Мичурин Артём Александрович

Капкан. История жадного мальчика

Артем Мичурин

Капкан. История жадного мальчика

повесть/рассказ, 2008 год (сетевая публикация)

У Вас в жизни когда-нибудь случались происшествия, о которых невозможно забыть? Даже если очень постараться. Даже если прибегнуть для этого к помощи медицины со всеми её чудодейственными препаратами. Нет? Что же, Вам повезло, в отличие от меня.

* * *

Дети, как известно, существа крайне любознательные. Им интересно буквально всё, что не преподают в школе; всё, о чём не пишут в книжках из домашней библиотеки; и, разумеется, всё, что запрещено родителями. И я был таким.

Случилась вся эта история летом одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. Мне тогда было девять. Школьные каникулы я, как обычно, проводил на даче, под присмотром бабушки с дедушкой. Но как можно удержать девятилетнего пацана весь день в поле зрения?

Любому мальчишке известно, что самое лучшее место для активных игр — заброшенные здания. Имея хоть мало-мальски развитую фантазию, можно нарисовать в своём воображении массу всевозможных декораций, от замка с привидениями, до обороны Сталинграда. Было похожее место и у нашей компании.

Существовало в советские времена такое понятие, как "химия". К пробиркам и реагентам оно никакого отношения не имело, а обозначало вольное поселение осуждённых при производственной базе. Обычно такой базой служил какой-нибудь завод с вредным производством, химическим, например, отсюда и "химия". Так вот, в трёх километрах от деревни, где была наша дача, раньше размещалась как раз такая "химия". Раньше — это годах в семидесятых. Тогда же, в восемьдесят восьмом, ни какого производства там, разумеется, уже не было. Стояли на пустыре семь одноэтажных кирпичных бараков, наполовину разобранных и растащенных. От шиферных крыш уже и следа не осталось. Оконные рамы, двери, вместе с дверными коробками — всё было вынесено ещё лет пятнадцать тому назад. Кирпичные стены так же постепенно разбирались хозяйственными сельчанами. И только громадная ржавая махина цементного завода не привлекала к себе мародёров, так как брать там было практически нечего. Неподъёмные железобетонные блоки и массивные металлические конструкции в подсобном хозяйстве применения не находили. Зато какая это была отличная игровая площадка! О, скажу я Вам! Сколько "фрицев" и "советских героев" "полегло" меж этих стальных балок, сколько "рыцарей" было "зарублено" при многочисленных штурмах мрачной цитадели. Родным мы о нашем логове, конечно же, не рассказывали.

В тот раз я с двумя приятелями, как обычно, отправился на "химию" сразу после завтрака. Хотя трёх человек, конечно, маловато для полноценной игры в "войнушку" — основного предназначения цементного завода — мы всё же без доли сомнения потащились за три километра от дома просто сыграть в солдатиков. Сам сейчас удивляюсь — на кой чёрт было переться для этого за тридевять земель? Можно же было поиграть и во дворе. Но нет, во дворе не так интересно. Была вокруг нашего завода какая-то аура. Странная, манящая и немного пугающая. Казалось бы, ну чем может привлечь ребёнка груда бетона и ржавого железа? А ведь может, да ещё как. Наверное, дело было в том, что это именно "наш" завод. Здесь не было взрослых с их постоянными нравоучениями и навязчивой заботой. "Мишенька, не лазай так высоко", "Мишенька, скушай яблочко". Какое к чёрту "яблочко", когда у нас война?! Да, удивительно, как меняются люди с возрастом. Все ведь были детьми, всем не нравилось, когда взрослые сюсюкают с ними при друзьях, когда ломают своим бесцеремонным вмешательством весь кайф от игры. Но дети вырастают, заводят собственных детей и тут же забывают как ненужно себя вести с ребёнком.

Смысл игры в солдатики состоял в следующем: каждый участник расставляет в произвольном порядке свою пластиково-оловянную "армию" в пределах досягаемости выстрела; у каждого играющего имеется пистолет, стреляющий пластиковыми пульками-дисками (ещё можно стрелять двухкопеечными монетками — это артиллерия); ну а дальше собственно бой. У кого последнего бойцы останутся — тот и выиграл.

Расставили мы, значит, свои армии на бетонном полу второго этажа. Я и Славик — соседский парнишка — особой изобретательности не проявили. Ну, так, постарались рассредоточить подопечных бойцов, чтобы одной пулькой семерых не завалило. А вот Пашка продемонстрировал нешуточное знание военной теории. У него отец был военный, и Пашка этим чрезвычайно гордился. Тот факт, что папа служит прапорщиком и отвечает за ХБ и продовольствие, сынульку ничуть не смущал. Пашка мечтал стать Героем Советского Союза. Он постоянно штудировал всяческие уставы, наставления и прочие книжки, от чтения которых любой нормальный ребёнок впал бы в кому, ну или, как минимум, заснул.

Так вот, этот генерал-недомерок решил сделать всё по науке: впереди пехота, с флангов кавалерия, в арьергарде командир с миномётчиками. Остался у Пашки незадействованным ещё только один солдатик — бесценный экземпляр, жемчужина коллекции и предмет зависти всех мальчишек в округе, выменянный у кого-то за целую модельку "Волги" ГАЗ-24, снайпер из раритетного чехословацкого набора. Не долго думая, Павел водрузил своего стрелка туда, где ему самое место — повыше, на металлическую ступеньку лестницы, соединяющей заводские этажи. И грянул бой.

Как ни прискорбно, но мою армию вынесли первой. Посему мне пришлось переквалифицироваться из непосредственного участника боевых действий в скромного наблюдателя. У Славика к тому моменту оставалось всего пять выживших, у Пашки — восемь. Понимая всю трагичность ситуации, Слава решил не распыляться на рядовых солдатиков, а постараться унести с собой в могилу снайпера. Нанести, так сказать, удар в самое сердце врагу-Пашке. С третьей попытки у него это получилось. Пулька угодила снайперу в ноги, тот подпрыгнул на месте, завалился набок и, позвякивая пластмассовыми телесами по железным ступенькам, покатился вниз. Пашка молча наблюдал за безвременной кончиной своего элитного бойца. Снайпер скакал по ступенькам, а Павел провожал его печальным взглядом… до тех пор, пока не сообразил, что его драгоценность стремительно приближается к огромной дырище в полу первого этажа. Сорвавшись с места, Пашка опрометью бросился вниз, но было уже поздно — тело снайпер поглотил чёрный зев.

— Блин! И чё теперь делать? — вопрошал Павел, глядя в темноту под ногами.

Мы со Славиком тоже спустились вниз осмотреть место происшествия.

— Чё делать, в подвал идти надо. — констатировал Слава.

— Точно, там же открыто, — оживился Пашка, — хорошо, что я фонарь захватил, командирский.

Мы собрали своих солдатиков, сложили их в пакеты и вышли на улицу.

Спуск в подвал приютился у северной заводской стены. Раньше он был накрыт жестяной крышей и имел дверь, но такие ценные в хозяйстве вещи не могли долго оставаться бесхозными. До этого случая мы в подвал не спускались. Страшновато было даже у хода стоять. Темно, сыростью тянет и ещё какой-то вонью непонятной. Но, что хуже всего, там были крысы, по крайней мере, так утверждал Славик. Он уверял всех, что сам видел, как из подвала выбегала крыса, размером не меньше кошки. Сейчас мы трое в нерешительности стояли у спускающихся в темноту ступеней и вспоминали об этих рассказах.

— Да не дрейфьте вы, — почувствовал Славик общий настрой, — может, это и была кошка, я ведь не очень хорошо разглядел.

— Трепло. — безапелляционно заявил Пашка, включил фонарик и решительно двинулся вниз.

В подвале было прохладно и влажно. Никакого пола под ногами не наблюдалось, просто земля, заваленная всяким мусором. Пашка водил фонариком по сторонам, и желтоватый луч света выхватывал из темноты искорёженные трубы, заплесневевшие стены и кучи наполовину истлевших, затвердевших от влажности бумажных мешков из-под цемента. И снова эта вонь. Не сильная, но чётко различимая даже в насыщенном кисловатым цементным ароматом воздухе. Какой-то животный запах, тяжёлый и вязкий.

— Дыра вроде там должна быть. — размышлял вслух Павел, светя фонариком в потолок.

— Странно, — подключился к размышлениям Славка, — а с этой стороны ни какой дыры не видно. Наверное, под дырой вот эта самая труба торчит.

Пашка перевёл луч фонаря пониже, освещая широкую ржавую трубу, идущую вертикально от потолка к полу и далее, в землю.

— Гадство! — расстроился Пашка, — пропал мой снайпер.

Помню, как в тот момент я испытал неподдельную радость — всё, конец хвастовству и гордыне, наконец-то кара настигла поганца!

Странно, а ведь вроде бы друзья, в одном классе учились, в одной компании крутились. Но насколько же всё-таки велика сила зависти. При чём, если у взрослых зависть, в очень редких случаях, может быть белой, то у детей она всегда чёрная. Наверное, из-за того, что сознание в юном возрасте ещё примитивное, несформированное до конца. Сейчас я тоже завидую многим людям, да что там — "многим", практически всем, но потерь им я не желаю.

Когда Пашка со Славиком уже поднимались по лестнице, я подошёл к трубе и провёл ладонью по её холодной, шершавой от ржавчины поверхности. Несколько секунд назад, в свете фонаря мне показалось, что в этом месте мелькнул какой-то шов. Я вёл ладонью справа налево и действительно нащупал небольшой выступ, упёршись в него кончиками пальцев, потянул в сторону. Послышался скрежет металла, и я ощутил вкус ржавчины на губах. Большой кусок трубы медленно отошёл влево на невидимых мне петлях, распыляя в воздухе микроскопические частички изъеденного коррозией железа. Я поднял с земли комок засохшего цемента и бросил в трубу. Практически тут же раздался стук. Значит дно совсем рядом, даже выше уровня земли, можно дотянуться рукой. И в тот самый момент, когда я уже был готов запустить пятерню в чрево злосчастной трубы и достать оттуда потерянного снайпера, меня окликнул Славик.

— Миш, ну чё ты там застрял? Поехали.

Мы крутили педали, поднимая пыль с просёлочной дороги. Пашка — расстроенный и угрюмый, Славик — этому всегда всё по барабану, и я — довольный и счастливый. Легко было на душе и радостно. "Вот приеду домой, пообедаю, телек посмотрю, а ближе к вечеру возьму фонарь и на "химию". Залезу в подвал, достану из трубы снайпера, и станет он украшением моей коллекции. Ну, правда, знать-то об этом никто не будет, да и ладно". И не мучили меня ни какие угрызения совести.

Домой я приехал часов в одиннадцать. Повалялся на диване, посмотрел "В мире животных", а потом бабушка позвала обедать.

Едва допив компот, я тут же выскочил на улицу, запрыгнул на велосипед и помчался на "химию". Несмотря на только что проглоченный обед, тяжести совсем не было. Педали крутились легко и непринуждённо. Я летел по пыльной дороге, окрылённый маленькой, скромной, но такой близкой мечтой. Велосипед "Школьник" радостно позвякивал на ухабах, а в голове нараспев звучала мысль: "Снайпер, снайпер, снайпер, мой, мой, мооой".

Подъехав к заводу, я бросил велосипед у входа в подвал и уже зашлёпал сандалиями по бетонным ступенькам, как вдруг всё моё рвение словно ветром сдуло. Холодным, зловонным ветром. Я остановился на середине лестницы и замер. В тот подвал и втроём-то заходить боязно, а теперь я был один. Один, посреди леса, вдали от людей, стою над разинутым зевом подвала, пугающего своей могильной чернотой. Удивительно, само здания завода не внушало мне ни малейших опасений, наоборот, оно казалось совершенно безопасным, даже уютным, почти родным. Каждый уголок в нём был знаком до последней мелочи. А вот подвал… Подвал пугал меня. По настоящему пугал, внушал какой-то безотчётный животный страх, от такого поджилки дрожат и на желудке становится нехорошо. И этому нет объяснения, просто чувства, просто страх.

Я мялся в нерешительности минуты две, но потом жадность взяла верх, как и следовало ожидать. "Темно, подумаешь, есть же фонарь. Да и что такого страшного здесь могло завестись за те три часа, пока меня не было?" — так я тогда подумал. Да, нужно больше доверять собственным чувствам, они зачастую честнее голоса разума. Направив луч света в недра подвала, жадный девятилетний мальчик решительно двинулся вперёд…

Труба, люк открыт, как и три часа назад. Я пошарил фонарём по углам — никого. Да и кто здесь мог быть? Разве что крысы. Крыс я побаивался, но не настолько, чтобы отказаться от своего сокровища. Подошёл поближе к трубе, посветил внутрь — ничего не видно, только всякий мусор. Правда видел я лишь пространство у дальней стенки, для того, чтобы увидеть всё, нужно было засунуть в люк голову, и я засунул. Идиот малолетний. Но я же тогда ещё не знал…

Люк был не особо большой, так что совать в него голову приходилось аккуратно, совсем не хотелось отрезать себе уши зазубренными ржавчиной краями. Ощущения, прямо скажем, не самые приятные, людям, страдающим клаустрофобией, лучше не повторять сей трюк.

С горем пополам голову я просунул, а вот для фонаря места уже не хватило. Всё, что мне удалось так это поднести фонарь к щеке, под правым ухом, и в таком хитром положении постараться осветить как можно большую площадь. До самого низа свет ну никак не доставал, то труба мешала, то моё собственное лицо. Я постарался просунуть голову ещё чуть-чуть подальше, чтобы можно было протолкнуть внутрь фонарь, упёрся плечами в трубу и как можно сильнее вытянул шею. Сверху что-то скрипнуло, и мне на затылок посыпалась цементная пыль. Получилось, фонарь со скрежетом протиснулся между моим лицом и железом, осветив всё внутренние пространство злосчастной трубы. И… победа! Вот он — снайпер, валяется себе в куче мусора, меня дожидается. Теперь нужно запомнить то место где солдатик лежит, вытащить фонарь, вынуть голову.

Чёрт, это было непросто. Проклятый фонарь ни как не хотел теперь лезть назад. Мне бы стоило его бросить в трубу, вынуть голову, а потом уж и фонарь достать. Но это сейчас рассуждать просто, а тогда мне было всего девять лет, я застрял в трубе подвала заброшенного цементного завода, у меня начиналась паника и, мать её, клаустрофобия. К тому моменту, как фонарь с грохотом и лязганьем был таки вытащен наружу, я уже задыхался от ужаса и был близок к нервному срыву. Да ещё и цемент вперемешку со ржавчиной постоянно сыпался на голову, лез в глаза, в нос, в горло.

Высвободив наконец-то голову, я уселся на пол, и некоторое время приходил в себя после пережитого. Знал бы я тогда, что мне ещё предстоит пережить…

Ну что же, осталось только достать сокровище из сундука и можно ехать домой. Я подошёл к трубе, засунул руку внутрь по самое плечо, так, что даже пришлось прислониться ухом к грязному ржавому железу, и нащупал его — снайпера. И тут, в момент моего триумфа, это случилось.

Сначала я увидел в луче фонаря клубящееся облачко пыли, падающей сверху. Почти сразу же по приложенному к трубе уху резанул жуткий звук металлического скрежета, многократно усиленный акустикой трубы, а потом я почувствовал удар. Что-то сверху упало мне на предплечье. Я успел лишь немного отшатнуться, не смог вытащить руку даже до локтя. Помню, что вначале больно не было. Я скорее удивился, чем испугался — хочу отойти назад, к выходу, а не могу, труба не пускает. Схватила меня за руку и держит. Уже после удивления пришёл испуг, а за ним и боль…

Вы когда-нибудь попадали себе молотком по пальцу? Помните ощущения? О да, такое не забывается. А теперь представьте себе, что получили кувалдой по предплечью. Думаю, мои ощущения были схожи именно с этим. Красные точки поплыли перед глазами, в голове гудит. А потом накатывает тупая ломота. Словно сдавили руку тисками и продолжают закручивать, всё сильнее и сильнее. Горячая, пульсирующая боль растекается по телу. Она идёт вверх по плечу, прессуя нервы, по шее, сводит судорогой желваки, зубы ломит, в голову, гул перерастает в тонкий дребезжащий звон, ноют глаза, стучит кровь в висках, кажется, что череп сейчас лопнет, взорвётся, разлетится кусками по всему проклятому подвалу.

Я закричал. Наверное, очень громко, не знаю, я себя не слышал, помню только, как глубоко в горле зажгло, и появился привкус крови. Это немного отрезвило. Я замолчал и уставился на трубу. Левая рука как клещи вцепилась в фонарь, но сил поднять её не было, словно это был не фонарь, а пудовая гиря. Рука тряслась, луч света прыгал во все стороны, остановить его на люке удалось далеко не сразу.

Смотреть было страшно. Я почему-то находился в полной уверенности, что рухну замертво, как только взгляну на свою правую руку. В мозгу моём нарисовалась жуткая картина в багровых тонах, но на деле всё оказалось ещё хуже. Здоровенный осколок железобетонного блока с торчащей наружу арматурой сломал мне предплечье чуть ниже локтя, согнул его под прямым углом и прижал к внутренней стенке трубы. По серому от пыли рукаву спортивной кофты быстро расползалось тёмно-красное пятно. Меня замутило, я закрыл глаза и сделал несколько больших вдохов ртом. Говорят, что это помогает. На четвёртом или пятом вдохе весь обед вылетел наружу. Голова кружилась безумно, ватные ноги подкосились, и я едва не упал. Упади я тогда и, как знать, возможно, рука бы просто оторвалась, я добрался бы как-нибудь до людей, меня бы спали. А может быть, я истёк бы кровью и умер. В любом случае, так было бы лучше. Ах, если бы, да кабы…

Никогда в жизни до этого мне не было так страшно. Я орал как недобитая свинья, не помня себя от страха. Как-то раз довелось мне наблюдать такое.

Дядя Коля, папин брат и заядлый охотник, приезжал к нам в деревню забивать борова. Дедушка говорил, что сам не может, дескать, столько времени растил его, ухаживал, беседовал даже с Борькой, а теперь — убить. Как же так? Дядя Коля приехал с ружьём, сказал, что мучаться Борька не будет, что он убьёт борова быстро — картечью в мозг. Стрелок хренов. Зашёл в сарай, закрыл дверь. Грохнул выстрел и… визг. Истошный, душераздирающий, ни с чем не сравнимый, противоестественный вопль ужаса. Сквозь визг послышались звуки ломающихся досок, дверь сарая распахнулась и Борька с напрочь отстреленным рылом вылетел во двор. Он нёсся по какой-то немыслимой траектории, топча грядки, переворачивая вёдра с картошкой, а из его раскуроченной морды фонтаном хлестала кровь. Вслед за вопящим боровом из сарая, матерясь и перезаряжая ружьё, выскочил дядя Коля. Увидев меня, он замахал руками и доступно объяснил, что хорошо бы мне пойти в дом. Уже из-за двери я, слыша ещё два выстрела, и визг прекратился. Потом в холодце мне попалось две картечины.

В конце концов, прекратился и мой визг, я надорвал голосовые связки. Вместо крика выходило лишь глухое "х-х-х-х-х". Не знаю точно, сколько времени мне на это понадобилось, но, судя по всему, немало. Кусок неба, что был виден мне из подвала, успел сменить цвет с голубого на фиолетовый. То тут, то там уже поблёскивали первые звёзды.

Рука выше локтя болела неимоверно сильно, а ниже — я её не чувствовал. Стоять несколько часов к ряду было тяжело, ноги затекли. Я попытался присесть на корточки, но чуть не грохнулся в обморок от приступа дикой боли. Стоило хоть немного пошевелить плечом, изменить его положение, как раздавленная конечность тотчас сообщала мозгу свой протест, при чём так настойчиво, что мозгу делалось нехорошо.

Попытки высвободить руку из железобетонного плена окончились безуспешно. Кусок сваи был слишком тяжел, а концы арматуры плотно упирались в стенки трубы.

На бурой ржавчине трубы заблестела тонкая полоска. Разорванные осколками костей сосуды выбрасывали наружу всё небольшие порции крови. Голова кружилась всё сильнее, взгляд начинало заволакивать белёсой мутью. Я старался на чём-нибудь сконцентрироваться, просто для того, чтобы не заснуть. Попытался изучить подвал, водил вокруг фонарём, но этот процесс только усыплял. Фонарь трясся в ослабшей руке, луч дрожал, глаза утомлялись, веки тяжелели, смыкались, смыкались…

Я уже почти провалился в сон, только чудом удерживаясь на ногах, когда услышал звуки шагов на лестнице. Спасение? Мне бы обрадоваться, закричать, ну, хотя бы как-то сообщить о себе, но я этого не сделал. Всё, что пришло мне на ум в тот момент — быстро выключит фонарь и замереть, тихо-тихо, как мышь. Я не видел опасности, я её чувствовал, обонял. Это была та самая тяжёлая, животная вонь, только на этот раз, она была отчётливой и исходила явно от того, кто спускался сейчас по лестнице.

Мне вдруг отчаянно захотелось забиться в угол. Я бы и забился, если б не рука, а так мне пришлось просто стоять неподвижно в темноте и ждать…

На некоторое время я даже забыл о раздавленной конечности. Всплеск адреналина притупил боль и отогнал сон. Неяркий синеватый свет вечернего неба очертил тонким контуром силуэт человека в капюшоне. Человек спускался по лестнице осторожно, боком. Он сильно сутулился и тяжело дышал. Через мгновение я заметил, что по ступеням, вслед за сгорбленной фигурой, что-то волочится, что-то бесформенное и мягкое, это было понятно по звуку, с которым оно переваливалось со ступеньки на ступеньку.

Несмотря на всю безвыходность моей ситуации, мысль о том, чтобы обратиться за помощью к этому человеку у меня даже не зародилась. Казалось бы — тут уж не до капризов, но я в тот момент был бы счастлив снова остаться один в этом тёмном сыром подвале.

Но нежданный гость уходить явно не планировал. Он спустился вниз, остановился недалеко от лестницы, бросил на землю свою бесформенную ношу и охапку веток. Отошёл в дальний угол. Послышался звук рвущейся бумаги — мешки из-под цемента — затем шаги. Человек вернулся к охапке веток, некоторое время сооружал из них нечто наподобие шалаша с кусками бумажных мешков в основании. Достал что-то из складок своего балахона, поднёс к уху и потряс.

Помню, тогда я подумал: "Спички. Ну всё, конец".

Сера вспыхнула, огонёк приблизился к костерку, перекинулся на бумагу, и вот уже затрещали в разгорающемся пламени сухие ветки. По подвалу заплясали тени. И моя тень, должно быть, предательски заплясала резвее всех.

Человек уставился прямо на меня, глаза его округлились, заблестели, он коротко вскрикнул и отшатнулся назад. Не удержав равновесия, он упал на пятую точку и, отталкиваясь ногами, быстро стал пятиться, пока не упёрся спиной в стену.

Некоторое время мы смотрели друг на друга; я — в диком ужасе, он — со страхом, постепенно переходящем в любопытство. И это было нехорошо. Я бы предпочёл, чтобы он боялся меня не меньше, чем я его.

Лицо странного человека, хоть и было частично скрыто капюшоном, выглядело весьма отталкивающе: не знаю, что это было, экзема или ожог, но подбородок, верхнюю губу, часть носа и левую щёку покрывала какая-то отвратительная корка. Она была темнее остальной кожи и не отбрасывала бликов от костра.

Одет человек был в грязный, рваный балахон неопределённого цвета. Длинные рукава практически полностью скрывали руки, только кончики пальцев с чёрными ногтями слегка выглядывали из-под ткани. Ноги были босыми и грязными. Многочисленные трещины и порезы на ступнях покрылись коричневой коркой засохшей крови.

— А-а! Кто это тут у на-ас? — проблеял человек, прищурив маслянисто поблёскивающие глаза.

Я стоял молча и дрожал.

Человек быстро поднялся с земли, несколькими весьма резвыми и какими-то обезьяньими прыжками подскочил ко мне. Я затрясся ещё сильнее, от дрожи заныла рука.

— Ма-а-альчик…, - человек сидел передо мной на корточках и внимательно разглядывал, наклоняя голову то вправо, то влево, — застря-ял… застрял, застрял, застря-я-я-ял! — неожиданно громко заорал незнакомец и зашёлся мерзким лающим смехом.

Мне стало совсем не по себе, на глаза навернулись слезы, и я дрожащим голосом прошептал: "Дяденька, я домой хочу". Ничего умнее в голову не пришло. Да, по правде сказать, в голове тогда вообще ничего кроме дикого ужаса не было. Удивительно, как я смог связать между собой хотя бы эти четыре слова.

Незнакомец перестал хохотать и, раскрыв кольцом растрескавшиеся губы, словно бабуин, уставился мне в глаза.

— Ду-ра-чёк. — сложил он по слогам и ткнул меня грязным пальцем в лоб, после чего довольный сам собой снова зашёлся гадким хохотом.

Мне стало немного обидно. Я открыл было рот, чтобы разубедить этого странного типа, сказать, что ни какой я не дурачок, но не смог подобрать слов. Удалось лишь пару раз всхлипнуть и разреветься.

Незнакомец развернулся и тремя большими прыжками подскочил к костру. Порывшись в своём тряпье, он выудил оттуда что-то длинное и поблёскивающее. Нож. Огромный, как мне тогда показалось, тесак с наполовину сточенным чёрным лезвием.

Увидев это сквозь пелену слёз, я тут же замолчал, даже дышать перестал ненадолго. В памяти всплыли эпизодами страшные сказки о разбойниках и людоедах, а ещё картинка из "Кота в сапогах". Да-да, Вам это покажется смешным, но я в детстве этой картинки очень боялся, не в девять лет, разумеется, но подсознание надёжно сохраняет наши младенческие страхи и при случае не упускает возможности о них напомнить. На картинке этой был изображён ужасный людоед. Он стоял на фоне громадного чана, подвешенного над огнём, а за поясом у людоеда торчал нож. Персонаж этот конечно был мало похож на странного человека в капюшоне, но вот нож у него как две капли воды походил на тот, что маячил сейчас у меня перед глазами. Да и жёлтые языки пламени добавляли сходства с картинкой.

Человек на секунду взглянул на меня, ехидно ухмыльнулся и поднял с земли свою бесформенную ношу. Как оказалось, это была собака. Большая рыжая собака с длинной свалявшейся шерстью. Человек держал её за заднюю лапу, и я видел, что шея и морда животного перепачканы кровью. Нож сверкнул тусклым отблеском огня, рука с чёрными ногтями сделала несколько быстрых уверенных движений, и туша собаки упала на пол, лишившись задней ноги. Меня снова замутило. Человек перехватил откромсанную ногу поудобнее, поддел кончиком ножа кожу, просунул внутрь лезвие и одним рывком вспорол шкуру от среза бедра до заднего когтя. Потом он положил собачью ногу на землю, лапой к себе, обеими руками ухватился за край шкуры на бедре и разом сорвал её с жутким тошнотворным треском.

Незнакомец снова взглянул в мою сторону из-под капюшона, должно быть, вид у меня был не слишком жизнерадостный, и злорадно захихикал.

— Хе-хе, мясцо, свеженькое, — приговаривал он, вертя над огнём собачью ногу, — скоро будем кушать.

Мерзкая горечь желудочного сока подступила к горлу.

— Хочешь? — обратился ко мне живодёр.

Я скривился и помотал головой.

— Зря. Ты глупый мальчик, не любишь мясо, не вырастишь сильным. Собаки вкусные. Очень. Жилы только жёсткие, как резина, их есть не надо.

Смрад палёной собачатины постепенно растекался по подвалу.

— Я люблю собак, — продолжал незнакомец, — кошки тоже ничего, но пахнут хуже и мяса в них мало, одна шкура да потроха. Зато кошек убивать легче: схватил, головёшку свернул и всё, а можно и просто — об дерево. Собак сложнее, особенно больших. Собаки сильные, шкура толстая, трудно такую разрезать быстро. Нужно за морду схватить, задрать кверху, чтобы на шее шкура натянулась, и тогда резать. Когда натянешь — легко режется, кожа сама лопается. А горло мягкое, раз, два, три и готово. Только быстро нужно, быстро… Я однажды замешкался, только по шее полоснул, а она, сука, возьми да и вырвись, всю ногу мне изодрала, пока я её в бок ножом тыкал. Быстро нужно.

Язычки пламени с аппетитом облизывали собачью ляжку. Кровавая плёнка быстро сворачивалась, мясо потрескивало, шипело, выпускало из прожилок струйки пара.

— А ты, мальчик, собак не любишь? — спросил незнакомец.

— Люблю. — выдавил я.

— Аааааааашш, — довольно прошипел незнакомец, ловко махнул ножом по своей "дичи" и бросил мне под ноги кусок ещё сочащегося кровью мяса.

— Спасибо, — решил я проявить на всякий случай вежливость, — но я собак не ем.

— Вот как? Жалеешь? Жалеешь соба-ачку? — незнакомец сделал жалобную мину, подпрыгнул ко мне, поднял кусок и с наслаждением впился в него зубами, — М-ммм. Я тоже жалел, раньше… когда было что покушать. Пока я их не встретил…

Рука болела нестерпимо сильно. И я решился.

— Дяденька, — прохрипел я, захлёбываясь слезами, — помогите, пожалуйста. Мне руку придавило, очень больно.

Незнакомец, не обращая ни малейшего внимания на мои слова, развернулся и заковылял обратно к костру, тряся указательным пальцем.

— Они, это они во всём виноваты.

— Дяденька, пожалуйста…

— Они со мной это сделали, а никто не верил, никто… смеялись надо мной, кричали: "Дурачок, Киря — дурачок", — глаза незнакомца заблестели, — а я не врал, не врал я! Я им правду говорил! У меня дом свой был, хозяйство, магнитофон был — "Вега", я музыку любил слушать. Глупо, глупо, — он начал раскачиваться взад-вперёд и хлопать себя ладонями по голове, — зачем так, зачем?

Я понятия не имел, о чём твердит этот безумец, мне тогда было наплевать на его тяжёлую судьбу, всё, чего я хотел — остановить эту дикую боль, но слова его всё равно впечатались в память.

— Я в тот раз через лес шёл из Добрятино, девчонка у меня тама была, — незнакомец мечтательно заулыбался, — а темно было уже, в лесу-то. Я хоть и навеселе шёл, но всё же мадражировал немного. Что, что ты смотришь так? Ты бы там вообще обгадился. Смо-отрит…, молокосос. Иду, значит, темнотища кругом, ветки под ногами трещат, и тут — раз! Свет! Да яркий такой, аж слепит. И гул, знаешь, странный гул такой, нехороший, зубы от него так и ломит. Я струхнул, конечно, назад ломанулся, да не тут-то было, ноги как не мои стали, не идут и всё тут…

Как я уже говорил, был конец восьмидесятых — золотая эра уфологии. Тогда каждый слышал, и не раз, о инопланетянах, похищениях людей и так далее. История незнакомца была похожа как две капли воды на все эти байки. Помню, как скептически реагировали на них мои родители, скепсис этот передался и мне. Хотя, расскажи он тогда о втором пришествии и предоставь доказательство, я бы и не удивился, рука болела безумно, и эта боль вытесняла все мысли. А незнакомец продолжал свой рассказ.

— И чувствую — тянет меня что-то, будто всасывает. Ноги от земли оторвались, болтаются в воздухе. Я аж портки обмочил со страху. Всё выше, выше поднимаюсь, через ветки меня уже потащило, царапаются, по роже хлещут, а я и пошевелиться-то не могу, ни лицо спрятать не отмахнуться, глаза зажмурил, чтобы не выкололо, а сам "Отче наш" читаю. А свет-то всё ярче, ярче. Сквозь веки чувствую, глаза режет. И бац! Как отрубило всё, снова темно стало. Открываю глаза — стою я посреди леса, словно и не было ничего. Хитрые твари. Но меня-то не проведёшь, я точно знаю, что всё это в самом деле было. Вот только, что в промежутке между светом и спуском моим было, не помню, но дога-адываюсь, — незнакомец поднял указательный палец и многозначительно покивал головой, — ой дога-адываюсь. И вот стою я, значит, посреди леса, голова кружится, ноги ватные, в теле во всём ломота, но собрался я с силами, поковылял кое-как до дома. Пришёл, бухнулся на кровать и уснул. Чувствую, за плечо трясёт меня кто-то. Глаза открываю, а это Витька, сосед мой. Трясёт меня, значит, и спрашивает: "Кирь, Киря, ты как? Ты где был-то?". А я на него вылупился, никак спросони понять не могу, о чём он там бормочет. Голову подымаю и вижу — в сенях куча народу толпиться. От те раз, пол деревни, наверное, припёрлось на меня поглазеть. А Витька всё трясёт меня, расспрашивает. "Чё ты несёшь-то?" — я ему говорю — "В Добрятино я был, у Любки, вечером вернулся". А он мне: "Так тебя же почитай как месяц не было". И тут память-то ко мне возвертаться стала. И начал я всем рассказывать: и про свет, и про гул, и про полёты мои… Ой дурак я дурак, — незнакомец снова принялся раскачиваться и хлопать себя ладонями по лбу.

От услышанного рассказа я совсем расстроился. Мало того, что этот странный человек жрёт собак и отвратительно воняет, так он ещё к тому же и законченный псих. И не просто псих, а псих с огромным страшным тесаком. Я немного подумал над этим и снова принялся реветь. А незнакомец всё не унимался.

— Сначала-то вроде нормально было, так…, шепчутся, косятся. Да и чёрт бы с ними, пусть косятся. Потом мальчишки деревенские моду взяли дразниться. Ну, я думал: "Сопляки, что с них…". Да-а. А скоро уже замечать начал, как сторонятся люди меня. Витька уже не заглядывает, даже занимать не ходит. В совхозе все меня чураются, словно прокажённого. Любка — шалава — на порог не пускает. Помню, как-то иду я по прогону нашему, вижу, мальчонка соседский в песочке играется. А прогон-то у нас раньше весь в ямах да колдобинах был, потом их шлаком с завода металлургического засыпали, чтоб ровно стало. А там, в шлаке-то, кто, что ли ковыряться будет? Привезли самосвал да высыпали, вместе с мусором всяким железным. Так вот, играется этот мальчонка, машинку катает, а я смотрю — из земли железяка торчит, острая такая. А мальчонка-то всё ближе и ближе к ней на карачках подбирается. Поранится сейчас — думаю. Подбегаю к нему, хвать, с земли поднимаю и в песочницу его, значит, сажу. Хороший мальчуган такой, глазастый. И тут слышу, ор поднялся. Бежит мамаша его. Орёт, как резаная. На меня орёт! Подбирает с земли камень и швырь мне прямо в голову…, - в глазах незнакомца блеснули влажные бусинки, — попала, стерва. Да так больно, что аж слёзы брызнули. И тут переклинило у меня в мозгах что-то. Как тумблер какой нажали. Такая вдруг злоба взяла… Короче, схватил я тот камень, да и забил дуру до смерти, а потом домой пошёл, собрал вещички кой-какие и в лес… Дней пять шёл, в самую глушь, леса-то у нас, слава Богу, ещё не повывели. Землянку себе вырыл, собирательством занялся, садки ставить навострился, приспособился, в общем. Не нашли меня. А может и не искали. Кому я нужен-то, сейчас все уже и забыли, наверное, кто есть таков Кирилл Волошин. И не вспомнит никто…, - незнакомец вдруг запнулся, глаза его медленно округлились и уставились на меня, — если только ты не расскажешь.

Мозг включился, мысли забегали, спотыкаясь одна о другую: "Я? Не расскажу чего? Кому? Про инопланетян? Нет. Про то, как он забил ту дуру камнем? Чёрт!"

— Дяденька, я не скажу никому, — начал я оправдываться, хлюпая носом, — да я и не слышал ничего.

— Как же, не слышал… Ты вообще чего тут делаешь-то? — поинтересовался незнакомец, как будто впервые меня увидел, — Чего ты тут забыл?

Не дождавшись от меня ответа, он бросил на землю собачью ногу, вытер руки о балахон и подскочил ко мне. Взяв из моей трясущейся руки фонарь, незнакомец принялся внимательно разглядывать трубу, сваю и мою многострадальную конечность. Закончив осмотр, он покачал головой, усмехнулся и направил луч фонаря прямо мне в лицо.

— Хреновые твои дела, голубчик.

— Помогите мне, пожалуйста, я никому про Вас не расскажу, — сбивчиво бормотал я, глядя в его уродливую ухмыляющуюся харю, — честное слово!

Незнакомец вытащил из складок балахона свой тесак.

— Дяденька, не надо! Мама!!! — заверещал я что есть мочи, раздирая свои надорванные голосовые связки.

— Не ори, — сухо ответил незнакомец, и сточенное лезвие стало быстро приближаться к моему горлу.

— Нет! Не надо! Я…, я…, я Вам верю! — вдруг слетело у меня с языка.

Чёрное лезвие тесака на секунду замерло в нерешительности, как будто размышляя резать породившее эти слова горло, или дать ему возможность произнести что-нибудь ещё в том же духе. Замерло, подрожало и удалилось.

— Как тебя зовут, Мальчик? — медленно выговаривая слова и сверля меня глазами, произнёс незнакомец.

— М-м-миша.

— Мишенька, ты когда-нибудь видел инопланетян?

— Н-нет.

— Сейчас я тебе их покажу.

Вот уж кого я ни как не рассчитывал увидеть, так это инопланетян. Я бы скорее поверил в Чебурашку или в Карлсона, который живёт на крыше, но демонстрировать этого нельзя. Такой псих зарежет не раздумывая, полоснёт по горлу и пойдёт доедать свою собаку. Нужно было развивать тему, продолжать втираться в доверие. Я приготовился изображать сцену искреннего удивления и… просто остолбенел. У психа под балахоном был хвост! Я вначале решил, что мне почудилась, но нет, действительно хвост. Чёрный, длинный, блестящий хвост, сочленённый и кажущейся сделанным из вороненой стали. Он быстро вынырнул из-под подола и взвился вверх, словно выпущенный из рук брандспойт под напором. Незнакомец ощерился, явно довольный произведённым эффектом.

— Нравится? Хе-хе. А знаешь, откуда он взялся? Я тебе расскажу. Ты, конечно, малец ещё, в школе анатомию, небось, не проходил. Есть там слово такое умное — рудимент. Это когда у человека какие-то признаки животного имеются. Ну, вроде там спина волосатая или клыки длиннее обычных… Так вот у меня при рождении был хвост, э-э, нет, не как сейчас, а маленький такой хвостик. Сам-то я не видел, конечно, мне мама говорила, пусть земля ей будет пухом. Даже не хвостик, а так — отросток на копчике, мне его прямо в роддоме отрезали. А сейчас видишь, какой красавец вымахал? И, скажу тебе по секрету, он продолжает расти. Уж и не помню, сколько лет прошло с того случая в лесу, но я чувствую, я уверен, что продолжаю изменяться. А этот хвост, по моему разумению, не дать не взять, регенерация. Просекаешь? — незнакомец хитро подмигнул, отчего мне сделалось нехорошо, я-то пока ничего не просекал, но от этого типа ожидать можно было чего угодно.

— Помнишь, я рассказывал, как мне собака ногу погрызла? — продолжал воодушевлённый успехом незнакомец, — Глянь-ка сюда, — он задрал штанину, и моему взору открылась жуткая картина: посреди грязной обмороженной кожи глени отливала воронёной сталью плоть явно нечеловеческого происхождения, — Довольно быстро эта хрень выросла, за неделю где-то. Да и вообще, я на себя уже не шибко-то похож. Но жаловаться — грех. Веришь или нет, с каждым днём себя лучше чувствую. Красоты за эти годы не прибавилось, конечно, но здоровье… тьфу-тьфу-тьфу. Я первое время-то шибко этого дела боялся. Помню, проснулся в землянке своей, встаю, а разогнуться-то не могу, скрючило меня всего, как Квазимоду. Уж я и так, и сяк — нечего не выходит, словно штырь кривой в позвонки вставили. Неудобно было жутко поначалу, а потом ничего, приноровился. Неэстетично, зато практично, хе-хе. Ты бы видел, как я бегать стал. У-у! Думаешь, я эту собаку сахарком подманил и прирезал? Как же, подойдёт она ко мне. Собаки меня за километр обходят, уж не знаю почему, чуют что-то, наверное. Эта вот от меня сиганула, только ветер свистел, через лес, по валежнику…, но я догнал, хе-хе, от меня не уйдёшь. Я, знаешь ли, теперь всё чаще думаю — а не содрать ли мне кожу или руку отрезать да посмотреть что вырастит. А? Как думаешь, вырастит чего или так с культёю и помру? Молчишь? Да, вот и я не уверен. Мне-то руки ещё пригодятся, а вот тебе, мил человек терять уже нечего.

Я слушал внимательно, и мой детский недоразвитый мозг потихоньку начинал соображать, что к чему. "Руки", "отрезать", "регенерация" — эти слова складывались как части зловещего ребуса, а по внутренней стороне бедра разливалось неприятное липкое тепло.

Незнакомец поднял нож, разрезал рукав моей спортивной кофты и… хвост, словно бич, со свистом рассёк воздух, полоснув мне по плечу.

* * *

Я очнулся в больничной палате. Руку мне отрезали по локоть. Врачи сказали, что была угроза гангрены. Мама плакала. А потом…, потом началось самое страшное.

Продолжение следует.

Content

Мичурин Артём Александрович Капкан. История жадного мальчика

Артем Мичурин Капкан. История жадного мальчика