление расширять (этого очень бы хотелось тем, кто делает бизнес на бюджете, то есть большинству бизнес-сообщества), а гармонизировать воспроизводство здорового, трудоспособного и образованного человека. Его нашей экономике очень не хватает. Уже пилотов начинаем нанимать за рубежом, хотя авиация работает. Но потребитель лучше купит третий телевизор и десятый айфон, чем вылечит хроническую болезнь и выучится на реальную новую востребованную квалификацию (а не купит фиктивный диплом юриста – экономиста).

Бизнес же «войдет в берега», только когда его единственной целью перестанет быть сверхприбыль, когда такой цели у него вообще не будет. Это касается всех масштабов деловой активности: и малого, и среднего, и крупного. Только тогда можно будет поставить вопрос о производственной и вообще экономической эффективности предпринимательской деятельности. Тогда и грабить такой бизнес не будет смысла – ни чиновникам, ни бандитам, ведь сегодня эта логика поборов с бизнеса есть логика дележа украденного. Новому бизнесу будет нужна настоящая государственная защита – и правовая, и экономическая. Короче, бизнес работать должен, а не «зарабатывать». Вот что нам нужно, а не мифическая «борьба с коррупцией», ибо бороться самому с собой никак невозможно.

Часть 3

Воспроизвести русского человека

Культура: задать образ жизни

Русские – это не этнос. Это не кровь. Это политическая культура, удерживающая континент. Это все те, кто считает Россию своим домом и поступает соответственно. Жерар Депардье – русский. Как и Леонард Эйлер. Русский мир – это не русскоязычные, а русские. Некоторые русские владеют русским языком хуже, чем русскоязычные. Все, кто строит и защищает русский дом, Россию, – русские, даже и те, кому не суждено в нем жить. Русские – не славяне. Славянство – лишь один из материалов, пошедших на создание русского дома. Задача России – воспроизводить русского человека, кем бы он ни был по этнической принадлежности. Украину (и Белоруссию) откалывают от России, противопоставляя украинцев и белорусов русским. Делается это с помощью славянской идеи – все это разновидности славян. Вот и языки у них разные. Все это бессмыслица с подлинно этнической точки зрения. Делений крови гораздо больше, есть тысячи малых родин, диалектов и ветвей исторической памяти. Политическая нация вбирает в себя все свои этносы как материал, в ней они становятся единым народом благодаря культуре. Это – имперский, государственный интернационализм, последовательно развивавшийся в ходе всей истории России.

Мы – изначально антирасистская, антинацистская нация по рождению. Православный, мусульманский и социалистический интернационализм лишь укреплял этот первый, базовый, имперский. Нам не нужен ни «американский плавильный котел», ни провалившийся западноевропейский «мультикультурализм», ни толерантность – потому что у нас нет межэтнической ненависти, нам не надо никого терпеть.

Славянская же политическая идеология показала себя с худшей стороны в ходе всего XX века. Славяне никаких сколько-нибудь самодостаточных государств не создали. Они с неизбежностью обращаются за защитой. А теперь уже даже и не к нам. Но у них есть возможность стать русскими. Украинцы ими (то есть нами) даже были. И многие хотят остаться. А со многими вопрос еще не решен. Но есть и те – и в достаточном количестве, – кто не хочет быть русским. Скорее всего, таких ждет деградация к архаичным, этническим способам жизни. Нам – точно в другую сторону. Думать о русских как о славянах значит перестать считать Россию носителем европейской цивилизации. А ведь вклад во все русское немцев, французов, и прочих «врагов» ничуть не меньше, чем народов, исторически живших на территории России. Петр Великий назвал побежденных под Полтавой шведов учителями, давая в их честь обед. Есть и монгольский вклад, который трудно переоценить, в русскую государственность, в ее имперский статус.

Итак, русский человек – это, прежде всего, носитель русской культуры, и прежде всего политической. Именно культуры, а не ценностей, то есть всего лишь чего-то, что мы можем ценить, а можем и не очень, можем переоценивать и обесценивать, и в любом случае чему мы всегда назначаем цену. Ценности выбираем мы, а культура выбирает нас, мы в ней рождаемся. Сама идея конвертации культуры в ценности предназначена для того, чтобы превратить культуру в экономический феномен, из дела общего, универсального в сугубо частное дело. Вы цените Саскию Рембрандта? А мы ценим дохлую акулу от Дэмиена Херста. Она протухла? Плохо заформалинена? Ничего, автор заменит новым экземпляром. Ценим, значит, платим Херсту миллионы. Правда, пока еще меньше, чем за Рембрандта.

Культура создается не из рыночных мотивов. Это не значит, что автор обходится без гонорара. Говорят, Рембрандт продавал места на коллективном портрете «Ночной дозор» в зависимости от того, будет персонаж виден во весь рост, до пояса или останется только голова. Рембрандт знал счет гульденам. Но к культуре это не имеет отношения. Продается рукопись, но не вдохновение. Культура создается из стремления к великому, то есть к тому, что больше и важнее жизни автора. Прекрасному, ужасному, вечному, мгновенному, но всегда тому, на что есть смысл потратить жизнь. Авторами произведений культуры являются и герои войны, и святые. Их произведения – их поступки. Культура – это все то, что важнее жизни. Она обладает собственным авторитетом, который вынуждена учитывать власть, в то время как рынок всегда к услугам власти. Культурный расцвет всегда происходил вокруг власти, ибо она служит культуре.

Есть, правда, народ и страна – очень молодые с исторической точки зрения, – которые свою культуру с самого начала рассматривали как ценность и не как что-либо другое. Это – США. Страна-монопроект, создававшаяся с исключительной целью обогащения всеми доступными способами, ничего другого и не могла иметь своей культурой. Величайший из деятелей этой культуры, Энди Уорхолл тем и заслужил в ней свое место, что окончательно избавил американскую англосаксонскую культуру от каких-либо комплексов перед Старым Светом. Дело не в том, что это так называемая «массовая культура». Любая культура – более-менее массовая, в этом ее назначение. Дело в том, чтобы культура в США стала бизнесом, зарабатыванием денег от создания и продажи ценностей. Правильнее было бы сказать, США просто не имеют культуры, а только ее имитацию – и поэтому имеют проблему с воспроизводством себя. Так это положение дел и оценивалось Старым Светом, пока он сохранял свой суверенитет по отношению к США и способность суждения.

В основе рождения такого феномена лежит не что-нибудь, а западноевропейский, то есть католический кризис веры. В отличие от Византии и ее наследницы России Запад принял решение превратить веру Христову в веру католической церкви (то есть ей), в веру папе, и тем самым в средство утверждения светской власти, которой стремилась обладать сама католическая церковь. Отсюда неудержимый католический прозелитизм. Это привело к дальнейшему уклонению от веры – к Реформации и протестантству, борьбе католической церкви с наукой, к созданию научной идеологии для защиты науки от церкви, к Возрождению (то есть к поиску человека в Античности, в дохристианской культуре), а после – Просвещению, то есть рождению светских религий из научной идеологии человекобожия. То есть к тому, с чем носится вся «прогрессивная западная общественность» и сегодня, не понимая, что это и есть кризис человека, нашедший в глобальном экономическом кризисе лишь свое материальное воплощение. Поскольку ни в какую Античность реально вернуться невозможно (как и вообще назад во времени и в истории, можно только деградировать), то идеалом человека вместо Христа стал обладатель научного знания, которое дает своему хозяину и богатство, и славу, и власть.

Ничего этого не было в нашей истории. Мы не переживали Средних веков, поскольку никогда не пытались эксплуатировать веру в мирских целях так, как это делал Запад, и потому не нуждались ни в Ренессансе, ни в Реформации, ни в Просвещении. Все это мы получили уже в концентрированном и закодированном виде лишь вместе с религией коммунизма и проживали в ускоренном времени. Из Англии, а потом и из Европы в целом в нынешние США хлынули уже поздние продукты этого религиозного распада. США – страна отнюдь не атеистическая, а сектантская, продукт разложения протестантского движения.

Поэтому любой вид антиклерикализма, то есть борьбы против Церкви, в русской культуре просто не имеет смысла. Либеральные идеологи с надеждой ищут ростки «русского протестантства», но совершенно безрезультатно. Фигурально выражаясь, мы индульгенциями не торговали, инквизиции у нас не было. Поскольку настоящая наука является филиалом теологии, исходит из существования идеального и недостижимости окончательного знания, то никакого действительного конфликта между научным мышлением и верой нет и никогда не было. Наука движется в своей работе к миру, а вера – за его пределы. Наука укрепляет веру через устранение суеверий язычества и магии. Конфликт же на Западе был между церковью как социальной организацией и группами ученых, которые сами находились внутри этой же Церкви. Любое же утверждение атеизма самого по себе, без политической антиклерикальной борьбы нам следовало бы считать – и правовым образом так и относиться к этому – разновидностью светской религии, а вовсе не инстанцией, способной как-либо ограничивать культурный статус вероучений и религиозных практик традиционного характера. Заметим для порядка, что ислам также никогда не был врагом науки (все было ровно наоборот), хотя этот факт и общеизвестен.

Учитывая все вышесказанное, нам нужно очень серьезно отнестись к интенсивно идущему процессу американизации всего нашего культурного пространства. Что толку воевать с политической идеологией США за Украину в информационном «стволе», если пространство образа жизни (то есть образцов, того, чему подражаем, откуда буквально берем наши желания) полностью организовано американской культурой, центральным элементом которой является даже не дизайн потребления, реклама или короткие музыкальные композиции, а прежде всего кино, большой экран.

Кино претендует на наше внимание так же, как ранее книга. Это три часа жизни в отличие от клипов. Кинофильм – программа целой жизни. Не случайно радикальные либеральные идеологи считают кино тоталитарным искусством и призывают к его разрушению. Кино – главное современное искусство (то есть производство культуры), синтетический жанр, и дохлые акулы в формалине его никогда не догонят. Кино – коллективное зрелище, заменяющее римский Колизей. Кино вобрало в себя живопись, фотографию, музыку, театр, литературу, танец (хореографию). Люди собираются в темном зале, чтобы поверить в реальность происходящего на экране. И во что они должны верить? Основная претензия к американскому кинематографу в его главной, мейнстримовской версии даже не в пропаганде насилия, секса, обогащения и самих США как главной и лучшей страны мира. За это американское кино не пускали в СССР. Но сегодня американское (голливудское) кино даже уже не рекламирует США как что-то реально существующее, пусть и в условной реальности экрана.

Голливуд продвигает целиком вымышленный мир, в который мы должны переселиться вполне серьезно – занять им свое сознание, воспринять как образ своей жизни. Образ нашей жизни должен быть образом жизни уже не ковбоев и бандитов, а героев комиксов и фэнтези. В этом мире не то что России – и самих США нет. Поскольку в самих США большие реальные проблемы.

В новом голливудском кино вообще нет людей. Но есть еноты с пулеметами и говорящие деревья, которые спасают Галактику, будучи преступниками. Крещатик в Киеве во время майдана громили поклонники не книжного, а киношного Толкиена. Заметим, что все это происходит тогда, когда Голливуд испытывает гигантские трудности с киноаудиторией, с окупаемостью – и это при очень серьезной бюджетной поддержке, протекционизме по всему миру.

Китай жестко ограничивает прокат американского кино на большом экране. Мы полностью отдали весь прокат Голливуду. Русское кино должно рассматриваться нами не как бизнес, а как наша культура и идеология. Нам нужно кино о нас самих, а не о тамагочи или людях Х. При выполнении этого условия оно может и должно быть сколь угодно жанрово разнообразным, спорным, вызывающим, скандальным, раздражающим – только не скучным. Наши дети рискуют жизнью на крышах электричек, потому что жизнь без риска скучна и бессмысленна. Они идут в футбольные хулиганы, потому что драться не за что и не с кем. Мы должны дать образцы – образ жизни, потраченной на достойный риск и справедливую драку.

Образование: восстанавливать педагогику знаний

Сфера образования в России последние 25 лет была областью целенаправленного разрушения и деградации. Даже если мы остановим эти процессы сейчас, мы еще очень долго будем пожинать последствия провала – гораздо дольше, чем последствия хозяйственной катастрофы.

Что сделано против нашего образования?

Во-первых, из него устранен сам принцип авторитета культуры, без которого нельзя произвести на свет сверхбиологического человека. Образование, понимаемое как услуга, – это имитационный обман. Это социальная технология, позволяющая отнять время как у учеников, так и у учителей, а родителей и государство заставить еще и платить за это. Образование – это дисциплина. В противном случае лучше просто разрешить продавать фальшивые дипломы.

Во-вторых, сам принцип того, что образование должно соответствовать какому-то внешнему стандарту (европейскому? английскому? американскому? каким школам или университетам? для всех? или для избранных?), а не шагу собственного развития самого образования и национально определенным целям, является разрушительным и заранее помещающим нашу систему в догоняющую позицию. Кроме того, мы что, должны готовить людей на выезд, туда, где принимают дипломы по «их» образцу? Так в США европейские все равно не принимают.

В-третьих, из сферы образования исключена вся деятельность по тому, что традиционно называется воспитанием, то есть по созданию моральных, нравственных и этических основ личности. То есть самой личности. Сегодня дети и молодые люди воспитываются в социальных сетях и детском обществе. Так нельзя не только получить нужного стране гражданина, но невозможно дать ученику способностей выживать, противостоять трудностям, существовать в обществе.

В-четвертых, из содержания образования последовательно исключается не что-нибудь, а знание. Делается это под разными предлогами. В целом идеология сокращения содержания оправдывает происходящее необходимостью знакомить учеников (и студентов) не с «теорией», а с «практикой», готовить их к «жизни». В Старом Свете этот подход всегда отличал школы и образовательные заведения для низших классов. В Российской империи «теорию» проходили в гимназии, а «практику» – в реальном училище. Но речь не идет о настоящей подготовке к работе, к труду. Речь идет о некоем «социальном опыте», то есть о судьбе безработного. То есть систему настраивают сразу на производство лишних людей.

Здесь не место рассуждать о реформе образования, тем более что все, что делалось для его разрушения, делалось именно как реформа. Надо выбираться из-под завала, как после землетрясения, спасать живых, хоронить мертвых. Заметим лишь, что в качестве абсолютно обязательного требования к содержанию мы можем сформулировать следующее.

Выпускник (неважно, средней школы или высшей – от этого зависит только уровень знаний) обязан знать:

историю России в фактах, до всякой идеологии показывающих, как создавалась Россия из всех источников мировой истории, прежде всего истории европейской цивилизации – в качестве суверенного носителя последней и ее точки сборки;

русский язык – то есть русскую литературу (это одно и то же) как код доступа к русской культуре;

основы научного метода мышления и научного знания – как того, с чем действительно работает наука, без всякой научной идеологии и «картины мира»;

прикладную дисциплину по выбору.

Выбор между «гуманитарным» и «естественно-научным» профилем в среднем образовании абсурден и противоречит самой его функции.

Демография: семья как институт жизни

Хорошо, что мы хотя бы покупаем рождение детей у их матерей за так называемый материнский капитал, признавая тем самым на деле, а не на словах, что дети нам все-таки нужны. Мы живое доказательство лживости утверждений о мальтузианской неизбежности экологического геноцида. Мы развитая страна – и люди нам уже очень дороги в прямом денежном смысле этого слова. А ведь наша планетарная миссия – двигаться и дальше на Север, создавая все более автономный от природной среды сверхбиологический образ жизни. В футурологической перспективе этот путь ведет и к заселению космоса. Значит, мы должны выработать образ жизни, ее содержание, институты, ее поддерживающие, соответствующие этому процессу. Мы должны снова ответить на вопрос, является ли клеткой, ячейкой такого продвижения самой жизни (а не общества) семья. Именно семья должна хотеть детей и заботиться о них, тратиться на них, не обременяться ими, не считать их убытком.

Если мысленно продолжить линию с материнским капиталом, то получится, что в детях больше заинтересовано государство, чем семья. Если реально следовать этой линии, то получится, что государство в дальнейшем должно больше заниматься детьми, чем семья, и иметь на них больше прав, чем семья. Это ровно тот норвежский вариант, который мы сегодня подвергаем жесткой и справедливой критике. Значит, сегодняшнюю демографическую меру мы должны рассматривать как временную и антикризисную.

В принципе, политика уничтожения семьи как института имеет те же корни, что и политика уничтожения государства. Если государство – фактический защитник реального физического индивида в его взрослом, зрелом, активном статусе, то семья защищает индивида в детстве и в старости, является гарантией этой защиты, вместе с государством организует воспроизводство человека, полноту его цикла. Семья является признаваемым – и регулируемым государством – институтом власти. Наконец, семья является границей экономического отношения к человеку. Эта граница может проходить по-разному, но вне семьи ее вообще нет.

Мы должны разобраться в отношении между институтом брака, институтом семьи и отношениями «родители-дети» в современных условиях. Простой ответ, что все должно оставаться как есть, не выдержит проблематизации, уже заявленной современным кризисом всех этих институтов.

Чтобы иметь шанс понять ситуацию, мы должны различать следующие социальные институты, безотносительно к их правовому оформлению:

семья – вообще не обязательно только отношения родителей и детей или такие отношения в рамках одного только поколения. Семьей могут оказаться родственники, которые живут вместе. Семья – это микрокоммуна совместной жизни, в которой ее члены защищают друг друга, дороги друг другу.

Брак – это жизнь мужчины и женщины ради взаимного дополнения и полноты человеческого существования. Им совсем не обязательно является секс или даже рождение детей. Совместная жизнь двух мужчин или двух женщин (или другого их числа) может оказаться фактической семьей, но никак не может оказаться браком. И однополый и групповой секс никак не меняют дела.

Детей могут воспитывать и неродители. В нашей русской культуре есть такое понятие, как «сын полка». Но не всем это стоит позволять делать. Этот принцип существует еще до появления навязанной проблемы воспитания детей в однополых семьях.

Однако кто бы ни воспитывал ребенка и в какой бы семье он ни жил, родители – это те, кто его родил. И только. И они имеют право на очеловечивание своего ребенка, на отпечатывание на нем своей личности, поскольку сами люди.

Семья может быть и негативным социальным явлением, трансформируясь в преступный клан. Но даже это не превращает ее из защиты человека, реального физического индивида, в его врага по функции, изначально.

Наш семейный кодекс – продолжение советского, весьма упрощенного, разве что мы внесли туда элемент брачного договора, в духе вернувшегося буржуазного прошлого. Но дело не только в семейном праве. Семья у нас вообще не является предметом какой-либо политики – налоговой, экономической, культурной. Налоги каждый платит сам. Семейное предпринимательство носит маргинальный характер. Семейная мораль вообще не имеет правового статуса. И так далее.

Если мы всерьез собираемся заниматься заселением своей территории, а оно по необходимости будет иметь пионерный характер, то в этом процессе может воспроизводиться и быть этого процесса носителем традиционная поколенческая семья, в которой есть и родители, и дети. Люди лишь должны увидеть пространство жизненной свободы, поколенческую перспективу, волю. Они должны захотеть жить. Человек в неволе не размножается, как и самые благородные звери.

Чтобы иметь шанс продвинуться в этом направлении, мы должны понимать, что это область кризиса и именно поэтому нам такого шанса могут просто не дать. Охранительные меры нужны не по отношению даже к самой семье, браку, или родительским правам, а по отношению к нашей политике работы со всей сферой семейного воспроизводства человека. Нужно понять, что опасность представляют не сами люди с нарушенной, неестественной сексуальностью – их всегда было определенное и заметное количество в любом социуме. Как раз загонять их в подполье бессмысленно и опасно. Опасность представляет идущая извне системная политика по превращению этих людей в экстремистские группы и сообщества, использование их в качестве социального орудия системной агрессии против нормальных механизмов воспроизводства человека, против права как такового (право может лишь оформлять реальность, но не создавать ее) и также против социума в целом, для создания конфликтов, вовлекающих в себя биологические законы жизни человека, древние и архаические мотивы его поведения, традиционные культурные коды, то есть конфликтов, которые принципиально неразрешимы. Поэтому в охранительный периметр по отношению к такой политике должно быть включено признание экстремистской любой пропаганды деятельности таких групп и сообществ. Тут мы с Западом решительно прощаемся. Мы выживем. Они – нет.

Здоровье: между биологическим террором и целями жизни

Здоровье есть объем той жизненной энергии, которой мы реально располагаем, то есть, по существу, количество самой жизни, причем в расчет надо принимать не только ее длительность, но и интенсивность, интеграл. Человек нуждается в интенсивности жизни. Ради интенсивности он готов пойти на сокращение длительности. При отсутствии интенсивности жизни он компенсирует это отсутствие алкоголем, наркотиками, преступными действиями или бессмысленным риском.

Здоровье нужно для длительной и интенсивной жизни. Содержанием жизни человека должен обеспечить его мир, его страна. Содержание и интенсивность жизни, а также саму необходимость жить долго и напряженно русским должна дать Россия (массовый спорт в этом отношении нужен, прежде всего, именно как сфера мотивации, пробуждения интереса к жизни, и только в этой рамке – как воздействие на тело человека ради его оздоровления). Мотивация человека к жизни есть обязательный элемент воспроизводства человека. Тут нет чего-то революционно нового. Человек живет ради детей, ради другого человека вообще, ради славы, ради карьеры, ради веры, ради родины, ради идеологии, ради участия в деле, ради рыбалки и охоты, ради знания, ради красоты, ради созерцания, ради развлечения, ради богатства, ради потребления… Последние три мотива занимают в этом открытом списке свое законное место. Они просто не должны заменять собой все остальное. Попытка так поступить с жизненной мотивацией ведет к угнетению жизни, критическому сужению жизненного пространства, к системному нездоровью.

Весь этот спектр мотиваций никак не укладывается в прокрустово ложе рекламного пространства, которое у нас является главным учителем жизни. Реклама (и предлагаемые товары, многократно дублирующие друг друга) предлагают в качестве образа жизни комфорт, расслабление, неопределенную продолжительность жизни, которая никогда не закончится. Мы должны попробовать товары и услуги (якобы разнообразные, но созданные под копирку), вместо того чтобы попробовать себя в действительно различных экзистенциальных ситуациях. Так что мы начинаем умирать, даже не попробовав жить. Отдав рекламе телевидение, мы отдали ей и сферу жизненной мотивации. Если это будет продолжаться и дальше, то нездоровых у нас станет столько же, сколько и в США.

Странно было бы поручать заботу о здоровье медицине. Корпорация врачей извлекает доход из лечения, а не из здоровья. Забота о здоровье противоречит интересам медицинского сообщества. И страхового сообщества тоже. Люди должны бояться болеть. И для этого они должны болеть. Поэтому профилактическая и превентивная медицина либо для очень богатых, либо от государства, либо после победы над обществом потребления. Мы не хотим обидеть врачей. Мотив врача – благо пациента. Но у него уже есть пациент. Откуда он взялся? Он пришел из сферы нездоровья. Нездоровье вовсе не отсутствие здоровья. Это сознательно организуемая сфера вялой и короткой жизни. Это деятельность по ликвидации лишних людей – лишних с точки зрения данного социума или других, внешних социумов.

В сфере нездоровья есть разные отделы. Нездоровое питание (огромный бизнес на суррогатах, фастфуде и «улучшенных» продуктах, а также на всем искусственном, испорченном, лежалом) и нездоровые физиологические режимы (тоже огромный бизнес – от автомобилей до фитнеса). Пятница. Социальная обязанность курить и выпивать. Пьяная езда за рулем.

Но есть и то, что следует квалифицировать как биологический террор – прежде всего наркотики. В сущности, это вариант биологического оружия массового поражения. Наркомания была и в СССР. Но с тех пор произошли сдвиги тектонического характера. В этот бизнес включены те, кто должен его пресекать. На нас, как на рынок сбыта, натравлены целые страны-производители и страны-поставщики. За это еще и выкачиваются из страны огромные деньги. Вещества совершенствуются. Продвигаются в школу. А мы тем временем рассуждаем о том, что новая смесь или формула еще не включены в список наркотических веществ и потому могут беспрепятственно распространяться. Это вполне серьезно декларируется на государственных телеканалах, что свидетельствует о глубине проникновения этой технологии биотеррора в наше общество. Очевидно, что нужно вводить разрешительный принцип – можно только то, что прямо разрешено, все остальное нельзя. Мы не можем принуждать наркоманов к лечению. Мы не можем их изолировать. Поэтому они продолжают потреблять зелье, совершают преступления с целью добыть деньги или просто тянут их из бюджета семьи и поддерживают дилеров. Хотя очевидно, что человек с такой зависимостью – уже не человек в отношении самой этой зависимости, не субъект волеизъявления. Значит, нужно ограничивать его правосубъектность, правоспособность или хотя бы дееспособность. Наказание за употребление также не помешало бы. Но как можно, ведь в США уже началась легализация наркотиков! Наиболее проницательные аналитики справедливо замечают, что массовая борьба с курением по всему миру, проходящая под лозунгами здоровья, по своему итоговому балансу может оказаться сильнейшей акцией нездоровья, поскольку освобождает тем самым рынок для наркотиков.

Мы не можем выписать рецепт здоровья, рецепты возможны только в медицине. Здоровье есть явление самой жизни, и значит, не может быть ведомственным, специализированным делом. Это одно из оснований существования государства как такового. Это сфера прямой защиты жизни и безопасности жизни как таковых. И поэтому в сфере здоровья государство может много больше, чем в сфере культуры и даже образования. Надо реализовать эти возможности.

Глава 3

Апология консерватизма

«Прошедшее не менее онтологично, чем будущее, умершие поколения не менее онтологичны, чем поколения грядущие. В том, что было, не меньше от вечности, чем в том, что будет».

Н. А. Бердяев

Дмитрий Куликов, Тимофей Сергейцев

Консервативный проект – это установка на преемственность, воспроизводство и историческое развитие государства. Рассуждение о культурных основаниях социального проектирования.

Достаточно заглянуть в словари или Интернет, чтобы понять, что существует множество определений консерватизма. Однако все они мало что дают человеку, желающему уяснить для себя сущность этого явления, поскольку представляют всегда аспектный, предметный взгляд на те или иные социальные феномены, которые авторы определений рассматривают как проявления консервативной позиции.

Вместе с тем потребность в понимании сущностных, определяющих смыслов и значений консерватизма является весьма высокой. Разворачивающийся кризис человеческой цивилизации, проходящий на фоне исторического банкротства базовых идеологий XIX – $5X веков – таких как социализм-коммунизм и демократизм-либерализм – вынуждает нас обратиться к консерватизму как «последней надежде» на пути поиска стабильности и противодействия цивилизационному кризису. Обращение российской правящей элиты к понятию консерватизма, таким образом, не случайно и вполне исторично в сегодняшнем кризисном мире.

Однако представляется малоперспективным рассматривать консерватизм как еще одну идеологию (каковой, впрочем, он и так является) в качестве обоснования всех контрреволюционных социально-политических процессов. В идеологическом аспекте консерватизм часто не отличим от традиционализма, охранительства, различных типов негативной реакции на изменения.

ХХ век – век светских религий социализма-коммунизма и либерал-демократизма, пришедших на сегодняшний день к пределу своих возможностей. Светская вера в коммунизм или либеральную демократию уже больше не обеспечивает необходимой целостности и воспроизводства человеческих общностей. И дело тут не в содержании этих светских религий. Дело в том, что сам способ организации человеческих общностей через догматически предъявляемую идеологию (светскую веру) в качестве рамки существования такой общности, имеет очень короткий исторический жизненный цикл.

Обе светские религии возникли в результате революционных процессов на «освободившемся» от традиционной религии месте. Свято место пусто не бывает: человек, ни во что не верящий, лишен возможности социального и исторического действия, без веры это уже не совсем человек. Но одно дело – верить в Бога, и совсем другое дело – верить в социальную конструкцию. Какой смысл верить в демократию, если, по всеобщему мнению, мы уже в ней живем? А если мы в ней живем, то это нечто вполне посюстороннее, созданное самим человеком, а значит, требующее к себе рефлексивного и критичного отношения. Это означает подвергнуть светскую веру сомнению, и она тут же прекращает работать в качестве таковой.

Консерватизм в качестве идеологии и в качестве новой светской веры не обладает никакими особыми преимуществами перед коммунизмом или либерализмом.

Консерватор как агент культуры

Следует попытаться рассмотреть консерватизм как особую позицию в человеческом мире и его истории, которая является функцией обеспечения базовых процессов человеческого мира, а не просто в качестве одного из светских верований, ибо историческое время таковых истекло. Сегодня консерватизм может и должен быть востребован не как идеология «партии умеренного прогресса в рамках законности» (Я. Гашек), а прежде всего как особая содержательная позиция, которая позволяет технически работать с процессами воспроизводства и развития человеческого мышления и деятельности, поскольку именно мышление и деятельность – субстанциональная реальность нашего мира.

Мир природный (натуральный) есть объект для мира человеческого мышления и деятельности. Объект познания, освоения и изменения.

О том, что мир природы является лишь объектом человеческого мышления и деятельности, люди начали догадываться довольно давно. Однако предельной на сегодняшний день формой понимания этого отношения является научный тип мышления и наука в целом – как сфера деятельности, возникшая в европейское «новое время».

Наука и инженерия есть формы организации и средства освоения человеком мира природы. Открытие так называемых «законов природы» (законов физики, химии и т. д.) есть способ освоения (включения) натуральных объектов вовнутрь человеческого мышления и деятельности, т. е. способ превращения их в объект не натуральный и неизменно данный, а операционный, который можно осваивать и изменять. Если наука создает (открывает) законы природы, то по каким законам живет мир мышления и деятельности?

По законам культуры.

Культура – вещь невероятно консервативная сама по себе. На самом деле именно она полагает действительные границы человеческой свободы. Именно культура, которой мы принадлежим, «заставляет» нас поступать так или иначе – причем большинство из нас (подавляющее большинство), как правило, даже не отдают себе отчет, почему в той или иной ситуации мы поступили именно так. Ответ прост: потому, что нам так велит наша культура.

Что такое культура? Ни одно из определений, данных различными предметными науками, по-настоящему не ухватывает существа дела.

Музеи, библиотеки, театры, кино, образование, воспитание, разнообразные знания – все это и еще многое другое называется культурой или относится к так называемой сфере культуры. С одной стороны, все эти институты нам, людям, все время нечто рассказывают и показывают. Они беспрерывно транслируют нормы поведения, способы принятия решений, образцы и стандарты организации деятельности. Более того, именно культурой нормируется наше мышление. Через образование и воспитание (это на самом деле тоже механизмы трансляции культуры) формируется наш способ взгляда на мир (мировоззрение), а также и наше самоопределение, то есть способ мышления и действия в той или иной ситуации.

Культура как некое идеальное пространство норм и образцов не только транслируется, но и (поскольку люди все время реализуют эти нормы и образцы в различных жизненных ситуациях, а затем снова и снова обращаются к описанию этих реализаций языком и средствами культуры) воспроизводится сначала в пространстве идеального (в мышлении), а затем и в деятельности человека. Без воспроизводства и трансляции культуры жизнь человечества помыслить невозможно. По крайней мере, в рамках христианского Человека, который за последние две тысячи лет, как мы знаем, совсем не изменился.

Итак, культура – это то, что обеспечивает нам воспроизводство человеческого существования через трансляцию культурных норм и образцов от поколения к поколению. Внутри культуры и только за счет культуры осуществляется преемственность поколений и воспроизводство малых и больших культурно-исторических общностей, включая такие как народ и нация. Таким образом, культура обеспечивает народам возможность существования в истории. Народ существует до тех пор, пока он творит свою культуру и принадлежит ей. Культура – это всегда власть прошлого над настоящим, за счет культуры умершие учат «жизни» живущих, и часто живущим это сильно не нравится.

Настоящий консерватор – это всегда агент культуры, прежде всего озабоченный проблемой трансляции культурных норм и образцов, решающий проблему воспроизводства деятельности.

Уже Карл Маркс постулировал проектный компонент человеческой истории как ведущий и основной. Консервативная позиция ищет прототипы и образцы для социокультурного проектирования в историческом прошлом. Это непросто, поскольку необходимо рассмотреть в прошлом нечто из настоящего, что может быть полезно и необходимо в будущем. Трансляция культурных образцов – важнейшая историческая функция, буквально «перевод» с языка прошлого на язык будущего. Другое значение слова «трансляция» – «перенос». Например, концепция «Москва – Третий Рим» воспринималась современниками как у нас, так и некоторое время на Западе (когда там сильно боялись продолжения турецкой экспансии) как «перенос империи».

Обеспечение трансляции культуры и воспроизводство деятельности вместе с тем еще и важнейшее и необходимое условие развития – а развития как исторического процесса вообще не бывает без воспроизводства.

«Прогресс» и консервативное понимание развития

Отдельно необходимо обсудить идею прогресса, которая не тождественна идее развития.

Идея прогресса принадлежит научно-инженерному типу человеческого мышления и деятельности. Наиболее правильный термин – научно-технический прогресс. Расширение сферы научно-инженерного освоения природного мира, усложнение технических устройств вплоть до тотальной робототехники соответствует понятию прогресса. Но только в этой сфере.

Наука и инженерия развивались, развиваются в европейской цивилизации, прежде всего, как способ достижения военно-технического превосходства и обеспечения возможностей экспансии. Первая площадка применения научных открытий – военная сфера. Стремление европейцев достичь решающего военного превосходства – главный двигатель научно-технического прогресса. И если переносить идею прогресса из научной и военной сферы в сферу социокультурную, то уже в ней она реализуется как идея культурного превосходства (шовинизма), расового превосходства, как идея исключительности отдельных обществ. Например, американского, о чем недавно сообщил президент Обама. А поскольку американское общество якобы самое прогрессивное, то оно получает право цивилизовать (двигать по пути прогресса) другие общества и народы.

Консерватор отвергает идею социокультурного прогресса. Не потому что он ретроград и противник всякого развития, а прежде всего потому, что идея прогресса есть замаскированная идея социального и культурного превосходства (неравенства), контрабандой протаскивающая дискриминацию одних обществ в пользу других. Консерватор противостоит идее прогресса, прежде всего, как идее, порождающей насилие со стороны прогрессоров. «Бремя белого человека» – обратная сторона идеи прогресса. Консерватор не приемлет оцивилизовывания, поскольку именно в многообразии культур он видит ресурс развития. Исторически неизвестно, какие культурные ресурсы понадобятся нам в будущем. Унификация культур, поглощение их одной (например западноевропейской) сужает возможности человечества, снижает его культурно-проектный потенциал.

Идее прогресса и оцивилизовывания консервативная позиция противопоставляет идею культурного взаимопроникновения, при реализации которой человеческие общности самостоятельно принимают культурные нормы и образцы других народов и эпох, модернизируют их, творчески приспосабливают к своему времени и собственной культуре.

Консервативная позиция есть позиция во многом управленческая. Мы понимаем здесь управление как деятельность над деятельностью. Консерватор организует такую деятельность, которая позволяет управлять процессами воспроизводства и развития, сохраняя баланс процессов, твердо понимая, что эти процессы системны по отношению к истории человечества и одного без другого просто не бывает.

Консерватизм не есть ретроградство, консерватизм – это фундаментальное основание для метода всякого социального исторического проектирования. Консервативная позиция – единственная, которая позволяет осуществлять проектирование и новации в рамках воспроизводства культурно-исторического целого.

Консерватизм – это границы для любого социального проекта. Консерватизм хорошо понимает, что проект, не обеспечивающий воспроизводства системного социального целого, на самом деле никогда не будет развитием, а лишь разрушением и деградацией.

Опыт консервативного социального проектирования

Западноевропейская ветвь средиземноморской (античной) цивилизации всеми своими достижениями обязана консервативному началу. Она формировалась на границе «темных веков» и «нового времени» на основе обращения к античной традиции.

Проект западноевропейской цивилизации, сформированный на основе рецепции античной культуры в X – $5IV веках, был выходом из «темных веков» и восстановлением преемственности цивилизаций. Вся культура Возрождения – ярчайший исторический пример проектирования на основе вовлечения в него культурного материала прошлой (античной) эпохи. Вовлечение в христианский мир греческой философии (Платон и Аристотель прежде всего), римского права и стремления к мировому господству (Александр Македонский и Pax Romana) – основной ресурс развития той Европы, какой мы ее знаем.

Искусство эпохи Возрождения – это в первую очередь идеология, поскольку искусства без идеологии вообще не бывает. В данном случае это идеология консерватизма, выражающая прекрасность прошлого и его безусловное преимущество перед настоящим. Этот восторг эпохи Ренессанса перед прошлым есть одновременно и постановка проектной задачи: создать будущее, которое будет очень похоже на прошлое, будет максимально полно содержать в себе это прошлое и, быть может, даже будет несколько лучше его.

Особенно четко принципы консервативного проектирования будущего мы можем увидеть на примере создания США как следующего шага развития западноевропейской ветви. Отцы-основатели при проектировании новой страны обращаются к самым корням цивилизации, к ее истокам. Цензовая демократия (власть меньшинства над большинством), рабство, точно по Платону созданное государство как условие свободы индивида от власти общества, – все это придумано отнюдь не проектировщиками Соединенных Штатов, они лишь адаптировали и усовершенствовали хорошо забытое старое.

Единиц для проектирования немного, со времен Платона их всего три: государство (формализованная конструкция публичной власти), общество (неформализованная конструкция непубличной власти) и индивид (первичный атом социального организма и материал систем человеческой деятельности, в том числе материал структур государства и общества). Чем глубже исторический горизонт вовлечения в проектирование культуры, тем выше исторический потенциал проекта, направленный в будущее.

Проектировщики США вовлекли в свое проектирование весь доступный им опыт (культуру) человечества, создав впервые в истории полностью искусственный (спроектированный) социум. Способствовало этому в немалой степени и то, что территориальная площадка для проектирования (Северная Америка) была полностью свободна для строительства нового общества. Ограничение проекта по человеческому материалу было минимальным. Коренное население (индейцы) было просто уничтожено, а иммигранты были заведомо сориентированы на отказ от своего настоящего (для этого и иммигрировали). На таком материале сравнительно легко было реализовать проект нового социума, который при этом в своих культурных основаниях был глубоко консервативным. Новации американского проекта – такие как разделение властей, взаимный контроль (система сдержек и противовесов) и т. д. – только кажутся абсолютными новациями, а на самом деле все это уже содержалось в тех или иных формах в предыдущие эпохи начиная с Римской республики.

Проект получился добротным и исторически конкурентоспособным, т. е. пригодным для последующих модернизаций. Важнейшей такой проектной модернизацией является американский ХХ век – век американского проекта, конкурентного проекту российскому (советскому). В веке XXI потенциал проекта века XVIII, похоже, исчерпан. Конкуренция с СССР как стимул модернизации проекта отсутствует. Кроме того, сегодня американский проект не обеспечивает более воспроизводства общественной системы и американского образа жизни. На это указывают американские правые – консерваторы.

Сегодня США стоят перед задачей нового масштабного социального проектирования. Впрочем, как и мы.

Византийский корень и самобытность русского консерватизма

Сегодня действительная историческая конкуренция смещена в сферу масштабного социального проектирования, и у нас пока еще есть шанс ее не проиграть. Для этого мы должны быть максимально консервативны, т. е. способны вовлечь в сегодняшнее проектирование весь доступный нам культурно-исторический материал.

Историческая Россия в основном складывалась путем рецепции культурного материала. Пожалуй, это главное наше национальное умение – выбирать из мировой культуры нормы и образцы, примерять их на себя, экспериментировать с ними на нашей почве, причем делаем мы это исключительно добровольно, по собственной инициативе. Специфика нашей идентичности заключается в том, что никому и никогда не удавалось нам что-то навязать, т. е. завоевать, а потом оцивилизовывать, превращая нас в часть «прогрессивного» человечества.

Важнейшим этапом проектного становления нашей страны было принятие христианства от Византии и установление между Древней Русью и Восточной Римской империей тесных политических и экономических связей. Православие (ортодоксальное христианство) – важнейшая часть нашего культурно-генетического кода.

Падение Византии (1453 г.) и одновременное становление Московского русского государства (нового проекта) были составляющими одного исторического проекта новой социокультурной общности. Московское государство проектировалось как наследник Восточной империи, как место-время воспроизводства культурных организованностей античного и средневекового, но уже христианского мира.

Принятие царского титула Иваном Грозным оформило сущностный имперский характер и способ организации русского государства. С одной стороны, титул царя (от Caeser) указывал на принципиальное равенство русского государства с другими державами Европы и Азии, а с другой стороны – на историческую линию наследования и принципиально имперский (т. е. многоэтнический и многоконфессиональный) уклад Московского царства.

В многоконфессиональность и многонациональность Российской империи внесен огромный культурный вклад эпохой ордынского владычества. Ордынская власть никак не затронула православия – наоборот, Орда поддерживала Русскую церковь. В самой Орде совершенно спокойно сосуществовали различные религии. Сама Орда как государство была предельно многонациональной. Социальное положение в Орде никак не было связано с национальным и племенным происхождением. Будучи вассалами Орды, русские княжества воспринимали это как норму. И когда Москва подчинила себе Казань, были воспроизведены те же принципы.

Таков действительный культурный вклад Азии (ордынской эпохи) в нашу культуру. Именно в этом наша подлинная культурная евразийскость – в отличие от разных домыслов, сегодня активно претендующих на роль теорий.

Одновременно с принятием титула царя возникает концепция «Москва – Третий Рим», хотя московское царство практически ничего не приняло от Рима первого (италийского). Действительным содержанием проектирования нашей государственности были культурные прототипы Рима второго (константинопольского). К моменту падения Византии две ветви средиземноморской материнской цивилизации уже достаточно далеко разошлись между собой, хотя и проросли от одного корня. Гораздо более точным было бы утверждение «Москва – Второй Константинополь». Развитие русского государства как империи – наследницы Византии прежде всего содержало в себе целевую характеристику принадлежности к Вечности, к истории всего человечества, поскольку культурные прототипы Первого и Второго Рима просуществовали в истории более чем по тысяче лет каждый.

На самом деле и уже упомянутый выше западноевропейский Ренессанс вместе с зарождением науки и новой философии также напрямую связаны с Византией. Культурная элита Восточной империи бежала на Запад после завоевания турками Константинополя и принесла с собой сохраненное в Византии искусство, право, подлинные тексты античных философов. Рецепция византийской культуры – важнейшая характеристика истории западного мира.

Консервативная модернизация в России: опыт и издержки

Петровская модернизация России не есть отказ от какого-то «особого российского пути» и предательство традиции. Обращение к западноевропейской культуре и отсутствовавшим у нас к тому времени образцам деятельности носят для Петра Великого вполне себе прагматический и очень осмысленный характер. Корни наши – византийские, но ошибок византийских мы допускать не должны.

Петр принимает титул императора после победы в Северной войне и вот что пишет по этому поводу: «Зело желаю, чтоб наш народ прямо узнал, что Господь прошедшею войною и заключением мира нам сделал. Надлежит Бога всей крепостью благодарить; однако, надеясь на мир, не ослабевать в воинском деле, дабы с нами не так сталось, как с монархией греческой. Надлежит трудиться о пользе и прибытке общем, который нам Бог кладет перед очами как внутрь, так и вовне, отчего облегчен будет народ».

Проблема воспроизводства Российской империи, ее сохранения в истории – вот что заботит царя-реформатора. В этом цель его проекта модернизации. Петровская модернизация была проектом, который должен был обеспечить России воспроизводство ее государственности и идентичности в изменившихся исторических условиях. Для этого в Россию импортировались европейское научно-инженерное мышление и культура. В целях исторической конкуренции мы должны были пустить к себе научно-технический прогресс, при этом сохранив базовую имперскую идентичность, взятую у Византии.

Петровская модернизация мотивирована во многом историческим пониманием судьбы Византийской империи, пониманием того, что ничто не совершенно в этом лучшем из миров. И культурные исторические прототипы, заимствованные нами для социокультурного проектирования, имеют свои сильные и слабые стороны, они как разрешают, так и порождают проблемы, дают как возможности, так и несут в себе ограничения. Именно это понимание специфики культурных единиц было осознано европейской философией в качестве одного из важнейших компонентов диалектического метода рассуждения, как единство и борьба противоположностей.

Вторая модернизация русского проекта – сталинская. Она несколько иная, нежели петровская. Ее проблемность и содержится в этих отличиях.

Русская революция (Февральско-Октябрьская) с культурной точки зрения – чистый импорт. Коммунистическо-социалистическая философия и идеология – детище Западной Европы и заимствовано нами как квинтэссенция того самого социального прогресса. К сожалению, Маркс, воодушевленный идеей Гегеля о развитии как базовом историческом процессе, отождествил ее с идеей прогресса. Учение Маркса в части исторического материализма и идеи формаций – сугубо прогрессистская идея, мыслительно игнорирующая проблему воспроизводства как обязательное условие развития.

Большевики отнюдь не собирались своим проектом воспроизводить Российскую империю. Коммунистический проект был самостоятельной и главной ценностью. «Весь мир насилья мы разрушим, до основанья, а затем…» Однако Ленин довольно быстро понял, что если не воспроизвести государство, никакого «затем» не будет.

Сталин, в свою очередь, понимал, что если не будет этой страны – не будет и никакого социализма. И поэтому строил СССР как империю. Более того, внутрипартийная борьба 20 – 30-х годов есть борьба за остановку революционных процессов и запуск процессов воспроизводства. Вторая мировая война подтолкнула Сталина к фиксированию преемственности СССР по отношению к Российской империи. Это выражалось, прежде всего, в классическом понимании истории как науки и в отказе от экспериментов в этой области еще в начале 1930-х. Во время войны не только возвратились в армию офицерские погоны, были учреждены ордена имени великих имперских полководцев, в значительной степени в общественную жизнь возвратилась Церковь, но и, что более интересно, – возродилась византология как специфическая отрасль исторической науки. Журнал «Византийский временник» восстановлен в 1943 году как научное издание.

Любопытно, что власть в СССР восстановилась после полного разрушения революцией также в императорской самодержавной форме. Полномочия генсека были во многом императорскими, Верховный Совет (парламент) практически точно воспроизводил проект Государственной думы, каким его хотел видеть Николай II, – как орган оформления императорских решений, абсолютно не самостоятельный. Правительство (Совет Министров) – административно-управленческий аппарат при государе (генсеке).

В итоге практически ничего не изменилось в части устройства власти по сравнению с Российской империей. Кроме одного. Отсутствовал реальный механизм воспроизводства власти императора, который до революции был наследственным. Советская империя от него отказалась, не предложив взамен ничего реально работающего. Сталин не успел, а скорее всего, и не мог оформить этот механизм. Выборы генсека составом ЦК по предложению узкого круга Политбюро, как выяснилось, таким механизмом не являлись: вырождение генсеков от Сталина до Горбачева – яркое тому подтверждение.

Основная причина – отсутствие политической конкуренции. Сталин не мог ее создать, поскольку сам принадлежал эпохе революции, в которую за власть не конкурируют политически, ее захватывают и удерживают. Именно этим занимался в октябре 1917-го Ленин, именно к этому стремился Троцкий и именно так ему противопоставлялся Сталин. Шанс появился после смерти Сталина.

Нужно было сильно демократизировать партию. Демократия не нужна была всему советскому народу, в качестве тотальной она не работает, как мы теперь знаем. Но внутри партии как реального правящего класса требовалось установить настоящую (по образцу Античности) демократию и политическую конкуренцию. Партийная номенклатура как меньшинство советского общества должна была, имея подлинную демократию и политическую конкуренцию внутри себя, править страной. Выбирая генсека, партия должна была бы понимать со всей ответственностью, что выбирает императора, а никакого не председательствующего в коллегиальном органе. Избрание должно было быть срочным – например, на 10–12 лет. Нечто подобное сейчас пытается делать Китай (тоже многовековая империя; и хотя там много трудностей, но, как представляется, они на верном пути).

Вместо всего этого Хрущев, который тоже захватил власть путем внутрипартийного переворота, произвел фиктивно-демонстративное действие – доклад о разоблачении «культа личности». Тем самым еще больше разрушая действительную историческую природу власти в России, заимствованную у Византии, – самодержавно-императорскую. Нет воспроизводства императорской власти – не будет и империи. СССР своей историей это доказал.

После буржуазной контрреволюции 1991 года и всех попыток «цивилизовать» нас со стороны Запада мы так и не стали западноевропейским обществом. Никогда и не станем, пока будем сохранять целостность страны и единство большинства народа. Единственный путь поглотить нас – раздробить. Мы сопротивляемся, хотя, как кажется, сил на это уже почти нет.

Сегодня Путин де-факто выступает в роли самодержца-императора. Это условие сохранения целостности России. Механизма воспроизводства имперской власти у нас нет, как и в СССР, – это доказало президентство Медведева. Политического класса, в котором как в специально обособленном ареале только и возможна реальная политическая конкуренция и классическая демократия, – тоже нет. Мы погружены в имитационную среду управляемой тотальной демократии (одинаковой для всего мира), которая является лишь ширмой для реальных механизмов власти. Император ограничен влиянием олигархических групп и иностранным влиянием и давлением. Тотальная демократия не может быть другой.

Важнейшей задачей сегодня является проектирование механизма воспроизводства власти и государства. Это задача номер один. Нам нужен политический класс, свободный (отчужденный) от капитала и вообще от института собственности. Хочешь обладать политическими правами и быть властью – откажись от хозяйственных и экономических прав. Внутри политического класса должна быть демократия, как и на уровне местного самоуправления (там она действительно работает). Политический класс должен демократическим путем формировать из себя судебную и законодательную власть, не зависящую от власти императора. Детально подобную схему проекта власти обсуждает Михаил Юрьев в своей книге «Третья Империя. Россия, которая должна быть».

Консерватизм и русский социалистический проект

Мы живем в ситуации диалектического противостояния и борьбы мировой буржуазной революции и неизбежной контрреволюции, которая всегда исторически была механизмом воспроизводства деятельности и собственно развития цивилизации. Революция претендует на полное обновление всех элементов социума. Контрреволюция определяет, что из нового действительно попадет в будущее.

Контрреволюция Наполеона оставила Гражданский кодекс. Без восстановления механизмов воспроизводства в принципе нельзя установить появление чего-либо исторически (а не ситуационно) нового, того, что «выживет», «останется» и будет усвоено и освоено, то есть установить шаг развития.

А консерватизм – как раз и есть идеологический инструментарий такого отбора.

За последние сто лет мы находимся в ситуации контрреволюции уже второй раз – начиная с октября 1917-го, и это делает нас лидерами этого процесса. Социализм как контрреволюция был уже однажды пройден нами в его максимально радикальном варианте. Мы не должны ностальгировать, хвалить или ругать этот наш опыт, пытаться полностью вернуться к нему или полностью избежать его. Первое при всех вариантах бессмысленно, второе при всех вариантах невозможно. Прежде всего мы должны этот опыт понять и освоить как ресурс собственного развития, а значит, и развития мирового.

Воспроизводство – это создание заново и с новыми элементами того, что уже было.

Воспроизводство Российской империи (а значит, и СССР – в том или ином смысле) представляется единственно осмысленной и самой прагматичной установкой нашей политики. Тем более мы должны в рефлексии нашего социалистического опыта отделить черты, привнесенные особенностями века (мировую войну) и нации (восприятие русской культурой западноевропейского кризисного религиозного мышления «без Бога» и его концентрированной истории), от универсальной исторической инновации, принадлежащей будущему.

Мы эксплуатировали социалистический строй в рамках военного режима, ведущего оборону в мировой войне на уничтожение в рамках светской религии коммунизма. Оставим в стороне вопрос об исторической неизбежности этих условий нашего выживания. Без этих ужасов и зла (так говорит об этих условиях буржуазная мораль) мы бы просто не существовали сегодня ни как нация (народ со своим государством), ни как страна (территория со своим жизнеобеспечением – хозяйством и экономикой). Но не об этом речь. Кроме этих важных, поносимых и восхваляемых (разными сторонами), выносимых на первый план, но преходящих черт первого (то есть русского) социализма, есть и универсальное содержание нашего исторического опыта социализма как общеевропейской, а в этом качестве – и мировой программы цивилизационного развития.

Капитализм есть механизм относительной концентрации ресурсов для целей развития, но этот механизм работает, пока есть более широкое пространство, откуда можно заимствовать ресурсы и куда можно сбрасывать отходы деятельности, в том числе и социальные. При глобализации экономики мы подходим к эре общепланетарного ограничения ресурсов. Экономика планеты в целом развиваться через самовозрастание капитала не может. Так может развиваться только малая часть планетарного целого, выделенная территория. Ограниченность глобального ресурса уже выражается в американском и европейском долге Китаю и даже России. С другой стороны, человечество пока ничего другого просто не придумало.

Основой нашего консерватизма должно стать выделение воспроизводимых универсальных элементов русского (нашего) социализма, не связанных с режимом фактического военного положения СССР и насаждением в нем светской веры в коммунизм, и интеграция их в нашу социальную структуру. Сделать это можно, только выделив суть социалистического проекта как проекта развития европейской цивилизации, как условия самой возможности разрешения ее кризиса. При этом мы должны прагматично, технически отнестись как к элементам демократии, так и монархии в механизмах государственного управления.

Русский консерватизм XXI века в прикладном измерении

Прямо сегодня мы можем и должны противопоставить либерализму (политкорректное наименование идеологии и политической программы нашей контрреволюции) консерватизм восстановления нашего суверенитета и возвращения к развитию всех систем деятельности, культуры, всех социальных сред.

Вот минимальный контур необходимой нам консервативной программы:

– легализация государственной идеологии, заключающейся в безусловном для любой государственно-политической практики принципе сохранения страны в ее культурной, территориальной и народной идентичности как государства континентального масштаба. (Эта легализация не требует даже изменения конституции, поскольку речь не идет об идеологических нормах поведения для граждан, сопровождающихся санкциями, а об ограничении на деятельность политических организаций и политическую деятельность как таковую, кем бы она ни осуществлялась. Но лучше для ясности внести коррективы в статьи конституции о государственной идеологии.);

– признание культурно-исторического единства современной России, СССР, Российской республики (период Временного правительства) и Российской империи;

– фактическая «монархия» открытого типа по способу воспроизводства власти: если президент хорош, нечего его менять в угоду надуманным процедурам. Лидер обязан назвать преемника, а также его дублера – и разумеется, преемник должен быть способен победить на выборах. Такое разнородное социальное целое, как Россия, связанное не законом или вневременной «системой», а историей, невозможно собрать с помощью тотальной демократии: это приведет к сепаратизму и распаду страны;

– признание такого основополагающего основания власти и государства, как личность, публичность социального знания, отказ от утопии сервисного государства-механизма, скрывающего за собой реальные отношения власти и управления;

– курс на создание открытого политического сословия (не партии или партий), принадлежность к которому будет давать право занятия любых руководящих должностей в политике, государственном управлении и стратегических сферах экономики: в эту сторону могло бы быть направлено развитие Общероссийского народного фронта. Развитие неимущественных прав и привилегий как основы воспроизводства политического сословия. Конфискационные имущественные репрессии против любого обогащения за счет любых ресурсов государства (как натуральных, так и управленческих). Невозможность обогащения как мотива для государственной службы. Жесткий профессиональный ценз для политиков и госслужащих. Специальная реформа систем обучения, образования и подготовки для этих целей. Резкое сокращение аппарата и упрощение процедур за счет развития институтов ответственности;

– охранительная позиция государства по отношению к общинам традиционных религий единобожия: христианства, иудаизма, ислама. Приоритетная охранительная позиция по отношению к православной религиозной общине. Поощрение развития связей православного мира;

– обеспечение здоровья, образования и старости как государственных инвестиций. Невозможность извлекать из этих сфер как частные, так и государственные сверхприбыли, в том числе за счет страхования и профессионального корпоративизма. Размещение пенсионных средств в доходных инфраструктурных проектах заведомо длительного цикла жизни. Восстановление педагогики знаний. Восстановление практики массового здравообеспечения как баланса для медицинской деятельности, включая натуральные продукты питания. Расширение структурных инвестиций в позитивную демографию;

– проектный контроль государства над стратегическими отраслями экономики. Либерализация пространства для экономической самодеятельности и самоорганизации. Суверенизация экономики за счет импортозамещения, создания собственной финансовой системы, расширения традиционных рынков за счет роста населения и освоения территории. Восстановление трудовой морали. Свертывание пространства для финансовой ренты. Освобождение от налогов трудовых и хозяйственных (в том числе от аренды) доходов людей пенсионного возраста;

– возвращение государства в сферу кино, экранной культурной продукции вообще. Суверенизация рынка культурных продуктов. Зачистка исторических центров городов от рекламы в любом проявлении, оформление их как культурно-привлекательной среды;

– развитие военных технологий как основы расширяющейся зоны ответственности за безопасность на континенте. Обеспечение этими технологиями дружественных армий. Превращение военного призыва в современный учебно-воспитательный процесс, а также форму социальной поддержки.

Разумеется, это далеко не все…

* * *

Сегодня среди наших «квасных патриотов» и квазитрадиционалистов модно «сожалеть» о петровской модернизации, как и о советской сталинской модернизации и провозглашать необходимость возвращения назад «к истокам». Нужно как бы «отмотать пленку», сделать вид, что ничего этого не было.

Есть еще более радикальные призывы – вернуться в дохристианскую Русь. Такие заблуждения (это и есть мракобесие) ничего общего с подлинным консерватизмом и традиционализмом не имеют. Сожалеть о случившемся в истории или, что еще хуже, игнорировать историю, отказываться от нее – самая большая глупость, которую может позволить себе современный человек и общество.

Отказаться от петровской модернизации – значит отказаться от научно-инженерного мышления, отказаться от конкурентоспособности в современном мире. Отказаться от советского проекта – значит отказаться от того (прежде всего от небывалого в истории человечества уровня равенства), что позволило России впервые в своей истории стать одной из двух ведущих мировых держав.

История есть ресурс. Ресурс нашего мышления, а значит, и деятельности. Ресурс для нашего проектирования. Подлинный консерватизм как метод социального проектирования содержит в себе два принципиальных требования к социокультурным проектам: 1) обращаться за культурными прототипами на максимально доступную глубину исторического прошлого и 2) рассматривать историю как процесс целостный и непрерывный, из которого ничего нельзя изъять или игнорировать.

Глава 4

Политэкономия суверенитета

Тимофей Сергейцев

Грядущий экономический порядок потребует деятельностной нормировки потребления, труда, времени, жизни. Для деятельности нормы и образцы – это основа ее существования, воспроизводства. Грядущая политэкономия потребует не только социальной инженерии, но прежде всего культурной.

1. Политэкономия

Краткий курс популярной политэкономии, специально разработанный для нас в США и Англии взамен марксистского, гласит: больше демократии и рынка = больше богатства и процветания. Страна не уточняется. Мы верим. У нас созданы специальные институты для поддержания этой веры – такие как Высшая школа экономики. Политэкономический дискурс главных СМИ ведет нас к тем же пропагандистским выводам. В этом нет ничего нового – только дизайн. Все то же, что и в лозунгах о свободной торговле, поднятых на знамена английского политического влияния Иеремией Бентамом и Ко.

Попс-политэкономия, государство и общество

Во всем многообразии этих утверждений нет государства – и не должно быть, поскольку его роль согласно этим представлениям в собственно экономических и политических (да, именно так) процессах должна быть в пределе сведена к нулю. Главную роль играет общество. То есть потенциально все люди, а актуально – успешные. Фактически справедливо само по себе (у протестантских основоположников капитализма вообще предопределено избранностью каждого успешного), если формальные права есть у всех.

Успешность государств в этой логике прямо вытекает из успешности обществ, а та, в свою очередь, – из успешности людей. Раньше пошел правильным путем – получил справедливое преимущество. Чем позже встанешь на правильный путь – тем больше потеряешь. Без обид.

Нобелевский лауреат 1993 года по экономике Дуглас Норт вместе с Уоллисом и Вайнгастом поведал миру «научную» истину, что наиболее богаты те народы и страны, государства которых наиболее открыты для участия в них общества и даже составляют особый немногочисленный тип государств т. н. «открытого доступа», где доступ к любым организациям, составляющим базу государства, не зависит от личных отношений и знакомства конкретных людей. Не то что у нас, бедных «естественных» государств, где, конечно, все от этих самых личных отношений и знакомств как раз зависит. А в США, конечно, нет. («Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества». Издательство Института Гайдара, М., 2011)

Трудно удержаться и не процитировать развернуто характеристику, данную Марксом всей этой многообразной «политэкономии» – от популярных пропагандистских лозунгов до глубокомысленной «научной» базы:

«Замечу раз и навсегда, что под классической политической экономией я понимаю всю политическую экономию, начиная с В. Петти, которая исследует внутренние зависимости буржуазных отношений производства. В противоположность ей вульгарная экономия толчется лишь в области внешних кажущихся зависимостей, все снова и снова пережевывает материал, давно уже переработанный научной политической экономией, с целью дать приемлемое для буржуазии толкование, так сказать, наиболее грубых явлений экономической жизни и приспособить их к домашнему обиходу буржуа. В остальном она ограничивается тем, что педантски систематизирует затасканные и самодовольные представления буржуазных деятелей производства об их собственном мире как лучшем из миров и объявляет эти представления вечными истинами» («Капитал», т. I, гл. 1-я «Товар», сноска 32-я, ГИПЛ, М., 1953).

Что ж, мы забыли Маркса из-за того, что исторически длительное время – четыре поколения – жили вне того буржуазного общества, анатомию которого он разъяснил. Теперь, когда оно возвращается (и мы предпринимаем чисто русские усилия, ломая и доламывая весь порядок своей жизни, считая, что возвращаем это общество недостаточно быстро), – возвращается и старик Маркс.

Деньги, труд и управление

Маркс не построил проекта политэкономии социализма (о чем ниже), это было наше дело, но мы его пока не сделали. Зато с капитализмом он разобрался полностью и окончательно, а чего не сделал он – в общем, сделали марксиды.

То, что ограбление слабого до того минимума экономических благ, который он в состоянии по разным причинам фактически удержать, есть принцип всех времен экономической деятельности, – неспецифический вывод, который сделал Маркс. А вот то, что капитализм изобрел способы «обезжиривания» всех трудящихся по найму с помощью эксплуатации рабочей силы, целых народов «недоразвитых» стран – с помощью свободной торговли промышленными товарами (которые должны быть сверхдешевы из-за массовой технологии производства, но они сверхдороги из-за цели извлечения сверхприбыли), – вот это уже из области собственно марксистского анализа. Нет более жесткого метода принуждения к труду, нежели экономический. Нам придется об этом вспомнить.

Но работать мы не хотим – как и любой капиталист. Значит, скажем откровенно, придется кого-то грабить. Сегодня к этим – скрытым за товарным и денежным оборотом свободного рынка капиталистическим способам грабежа – прибавился способ недобросовестного займа (вам – прибыли в виде процентов, нам – реальные сверхприбыли от использования ваших денег) с последующей отдачей займа свеженапечатанными деньгами собственного производства, с соответствующей инфляцией в нашу пользу.

Маркс все-таки еще считал деньги товаром и – в этом качестве – всеобщим товарным эквивалентом, а в качестве такого товара – в первую очередь золотом. В международных расчетах к золоту добавлялись другие металлы – серебро, а также медь. Сегодня деньги объективно лишены металлического содержания. Все призывы вернуть это содержание обращены в прошлое. США просто используют этот факт деятельности.

Мир материальных и нематериальных товаров так разросся количественно и качественно, что золота не хватит в обоих смыслах (столько не добыть и столько никогда не использовать в потреблении его самого как потребительной стоимости). Главное государство мира теперь печатает денег столько, сколько ему потребуется – в рамках сохранения собственного контроля над оборотом, разумеется. Это по-прежнему товар (всем, кроме государства-эмитента, его приходится покупать), но «производство» денег теперь полностью монопольно и не имеет значимых издержек. Вот она, по-настоящему «инновационная» экономика! Маркс ее еще не знал. Но перенять ее вряд ли возможно, пока новые мировые деньги обеспечены в первую очередь решающей военной мощью главного государства-эмитента и постоянно поддерживаемой реальной угрозой применения этой мощи. Что ж, кто первым успел, тот и съел.

Но ведь и мы утверждали в социалистический период, что деньги – это только расчетная фикция, управленческий инструмент, а не самодостаточная экономическая реальность, не товар. Утверждали. И даже делали. Но до теории не довели. Поэтому сейчас пользуемся долларом, а не рублем. Точнее – доллар пользуется нами.

Новые мировые деньги не меняют, а лишь подтверждают специфику капитализма, открытую для всех Марксом. Главный ресурс капитализма как экономики – то есть формы и способы организации хозяйства – как раз в создании специфических управленческих возможностей. За рыночным «равновесием» спроса и предложения, определяющим «реальные цены» товаров, скрыто неравновесие максимально возможного перераспределения исходной экономической субстанции, определяющей стоимость – абстрактного общественно необходимого труда.

Тот, кто видит скрытое, получает возможность управлять. Управляемые полагают, что они свободны, но им просто не повезло. Управляющие успешны. Они нашли новый способ усиливать отношения власти, которые до капитализма и несли на себе основную и тогда открытую всеобщему наблюдению функцию экономического перераспределения между богатыми и бедными, правящими и подчиненными, трудящимися и неработающими. Теперь публичная, политическая власть может опираться на невидимые отношения управления, на то, что Мишель Фуко называл дисциплиной («Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы». AD MARGINEM, М., 1999). Подкрепленная невидимой для публичного правового и политического порядка дисциплиной (и в первую очередь, и существенным образом – подчинением, организацией и эксплуатацией труда), публичная власть теперь может позволить себе даже и «свободы», с которыми так носилась Великая французская революция, а после – русское мятежное дворянство и его выродившийся наследник, российская интеллигенция. При капитализме перераспределение публично невидимо. Это главное.

Совокупный труд имеет общественный характер. «Раз люди так или иначе работают друг на друга, их труд получает тем самым общественную форму» (К. Маркс, «Капитал», т. I, гл. 1-я «Товар. 4. Товарный фетишизм и его тайна». ГИПЛ, М., 1953). Частные работы – часть совокупного, общественного труда. Значит, они также имеют общественное значение, которое скрыто за их частным характером – прежде всего от них самих, но также и от всеобщего наблюдения.

Как мог бы труд вернуть себе свой общественный характер в качестве первых принципов и основ своего осуществления? Как он мог бы увидеть себя самого в истинном свете? Как он мог бы выстроить тем самым себя самого правильным образом и пожать все свои справедливые плоды для себя самого и своего собственного продолжения?

Главный Марксов анализ лишь высказывает предположения на этот счет. Главная задача Марксова анализа в другом: показать разъятость между трудом и его использованием, показать, что «…процесс производства господствует над людьми, а не человек над процессом производства…» (К. Маркс, там же). Может ли процесс «господствовать над людьми»? Вообще просто господствовать – ведь господство и есть отношение одних людей к другим. Значит, и за процессом производства стоят люди – те, кто господствует. Но не сами, не непосредственно, а через посредство процесса, через посредство управления процессом. Тот, над кем господствуют, видит лишь «господствующий» процесс. Кажется, это ясно.

Капитализм 3.0: высшая стадия после Ленина

Маркс точно исследовал классический, конкурентный капитализм середины XIX века. Ленин описывал капитализм следующего века, XX – капитализм монополистический, империалистический, военно-промышленный (В. И. Ленин, «Империализм как высшая стадия капитализма»). Мы же возвращены в мир уже третьего – глобального, финансово-потребительского, террористического, тоталитарного капитализма. Оказалось, что высшая по Ленину стадия – уже не высшая, но эту ленинскую «высшую» в себя включает, как ленинская «высшая» включала Марксову. Все это, конечно, требует – для точного применения – адаптации и развития понятий и категорий марксистской (и ленинской) политэкономии. Однако их круг в ядре останется тем же – для всех стадий развития капитализма.

Современные продвинутые глобальные капиталисты, которые понимают, что делают, и могут позволить себе роскошь делиться своим пониманием с посторонними, например, утверждают, что равновесие рынка – это не феномен, а лишь эпи-феномен, кажимость. Что главное в рынке – как раз его колебания, неустойчивость. Что главные экономические процессы историчны – то есть являются неравновесными и необратимыми переходами между состояниями разного качества. Что для рынка является исторической эволюцией его текущего усредненного, «равновесного» положения. Равновесие формально, из его установления не следует никакая его объективность. А вот неравновесие, колебания рынка содержательны, так как выражают мотивы, цели и представления участников. Рынок рефлексивен – то есть разумен без всякой метафоры. Но разум рынка – разум субъекта, претерпевающего историю. (Джордж Сорос, «Алхимия финансов. Читая мысли рынка». ИНФРА-М, М., 1996, «Кризис мирового капитализма. Открытое общество в опасности». ИНФРА-М, М., 1999. Не 2008-й! Рановато, правда? – Авт.).

Не совсем похоже на «невидимую руку», наводящую порядок в экономике на правах суверена, принципала, сюзерена, правда? И уж точно далеко до всякой объективации через рынок. Что ж, ученик Карла Поппера может себе позволить такие утверждения. Он человек как минимум культурный.

И все-таки труд останется трудом, стоимость – стоимостью, рабочая сила – рабочей силой, ее эксплуатация – эксплуатацией. И так далее. И огромная резервная армия труда, а также пролетариат интернационального происхождения, рвущийся из «недоразвитых стран» в «развитые», чтобы быть там эксплуатируемым, а также эксплуатируемый в собственных странах капиталом из совсем других, – тому подтверждение. Просто эксплуатация труда стала глобальной. И даже самый простой, то есть самый тяжелый, мускульный труд, сохраняющий значение преобразования биохимической энергии в механическую, все еще глобально экономически эффективен из-за своей дешевизны, которая, в свою очередь, поддерживается глобальной бедностью.

Но вот вопрос: как быть с нашим собственным хозяйственно-экономическим опытом 1917–1991 годов? Не с точки зрения пропаганды наших противников, потешающихся над нашими неумелыми и нелепыми потугами быть «рыночными», «демократичными» и «конкурентными», а с точки зрения Маркса и последующего необходимого развития марксистского анализа?

За время самого эксперимента мы трагическим образом этой критической и теоретической работы не проделали. Помешали запретительные догмы светской религии коммунизма, в которую был превращен весьма ограниченный набор Марксовых, ленинских и сталинских цитат.

Без этой работы, однако, весь наш опыт оборачивают против нас, превращая в запрет на развитие, на историю, на суверенитет. Так что эта работа должна быть проделана отечественной философской и гуманитарной мыслью, тем более что такие попытки делались начиная с диссертации Александра Зиновьева «Восхождение от абстрактного к конкретному. На материале «Капитала» К. Маркса» (ИФ РАН, М., 2002), защищенной на философском факультете МГУ в 1954 году. Дальше, однако, русские постмарксистские разработки уходят из официальных институтов в кружки – сначала в Московский логический, а потом в его продолжение – Московский методологический. Их политэкономические коннотации вынужденно скрыты и еще требуют своей расшифровки. И тем не менее русский постмарксизм проделал свою работу, пусть и полуподпольно, пусть его концепции не стали государственной идеологией в отличие от неолиберализма в США.

Труд и стоимость

Итак, в результате труда сворачивается и умирает процесс производства, конкретного целесообразного труда, производящего потребительную стоимость. Результат труда становится продуктом, когда попадает в другой процесс – потребления (неважно – непосредственного, конечного или как средство или материал для другого производственного процесса).

Маркс называет в первой главе «Капитала» такой целесообразный труд, производящий потребительную стоимость, деятельностью, производительной деятельностью, целесообразной производительной деятельностью. Деятельность как таковая как понятие и категория у Маркса не развернута, да и практически не используется, речь в основном и прежде всего идет о труде. О самой же полезности, т. е. употреблении, использовании вещей, коими являются продукты труда (деятельности), в самом начале главы 1-й «Товар» говорится следующее: «Открыть… многообразные способы употребления вещей есть дело исторического развития».

Если бы не было обмена и стоимости как таковой (в отличие от потребительной стоимости), если бы результат целесообразного полезного труда (деятельности) становился продуктом непосредственно в деятельности (труде) его дальнейшего употребления, а не в процессах обмена, то есть не становился бы товаром, – субстанция стоимости не существовала бы. Целесообразные трудовые процессы (процессы деятельности) не соотносились бы через их товарное воплощение и овеществление. Необходима была бы действительность не искаженного товарным овеществлением представления процессов деятельности в их отношении друг к другу, а не отношения товаров друг к другу.

Что в такой действительности происходит со стоимостью? Она перестает быть субстанцией. Ведь в качестве таковой она есть мера вещей в их отношении друг к другу, какова бы ни была форма этого отношения (форма стоимости). Но тогда перестает быть субстанцией (в качестве каковой его фактически рассматривает Маркс) и абстрактный общественно необходимый труд, необходимый для создания его продуктов. Вот как это написано: «…как стоимости товары суть простые сгустки человеческого труда…» и, выше по тексту, где говорится, что после отвлечения от потребительной стоимости от продуктов труда не остается ничего, «…кроме сгустка, лишенного различий человеческого труда…».

Кажется, это ясно. Нет стоимости как субстанции – перестает быть субстанцией и абстрактный всеобщественный, средний, необходимый труд. Собственно, его существование обеспечивается системой капитализма (как подчиняющей всю хозяйственную деятельность без исключения товарно-денежному рыночному обращению) за счет того самого отчуждения труда. Капитализм извлекает абстрактный труд из целесообразного труда, из деятельности, как перегонный куб извлекает спирт из вина. Стоимость (рыночная стоимость) абстрагирует исторически существующую деятельность как абстрактный труд, представляет деятельность как затрату рабочей силы индивидов. Очень похоже на ньютоновскую физику: мощность х время = работа. В действительности деятельность и замещена вещами – товарами, а через них мы видим только другие вещи – одинаковых индивидов с их конечной энергией.

Капиталистическая идеология отвергает саму возможность исключить оборот и стадию товара из цепочки «деятельность 1 – результат 1 – товар – деятельность 2 с товаром (продуктом деятельности 1)». Употребляя современный термин «логистика» (являющийся, по точной интуиции Хайдеггера, современным продолжением логики), капиталистическая идеология могла бы для ясности сказать: да просто невозможна такая логистика! Все слишком сложно, запутанно, чтобы в современной деятельности увязать между собой все необходимые процессы, а все их результаты оформить как продукты и передать по точному адресу в нужном месте, в нужное время и в нужном количестве. Нет такого интеллекта! Хотя… как насчет современных компьютеров вместо Госплана (о чем любит порассуждать Вассерман в проекте «Однако»)? Нет-нет, бросьте, если бы и был такой интеллект, у него не было бы средств организационного, руководящего и управляющего воздействия на необходимые элементы деятельности, прежде всего на включенных в нее людей.

Так капитализм и говорит, например, устами Фридриха А. Хайека, еще одного нобелевского лауреата, для которого социализм как экономическая система просто невозможен, поскольку он сам есть логическая ошибка. Высший разум в организации мира хозяйственной деятельности (производства полезных вещей) принадлежит рынку и только ему. «Научный (NB! – Авт.) же анализ показывает, что, следуя спонтанно складывающимся нравственным традициям, лежащим в основе конкурентного рыночного порядка (а эти традиции не удовлетворяют канонам и нормам рационализма, принятым у большинства социалистов), мы производим и накапливаем больше знаний и богатства, чем возможно добыть и использовать в централизованно управляемой экономике, приверженцы которой претендуют строго на следование «разуму». Таким образом, цели социализма фактически недостижимы, и программы его невыполнимы; к тому же оказывается, что в действительности они несостоятельны еще и логически» (Фридрих А. Хайек, «Пагубная самонадеянность. Ошибки социализма». Новости, М., 1992).

Разумеется, оно вернее, когда научному анализу помогают термоядерные заряды, пропаганда, манипулирование курсом нефти, агентурная разработка руководства стран-противников, локальные войны и прочие приемы строго научного подхода к делу, по всей видимости, как раз и опирающиеся на те самые «спонтанно складывающиеся нравственные традиции», которые не удовлетворяют нашим канонам мышления, но при этом так эффективны.

Социализм СССР – «ядро», а заодно и весь генерированный им социализм в мире – «оболочка» (в чем еще с ужасом придется убедиться так привыкшим к евросоциализму народам Западной Европы) рухнули как новый экспериментальный исторический порядок, создаваемый невероятным усилием русской цивилизации, под яростным напором противника, соединившего для этого весь экономический ресурс мира на долгосрочной основе (в отличие от Гитлера, который объединял с той же целью ресурсы лишь Европы, и лишь краткосрочно, за счет военного принуждения). Рухнули, но были. И Европа поддерживала социалистический проект фактически – чтобы политически конкурировать с СССР, а также потому, что это ее собственный проект. Проект, опережающим образом реализованный на географически «внешней» площадке – так же, как был реализован и европейский же проект радикального капитализма, вынесенный на «внешнюю» площадку США.

Что было, то возродится – как империя Рима. Проект социализма первый раз был реализован на всей континентальной Европе. Был – в самой неприятной (поскольку единственно признаваемой) для англосаксонского мышления форме – эмпирической, фактической, практической, прагматической, исторической. Был, поскольку не просто случился, а позволил решить ряд, на английский взгляд, совершенно неразрешимых задач исторического выживания и экономического развития, в первую очередь русских, но также и других европейцев. А британский ум с 1917 до 1944 года (открытия второго фронта в Европе) ждал падения большевизма и коммунизма в СССР сначала в форме саморазрушения, прежде всего из-за экономических провалов, а потом – под натиском «культурной» и «развитой» немецкой нации.

Рынок и мышление

Однако Маркс вряд ли смог бы развернуто возразить Хайеку и Ко, другим нобелевским лауреатам. Он до нобелевки не дожил. А дожил бы – все равно бы ему ее не дали. Но как раз Маркс описал и проанализировал данное ему эмпирически мышление рынка.

Именно мышление, о чем свидетельствует четкая фиксация целей анализа самим Марксом: «Размышление над формами человеческой жизни, а следовательно, и научный анализ этих форм, вообще избирает путь, противоположный их действительному развитию. Оно начинается post festum – задним числом, то есть исходит из готовых результатов процесса развития. Формы, налагающие на продукты труда печать товара и являющиеся поэтому предпосылками товарного обращения, успевают уже приобрести прочность естественных форм общественной жизни, прежде чем люди делают первую попытку дать себе отчет не в историческом характере этих форм – последние уже, наоборот, приобрели для них характер непреложности, – а лишь в их содержании… Такого рода формы как раз и образуют категории буржуазной экономии. Это – общественно значимые, следовательно, объективные мыслительные формы (Gedankenformen) для производственных отношений… товарного производства» («Капитал», т. I, гл. 1-я «Товар». ГИПЛ, М., 1953).

Итак, хорошо уже то, что наши английские товарищи в лице как Д. Сороса, так и Ф. А. Хайека, а также иные продвинувшиеся до их понимания и уровня откровенности англосаксы понимают и признают то, что рынок (товарно-денежный обмен) – это не просто творческий материальный хаос, некая первопричина инфернального, а потому очень соблазнительного свойства, сила материализации всего и вся, или безличные весы, машина статистического усреднения, но – все-таки разум, мышление, и мышление человеческое. Вся их позиция стоит на том, что в этом качестве человеческого разума рынок есть наивысшая стадия развития мышления и стадия окончательная.

Рискованность этого утверждения очевидна не только потому, что объявлять о конце развития (истории) представляется несколько преждевременным, даже исходя из мировоззрения самих либеральных мыслителей, обязательно включающих в свой языческий пантеон идолов прогресса, но и потому, что капитализм наполнен борьбой за тот самый отчужденный труд, который заключен в стоимости товаров. Маркс определял характер этой борьбы как классовый и антагонистический. И эта борьба рождает другой разум, который относится к рынку и капиталистической деятельности в целом рефлексивно.

Маркс, установив существование абстрактного труда (а объективно – это труд, уже оторванный от исходной целесообразной деятельности), его отчуждение от его источника (по Марксу – человека) и перекачку через превращение в стоимость туда, куда пожелает господствующий над обменом капитал (капиталист), ставил обязательную, необходимую цель освобождения труда. Однако труд, освобожденный от товарной формы своего продукта, от отождествления с субстанцией стоимости, а значит, и от абстрагирования и субстанцирования, то есть собственно от отчуждения, не может висеть в воздухе. Он должен вернуться к своему источнику, вернуться к самому себе и к тому, кому он должен принадлежать, сущностью кого являться, к Марксову человеку.

Маркс не дает анализа новых форм экономического мышления, который будет сопрягать все виды полезного целесообразного труда в общественный комплекс без обращения к товарному обороту и стоимости. Он лишь предполагает их возможность и необходимость, а также пробивается к пониманию необходимых исторических условий для их появления. Он не предвидит, что это мышление и его практика может появиться в России, поскольку она не самая развитая в капиталистическом отношении страна.

Так что за Маркса друзьям-англичанам придется отвечать нам. И для этого придется прямо рассматривать всю человеческую деятельность как субстанцию и как мышление. Категория и метафизика труда недостаточна для построения эффективной политэкономии социализма, а без нее нельзя построить следующий шаг по отношению к первому социализму СССР, который пал под сокрушительным напором превосходящих сил противника отнюдь не в честной борьбе, но благодаря своим слабым местам, однако, будучи опытной первой моделью, выстоял невероятно долго и решил исторические проблемы нашего существования, недоступные рыночному мышлению.

К постмарксистской политэкономии

Для построения постмарксистской политэкономии социализма необходим перенос метафизического центра тяжести мышления с труда на категорию деятельности (мышления и деятельности, мыследеятельности), которая лишь упомянута у Маркса, но не могла быть развернута в силу сосредоточенности его анализа именно на товарно-денежной, капиталистической экономике как данном ему факте.

Советский полуподпольный постмарксизм (Архив ММК, mmk-documentum.ru) активно развивал эту метафизику и этот категориальный строй, однако его теоретические разработки не были взяты на вооружение Советским государством.

Напротив, Советское государство отгородилось даже от тех марксистских течений, которые разрабатывались в мире. Попытка описать и даже строить советскую плановую экономику в «классических», XIX века, марксистских категориях труда и стоимости, имеющих отношение все-таки, прежде всего, к капиталистической действительности, привело к заимствованию и агрессивному включению капиталистических моделей капитализма в тело социалистической экономики. Оказалось, что освобождения труда для его гармонизации и преодоления отчуждения совершенно недостаточно. Неудивительно, что советский экономический строй получил во многом справедливую критику как государственный капитализм со стороны антисталинского крыла социалистической мысли, то есть троцкизма (например, Тони Клифф, «Государственный капитализм в России»).

Мы не считаем социалистическую экономику капиталистической. Советское государство странно рассматривать как субъект товарно-денежного оборота, главной целью которого является рост капитала, самовозрастание стоимости его собственности, извлечение прибыли. Это не подтверждается фактами. И тем не менее ледоруб в этом споре – не аргумент. Как и последняя работа хозяина ледоруба по теме, в которой делается попытка нащупать путь к теории стоимости при социализме (И. В. Сталин, «Экономические проблемы социализма в СССР». ГИПЛ, М., 1952).

Нам же нужны были не трудовые, а мыслящие, мыследеятельные коллективы как единицы социалистического общества, отвечающие за свои сегменты общего поля деятельности. Нам нужен был и остается нужен не коллективный труд как единица якобы общественного, неотчужденного труда, а коллективная деятельность и мыследеятельность.

Для Маркса природе противостоит человек, взятый и как биологический, и как социальный индивид, как общество, сумма индивидов. И биологическое, и социальное становится материалом деятельности. Деятельность характеризуется в первой главе «Капитала» и так: «…труд как созидатель потребительных стоимостей, как полезный труд есть независимое от всяких общественных форм условие существования людей, вечная естественная необходимость: без него не был бы возможен обмен веществ между человеком и природой, то есть не была бы возможна сама человеческая жизнь».

Все точно. Деятельность естественна и вечна, но не в том смысле, как природа. Естественное в деятельности не имеет ничего общего с природным. В деятельности естественное существует (осуществляется) в паре, структурной связи с искусственным, в то время как в природе такого дуализма нет. Деятельность противопоставляет себя природе за счет расщепления себя самой на искусственное и естественное. А природа монистична и, в принципе, не может противопоставить себя деятельности, она ничего не знает о последней. Переносить на деятельность характеристики природы, хотя бы и на ее естественные процессы – недопустимый, хотя и соблазнительный натурализм.

Деятельность включает в себя человека, именно в деятельности биологический и социальный индивид (то есть социальный атом, далее неделимый) становится собственно человеком, приобретает субъективность. В деятельности человек существует и за пределами своей биологической жизни и потому разотождествляется с животным, пусть и разумным. Если освобожденный труд, покинувший свою абстрактную форму и стоимостную субстанциальную отождествленность, куда-то и возвращается – а именно к человеку, как его родовое занятие, – то он возвращается в деятельность.

Деятельность – это искусственно-естественный, неприродный, априродный и антиприродный мир, мир человеческий, но никак не сводящийся к судьбе индивидов или их обществ. Они – лишь элемент деятельности, элемент человека. Вечность и естественность деятельности есть выражение ее воспроизводства как основного сущностного процесса, но это не воспроизводство природы. Напротив, коллизия и несовпадение воспроизводства деятельности и воспроизводства природы, которая выступает как один из материалов деятельности (другим материалом деятельности является она сама), рождают целый спектр политэкономических явлений фундаментального свойства, таких, например, как «лишние люди».

Нужно еще ответить, что является трудом в деятельности, как это связано со способом и формой включения индивида в деятельность, присутствует ли индивид в деятельности только как труд или как-то еще иначе, можно ли понимать труд как индивидный материал деятельности. С другой стороны, чтобы появилась возможность решения проблемы отчуждения, нужно ответить, что еще в деятельности, кроме индивида, захватывает сущность под именем «человек» (тут мы, увы, расходимся с Ханной Арендт, которая вполне в английском духе утверждала, что для нее существуют – т. е. живут – только люди, а не какой-то человек).

Тем не менее переход от метафизики труда к метафизике деятельности есть обязательное условие построения политэкономии будущего экономического порядка. Проект этого перехода при желании может быть найден в нашей русской философии (если не ограничиваться ее официозной и кафедральной частью) второй половины ХХ века, т. е. в подлинно советской социалистической философии (а иной она и не может быть как философия будущего).

2. Суверенитет

Человеческая деятельность отделила человека от природы и отличила от животного. У человека – как только он стал человеком – более нет задачи выживания, он не зажат в природный ареал обитания и не поставлен в условия биологического равновесия с другими видами. Поэтому он способен рассматривать свою жизнь как средство, ставить для нее цель и назначение за ее пределами и таким образом существовать за пределами собственной жизни. Религия является первой рефлексией, первым самовыражением этой сущности человека, хотя и не она делает его человеком. Это свойство человеческого существования Хайдеггер определяет как экзистирование.

Однако понимание человека только как разумного животного составляет самостоятельную и доминирующую линию европейского мышления, а для его англосаксонского типа – ядерную и определяющую. Это не может не отразиться на политэкономии, в английской традиции сводящей человека к наличному индивиду с его чувствами, представлениями, потребностями, желаниями, знаниями и даже целями. Это для нее, так сказать, очевидно. Англосаксонский политэкономический индивид («человек») рядоположен коровам, вещам, звездам, всему сущему как еще одно сущее, существующее тем же способом.

Продолжатели англосаксонской линии сами не обязательно англосаксы. Жак Маритен («Человек и государство». Идея-пресс, М., 2000), конструируя идеологию послевоенных США (сам будучи при этом французским томистом), прямо требует умалить суверенитет в пользу этого эмпирического, то есть голосующего человека. Но с чем мы расстанемся, расставшись с суверенитетом?

Человек: хозяйственная деятельность и территория

Первая в смысле необходимости деятельность человека – это хозяйственная деятельность, первый человек – хозяйственный человек. Деятельность создает – хотя и на основе природного материала, но принципиально неприродные сущности – вещи, которые и производятся, и потребляются. Человек, конечно, обменивается с природой веществами, но правильнее сказать, что деятельность использует материал природы. Человек же как индивид участвует в создании вещей и потребляет вещи: одежду, пищу (приготовленную на огне), оружие, орудия труда (среди других вещей), жилище. Он окружен уже не природой как первой оболочкой, а деятельностью, в первую очередь хозяйственной деятельностью. Ее законам (естественным процессам), а не законам природы (выживания, эволюции и т. д.) он и должен подчиняться. Ею он и правит, если правит, – а не природой. Чаще, однако, деятельность правит человеком как его сущность.

То, что называется неолитической революцией, привело к прикреплению деятельности к географической поверхности. Возникли специфические вещи (организованности) деятельности: аграрные угодья (как посевные, так и животноводческие) вместе с их ирригационной техникой, недвижимость в виде постоянного жилья и хозяйственных сооружений, дороги (впоследствии и железные), реки как транспортные артерии, источники энергии и воды, широко понимаемая инфраструктура, месторождения полезных ископаемых, наконец, такие территориальные комплексы, как города. Это закрепление человеческой деятельности на поверхности планеты можно емко определить как появление территорий – больших организованностей деятельности, не тождественных природным суше и морю.

Территория – в отличие от просто природной среды, сколь угодно богатой по природным критериям, – дает возможность резкого роста популяции людей по сравнению с мобильными группами охотников-собирателей, располагающих только природным ареалом миграции. Территория становится основной организованностью хозяйственной деятельности, в связи с чем впервые можно говорить о собственно экономике – форме организации хозяйственной деятельности, деятельности над хозяйственной деятельностью. Экономика появляется как деятельность по воспроизводству и развитию самой хозяйственной деятельности, отделяющей нас от природы. Основная вещь (организованность деятельности) экономики – территория – связывает и соотносит два основных экономических процесса (процесса организации и управления хозяйственной деятельностью): концентрацию деятельности и накопление деятельности.

Появление территории приводит к социальной революции. Люди начинают жить в определенном месте, определяемом территорией. С тех пор индивиды идентифицируются по появившемуся у них месту жительства. Накопление и концентрация деятельности ведет к накоплению и концентрации людей. Возникают многочисленные и сосредоточенные («стоящие») в одном месте коллективы. Это порождает целый веер социальных процессов, среди которых в первую очередь нужно выделить политические – процессы вокруг и по поводу власти, являющейся основным и родовым социальным отношением, так или иначе определяющим содержание любого общественного явления.

Конкретная территория на планете возникает не одна. Разумеется, к этому располагают и природные предпосылки, но причина коренится в устройстве экономической деятельности – в формах концентрации и накопления. Территории «рвут» поверхность суши (и моря). Так появляются «естественные» границы в смысле деятельности (не природы!).

Государство и суверенитет

Такая фундаментальная политическая форма, форма организации власти, как государство, есть выражение деятельностного существа территории. Государство защищает не людей и не народ, то есть коллектив, рождающий новых людей за счет поселения и прикрепления к территории (а без этого человеческие коллективы слишком малы и не могут стать народами), и даже не население, которое само есть свойство территории и выражение накопления и концентрации. Государство защищает саму территорию, оно есть политическая форма территории как главного экономического явления, оно заботится как о пространстве, так и о времени, необходимых для накопления и концентрации, для роста и развития территории.

Здесь мы должны прояснить понятие защиты.

Авторы претендующего на фундаментальность и окончательные выводы труда «Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества», уже упоминавшиеся выше, ведут дело к тому, что государство есть способ урегулирования и снижения уровня насилия, особого помещения в рамки «специалистов по насилию» (термин авторов книги). Такое рассмотрение очевидно представляет человеческий коллектив сам по себе «висящим в воздухе», не организованным никакими формами организации, кроме своих собственных. Люди в такой идеальной (а отнюдь не эмпирической) конструкции заданы противостоящими исключительно друг другу – поскольку только в такой форме непосредственного противостояния насилие осуществляется как насилие, в своей сущности.

Что ж, возможно до неолитической революции эту теоретизацию можно релевантно отнести к мелким бродячим группам охотников. В них человек отличается от животного только тем, что направляет свое насилие от другого человека на животное в процессе охоты. Однако и тут насилие превращается в охоту (и тем самым преодолевается) за счет ее разумной и коллективной организации – иначе человеку не одолеть зверя. Позже, в Античности, малая группа людей с помощью мышления одолевает города – так рождается европейское искусство войны и государство, каким мы его знаем. Прекрасный анализ есть у русского философа М. К. Петрова («Пентеконтера. В первом классе европейской школы мысли», например здесь: http://www.situation.ru/app/j_art_739.htm, альманах «Восток», выпуск № 1/2 (25/26), январь – февраль 2005 г.).

Защита внешне выглядит как применение силы. Так же, как и власть. Однако главное в защите – противостояние превосходящей силе, то есть уже не с помощью силы, не только и не столько ею (хотя и с ее применением). С властью все еще более определенно: сама власть есть преодоление насилия (животного начала). Оно просто его заменяет. Власть есть приказ, предписание, то есть слово. Она адресована не телу (как насилие), а сознанию, духу, душе, мысли. Власть работает, поскольку она лишь напоминает человеку о его месте, о том, что он уже знает свое место. Власть – это разумное напоминание и предложение вернуться на свое место. И человек возвращается. Почему? Потому что это его место, его дом, каким бы он ни был в сравнении с другими домами.

Место и дом защищают человека помимо всякого насилия, всякой силы. Территория дает человеку место – и он не висит в воздухе, не бродит в чуждой ему природной среде. В деятельности и мышлении он у себя дома. Поэтому государство как организованная власть есть, прежде всего, мышление по поводу деятельности (и хозяйственно-экономической деятельности как первой в смысле необходимости). Власть есть мышление, ухватывающее деятельность, выражающее ее (и от нее зависящее), принуждение власти (и государства) есть лишь мыслительное, словесное, знаковое выражение принуждения деятельности, ее обязывания, прикрепления людей к деятельности, а не к природе. Впрочем, если мой дом, мое место, моя территория обязывают меня, то я – если в сознании – эту обязанность выполню. Приведение в сознание не есть насилие.

Суверенитет есть мыслительное содержание государства, защиты и власти. Суверенитет есть сущность государства – как мышление, схватывающее деятельность территории и с территорией. Суверенитет – мышление самой территории, обретающее государство как свое выражение и форму.

Капитализм и вызов суверенитету

Территория – не товар. В истории есть случаи покупки и продажи территорий, но это исключение, ничтожное к тому же по площади. И уж точно они не образуют никакой оборот. Капитализм игнорирует территорию как главное «тело» экономики. Вот точные – и самые первые слова «Капитала» Маркса: «Богатство обществ, в которых господствует капиталистический способ производства, выступает как «огромное скопление товаров», а отдельный товар – как элементарная форма этого богатства». Все точно.

Смысл товаров – в торговле ими, в перемещении. Масса товаров нетерриториальна. Промышленность нетерриториальна (в принципе), переносима с территории на территорию. Поэтому авторы упомянутого «Насилия и социальных порядков» считают промышленную революцию рождением нового социального порядка и сравнивают ее масштаб с революцией неолитической. В этом они неоригинальны, в этом они марксисты.

Промышленная революция есть вызов территориальному мышлению. Капитализм не хочет видеть территории как главное богатство народов. В урезанном и натуралистическом (то есть лишенном его деятельностной действительности) виде территория «просачивается» в представление о факторах производства как «земля» (наряду с трудом и капиталом). Но в политэкономии капитализма и речи быть не может о продолжительных, исторических процессах накопления и концентрации. Разум рынка сиюминутен.

Социалистическое же государство предусмотрительно, оно властвует во времени, оно озабочено будущим – не утопией будущего общественного строя, а действительным будущим территории, народного дома как реальным объектом власти. Поэтому социалистическое государство представляет собой мышление другого уровня.

Капитализм последовательно, от первой (собственно Марксовой) фазы конкурентно-рыночного состязания многих капиталистов, через вторую, монополистически-империалистическую фазу (ленинскую и сталинскую), и в третьей, современной стадии – глобальной (эксплуатирующей через финансовый механизм весь мир в интересах государств британской политической нации и их клиентов – государств Западной Европы), старается убедить индивида отказаться от дома, от места, от территории и переселиться в атерриториальный универсум товаров, что принесет индивиду свободу и счастье, прежде всего, освобождение от власти и государства – то есть от разума.

Правда, тогда и сам индивид должен полностью и окончательно стать товаром. Для этого ему уже не нужно продавать рабочую силу и отчуждать свою жизненную энергию в виде абстрактного труда (хотя изгои будут еще делать и это). Ведь после этого остается еще неурегулированный, нерыночный человеческий, субъективный остаток, ведущий классовую, политическую борьбу. Индивид третьего, тоталитарного, глобального капитализма продает себя самого, вместе со всеми своими проявлениями. Он свободен от какой-либо возможности стать субъектом. Индивид глобального, тоталитарного, третьего капитализма целиком и полностью определяется своей стоимостью. Она заменяет субъектность. Отсюда – такие внешне благонравные и «продвинутые» рассуждения о «человеческом капитале». Однако за ними стоит вполне людоедская деятельностная реальность расходования людей и обмена их друг на друга в соответствии с их стоимостью с их полного на то согласия.

Территории и их народы, «обезжириваемые» глобальным капитализмом, подлежат в конечном счете разрушению и целенаправленной деградации, дроблению в товарную массу. Допустить сохранение этих территорий значило бы сохранить опасный источник мышления и государственности планетарных масштабов, конкурентный центру управления миром. Допустимый уровень разумности не должен превышать финансовой разумности, взирающей на мир товаров, за которым не видно мира деятельности. С самим миром деятельности финансовый (рыночный) разум справиться не в состоянии. Поэтому знание деятельности остается тайной глобального капитализма – как и двух капитализмов перед ним.

Публичное знание деятельности станет политэкономией социализма. Российская империя шла последовательным историческим путем создания территории. Заселение, освоение, строительство дорог и другой транспортной инфраструктуры, электрификация и газификация, работа с недрами – все это создание территории. В современном мире такое государство может быть только социалистическим по политэкономическому типу.

Английский капитализм заселял, то есть колонизировал в классическом античном смысле, свои новые владения только на своем американском этапе. И откачивал. Дальше все закончилось американской революцией и отделением колоний. Второй «заход» на колонизацию был колонизацией лишь в привычке использовать это слово. Уже Индия была полностью чужой территорией исключительно для откачки ресурсов без попыток на ней устроиться, не говоря о политике в отношении Китая. Когда экономическое значение индийских ресурсов упало настолько, что Индия стала приносить систематический убыток, ее благородно предоставили самой себе. Таков же и англосаксонский подход ко всему остальному миру.

Что ж, английский подход рождался на острове – его легче защищать, но у него заведомо ограниченная территория, развивать нечего и некуда. Остается только грабить.

Нас уже топят в импортной товарной массе. Мы думаем, будто что-то изменим, если будем топить себя в ней сами вместо развития и защиты своей территории. Это ошибка. Грабить мир мы не умеем – никогда этого не делали.

Советский опыт суверенитета и его проблемы

Несколько слов необходимо сказать теперь о Советской стране. Автаркия как политэкономическая и геополитическая стратегия была реальной основой советского суверенитета в качестве принципа. Вынужденно избыточной была при этом военная составляющая нашей территориальной защиты. Но завалили нас не поэтому. Не из-за военных расходов. Военная мощь сама по себе необходима, в том числе и экономически. За валютой США, которую они печатают для всего мира, в роли обеспечения стоит только эта мощь. Во всяком случае, ее PR. А вот наш переход на торговлю нефтью в обмен на импортные товары нарушил нашу автаркию, поставил в экономическую зависимость и позволил манипулировать нашей экономикой извне. Это оказалось слабым местом – тут А. Б. Чубайс прав фактически, хотя он и придает совершенно иное значение этим фактам.

Мы автаркию не удержали. И централизованное планирование, и руководство хозяйством имеет ого-го какие слабые места, но совсем не те, которые приписывают ему англосаксонские пропагандисты от политэкономии. Проблема там же, где и преимущество: если цели не поставлены, то никто их и не достигает. Не ставили мы целью создание автопрома под индивидов. Его и не было. А авиацию создать – ставили. И она была. Я молчу о джинсах и видео. Последнее вообще было запрещено идеологически (религиозно), как и свободное ксерокопирование. Но это не значит, что все это было невозможно экономически. Так что вопрос тут в проектном мышлении.

В 1979 году полуподпольное русское философско-методологическое сообщество получило официальный государственный заказ на ассистенцию в постановке задачи на тему… какую бы вы думали? «Разработка ассортимента товаров народного потребления для Уральского региона». Ничего не напоминает? И год соответствующий. С чем столкнулись организаторы этой работы, можно увидеть в детальной стенограмме («ОДИ 1. Наследие ММК», М., 2008).

И второе. Централизованную систему можно отключить также централизованно. С пульта. Если до него добраться. Или подкупить оператора. Что и было сделано.

В следующий раз нужно проектировать лучше. Предусматривать защиту. И не ударяться в светскую религию, неважно – коммунизм или демократию. Автаркия для нас пока недостижима, но о стратегически независимой, безопасной и суверенной экономике думать и говорить необходимо. Хоть нас за это и будут примерно наказывать. По крайней мере, попытаются. Но политическая система должна это выдержать – извне и изнутри. В этом минимальное требование к ее проектированию.

3. Новая политэкономия: возвращение государства в экономику

Богатство СССР, его действительные экономические ресурсы представляли собой не мир товаров, а мир современных средств производства, высокоразвитую территорию, высокообразованное население.

Все вышеперечисленное не являлось товаром в плановом хозяйстве. Товарный оборот был ограничен товарами непосредственного потребления (т. н. «группа Б»), прежде всего, продовольственными. Бедность этого товарного кластера как раз и была аргументом для развала СССР, основой «избирательной программы» возвращения к капитализму. А точнее – для перехода к некоей имитации американского капитализма, которого у нас никогда исторически не было и не будет.

Политэкономия приватизации

Все экономические ресурсы СССР номинально, юридически и политически были превращены в товары «инвестиционные», которые должны были быть – и были – оценены и проданы по бросовой цене.

Во-первых, потому что должны были образовать основу состояния новых богатых. Этот процесс прямо обратный капитализации. Ведь те, кто получил эти «инвестиционные товары» в подарок от новой власти, уже обогатились за одно историческое мгновение так же, как капиталист за всю свою жизнь, целиком посвященную борьбе за самовозрастание стоимости. Зачем же приватизатору становиться капиталистом? Он уже все получил.

Во-вторых, чтобы обналичить захваченное – советское промышленное и территориальное имущество, нужно было продать его иностранному владению для использования или ликвидации. Вместо обещанной сверхкапитализации была проведена декапитализация, обесценивание советского имущества через включение в неравновесную систему оценки. Ведь это имущество было ранее исключено из товарного оборота. Значит, такой оборот должен был стартовать с нуля. Основанием для приобретения заводов стал не опыт промышленного бизнеса, а создание кооперативного кафе, присвоение партийных и комсомольских денег, торговля импортным ширпотребом.

В плановом хозяйстве инвестором было государство. Приватизация не создала новых инвесторов. Основная деятельность новых богатых свелась к прямо обратному – к спекуляции свалившимися на них богатствами, к обналичиванию и обеспечению ренты. С падением СССР рост хозяйственной деятельности сменился стремительным свертыванием и сокращением, деградацией ее элементов, включая людей.

Сделать свои богатства легитимными и окончательно легальными новые богатые могут только за пределами русского суверенитета, поэтому работают на его разрушение. Легальность и легитимность новых частных богатств можно найти только в новом глобальном порядке, где все суверенитеты эффективно ограничены в отношении богатых, а сами богатства освобождены от истории происхождения. Этот порядок обещан со стороны США и является главным геополитическим обещанием уходящего мирового гегемона.

Политэкономия приватизации осталась ведущей и после того, как закрома готовых в прошлом народных имуществ сильно опустели. Партия новых богатых никуда не делась после ухода Ельцина. Она и сегодня в значительной степени контролирует правительство. Выдвигаются все новые предложения по продолжению приватизации оставшегося государственного имущества.

Но приватизация как политэкономическая действительность гораздо шире юридических рамок законной (и не очень) продажи госсобственности. Политэкономия приватизации есть легитимная для новых богатых, хотя и в том числе полу– и вовсе не легальная экономическая практика частного обогащения за счет всех экономических возможностей государства – госрасходов всех видов, монопольных преимуществ и приоритетов, выбора партнеров в частно-государственном партнерстве и т. д. То, что неловко и смущенно называют в правящей партии коррупцией, в действительности есть политэкономическая основа действующего политэкономического порядка, политэкономия приватизации.

В своем деятельностном содержании это ликвидационная, а не инвестиционная программа. А нам нужны новые города, новые отрасли промышленности, новые транспортные магистрали, новые источники энергии, новые системы связи. Однако политэкономический механизм, работающий сегодня, обеспечить этого не сможет в принципе, поскольку работает в противоположном направлении. Приватизаторы откупаются от избирателей социальными расходами, которые сегодня тоже не имеют инвестиционного характера, а являются частью экономики потребления. При этом работать, как китайцы, мы не хотим, почему-то наивно считая, что чисто экономическое принуждение к труду более «гуманно», чем «неэкономическое» в плановой экономике.

То капитальное имущество, которое все-таки остается формально государственным, также «обезжиривается» приватизаторами, но, несмотря на это, все-таки частично обеспечивает общенациональные экономические интересы. Без этого сектора экономики мы бы уже занимались сейчас тем, чем увлеченно занимаются Египет, Ливия, Сирия и другие. Правда, все еще, может быть, впереди.

Приватизацию пока не удалось натянуть на все хозяйство. К государственному сектору экономики нужно отнести также и те в основном технологические корпорации, которые хоть и перешли в частные руки, но деятельность которых сегодня по-прежнему (или снова) осуществляется в координации с государством. Эти промышленные капиталы все основаны на исторической преемственности с советской научной и промышленной компетентностью. Этот сектор по-прежнему обеспечивает целостность русского народного хозяйства, его частичное воспроизводство.

Правда, при низком качестве государства, понимаемом как формальное, механистическое отправление административных функций, у государственного сектора экономики соответствующее низкое качество. Поэтому любое развитие государственной проектной экономики предполагает и развитие, принципиальное изменение качества государства. Это неизбежно государство, контролирующее капитал, а не наоборот. Сторонники приватизации стремятся ухудшать государство для продолжения приватизации.

Проблематика прогресса и сверхпотребления

Социализм, от пилотного проекта которого в России (и его клонов и проекций в «капиталистических» странах) сейчас откатывается капиталистический мир, по-прежнему остается единственной проектной идеей европейской цивилизации.

Однако чтобы двигаться дальше, из социалистического проекта нужно вынуть взятый от промышленного капитализма блок сверхпотребления, решающий проблему кризисов перепроизводства и обеспечивающий формальный экономический рост, но приводящий к избыточному и ненужному – для основных экономических процессов концентрации и накопления, обеспечивающих воспроизводство человеческой деятельности, – производству и имитации производства.

Этот производственный сверхизлишек приводит к перерасходу всех ресурсов деятельности, в том числе перерасходу и бессмысленной трате времени человеческой жизни и труда. Сверхизбыточное производство требует «рынков», чтобы выкачать оттуда финансы и сплавить продукты производства в качестве товаров. Но откуда в «рынках» возьмутся финансы, если их туда не направить? И что на эти выкачанные финансы потом можно приобрести? Ресурсы деятельности, конечно, как хотелось бы. Территорию, энергию, материю разного рода, деятельностных людей. А откуда все это возьмется? Промышленное развитие, будь оно хоть «третьей технологической волной», хоть «пятой», неизбежно требует геополитики экспорта. И не надо так хаять «нефтяную», «газовую», «сырьевую» вообще «иглу». Это всего лишь вариант промышленного экспорта, вполне высокотехнологичный и развиваемый. Чем больше собственно промышленности – тем больше экспорта требуется: вот Китай, вот Япония, вот Германия.

Последняя только что получила публичное политическое замечание от… США. Североамериканский минфин обвинил Германию в том, что ее экспортоориентированная экономика вредит еврозоне и миру. Больше надо покупать у Греции и Португалии, граждане немцы. А то как-то нехорошо получается: вы богатеете, другие на вашем экспорте беднеют, залезая в долги. Ну, раз просто не хотите давать деньги, тогда покупайте что-нибудь ненужное. И подороже. Ничего не напоминает? Может, сразу начать с Еврогосплана?

А другого пути нет. Ибо т. н. рынки – как воронки потребления, то есть утилизации продуктов перепроизводства в ответ производят долги: финансовый эквивалент израсходованных впустую ресурсов деятельности. Как следствие, падает возможность покупать. А долг приходится переносить на того, кто не способен сопротивляться, – это делает уже государство, – и списывать.

Мы можем понять американский минфин. Пока работал финансовый «пылесос» американского заимствования – частично благодаря соблазну, частично благодаря убедительному геополитическому принуждению, – Германии можно было позволить «качать» старым английским способом, с помощью промышленного экспорта. В отличие от прямого американского финансового грабежа этот старый способ менее эффективен и очень трудоемок. Но сейчас «пылесос» дает сбои, настала пора списания – ползучего невозврата и дефолта. На этом фоне Германия с ее старым экспортно-промышленным способом может и вырваться из-под политэкономического контроля США. Из-под их власти. Что будет означать конец послевоенного устройства мира.

Капитализм, исторически использовавший промышленную революцию для установления своего тотального господства, строится на гипертрофии, сверхусилении процессов производства, подчиняющих себе все остальные процессы деятельности. Этим, кстати, страдал и СССР, подражая капиталистическому миру: над всем довлел производственный подход. На службу производству при капитализме ставится развитие, которое таким образом становится т. н. инновационной деятельностью. При этом развитие лишается своего исторического революционного назначения – радикально менять целое деятельности. Это приводит к фактическому застою – кризису, при видимости изобилия.

Капиталистический «прогресс» – отнюдь не синоним развития. Это разновидность роста – промышленный рост, который на финансовом этапе развития заменяется понятием «экономического роста». Прогресс-рост обязан, прежде всего, обслуживать рост прибыли. Производство истощает ресурсы воспроизводства деятельности, базового процесса деятельности, что и приводит к так называемым кризисам организмов деятельности. Эффективное функционирование тоже становится жертвой рыночного хаоса. Долговечность эффективных функциональных систем приносится в жертву изменениям, которые нужны для бизнеса, для поддержания роста прибыли в следующем квартале.

Политэкономия исторического развития государства

Гармонизация производства и других процессов деятельности – воспроизводства, развития, функционирования, организации – руководства – управления, утилизации и ликвидации отходов – может быть делом только исторической предусмотрительности, которой может обладать только государство, и никогда никакое общество, живущее всегда сиюминутной борьбой интересов.

Поэтому социализм как проект, а не как коммунистическая утопия, есть синоним проекта исторического развития государства, его разума и власти. В простом хозяйственно-экономическом смысле это возвращение к идее экономики как экономии, искусству управления домом, то есть страной.

Не нужно покупать автомобиль каждые три года или чаще, нужно пользоваться им десятилетия. Не нужно покупать автомобиль ранее приобретения жилья. Не нужно покупать автомобиль для полного отказа от общественного транспорта. Не нужно покупать десять некачественных (имитационных, поддельных) видов продуктов питания вместо одного качественного. Не нужно уничтожать здоровье разнообразными видами потребления, чтобы потом заменять его отсутствие медицинскими технологиями. И т. д. А значит, все это не нужно производить и рекламировать. Три телевизора в квартире вместо одного, возможно, и не излишество, но это точно не накопление и не концентрация ресурсов деятельности. Оборот услуг по имитации деятельности, может, и «занимает» лишних людей, но он не создает никакого «человеческого капитала», является лишь способом впустую потратить их жизнь. Не говоря уже о том, что все это – сфера издержек и убытков, которые требуют источника для своего покрытия.

Грядущий экономический порядок потребует деятельностной нормировки потребления, труда, времени, жизни. Этому требованию объявлена анафема от имени глобальной либеральной церкви как тоталитаризму и несвободе. Однако для деятельности нормы и образцы – это основа ее существования, воспроизводства. Грядущая политэкономия потребует не только социальной инженерии, но прежде всего культурной. С этим не справились – как с проектной проблемой, а не как с опытным поиском, – ни Россия («пролеткульт»), ни Китай («культурная революция»). Возможно, речь должна идти о проектировании образа жизни поколений, каждое поколение должно иметь перспективу своей жизненной задачи.

Радикальное же отрицание осмысленной и культурной жизни как несвободной – главный посыл неолиберальной политэкономический мысли. Удивительным образом либеральная мысль уходит от темы действительного разнообразия, являющегося, как кажется, ресурсом как воспроизводства, так и развития как его обеспечения. Воспетое неолиберализмом проявление животной «природы» человека (не в мире природы, конечно, куда он никогда не вернется, а в мире его собственной исторической деятельности) удивительно однообразно. Как говорится, украл, выпил, в тюрьму. Так же однообразны и отражающие это хождение по кругу многообразные «инновации», призванные старый товар представить как новый с целью его приобретения взамен старого.

А вот осмысленность жизни и культура (как основа, «генетический код» деятельности) образуют действительное разнообразие деятельностных (значит – и экономических) ресурсов. Тут открывается такое поле выбора и творчества, что оно не может быть урегулировано никакими одномерными процедурами тоталитарной рыночной всеобщей демократии.

Последняя выстраивает всех людей в единую линейку их стоимости, сворачивая все мотивации к единому вектору движения по этой линейке. Динамика такой системы с единственной переменной неизбежно требует распределения всего множества элементов по этой линейке, а образуемые в этой системе «силы» или «энергии» прямо зависят от масштабов и неравномерности распределения. Стремление к богатству конструируется как основная экономическая мотивация.

В то же время «экономикс» в качестве исходного тезиса утверждает, что экономическая действительность – это распределение ограниченного, дефицитного ресурса. Таким образом, богатство есть контроль над большей частью дефицита и тем самым – власть. Богатство относительно. У него нет собственного экономического значения. Оно вынуждено приобретать свое содержание в пространстве политики, то есть борьбы за власть. Грядущий экономический порядок будет основан на возвращении государства в экономику и на отказе от идеи богатства как от релятивистской экономической метафизики. Полагание богатства есть обязательное полагание бедности.

Мы не Африка. И даже не Латинская Америка. У нас пока нет фавел ни в Москве, ни в других наших столицах. Наша бедность – еще не нищета. И все потому, что мы получили от СССР высокоразвитые территорию и народонаселение.

Либеральный экономический порядок не рассматривает бедных даже как резерв. Это отбросы, неудачники. Занятие этих отбросов – криминальная деятельность, в которой заинтересованы богатые, поскольку контролируя ее, богатые выстраивают механизмы власти. И это не вегетарианские экономические преступления (для этого нужно иметь хоть какое-то отношение к сфере богатства), а самое настоящее зло: убийства, грабеж, изнасилования, массовая наркоторговля. Поэтому либеральное государство, не вмешивающееся в экономику, основной функцией закономерно имеет полицейскую функцию – держать весь этот сброд в узде и не пускать в богатые районы. Так называемое правовое государство и есть полицейское, за принципом господства права стоит господство правоприменителя. Когда все немалые силы государства уходят исключительно на подчинение всего и вся закону, полицейские стреляют на основании подозрений во все, что движется. У нас пока еще не так, и поэтому мы пока еще и не США.

Новая политэкономия: прикладные уроки и прикладные задачи

Маркс не построил собственно политэкономии. Он не задавал такого объекта, предметными проекциями которого были бы в разных отношениях деятельности экономики и политики как самостоятельные действительности, между которыми можно было бы строить связи политэкономии, находящиеся в комплексной действительности ее собственного предмета.

Маркс анализировал экономическую действительность товара, а потом интерпретировал недостающее содержание деятельности, ущербность товарной экономической действительности как политику. Можно сказать, что он строил политическую рефлексию товарной экономической деятельности. Неизбежные кризисы («разрывы») в экономической деятельности должны разрешаться и компенсироваться политикой. Отсюда – называние экономики (экономической деятельности) «базисом», а политики – «надстройкой». Маркс начинает с экономической действительности как представитель английской экономической школы. Неудивительно, что эта действительность оказывается первичной «в объекте», поскольку она уже была первичной в методе.

Политические процессы такой «надстройки» ведут нас к борьбе труда за справедливые условия договора с властью (капиталом) о его отчуждении. Так рождается трудовое право. Его появление следует из политэкономии Маркса как политической рефлексии буржуазной «экономии». Однако труд сам не может претендовать на власть, ибо по определению не обладает достаточной деятельностной субъективностью. Он есть нечто отчужденное от субъекта, потерянное субъектом.

Социализм есть трансцендентная по отношению к борьбе трудящихся за свои права идея. Это идея самоутверждения власти на труде, принципиального развития и проникновения власти в социум, возвращения труду субъективности путем превращения его в деятельность всей популяции. Договор – справедливый или нет – оставляет отношения, порожденные трудом, в пространстве буржуазного общества. Социализм это не справедливость и не равенство – все это категории, лежащие еще в пространстве договора. Социализм совершает скачок по отношению к трудовому договору как политической форме существования труда. Труд, оставаясь отчужденной деятельностью, становится сначала сам государством, тем целым, в отношении чего осуществляется отчуждение.

Капитализм гипертрофирует производство, поскольку превращает его в инструмент извлечения прибыли. Перепроизводство как проблема никуда не исчезает, хотя уже не выражается в устойчивом падении цен, тормозящем экономический рост, но, как и в начале капиталистического пути, остается основным механизмом кризиса, даже если прячется за ширмой гипертрофированного перепотребления.

Перепотребление лишь уничтожает продукты перепроизводства как специально организованная именно для этого деятельность (в ней, разумеется, нет ничего природного), но само дальше никуда не ведет. Финансовый капитал дает кредиты и перепроизводству, и перепотреблению, стремясь извлечь уже сверхприбыль. Таким образом, перепотребление непосредственно ведет к разрыву в воспроизводстве деятельности в целом.

Для гармонизации деятельности (организации единства экономики и политики) необходимо организовать потребление, в том числе конечное потребление, поддерживающее жизнь и воспроизводство людей, как деятельность, нормированную целями деятельности, ее воспроизводством. Но нормированное потребление – это не бедность. Это абсолютный показатель действительного общего уровня экономического развития в целом.

Можно утверждать, что в целом человеческой исторической деятельности экономическая деятельность как раз и является мерой потребления, поскольку отвечает за поддержание материального существования человека. Можно сказать и по-другому: экономическая деятельность и есть жизнедеятельность (не жизнь!), та деятельность, которая делает возможной жизнь человека в деятельности, а не в природе. Жизнедеятельность, экономика (вместе с включенной в нее собственно хозяйственной деятельностью) и связывают воспроизводство деятельности и воспроизводство людей (не только как биологических особей, но и как социокультурных, деятельностных индивидов, как материала деятельности), определяя дефицит и излишек людей.

Так что нормирование потребления и установление экономического порядка – это, по существу, одно и то же, а не какое-то «внешнее» («политическое») действие по отношению к потреблению. Это установление норм деятельности потребления в контуре экономики как ее содержания, а не определение размеров пайков военной администрацией, хотя в истории потребления случалось и такое. Распределение с этой точки зрения – также лишь один из механизмов общественного потребления. То, что выходит за рамки экономики, выходит и за рамки жизнедеятельности.

Связь и отношение политики и экономики мы можем эффективно понимать как связь и отношение мысле– и жизнедеятельностей. Что, в свою очередь, есть не что иное, как образ жизни. Попытка использовать суррогат религиозного образа жизни, когда жизнедеятельность подчинена светской вере, идеологии, не дает необходимой политэкономии – в этом негативный опыт СССР. Это модель из исторического прошлого, попытка подражать протестантскому духу капитализма. Однако попытка передать субъекту фокусы мыследеятельности и жизнедеятельности за счет передачи имущества, вещей (к тому же вынутых из деятельности, организованной совершенно иначе, чем при атомарном, индивидуалистическом капитализме), а не самой мыследеятельности, формирует еще более отвратительный, полностью нигилистичный образ жизни – тот, который ведут новые богатые. Он есть полное отрицание какой-либо деятельности.

В поисках исторически нового образа жизни, новой политэкономии мы можем идти только путем преобразования труда в деятельность, путем возвращения ему отчуждаемой частной эксплуатацией субъективности. Частный характер отчуждения тем более в нигилистическом, предельном варианте означает и невозможность возврата отчужденного.

Двадцать лет приватизации ясно показывают, что «новые частники» за редким исключением пока никуда вообще инвестировать не собираются, тем более в долгие инфраструктурные проекты. Они ликвидаторы деятельности, а не ее организаторы.

С другой стороны, можно до бесконечности предлагать властям инвестировать государственные средства в территорию (например хотя бы в дороги), тем самым создавая возможности и для действительного экономического накопления (например пенсионного). Но происходить это не будет до тех пор, пока власть не вспомнит, что она сама воспроизводится за счет государства, а богатство – лишь относительная форма власти при капиталистическом порядке, сама по себе никакого воспроизводства не обеспечивающая. Такое «вспоминание» власти о собственных основаниях, скорее всего, примет форму уже не экономического, а политического кризиса. Сегодня же государственных кадров, стремящихся к власти, а не к богатству, почти нет. В крайнем случае стремятся к власти как к средству достижения и эквиваленту богатства, но не более того.

Между тем такое социальное государство, как Германия, в поисках формы концентрации и накопления экономических ресурсов (капитала) реализует государственный проект децентрализованного производства энергии, где производящей единицей является отдельное здание (сооружение) – неважно, жилой дом или офисное (тем более промышленное) здание. Энергия выбрана как наиболее дефицитный фактор производства. Разумеется, еще нужна сеть, позволяющая этим маленьким генерирующим «клеткам» отдавать и принимать энергию, своего рода энергетический Интернет. Как кажется, это т. н. «зеленая энергия». Но главное не во всем этом. Главное в том, что создается новое качество территории – как города, так и деревни, пригорода, малого города. И это качество представляется емким инвестиционным «резервуаром» для длительного накопления.

Футурологи и утописты на этом основании германского опыта провозглашают ни больше ни меньше «третью промышленную революцию» (первая – пар на угле и дровах, вторая – электричество на нефти и газе): см. например, Джереми Рифкин, «Европейская мечта. Как европейское видение будущего постепенно затмевает американскую мечту». Утопический гимн подхватывают затем политические либералы всех родов: раз домохозяйство теперь не только потребитель, но и производитель, появится наконец-то обоснованное мнение этого домохозяйства как участника политических процессов, чего так не хватает массовой управляемой демократии, вынужденной эти мнения имитировать.

Насчет мнения – это, конечно, вряд ли. Как, впрочем, и насчет «революции». И скрытый за рассуждениями Рифкина тезис о том, что в основе кризиса экономики, ориентированной на рост, лежит дефицит энергии, этот рост сдерживающий, и что именно этот дефицит и есть негативное содержание накопленных неотдаваемых долгов, – вряд ли этот тезис верен. Разумеется, человеческая деятельность вовлекает и преобразует материал природы, в том числе такой универсальный, как энергия. Да, труд есть также отдаваемая человеком физическая энергия из его биологического тела как источника. И привлекаемая из природных источников энергия позволяет заменить мускульную энергию человека. Исчезают конкретные виды полезного труда – такие как труд бурлака, докера, землекопа, рикши (хотя вовсе не везде на планете). Растет значение таких составляющих труда, как искусство физического оперирования (ловкость, мастерство, hand made) и интеллектуальных усилий. Их тоже, впрочем, частично заменяют роботы и компьютеры, говоря бытовым языком. Кажется, труд исчезнет. Другая, более ранняя книга того же Рифкина называется «Конец работы».

Все это неверно. Труд никуда не денется. Человек все равно будет затрачивать усилия – мускульные и нервные, участвуя в деятельности, пусть и несколько иные. И эти усилия все равно будут порождать действительность политэкономии. Ибо главное в них – воля и время жизни, субъективность, деятельность. Взгляды же, подобные описанным выше, – наивный и ошибочный натурализм. Из того, что такой материал труда, как энергия, «похож» на энергию природную, нечеловеческую, недеятельностную как на другой материал, вовсе не следует, что природная энергия заменит труд в его деятельностном содержании. Как справедливо заметил Маркс, материала природы в труде (и в стоимости) не более чем в биржевом курсе.

Так что германский опыт последних 5 – 10 лет важен, прежде всего как пример того, как именно государство развивает свою собственную территорию, как пример создания нового вида деятельности, а не просто экономического роста. Германия – очевидный западноевропейский экономический лидер, которому не хватает политического влияния и суверенитета. Учитывая ослабление власти США над Европой, она ищет свою новую политэкономию.

Надо хоть что-то делать и нам в отношении государственного инвестирования в территорию с целью роста экономического суверенитета. Тем более что с политическим влиянием и суверенитетом дело у нас обстоит лучше, чем у Германии. Пока. Возможно, наше будущее могло бы быть связано с русско-германским союзом, вовлекающим Западную Европу в наше технологическое развитие, особенно учитывая, что именно рецепция немецкой мысли служила всегда действительному развитию России. А вот восприятие английской мысли, замаскированной в XIX веке под французскую, а в XXI веке под американскую, – тормозило. В ХХ веке англосаксы сделали все, чтобы такого русско-германского союза не возникло. Собственно, ради этого были развязаны две мировые войны. Но это уже следующая тема для размышления.

Глава 5

Антимиф

Дмитрий Куликов

Либерально-демократическая идеология – «главный калибр» западного мира в борьбе против СССР и современной России.

В каждой сфере свои мифы, свои способы обмана. Нам нужно научиться им противостоять. Как? Ну, во-первых, знать, что нас все время стараются обмануть и обманывают. Во-вторых, знать и понимать, что нас уже обманули, и не один раз за последние 25 лет. Нужно признать это и понять, каким образом это происходит. В-третьих, «включить мозги» и начать думать. Своей головой. Знать свою историю. Все это вместе сильно повышает наши шансы как народа не быть обведенным вокруг пальца снова.

Миф о благословенном заграничье. Ради чего мы сдали страну

Причин крушения СССР 20 лет назад было множество. Все они находились в сложной системной зависимости друг от друга, и все они были факторами распада. Но один из важнейших – все-таки субъективный: общественное и индивидуальное сознание граждан СССР.

Практически никто не вышел защищать СССР. У тех, кто не вступился за страну, и у тех, кто боролся за ее развал, тогда имелись (как многие из нас были уверены) серьезные идеологические основания для таких позиций и выбора политического и социального поведения. Хотелось бы остановиться на нескольких расхожих в то время заблуждениях, несуразность которых сегодня очевидна.

Первое. Нужно понимать, что так называемая революция 1990–1991 годов никакой революцией, по сути, не являлась. Скорее уж это можно назвать капиталистической контрреволюцией.

Падение СССР объявлялось падением социализма и коммунизма. Мы, граждане СССР, как бы отказывались от семидесятилетнего исторического социального эксперимента и возвращались в «семью цивилизованных народов» и в «исторический процесс». Вспомните, как в перестройку нам предложили строить «социализм с человеческим лицом», параллельно утверждая и убеждая (обманывая в том числе), что лицо это может быть только звериным. Поэтому, для того чтобы понравиться Западу, от социализма и коммунизма мы должны были отказаться.

Главный демократ Ельцин и вся российская либеральная тусовка, борющиеся с «коммуносоциалистическими идеями», воспринимались каждым жителем России как проводники в мир заграничный, долгое время запретный, а потому невероятно соблазнительный. Эта идеологема была, пожалуй, главной движущей силой контрреволюции. Огромную роль в борьбе Ельцина за власть сыграла позиция Запада. Вопрос для наших граждан стоял буквально: кого поддерживает Америка? Ага, Ельцина поддерживает – ну тогда и мы «за».

Такая «высокая политика» опиралась на тщательно проработанные самим же Горбачевым идеологемы «общечеловеческих ценностей» и строительства «общеевропейского дома». Мы все очень хотели в цивилизованный мир с красивыми рекламными огнями, демократией и свободой личности. Нам обещали, что поставят Человека на первое место (а каждый втайне надеялся, что этим человеком будет он).

Хотя не стоит недооценивать и роль мелких жизненных идеологических установок – типа «джинсовой» или «колбасной». «Пятьдесят сортов колбасы» в заграничных супермаркетах – вот заветная мечта гражданина СССР в те годы (для этого надо было организовать во время перестройки специальную деятельность по исчезновению пяти-шести сортов отечественной колбасы из магазинов).

Второе. Нельзя сказать, что идеологии соблазна были совсем уж кондовыми. Была и тонкая «разводка», что называется, для интеллектуалов. Выглядело это примерно так.

Будущее суверенной России прекрасно и безоблачно, потому что:

– мы перестанем нести гигантские расходы на оборону и проведем конверсию оборонной промышленности для гражданских нужд;

– мы перестанем вкладываться в союзные республики, грубо говоря, не будем их кормить; доходы от продажи нефти и газа будут идти только в Россию.

И уровень жизни россиян невероятно поднимется.

Вот и вся хозяйственно-экономическая программа выхода РСФСР из СССР. Сегодня смешно это читать. Тогда работало, в том числе и на уровне самых «рафинированных» умов.

Третье. Очень любопытен персональный самоопределенческий шаблон конца 80-х годов прошлого века. Население нашей страны вдруг начало выступать за скорейшую отмену так называемой уравниловки. Все практически поголовно уверовали в то, что в мире социального дарвинизма и жестокой личностной конкуренции именно «я» буду победителем. Ведь именно «я» – такой умный и талантливый, и только «уравниловка», затхлая «совковая» социальная реальность, партийный и профсоюзный контроль не дают мне реализоваться как личности. Освободите меня! Став свободным, я вам всем покажу!

Четвертое. Шахтеры Донбасса и Кузбасса с чего-то взяли и подумали, что при частном собственнике их шахты и их жизнь станут просто волшебными. Работать на умного «рачительного хозяина» почему-то надо будет меньше, а получать доведется по той же причине больше. Логично ведь, правда?

Помню многочисленные диспуты на телевидении и в печатных СМИ о том, что «без хозяина» толку в нашей экономике не будет. Академики и доктора наук морщили лбы и рассуждали о «необходимости возрождения чувства хозяина». И наиболее продвинутых сограждан (а их у нас большинство) вообще на этой почве понесло: они уже строили планы, как и что они будут приватизировать, видели в мечтах себя, любимого, в роли собственника.

Пятое. Сегодня поражает тогдашнее массовое мифологизированное стремление наших сограждан к платной медицине и платному образованию. Это можно рассматривать исключительно как коллективное помрачение рассудка. Типичным стало рассуждение: «Я хочу заплатить, и тогда меня вылечат. А кто ж будет бесплатно лечить? Если я заплатил, так я спросить могу за лечение. Вот как на Западе». Это любили повторять люди, которые не то что никогда не были на этом самом Западе, они даже не могли бы ответить на вопрос, откуда они эти свои убеждения взяли. Шесть лет перестроечного загаживания умов начинали приносить свои плоды. Советская медицина и советское образование, безусловно, были одними из лучших в мире. И притом бесплатными. Только Советское государство фиксировало их как конституционное право гражданина, а не как услугу. Убежденность в том, что только платная медицина и платное образование могут быть качественными, как мне кажется, остается действующим мифом по сей день.

Шестое. О нашей интеллигенции необходимо сказать несколько отдельных теплых слов. Так называемая творческая интеллигенция была собрана в свое время для удобства в разнообразные творческие союзы. Именно этот социальный контингент был основной движущей силой капиталистической контрреволюции. Образованные, мающиеся от безделья, погрязшие в социальных фантазиях. Еще в 1986 году на V съезде кинематографистов советский строй, Советское государство, а значит, и Советский Союз были публично номинированы на звание врагов этой самой творческой интеллигенции, лишающих ее возможности творить. Творцы требовали освобождения.

Что же касается технической интеллигенции, сотен тысяч инженеров и конструкторов (из среды которых вышел Борис Березовский), то после 1991 года сотрудники отраслевых НИИ и конструкторских бюро массово отправились реализовывать свой потенциал в Турцию и Китай – посредством высокоинтеллектуальной челночной торговли.

Седьмое. Все вышеперечисленное оказалось бы смешным и легко преодолимым, если бы не позиция партийной номенклатуры. Нашей советской управленческой элиты. Наш правящий класс был одним из действительных заказчиков развала Союза. За этим действительным заказом стояли две группы целей:

– сформировать наследуемые состояния и наследуемые социальные привилегии правящей элиты. Номенклатура всегда была подвержена чисткам. В один день ты мог превратиться из всемогущего начальника в ничтожество. Мириться с этим элита больше не хотела. Это для нее нужно было «священное право собственности», а отнюдь не для обитателей панельных пятиэтажек;

– сформировать свои региональные (республиканские) вотчины. Это путь от регионального хозрасчета (как его преподносили в начале перестройки) до Беловежской Пущи и учреждения СНГ.

При этом следует признать, что региональные элиты (может быть, за исключением прибалтийских) и не чаяли полной государственной самостоятельности. К этому их подтолкнула позиция Ельцина и РСФСР. Разборки между Ельциным и Горбачевым были восприняты как сигнал. И регионалы самоопределились: раз у вас там между собой в центре порядка нет и мы вам не очень нужны, тогда мы пойдем.

Все это выглядит чудовищным и невозможным с сегодняшних позиций. Но все это было именно так или почти так. Давайте об этом хотя бы помнить. И стыдиться.

Миф о национальной ущербности. От Чернобыля до Фукусимы и обратно

26 апреля 1986 года произошла авария на Чернобыльской АЭС. За 25 лет наше общество так и не научилось трезво, спокойно и без идеологических истерик обсуждать эту трагедию. Аналогичная катастрофа в Японии заставляет нас по-новому посмотреть на проблему, чтобы избавиться от комплекса неполноценности, который так тщательно прививали нам наши «друзья» в связи с аварией в Чернобыле.

Почувствуйте разницу. Уже на следующий день после начала кризисной ситуации на энергоблоках «Фукусимы» в СМИ и Интернете началась обширная кампания, призванная утвердить мировое сообщество в мысли, что Фукусима и Чернобыль – это, как говорят у нас в Одессе, две большие разницы. Понятно, что есть задача избежать паники и истеричных трактовок, но формирование массовых заблуждений и обманов неприемлемо.

Рассмотрим все по порядку.

1. Информация об аварийном объекте сильно ограниченна, достоверность ее сомнительна, и очевидно, что эта информация фильтруется.

2. Иностранные специалисты на станцию допущены не были, реальными оценками ситуации мы не располагаем.

3. Более двух недель не удается ликвидировать (локализовать) первичную аварийную ситуацию.

4. Конструкция типа «саркофаг» будет применена в отношении аварийных энергоблоков.

5. Вокруг аварийного объекта установлена зона отчуждения в два уровня, радиусами 10 и 30 километров.

6. Уровень радиоактивного заражения местности постоянно растет.

7. Сроки полного выведения из эксплуатации с очисткой аварийных энергоблоков составят около 100 лет.

8. Ущерб нанесен десяткам (сотням) тысяч людей, вынужденных покинуть зону отселения.

9. Энергосистема страны перенапряжена, поскольку аварийный объект был задействован в ней в значительной мере.

10. В почве обнаружены радиоактивные вещества, включая плутоний. Значит, выброс был.

Список можно продолжать, но как вы думаете, о какой станции идет речь? О чернобыльской или о фукусимской? К сожалению, и о той, и о другой.

Уроки мужества

Сразу после аварии на Фукусиме-1 средства массовой информации, и особенно Интернет, запестрели сообщениями о том, что вот сейчас высокоцивилизованные и высокотехнологичные японцы покажут нам, как надо ликвидировать атомные неприятности. Свято верящие в заграничное превосходство и проклинающие себя за нашу варварскую отсталость довольно долго занимались самовнушением, что японские чудо-роботы уже расправились с радиацией.

Чуда не произошло. Роботов под рукой не оказалось, и ликвидацией аварии занимались обычные люди. Не буду цитировать отечественные и европейские СМИ, которые обсуждали социальный состав ликвидаторов (из бомжей и гастарбайтеров), пропажу без вести отдельных людей на станции (включая ее генерального менеджера, который то ли уже самоликвидировался в духе самураев, то ли сбежал из страны, но о нем ни слуху ни духу). Также широко обсуждалось наличие смертельно облученных, количество которых точно не известно.

Что из всего этого правда, а что ложь, мы понятия не имеем. Не вызывает сомнения одно: четверть века прошло с момента катастрофы в Чернобыле, но методы борьбы с аварией практически не изменились. Сражаться с вырвавшимся из узды атомом способен только персонифицированный человек, причем человек, не жалеющий себя.

Аварии на Чернобыльской АЭС, которая якобы была более мощной, чем на «Фукусиме», СССР противопоставил героизм пожарных, массовый приток добровольцев-ликвидаторов и стремление как можно быстрее прекратить выбросы радиации в окружающую среду, даже заплатив за это человеческими жизнями.

В Японии правительство не занимается аварией: ему хватает землетрясения, а станция – это всего лишь коммерческое предприятие, и компания-оператор будет ликвидировать последствия в рамках экономической парадигмы, то есть минимизируя собственные убытки.

С камикадзе, на которых возлагали большие надежды некоторые комментаторы-фантасты, тоже как-то не заладилось. Поскольку на самом деле японский камикадзе уходил в мир иной, совершая подвиг, только после того, как в полной мере вкусил райской жизни на земле. Своей смертью на благо страны он фактически платил пусть за недолгую, но прекрасную и роскошную жизнь.

По всей видимости, этот рай для потенциальных камикадзе в сегодняшней Японии пока организовать не удалось. Это только на моей Родине, в СССР, простые люди, спасая жизни и здоровье гораздо большему количеству других людей, способны своими телами (практически буквально) «закрыть» рвущуюся на волю радиацию. И я горжусь и своей Родиной, и своими соотечественниками. Не было тогда в Чернобыле другого способа борьбы с аварией, кроме героизма и самопожертвования ликвидаторов. Думаю, что нет альтернативы мужеству и у Японии.

О сочувствии и злорадстве

Поведение японцев, сохраняющих спокойствие и демонстрирующих высокую организованность, заслуживает уважения. Думаю, что любые европейцы вели бы себя в этой ситуации совсем иначе. Жаль японцев, которые пережили Хиросиму, а теперь еще и Фукусиму. Сочувствует им весь мир, и весь мир готов помочь. Отдельных личностей, злорадствующих в Интернете на тему «это вам, японцы, за наши Курилы и Порт-Артур», следует рассматривать как психически больных.

И вот тут мы приближаемся к тому, что действительно отличает случаи Чернобыля и Фукусимы. Хочу сегодня обратиться к тем, кто слушал «Голос Америки», «Свободу», «Немецкую волну» в 1986 году. Нам сообщили тогда, что бесчеловечный коммунистический режим получил по заслугам. В западной прессе в полном объеме была отражена позиция, утверждающая, что такая авария может случиться только у тоталитарных монстров в варварском Советском Союзе, а в цивилизованных странах Запада такого произойти не может ни при каких обстоятельствах. Поскольку на Западе и демократия, и права человека, и технологическое превосходство, и сами люди другого качества – высшего. И аварии такой там быть не может, потому что «принцессы не какают».

Выражаясь современным языком, авария на ЧАЭС стала для Запада пиар-поводом и средством давления на СССР. Катастрофу на атомной станции и жертв этой трагедии – погибших, облученных и просто беженцев – использовали для дискредитации советского строя, для борьбы с Советским Союзом и для его ослабления. Чернобыль стал зацепкой для проведения гигантской информационно-пропагандистской кампании. Запад сделал все, чтобы превратить чернобыльскую трагедию в мощнейший символ античеловечности и неконкурентоспособности правящего в СССР режима. Такова была цель Запада, и он ее достиг.

Многие наши соотечественники, не говоря уже о жителях «свободного мира», до сего дня верят в эту специально сконструированную символическую сущность чернобыльской аварии. Была устроена травля Советского Союза за то, что мы, варвары, не только сами себя уничтожаем, но еще и вредим «радиоактивными облаками» цивилизованным европейским соседям. Ну, уж точно они, облака, навредят полуцивилизованным полуевропейцам из социалистического лагеря. Так понижали рейтинг СССР не только на Западе, но и в рядах союзников и сателлитов.

Вот что действительно кардинально отличает Чернобыль от «Фукусимы».

Миф об эффективной экономике. Как богатеть добрым словом и пистолетом

Так называемый Вашингтонский консенсус только формально может восприниматься как сугубо финансовый или экономический. На самом деле это мощный инструмент социально-исторического программирования, и этот инструмент был навязан России в самом начале 90-х годов как стране, потерпевшей поражение в «холодной войне», и действует у нас уже более 20 лет.

Прежде чем стать «насильником», директор-распорядитель МВA Доминик Стросс-Кан сообщил, что навязанная миру более 20 лет назад система финансово-экономического глобального регулирования под названием «Вашингтонский консенсус» есть зло для тех, кто подвергается такому регулированию, и одновременно есть благо и возможность получения сверхприбылей для тех, кто такое регулирование осуществляет. В принципе поступок г-на Стросс-Кана сравним с поступком гр. Паниковского, нарушившего Сухаревскую конвенцию и за нарушение оной примерно наказанного и изгнанного. Собственно, со Стросс-Каном ровно это и произошло.

И это правильно с цивилизованной точки зрения, поскольку практически любая возможность извлечения сверхприбыли у западной цивилизации строится либо на обмане (а способ обмана – самая большая тайна, поскольку на нем зиждется весь бизнес), либо на внеэкономической аргументации, то есть на принуждении к сделке, или, проще говоря, на вымогательстве. Как любили говаривать национальные герои США, «добрым словом и пистолетом можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом».

Немного истории

Так называемое первичное накопление капитала возможно лишь за счет сверхприбылей. Рассказы о том, что сначала я купил одно яблоко, помыл, дезодорировал, продал, а на полученные деньги купил уже два яблока и именно так сформировал свой первоначальный капитал, у людей, работающих в бизнесе, давно уже ничего, кроме улыбки, не вызывают.

Современный капитализм вырастал на плечах торговли, и капитал в нем формировался во многом за счет неравноценного обмена и принуждения к кабальному договору. Вспомним хотя бы о знаменитом обмене стеклянных бус и бутылочного стекла на золотые самородки у африканских племен. В том числе и на этом формировался стартовый капитал современного капитализма. Изъятие золота на американских континентах времен их покорения цивилизованными европейцами происходило еще проще – золото просто отбирали, а законных владельцев уничтожали. И на американском (отобранном у индейцев) золоте рос становящийся новой человеческой формацией (по Марксу) европейский, а сегодня уже мировой капитализм.

При рассмотрении подлинной природы капитализма интересны также промышленные революции в Британии в конце XVIII века и в США на сто лет позже. Нужно понять простой принцип (действующий и тогда, и сейчас) технического (можно даже сказать, инновационного) развития: если у тебя нет достаточного объема средств для инвестиций, никакой революции не будет, то есть не будет никакого развития. Нужны крупные «временно свободные» средства, чтобы инвестировать их в промышленные разработки.

К середине XVIII века Великобритания была и торговым, и колониальным мировым лидером, опережая Испанию и Францию. Хорошо известно, что прибыль на колониальных товарах составляла сотни, а порой и тысячи процентов. Капитал, сформированный за счет колониальных и торговых сверхприбылей, имелся к тому времени в достаточном количестве только у британцев. Они и стали лидерами промышленной революции.

Можно долго обсуждать роль либерализма в промышленной революции в США в конце XIX века, однако если бы американцам не удалось сформировать крупные капиталы на работорговле и рабском труде, вряд ли в США в это время состоялась индустриализация. Кроме того, США к тому времени уже стали специфической зоной для инвестирования собственно британского капитала, пока еще второй частью англосаксонского мира.

Отцу-основателю конвейерного автомобильного производства, американскому суперкапиталисту Генри Форду приписывают два высказывания: «Я могу отчитаться за любой свой миллион, кроме первого» и «Любой крупный капитал основан на криминале». Я думаю, что эти высказывания относятся напрямую не только к самому старику Форду, но и к природе формирования капитала как такового. Сделка, порождающая сверхприбыль, может быть заключена и реализована только при наличии других (неэкономических) факторов, порождающих неравноправие сторон. При игре со сверхприбылями и сверхкапитализацией «невидимая рука рынка» как бы отдыхает, поскольку задействуются механизмы регулирования игры, гарантирующие результат.

От депрессии к депрессии

Отдельного рассмотрения заслуживает американский способ борьбы с так называемыми кризисами. Поскольку природа сверхприбыльности при капитализме обеспечивается внеэкономическими средствами, то время от времени капиталистическому миру приходится сталкиваться с тем, что эффективность этих средств падает или все эффекты от них уже исчерпаны. Так устроены все капиталистические кризисы, носящие системный характер.

Как же бороться с кризисом, который возник как результат недейственности обмана или невозможности принуждения к кабальным условиям сделок? Да очень просто: еще большим обманом и более радикальным принуждением.

Конечно же, участие США во Второй мировой было значимо для преодоления ими Великой депрессии и ее последствий, однако нужно понимать, что основным «лекарством» выступила банальная девальвация доллара против золота. Вначале у всех граждан Соединенных Штатов отобрали все золото под страхом уголовного преследования, ввели мораторий на обмен долларов нерезидентов (и других государств) и только потом обозначили новую долю золотого наполнения. Известные Бреттон-Вудские соглашения фиксировали такое наполнение доллара золотом, которое давало возможность эмиссионного финансирования капитализации хозяйства США на десятилетия, тем более что после войны практически весь золотой запас мира в физическом выражении был сосредоточен в США.

Вторая американская депрессия 1967–1980 гг. была преодолена практически тем же способом, только с еще большим цинизмом. Когда президент Французской Республики Шарль де Голль начал требовать обмена скопившихся у Франции долларов на реальное золото, то он не нашел понимания у американских властей, более того, столкнулся с противодействием. Де Голля ждала студенческая революция 1968 года в Париже и отставка, Америка вынуждена была опять ввести мораторий на обмен долларов, а затем и вовсе отказаться от золотого эквивалента. Фактически к 1973–1975 гг. хозяйственно-экономическая система США проиграла в соревновании с СССР. Советская социалистическая система «сверхэксплуатации» всех без исключения собственных ресурсов оказалась эффективнее и конкурентоспособнее.

Согласно экономической логике Америка должна была объявить дефолт и банкротство. Но США были лидером западного мира в борьбе с «империей зла» и вели войну на уничтожение противника, тогда как мы начали разглагольствовать о мирном сосуществовании двух общественно-политических систем, а потом и вовсе объявили перестройку и новое мышление. В момент фактического американского банкротства в 70-е годы прошлого века весь западный мир принял на себя дефицит капитализации экономики США, когда страна отказалась от золотого стандарта, а США получили возможность фактически обнулить всю накопленную к тому времени кредиторскую задолженность и продолжать строить кредитно-эмиссионную пирамиду.

Сегодня попытаются сделать такую же операцию всему миру, а не только западному. В этом и состоит так называемое чудо так называемой рейганомики. Устоявшийся миф говорит нам о том, что правление Рональда Рейгана было сверхлиберальным и именно благодаря этому либерализму в экономике США совершили резкий скачок вперед и похоронили СССР. Это пропагандистское вранье. Реально налоги за период правления Рейгана в США выросли, а (и это самое главное) долги Америки и американцев начинают расти практически в геометрической прогрессии. В этом основной секрет успеха «рейганомики» – неограниченный кредит, который никто и никогда не собирается отдавать. Для того чтобы это стало практически очевидным, достаточно взглянуть на информацию в «Википедии» по запросу «долги США».

На этом и надорвался СССР. Мы были обречены, когда позволили США отказаться от золотого наполнения доллара. Соревноваться дальше с США было бессмысленно, поскольку результат был заранее известен. Это почти так же, как если бы на ринг вышли боксер, обязанный сражаться по правилам бокса, и мастер по боям без правил, не обязанный никакие правила соблюдать, да еще у последнего был бы отменен и допинг-контроль, обязательный для первого.

Если внимательно отнестись к таблицам, то мы увидим, что в десятилетия кризисов (депрессий) долг США растет кратно в разы. За счет чего это возможно? Только за счет печатного станка и реальной девальвации. Вот и все американское чудо. Если бы у России была возможность безвозвратно закачать в свою экономику хотя бы по триллиону долларов ежегодно в течение десяти лет, наверное, наше «экономическое чудо» было бы куда «чудесатее» американского.

Предложение, от которого нельзя отказаться

Падение СССР и наше поражение в холодной войне подарили США золотые годы правления Клинтона и на десятилетие отодвинули нынешний американский и мировой кризис. Ограбление проигравшего социалистического лагеря позволило американцам еще раз получить сверхприбыль. Так называемый Вашингтонский консенсус, поминки по которому мы сегодня справляем, есть всего лишь один из механизмов глобального перераспределения мировых богатств в пользу образовавшегося после падения СССР мирового гегемона в лице США. Это навязывание другим странам таких правил, которые не могли привидеться Америке для самой себя и в страшном сне.

Если не вдаваться в детализированные подробности, можно утверждать, что экономическая политика в рамках Вашингтонского консенсуса, принятая бывшими социалистическими странами и странами Латинской Америки под давлением США посредством и через МВФ, есть мощнейший инструмент декапитализации хозяйства этих стран. Сверхприбыль должна формироваться только в одном месте, ибо только сверхприбыль является истинной и подлинной ценностью капитализма.

Более того, всем странам бывшего социалистического лагеря навязывались такие условия, которые в принципе исключают для этих стран возможность перехода в режим развития, не говоря уже об интенсивном развитии. В лучшем случае в побежденных странах должны сложиться воспроизводящиеся системы обслуживания нужд гегемона.

Однако, по всей вероятности, именно к нашей стране это все же не относится. Здесь работает система неспешной, но необратимой деградации, которая в конце концов должна привести к исчезновению самой страны. Одним из инструментов такой деградации как раз и являлся институт Вашингтонского консенсуса, который был навязан нам в излюбленной американцами форме предложения, «от которого нельзя отказаться».

При этом далеко не факт, что мы сможем отказаться от него даже сейчас, когда его истинный грабительский характер признал объявленный насильником бывший глава МВФ Доминик Стросс-Кан. Для такого отказа нам нужна не только политическая воля, но и собственное видение будущего своей страны, понимание перспектив и постановка исторических целей. Собственных, а не навязанных извне. С этим у нас пока плохо.

* * *

Есть еще одна замечательная американская поговорка: «Можно некоторое время обманывать всех. Можно все время обманывать некоторых. Но невозможно все время обманывать всех». Это, так сказать, девиз успешного американского бизнесмена-капиталиста. Вот это золотое правило ведения бизнеса по-американски сами же американцы сегодня подзабыли. Капиталистический лохотрон кредитно-эмиссионной экономики, кажется, исчерпал свой ресурс. Можно, конечно, пытаться делать вид, что все не так плохо, но это только усугубит проблему. По всей вероятности, мир обречен искать историческую альтернативу англосаксонскому капитализму, хотя сами капиталисты будут пытаться убедить нас в том, что альтернативы ему нет, то есть будут продолжать пытаться все время обманывать всех.

Исторически наша попытка построить нечто иное в виде СССР хоть и окончилась фактической неудачей, еще не означает невозможности альтернативы капитализму в принципе. На пороге грандиозного европейского цивилизационного кризиса мы можем опереться на поистине бесценный советский опыт. Нужно внимательно следить за тем, что делают китайские товарищи. У них пока еще тоже есть шанс. Хотя на заданный мне вопрос по поводу наших ближайших перспектив я предпочитаю оптимистично отвечать: «Все еще хуже, чем на самом деле».

Миф о демократии. Ничего общего с народовластием

За три столетия демократия превратилась в декоративную конструкцию, имитирующую власть народа. Культурно-исторический кризис либерально-демократической модели с каждым днем становится все более очевидным.

Собственно, действительного народовластия в истории человечества еще ни разу не было. Заслоняться от критического изучения существующего политического строя известной фразой Черчилля «Демократия – худшая форма правления до тех пор, пока вы не сравните ее с остальными» (Democracy is the worst form of government unless you compare it to all the rest) больше не представляется возможным. Настало время сравнивать. Приходит понимание, что либеральная демократия к народовластию не имеет никакого отношения, что народовластия не существует, что в большом числе конституций о принадлежности власти народу написана ложь. Что же это такое – народовластие?

От Афин до самых до окраин

Конец XIX и весь XX век сильно повлияли на представления о демократии, в корне изменив их. По крайней мере, если говорить о демократии времен Античности, которая была способом организации власти меньшинства над большинством. В этом заключался главный секрет ее эффективности.

Для того чтобы участвовать во власти (демократически организованной), требовалось быть: а) свободным от рождения; б) мужчиной; в) гражданином. Только при наличии этих трех признаков можно было участвовать в демократии и обладать политическими правами, точнее, одним синтетическим политическим правом – властвовать, иметь власть.

И в греческом полисе, и в Римской республике таких демократически имеющих власть было заведомое меньшинство. В форме демократии они властвовали над большинством (рабы, вольноотпущенники, неграждане, женщины). Важно понимать, что как только в истории пропорции смещались и круг «демократически властвующих» расширялся, немедленно следовало изменение формы властвования, как правило, в сторону диктатуры (монархии), способной сохранять власть меньшинства над большинством. Это во-первых.

Во-вторых, несколько слов о гражданстве. Римское гражданство времен республики подразумевало далеко не только права, но и обязанности. Главная обязанность римского гражданина состояла в том, чтобы вовремя занять свое место в строю когорты, центурии и легиона, в том, чтобы отдать свою жизнь за Рим. Так же дело обстояло и в античных Афинах. Только граждане, имеющие политические права и обязанности, могли быть носителями и участниками демократии, в то время – народовластия.

Народ Рима или народ Афин и был тем самым правящим меньшинством, состоящим из граждан. Весь народ мог собраться на Форуме или на Агоре и вершить судьбы государства. Все остальные, кого в эти места не допускали, соответственно, никаким народом не являлись и к демократии (народовластию) отношения не имели.

За этим стояла железная логика: древние греки отлично понимали, что Человеком может считаться только тот, кто обладает политическими правами и обязанностями, остальные, по мнению греков и римлян, не люди. А народ может состоять только из людей.

Эпоха возрождения

Со времен английской революции (1649) и практически до революции российской (1917) все демократии оставались формой властвования меньшинства над большинством. Все западные демократии этого времени были цензовыми, то есть допуск к демократическим процедурам был сильно ограничен. Владимир Ленин называл эти демократии буржуазными, хотя ценз существовал не только имущественный, но и половой, и расовый.

Народ понимался в этих демократиях так же, как в Древнем Риме. Знаменитая преамбула к Конституции США, начинающаяся словами «Мы, народ Соединенных Штатов» (We the People of the United States), подразумевает имущественный, расовый, половой, высокий возрастной ценз для обладания политическими правами и формирования того самого властвующего народа. К народу США не относились в то время индейцы, рабы, чернокожие, женщины, бедняки, лица без гражданства.

Таким образом, американская либеральная демократия, которую США продвигают по всему миру в качестве эталона, сложилась исключительно как форма власти меньшинства над большинством. Формально чернокожие получили политические права только в 1870 году, женщины – в 1920-м (активное избирательное право), имущественный ценз полностью был ликвидирован только 23 января 1964 года, когда 24-я поправка к Конституции США была принята конгрессом. Она вводит запрет ограничения избирательных прав по основаниям неуплаты налога. Необходимость принятия поправки объяснялась политикой ряда штатов, которые стремились не допустить к выборам бедное население (значительную часть которого составляли афроамериканцы и иммигранты).

Таким образом, к всеобщей (массовой или тотальной) демократии США переходят только в последней трети XX века (и то оставляя, например, такой «пережиток», как коллегия выборщиков и непрямые выборы президента).

Переход к тотальной демократии привел к крушению Британской империи, по крайней мере, к формальной независимости большинства британских колоний. И это тоже случилось на границе последней трети XX века. Что же заставляет США и Запад в целом отказываться от ограниченной цензовой демократии и переходить к демократии всеобщей или полному народовластию?

Историческая альтернатива

Россия перешла к всеобщей массовой демократии стремительно и исторически одномоментно, вместе с большевистским переворотом 1917 года. Оформлен этот переход был Конституцией 1936 года, сообщившей о том, что социализм в СССР в основном построен.

И Ленин, и после него Сталин опирались непосредственно на волю большинства. Ведь это большинство хотело, чтобы не было богатых. Вот их и ликвидировали. Правда, довольно быстро выяснилось, что, для того чтобы властвовать, опираясь на волю непосредственно большинства, нужно ликвидировать все несогласное меньшинство – уничтожить, выслать, интернировать. Большинство должно быть монолитным и не иметь политической и идеологической альтернативы. Оно должно быть тотальным, всеобщим, когда для меньшинства не остается места. Внутри общества победившего большинства возможна любая «демократия», если она не касается вопросов реальной политики и власти.

Советский Союз, который победил фашизм и в котором были реализованы и всеобщее избирательное право, и равенство полов, и расовое равенство, после Второй мировой был безусловным лидером и образцом для человечества, как любили тогда говорить, локомотивом прогресса. США и Великобритания объявили СССР так называемую холодную войну и одновременно занялись глубокой модернизацией собственной общественно-политической и социальной системы.

Модернизация эта шла по нескольким направлениям. Во-первых, глубокая идеологизация западного населения. Нужна была еще одна светская вера, способная конкурировать со светской верой в коммунизм. Такая вера в либеральную демократию как высшую ступень развития человеческого общества была создана. Во-вторых, средний уровень жизни на Западе должен был превосходить уровень жизни большинства в СССР.

Модель потребительского общества возникла тогда же. В ней, кстати, ничего нового нет. Это модель позднего Рима, воплощенная в девизе «Хлеба и зрелищ». Оба направления модернизации должны были эффективно компенсировать переход к всеобщей демократии в странах Запада, к которой их подталкивало наличие такой демократии в СССР.

В это же время начинают формироваться так называемые избирательные технологии. В позднем Риме, для того чтобы быть избранным, нужно было содержать обширную клиентелу и быть отъявленным популистом. Довольно быстро избирательные технологии ХХ века превращаются в манипулятивные, что нашло свое отражение и в литературе – «Вся королевская рать», и в кино – «Хвост вертит собакой». Ошибкой является полагание этих случаев как единичных фактов, а не как системных признаков современной всеобщей демократии.

Тотальная демократия сегодня

Итак, за 300 лет буржуазная (классовая) демократия из формы организации власти меньшинства над большинством (собственно, такими же формами являются и сословная и абсолютная монархии, и олигархия, и диктатура) превратилась в декоративную конструкцию всеобщей демократии, в которой с большей или меньшей эффективностью имитируется народовластие.

Почему имитируется? Да потому что тот или иной политический курс практически никак не зависит от результатов народного волеизъявления. Более того, сегодня практически невозможно найти какие-либо принципиальные отличия в программах политических партий и политических деятелей, если не брать в расчет маргиналов. Власть должна нравиться народу – вот главное требование к любой политической программе. Ему можно соответствовать в условиях избыточного потребления и займов, но это невозможно, когда уровень жизни основной массы населения (народа) падает. Легко потреблять ресурсы всего мира, оплачивая их долгами и экспортируя лишь демократию в виде революций. А что делать, если революция придет и к тебе, потому что в долг больше не дают? Имеют ли право на восстание народные массы в США, если их не устраивает ни одна из двух существующих партий? Это то, что нам предстоит скоро узнать. Отказать своему народу в таком праве, возведя либеральную демократию в ранг светской религии, будет очень трудно.

Реально ли действительное народовластие? Или оно возможно только в тоталитарном обществе большинства, лишившего меньшинство всяких прав или самого существования? Скорее всего, в ближайшее время мы будем наблюдать разрушение общественного консенсуса в США и ЕС. Действительного народовластия в истории человечества еще ни разу не было. Всеобщая демократия продолжает оставаться идеей, привлекательной, но пока нереализуемой.

Миф о мультикультурализме. Крах того, чего не может быть

Европейская псевдоконцепция мультикультурализма столь же бессмысленна, как и первоисточник – американский «плавильный котел». Ее крах пару лет назад официально признали лидеры трех ведущих государств Европы – Германии, Великобритании и Франции.

Как и свойственно обрывочному постмодернистскому сознанию, этот метафоричный термин возник как аллюзия другой либеральной метафоры – «плавильного котла», призванного стирать национальные особенности общества и ретушировать дискриминационное расовое наследие в современных США. Концепция эта не только метафорична, но и довольно примитивна.

Американский «плавильный котел» на костях хозяев Америки

Предполагается, что поскольку практически все население США имеет иммиграционную природу возникновения, то Америка и есть котел, в котором переплавляются происхождения. Пока еще встречаются американцы итальянского или ирландского, или африканского происхождения, но с течением времени исходные культурные коды будут отмирать и замещаться кодом собственно американской культуры. Так ли это – неизвестно. Пока это не более чем социально-политическая гипотеза. Но, например, ураган «Катрина» и его последствия довольно быстро и жестко поделили население пострадавших городов на белых и черных.

Метафора «плавильного котла» оказывается предположительно реализуемой, прежде всего, в силу фактического отсутствия коренного населения, которому исторически принадлежит страна. О судьбе североамериканских индейцев говорено много, напомню лишь, что, по официальным подсчетам Бюро переписи населения США, в индейских войнах в период между 1775 и 1890 годами погибли 45 тысяч индейцев. Численность индейцев, населявших нынешнюю территорию США и Канады, сократилась к началу XX века с 2–4 миллионов до 200 тысяч.

Сегодня немногочисленные потомки североамериканских индейцев получили в США наименование «корневые американцы». И это такая же компенсаторная вербальная конструкция, как «афроамериканцы». Роли эти «корневые американцы» в общественной жизни не играют никакой, поскольку их культура и цивилизация были целенаправленно уничтожены. Пока их уничтожали, они назывались «краснокожими» или (в лучшем случае) индейцами. Теперь – «корневые американцы». Чтобы не обижать. Чернокожие времен рабства, расизма и Ку-клукс-клана назывались «ниггерами», а теперь вот «афроамериканцы». И все под флагом политкорректности как бы «переплавляются».

WASP, т. е. белые англосаксонские протестанты, которые до сих пор являются реальным правящим классом в США, хотя и хотели бы это поменьше выпячивать, используют идеологию «плавильного котла» и политкорректности сугубо в качестве инструментов социального управления. В рамках действующей в США и Западной Европе светской либерально-демократической религии и «плавильный котел» с политкорректностью, и толерантность с мультикультурализмом есть идеологические атрибуты веры в демократию. А реальный правящий класс (WASP) как бы пока соглашается (в рамках провозглашенной политкорректности), что они такие же потомки иммигрантов, как и все остальные. Вот даже президент и то вдруг – афроамериканец. Правда, если непублично возникает вопрос о том, кто создал Америку и who make decisions (кто принимает решения), вот тут все сразу встает на свои места.

Политкорректность – это когда ряд тем запрещается для обсуждения или когда философские понятия и категории, имеющие реальное содержание, замещаются бессмысленными терминами и когда все делают вид, что проблем нет, чтобы якобы кого-то не обидеть. Политкорректность – это такое нормирование человеческого поведения, существующее в современном светском либерально-демократическом обществе, дабы это общество пребывало в состоянии покоя и необремененности мышлением. Кто эту норму поведения нарушает, тот хам, грубиян и дикий варвар. Его нужно срочно перевоспитать или превратить в маргинала или устранить каким-либо другим образом.

Европа: толерантность лопнула, а расизм – нет

Итак, идея «плавильного котла» как бы работает в условиях отсутствия исторических хозяев страны, обладающих историческим и культурным приоритетом. Европейцы не могли принять подобную метафору. Европа – это их (французов, немцев, англичан) земля, их история, их культура. Чего ради, скажите, они должны с кем-то там «сплавляться» в нечто новое? С какими-то приезжими турками или арабами? Нет, ни при каких условиях западноевропейское самоопределение не предполагает слияния культур в одну. Это означало бы исчезновение всех культурных кодов западноевропейской цивилизации.

Вот на осознании этой невозможности европейского «плавильного котла» и возникает в Европе конца XX – начала XXI веков социальная концепция мультикультурализма, направленная на развитие и сохранение в отдельно взятой стране культурных различий.

Мультикультурализм как теория или скорее как идеология признает права за коллективными субъектами – этническими и культурными группами. Такие права могут выражаться в предоставлении возможности этническим и культурным общинам управлять обучением своих членов и даже давать политическую оценку.

Нужно понимать, что это именно псевдоконцепция, поскольку никакого ответа о способе совместного существования, не говоря уж о способе взаимообогащения или взаимопроникновения культур и типов самоорганизации общин, этот термин в себе не содержит. Она вообще не предусматривает способа действия. Опираясь на псевдоконцепцию мультикультурализма, невозможно ничего в обществе и государстве организовать, спроектировать или спрограммировать.

В лучшем случае мультикультурализм – часть либералистической идеологии толерантности, то есть терпимости ко всему отличному от тебя и от того, что тебе принадлежит. Поскольку просто уничтожать удается все меньше и меньше, а вообще-то могут уничтожить и тебя (терроризм), то приходится терпеть, т. е. быть толерантным.

Таким образом, так называемый крах так называемого мультикультурализма у современных западных европейцев есть всего лишь предел терпению (граница толерантности). Европейцы не согласны больше терпеть (даже во имя идеалов либерально-демократической веры) нынешнее положение вещей в сфере иммиграционной, трудовой, социальной, национально-культурной и культурно-религиозной политики.

Попросту говоря, эти приезжие совсем оборзели. Никакой толерантности на них уже не хватает! А когда терпения не хватает, тут уж не до политкорректности с мультикультурностью. По сути своей это означает, что западноевропейское общество остается насквозь пронизанным идеями собственного цивилизационного, расового, культурного превосходства и не способно до сих пор воспринимать Другого как Равного себе.

Об отсутствии мультикультурализма в России

В отличие от западноевропейцев и североамериканцев нам нечего прятать за псевдоконцепциями.

Мы не уничтожили ни одного народа, мы не вели десятилетиями религиозных войн. Мы никого насильно не крестили. Мы не выжигали деревни напалмом, не сбрасывали на города атомные бомбы. У нас не было рабства как формы этнического и расового господства, и мы всегда боролись с работорговлей.

Мы развивали расширенную территорию, а не эксплуатировали ее с целью извлечения сверхприбылей.Мы спасли ряд народов от уничтожения и исчезновения. Мы обладаем реальным многовековым опытом плодотворного сосуществования в едином государстве многих национальностей и многих культур.

Православное христианство (ортодоксия), в котором взращен русский народ, действительно удерживает в себе в качестве культурного кода библейскую истину, что во Христе «нет ни эллина, ни иудея». Не много есть в мире стран, где столетиями стоят рядом православные и мусульманские храмы.

Все это значит, что если ты на самом деле считаешь человека другого вероисповедания и другой национальности, другого цвета кожи и разреза глаз равным себе, то тебе не нужна толерантность. Другого не надо терпеть и с его наличием не надо смиряться. Он просто есть. Равный тебе самому, ибо таким Бог сотворил этот мир.

Миф о русском историческом опыте. Помнить все, гордиться собой и научить других

4 ноября – праздник, честно сказать, не сильно популярный, почитаемый за «искусственное календарное образование». Однако на самом деле у этого праздника есть реальное историческое и цивилизационное содержание – собственно Народное Единство. То самое единство, на котором испокон веков стояла и стоит земля Русская.

О происхождении

Этот недавно учрежденный общероссийский праздник носит название «День народного единства». Хорошо бы ответить на вопрос, о каком народе идет речь и, собственно, в чем заключалось и заключается его единство. При всей кажущейся самоочевидности ответов на самом деле все не так просто.

Московское царство, сложившееся во времена Ивана Грозного, было вполне себе разнородно и на первый взгляд ничем не объединено, кроме власти сильного царя. Приняв на себя миссию Третьего Рима, Москва утвердилась как столица нового государства, включившего в себя Московию, Казанское, Астраханское и Сибирское ханства. Этот базовый протоимперский состав России был очень пестрым национально, конфессионально и, конечно же, социально. Именно народное единство этого нового восточноевропейского государства проверялось на прочность Смутным временем и иноземными вторжениями.

В дореволюционное время (до 1917 года) этот день праздновался как День Казанской иконы Божией Матери, чудотворная сила которой считается необычайной. И ведь действительно – немалое чудо состояло в том, что страна, представляющая собой «лоскутное одеяло», не распалась. Люди разных сословий и классов, вероисповеданий, языков, культур и национальностей не погрязли во вражде, а смогли объединиться, выстоять в борьбе и победить, явив противнику новую, никогда до этого не существовавшую культурно-историческую сущность – российский народ. В войсках Минина и Пожарского против интервентов сражались все национальности и конфессии, проживавшие на территории Московского царства.

На самом деле этот праздник можно было бы называть Днем рождения народа. Или, по-другому, Днем происхождения российского народа, спасшего и защитившего свою страну. Сделав это, российский народ произошел из русских, татар, украинцев, башкир и стал быть.

И сегодня, в XXI веке, российский народ – это все то же этническое и конфессиональное многообразие, использующее в качестве основного (или одного из основных) русский язык и воспитанное в культуре единого государства и большой страны, учрежденных в эпоху Ивана Грозного более 400 лет тому назад. Российский народ многонационален и многоконфессионален по факту своего возникновения и происхождения. Это народ имперский по своей сути.

О сути единства

Итак, современная Россия исторически сразу начала формироваться как империя. То есть как форма совместного исторического сосуществования принципиально различных социокультурных организованностей. Единство российского народа испытывалось многократно. Все завоеватели России всегда пытались для этого расколоть российский народ либо по национально-конфессиональным признакам, либо по социально-классовым, а лучше по всем линиям разлома одновременно. И что интересно, именно народное единство, позволяющее отбросить все навязанные или спровоцированные противоречия, каждый раз становилось тем последним неприступным рубежом, который враги так и не могли преодолеть.

Имперской форме организации как форме сосуществования культурно разного противостоит форма национального государства. Эта форма, наоборот, является унифицирующей, она фиксирует принцип жесткой иерархии связей и структур управления – в отличие от имперской формы, принципиально гетерархической и построенной на взаимозависимостях. Именно национальные государства породили самые жестокие дискриминационные режимы, и прежде всего германский фашизм (нацизм).

Сегодня в России пытаются каким-то образом имплантировать в ткань имперской культуры и имперского мышления ценности и идеологию национального государства, и это, на мой взгляд, является, пожалуй, самой большой угрозой и самым большим вызовом историческому существованию страны. Русский национализм, если он утвердится в форме ведущей идеологии (или одной из ведущих), выступит могильщиком исторической России.

В современной Западной Европе сегодня совершается большой культурно-исторический эксперимент: попытка построить империю из многих национальных государств, выращивание имперской формы организации как бы поверх национальных государств. Многие в Европе понимают, что исторически конкурентоспособной является только такая форма. Шансы этого эксперимента на успех резко возрастут, если Европа (прежде всего Германия и Франция) наберется смелости и захочет полноправного и полноценного участия России в новом панъевропейском проекте. И самое главное, если Европа сможет противостоять воле США, прямо запрещающих ей это.

Любопытно, что в лидеры мира в XXI веке зачислены страны, которые принципиально несут в себе имперскую форму организации жизнедеятельности. Это США и Китай. США проектировались отцами-основателями по образу и подобию древнеримской империи, а Китай никогда ничем другим, кроме как империей, и не был.

В то же время показательно, что Россия оказалась отодвинутой на обочину исторических процессов, как только отказалась от имперской сущности в момент распада СССР. Ведь главным мотором распада Союза была Российская Федерация, стремившаяся приблизиться к форме национального государства. Мы сегодня имеем в России успешно реализованный проект российских либерал-реформаторов начала 90-х: сбросить с себя все республики, радикально снизить военные расходы и существовать за счет природной ренты. Ничего больше либерал-демократы «ельцинского призыва» не планировали и не проектировали, никаких других целей не ставили. А если ничего другого не планировали, так оно ниоткуда и не могло взяться – так же, как вопреки распространенным заблуждениям не происходит «самозарождения жизни» в куче грязного белья.

От того, насколько сегодня российский народ и российская элита смогут осознать себя имперскими, а не национальными, а значит, не националистическими, прямо зависит способность России существовать в истории.

Двадцать лет с момента распада СССР, на мой взгляд, достаточный срок для того, чтобы осознать: новые «независимые» национальные государства стали лишь материалом деятельности других государств, далеко не национальных, а глубоко имперских по своей форме и сути.

Имперская реинтеграция постсоветского пространства и возможная трансъевропейская интеграция в проект «Большая Европа от Лиссабона до Владивостока» – единственный сценарий, при котором возможно замещение процессов социокультурной деградации процессами исторического развития на всей этой территории.

Естественным противником такого сценария являются США, мыслящие себя современным Римом, то есть единственной европейской империей, Западную Европу – античной Грецией, колыбелью культуры и цивилизации, имеющей заслуги в прошлом, но во времена становления империи никакой политической роли не играющей. Ну а Россию штатовская политическая мысль видит в роли античного Карфагена, который должен быть разрушен. Частично современный Карфаген (Россия) как единственная возможная историческая альтернатива современному Риму (США), но происходящая из того же культурного корня, уже разрушен, поскольку Советский Союз пал, а мир, как кажется многим, стал однополярным и безальтернативным.

«Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь…»

Эти строки из гимна Советского Союза сегодня звучат по отношению к недавней нашей истории практически как издевательство. Союз не только оказался легко разрушимым (настолько, что его даже никто не вышел защищать), но и сама «великая Русь» (Российская Федерация) старательно разрушала этот Союз.

В чем же ключевая проблема? Ведь в СССР была очень высокая степень межнационального, межкультурного и даже социального единства. Равенство самых различных типов достигало во времена Союза самых значительных исторических высот. И тем не менее Союз развалился.

Думаю, все дело в том, что подлинное народное единство базируется не только и не столько на отсутствии конфликтов и противоречий (кстати, оные в позднем СССР были следствием процессов распада и разложения, а отнюдь не их причиной), сколько на единстве целей и ценностей. Цели и ценности существуют в человеческом мышлении и деятельности и являются важнейшим средством организации человеческого мышления и деятельности. Предполагаю, что без целей и ценностей человеческого мышления и деятельности вообще не бывает.

Исторической целью советского народа и его авангарда, КПСС было построение коммунизма. Коммунизм в соответствии с планами партии и народа мы должны были построить к 1980 году. Мы его к 1980 году и построили. Вместо того чтобы признать, что это и есть коммунизм (поскольку никакого другого коммунизма даже в идеальном проектном виде не существовало), зафиксировать результаты построения, проблематизировать их, поставить новые цели и двинуться дальше, мы, советский народ, будучи не удовлетворены результатами оного построения, решили отказаться от всей своей советской истории и признать этот период ошибкой.

Более глупое, бессмысленное и истеричное решение придумать трудно. Понятно, что формировалось это решение, с одной стороны, в условиях тотальной свободно действующей пропаганды наших цивилизационных и исторических конкурентов, а с другой стороны, в условиях отсутствия в стране действенного правящего класса, способного выполнять историческую работу по постановке исторических целей и формированию ценностей, соразмерных миру и времени.

Партийная советская номенклатура так и не смогла стать настоящим правящим классом. Эта номенклатура была цивилизационно неконкурентоспособна, поскольку единственным действенным механизмом формирования и ротации этого квазиправящего класса были репрессии. Репрессии как институт вертикальной мобильности, репрессии как механизм кадровой политики и, самое главное, репрессии как институт формирования предельного единства и устранения несогласных. Поэтому, прежде всего, сама партийная номенклатура сдала Советский Союз – с одной стороны, не способная поставить новые исторические цели, с другой стороны, не способная воспроизводиться в виде действительного правящего класса в условиях замещения репрессиями необходимой для воспроизводства и развития политической конкуренции. Поэтому элита предала и свою страну, и свой народ.

Для сегодняшней России невероятно актуальны несколько простых вопросов:

– А появился ли в России за прошедшие 20 лет новый правящий класс?

– Если да, то в чем этот правящий класс является новым по сравнению с советской номенклатурой и почему он не предаст так же свою страну?

– Или, может быть, он никакой не новый и обязательно предаст или даже уже предал?

– И если дела действительно обстоят именно таким образом, то с чем тогда нам связывать наши надежды?

– И не это ли самая большая проблема сохранения (построения) народного единства?

Скорее всего, наша историческая ситуация именно такова, поскольку действительного правящего класса, способного выполнять свою историческую функцию, у нас по-прежнему нет.

О нашем месте в мировой истории

Августу 1991-го обязаны мы появлением «новой России», которая одержала победу над Советским Союзом, разрушив его. Это событие еще требует своего анализа, но историческая оценка его была выдана почти сразу же и не претерпела за последние 25 лет практически никаких изменений. Нам было предложено возрадоваться окончанию «социалистического (коммунистического) эксперимента» и бурно отпраздновать «возвращение в Историю».

История при этом понимается как некий естественный процесс, у которого есть свои «законные», т. е. исторически сложившиеся лидеры. Это, конечно же, так называемое цивилизованное человечество западных демократий. Причем мы сами пообещали себе, что больше не будем изобретать велосипед, все уже давно придумано до нас, нужно просто все повторять за «цивилизованными странами» и лет через 20–50 все само собой как-то наладится.

Половина этого отведенного нами самим себе срока уже минула. А «все» никак не налаживается. Или налаживается, но как-то не так.

На самом деле мы не вернулись в Историю (поскольку никуда из нее и не выпадали и были лидерами исторического процесса), а мы влипли в историю, отказавшись от собственных исторических целей и проектирования своего будущего. В отличие от революции 1917 года революция 1991-го не требовала от своих детей строительства нового мира, а значит, и проектирования новых социально-политических и социально-производственных систем. За прошедшие почти 20 лет мы не построили ничего нового в этой сфере.

Ничего удивительного в происходящем нет. Практически все российское население, поддержавшее Ельцина в 1991 году (не говоря уже о так называемых элитах), хотело единственно «чтобы у нас было, как у них». Эта «историческая цель» остается единственной реальной рабочей целью и сегодня. Никаких других мы не поставили.

Но мы также отказались и от анализа того, что именно значит «как у них». Мы до сих пор не разобрались, что такое современная западная цивилизация. Если начать всерьез отвечать на этот вопрос, то станет понятно, что стремиться там особо не к чему.

Кризис современной западной социально-производственной и общественно-политической системы обозначился в последние годы довольно рельефно. То, что мы находимся лишь в начальной стадии этого кризиса, очевидно. Он будет углубляться, западная цивилизация будет переживать проблематизацию своих культурно-исторических оснований и, лишь пережив ее, сможет приступить к собственному новому проектированию.

Таким образом, отказавшись в 1991 году от собственного цивилизационного проекта и проектирования, обозвав 70 лет своей истории «неудавшимся социальным экспериментом» и «тупиковой ветвью развития», мы «пересели в поезд, уже пришедший на свою конечную станцию». Мы вступили в кризис европейской цивилизации вместе с этой цивилизацией.

О предпосылках и задачах нового масштабного социального проектирования

Сегодня теоретически мы имеем гораздо больше шансов справиться с этим кризисом. Для этого нужно не бояться признаться себе, что европейский цивилизационный кризис есть реальность, что он требует глубокого анализа и что мы нуждаемся в новом масштабном социальном проектировании. Проектировании, которое способно содержательно ответить на вопрос о том, какими в современном мире должны быть Власть, Государство, Общество, Человек.

Мы имеем возможность ответить на эти вопросы быстрее и лучше так называемых цивилизованных стран, если подвергнем тщательной рефлексии и анализу наше советское прошлое, а не будем презрительно отказываться от него.

Мы имеем возможность быстрее и лучше справиться с кризисом, если освоим современные методы проектирования. Это значит, что мы прекратим создавать структуры, институты, организации. Мы должны начать проектировать деятельности. Образовательную деятельность, деятельность по здравоохранению и медицине, деятельность по обеспечению правопорядка и т. д.

Проще говоря, мы должны понять, что, например, проектирование деятельности по обеспечению правопорядка ничего общего не имеет с переименованием милиции в полицию. Что «Сколково» – это вещь, может быть, и полезная (что не доказано), однако его появление никак не обеспечивает развития в стране инновационной деятельности. Что корпорация «Роснано» во главе с Чубайсом, наверное, более эффективно распределяет государственные средства, чем соответствующее министерство, но никак не гарантирует нам стратегического лидерства в какой-либо многообещающей научной сфере.

Если мы, отказавшись от масштабного проектирования и постановки исторических целей, думаем, что вернулись в Историю, то это и есть самая большая ошибка. В Истории находится только тот, кто ее делает. Остальные, как писал Гегель, «есть лишь навоз истории».

Глава 6

Победа как архетип нашей культуры

Дмитрий Куликов, Тимофей Сергейцев

Победить в войне – это естественная задача любого государства, которое считает себя суверенным. Для России это еще и безусловная историческая миссия, лежащая в основе нашего культурного кода. Недаром две Отечественные войны так похожи друг на друга.

Феномен национального единства, проявленный Отечественной войной 1812 года, безусловно, является нашим культурным архетипом. За двести лет до этого, в 1612 году, судьбу страны решило народное ополчение гражданина Минина и князя Пожарского, и нашим предкам в 1812 году было уже хорошо известно, как надо себя вести, когда в твой дом приходят непрошеными польские короли или французские императоры.

Когда еще через 120 лет к нам пожаловал германский фюрер, этот феномен подлинно Отечественной войны и подлинного народного единства воспроизвелся и стал основным идеологическим и нравственным механизмом Победы в 1945 году.

Миссия России: на пути наполеоновских комплексов

Со времен обучения Аристотелем первого европейского (евразийского) императора Александра Македонского проект мирового господства является единственным проектом европейской политической мысли, достойным того, чтобы ему отдать буквально все, сделать его сверхцелью и смыслом существования самой этой цивилизации. Идея единой Европы по сути своей существует со времен этого самого Аристотеля, и нельзя сказать, чтобы она как-то там особенно видоизменилась или, не дай бог, развилась. К воплощению этой идеи стремились все западноевропейские страны и народы практически без исключения, уже тем самым демонстрируя свою общеевропейскость и фактическую культурную целостность (единообразие). Единственным предметом споров и расхождений в европейской истории был вопрос не о самом европейском единстве, а о том, кто будет «объединителем» и, так сказать, «управителем» этого единого европейского пространства.

Претендентами на эту почетную миссию выступали за последние двести лет поочередно то французы, то немцы, то англо-американцы. Был наполеоновский план, был план Гитлера, но также были и план Маршалла и речь Черчилля в Фултоне. Кстати, почему-то принято считать, что главным содержанием фултонской речи является объявление холодной войны Советскому Союзу. Однако это не так. Главным ее содержанием является провозглашение единого союза свободных европейских народов, лидерство в котором Британская империя передает США, признает это лидерство и призывает Америку возглавить борьбу с СССР.

Проект единой Европы под единым управлением всегда был и сегодня остается на самом деле проектом мирового господства. Во второй половине ХХ века в результате реализации плана Маршалла и создания блока НАТО был реализован проект европейского единства под управлением США, важнейший шаг на пути к мировому господству англосаксами был сделан. Объединенная, а фактически покоренная Европа на карте сегодня выглядит так же, как во времена Наполеона или Гитлера перед нападением на Россию-СССР.

В связи с этим удивительна историческая судьба нашей страны. Геополитически каждый раз мы оказываемся последним и непреодолимым препятствием на пути реализации проектов мирового господства. Россия разрушила и план Наполеона, и план Гитлера. Кстати, любопытно заметить, что в европейской цивилизации никем не завоеванными и не покоренными остаются только Россия и Британо-Америка.

Исторически не случайно, что сегодня, как и в 1812-м, и в 1941-м, снова мы стоим на пути теперь уже американского (англосаксонского) плана мирового господства. Мы проиграли холодную войну (и сдали Москву французам в 1812 году), но, как говорил великий русский полководец М. И. Кутузов, «с потерей Москвы не потеряна Россия». Так и нам сегодня следует помнить, что с падением СССР не пала Россия.

1812–1945. Перекличка двух Побед

22 июня (по действующему григорианскому, так называемому новому стилю) Наполеон объявил своим войскам о походе на Россию, назвав эту кампанию «второй польской войной». Да-да, именно в этот день. Его нам стоило бы отмечать как день национального испытания и мужества.

Несмотря на ровно 129 лет разницы, несмотря на промышленную и политическую революцию в мире, разделяющую эти две одинаковые даты, между двумя войнами очень много схожего – до буквального морфологического повтора. Даже технически подход к покорению России почти за полтора века не изменился ни на йоту. Не случайно обе войны мы называем Отечественными. Обе они врезались в нашу историческую память, приобрели священное значение. И совершенно точно память о первом нашествии помогла преодолеть второе.

Узурпатор объединяет Европу против России. И Наполеон, и Гитлер стремительно, примерно за десятилетие, с помощью новомодной идеологии и революционной социальной технологии взошли на вершину власти и завоевали континентальную Европу. Которая, кстати, оба раза не очень-то и возражала. Оба узурпатора признавались в качестве европейских цивилизационных героев, получивших свое место по праву сильного и достойного. Оба раза Англия выступала союзником России, которого Россия защитила в конечном счете от вторжения. И оба раза Англия пожинала лавры главного победителя, объявляя исход европейских событий именно своей политической и военной победой.

Блицкриг капут. Известно, что Гитлер рассчитывал на победу за один-два месяца, как во всех своих предыдущих военных кампаниях в Европе. Но придумал это не он. Основной метод Наполеона состоял в навязывании противнику генерального сражения, которое узурпатор и выигрывал. Что, собственно, и представляет собой блицкриг. Русские уклонялись от генерального сражения все лето 1812-го, потом согласились принять его при Бородино и не были разгромлены. После чего снова уклонялись. Война приобрела затяжной характер. Блицкриг провалился.

Отступление. Пришлось отступать до Москвы – оба раза. Да, Наполеон вошел, а Гитлер нет. Тут есть разница эпохи. Но «точка невозврата» одна. Как и для поляков – за два столетия до Наполеона. Не надо ходить на Москву, доходить до Москвы, заходить в Москву. Такое уж это место. Его еще Долгорукий выбирал. А он в этом разбирался. Не случайно всевозможная русофобия по сей день персонифицирует свою ненависть к России как ненависть прежде всего к Москве.

Выжженная земля. И как раз Москва горела более четырех суток, с 14 по 18 сентября 1812-го. Сгорело более 5/6 города. Узурпатор был вынужден съехать из Кремля – из вполне европейской резиденции, выстроенной итальянцами. В Великую Отечественную мы сами сжигали и взрывали свои города перед приходом немцев – как и Москву в 1812-м. К великой немецкой досаде и недоумению, не вмещавшимся в рамки немецкого рационализма. Что поделать – русские варвары.

Партизаны, сиречь террористы. Крестьяне и вообще народ, но в первую очередь именно крестьяне, под новую «власть» не легли. Что захватчикам казалось нонсенсом. Ведь вроде бы, по европейскому разумению, какая вам, ребята, разница, кто хозяин? Оказалось, есть разница. Наполеона оставили без фуража. Хлеб просто не убирали, а уже убранный… уничтожали. Французов (а потом немцев) убивали без долгих разговоров. Собирались в лесах и оттуда бесконечно нападали на коммуникации.

В 1812-м захватывали обозы, а в 1941-м «пускали под откос». Новая «власть» понять этого явления так и не смогла – ни тогда, ни потом. Гитлер считал, что к нему кинутся в ноги подальше от Сталина, и Наполеон приходил тоже – освободить от рабства. «Рабы», правда, поступили по-своему – как подлинно свободные люди. Без комплексов и оглядок на «цивилизацию».

Маршал победы. В начале войны оба раза у русских было плохо с управлением армией, с командованием. Кутузов принял армию 29 августа, Жуков – 10 октября. То есть уже осенью, в тяжелейшей ситуации. Оба существенным образом лично определяли именно стратегию Победы. Есть такое дело – русские долго запрягают. То, что выглядит как кризис и сопровождается жертвами, на самом деле есть уникальный процесс коллективной русской самоорганизации, когда армия и народ вместе с руководством становятся одним целым. И интеллектуально, и нравственно. И тогда они побеждают там, где это кажется всем остальным европейцам просто невозможным.

Жандарм Европы. Оба раза дело кончалось оккупацией столицы агрессора. И установлением русского контроля над общеевропейскими процессами и странами – итогом законным и заслуженным. Идеология контроля отличалась, но суть была та же: не надо к нам с войной ходить, а то придется потом под нами жить.

«Белые ленточки», то есть флаги. Предатели оба раза мечтали, чтобы нас наконец-то завоевал европейский «цивилизатор», который только и может научить нас, неразумных, грубых и диких, жить по-человечески. А ради этого пусть и выпорет, и накажет. Они и сейчас об этом мечтают.

Герои. Не щадили живота своего, отдали жизнь «за други своя». Теперь состоят в небесном воинстве. Оба раза война была народная. Священная война. Первым воздвигнут уже храм – восстановленный собор Христа Спасителя. Память вторых ждет еще своего зримого православного почитания.

Наверное, есть и другие сходства. Но для вывода достаточно и этих, приведенных выше. Память наша, сберегшая события 1812 года как священные, прочно, скелетом вошла в народное сознание в 1941-м.

Это пусть осмыслят те, кто считает, что ради грядущих успехов по построению «комфортной европейской страны» (видимо, в пределах Москвы и Московской области) нужно поскорее забыть нашу историю. Ну, действительно, чего ее помнить – ведь это было не с нами. То есть давайте решим сразу, что мы так не можем – как они. И если кто на нас пойдет, то мы сдадимся сразу, без глупостей. А все остальное – это «путинская пропаганда». Однако же в течение 129 лет эта «пропаганда» (тогда «николаевская», наверное) была, как оказалось, очень даже актуальной.

Победа – еще не финал. Продолжение всегда следует

«Скажи-ка, дядя, ведь не даром…» Однозначно не даром. Не даром дана была Победа – оба раза. И дело не только в павших, в разрухе, в истощении народных сил – и сил власти, кстати, тоже.

Ничего в 1812-м не кончилось. Как и в 1941-м. Бои, бои… А потом…

Вот магия цифр:

1812+13=1825

Помните? Конец эпохи. И временный конец импортированного либерализма. Царь пришел авторитарный. Тот самый, что положил начало российским железным дорогам.

И еще:

1941+12=1953

Тоже конец эпохи, только на этот раз либерализация победила – вместе со сменой царя с великого на смешного. Если в 1825-м «модернизаторов» поставили на место, то в 1953-м начался уже другой процесс – отказа от того, что нас реально «утомило». И пошла писать губерния. «Оттепель» и поношения царя предыдущего.

Обе войны оставили после себя усталость и желание зажить, «как у них там» – у тех, кого победили. Захотели этого уже реально новые поколения. В общем итоге – победа военная стала превращаться понемногу в поражение политическое. В 1825-м, конечно, оно не было таким глубоким, как в 1960-х, хотя итоги Крымской войны – собственно, и обнаружившие наше тогдашнее отставание, – блестящими не назовешь. Значит, выход из ситуации 1825-го тоже далеко не был идеальным – при всем его реальном гуманизме на фоне века ХХ. Как говорится, мы не из тех Муравьевых, которых вешали, а из тех Муравьевых, которые вешали.

Это говорит вовсе не о том, что побеждать не надо, к чему нас склоняют многочисленные интеллигентные либеральные голоса, а о том говорит, что с Победой надо еще потом правильно работать в исторической перспективе. Поскольку Победа – отнюдь не финал исторического процесса. И никуда не денешь ее диалектику – после Победы нельзя почивать на лаврах, а необходимо планировать действительное историческое развитие. В противном случае отдача процесса истории может серьезно повредить государству. Победу необходимо суметь продолжить во внутренней жизни государства и во внешней политике, а не только «заморозить» в мемориалах и вечной славе.

Феномен Отечества в культуре победителей: непререкаемая ценность

То, что мы называем «золотым веком русской культуры», выросло из победы в Отечественной войне 1812 года. Стержень этой культуры – феномен Отечества как непререкаемой ценности и способность рассматривать русскую жизнь сколь угодно критично, но без оглядки на поучения и образцы «просвещенной» и разгромленной Европы.

Первая Отечественная война 1812 года достаточно хорошо проанализирована российской историографией и, что самое главное, довольно мощно отражена в российской культуре – чего стоит одна только «Война и мир». Пушкин и Лермонтов как культурные феномены тоже есть такая рефлексия, и во многом их творчество – это еще и результат этой рефлексии. То, что Пушкин родил современный русский язык именно в это время, – не случайность и не совпадение. Массовый отказ от «государственного» в кругах дворянства на момент войны французского языка – мощнейший стимул для пушкинского гения.

Культурный феномен Отечества рожден войной 1812 года, и культурная фигура Пушкина, взращенная на этом феномене, удивительным образом сочетает в себе более поздний бессмысленный и беспощадный спор западников и славянофилов, до сих пор стоящий на пути подлинной отечественной философской мысли, подменяя ее социальным псевдополитическим противостоянием.

Будучи беспощадным критиком российской действительности, не зарекаясь учиться чему-то (тому, что нам действительно нужно) у Запада, как это делал Петр I (образец государя для Пушкина), поэт полностью свободен от комплексов перед Европой, от слепого подражания или от слепой зависти. Эту свободу самоопределения и рефлексии дает чувство победителя. Победителя той самой Европы, которая настойчиво лезет к нам на протяжении всей нашей тысячелетней истории в учителя и цивилизаторы.

Вот что пишет Пушкин, отвечая Чаадаеву, искреннему поклоннику западничества и того, что лишь Запад имеет историю, а значит, и право нас учить и воспитывать: «Что касается нашего исторического ничтожества, то я положительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные войны – ведь это та же жизнь кипучей отваги и бесцельной и недозрелой деятельности, которая характеризует молодость всех народов. Вторжение татар есть печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ход к единству (к Русскому единству, конечно), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и окончившаяся в Ипатьевском монастыре, – как, неужели это не история, а только бледный, полузабытый сон? А Петр Великий, который один – целая всемирная история? А Екатерина II, поместившая Россию на порог Европы? А Александр, который привел нас в Париж? И (положа руку на сердце) разве вы не находите чего-то величественного в настоящем положении России, чего-то такого, что должно поразить будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы?»

Подлинное историческое значение фигуры Пушкина, невозможной без победы над «объединенной» Наполеоном Европой, рефлексивно ассимилировавшей культурный смысл 1812 года, замечательно раскрыл в своей статье «Пушкин об отношениях между Россией и Европой» выдающийся российский философ С. Л. Франк. Вот что он пишет в завершение своей статьи: «Достоевский в своей известной предсмертной речи о Пушкине, в своей форме, на языке своих убеждений, пытался выразить этот подлинный универсализм гения Пушкина, примиряющий славянофильство с западничеством. В это толкование он вложил много своего, но, по существу, в том, что он уловил этот универсализм Пушкина, он был совершенно прав. Когда настанет день возрождения русской культуры и государственности, старый вопрос о культурном отношении между Россией и Западом вновь станет перед русским обществом. Надо надеяться, что оно вспомнит тогда о мудрых и широких заветах своего величайшего гения».

Победа над уже объединенной Европой давала нашим предкам свободу подлинно патриотического самоопределения, то есть свободу необходимой критики своего Отечества без предательства его и очернительства – критики наших трудностей и проблем без ожидания похвалы и покровительства от уже побежденного нами Запада. Особую цену и ценность этой победы для становления российской идентичности понимает другой наш поэтический гений – М. Ю. Лермонтов: «Скажи-ка, дядя, ведь не даром?» и «Недаром помнит вся Россия про день Бородина».

Без победы 1812 года у нашей страны не было бы ни Пушкина, ни Лермонтова, ни Толстого, таких, какими мы их знаем, а значит, не было бы и великой русской литературы, во многом заменившей нам философию, ставшей действительным стержнем русской культуры и российской идентичности.

Удивительно, но именно победа над объединенной Европой «виновата» в провале «восстания декабристов», точнее в провале попытки очередного дворцового переворота и завершении целой эпохи таких дворцовых переворотов. Практически 100 лет таким образом регулировалось участие национальной элиты во власти.

Последняя декабрьская попытка очередного переворота провалилась во многом благодаря стремлению заговорщиков сделать в России, «как там». Выяснилось, что Россия в подавляющем большинстве своем не очень хочет, «как там».

Благодаря победе 1812 года многим в России стало понятно, что стремление сделать у нас, «как там», на самом деле оказывается лишь прикрытием для захвата власти и реализации у отдельных революционных персон «комплекса Наполеона». Именно под влиянием воспитательного и культурного значения победы 1812 года вдруг оказался, как писал Ленин, «узок круг этих революционеров и страшно далеки они от народа», ибо ни широким кругам дворянства, ни тем более народу, защитившим Отечество от европейских цивилизаторов, не нужно было никакое «как там».

* * *

Лет шесть-семь тому назад какой-то один из наших телеканалов показал сюжет, в котором президент России Путин и канцлер Германии Шредер дружески беседовали за кружкой пива. Очень любопытными показались тогда слова Путина, которые процитируем по памяти близко к тексту: «Знаешь, Герхард, почему нам, русским, так легко работается с немцами? Легче и лучше, чем с любыми другими европейцами?» – спросил Путин и тут же сам ответил: «Потому что мы, русские, не испытываем перед вами, немцами, комплекса неполноценности».

Действительной нашей национальной проблемой являются множественные комплексы и «родовые травмы» нашей отечественной интеллигенции, плохо выполняющей функции правящего класса. И поистине печально, что избавляться от них (комплексов и травм) приходится исключительно путем победы в очередной Отечественной войне – каждый раз, когда Россия и российский народ встают перед очередными «цивилизованными и культурными» европейцами на их пути к мировому господству.

Глава 7

Человек, который в ответе за все

Искандер Валитов

Ключ к решению самых острых проблем современности лежит в практике самоопределения и самоорганизации. Нам нужны новые формы субъектности.

У Аркадия Райкина есть известная миниатюра, в которой он, выходя на сцену в новом, но совершенно несуразном пиджаке, безуспешно пытается выяснить у сотрудников ателье, кто автор столь неказистого произведения. Каждый из работников пошивочной мастерской сработал при этом на совесть: и пуговицы пришиты крепко, и рукава вроде не отдерешь…

Вопрос этой забавной интермедии поставлен точно: кто отвечает за целевую функцию системы деятельности («ателье») в условиях разделения труда и его высокой специализации? Выясняется, что за конечный результат ответственности не несет никто. Сотрудники не желают знать, в чем суть и цель их коллективного творчества. Каждый при этом честно вырабатывает свою специальную норму, не вдаваясь в подробности ни индивидуального, ни коллективного труда.

Деятельность, лишенная функционального смысла, уже не есть деятельность, а ее бездуховная имитация.

Мир тотальной безответственности

Такое положение вещей стало повсеместным. Его можно проиллюстрировать гораздо более серьезными примерами, чем нелепый костюмчик, пошитый портными. Один из таких примеров – недавняя, но уже почти забытая авария на АЭС в Фукусиме. Как и в репризе Райкина, нет никаких оснований сомневаться в высоком профессионализме американских проектировщиков и дисциплинированных японских атомщиков, в компетентности специалистов из национальных надзорных органов и МАГАТЭ. Каждый пришивал свою «пуговицу» крепко, и у каждого есть свои убедительные оправдания. Кто-то делал типовой проект и не должен был специально «затачивать» его под цунами. Кто-то привязывал типовой проект к местности, но не имел ни указаний, ни полномочий вносить в него существенные конструктивные изменения. Кто-то всем этим руководил, но не отвечал за параметры строительства. Все профессионалы, все были на своих местах, но среди них не оказалось специалистов по цунами, потому что они не строят АЭС. Кто-то регулярно инспектировал станцию, но не бил тревогу, поскольку все параметры соответствовали утвержденным мировым стандартам. И так далее и тому подобное. В результате в экстремальных условиях система сработала катастрофическим образом. Авария на атомной станции – это куда серьезнее, чем проблема с «костюмчиком». Какой смысл давать ток стране, создавая при этом угрозу ее существованию?

Есть, однако, существенный аспект, в котором аналогия между «ателье» и АЭС становится некорректной. В малом предприятии деятельность может быть обеспечена за счет руководителя. Достаточно одного человека, который понимает цели, знает все внешние требования и ограничения, может сам организовать необходимую и осмысленную деятельность. Для больших систем, таких как АЭС, эта конструкция неустойчива, да и невозможна в принципе. Одного или нескольких человек здесь недостаточно – деятельность организуется принципиально коллективным образом. Необходима критическая масса профессионалов, удерживающих целевую функцию и целостность деятельности. Критическая масса тех, кто непрестанно думает о том, какими должны быть АЭС в современном мире. Специалистов, руководствующихся не только узкоспециализированными стандартами и инструкциями, но кладущих в основание своей работы профессиональное мировоззрение, осознающих себя теми, на ком держатся не только АЭС, но и весь мир. Нужны те, кто не говорит «у них…», а говорит «у меня…». Деятельность вне таких личностных форм вырождается, становится бездуховной, теряет смысл, перестает быть деятельностью. А человек перестает быть человеком.

Демократия как она есть

Самым страшным в ситуации с Фукусимой была даже не радиация, а неясность, с кого спрашивать. Кто ответит конкретно за эту АЭС? Кто вообще отвечает за сохранение жизни на земле? И даже более серьезный вопрос: кто спрашивающий? Кто тот субъект, перед которым надо держать ответ? Можно задать вопрос и по-научному: что мешает сегодня воспроизводству личностных форм жизни и деятельности?

Традиционно за социальное целое отвечала аристократия. По своей функции она была обязана иметь представления об этом целом и заботиться о его воспроизводстве. Именно аристократия обеспечивала институт государства необходимыми кадрами. По-видимому, личностные структуры воспроизводились вместе с аристократическими семьями.

Различие и сложность функций разных людей в социальном организме были всем очевидны и не подвергались сомнению до тех пор, пока не сформировался финансовый и промышленный капитал.

Известно, что впервые процесс демократизации был начат банкирами во Флоренции (еще в XIII веке), а потом и в других итальянских городах. Лишить аристократию власти можно было, только уничтожив представление о принципиальном неравенстве ролей в социуме и, следовательно, о фактическом неравенстве людей. Провозгласив и утвердив идеалы равенства, первые буржуа уничтожили функцию ответственности за социум в целом. Именно демократия породила вместо принципа персональной ответственности демократический принцип коллективной безответственности. Формально теперь народ выбирает правителя. С кого из голосовавших (анонимно!) можно спросить за несостоятельность избранного?

Фактически демократия игнорирует процесс воспроизводства особой субъектности. Субъектности, необходимой людям власти. В аристократических родах каждый родитель знал, что он должен будет со временем передать свой удел – со всеми проблемами и приобретениями – наследнику. А тот, в свою очередь, тоже знал, что ему придется принять на себя груз ответственности за социальное целое, которым владеет их род. Социальная функция аристократических линий в том и состояла, чтобы формировать в каждом поколении некоторое количество лиц, ответственных за воспроизводство сложного социального тела, в ряде случаев и за его развитие. К этой особой субъектности еще необходимо было приложить набор нужных для управления представлений и деятельностных способностей.

Демократическая же идеология утверждает, что властвовать может каждый, «кто угодно». Она игнорирует факт гигантского различия в сложности функций разных людей в социуме. Она отрицает тот факт, что в реальности несходство между отдельными людьми может быть более значительным, чем между человеком и пиявкой.

Считается, что демократия позволяет выбрать «лучших». Но «лучшие» не капуста, в огороде не растут. Лучшие люди появляются не в результате выборов, а в результате хорошего образования и борьбы за идеалы и ценности, развития в малой группе и включения в сложную деятельность. Это всегда штучное высокоспециализированное производство.

Также буржуазия создает свой демократический идеал человека: во-первых, как среднего и массового и, во-вторых, как имеющего стоимость. Человек теперь измеряется не силой личности и способностью «держать мир», а величиной банковского счета. Имеют значение только люди с капиталом, без денег ты никому не интересен, и делать с тобой можно все что угодно.

В результате мы живем в мире тотальной безответственности. Содержание деятельности является результатом свободного выбора индивида. Теперь он сам решает, что ему делать. Бог, Божий замысел о мире, ответственность за мир больше не актуальны. Именно так происходит расчеловечивание европейского мира.

Главная инстанция

Помимо «аристократического» есть еще один механизм производства ответственности за большие социокультурные организмы. Это религиозное сознание. Деятельность может обладать страшной разрушительной силой, и именно институт религии традиционно ограничивал деятельностный произвол человека.

Полагание Бога есть интеллектуальное условие, рамка, контекст человеческого существования. Мы сопричастны Богу, поскольку тоже творим: себя, вещи, свой социальный мир и социальную организацию, природу. Деятельность только тогда духовна, когда она ответственна перед Творением и Творцом. Вне этой парадигмы деятельность превращается в произвол, своеволие и в конечном счете в разрушительную силу. Религия – та форма, в которой человек осознал ответственность за свое творчество и в которой он рефлектирует свое существование.

Суть религии не в ритуалах, а в соединении свободы творчества и ответственности («Познай Бога и делай что хочешь»). На базе ответственности становятся возможны те или иные нравственные принципы. Через личную и коллективную ответственность за Творение впервые формируется подлинная солидарность.

Суть религиозного сознания (в авраамических религиях) – в одновременном полагании существования Бога и человека. Боюсь быть обвиненным в ереси, но отношения «Бог – человек» могут быть проинтерпретированы как самая мощная схема самоорганизации и основа, базис ответственного отношения. Бог существует не сам по себе, он существует для человека и открывается ему через откровение. «Что Бог ждет от нас?» – это и есть главный вопрос, который мы можем задать самим себе. Это молитвенное вопрошание призвано дать нам шанс преодолеть собственную косность и ограниченность, сиюминутные корпоративные интересы и корысть. Мы можем через него нащупать, почувствовать правильное направление движения в сторону приумножения Жизни, а не приближения к смерти.

Человеческая деятельность вне ответов на этот вопрос не может переживаться как одухотворенная. И наоборот, если человек понимает ожидания, возложенные на него, как имеющие высший источник, его деятельность и он сам обретают совершенно иной накал, иное значение.

Как мы живем – за собою не чуя…

В своей повседневной жизни мы, даже регулярно посещая церковь, далеки от практики религиозного сознания и описанной выше схемы самоорганизации. Мы живем иначе. Нас не заботят вопросы о том, как именно – через наш повседневный труд и житейские дела – мы участвуем в общем деле воспроизводства нашего человеческого мира, какие жизнеутверждающие принципы мы отстаиваем и защищаем в нем, на какие жертвы готовы идти ради исполнения долга раба Божьего. Мы не чувствуем ответственности перед Ним за то, как распоряжаемся своей жизнью, данной нам вообще-то во временное пользование, и не задумываемся, оправдываем ли Его ожидания.

Мы живем в плену совершенно других ожиданий, которыми пронизан социальный мир. В каком-то смысле ожидания его и формируют. С одной стороны, каждый человек фокусирует на себе пучок ожиданий других людей, с другой – его надежды формируют его окружение. Эти расчеты программируют нас, вынуждают быть теми, за кого нас «держат». «Сущность человека заключена в тех общественных отношениях, в которые он вступает в течение своей жизни», – писал ровно об этом Карл Маркс. Социум и есть некая устойчивая взаимная согласованность ожиданий. Преобладают в нем наши ожидания в отношении других людей. У этих ожиданий есть объективное содержание. Если я чего-то жду от другого человека, это означает, что я сам не собираюсь этого делать. Формирование ожидания есть одновременно делегирование каких-то функций другим людям.

Чем больше я рассчитываю на других людей, тем меньше мое реальное участие в общественной жизни, тем меньше меня самого. В пределе я могу делегировать другим людям даже заботу о себе любимом. Объективное снижение моего социального значения, суживание моих социальных ролей компенсируется тем, что другим людям вменяется меня уважать (то есть еще целый пласт ожиданий) просто за то, что я есть на этом белом свете. Если процесс интенсивного роста ожиданий к другим людям (отчуждения им функций) помножить на тенденцию безудержного роста потребления, то мы и получим современный социум.

С одной стороны, мы хотим, чтобы все делали другие, но при этом – чтобы у нас все было и нам за это ничего не было. Очевидно, что в такой социально-гуманитарной конструкции абсолютное большинство ожиданий удовлетворено быть не может и согласованный баланс взаимных ожиданий невозможен. Раздражение в таком социальном мире будет расти, и направлено оно будет всегда на персон вне меня: на президентов, политиков, партии, чиновников, учителей, врачей и др. Большую часть таких эмоций можно охарактеризовать как обиды и страхи. Круг позитивных эмоций ограничивается в основном гедонистическими эмоциями потребителя.

Существенно реже встречается другой тип самоорганизации, когда поведение человека определяется вопросом «что другие люди ждут от меня?». Очевидно, что в части реализации это гораздо более сложная формула, требующая от меня развитых интеллектуальных функций – как минимум понимания и рефлексии. Фактически я должен разобраться с этими ожиданиями и перевести их далее в требования к себе. Я должен вырастить в себе востребованные функции и встроить их в социальную организацию. Я должен уметь становиться элементом больших деятельностных систем, «винтиком» различных проектов и программ. Когда мне удается встроить себя в тот или иной социальный организм и коллективную деятельность, я испытываю чувства удовлетворенности, гордости, достоинства. Если что-то не получается, то чувствую вину и стыд.

Конечно, это более высокий ранг самоорганизации, но сам по себе он ничуть не приближает нас к способам жизни, дающим шанс на спасение человеческого мира. Моя готовность служить другим людям и корпорациям, отдавать себя и свою жизнь их интересам может быть для мира в целом точно так же губительна. Коллективный эгоизм ничем не лучше индивидуального.

Фридрих Ницше, сообщив нам, что «Бог умер», констатировал факт разрушения религиозного сознания. Теперь «мир – большая тюрьма», а мы «вписаны в этот брошенный, брошенный, брошенный Богом мир» (Андрей Макаревич). Вместе с Богом умерла и деятельность, поскольку она является таковой лишь в той мере, в которой она направлена на сохранение человека и мира. Но за это направление больше никто не отвечает.

Все наши ожидания от окружающих ограничены узкими корыстными интересами жителей коммунальной квартиры из Вороньей слободки Ильфа и Петрова. Труд больше не является способом служения Богу и Его Творению и лежит в основном в зоне негативных эмоций. Личная этика (публично объявляемые правила, которым я следую) и способность к поступку (к действию, выламывающемуся из всех социальных норм, но соответствующему безусловным содержательным нравственным требованиям) замещаются системами тотального слежения и контроля. Эта социальная конструкция может культивировать только злобу, обиды и страхи. Никакие «социальные меры» властей не могут решить эту проблему.

На самом деле все еще хуже. Эмоции во многом управляют нами. Физиологические механизмы таковы, что эмоции, в т. ч. негативные, самовоспроизводятся. Гневливый человек намеренно создает ситуации, в которых эта эмоция будет востребована. Обидчивый так выстраивает свою жизнь и жизнь окружающих, чтобы всегда ходить надутым. Живущий в страхе найдет повод и возможность испугаться. Сегодня физиология творит социальный мир. Наши негативные состояния стали одним из значимых механизмов формирования нынешнего безумного социума.

К новому цивилизационному цензу

Сегодня религии во многом профанированы и ритуализированы. Но дело не только и даже не столько в этом. Конечно же, нам нужно восстановить в своих правах и в своем предназначении религиозное сознание. Только достаточно ли этого? С одной стороны, вопрос «Как жить?» вроде бы относится к ведению Церкви: как именно человек должен соучаствовать в творении, в чем его ответственность и предназначение.

С тех пор как в европейском ареале были даны принципиальные ответы на этот вопрос, прошло немало времени: для христиан более 2000 лет, для мусульман – около 1300. Ответы эти по-прежнему актуальны и современны. Человек отвечает за Божье творение, он наместник Бога на земле, единоверцы – братья и сестры. Верить в Бога – значит верить в Творение, а следовательно, в наличие Цели и Смысла. Отказ от этих оснований, жизнь сегодняшним днем, забота только о себе – путь к скорой гибели человечества.

Вместе с тем за последние сотни лет ситуация на планете сильно изменилась. Деятельность человечества радикально усложнилась, стала глобально планетарной, плотность связей и взаимозависимостей существенно увеличилась, а возможные последствия воздействия на природу и на здоровье людей стали угрожающими. То, что будет с планетой и людьми, зависит от десятков миллионов госслужащих, сотрудников различных организаций, проектировщиков, управляющих и менеджеров среднего звена и от их способности к коллективному взаимодействию. Тут-то и лежит проблема. Она многослойна.

Во-первых, все эти люди в абсолютном большинстве не религиозны. Даже те из них, кто исправно посещает по воскресеньям церковь или по пятницам мечеть. Текущая деятельность (от которой все и зависит) и Бог лежат у них в сознании на совершенно разных полочках. Они могут много рассуждать о духовности, но их профессиональная деятельность при этом остается бессмысленной, вредной и опасной с точки зрения продолжения жизни на земле, то есть совершенно бездуховной (и при этом очень успешной в социальном плане).

Во-вторых, если даже допустить, что они каким-то образом вдруг обретут просветление и совесть, то религиозные догматы сами по себе мало что скажут им о том, как надо организовать свою повседневную жизнь. Христианские заповеди или законы шариата не предусматривают всех тех ситуаций и проблем, которые имеют сегодня место в социальных и деятельностных системах.

Религиозная жизнь должна еще быть оснащена соответствующими человеческими способностями, которые позволяли бы деятельности вновь обрести подлинную духовность. Религиозный человек должен стать способным сам определять содержание богоугодной (сохраняющей и продолжающей Творение) деятельности – своей и коллективной. Принцип «познай Бога и делай что хочешь» должен быть воплощен практически.

Воля человека, его мыслительная и деятельная мощность должны стать соразмерны сегодняшним социальным организациям. Он должен стать сильнее их. Функция жизнеустройства, традиционно закрепленная за религиозными институтами, сегодня должна осуществляться «расширенным составом» – союзом традиционных религий, современными технологиями мышления и деятельности, некоторыми традиционными и новейшими психотехниками.

По сути, речь идет о новом цивилизационном цензе, если под цивилизацией понимать искусство совместного выживания. Наши представления о том, какой способ жизни является цивилизованным, а какой нет, должны быть радикально пересмотрены. Необходимо по новой ответить на вопрос, какие способы жизни и действия должны быть предложены для массового распространения тем, кто претендует на духовность и цивилизованность.

В этой же плоскости должен лежать принципиальный ответ всем нашим внешним цивилизаторам. Мы сами должны и для себя, и для всех желающих определить содержание современного цивилизационного ценза. В том числе и в вопросе, в какой мере этот ценз будет касаться темы демократии и «прав человека».

К идеям нового цивилизационного стандарта

В СССР мы подошли очень близко к постановке проблемы способа жизни и нового цивилизационного ценза. Это не случайно. Мы были вырваны из традиционных процессов, проблемы организации и самоорганизации у нас объективно стояли острее, чем у наших конкурентов и партнеров. Полагаю, что существенный вклад в дело формирования новых цивилизационных стандартов был сделан русскими постмарксистами в лице Московского методологического кружка (ММК).

Приведу лишь некоторые идеи, которые могут быть положены в основание нового цивилизационного стандарта.

Фактор понимания. То, как люди понимают себя и свою ситуацию, является важным фактором ситуации, действующим объективно и с неизбежностью. Необходимо сделать понимание общечеловеческой ситуации действующим фактором жизни отдельных людей и групп. Люди должны знать не только обстоятельства своей личной жизни и своего ближайшего окружения. Каждый – в том числе и через своих детей – с неизбежностью разделит судьбу всего человечества. Люди должны четко и ясно давать себе отчет в том, что их общечеловеческая судьба едина. Единое, безжалостно правдивое понимание происходящего с нами может дать шанс на спасение.

И это понимание возможно. Этот «фактор понимания» лежит за рамками задач управления, проектирования, манипулирования, организации, идеологизации. Это фактор понимания надвигающейся катастрофы, фактор Конца. А значит, это фактор Начала, фактор личного поступка и личного действия.

Различение индивидной и личностной жизни. Личностно живет тот, кто определяет содержание своей деятельности на собственных основаниях. Не может быть личности вне нравственного содержательного самоопределения. При этом то, что хочет от нас Бог (что, собственно, и составляет содержание нравственности), может очень сильно расходиться с тем, что требуют профессиональные, административные и даже конфессиональные нормы, шире – культура. Для личности оппозиция нравственного знания и культуры всегда решается в пользу знания. Жизнь индивида не предполагает автономности и проходит вне критериев и требований нравственности. Она может быть предельно культурна, но при этом безнравственна и бездуховна. Для личности нет мира вне ее воли. Она участник, агент исторических процессов.

Выживание человечества прямо зависит от освоения людьми личностных форм жизни. Нам нужна эта порода людей, которая возьмет все на себя. В том числе и бремя власти. Им не нужно создавать условия. Их нужно готовить к борьбе. Мераб Мамардашвили (один из основателей ММК) писал: «Есть вещи, за которые я отвечаю, и я не могу это переложить на класс, на партию, на общество, на нацию. И наоборот, то, что случится с нацией, будет интегралом того, что каждый из нас взял на себя, и то, что случится, установится по уровню наших душ».

Личностный тип самоорганизации бывает востребован, когда привычное функционирование невозможно и само воспроизводство социального целого оказывается под угрозой. Появляется острая нужда в реорганизации как самого социума, так и среды его обитания. Тот субъект (индивидуальный или коллективный), который возьмет на себя решение этой задачи, уже чисто логически не может быть элементом преобразуемой системы. Он обязан быть «внесистемным элементом». Он не может действовать «машинообразно», в соответствии с принятыми культурными нормами. Он в своих действиях опирается не на культуру и обычай, не на «консенсус элит» и т. п., а на понимание и знание исторических процессов, в которые «свезло» всем попасть. Более того, он набирается окаянства и сам становится агентом определенного исторического процесса. Он берет на себя ответственность за исторически необходимый процесс, оформляет его как общезначимую и личную ценность, начинает говорить и действовать от имени этого процесса и этих ценностей. В этом смысле личность представляет собой тождество культурно-исторических и личных целей.

К психологическим особенностям человека все это не имеет никакого отношения. Личность живет в истории, вне сиюминутных групповых, корпоративных, партийных интересов. Именно поэтому эти самые группы могут согласиться даже с насилием над собой, они понимают, что изменение привычного порядка и максимальное напряжение сил необходимы для выживания всех и каждого.

Идея позиции. Это странная и сложная для понимания идея: обязательное рефлексивное отношение к целому. Определить содержание того, что буду делать, на чем стоять и за что биться, можно, только разобравшись со всей системой деятельности, в которую я включаюсь. С другой стороны, позиция – это всегда фокусировка в точку всей деятельности. Позиция – это точка опоры всей системы. Поэтому позиция всегда – это и элемент системы, и то, в чем представлено все целое. Не может человек, не освоивший метод позиционного самоопределения, считаться сегодня цивилизованным.

Деятельностная картина мира. Мир больше не расколот на множество мелких осколков. Категория деятельности позволяет, чем бы ты ни занимался, каждый раз стягивать, собирать его в одно целое – в каждой позиции. Онтология деятельности предполагает и позволяет увидеть многообразие в единстве. Вне деятельностного мировоззрения мир и дальше будет погружаться в хаос.

Перечень идей, которые должны составить интеллектуальную базу «спасительной жизни», конечно, неполон. Сейчас важнее практически создать этот союз религиозных конфессий и гуманитариев. В распространении нового цивилизованного способа жизни видится решение проблем экологии, войны и мира, болезней и здоровья, нищеты и демографии. Нам нужна новая порода людей. Не надо требовать, чтобы все люди так жили. Такие гуманитарные требования в итоге всегда приводят к фашизму. Это дело должно быть добровольным.

* * *

Сегодня надо строить знания не столько для властей предержащих, сколько для новых людей, для малых групп, свободных братств, объединенных фактором понимания и ценностью собственной жизненности, противостоянием косности и мертвечине. Для тех идеалистов, кто сможет жить за рамками расчета, «рационального эгоизма», не по законам организаций, элементами которых люди с неизбежностью являются. Для тех, кто пытается сохранить себя как культурную и человеческую единицу.

Об авторах

Дмитрий Куликов,

член Зиновьевского клуба МИА «Россия сегодня»

Соучредитель фонда «Архив Московского методологического кружка», член Попечительского Совета этого фонда, ведущий программы «Право знать» на канале «ТВЦентр», автор и ведущий программы «Формула смысла» на радио «Вести ФМ».

Родился (1967) и вырос в городе Шахтерск Донецкой области.

После срочной службы в Советской армии учился на историческом факультете МГУ им. Ломоносова. В 2013 году окончил Международный юридический институт по специальности юриспруденция.

Сфера интересов: философия истории, философия управления. Последователь русско-советско постмарксистской философско-методологической школы.

Продюсер художественных фильмов: «Матч», (посвященного известному «матчу смерти» киевского «Динамо» с фашистскими оккупантами в 1942 году), «Вождь разнокожих», «Пустой дом» и ряда телевизионных художественных фильмов.

Соруководитель ряда политических и избирательных кампаний в России и на Украине.

В течение трех лет работал Председателем правления (СЕО) крупной бизнес-корпорации.

Тимофей Сергейцев

Участник Московского методологического кружка, соучредитель фонда «Архив Московского методологического кружка», методолог, философ, поэт, член Зиновьевского клуба МИА «Россия сегодня», член Российского союза писателей.

Окончил Московский физико-технический институт и Российскую правовую академию Минюста РФ, член Попечительского Совета фонда; сценарист и продюсер фильма «Матч», посвященного известному «матчу смерти» киевского «Динамо» с фашистскими оккупантами в 1942 году. Практик политических и избирательных кампаний (в том числе трех президентских).

Искандер Валитов

Участник Московского методологического кружка, соучредитель и исполнительный директор фонда «Архив Московского методологического кружка», член Зиновьевского клуба МИА «Россия сегодня».

Управлял крупными политическими проектами, в том числе избирательными кампаниями. Занимался антикризисным управлением в бизнесе.

Окончил Казанский медицинский институт (лечебный факультет), защитил кандидатскую диссертацию по нейрофизиологии. Руководил Институтом здоровья при Министерстве здравоохранения Республики Татарстан, работал советником министра здравоохранения Украины, советником вице-премьера министра Украины по социально-гуманитарным вопросам. Инициатор и организатор общественно-политического движения украинских врачей «Пульс Украины».

В настоящее время занимается разработкой антропотехнического подхода к болезням и здоровью, а также соответствующей экспериментальной практикой. В 2014 году отвечал за психотехническую подготовку национальной олимпийской сборной по биатлону.

Content

Дмитрий Куликов, Тимофей Сергейцев, Искандер Валитов
Судьба империи. Русский взгляд на европейскую цивилизацию

Глава 1 Русский урок истории

Знание своей Судьбы

О «конце Истории»

Об оптимизме

О конструировании Истории

На основной магистрали

Постмарксистский взгляд на историю

Часть 1 Кто мы

Глава 1 Наша религия

Кризис либерально-демократической веры

Христианская революция

Кризис западного христианства

Наука и идеология: расставание с Богом

Просвещение: от Человека к индивиду. Торжество светской веры

«Западники» и «славянофилы»: бессмысленный спор

Глава 2 Наша история

Идея истории

Посылы Бытия

Наше происхождение

Основания европейского проекта

Принцип исторического синтеза

Глава 3 Наше государство

Государство европейского типа

Русское государство и его враги

Корни русофобии

Семейный союз народов

Глава 4 Наша революция

Суть буржуазной революции

Революция как событие мышления

Революция и контрреволюция

Государство и революция

Мировая буржуазная революция

Глава 5 Наша демократия

Сущность античной демократии

От греко-римской демократии к христианскому государству

Техническая демократия

Всеобщая управляемая демократия

Народ и власть

Открытое сословие и народовластие

Проектная демократия

Глава 6 Наш социализм

Русский опыт социализма

Способ реализации проекта

Религиозные догматы марксизма и русская революция

О разных сущностях социализма и коммунизма

Коммунизм и сталинская практика государственного строительства

Падение и будущее русского социализма

Развитие сферы расширенного воспроизводства человека как историческая цель для России

Социализм как альтернатива обществу потребления

Россия как центр цивилизационного развития

Часть 2 Наша ситуация

Глава 1 Наше место в мировом распределении богатств

Финансовая сущность капитализма

Финансовые схемы США

Финансовая победа США над СССР

Последний удар

Идеология финансового превосходства

Глава 2 Наша роль в управлении миром

Управление как современная форма господства

Глава 3 Проблема нашего суверенитета

Что защищаем и на чем стоим

Контрреволюция Путина и ее ограниченность

Западная пропаганда: запрет на мышление и историю

«Крепость» как стратегия

Самостояние

О единстве культуры

Глава 4 Вызов нам

Религиозное и геополитическое противостояние

На последнем рубеже

Глава 5 Наш вызов

Проектировать новую государственность

Наше преимущество: мы были в будущем

К живому мышлению и подлинной вере

Глава 6 Наш шанс

Глава 2 Что делать

Часть 1 Необходимые рамки анализа и проектирования

Понимание как воля к истине: что происходит с нами и с миром

Кризис государства и научной идеологии

Зачем нужно разрушение России

Часть 2 Наш план

Политическая система: развивать фактическую конституционную монархию

Государь

Общественный договор

Восстанавливать хозяйственно-экономический суверенитет

Часть 3 Воспроизвести русского человека

Культура: задать образ жизни

Образование: восстанавливать педагогику знаний

Демография: семья как институт жизни

Здоровье: между биологическим террором и целями жизни

Глава 3 Апология консерватизма

Консерватор как агент культуры

«Прогресс» и консервативное понимание развития

Опыт консервативного социального проектирования

Византийский корень и самобытность русского консерватизма

Консервативная модернизация в России: опыт и издержки

Консерватизм и русский социалистический проект

Русский консерватизм XXI века в прикладном измерении

Глава 4 Политэкономия суверенитета

1. Политэкономия

Попс-политэкономия, государство и общество

Деньги, труд и управление

Капитализм 3.0: высшая стадия после Ленина

Труд и стоимость

Рынок и мышление

К постмарксистской политэкономии

2. Суверенитет

Человек: хозяйственная деятельность и территория

Государство и суверенитет

Капитализм и вызов суверенитету

Советский опыт суверенитета и его проблемы

3. Новая политэкономия: возвращение государства в экономику

Политэкономия приватизации

Проблематика прогресса и сверхпотребления

Политэкономия исторического развития государства

Новая политэкономия: прикладные уроки и прикладные задачи

Глава 5 Антимиф

Миф о благословенном заграничье. Ради чего мы сдали страну

Миф о национальной ущербности. От Чернобыля до Фукусимы и обратно

Уроки мужества

О сочувствии и злорадстве

Миф об эффективной экономике. Как богатеть добрым словом и пистолетом

Немного истории

От депрессии к депрессии

Предложение, от которого нельзя отказаться

Миф о демократии. Ничего общего с народовластием

От Афин до самых до окраин

Эпоха возрождения

Историческая альтернатива

Тотальная демократия сегодня

Миф о мультикультурализме. Крах того, чего не может быть

Американский «плавильный котел» на костях хозяев Америки

Европа: толерантность лопнула, а расизм – нет

Об отсутствии мультикультурализма в России

Миф о русском историческом опыте. Помнить все, гордиться собой и научить других

О происхождении

О сути единства

«Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь…»

О нашем месте в мировой истории

О предпосылках и задачах нового масштабного социального проектирования

Глава 6 Победа как архетип нашей культуры

Миссия России: на пути наполеоновских комплексов

1812–1945. Перекличка двух Побед

Победа – еще не финал. Продолжение всегда следует

Феномен Отечества в культуре победителей: непререкаемая ценность

Глава 7 Человек, который в ответе за все

Мир тотальной безответственности

Демократия как она есть

Главная инстанция

Как мы живем – за собою не чуя…

К новому цивилизационному цензу

К идеям нового цивилизационного стандарта

Об авторах