Татьяна Успенская

Главная роль

© Успенская Т., 2015

© ООО «Издательство «Антология», 2015

* * *

Глава первая

1

– Мы расходимся. Ты не родила мне ребёнка. Ты не состоялась как актриса. Ты старомодна. Мне надоело гулять с Грифом.

Они оба сидят перед ним: Лиза – на стуле, аккуратно уложив руки на коленях, Гриф – на пышном заду. Оба смотрят на него преданными глазами. Гриф бьёт пушистым хвостом, как всегда, когда выпрашивает гулять.

– Я не виноват, что взорвано болотце стабильной жизни. Довожу до твоего сведения – мой институт давно не платит нашим лабораториям, и я не могу больше приносить тебе ежемесячные копейки.

Он замолкает и переводит взгляд с Грифа на Лизу и обратно. Только сейчас заметил, как похожи их глаза.

– Ты молчишь потому, что всё ясно, или потому, что согласна со мной: наша общая жизнь не имеет будущего? – Вырывается незапланированное: – Не к женщине ухожу, к матери.

Он понимает – надо скорее бежать, слишком затянулась душераздирающая сцена прощания, но что-то ещё держит его в этом доме, где прожил он много лет, и Алесь всё перебегает взглядом с одного на другого, не в силах выскользнуть из молчаливой преданности сидящих перед ним.

– Ты хочешь мне что-нибудь сказать? – нерешительно спрашивает он. И никак не может победить уныния, внезапно переплывшего в него от Грифа и Лизы. – За вещами приду, когда ты будешь в театре.

Всё-таки он обрывает нити, столько лет натянутые между ним и теми двумя: встаёт.

Он думал – легко сбежит с седьмого этажа и всю дорогу к матери будет бежать и бежать, чтобы перестать, наконец, видеть их взгляды, сошедшиеся на нём, а сам спускается по лестнице как старик с больными ногами – ступит на ступеньку и стоит – отдыхает.

И по улице поплёлся как старик. Чуть не сразу захлебнулся затвердевшей стужей февраля, мгновенно занемевшими пальцами с трудом застегнул пальто.

Так началась его третья жизнь.

2

А Лиза с Грифом продолжают сидеть, но теперь смотрят друг на друга. И Гриф продолжает бить пушистым хвостом по полу.

Не состоялась как актриса? Пожалуй. Главных ролей не дают.

Больше всего ей подошла роль эпизодической старухи. Старуха еле брела через сцену, то назад оглядывалась – в чёрный проём кулис, то слепо смотрела в зал и, ни к кому не обращаясь, повторяла одни и те же слова: «Был у меня сын, нет у меня сына, значит, я больше не мать».

Лизе было тогда всего двадцать пять. А она спотыкалась о ровные половицы сцены, и животом ощущала пустоту: был сына, нет сына.

Это не у старухи, это у неё – «был сын, нет сына».

Семь недель, пока сын жил в ней, всё держала руки на животе. «Расти, мой хороший, здоровым, – просила. – Я буду беречь тебя».

Никак не могла выбрать момент сказать Алесю.

Он моложе на пять лет, совсем мальчик. Как воспримет?

Решилась солнечным воскресным утром.

Алесь сделал зарядку, принял душ и к сырникам пришёл розовый и улыбающийся.

А когда выпил кофе и потянулся сытый, сказала, что в ней растёт их сын.

Никогда не видела такого удивления. Оно переливалось из глаз Алеся в неё и в ней плодило аргументы. Их она за Алеся и стала говорить себе: «Я ещё не защитил “докторскую”», «на какие шиши мы будем кормить сына, сами на кашах и супах…», «кто будет с ним сидеть, моя мать задом крутит, меня-то не растила, твои с утра до ночи работают».

Алесь молчал, а она пыталась робкой надеждой затушить голос его аргументов, звучавший в ней: вот сейчас он радостно переспросит:

«У нас с тобой будет сын?!» И добавит: «Как я жду нашего сына!». Но робкая надежда забивалась Алесиным молчанием и удивлением, вопившими: «Зачем нам в дом ребёнок?», новыми аргументами: «Смотри, что делается со страной, никакой стабильности. Как же мы будем растить сына? Не ко времени».

Их или не их проигрывает Алесь, выпустив на волю неуправляемое удивление, мечущееся живым существом по нарядной праздничной кухне.

Вообще эта его способность – смотреть в упор и молчать… он мог молчать много часов подряд.

Синдром детского одиночества – так называла она эту его особенность. Мать часто бросала его дома одного или на кого попало. Этому «кому попало» было наплевать на ребёнка, этот «кто попало» или смотрел телевизор, или трепался по телефону. И сейчас порой Лиза видит Алесину детскую фигурку, скорчившуюся в полутёмной комнате над книжкой, которую он ещё не мог прочитать сам, или на кровати со старой игрушкой.

Как теперь Лиза понимает: познакомившись с ней, он произнёс целую речь. Он сказал: «Не могу без тебя».

Она учила его разговаривать. Она знакомила его с самим собой.

Мягкий свет над столом, едва слышная музыка.

«Ты помнишь бабушку с дедушкой?»

Он смотрит на неё.

«Помнишь или сейчас пытаешься вспомнить?»

«Пытаюсь».

Она не мешала, терпеливо ждала, когда перед ним, и следом перед ней, из небытия проявится несуетливая маленькая женщина, стряпающая, моющая и стирающая. А на его крик она бежит как сумасшедшая. Часто ночью Алесь захлёбывается плачем – мокрый, голодный. Бабка врывается в комнату молодых, выхватывает из кровати внука, прижимает к себе, дрожащего и тощего, шепчет: «Ну, успокойся, теперь всё хорошо». А когда он перестаёт вздрагивать, меняет пелёнки, поит его молоком, укладывает с собой. Этого Алесь не помнит. Об этом кричал его отец, уходя от них: «К истошно кричащему ребёнку не могла встать ночью, мачеха! Если бы не мать, разве выжил бы? Только задницей крутить!»

Отец Алеся – барин от природы. Он считает: женщина рождена в услужение мужчине.

И ведь нашёл-таки редкий экземпляр: новая жена подбирает за ним разбросанные вещи, в глаза заглядывает – что подать, кормит на убой.

Иногда отец звонит и, если попадает на неё, спрашивает строго: «Ты хорошо заботишься о моём сыне? Ты крахмалишь ему воротнички?»

Зовёт он сына «Лёсик».

«Ухожу к матери».

Это уж совсем неожиданно.

У свекрови всё время меняются любовники. Вернее, менялись.

Последний был толст, круглолиц и нетерпелив, что, казалось, вовсе не вязалось с его толщиной. Он бегал рысцой и по дому. Есть, спать, гулять – всё надо было делать быстро. Свекровь сама отказалась от него. «Головокружение, а не мужик», – пожаловалась им с Алесем.

А через год после него стала грузная – какие женихи, не очень-то теперь покрутишь попкой. Полюбила сидеть перед телевизором. Готовить она не любит: грызёт орехи или семечки, жуёт конфеты с печеньями, ветчины с колбасами и смотрит всё подряд.

Алесь привык к горячей еде утром и вечером, к обеду в термосе на работе. Орущий телевизор будет мешать ему думать.

Прошло много недель, и Алесь заговорил с ней.

«До встречи с тобой, просыпаясь, я каждый день думал: “Зачем всё это? Проносится день за днём, а до меня никому нет дела, и в какой-то момент я сдохну, как миллионы до меня. Кто я, кому нужно было, чтобы явился я сюда?”»

«Господу, наверное», – тихо вставляет она.

«Какому Господу? Где Он? Когда меня мои предки бросали одного, где Он был? Когда дразнили в классе, где Он был? Щупал себя – вот же, руки, голова, а жив ли я? Зачем я?»

«Господь знает. Он откроет. Подожди немного».

«Это до встречи с тобой я так думал. А сейчас снова вопрос: причём тут Он, это ты такая, что я не один».

«Так это Он привёл тебя ко мне!»

«Нет уж, не Он. Я сам нашёл тебя. Он-то совсем не при чём. О Нём всё враньё!»

Гриф скулит: «Хватит дурью маяться, идём гулять».

И Лиза встаёт.

Гриф давно уже не вскидывает лапы ей на плечи, чуть не сбивая с ног, – заматерел.

Сейчас продолжает терпеливо сидеть: ждёт, что станет делать она.

Она идёт к двери, снимает с крюка поводок.

Вот тут он позволяет себе кинуться к ней, крутит хвостом, повизгивает и тычется в ноги.

Привычные действия – пристегнуть поводок, надеть пальто, проверить ключи, вызвать лифт. Действия, доведённые до автоматизма.

В сквере на блестевшей ледком скамье съёжился мальчик, голова безжизненно упала на грудь. Выпустив поводок, Лиза спешит к ребёнку.

– Мальчик! – зовёт.

Тот не реагирует.

Приподнимает его голову.

Один глаз заплыл, губы – белые.

– Что с тобой случилось? – спрашивает.

– Убёг.

– Родители, наверное, волнуются! – Лиза ощущает свой пустой живот.

Подбежал Гриф, обнюхал мальчика, лизнул в лицо и снова бросился к соседнему кусту.

– Вставай, я отведу тебя домой. – Грифом Лиза странно соединилась с мальчиком, словно это она к нему прикоснулась. – Мальчик не двинулся. – Ты из какого подъезда?

Нет ответа.

Попробовала потянуть его к себе.

Да он примёрз к скамье! Колом застыли на нём штаны. С силой рванула мальчика к себе.

Гриф подскочил и заворчал. Ему не понравилось, что она обняла чужого. Погладила Грифа, стала объяснять: нужно помочь. Гриф послушно лизнул мальчика в лицо и застыл, улыбаясь, когда тот ухватился за его ухо.

Идти мальчик не мог, и Лиза понесла его к подъезду.

На вид года четыре, но, судя по голосу и тому, что он откуда-то «убёг», наверняка больше.

Дома с трудом раздела его и погрузила в горячую ванну. Он закричал. Спина и зад исполосованы! Осторожно касаясь живых мест, чуть обмыла, завернула мальчика в простыню, уложила в свою кровать.

Первое: скорее накормить и напоить.

Второе: позвонить в театр и сказать, что не придёт на спектакль.

После котлеты и тёплого сладкого чая мальчик уснул. А она села возле него и стала думать, что делать.

Вызвать милицию? Ей не сказал, где живёт, милиционеру тем более не скажет. Но в любом случае милиционер разбудит, запугает допросом и поволочёт в детскую комнату для выяснения личности.

У неё же нет никаких прав на него. И, может, родители с ума сходят – шутка ли, зимний вечер на дворе!

Гриф сидел рядом и вместе с ней смотрел на мальчика.

Зафиксировать побои нужно в любом случае: это то, из-за чего он убежал. И, если не зафиксировать, никому ничего она потом не докажет.

Лиза вызвала родителей.

Её мать – врач. На государственной пайке, а значит – нищая. Приходят к ней с раком и пневмонией, пьяницы, старухи с ногами-тумбами, просто бесхозные и одинокие – придумывают болезни, поговорить идут.

Её мать – кроткая. Каждого выслушает, каждому подарит доброе слово и подробно расскажет, что делать, чтобы поскорее выздороветь. Потому и сидит мать порой в своей районной поликлинике до ночи – не может не принять кого-то, поторопить не может.

Отец у Лизы артист и мечтатель в жизни. Раскрасил детство. Раскинет перед ней макет старинного корабля, разными голосами подаёт команды, пиратские песни поёт, разрисовывает перед ней сказочные растения на дне океана. Они с отцом носятся по штормовым морям, терпят крушение, попадают на необитаемый остров, ищут пути к спасению сквозь заросли необычайной красоты цветов и кустов. Сами делают модели кораблей – старых и современных. Вереницей стоят корабли на этажерке. А то на неё нападает пират с повязкой на голове, со свирепым лицом и чёрной лентой, закрывшей один глаз. Она от страха замирает, когда он берёт её в плен и сажает в платяной шкаф – в пещеру. Там нечем дышать. Но вот пират превращается в прекрасного принца со жгучими глазами, пышными русыми волосами, улыбкой до ушей и спасает её. Ведёт под руку к столу – ужинать – на зов мамы, которая недавно пришла и на скорую руку сготовила ужин.

В другой раз отец превращается в мушкетёра. И главу за главой рассказывает о приключениях Д’Артаньяна.

А то он – циркач – в обтягивающем костюме, и весь вечер они под музыку кувыркаются, лазают через кольцо, задирают ноги.

Кончился отец-артист с Перестройкой.

Прекратили платить ему деньги в его знаменитой биологической лаборатории, где он занимался исследованием флоры. Всю жизнь отца интересовали редкие сорта растений, и хобби превратилось в профессию. Но кому и зачем нужны редкие сорта и хобби в погоне за долларом? Отец походил беззарплатным недолго – в сарае приятеля стали вместе чинить машины. Не прошло и года, купили тёплый просторный гараж. Машин у россиян с каждым годом прибавляется, они ломаются и часто разбиваются в сумасшедшем московском движении, а потому день у отца безразмерный, но хорошо оплачиваемый. А о хобби пришлось позабыть.

Зато ей мечту отец разрушить не позволил и сам отвёл её в Театральное училище, несмотря на то, что добытчицей она явно стать в театре не смогла бы. Несмотря на протесты и уверения, что ей ничегошеньки не надо, тащит ей в дом всё, что может: модный телевизор с видеомагнитофоном, телефон с ответчиком, картину на стенку. А от «артиста» и мечтателя остались лаконичные записи на ответчике: «Плыву в Эгейском море, слизываю солёные брызги с губ», «дерусь с ветряными мельницами»… «Солёные брызги» означают – пригнали ему много иномарок, и все хотят отремонтировать их по дешёвке и поскорее, вот и умаялся папенька. А «дерусь с ветряными мельницами» означает склочный характер клиента – суёт клиент нос в кухню мастеров, поучает.

Давно уже отец стал президентом небольшой фирмы, нанял двух слесарей, но любит сам лезть в нутро неполадки.

Редко теперь родители бывают в празднике – лишь в какое-то домашнее воскресное утро. Уж тогда стоит потратить время на двадцатиминутный пробег до их дома. Сидят за завтраком и смотрят друг на друга – вроде как желают друг другу доброго утра. А потом начинают «лить слёзы» по тем, кто не сумел сохранить себя в Перестройке. Тут и спившиеся, и собой покончившие, и нищие… знакомые, незнакомые – те, с чьей бедой столкнулись в прошедшую неделю. Но вот выговорились, и в отце просыпается артист: анекдоты, шуточки, сценки сатирические и комические разыгрываются перед благодарным зрителем.

Посмеются от души родители и разбегутся по своим делам. Отец – на свою фирму: бывший сослуживец, или его сын, или сосед просил за воскресенье починить машину. Мать – в магазин и борщ варить на неделю. Что ни делает мать – приборматывает отцовские шуточки, стихи и песни. Так и потратят воскресенье – в делах и вроде как вместе, потому что сильно спелёнаты они друг с другом.

Наконец отец на пороге!

– Что случилось?

Маленькой любила виснуть у него на шее и болтать ногами. Теперь довольствуется тем, что может уткнуться в его грудь, пропахшую мазутом, железками, машинным маслом.

И в этот день постояли в передней без слов, а потом за руку повела отца в спальню.

Увидев спящего мальчика, тот сел. В ярко-карих глазах тает тоска десятилетия, когда изо дня в день ждал внука.

Что он там себе напридумывал?

Только не тронь отца сейчас. Отец дедом становится. Руки наливаются радостью – ласкать, подкидывать, на ветку дерева усаживать – пусть учится добираться до верхушки.

Не заметила, как мать пришла, пока за отца его новое рождение переживала.

Мама у неё невесомая – половица под ней не скрипнет.

Теперь и мама смотрит на мальчика – превращается в бабку.

Ни полслова не сказала родителям, дура, что не будет никогда у них родного внука, теперь стой над чужим, плоди в родителях ложные надежды. И, чтобы взорвать их, сказала:

– Как звать, не знаю. Что делать, не знаю. Нашла избитого в сквере. Алесь бросил меня.

Сказала всё сразу, чтобы отвели родители взгляды от ребёнка и, наконец, помогли ей.

А они словно не услышали – продолжали смотреть на мальчика.

Но уже снова глаза отца затягиваются паутиной скуки: не наш пацан.

Отец идёт в кухню и, когда они с мамой приходят следом, говорит:

– Дай парню выспаться, он сам всё объяснит. Утром вместе пойдём в милицию.

– Нет. – Впервые в жизни возражает мать отцу. – В милицию не пойдём. Из милиции его отдадут в детский дом. А как детям живётся там, мы знаем. Никто из нас троих этого не хочет. Я составлю акт о нанесённых побоях. У нас с тобой, доченька, разные фамилии.

– Но ты врач не моего района.

– Это не имеет значения. Я шла по скверу и одновременно с тобой увидела мальчика. У тебя дома осмотрела его.

– Алесь бросил меня, – повторила Лиза, удивляясь, почему родители никак не отреагировали на её слова.

– И слава богу! – Отец садится на своё место и включает телевизор. Но тут же выключает его.

Скатерть на кухонном столе розовая с редкими лилиями по краю.

– Дело не в разнице лет, – прячет от неё глаза отец. – Дело в том, что рано или поздно из него вылезет его папочка. Ты не заметишь, как окажешься бабой для обслуги и не будешь нужна ему ты – та, что внутри.

Лиза вскинулась возразить: они часами разговаривают, они понимают друг друга. Отец осадил её взглядом:

– Заматереет, и ты не будешь нужна ему.

– Откуда ты знаешь? – вырвалось у неё.

– У меня глаза есть, и я кое-что понимаю в жизни.

Тут и мама встряла в разговор:

– Ты заменила ему мать: чуть не с ложки кормила, как младенца, учила его разговаривать и ориентироваться в мире. А теперь он – на своих ногах, необходимость в тебе отпала. Что ещё ты можешь дать ему? Ни денег, ни карьеры, ни удачи!

Она лишь переводила взгляд с матери на отца и обратно.

– Я вижу, ты несколько ошарашена, – вздохнул отец. – Ты думала: удачно выскочила замуж, и мы с мамой в восторге. А ведь мы с ней ни разу не обсуждали ни твоего Алеся, ни твоего брака. Не сговаривались. Оказалось, оба знали одно и то же: не повезло тебе. Не защита он тебе в этой жизни!

– Он защищал… от шпаны… я была с ним… – залепетала было она и прикусила язык и положила руки на свой пустой живот.

– Не была, – возразил отец. – Ты играла роль доброй мамочки. Всем сердцем играла, потому что очень хотела иметь детей, а их не получилось.

– Нет! – во второй раз за жизнь возразила мать отцу. – Получилось. По моим наблюдениям ещё как получилось.

– Мама, откуда ты знаешь?

Мать смахнула слезу. Это было так неожиданно, что отец вскочил и неловко обнял её, низко склонившись к ней, стал гладить по гладко зачёсанной седеющей голове, по узлу на затылке, тыльной стороной руки вытер мокрую щёку.

– Что с тобой? Ты никогда не плачешь.

Откуда мама знает? Лиза ждала: объяснит.

И мама высвободилась из рук отца, устало взглянула на неё.

– В те два месяца ты была такая, как в детстве, когда слушала наши сказки. Ты всё могла. Глаза резало, когда я смотрела на тебя.

– Ты о чём, мать? – осторожно спросил отец.

– О ребёнке. Лиза ждала ребёнка. Очень хотела его. Руки держала на животе. – Мать снова смахнула слезу.

– Ну и где же… – отец запнулся, – тот ребёнок?

– Мама, почему ты так решила? – залепетала Лиза.

– Мы бы знали, правда, доченька? – растерянно смотрит на неё отец.

– Вот что я думаю, давайте сейчас поедим, я очень голодная, и мы с папой останемся сегодня с тобой, чтобы, как только мальчик проснётся, осмотреть его и понять, что делать.

– Я хочу знать, был ребёнок или не был? Если был, что с ним случилось? – У отца чуть подрагивают ноздри. Это бывает очень редко – лишь когда он сильно нервничает.

– Судя по тому, какой потом стала Лиза, она сделала аборт. А сделала аборт потому, что её благоверный не обрадовался, мягко говоря, известию о ребёнке. Зачем ему ребёнок? Лиза должна была жить только для него! Так я говорю, доченька? – тихо спросила мать, не глядя на неё.

– Как же это я ничего не заметил? – горестно воскликнул отец.

– Если ты меня не накормишь, Лиза, умру с голоду, не ела со вчерашнего дня. Есть у тебя еда? – Мама распахнула холодильник.

– Котлеты с пюре мы доели, – пробормотала Лиза. – Осталось немного сыра и колбасы. В морозильнике на всякий случай дежурные пельмени.

– Если можешь, свари их, пожалуйста, а я должна успеть позвонить, что не выйду завтра на работу! – А вместо этого уже вынимала из морозилки пельмени, наливала воду в кастрюлю.

– Мама, я сама.

– Конечно, сама, доченька. Ты всю жизнь сама.

Впервые Лиза видела мать решительной и сильной и поняла, наконец, почему такое количество маминых больных выздоравливает даже после тяжёлых заболеваний. Лиза не могла оторвать взгляда от маминого иконописного лица. «Господи, спасибо, что у меня такие родители!» – повторяла бессчётно, проклиная себя за то, что ничего не сказала им о сыне.

Глава вторая

1

Алесь не пошёл к матери.

Что ждёт его там? Целый день слушать гремящий телевизор или болтовню о пустых сериалах? Герои разделены на «хороших» и «плохих». «Хорошие» – простаки, не понимают ходов зла, их легко обмануть. «Плохие» коварны, расчётливы, безлюбовны. Набор тех и других качеств строго подбит в обойму: от «хорошего» не жди подлости, от «плохого» – благородства. И неважно, о чём фильм, схема отработана: поиск убийцы, торжество справедливости, слюни влюблённых.

Алесь быстро озяб. Уходить от жён надо летом. Сейчас мозги смёрзлись, а нужно срочно решить, куда идти ночевать. Потом, на досуге, в тепле, он разберётся, какой скорпион его укусил.

Школьных друзей не приберёг. Папашка не любил держать его в одном и том же коллективе – вдруг отпрыск привяжется к учителю или приятелю – и устроил ему из нежных лет учёбы чехарду: каждый год переводил из школы в школу. Алесь должен был только папашку любить и постоянно возносить благодарности за то, что папашка поспособствовал его рождению!

Вот и не завязался узелок ни с одним ровесником.

С институтом папашкины штучки не прошли. И на лекциях с семинарами Алесь просидел с одними и теми же гавриками, как звал его однокурсников папашка.

Поначалу приглашали его гаврики пить пиво или на вечеринки, но Алесь не шёл: он уже превратился в сосуд с пробкой, заткнутый наглухо.

Ещё и из-за мамани. И с ней не получилось связаться узелком. Ей было всё равно – холодно ли ему, одиноко ли, есть ли у него приятели поиграть, меняет он школы или сидит в одной – она не провожала его и не встречала. И из-за мамани тоже таскал Алесь в себе комплексы изгоя.

Нечего ему делать у мамани!

Народ, побеждённый, бежал с поля боя по домам: мороз драл лицо, вцеплялся в тело под одеждой. Один Алесь бросил ему вызов и, вопреки ему, гнал себя неизвестно куда. Он потерялся в собственном городе. Буквально рухнул на скамью в сквере перед фиолетовым зданием, похожим на Дворец из сказки – с башенками и выступами. Часть окон в нём была ярко освещена.

Не успел примёрзнуть к скамье, в сквер вошла дама. В мехах и высоких сапогах, надёжно упакованная от холода.

«Рисковая, – подумал Алесь, – в таком наряде, с такой тугой сумкой, наверняка набитой купюрой, одна гуляет в бандитском городе!»

Дама курила и шла к скамье в углу сквера.

«Или я в невидимку превратился, или она шибко зациклена на чём-то», – подумал Алесь.

А она достала из сумки телефон, нажала кнопку и разразилась матом:

– Это что же ты, мать твою, срываешь мне мою малину? Так тебя, гвоздь ржавый! Или даёшь, или не даёшь! – Она замолчала и тут же закричала на него: – А ты что тут делаешь, педик гнойный? Подслушиваешь?

Встала перед ним с покорно молчащим телефоном, дымила ему в лицо, согревая, и орала:

– Кто позволил тебе сюда влезть, отморозок? Это моя территория. Что тебе здесь надо? Шпионишь, жопа рваная?

Из-под её грубого голоса и словесного поноса он рванулся со скамьи, кинулся вбок, чтобы не сбить её, но не успел сделать и шага, не то что убежать, как отлетел в сугроб.

– Одной левой! – хохотнула она. – Небось, так не умеешь? А ну, дай мне сдачи, ишь, посинел весь. Гляди-ка, не бандит. Не шпион, нет. Рожей не вышел, и кишка тонка. Сопливый. Слабак.

Телефон уже в сумке, сигарета – в сугробе, а дамочка обеими руками приподняла его, поставила перед собой.

– С голоду пухнешь аль баба выгнала?

– Сам ушёл, – сказал он зло и сбросил её руки с себя.

Агрессия её исчезла, и заговорила она жалостливым голосом, каким говаривала бабушка:

– Не добытчик, нет. Не можешь прокормить свою бабу, и стыд заел.

«Ишь. Психолог», – подумал с удивлением.

До этой минуты никак не мог он сформулировать для себя причину игры в гляделки с Лизой и Грифом, бегства из дома и чувства бесплотности, возникшего в результате единоборства с морозом, – он потерпел поражение. А главная-то причина вот она: он не может прокормить свою бабу. Не бабу – Лизу.

Не сегодня перестали платить в его НИИ. Целый месяц тыкался в подобные институты и лаборатории, но все они так же, как и их НИИ, сдохли: ни нужных веществ с оборудованием, приборами и прочими необходимыми составляющими для исследований, ни зарплат. Голый энтузиазм. Стал соваться в фирмы, растущие, как грибы в дождливое лето, русские и иностранные, но ни в одну его не взяли – то ли, как сказала дамочка, рожей не вышел, то ли эта рожа в улыбку не растягивалась.

Сейчас, стоя перед странной дамочкой, то ли блатной, то ли тонким психологом, видел, как перед смертью, бегущие картинки. Сидят перед ним Лиза и Гриф, смотрят оба собачьими глазами, а он подыскивает слова побольнее: «как актриса не состоялась», «ребёнка не родила». Лиза играет старуху – в нелепой одежде, скрывающей её подростковую фигурку, с волосами седыми, свинченными в неухоженный пук, типичный для старой девы. Папашка выговаривает Лизе: «Это что же ты плохо кормишь моего Лёсика? Похудел как!»

– Колоться будешь иль, как Карбышев, превратишься на морозе в статую? Правильно я поставила диагноз: остался без ням-ням, без бумажек шуршащих и бежал от своей бабы, подхватив спадающие с жопы портки? Ну? У меня времени на тебя нет.

И тут он разозлился:

– А ты из тех, кто вовремя сориентировался да посгребал к себе наши зарплаты, так? Воровать умеешь. Вот-вот, времечко для таких, как ты: мат-перемат, кулаки вместо слов, счётчик вместо мозгов и рентген вместо глаз – где это у кого плохо лежит, кто из homo sapiens – «слабак», «сопливый», а ну, на морозец его, пусть подыхает, а ну – мордой его в сугроб, а мы – в соболя упрячемся, рожу раскрасим, сигаретку в зубы сунем и купюры в сумку из кожи живой души!

Дамочка захохотала:

– А ты вегетарианец! А ты завидуешь?!

Он пошёл из сквера.

Оборвался смех.

Резко ухватила его за руку.

– Стоять, дурак.

– Это у тебя получается – оскорблять. Думаешь, всю жизнь будешь вот так шиковать? Бедная ты моя. Не ведаешь, что творишь. А про болезни и природные катаклизмы слыхала?

А про то, что стрелка-то умеет и на сто восемьдесят градусов поворачиваться – жопу (это твоё слово, бедная!) показывать! Думаешь, сила жизни – в шуршащих? Мне жалко тебя, цыпочка, – сыпал он не своими словами, неизвестно откуда подскочившими на язык. – Убить меня можешь, если в твоей кожаной пистолетик для этого дела имеется, а обидеть – нет, плевал я на таких, как ты. Это из-за таких, как ты, ворюг, нам и перестали платить в НИИ?!

И он пошёл из сквера, не ощущая ни рук, ни ног, ни губ. Небось, половина слов смазалась.

Но не успел дойти до выхода, как снова полетел в сугроб. И теперь дамочка не остановилась на этом: откинула сумку в снег, склонилась к нему и стала хлестать по лицу.

И вдруг горячие слёзы обожгли его щёки. А взгляд на лице, нависшем над ним, – детский. Молчит это новое существо долго. А потом говорит тихо:

– Пойдём со мной, пожалуйста.

Он отпрянул.

– Ты что?! Ты что?! Для этого я не гожусь, – забормотал еле слышно. – Я не хочу. Мне не надо. Не нуждаюсь, нет.

Она снова захохотала.

Он никак не мог уследить за перепадами в её настроении, сменами обликов.

– Ты что?! – сквозь смех заговорила она. – Решил, в полюбовники зову? Нет, Найдёныш. У меня их два: один – действующий, другой – предыдущий, но в любую минуту готовый снова стать настоящим. С этим у меня всё в порядке. Мне, парень, хоть один честный нужен, чтобы я в нём была уверена: не обманет меня, – она ткнула себя в грудь, – у меня не украдёт. Ну, прости, обидела ни за что! Битая я перебитая. Срок мотала, набралась всякого. Таких, как ты, не видела. Сам подумай, где с такими могла встретиться? Наверх шваль со дна поднимается. А я от быдла устала, понимаешь? Сама себе удивляюсь, что это со мной вдруг стало – так ты мне необходим сделался?! Пойдём со мной. Я – президент фирмы под названием «Мусор». Это я так называю мою фирму, хотя она имеет пышное название. Помещается моя фирма в этом вот Дворце, построенном специально для меня. Тебе ведь ночевать негде, так? Кабинетик в моём Дворце выделю тебе с диваном! На первых порах поживёшь в нём. А потом и жильё справлю. Зовут меня Варвара. Имя, прямо скажем, рычащее. Зато не жадная я, нет, привыкла делиться. Ну, прости меня! Пойдём, – повторила она, – пожалуйста! – И голос у неё был, как у маленькой девочки, и смотрела на него она как маленькая девочка.

В кабинете усадила его на диван, не раздеваясь, откинула гордо голову, руки в боки упёрла и радиоголосом заговорила:

– Все думают: мусор – отбросы от еды, бутылки стеклянные и пластиковые, бумага всякая. А вот и нет, Найдёныш! Это золото, по мановению волшебной палочки превращающееся в шуршащие. Весь район – мой, заводы у меня имеются сортирующие и перерабатывающие. Я, Найдёныш, купаюсь в золоте. Железки, любой металл – одна статья дохода, картонки с бумагами – другая, пластики – третья, стеклотара – четвёртая. Что вытаращился? Грейся в моём золоте. Пользуйся. Диван – фирменный, из кожи, стол – фирменный, стенки, посмотри, как сверкают! И всё, мой дорогой, из мусора, из «говна». Конфетка получилась, а не контора. А теперь болтовню обрываю, скидывай оттаявшую покрышку демисезонную, а я чаем начну отпаивать твоё промёрзшее нутро.

Варвара сбросила с себя шубу, шапку, и без своих соболей получилась упитанная продавщица – со всклоченными, вытравленными в мёртвый белый цвет волосами. И на этом фоне губы – пухлые, глаза – густо-синие.

– Раздевайся, – приказала. Алесь встал, пошёл к выходу. – Это ещё куда? – Варвара распахнула руки в дверях.

– Не хочу.

– Чего «не хочу»? Ты ещё не знаешь, чего можно хотеть, чего нет.

– Мусора не хочу и конфетку из «говна», иметь с вами дела не хочу. Чтобы руку на меня поднимали, не хочу.

Пульсировала в голове оттаявшая кровь.

Сейчас в нём больше сил, сейчас он отшвырнёт её от двери!

– Иди, если совсем невмоготу. Но прошу… если можешь, помоги.

2

В двенадцать часов ночи, когда они пили чай с сушками, раздался звонок в дверь.

– Ты ждёшь кого-нибудь? – спросил отец.

Лиза пожала плечами. А сама так и вытянулась к двери – вернулся?!

Гриф заворчал, стал принюхиваться. Не Алесь. И она повисла на стуле.

Отец пошёл открывать.

– Что случилось с Лизой?

– Лиза, что с тобой? Ты так побледнела! – Мама поднесла ей воды.

Лиза встала в ту минуту, как Гоги вошёл в кухню следом за отцом.

– Вы родители Лизы?

Кухня сразу наполнилась его низким сильным голосом:

– Давайте знакомиться. Простите, что кричу, привык. Я режиссёр театра, в котором работает ваша дочь.

– Работала, – сказала Лиза. – Больше не работаю.

– Это ещё почему… – начал было Гоги, но отец остановил его:

– Мы знаем, кто вы. На все премьеры ходили! Садитесь, пожалуйста, сейчас я вам чаю налью.

Мама уже доставала из холодильника сыр, колбасу, резала хлеб, делала бутерброды. Отец поставил на стол бутылку.

– К сожалению, немного, но за знакомство нам хватит.

Алесь вчера устроил пьяный вечер. Подливал им обоим и просил: «Пей, пожалуйста, читай мне стихи, я кончаю, когда ты читаешь», – сказал странные слова, совсем ему не свойственные. «Знаю, не пьёшь, но хочу, наконец, разжать тебя. Мне кажется, ты себя всё время в корсет засовываешь».

Она всё-таки выпила, но начать читать стихи никак не могла: что-то стояло между ними вчера. Это «что-то» – его сегодняшнее бегство от неё. Знал Алесь вчера или не знал, что сегодня сбежит?

Гоги отхлебнул чай, откусил сразу чуть не полбутерброда.

Жуёт он быстро, как говорит.

А говорит сейчас отец:

– Вот решили навестить дочку. Почти не видимся. Работаем оба много. Крутиться приходится.

– Из-за этого на спектакль не пришла? – спросил Гоги.

Он вовсе не грузин, несмотря на гриву тёмных волос. А «Гоги» – потому что Георгий.

И отчество нормальное – «Кириллович». И зовёт она его не «Гоги», а «Георгий Кириллович», потому что он – её главное начальство.

И, зачем явился, непонятно. Не ходит он по домам простых смертных – пьёт с маститыми. Во все глаза смотрит Лиза на Гоги, а он берёт второй бутерброд и невинно подыгрывает отцу:

– Согласен, не будешь сейчас крутиться, ничего не выкрутишь.

А сам сутки проводит в театре, интересно: что для себя выкручивает?

От водки его щёки и кончик немного удлинённого носа чуть порозовели.

Если бы раньше пришёл, не дышала бы, замерла бы. А сегодня будто так и надо: сам Гоги, главный режиссёр одного из лучших театров Москвы, сидит в её кухне, пьёт с её отцом водку, не допитую вчера ею с Алесем, и ест бутерброды и варенье, что мама всё подкладывает.

Зелёный взгляд до кишок достаёт, не мужик – лазер. Актрисы готовы друг друга соляной кислотой поливать, крутятся перед ним – нарядами красуются.

– Где твой Алесь? – в упор взглянул на неё Гоги и залпом допил свой чай.

Мать снова налила.

– В командировке. А что?

– Почему не явилась на спектакль? – Снова смотрит не мигая – не вывернуться.

– Не состоялась, – вылезло Алесино слово.

И, лишь произнесла его вслух, поняла, как оно задело её – до сих пор спазм глотку сжимает.

– Чего это «не состоялась», а? – спросил Гоги.

– Актриса из меня не получилась, – уточнила она.

– А-а! – Он зевнул. – Значит, «как актриса не состоялась»? А когда же ты до этого додумалась, а?

– Чего думать, санитарка в больнице, старуха-уродина, продавщица-воровка… – старательно перечисляла она свои роли.

– Раневская тоже не состоялась? – индифферентно спросил Гоги.

Лиза поперхнулась чаем.

– Причём тут Раневская? Она моя главная…

– Это и ежу ясно, кто она для тебя, не то что мне, матёрому волку. Все её роли, девочка, по определению проходные, характерные, но их обычная актриса не сыграет, а голубые роли манекенов, в простонародье именуемые главными героинями, могут сыграть и бездарности. Лупи глаза на героя-любовника, падай вовремя в обморок, вздыхай в паузу. Тьфу! Да, Раневская играла роли проходные, смешная она, наивная, но по меркам глубины… она – актриса масштаба Чаплина.

– Вот тебе и поворот! – пробормотал отец. – Ты что, мать, опять ревёшь? – спросил грубовато. – Просто фабрика слёз. – Он сжал руку жены.

А мать руку выпростала и торопливо стала собирать новый бутерброд.

– Раневская – актриса трагедийная, драматическая, – продолжал, почему-то волнуясь, Гоги. – А её использовали на один процент, осталась не востребована! Ты большая актриса, Лиза. И я не хочу, чтобы ты осталась невостребованной. Я пришёл предложить тебе главную роль.

– Манекена? – собрала она силы в насмешку. Крутились перед ней Чеховские, Горьковские главные героини, звучали их голоса, и сыпались лепестки вишенных цветков, и сочились водой стены ночлежки.

Гоги рассмеялся.

– Молодец, девочка. – И принялся за следующий бутерброд. По очереди подолгу разглядывал родителей и её. Прожевав, сказал: – Породистая у тебя семья.

– Борзых щенков производит, – снова не удержалась Лиза.

Он кивнул.

– Вот-вот. Завтра в одиннадцать чтение новой пьесы, прошу тебя, не опоздай.

– Я ушла из театра, Георгий Кириллович. Это не шутка, не игра. Мне не нравится моя прошлая жизнь, и я решила начать новую.

– Ты это всерьёз?! – взревел он. – Ты с ума сошла?! Ты самая яркая во всём театре. Да, я тебя придерживал. Да, я тебя настаивал…

– Но я не настойка. И много лет я ждала ролей. И, как пёс, ждала доброго слова. Поздно. Переждала. Я хочу прожить свою жизнь, не чужие.

– Доченька! – раздался крик матери.

– Доченька! – вторил ей отцовский рык.

– Вот видишь, родители тоже ничего не понимают.

А она легко засмеялась. Наконец спазм разжал её, и пропали нарядные героини. Наконец она поняла.

– Вот-вот, именно это! Я хочу прожить свою жизнь, не чужие, – повторила уже осознанно. – И папка сказал сегодня: я роль мамочки играла в семейной жизни. Я много лет играю чужие роли, живу чужие жизни. А я-то сама – кто, а какая-такая жизнь – моя?

– Ну и кто ты? – сердито спросил Гоги.

– Пока не знаю. Разве не интересно хоть и не на старте жизни, а понять всё-таки: кто я?

– Ты сошла с ума! – повторил Гоги очень тихо. – Я вдруг очень устал, и у меня совсем нет сил объяснить тебе, доказать тебе, что ты актриса – от Бога, это твоё призвание, это твоя единственная судьба. И ты – единственная женщина, которую я встретил… и если бы ты…

– Что?! – вырвалось у неё и у матери.

Перед глазами заплясали кляксы красок.

Размываются друг другом, смешиваются в причудливые оттенки и сочетания, рассыпаются.

Происходит что-то странное с той минуты, как Алесь взялся уходить от неё, а Гриф стал громко бить хвостом по полу.

Сейчас Гриф вдруг уткнулся в её колени лобастой мордой и мягко зубами прихватил её руку.

Она пришла в себя. Потрогала голову, провела по лицу.

– По-моему, я сегодня сошла с ума.

– Нет, ты не сошла с ума. – Оказалось, у Гоги совсем нет голоса, и нужно догадываться, что он говорит. – Если ты уйдёшь, я погиб, я не смогу быть режиссёром. Ты все эти годы делала меня всемогущим.

– Где же ты, сынок, был раньше? – перебил его отец. – И почему держал её в чёрном теле?

– Съели бы!

– Кто? Кого? – пробормотал отец.

– Бабы. Её. Берёг я её. Охранял. Ждал часа.

– И чем же этот час отличается от предыдущих? Или теперь они её не съедят?

– Теперь я могу защитить.

– Не понимаю, – сказал отец. – Как это?

– Я пришёл делать ей предложение. Зачем ей такой молодой? Он же в ней ничего понять не может!

– Простите, а разве вы не женаты? – осторожно спросила мама.

– Дурдом, – пробормотала Лиза. Ни в одной самой хлёсткой мелодраме такого не увидишь: чего тут только ни намешано в одном действии!

– А я ушёл из семьи.

– Когда?

– Сегодня днём. Перед спектаклем. Я сказал жене: «Не могу больше врать, много лет люблю другую».

Лиза замотала головой.

– Дурдом! – повторила она. – Мне нужно срочно спать. Я ничего не понимаю. – Она встала, и Гриф закрутил хвостом.

– Лиза, подожди! Вот при родителях прошу: разойдись с Алесем, выйди за меня. Не уходи из театра. Лиза! Роль не манекена, характерная, противоречивая. Только для тебя. Кроме тебя никто не сыграет.

Никак не могла выбраться из вязкости путаницы и осознать происходящее.

– Пожалуйста, дайте дочке выспаться. Вы же видите, она совсем не в себе. Ведь завтра наступит, – жалобно говорит мама.

– Ты придёшь завтра? – спрашивает Гоги. – Скажи, что ты придёшь, и завтра наступит! – повторил он мамины слова. Обеими руками Лиза держится за Грифа. – Я позвоню тебе утром!

Гоги идёт к двери. И Гриф, выскользнув из её рук, спешит за Гоги, размахивая пушистым хвостом.

И все они гуськом следуют за Гоги и Грифом в переднюю.

– Я завтра позвоню, – последнее, что слышит она в этот день.

Глава третья

1

Когда Алесь утром проснулся, Варвара уже сидела за письменным столом и жевала бутерброд с колбасой.

– Кофе в кровать не будет, Найдёныш. В лифте ткнёшь кнопку 0. Наша едальня – магнит для всего района: повара – классные, сервис – на уровне. Напьёшься кофею и наешься до отвала. А сперва вот тебе ключ от душа. Чистые полотенца в шкафу. Не могут же шоферюги со свалок валить домой! Разит от них на километр!

Продавщица смотрела на него в упор, словно чего-то ждала.

Почему «продавщица»? – осадил себя. И тут же увидел Варвару за прилавком: стоит и жуёт – то кусок сыра-ветчины, то сдобную булку. Щёки – круглые, розовые, губы – ярко-красные.

Варвара оборвала видение:

– Наголодалась на зоне, вот и жру что ни попадя. Из жратвы культ устроила – в столовке полно деликатесов. Скоро в дверь не пролезу! Катись лопай и вали обратно: буду вводить тебя в курс дела. Да помни: поручаю тебе самый… – Зазвонил мобильник, и она на той же ноте продолжала по телефону: – Послала одну фуру. Выпиши ещё две. Не канителься, мать твою, тёлка!

Душ, еда. Снова кабинет.

Но в нём вместо Варвары – белобрысый мужик двух метров, через правую щёку – шрам.

– Это тебя Варька себе взяла?

– Что?

– Ты не чтокай, а слышь сюда: или я тебя порешу, или сам убирайся подобру-поздорову.

Алесь отступил к двери, в дверях – Варвара.

Поднесла фигу под нос мужику.

– Вот тебе будет пирог, коли ему поперёк встанешь, х… собачий! Он не любовник, раз, и от тебя ничего не убудет. Делаю его совладельцем, потому что никому из вас не доверяю, два. Тронешь его сам или кого-то наймёшь, чтобы тронуть, тебя в живых не будет, три. Моё слово знаешь. Тебя назначаю его охранником и, если хоть волос из его кудрявой шевелюры упадёт, без жалости порешу, ясно?

– Ясно, Варька. Только ты мне ещё ответишь за этого прынца. Где выкопала?

Варвара грудью пошла на него.

– Ты с кем это разговариваешь, гниль подзаборная, мать твою? – Мужик попятился. – Я тебе отвечу? Или ты мне ответишь? – Она со всего маху влепила ему пощёчину. – Это тебя я выкопала оттуда же, откуда сама вылезла: из выгребной ямы. А его мне Бог послал. Слыхал про такое? Из полюбовников тебя выброшу и растопчу. Я дала тебе бабки, квартиру, фазенду и тачку! Мало дала? По морям с тобой каталась? Запомни, рука у меня длинная – достану со дна морского. Выбираешь: мы с тобой, как было, спим вместе, а с него ты пылинки сдуваешь, или выметайся на просторы родины, а всю твою недвижимость я конфискую.

– Да я тебя…

Она засмеялась.

– Ну и что ты меня? Пришьёшь? И с чем останешься, мать твою? Думаешь, новому начальнику понадобишься? Новая метла чисто метёт. Не только бабу потеряешь, но и всё, что с её подачи имеешь. Своих извилин не прочертил, пользуйся, пока я добрая. И ненавидеть его не смей. Полюби, как себя. Ясно? Прочь пошёл! Впрочем, постой-ка, что ещё скажу. У тебя есть жена и две девчонки, так или нет? Как я к ним отношусь, а? Сыты, одеты, по курортам катаются, так или нет? Давай сыграем в такую игру. Я тоже, пожалуй, выйду замуж. Не дрыгайся, фиктивно. Сравняюсь положением с тобой. И получу кучу выгод: передо мной откроются двери, пока закрытые. Одно дело – одинокая баба, другое – баба при культурном мужике. Сечёшь? Размахнёмся. Запущу я законного мужа в правительственные учреждения! – Она хохотнула.

– Этого в мужья возьмёшь?

– Ещё кто кого возьмёт, дурак! А теперь пошёл прочь! И запомни про пылинки. Сдувай и благодари Бога, что допустили тебя до высокой персоны.

Алесь как застыл при виде мужика, так и стоит.

А Варвара уже снова кричит по телефону, каждое слово пересыпая матом, на него не обращая никакого внимания.

И под её криком и матом он постепенно приходит в себя.

Окно – во всю стену, залеплено снегом.

Ледяная избушка, грубая баба, уголовный мир – третья его жизнь?

И вдруг голос Лизы:

«Как бронзовой золой жаровень,

жуками сыплет сонный сад.

Со мной, с моей свечою вровень

миры расцветшие висят…»[1],

«…в нас вошла слепая радость,

и сердца отяжелели…»[2].

Алесь ворвался в паузу:

– Как вас по батюшке?

– Чего?!

– Как вашего отца звали?

Варвара, не понимая, таращится из своего крашеного перманента.

– А тебе зачем понадобился мой производитель, мой спермодонор?

– Вы взяли меня на работу, так? Моего отца Леонидом зовут, значит, я – Алесь Леонидович.

– По отчеству будешь меня величать? Тогда зови Цыгановна. Мать сказала: с цыганом меня приспала.

– А по паспорту?

– Какому: старому или новому?

– Не понял.

– Что понимать? Сама себе паспорт купила, когда на свободу вышла. От старой жизни только Варвару оставила, потому что имя у меня рычащее.

– Ну а отчество вы себе какое придумали? Тоже рычащее?

– Ну… Родриговна я.

– Как? – Он засмеялся. – Радмира, Радимира знаю, Родрига или Радрига – нет. Похоже, выдумали вы новое имя.

Снова она смотрит на него снизу вверх – зависимо.

– Чего это вы так букву «р» любите? Ну, дело ваше, Варвара Родриговна. Ставлю одно условие: при мне не материться. Не хочу жить в помойке.

Зазвонил телефон. Варвара подхватила трубку.

– Ты, что, оторва, врёшь, мать… – и замолчала, и лишь шевелила по инерции губами. А потом отключила телефон. – Круто берёшь, партнёр. Я другого языка не знаю. Ты же, небось, не только мат, весь мой язык отменишь?!

Зазвонил телефон. Нажала кнопку и тут же разъединилась.

Всю ночь шёл снег и ветром прибивался к окнам. Замуровал их с Варварой наедине в кабинете. Он в ловушку попал!

– Ты на меня посмотри, – приказывает Варвара. – Чего в окно уставился? А это слово годится, или нужно культурненько – «смотришь»?

– Вы, Варвара Родриговна, хорошо подумайте, гожусь ли я вам в работники? – спросил Алесь уныло, готовый резко распахнуть окна, чтобы снег слетел со стёкол. – Если да, говорите конкретно, что я должен делать. Только прежде ответьте на вопрос: как это я могу быть вашим совладельцем, если не внёс и не могу внести ни рубля, ни доллара? В альфонсы, что ли, хотите меня взять и кидать мне подачки с барского стола? Так я для этого тоже не гожусь. Привык работать…

– Вот что, Алесь Леонидович, тут распоряжаюсь я. Моя фирма. И в совладельцы беру я. Что значит – ни доллара не внёс? Зарплату буду тебе платить исправно, половину погонишь мне, ясно? Вот и твоя доля!

– Какая уж тут моя доля, если вы всадили в свою фирму наверняка миллионы?

Варвара захохотала.

– Ты идиот или притворяешься? И впрямь думаешь: мне вместе с волей вручили конвертик с миллиончиком? – Она постучала по столу. – Дурак ты, дурак деревянный. Мусор, Алесь Леонидович, – это золото, я говорила тебе, только ты плохо соображал с холоду. А я вовремя допёрла. Напрокат модных нарядов набрала да сунулась по кабинетам. Тогда я стройная была – фигуристая, при глазах-плошках. Рожу раскрасила, волосы в шестимесячную сунула. Шикарная стала. Сложи теперь сам: мозги, – она постучала себя по голове, – понимание момента, энергия и вылезший наверх знакомый фраер. Университетов тут кончать не надо. Он и с людьми нужными свёл, и ссуды организовал, и Дворец для меня на месте развалившейся пятиэтажки приказал возвести перед парчком, где мы с тобой встретились, и первый полигончик для меня открыл. Ни он, ни я теперь не внакладе. Давай садись в своё кресло, я рассядусь напротив.

– Не гожусь я для этого, – прервал её Алесь. – Непонятно, чем вы тут занимаетесь, может, я вовсе не захочу близко к этому подойти. Нутром чую: не чисто тут. Уж очень быстро вы тут обогатились, Варвара Родриговна: и людям платите, и себе оставляете от пуза. Что-то тут не так!

Варвара приосанилась.

– Ты скажи, чего больше: жратвы или мусора от неё? То-то, а мусор гонит баблы, по-культурному – «деньги». На твои условия согласная. При тебе постараюсь глотать свои родные рулады, а если проскочит матерок, плачу сто «зелёных» за штуку. Тебе вышла б выгода, если б я позабывалась! Теперь мои условия. Ты весь, с потрохами, горишь на мусоре. После рабочего дня два часа учишь меня всему, что сам знаешь. Устраиваешь не ликбез – университет! Всё, что сам знаешь, – повторила она, – со мной делишь! Книги, фильмы и вся прочая мутотень мне. Буду читать и задавать вопросы. Я шибко дотошная. Читать люблю. Восемь классов взяла в не дерьмовой школе! Без троек кантовалась! Это на зоне из меня повыбили русский, под завязку новый язык загрузили. Сделай из меня интеллигентную! Отплачу.

Теперь она уставилась в окно. И молчит.

Вырывается само. Строчками Лизу вызывает:

Среди миров, в мерцании светил

Одной звезды я повторяю имя…

Не потому, чтоб я Её любил,

А потому, что я томлюсь с другими.

И если мне сомненье тяжело,

Я у Неё одной ищу ответа,

Не потому, что от Неё светло,

А потому, что с Ней не надо света.

Открыл глаза – Варвара как смотрела в окно, так и смотрит. И вдруг слово за словом повторяет всё стихотворение Анненского, даже интонацию сохраняет. И говорит – «спасибо». И снова молчит долго. А потом едва слышно спрашивает:

– Как думаешь, осилю я твою науку? Вроде память при мне. Осилю – имя с отчеством поменяю и фактуру с рожей тоже. Опять в фигуристые подамся.

Дурдом. Снится ему Варвара, и забитое снегом окно, и перспектива разбогатеть. Он передёрнул плечами. Вроде его это мешок с костями, а голова плывёт отдельно.

– Бежал ты голый от своей любимой. После обеда поедем купим тебе барахло с дублёнкой… всё, что надо, для новой жизни. Не волнуйся, не дарю, в счёт зарплаты. А квартиркой в субботу займёмся.

– Почему вы решили, что от любимой? – вырвалось у него.

– В другом случае сидел бы ты сиротой на ледяной сковороде, примерзал бы задницей? Ни в жисть. Летал бы шмелем, расправив плечи. Печалился ты сильно. С жизнью расставался. Ладно, хватит сопли распускать. Слышал, небось, про стадионы? Болельщик, нет? Стадион, Алесь Леонидович, – это пивные бутылки, водочные, кока-колы всякие, пакеты из-под бутербродов и пиццы, консервные банки. Болельщик не только болеет за своих со свистом и грохотом, но ещё пьёт и жрёт, ой, прости за нелитературное слово, хотя это, заметь, не мат, Алесь Леонидович. Так вот, сколько я после футбола и хоккея соберу бутылок, жестянок, пластиковой тары и бумажных пакетов, умножь на тех, кто сидит на стадионе, а? Ну, что я тут сделаю кому плохое? Только чистоту наведу. А о супермаркетах и больницах ты слыхал? Вот со всеми в районе у меня договор. Они платят мне большие деньги, лишь бы я поскорее убрала за ними, вывожу говно, ой, прости, Алесь Леонидович, вернее, золото хапаю обеими руками!

– А что вы с этим сомнительным золотом делаете?

– Ты когда-нибудь собирал макулатуру?

– Ну?

– Что «ну»? Школьникам в советском государстве не платили, нет. А по-хорошему за это полагаются большие баблы, ой, прости, деньги.

– За что?

– Да за жестянки – их переплавляют, пакеты и картоны снова в бумагу перерабатывают, и пластиковую тару… А сортируются жестянки да пластики прямо при полигоне и тут же развозятся по заводам. Большие деньги, – повторила она, – со всех сторон текут ко мне, Найдёныш, только хватай! Всё мне одной!

– А разве вы своим работникам не платите? А разве вы не должны своему «фраеру», а по-интеллигентному – покровителю, что подарил вам Дворец и прочее?

– Ура! – закричала она. – Ты сам сказал – «фраер», видишь, без блатных слов – никуда! Конечно, плачу фраеру, и мэру плачу, и ещё кой-кому. Только мизерные получаются денежные знаки по сравнению с теми, что стекаются в мой подол.

– Ну, а я что должен делать в вашей епархии, владычица морская, если у вас всё схвачено? Вы уже всё наладили.

– А вот и нет, Найдёныш-ровесничек. Проблем немеряно. Из-под носа у конкурентов вырвать новые объекты, отхватить последнего писка немецкое оборудование для прессовочных пунктов и заводов, особенно важны брикетировочные прессы, что изменят картинку с полигонами, и т. д. и т. п. до кучи. Ты во всём этом лучше скумекал бы, чем кто другой, и в языках наверняка сечёшь, и политес всякий знаешь. Но сперва помоги обрубить воровство. Есть у меня Генка, всё под свой контроль взял, клянётся – везде порядок, а я чую: воруют у меня по-чёрному!

– Ну и как, вы предполагаете, я могу это сделать, Варвара Родриговна? Бегать за ними, за руку хватать?

Она засмеялась.

– И куда ж ты бежать намылился? Нет, Найдёныш, тут нужны компьютерные мозги, тут нужно в цифрах, как в воде, плавать.

– Бухгалтером, что ли, я должен стать? Так это не моя специальность. Я, хоть и математик с физиком вперемешку, а не бухгалтер, к тому же чистый теоретик.

– Никому сейчас и даром не нужны теоретики, не то что за деньги. А вот мне твои мозги ох как нужны, чтобы навести порядок в мозгах моих так называемых сподвижников. – Она усмехнулась. – Хочу, чтобы ты занялся психологией, до кишок раздел каждого и всё мне разобъяснил: кому могу доверять, кому нет.

– Вот это да! Вы же лучше меня в людях разбираетесь! Вы же их в многоликости изучили, до кишок, по вашим словам, раздевали! Я же не психолог и в людях ничего не понимаю.

– Почему и выбрал в жёны лучшую из баб!

– А вы откуда знаете, кого я выбрал? – Он внезапно охрип: Варвара в их замкнутое пространство впустила Лизу.

– Что тут знать? Тебя вижу. Уж очень ты любишь её. И уж очень не похожа она ни на кого.

Вот кто психолог, – хотел сказать…

Лиза слушает их разговор. Лиза вводит его в новую жизнь.

– Язык проглотил? Будешь врать, что не психолог. Я глазаста на одёжу, на факты, а у тебя – интуиция. Мне нужна твоя интуиция.

Зазвонил телефон.

Лиза вошла в библиотеку вместе с клубом крутящихся струй света и волн, накрывших его с головой.

Нетипичная. На груди косы родного цвета и беззащитность.

О чём она говорит с библиотекаршей – модной девицей на каблуках?

Звенит в ушах.

Она берёт из рук библиотекарши книгу, идёт к нему.

Она идёт к нему!

– Мать, стоп… когда решишь моё дело? Два дня хватит? Что случилось? Ничего не случилось.

Алесь удивлённо смотрит на Варвару. Откуда взялась?

«Что случилось?» – «Ничего не случилось».

Он снова то в прорубь ныряет, то в кипяток. И вдруг кричит:

– Я ей сказал: она не состоялась как актриса, а она – большая актриса… таких и нет сегодня. Я – убийца, я – подлец, какой психолог?! Я ей ни слова не сказал, когда она… о сыне… – Он на бегу замолчал.

«Что случилось?» – «Ничего не случилось».

Лизин голос: «Сверху кто-то меня ведёт…» Он зажал уши.

2

И завтра наступило.

Топотом босых детских ног. Мальчик нёсся в уборную.

Рывком Лиза села на узком гостевом диване – на их с Алесем кровати, раскинувшейся на полкомнаты, спал сегодня безымянный мальчик.

Когда он вышел из уборной, Лиза, в халате, уже сторожила его.

– Умываться будешь?

Без слов он юркнул в ванную, чуть плеснул водой в лицо, вытер руки и стоял – смотрел на неё круглыми глазами.

Обхватить его обеими руками, прижать к животу, а она лишь смотрит – в себя вбирает его преданный взгляд, выпирающие ключицы, рёбра, тощую шею и уже собирает в голове сказку для мальчика про летящего к обиженным волшебника, раздаривающего путешествия и игры. Какая сказка?! Его нужно отвезти домой!

– Ты сбежал от родителей или из детдома? – спросила.

– Подожди, доченька, дай я сначала зафиксирую побои.

Лиза вышла из ванной. Она одевалась, ставила чайник под незнакомый воркующий голос матери:

– Думаю, ты не хочешь возвращаться туда, откуда сбежал, так ведь? Для этого нам с тобой нужно хорошо защититься. Согласен? Здесь гематома, здесь рана. Сейчас я обработаю её, и составим с тобой документ.

Под маминым голосом и она потихонечку выздоравливала. Странные сны, со смещёнными реалиями, с голосами и лицами Алеся, Гоги… остались во «вчера». Снова с ней мама с папой. И маленький мальчик. Важно только это. И важно оставить ребёнка дома. Вот её работа: кормить его, придумывать истории к еде и перед сном, читать книжки и вместе смеяться над шутками. Сколько в мире матерей-одиночек! Как-нибудь заработает на двоих, всё равно в театре деньги были мизерные.

Начало жизни – завтрак вчетвером.

Спиной ощущая всё тот же – преданный доверчивый взгляд, хотя мальчик – в коридоре с Грифом, Лиза варит гречневую кашу и яйца, в духовке разогревает хлеб, накрывает на стол. И ничего нет важнее этого общего завтрака: папа, мама, ребёнок и она.

Отец приглушённо говорит по телефону. Даже в воскресенье не отдыхает, а сегодня остался с ней.

– Я не хочу! – отчаянный детский крик.

Лиза и отец кинулись к мальчику.

– Чего ты испугался? Я зову тебя завтракать, – голос мамы.

– Что случилось? – Лиза обхватывает мальчика за плечи и крепко держит их.

– Я ему сказала: «А теперь идём!» Он подумал…

– Ясно, что подумал, – говорит отец.

Наконец все четверо за столом.

Мальчик уплетает гречневую кашу и яйца и хлеб с сыром, словно давно не ел, а он ел – перед сном – котлету и пюре.

– Как тебя зовут? – спрашивает отец.

Странно, ей имя не нужно. Для неё он Мальчик, сын – тот, не родившийся, ещё без имени. Родившийся. Вполне естественно, что сын сидит со своей семьёй за столом.

Отец спросил имя, и вопрос «что делать дальше» подошёл к ней бездомной собакой.

Гриф тоже ел свою гречневую кашу с молоком, а на столе ждала его кость.

Мальчик смотрит на кость.

Ему лет пять, и в нормальной семье он вполне мог бы ответить на простой вопрос: «Как тебя зовут?»

– Ты любишь машины? – Отец делает ему бутерброд.

Теперь Мальчик смотрит на отца. И она глазами Мальчика рассматривает отца. Не тронутые временем волосы, ни одного седого, карие весёлые глаза, тощий, жилистый. Наверняка не эти внешние атрибуты видит Мальчик. Он видит: отец не страшный и под завязку набит историями, как и она, и кивает отцу.

– У меня много машин, – хвастается отец. – Я чиню их. Хочешь посмотреть, как чиню?

– С-сейчас? – Мальчик вскакивает.

Он заикается?

– Ты от родителей сбежал или из детдома?

Мальчик снова не отвечает Лизе и снова повторяет своё «Сейчас?», адресованное отцу. И тогда в сцену вступает мать.

– Тебя ищут. И, если тебя найдут с нами, нас всех посадят в тюрьму. Ты знаешь, что такое тюрьма?

– У м-меня м-мать в тюрьме.

– А отец?

Мальчик пожимает плечами.

– Значит, ты сбежал из детского дома. – Мать мягко смотрит на Мальчика. – Я – врач. И если покажу в детской комнате милиции документ, что они сделали с тобой, мы сможем попробовать оставить тебя жить здесь. Ты станешь жить с нами, – уточнила она. – Но, если ты хочешь жить с нами, ты должен сам себе помочь.

– Нет! – Лиза опять обхватывает мальчика за плечи. – Не в детскую комнату милиции надо, в суд. Нужен юрист… нужен знакомый… чтобы нам помог.

«Суд», «юрист», «знакомый», «связи», «ссуды», «гранты»… – эти слова летали в театре от человека к человеку. Все актёры – нищие, и все хотят сниматься в сериалах, любого пошиба, лишь бы только заработать на жизнь, и для этого ищут знакомых и связи. А судятся тоже многие – то с кем-то из-за площади, то из-за обмана – не заплатили денег за подработку, то отвоёвывают детей у супругов, с которыми развелись. Сейчас слова, к которым она почти не прислушивалась, показались Лизе магическими.

– Нужен юрист, – повторяет она. – Мы не можем сделать неверного шага! – И то, что она говорит при Мальчике, как бы включая его в обсуждение, не допуская того, что он может не понять, о чём она говорит, наполняет её покоем: это её Мальчик, её сын, которого она хочет защитить, и пусть он знает, как она хочет спасти его. – Мам, может, у тебя есть среди пациентов юристы?

– Лиза права, мать. Подумай.

– Успешные и богатые не лечатся в бесплатных районных поликлиниках. Скорее у тебя они могут быть к иномаркам в придачу.

Отец усмехнулся.

– Богатые чинят свои иномарки в крупных фирмах и платят совсем не такие деньги, которые запрашиваю я.

Мальчик, успокоившись, что от него отстали, хрустит хлебом и сушками и смотрит, как Гриф грызёт кость.

– И у тебя бывают иномарки, ты говорил, – повторяет мать это слово. – Слава о тебе…

Звонит телефон.

– Это Георгий Кириллович!

Она вздрагивает от слов отца. Не приснилось.

Телефон звонит, а они все сидят, не двигаясь.

Тогда Мальчик говорит:

– Т-тел-лефон звонит.

И она поднимает трубку.

– Лиза, здравствуй.

Это не Гоги. Это администратор – толстая, уютная Регина Львовна. Она вся раскрашена: малиновые губы, яркие ногти, разноцветная одежда. Новогодняя ёлка. Но она добрая и гостеприимная. Всегда напоит чаем, если забежишь в её кабинет, успокоит, если расстроен. От неё не услышишь сплетни, зато узнаешь, чей день рождения приближается и какой подарок ко двору. Несмотря на то что Регине явно за пятьдесят, она просит говорить ей «ты», и сама всем артистам, даже маститым, говорит «ты». Она – копилка тайн, слёз и обид. И эта «копилка» сейчас звонит Лизе.

– Ты что удумала? – ласково спрашивает «копилка». – Гоги не спал ночь. И как мы все без тебя? Что-то случилось?

И Лиза радостно спешит:

– Мне срочно нужен юрист! – Она рассказывает о Мальчике и о том, что его могут отобрать. – Я не имею права сделать неверный шаг, понимаешь?

Регина умеет слушать. Она замирает и, как наживку, заглатывает не только слова, но и интонации, и то, что хотел бы сказать человек, но по каким-то причинам не сказал.

– Ты решила, что нашла сына? – как только Лиза замолкает, раздаётся очень грустный голос.

И теперь Лиза спрашивает участливо:

– У тебя что-то случилось?

После долгой паузы Регинин вопрос взрывается первым громом:

– А ты слышала о генетике?

– А ты столкнулась с генетикой? – неуверенно эхом откликается Лиза.

И снова Регина долго молчит.

– Я взяла сына в детдоме.

– Ну и… – еле выдавливает из себя Лиза.

– В тринадцать лет он начал пить, курить, воровать. Сейчас сидит.

Лиза без сил опускается на стул. Никак не может взглянуть на Мальчика, грызущего сушку. Его мать – в тюрьме.

– Он очень любит меня, – голос Регины как сквозь вату. – Пишет, мучается из-за того, что мучает меня. Да, я много работала – надо же было кормить и одевать его! Но и читала много ему, и в театры водила, и в спортивные секции. Мы много разговаривали. Он добрый человек. Но генетика…

– Причём тут генетика, Риша? Просто он попал в дурную компанию и из-за доброты не смог отказаться…

– Ерунда! Мой сын в тюрьме потому, что генетика.

– А ты заставь его учиться. Окончит заочный институт, выйдет из тюрьмы и начнёт новую жизнь.

Регина молчит.

– Я глупости говорю?

– Да, – соглашается Регина. – У него есть два курса юридического, но, как только он выйдет, его или снова втянут, или убьют. Если уж попал им в лапы… Он ведомый. Я не могу всю жизнь держать его за руку. Кушать-то надо, правда?

– Не плачь, Риша, пожалуйста. И спасибо, что рассказала.

– У меня нет юриста. У Гоги есть. Он просил уговорить тебя вернуться в театр. Но, как я понимаю, у тебя начинается свой театр.

Зазвонили в дверь. Отец пошёл открывать.

– Риш, спасибо за звонок.

– Я тебе ещё позвоню.

– Заходите, Георгий Кириллович, – приглашает отец.

– Я за Лизой.

– Да вы зайдите, пожалуйста! – уговаривает отец.

Не успела найти слов, как Гоги вошёл в кухню.

Они стоят друг против друга и смотрят друг на друга. Да бабы в театре за одни только эти гляделки…

Но вот Гоги увидел Мальчика.

– Кто это? – спросил он у матери.

И мама подробно рассказывает историю Мальчика.

– Мы не знаем, что делать. В милицию пойдём, снова в детдом отдадут, а Лиза не хочет.

– Ты хочешь ребёнка? – Гоги берёт её за руку. – Я хороший отец. Дочка всё мне рассказывает, даже самые интимные вещи. Я заботливый. У нас с тобой будут дети.

Она выпростала свою руку из его.

– У вас есть юрист?

Как странно меняется выражение его лица: только что беззащитное, и тут же деловое, а теперь вот неприступное. Артист. Играет с ней.

Глупости! Зачем она ему?

Ну, не может же быть, чтобы он влюбился?! Она работает в театре шесть лет. Когда это с ним случилось, если это правда?

И, глядя в его чуть отстранённые глаза, вспомнила: был банкет по поводу премьеры спектакля с её старухой! Гоги разливал шампанское сам.

Он знал, что его зовут «Гоги», и оправдывал это имя: любил быть тамадой, радушным хозяином, широким парнем – вот он я: весь нараспашку.

Два разных человека. Один – на репетициях: орёт, ругается, как торговка на базаре, каждого смешивает с грязью. Другой – родной папочка для всех.

В тот вечер он сам поднёс ей бокал с шампанским и сказал едва слышно: «Сегодня весь вечер пью твоё здоровье». Тут же отошёл и до конца банкета даже не взглянул в её сторону.

А перед ней снова её выход: она еле волочёт себя через сцену, и слова «Был у меня сын, нет у меня сына, значит, я больше не мать» рубятся на слоги и бьют её – ту, что в спектакле, и ту, что – из плоти – после аборта. Никогда не думала, что пустота внутри может колоться при движении. Пытается преодолеть эту воинствующую пустоту, – едва бредёт по сцене.

Залпом выпив бокал шампанского, налитого Гоги, она словно в огонь ступила.

Никогда не пила, алкоголь ей противопоказан, на праздниках лишь губы мочила, а тут выпила – затушить пустоту. Шампанское подожгло её. Дальше не помнила: понесла музыка, одна плясала или с кем-то, руки, ноги улетали от неё, или она летела куда-то за ними. Расплывающиеся пятна лиц, цветные шары на обоях, закуски на столах: скорее картинками забить пустоту! Не получалось. Никак не могла осознать, что никогда больше сына у неё не будет.

А сейчас за её столом сидит Мальчик, сын, которого она потеряла: он взял и вернулся к ней.

– Поехали! – сказал Гоги.

– Не поеду. В театре мне делать нечего.

– Сейчас девять, до репетиции ещё два часа. Отвезу тебя к юристу. Он мой единственный друг, я сейчас у него живу, и если он возьмётся за «дело», пробьёт любую непробиваемую стену.

– Вот заключение врача. – Мама осторожно тронула Мальчика за плечо. – Пожалуйста, сними рубашку. Мы хотим помочь тебе остаться с нами, видишь, дядя Георгий помогает тебе.

Гоги вздрогнул, увидев тело Мальчика.

– Скажи своё имя и фамилию, без этого мы тебе помочь не сможем.

– Я – Гога.

Лиза подумала, что ослышалась.

Но Мальчик вдруг заговорил:

– М-мамка звала Ж-жорик, а в п-приюте п-прозвали Гога.

– Ты – Георгий? – спросил Гоги.

– Т-так сказал Ж-жук.

– Кто такой Жук?

– Он с-сидит в к-кабинете, в-воспитатели зовут его Ж-жук.

– А кто бил тебя? – спросил отец.

– Жопа.

– Кто?!

– Н-наша, в группе.

– А кто назвал её так?

– Я.

– Почему?

– М-мамка т-так з-звала дядьку, он часто бил её!

– Ты знаешь её имя? – спросил Георгий.

– З-зина Л-лексанна.

– Наверное, Зинаида Александровна.

Мальчик замотал головой.

– З-зина.

– Поехали, Лиза, у меня мало времени.

– Гога, пойдём гулять с Грифом, хочешь? – спросил отец.

Мальчик соскочил со стула, уцепился за ошейник Грифа.

– П-п-поведёшь чинить м-машины?

– Может быть, заскочим.

Дорогой Гоги не сказал ни слова.

Породистый Гогин профиль с чуть больше, чем нужно, выдвинутым подбородком, незнакомое – жёстко-растерянное лицо Алеся, спящий Мальчик – выпяченные губы, синяк на лбу, непропорционально большой лоб… И звенит: «Кто ты?» Вопрос – ко всем троим. Лиза мечется от одного к другому и ни на ком не может сосредоточиться. «Алесь – в прошлом, – уговаривает себя. – Гоги хочет помочь. И есть Мальчик». Руки чуть покалывает: она положит их на его синяк, и синяк исчезнет, она погладит его по стриженой голове, а потом прижмёт Мальчика к себе и начнёт рассказывать ему историю про летящего волшебника.

Гоги дразнит её своим молчанием. Какую роль играет сейчас? Почему молчал столько лет? Все в театре знают: первого февраля дочке исполнилось восемнадцать. Что мог предложить раньше? Роль любовницы? Он знает: в любовницы она не годится. Но он не знает, как они с Алесем…

Табу.

«Гоги всего на десять лет старше», – подумала почему-то.

А ей-то что? Ей предназначен один мужчина. Он на руках возносил её к квартире. Он любил смотреть на неё, и под его взглядом становилось неловко – какого чуда он ждёт от неё обыкновенной? Здесь он – её праздничный мальчик. Только он предназначен ей.

Уже не предназначен. Он бросил её.

Гоги говорит: любит.

А ей что до этого?

Из-за него как актриса не состоялась. Столько лет, по словам Регины, зажимал её.

Должна была бы ненавидеть. Ненависти нет.

Смог бы Алесь стать отцом Мальчику?

Алесь ушёл.

Мальчику нужен отец, если ей разрешат усыновить его.

Что-то держит Мальчика на расстоянии – никак она не ощутит его сыном. Кладёт руки на живот. Её сын рос здесь. Она убила его.

– Приехали. Говорить сначала буду я. Дай заключение врача.

Юристом оказался спортивный, улыбающийся, чуть лысеющий со лба человек Гогиных лет.

– Лиза, смотри внимательно на моего друга! Кто прошёл через его род? Азиаты – глаза наискосок, а цвет, смотри, ярко-голубой – славяне значит. А характер… вечный оптимист. Изо всех сил стараюсь хоть немного этого хмельного напитка – «оптимизма» – у него перехватить, не получается! Один порок у него, он зануда: всё по букве закона и любит лекции читать. – Гоги усмехнулся, отпустил её руку и плюхнулся в кресло. – Ну вот, мой единственный, и привёз я к тебе Лизу.

Улыбка сбежала с лица Петра.

– Понял, – сказал Пётр и стал смотреть на неё.

Она запаниковала. Как мышь, попалась в капкан его взгляда и в сети, расставленные Гоги. Это ловушка.

– Что вы так смотрите, словно речь идёт о жизни и смерти? – не выдержала Лиза. – Чего хотите? Наполнить своим оптимизмом? Лишить остатков моего? Спасти? Или чтобы я что-то немедленно сделала для вас?

– В самом деле о жизни и смерти… – смущённо улыбнулся Пётр. – И я так рад, что вы вместе. Я всё о вас знаю.

– Что «всё»? Почему «вместе»? – перебила его Лиза.

– Даже как нос морщите… знаю. Ты приехал звать меня на свадьбу? – радостно спросил у Гоги.

Тот, как от удара, сморщился. И поспешно, чётко и жёстко ввёл Петра в ситуацию.

– К тебе вопрос: что делать с пацаном? Лиза хочет усыновить его.

– Для усыновления нужны хорошие жилищные условия, стабильная база семьи, достаточная для воспитания ребёнка, – сдержанно рапортовал Пётр. – Вы с мужем прокормите мальчика? Что говорит по этому поводу ваш муж? Достаточная у него зарплата?

– А разве не может… – споткнулась, но тут же договорила: – одна мать растить ребёнка?

– Не понял, – резко повернулся к ней Гоги. – Ты разошлась с Алесем?

Звонит телефон, бьётся в окно снег, а Гоги треплет её взглядом, как пёс – кошку.

Пётр приподнимает трубку и кладёт её на рычаг. И вдруг улыбается, словно подарок получил:

– Вы разошлись с мужем? – Поворачивается к Гоги. – Ну вот как хорошо, видишь? И ты расходишься. И она. А ты говорил: у неё любовь на всю жизнь! Ничего нет вечного под луной! – пропел он. – Вот, ребятки, и хорошо. Поженитесь, и сын – готовый.

– Я ничего не понимаю. – Лиза встала. – Вы меня жените или консультируете, куда мне идти с моей проблемой?

– Простите, пожалуйста… простите! – Но Пётр продолжал улыбаться, словно получил долгожданный подарок.

– Муж бросил меня потому, что я не состоялась как актриса, и потому, что его НИИ не выдаёт зарплаты: у мужа нет денег содержать не только меня с ребёнком, но и себя самого, он ушёл жить к матери. А я увольняюсь из театра. И тоже пока без зарплаты. Правда, я так мало получала… слёзы бедных матерей… – Зачем она всё это говорит чужим людям? Что с ней случилось? Но она не может остановиться: – У меня молодые родители. Не знаю, сколько они вместе получают, но оба готовы помогать.

– Хватит! – Гоги тоже встал из своего уютного кресла, подошёл к ней и стал гладить по голове. – Успокойся, моя девочка. Ты столько пережила! Но теперь…

– Теперь я сама. – Она осторожно сняла с головы горячую руку. Под этой рукой совсем ослабла. Главное – не показать, как она ослабла. – Я сама справлюсь. Я найду работу. Я прокормлю ребёнка.

– Детский лепет, – остановил её Гоги. – Сейчас развивается капитализм, и ты со своей… – он явно подыскивал слово, и она кинулась помогать – «сопливостью», «ранимостью», «неприспособленностью»… все подходящи. А Гоги сказал: – А ты со своей структурой…

Его, как и маму, отличала точность формулировок.

– Сядьте оба, – приказал Пётр. Лиза послушно села. – Здесь у меня не театр, а в предбаннике очередь. Выход есть замечательный. Да, сейчас время капитализма. Но сейчас и время беспризорных, бесхозных детей, которых родители не в состоянии прокормить.

– Ну и?.. – Лиза никогда не прерывала собеседника, а сейчас в этом белом нарядном кабинете решалось что-то такое, с чем ей дальше жить до последнего вздоха.

– Государство только что решило поощрять домашние детские дома. Даже, кажется, обещает помещение и какие-то деньги. Я как раз сейчас разрабатываю подобный проект.

Лиза вскочила.

– Ну и?.. Вы поможете? Я готова. У меня…

– Подожди, Лиза! – Гоги смотрит на неё, как Гриф, когда вымаливает погладить его. – Ты не можешь так просто бросить театр. Я хочу предложить тебе главную роль. Я повышу тебе зарплату. Я…

– Поздно, Гоги! – вырвалось его потаённое имя. И он вздрогнул. – У вас было много лет для того, чтобы дать мне главную роль и повысить зарплату. Я поверила Алесю – я не состоялась как актриса. И уже пережила это. И уже поставила точку.

– Нет! Ты не имеешь права слушать Алеся. Что он понимает? Я не мог раньше. У меня не было главной роли, достойной тебя, у меня не было возможности…

– Не было возможности сказать мне, что я ученица Раневской, что состоялась как актриса и должна немного подождать – вы ищете для меня роль.

– Прости, Лиза. Пожалуйста, Лиза. При Петре… он мой единственный, он знает… повторяю тебе: ты большая актриса, и я люблю тебя. Да, я долго ждал, чтобы сказать тебе и то, и другое.

– А я переждала услышать… – Она вдруг очень захотела, чтобы Гоги снова погладил её по голове. Незнакомое чувство – жалость к себе. А её, странно, никто никогда не гладил по голове.

– Так что мне делать, Жорка?

Он вовсе не Гоги, он – Жорка, как её Мальчик.

– Прости меня, но моё время… решайте: интересует вас проект с детским домом или…

– Но тогда она точно уйдёт из театра.

– Я и так уже ушла.

– Есть шанс, Жор, что Лизе и впрямь очень понадобится муж, пусть фиктивный, чтобы оформить бумаги. Для семейного детского дома нужно наличие двух родителей. Так что не всё так плохо, Жор…

Лиза переводила взгляд с одного на другого. О чём они говорят?

– Вас интересует мой проект или нет? – теперь её спросил Пётр.

– Что я должна делать?

– Отдать мне заключение врача, написать заявление с просьбой о создании детского дома и о передаче вам первого ребёнка, которого вы нашли примёрзшим к скамье, дать мне адрес детского дома. Я буду вести ваше дело.

– А сколько…

– Ничего, – сказал Гоги. – Тебе это не будет стоить ничего.

– Мне нужно брачное свидетельство или с вашим бывшим мужем, или вот с этим юношей. Так обстоят дела! – весело сказал Пётр. – Вы – исключительный человек, Елизавета Сергеевна. Вашего отца, кажется, Сергеем зовут?

Она беспомощно кивнула. Всё про неё знают. Всё за неё решают.

– Лиза, я окончательно опаздываю. Пожалуйста, пока пойдём со мной в театр. Сегодня читаем новую пьесу.

– Эй, Жор, тормози, брат. Или-или…

– Я могу довезти тебя до метро. – Гоги был хмур и, не попрощавшись с Петром, вышел из кабинета, хлопнув дверью.

Лиза виновато улыбнулась.

– Спасибо вам большое.

– Я позвоню, когда у меня будет какая-то информация. Но у вас есть ещё шанс решить свою жизнь: театр или дети? – Пётр встал и подошёл к ней.

Лиза неожиданно поцеловала его.

– Вы… вы… спасибо… вы…

– Он любит вас много лет. Не бойтесь его и не сомневайтесь: он ответственный и добрый. Он – штучный, таких серийно не изготавливают.

Глава четвёртая

1

– Без тебя мне пропасть. Твои условия принимаю, – повторяет Варвара. – А теперь условия мои. Ты слышал, что я сказала Аполлону?

– Какому Аполлону? – Никак Алесь не вернётся в замурованный снегом кабинет.

– Любовнику моему. Это я ему такое имя сочинила. В первый день, как вышла с зоны, по телику увидела передачу про Аполлона. Мужик как мужик, всё на месте, у многих так-то: плечи – во, талия – во, и ноги как надо. Но имя – шикарное. Ну, я и пристроила Кольке – Аполлон. Не могла его Колей звать, это имя у меня неприкосновенное. А скоро и забыла его настоящее: Аполлон да Аполлон. Звучит! Так, слушай сюда, Алесь Леонидович. С детства я дальше помойки не допускалась. Дома – помойка: мат-перемат, пьянки, драки. В зоне – человечья помойка. И сейчас по инерции для кормёжки избрала помойку. Всё знакомо. А скажу тебе, Алесь Леонидович, хочется хоть одним глазком заглянуть в культурную жизнь, где – чисто: ни мата, ни отходов.

«Подай», «убери», шуточки по поводу половых органов и сексуальных отношений… – Как по заказу, зазвучал голос папашки. «Шикарный тип», «шикарная тусовка»… – голос мамани. Это, что ли, культурная жизнь, в которую так хочет заглянуть Варвара?

– Если бы телевизора не было, знать бы не знала, что другая жизнь имеется. Люблю сказочные кино – про принцев и принцесс, передачи слушаю про учёных и писателей. И уши млеют: не говорят «тузы» – поют! Два языка русских: для них и для нас. Неужто и в быту так-то? Хочу покантоваться среди них – отмыться.

Коллеги в лаборатории у мусорного ведра часами дымят и анекдоты травят – с тем же матом-перематом.

«Знаешь, о чём я часто думаю, Лесь: откуда мы с тобой пришли? Иногда закрою глаза, а светло, как днём, и словно кто-то сверху ведёт меня, Лесь!»

«Знаешь, странно, я уже жила. Не на земле, нет. Света много… покоя много. Слышу голоса. Я сумасшедшая, да, Лесь?» – «Чьи голоса?» – его робкий голос. «Пришла сюда, чтобы урок выучить». – «Чьи голоса, Лиза?»

– Ты не слушаешь меня.

– Повторить?

– Ты зря со мной так. Я, может, никогда никому не говорила, что хочу по-другому. Подними меня со дна, Алесь Леонидович.

– Я не тот…

– Я вижу, кто ты. Мало скажешь, много внутри прячешь.

– Ты в школе хорошо училась, так? Не помойка ведь!

– Ну…

– Говори, с чего начинать? С Пушкина или с Ландау?

– Кто такой Ландау? Пушкина в школе изучала: «Буря мглою…», «Евгений Онегин»!

– Физик был такой. Гений.

– Тебе виднее, с кого. Платить тебе буду и за мусор, и за учёбу. Слушай мои условия. Ты становишься моим фиктивным мужем. Чего вскочил? Сядь! Живу с Аполлоном, и ты можешь спать с кем хочешь. Я к нему привыкла, с тобой не смогу. Я тебя стесняюсь, ты из другого теста. А твоё имя мне нужно, для весу. Хочу, чтобы ко мне как к человеку относились. А то взятками двери распечатываю.

И злость вырвалась:

– Сейчас время такое – ваше, Варвара Родриговна, взятки вес придают, не имя! Что вы мной манипулируете?! Не хочу разводиться с женой! Точка.

– Ура, показал зубки! Оттаяли за ночь? А чего ж рожу потерял, коли знаешь, как надо? Вставай, иди к бабе!

– Не нужен я вам! – маманиным истеричным голосом сопротивлялся он, чувствуя – тонет в Варвариной власти над ним. – Вам легче попасть на любой уровень, чем мне. Сами говорите, у вас «фраер» наверху.

– Одалживаться у него не могу. И так он меня со дна поднял. Не тот разговор ты затеял. Моё условие…

– Я не могу развестись с женой!

– Шагай, давай! Поспеши! – Варвара засмеялась. – Только ничего не выйдет. Она, может, и блаженная, и зла на тебя не держит, но ты порушил её гордость, ты разбил её…

– Что «разбил»? – жалким голосом кинулся за спасением к Варваре.

– То, что здесь. – Варвара ткнула себя в грудь. – Ты ушёл от неё, ты удивил её, ты вышиб почву из-под неё, ты сломал её жизнь, перевернул. Она уже не такая. И не по той дороге она дальше пойдёт, нет.

– Откуда вы знаете? Какие слова вы, оказывается, знаете, Варвара Родриговна…

– Каждую ночь красивые фильмы смотрю, а память у меня нетронутая. Одна культурная так бывшему мужу и сказала: «Ты порушил мою гордость, ты разбил мою душу, ты вышиб почву из-под моих ног, сломал жизнь».

– А я думал, вы такая умная и наблюдательная… – Алесь вдруг устал. И от того, чем оглушила его Варвара, и от тех голосов, что звучат в нём, и от той работы, что происходит внутри, и оттого, что проговорился Варваре, что Лиза не состоялась как актриса. А она состоялась. И от того, что предал Лизу, и она сейчас без его помощи.

– Я не умная, я восприимчивая. Идём, Алесь Леонидович, к моему нотариусу, она составит разводную бумагу. И я сама поеду к твоей жене за подписью. И с писулькой от тебя: так и так, надо нам с тобой развестись.

– Нет! – прошептал Алесь.

– А тебя никто не спрашивает. Это моё условие. Или сию минуту катись к жене, если она примет тебя, и пекись об ней, или к моему нотариусу…

2

Когда Лиза вернулась от Петра, Мальчик сидел на полу, спиной прижавшись к брюху Грифа. Гриф не шевелился, лишь улыбнулся ей и мягко шлёпнул хвостом по полу.

– Рассказали две сказки, по очереди с бабкой читали стихи. Гога тоже прочитал новогодние, – отрапортовал отец.

У неё вырвалось:

– Он не Гога, папа, пусть будет Жора! Пожалуйста!

– А ещё Жора сказал: она бьёт его часто, – шепнула Лизе мама.

– Это мы с тобой видим!

Лиза рассказала о встрече с юристом.

Известие о создании детского дома родители приняли в штыки. У отца обнаружился скрипучий незнакомый голос:

– Возражений несколько! Вернее, вопросы к тебе. Ты справишься с ответственностью за жизнь нескольких детей? Ты осознаёшь, что ставишь крест на себе и жизни собственной? Сама-то ты не собираешься родить своего?

– Ты, в самом деле, бросаешь театр? – Мать попыталась мягким тоном забить скрежещущий голос отца. – Мы с папой согласны с твоим режиссёром: ты родилась актрисой, ты – большая актриса! Я помню каждое слово твоих героинь и каждое выражение лица!

А Лиза села рядом с Жорой, не сводящим с неё глаз, и тоже прижалась к брюху Грифа.

– С кем ты дружишь? – спросила она.

– Гриф умеет б-бегать!

– При чём тут Гриф, Жора? – удивился отец.

– Раз он умеет б-бегать, я д-дружу с ним. Мы б-будем б-бегать наперегонки.

– Ты с ребятами дружишь? Моя дочка об этом тебя спросила.

– Они меня бьют.

– Почему? – не поняла Лиза. – И ты, и они без родителей… с одной бедой.

– Я не х-хочу с ними играть.

– Почему ты не хочешь с ними играть?

– Я что-нибудь с-сделаю не так, они б-бьют.

– А как реагирует воспитательница? – допытывалась Лиза.

– Они н-ночью… подушкой д-давят на лицо, чтобы я не д-дышал, или одеялом закроют г-голову и б-бьют.

– Так это они тебя избили?

– Не… – замотал Жора головой. – Жопа.

– Поговори с ним подольше, то ли узнаешь. Давай спрашивай! – приказал отец и тут же жалко скривился, чего тоже Лиза никогда не видела раньше: – Доченька моя, ты не знаешь жизни, ты ничего не понимаешь в происходящем сегодня, не касайся дна. Никого из несчастных детей ты не спасёшь, они вернутся туда, откуда пришли. Ты рождена для другого. Для тебя – мир искусства, а не это смрадное болото, ты не готова узнать, что тут сейчас происходит. Прошу тебя, девочка, умоляю.

И мама чуть не шёпотом:

– Папа прав, доченька.

В паузе, оглушившей её, Жора обхватил её колени.

– Н-не отдавай м-меня Ж-жопе. Я б-буду слушаться.

– Вот и хорошо, вот и оставь Жору себе! Сын тебе нужен, согласен. Тебе отдадут. Формально у тебя есть муж. Но руководить детским домом! Даже если мы с мамой бросим свои работы и оба станем помогать, мы не справимся. Нужны воспитатели, учителя, мастерские, жильё с участком. Всем, кто будет у тебя работать, нужно платить, так ведь? Где мы возьмём столько денег? К тому же это дети с незнакомой генетикой, с тяжёлой наследственностью. Ну, дрогнуло сердце, вот и расти мальчишку, парень ко двору, втроём вытащим его. Но детский дом на свои плечи…

– Папа прав.

Зазвонил телефон. Она с трудом, как старуха, встала с пола и медленно, налитыми страхом ногами поплелась к аппарату.

Пётр сказал, что в округе её сквера есть только один детский дом и Мальчик – оттуда. Ехать никуда не надо, он, Пётр, вместе с директором приедет к ней. А её дело – сварить кофе и сделать пару бутербродов. Насчёт частного дома он закинул удочку, и ответ о помещении и ссуде дадут позже.

– Адрес запишите, – начала, было, и вспомнила: заполнила же анкету с адресом, телефоном и годом рождения!

– Знаю, как ехать. – Пётр отключился.

Отец пошёл в магазин, они с матерью принялись убираться, а Жора сел рисовать.

Цветных карандашей и красок в доме нет, зато много гелиевых ручек разного цвета.

Ноги Жоры не достают до пола, он ставит их на Грифа и рисует Грифа. Весёлый красный язык. Опущенные мягкие чёрные уши. Два глаза, похожие на его собственные и на Лизины. Непропорционально большой хвост. Вообще получился не Гриф, а суть Грифа: любовь, преданность, улыбка.

– А как же он ходит? – спросила Лиза.

– С-смотри, он летит, не ходит.

Лиза засмеялась.

Звенит звонок. Пришёл Пётр с директором.

Лиза не ощущает себя. За неё кто-то улыбается Петру, выговаривает директору, почему в его доме бьют детей? Директор весь серый: глаза, кожа, костюм, галстук, ботинки, волосы. Надо же, подобрал в тон! В её организме совершаются перемены: кто-то выметает из неё камерное прошлое и насаждает спальни с размножившимися жорами, жоры по шведским лестницам лезут под потолок, играют в мячи и машины, высунув языки, рисуют, на сцене играют «Репку». Это её дети.

– Если вы не уволите Зину Александровну, я вынужден буду подать на вас в суд. – Голос Петра режет слух, как железо по железу, вот уж не ожидала от Петра такого тона.

– А кто будет работать? Вы придёте вместо Зины? – Директор поймал её в ловушку своего мышиного взгляда. – Никто не хочет на такую зарплату, с тяжёлыми детьми в жертву себя кидать, энтузиастов сейчас не найдёшь, психология не советская.

Странные слова произносит директор, совсем не ожидала от него подобного осмысления – «в жертву», «психология не советская». А её дети бегут наперегонки.

– Нет! – перебивает отец Лизино страстное вхождение в новую жизнь. – В детском доме моя дочь работать не будет. И Георгий больше в ваше заведение не пойдёт, он будет жить с нами.

– Это совсем другой вопрос, – мягко останавливает отца Пётр. Как он резко меняется, в зависимости от того, с кем говорит! – Давайте разрешим сначала один вопрос, пожалуйста, потерпите. – И Пётр поворачивается к директору. Сразу лицо стягивается в маску. – Детдому предъявляется иск в избиении ребёнка. Будьте любезны подписать эту бумагу. В присутствии трёх свидетелей. Как видите, я пригласил на наше совещание и врача. – Пётр кивнул на мать.

Лиза на нейтральной полосе – между прошлым и будущим. Её несёт в будущее. Она соберёт всех, кого избивают, спаивают, накачивают наркотиками… только не в казённом доме оторопелого крысоподобного директора, а в своём собственном, где нельзя будет подушкой давить на лицо! И сейчас Лиза входит в своё новое назначение. Родители не поняли. Это будет не детский дом, это будет её семья, в которой много детей. Наконец она станет матерью!

– Папа, не нервничай так, всё будет хорошо, – слышит она свой девчоночий голос. Так он звучал в театральном училище, когда она играла главные роли в студенческих спектаклях! – Ты всегда хотел иметь много детей. Нужны же тебе внуки!

– Нет! Я не пущу тебя работать в детском доме.

– Успокойся, папа, я не пойду работать в детский дом. Как я поняла, Пётр, совещание окончено? Мы донесли до сознания директора то, что происходит в его казармах, и о чём он, похоже, ничего не знает. Он разберётся. А теперь у меня много дел. – Она встала.

Немедленно идти искать других детей, немедленно бежать и покупать одежду и игрушки Жоре.

Но у неё совсем нет денег. Алесь первого числа ни рубля не принёс, а её зарплата разлетелась на продукты. И продукты кончились. Правда, отец что-то принёс.

– Я позвоню вам, Лиза, – говорит ей Пётр.

Хлопает дверь.

Родители, Жора, снова прижавшийся к брюху Грифа, и она, ещё минуту назад готовая работать с детьми, сейчас застыла в позе сфинкса, снова в вязкой плоти нейтральной полосы.

– М-мне м-можно з-звать тебя мамой? – голос Жоры.

Ах, какая стоит тишина, тоже вязкая!

– Я чувствую, ты решила, Лиза, – говорит мать. – Тебе нужна помощь. Что я должна делать? Бросить работу? С одним ребёнком ты справилась бы, а если их будет много… А как же мы без зарплаты?

– Ты же видишь, Валя, она ничего не слышит и не понимает, она – в ступоре. Предлагаю нам с тобой проехаться по магазинам и закупить вещи для Жоры. Ему нужны цветные карандаши, альбом, одежда.

– А может, сначала погуляем с Грифом, Жора побегает с ним? Мне кажется, Лизе нужно хоть на несколько минут остаться совсем одной, ванну принять, немного в себя прийти.

Она снова маленькая девочка, своими родителями защищённая.

Принять ванну…

Но прежде ноги подвели к телефону.

– Риша?!

– Он опрокинутый! – зашептала в трубку Регина. – Чтение новой пьесы отменил, устроил репетицию, то орёт на всех, то не слышит никого.

– Риша?!

– Он уже несколько раз приходил, спрашивал: звонила ли ты?

– Ты нужна мне, Риша! – Торопясь, словно кто не даст договорить, Лиза рассказывает про семейный детский дом, как она соберёт в него никому не нужных детей. И с маху замолкает.

И падает в паузу без собеседника.

И сама себе за Регину отвечает: театр для неё – живая жизнь… дети для неё – живая боль. Регина не сможет больше поверить в подобное материнство: «сын в тюрьме», «воровать начал»!

– Могу быть ночной нянечкой, – издалека, сквозь «генетику» пробивается Регина. – Буду спать с ними в одной спальне. И тебе помогу, и сама спасусь. Боюсь ночей, – новые откровения: – Духи прошлого одолевают меня. Я – поле битвы. Пописать посажу, уложу спать. Легко просыпаюсь, легко засыпаю, когда кто-то есть рядом, я по сути детдомовка. Когда кто-то рядом, духи оставляют меня.

– Что за ду́хи? – тихо спрашивает Лиза.

– Папу убили на севере, мама сама себя. Может, родители приходят. Может, не рождённое дитя. Я ведь замуж ходила. Муж потребовал… не хотел ребёнка. Я, дура, послушалась, а потом ушла от мужа. Больше никогда не беременела. А может, демоны…

– Что ещё за демоны…

Лиза сидит на полу, как давеча Жора, но не к брюху Грифа прижимается, а к дивану.

– У каждого внутри есть, искушают… требуют грешить, предавать… а я дразню их. В театре один что-то расскажет, другой… я демонам и показываю нос: вот вам, никто никогда не узнает, кто что мне сказал, не предатель я по натуре, нет. Голоса слышу сверху: твоё назначение – люди… забудь о себе. Так принимаешь моё предложение? Нет, погоди, ты твёрдо решила не возвращаться в театр? Ты очень хорошая актриса! Гоги специально для тебя написал пьесу. Тебе главная роль. Сегодня дал мне почитать. Поверь, с детьми увязнешь, дети – это такое…

– Спасибо, я принимаю твоё предложение, – оборвала Лиза Регину, ошарашенная исповедью. Ею тоже сверху руководят. Тоже борьба внутри. – Позвоню тебе.

И её жизнь будет для других, как у Регины. Она выбирает. Актриса – профессия для себя… чтобы рукоплескали… тщеславие своё потешить. Ишь, признания захотелось… гордыня спать не давала… подай ей главные роли! А тут – не видный никому ежедневный труд: нос дитю утри, успокой, научи играть, смеяться, радоваться. Маму замени. Никакой тебе славы…

Она выбрала.

Теперь в ванну. И начнётся новая жизнь.

Когда, прогретая теплом, пила чай, вернулась мама с Жорой и Грифом.

– Холод собачий, а им нипочём: носятся по скверу друг за другом. Дай-ка глотнуть чего-нибудь горяченького, и я бегу. Обязательно нужно одну больную навестить. Жора сказал, он лепить любит, вот пластилин. Папа придёт в перерыв. Не волнуйся, мы с ним всё, что нужно, закупим!

Жора лепил, Лиза мыла посуду, когда раздался звонок в дверь.

На пороге – пышная женщина в дорогой шубе.

– Ты, что ль, Елизавета Сергеевна?

Не успела ответить, женщина уже шагнула в дом, аккуратно закрыла за собой дверь, сняла шубу и шапку и мимо Грифа, радостно обнюхивающего её, двинулась в кухню, куда и Гриф кинулся следом.

– Смотри-ка, не сказал, что отпрыска имеет. Не похож. От другого, что ль, приспала? Дай теперь на тебя погляжу. Признаю: от такой можно всю жизнь балдеть!

Что за тайная связь с этой явно блатной женщиной? Гриф не отходит от неё, бешено бьёт по полу хвостом.

– Кто вы? – решилась спросить.

– Я-то? Чаю дашь или как? Тебя, отпрыск, не Алесем кличут? Как папочку? Такая может назвать только именем любимого.

– Кто вы? – снова спрашивает Лиза, пляшущими руками наливая чай и понимая: женщина связана с Алесем.

– Садись и слушай в подробностях мою историю. Ты годишься мне в подруги, и я готова вывалить тебе в подол всю свою грешную жизнь. Была воровка, сидела в тюрьме. О горемычном детстве не буду. Чего травить тебя? Небось, со всеми потрохами забираешься в чужую беду. Не отягощу. Решила свою жизнь крутануть на сто восемьдесят градусов. Я, Лизочек, стала бизнесменом. Твоего мужика нашла примёрзшим к скамье в сквере перед своим Дворцом. Сидел и помирал без тебя. Он любит тебя, только не может соответствовать. Спасла его от замерзания и голодной смерти, взяла себе в партнёры. Не в сожители, упаси боже, он только тебя может любить! Так что, не печалься о нём, вижу: маешься, боишься – пропадёт! Будет в порядке. От тебя требуется одна подпись. У меня знакомая в загсе кантуется, бумагу составила – о разводе.

Лиза пришла в себя.

– Зачем же развод, если в партнёры?

Женщина залпом выпила чай, как давеча Гоги.

– Правильный вопрос, Лизон. Партнёра могут кокнуть – много швали вокруг, а мужа – ни-ни. Беру твоего мужика в фиктивные мужья. Для ясности: у меня кобель имеется, крутой, по всем статьям меня раскручивает – умеет предоставить удовольствие, а в мужья не годится. И женат, и подлец, и мозгов не хватает. Часто так: или х… или башка. Так вот, с башкой не вышло. Твой-то – при башке. И, может, научит меня культуре? Буду его имя носить, задрав нос. Так что, не ревнуй, а бумагу подпиши. Тебе ничего плохого от меня не грозит, наоборот, в моём лице ты имеешь, как сейчас говорят в тусовках, поклонницу! Так и знала: твой мужик только на такую и мог запасть!

Когда за женщиной закрылась дверь, без сил и мыслей опустилась на стул. Гриф ткнулся в колени, а Жора вдруг сказал:

– Не плачь, у т-тебя ж новый м-муж есть. М-может, ещё лучше. Чего ты так смотришь на меня? Чего я с-сказал т-такого, а?

Глава пятая

1

Не успела Варвара выйти, как явился Херувим. По-другому не назовёшь. Хрупкий, с фиолетовыми глазами, розовыми щёчками, налившимися красным цветом губами и пушистыми волосами, он словно с небес спустился. Откуда в мусорном бачке ангелы?

– Ты хто такой будешь? – спросил ангел.

Алесь замотал головой. Не послышалось «хто», и выражение не ангельское – «такой будешь»!

– Будешь мне жопу лизать, будешь жить! Что в молчанку играешь? Представляйся.

Голос – тонкий, как у ребёнка.

– Сколько вам лет? – спросил неожиданно для себя Алесь.

– Вопросы в этом заведении задаю я. Профессия, болевые точки, сберкнижка?

Немедленно сбежать… пока Варвара не вернулась, и бежать без остановки, пока не кончится дыхание.

Алесь не был трусом – ночью спокойно шёл через лес или кладбище, не пасовал перед хулиганами, а сейчас внизу живота словно льдом прожгло – ни шагу шагнуть, ни слова сказать.

– Видал когда, что с мусором каток делает, ась? Зубастыми гусеницами по плотной плите проедет – пыль! А от человека что останется, ась? Сколько исчезает без следа, был и нету! Землёй присыплем. А тут и следующая груда мусора на ту землю. И следующая! Никакие менты не найдут. Со мной не шути, прыщ. Мы и голубые кровя пускаем. В штаны напустил? То-то же! Я и без тебя узнаю болевые точки. Детишек имеешь, ась? Мне отстёгивать будешь треть от куска. Варька-то тебе хорошо отвалит, наслышан. Мои условия: Варьке в ухо про меня не петь, треть от куска мне. И будешь жить. У меня вот здесь, – он сжал гладкий розовый кулачок, – все наши работнички. Только Варька того не знает. И не тебе спеть ей об этом песню, иначе, небось, запомнил, – пластиночка!

Как влетел ветром, так и вылетел – бесплотный. Не ангел, дьявол, принявший ангельское обличье.

Чуть не всю пачку салфеток прижал к лицу Алесь. С него текло. Рубаха и брюки насквозь промокли.

Опустился на стул.

Бежать отсюда, пока не вернулась Варвара. На другой конец города, в другой город.

До и после.

У него их несколько – «до» и «после».

Первое «до» – пока была жива бабушка. «Аленький цветочек», «Незнакомка»[3], «…Золотая рыбка» – Алесь всех впускал внутрь, и сказки со стихами жили в нём бабушкиным голосом: являли красоту, спасали добрых, нейтрализовали злых.

После бабушкиной смерти – «средние века» с инквизицией: обиды и одиночество, нравоучения отца и притворство домработниц. При отце они сюсюкали с ним, а без отца смотрели телевизор, болтали по телефону и приглашали ухажёров отведать элитной икорки с ветчинкой. Все были молоды и смазливы, все иногородние и, исчезая, прихватывали материны тряпки для себя, отцовские – для своих ухажёров. Алесь не любил лубочных душещипательных сериалов, вызывавших эйфорию у домработниц, и отсиживался в своей комнате: перебирал книжки, что читала ему бабушка, обнимал мишек и собак, которых она укладывала к нему в кровать по очереди – чтобы не обидеть никого.

Лиза принялась читать ему бабушкины стихи. Стихи – мост через пропасть с одиночеством и «средними веками» от жизни благодаря бабушке к жизни благодаря Лизе.

У Лизы такие же глаза, как у бабушки, как у Грифа.

Сырым мешком повис Алесь на стуле.

Что случилось с ним – почему он ушёл от Лизы? Варвара права: не пережил унижения – кормить Лизу и Грифа не может. Но ведь и раньше приносил копейки, и это его не смущало. Они скромно ели, скромно одевались.

О деньгах не думали.

Это сын.

«Болевые точки».

Могло быть две «болевых точки»: сын и Лиза. Есть одна.

С его молчаливого протеста Лиза не родила сына.

Она делала аборт поздно. И врач попался неудачный: ни сына, ни возможности родить.

Алесь пришёл к её гинекологу через год.

– Жена не знает, что я здесь, – выдавил он. – Почему не беременеет? Я не предохраняюсь.

Вот тут крашеная вульгарная блондинка с яркими губами бантиком и сказала: «Детей у неё больше не будет, неудачный аборт».

Тот вечер он провёл в тире. Первый раз в жизни держал в руке оружие и стрелял, снова и снова. Он расстреливал себя. А саднящая боль не проходила.

Тир – начало сегодняшнего мокрого и жалкого – «после». От того вечера до этого позорного страха – мост. Хотя прошла уже пара лет.

Он дарил Лизе цветы. Он ходил на все премьеры, в которой ей всегда доставалась роль неудачницы.

Сейчас – вдруг – услышал Лизину старуху: «Был у меня сын, нету сына». Голос старухи так отчётлив, что Алесь вскакивает. «Был у меня сын, нету сына…» – шепчет, гремит голос старухи, голос Лизы.

– Ты чего? Что с тобой?

Что это за женщина? Что общего у него с ней?

Общее – Херувим.

– Простудился, что ль, вчера? У тебя озноб?! – озабоченно спрашивает женщина. – Садись-ка скорее, я тебя чаем напою. – Она берёт чайник, выходит, а он никак не может понять, как здесь оказался.

«Был у меня сын…»

– Ну вот, быстро закипит. Почему не сказал, что у тебя сын? – Не понимая, смотрит Алесь на Варвару. Приливает кровь к сердцу и голове. – Я бы сказала – похож.

Сын?!

Варвара заваривает чай в розовом чайнике, разливает по розовым чашкам. Садится напротив.

– Пей скорее, эко тебя бьёт. Вот медок есть.

Блюдце уже полно, а Варвара зачерпывает ещё ложку.

И вдруг плачет.

«Ты что?» – хочет спросить. И сам понимает: с ней произошло то, что когда-то с ним, когда он увидел Лизу.

Варварины слёзы – мост между ним и Варварой. Варвара попала в тот мир – Лизин, бабушкин, почувствовала… поняла.

Осторожно снял с её щеки слезу. И стал пить чай.

Кроме Херувима, есть Варвара. Она нуждается в защите.

Как можно её защитить?

Остывает чай. Варвара плачет.

Он никогда не был трусом. Но как бороться с убийцей и садистом, для которого все средства уничтожения непокорных хороши?! Попадёшь в разряд жертв, а Варваре не поможешь.

Бежать.

Но вот… Варвара плачет.

– Купила тебе пять смен белья, рубашки, свитер, брюки, – говорит сквозь слёзы и вынимает голубой толстый пуловер. – Пей, пока горячий. И мёду поешь!

Алесь пьёт чай с мёдом.

2

Не успела женщина выйти, в дверях появились Пётр с директором детского дома и мама.

– Они за Жорой. – Мамины растерянные глаза.

– Вы должны вернуть мальчика в детский дом, – скрипучий голос директора.

Обеими руками Жора ухватился за шею Грифа и жалобно уставился на неё.

– Не надо паники, Лиза. Ведь мы хотим соблюсти законность? – Пётр взял её за локоть и повёл из передней в спальню, усадил на неубранную кровать. – Лиза, у меня один друг, и этот друг много лет любит вас. Как вы думаете, могу я причинить моему другу, то есть вам, неприятность или боль? Чтобы только справки собрать, понадобится месяц, а может, и больше: о браке, о состоянии здоровья всех вас – вы ведь в заявлении напишете, что родители живут с вами и будут участвовать в воспитании детей, так? Каждый должен пройти осмотр терапевта, нарколога, венеролога, психиатра и прочее. Сколько всё это времени возьмёт, подумайте! А ещё нужно закончить специальные курсы. Вы же учились в театральном, а не в педагогическом, так? Без курсов детский дом вам не открыть. Курсы, по-моему, двухмесячные. Теперь денежный вопрос. Доход каждого члена семьи не должен быть ниже прожиточного минимума, иначе никто вам детей не доверит.

– А как же ссуда? – растерянно перебила Лиза.

– В каком государстве вы живёте? Думаете, вам её хватит? Кстати, как вы будете отдавать её с бешеными процентами? Ещё нужна выписка из протокола опекунского совета. А знаете, когда его представитель найдёт время исследовать ваши жилищные условия, доложит начальству, и вам дадут разрешение? Не знаете. Ребёнок не кошка. Его должны передать вам официально. Что из перечисленного мною у вас имеется в наличии? Пожалуйста, не смотрите так своими глазищами! Не убьют же там вашего Жору! До него теперь и пальцем не дотронутся.

– А Зина?

– Зина отстранена от работы. Пока не найдут человека, заменяет опытная нянечка. Она же будет спать в комнате с Жорой и теми детьми, которые его били. И последнее: никто не разрешит вам открыть семейный детский дом с одним ребёнком, вы должны подыскать ещё минимум четырёх.

– Где?!

– Это уже следующий вопрос. Хотите сами отвезти Жору или передадите директору? Кстати, Гоги говорил, вы официально замужем. Можем оформить вашего мужа наравне с вами во главе детского дома.

Она мотнула головой. Казалось, скажет слово и упадёт замертво: силы вытекают с каждой минутой сегодняшнего дня.

– Что означает ваше движение? Муж не захочет работать с вами, или вы официально не замужем?

Она кивнула.

– И что же делать? Матери-одиночке без какого бы то ни было дохода никто не доверит детей.

– Не хочу! – раздался истошный крик.

Оба кинулись на него.

Гриф сидел перед директором, оскалившись, Жора, вцепившись в шею Грифа, кричал: «Не пойду!», «Не буду!», «Не хочу!»

Лиза с трудом оторвала Жору от Грифа, взяла на руки.

– Я просил вас ни о чём не говорить с ребёнком без меня! – сердито сказал Пётр директору.

– А что мне было делать? Пёс уселся на дороге, в кухню не пустил. Так и стоять столбом? Распустили!

– Вы не изучали психологию детей?!

Лиза принесла Жору в спальню, положила на кровать, и, наконец, к ней вернулся дар речи. Она повторила ему всё, что сказал Пётр: и о справках, и о врачах, и о курсах, и о нянечке, которая будет вместо Зины спать в его спальне.

– Ты ведь веришь мне, мой Мальчик? Я постараюсь как можно скорее оформить все документы. Без них никто мне тебя не отдаст. И я должна найти ещё четырёх-пятерых детей. Не разрешат открыть мой «Дом семьи» только с тобой одним. Не бойся, тебя никто больше не обидит, ты под моей защитой!

Жора смотрел на неё больными глазами.

– Ты должен поверить мне!

– Т-тебя заберёт твой дядька в театр и не разрешит, – прошептал он.

Она прервала его:

– Я не вещь, которую можно забрать. И я хочу с тобой играть, бегать, читать тебе книжки, вместе будем сочинять истории. Мы расстаёмся совсем ненадолго. А ты пока приглядись к ребятам: может, захочешь кого-нибудь взять себе в братья или в сёстры?

Время шло. Она сидела одна в спальне. Мальчика от неё увели. Родители заспешили в свои жизни.

Руки держала на животе. Память живота. В нём совсем недолго жил её сын. Но он жил! Он останавливал день рвотой и головокружением. Он требовал еды, и она ела, как ест двухметровый мужик, целый день занимающийся тяжёлой физической работой. Он гнал её спать. Он любил гулять и притаивался, довольный, когда она бежала по скверу или шла в магазин. Так и видит его личико – сын жмурится и улыбается. Он рос в ней, и она ощущала каждую новую клетку, созидавшую его. Уснуть могла, лишь когда положит руки на живот, – чтобы согреть его и помочь ему расти. Перед сном обязательно говорила с ним, рассказывала о своём дне, расспрашивала о самочувствии и желала спокойной ночи.

Много дней прошло после молчаливого разговора с Алесем, прежде чем решилась пойти к врачу. Она ждала. Тогда ещё Алесь был больше ею, чем сын. Нестандартный, праздничный мальчик, на руках возносящий её на седьмой этаж, и через пять лет трепетно касающийся её, замирающий под её взглядом и словами. Из плоти и духа, чуткий камертон её души. А сын, ещё незнакомый, таился внутри. И она, чтобы не огорчать Алеся, вырезала сына. А в миг выхода из наркоза прежде всего ощутила пустоту. Эта пустота из живота поднялась к груди – не только сына, и праздничного Алеся в ней больше не было: горячей кровью сына вытекла из неё и часть её чувства к Алесю. Смотрела в белый потолок палаты и отстранённо следила за тем, что теперь являлось ею. Такая богатая ещё утром, такая наполненная… сейчас пуста. И как же теперь жить ей такой лёгкой – сдует с Шарика! Алесь не заметил, что она и его вырезала: так же приносил цветы, так же возносил на седьмой этаж, так же осторожно касался волос и шеи.

Когда внесла в дом замёрзшего Мальчика, показалось: изнутри заполнилась новой плотью. И дни с Мальчиком снова проявились красками, лицами, многоголосьем звуков.

Сейчас – тишина.

Немедленно разрушить её. Бежать из дома прочь.

На улице падал снег. Она шла, задрав к нему лицо. Снег – единственный собеседник, друг, нежно касается её.

– Деньги, мобильник, живо!

Не поняла, как оказалась на снегу без пальто и шапки.

Хотела повернуть голову в сторону убегающих людей, но тупая боль не позволила. Попыталась встать, не смогла. Удары нанесены точно – в голову и поясницу.

– Слава богу, жива, доченька! – Над ней пожилое, в морщинах лицо. – Я сейчас… вызову милицию.

Лишь тут ощутила холод.

Снег – снизу, снег – сверху. Свитер продуваем. И – низкий, споткнувшийся сразу голос Гоги: «Пью за тебя!»

– Сейчас, доченька, они приедут. А ты поднимайся. Развелось бандитов, на улицу не выйдешь. – Женщина сняла с себя шаль, набросила на её плечи.

Тёплая машина, отделение, протокол.

Парней описать Лиза не смогла, не видела их, но далеко убежать они явно не могли, тем более заметные с женским тяжёлым пальто в руках – не успели же за полчаса продать!

Воров поймали. Протокол она подписала и была доставлена на машине домой с шубой и мобильником. Вроде всё в порядке. А что-то с ней случилось. Не боль в голове и спине…

Горячая ванна, чай, музыка, Гриф, лижущий руки и чуть скулящий… ничто не может вывести из странного состояния прострации. Это она, её тело, голова… а осознать себя не получается.

Единственное чувство – унижение. Не то, что бандиты избили её и отняли одежду, а то, что с уходом Алеся она оказалась бесхозной и беспомощной. «Не состоялась как актриса» – много шире фраза, чем услышалась в час ухода Алеся. Не состоялась как человек тоже: не смогла защитить сына. И жизнь у неё не состоялась.

Звонит телефон, она не берёт трубку.

Родители, Гоги, Пётр, Регина… волнуются. А её больше нет. Вместо неё – «не состоялась». Вместо неё – пустота. Она – живот, из которого вырвали сына и вместе с ним всю жизнь.

На звонок в дверь пошла – еле перебирала ногами.

– Что случилось? Кто избил тебя?

Гоги подхватил её на руки, как Алесь, и понёс в спальню. Уложил на место Мальчика, укрыл своим пальто, сел рядом. Вопросов больше не задавал, обе руки положил на её лицо и так держал.

– Попробуй уснуть, – попросил и стал гладить поперёк лба, сверху вниз, к носу. – Когда я болел, мама так гладила. Сейчас уснёшь. И всё пройдёт.

И она задремала.

Зазвонил телефон. Гоги пошёл в коридор, поднял трубку, тихо сказал:

– Она спит, всё в порядке.

Не успел отключиться, снова телефон зазвонил.

– Петь, её избили, она должна спать. Останусь с ней. Всё завтра.

Сквозь плеск в ушах слышала голос Гоги и плыла с Алесем в солнечной воде Коктебеля. Вот сейчас снова зазвучат стихи Волошина, вспыхнут краски его акварелей. Она плывёт на боку к горизонту, чувствуя за спиной Алеся, вместе с солнцем они с Алесем вплывают в голубое небо.

Глава шестая

1

Зачем открывать глаза?

Вот Лиза, чуть руку протяни: плывёт в светящейся воде. Никогда не связывает косы, только на сцене – к роли. Косы тоже плывут. Они – его чуткая связь с Лизой. Касаясь их, Алесь в ауру её вступает. Золотисто-голубая. В Коктебеле каждое утро они с Лизой рождались заново – сразу вдвоём. Море, горы, все цвета радуги, расплёснутые в воде и небе. Чуть звенящая в небе музыка:

Дремала душа, как слепая,

Так пыльные спят зеркала,

Но солнечным облаком рая

Ты в тёмное сердце вошла.

Не знал я, что в сердце так много

Созвездий слепящих таких,

Чтоб вымолить счастье у Бога

Для глаз говорящих твоих.

Не знал я, что в сердце так много

Созвучий звенящих таких,

Чтоб вымолить счастье у Бога

Для губ полудетских твоих.

И рад я, что сердце богато,

Ведь тело твоё из огня,

Душа твоя дивно крылата,

Певучая ты для меня.

Голос Гумилёва, голос Волошина, Лизин голос… Ну же, проявись запах воды и Лизина аура… зазвучи музыка Коктебельского мира и в это утро.

Лиза, плыви рядом! Не исчезай. Плыви.

Он не будет открывать глаза. Не будет вставать. И никогда не расстанется с Лизой.

Надо встать. Квартиру купила Варвара. Квартиру надо отработать. И вещи, и еду – Варвара приносит ему готовую.

Теперь день – слоёный пирог.

Полигон с горами мусора, нищими приезжими из ближнего зарубежья, сортирующими отходы, с их времянками-жилищами и любопытными бледными детьми; пункты, прессующие пластик, бумагу; грохочущие заводы, перерабатывающие их и металлы; заглядывающие ему в глаза юркие безликие мужички; Херувим-Геннадий, зам и правая рука Варвары, сидящий на бумажной пороховой бочке, лихо, как пасьянс, раз в день раскидывающий перед Алесем денежные документы…

Попав в кабинет Херувима, Алесь становится кроликом, которого сейчас заглотнёт удав.

Одетая в коричневое секретарша, по имени Вася, без возраста, с вытравленными волосами, завязанными по-старушечьи на затылке, запуганной сутулостью, смотрящая лишь в свои бумаги, напоминает жертву в пыточной камере.

Херувим приказывает: «Подать начальству вердикт под номером 5 (11, 13)», «подать отчёт о вчерашних рейсах»… И секретарша дрожащими пальцами из нужной папки мгновенно вытягивает бумагу или стремительно бегает по клавишам, чтобы допечатать отчёт.

Почему, переступив порог кабинета Херувима, залитого светом дня или электричества, возникает ассоциация с пыточной камерой? Почему секретаршу зовут Васей? Чем она так напугана? Почему не бежит отсюда, а покорно и моментально выполняет приказы Херувима?

Он и сам бежал бы прочь, если бы одной из его главных обязанностей не являлась эта: проверять приход и расход за прошлый день.

Бумаги у Херувима всегда в порядке, но вся плоть ярко освещённой комнаты словно молью протравлена: пробита прорехами лжи. Ну и что толку смотреть бумаги? Ежу ясно: не здесь – в ровных аккуратных рядах цифр – причина прорех. Куколки моли пробуждаются к жизни на полигонах и заводах – там, где бегают заискивающие безликие человечки. В них – та же суета страха, что в Васе.

И вдруг сегодня, глядя на Васю, понимает: а ведь все они подобраны и поставлены Херувимом.

Как и всегда, концы с концами во всех бумагах сведены!

Злым приказом заставляет себя Алесь выбраться из оцепенения, охватывающего его при Херувиме, и, глядя в невинные, точно нарисованные фиолетовые глаза Херувима, нарушает обет молчания:

– Это настоящее имя – Вася?

На мгновение Херувим прикрывает глаза и хмыкает. Когда снова открывает, в них столько презрения, что Алесь невольно втягивает голову в плечи – таким ничтожным ощущает себя! Но оказывается: презрение не к нему.

– Баба – не человек, баба – насекомое. А раз уж используешь её, пусть на этот период походит в мужиках.

Алесь попятился из кабинета. Херувим засмеялся. И его дребезжащий смех привёл в себя и остановил Алеся.

Стоп. Хватит. Выпрямиться, расправить плечи. Ну же…

И Алесь откинул голову и заставил себя смотреть в смеющиеся глаза Херувима.

– Что же ты пришёл работать в компанию бабы, ась?

Мгновение ещё остывал след смеха, но вот пухлые губы сомкнулись, зрачки сузились, Херувим показал Алесю на дверь: иди прочь!

Алесь попятился на негнущихся ногах. Дверь захлопнулась, а он всё стоял. Что-то сейчас произошло. Обычному анализу не поддаётся.

Херувим считает Варвару по характеру мужиком, или не по своей воле пришёл в эту компанию, а кто-то поставил его, чтобы он сыграл здесь свою роль? Какую? Зловещий холод распирает нутро: какая тайна тут? Похоже, не Варвара, Херувим – хозяин компании, только Варвара этого не знает. Чья он рука? Может, того «фраера», что помог Варваре создать компанию и кому она, похоже, доверяет? И почему так запугана секретарша Вася? Какую власть над ней имеет Херувим?

– Жду тебя пятнадцать минут!

Алесь вздрогнул. Он уже в своём кабинете. И Варвара сидит сбоку от его стола с раскрытой тетрадью.

К сегодняшнему дню он задал ей сочинение «“Тройка” в “Мёртвых душах” Гоголя». С темами у него прореха. Косноязычие дилетанта. И с методикой – тоже. Принцип работы Алесь избрал простой. Спросил у Варвары, что помнит она из программы школы. Оказалось, довольно много. Тут и «Муму» Тургенева, и рассказы Чехова, и «Евгений Онегин», и «Мёртвые души». Вот и начал с того, что она помнит. Просит ещё раз прочитать и написать сочинение.

Темы выуживает из своей памяти: какие задавали ему.

Не владычица морская, как называл он Варвару до сегодняшнего дня, школьница притулилась у его стола.

– Первый урок – литература. Пожалуйста, – говорит Варвара. – Читай стихи.

Из суженных зрачков Херувима сейчас прогремит выстрел.

– Тебя стихам научила Лиза?

Он вздрогнул. И в ту же минуту – избавлением от Херувима – голос Лизы:

Земля начинала молебен

Тому, кто блистал и царил,

Но был он мне чужд и враждебен

В дыхании этих кадил.

У ног ледяного Казбека,

Справляя людские дела,

Живая душа человека

Страдала, дышала, жила…

Он повторяет за Лизой строчки Заболоцкого, как ребёнок за матерью повторяет первые слова. И смотрит в Лизино лицо и очищается от ощущений неполноценности и лжи.

В моей руке такое чудо —

Твоя рука…

– говорит он Лизе словами Фета.

И тут же их с Лизой любимый Пастернак:

Я не держу. Иди, благотвори.

Ступай к другим. Уже написан Вертер,

А в наши дни и воздух пахнет смертью:

Открыть окно, что жилы отворить…

– Стоп! Хватит!

Алесь мотает головой, как конь, которого хлещут по морде.

– Ты о чём это? – возбуждается Варвара. – Что ты узнал? Почему «смертью», почему кровь пустили?

Варвара не школьница. Варвара понимает то, что вырвалось из него предчувствием. И он – без передышки, без воздуха повторяет за Лизой, успокаивая Варвару:

Опасны пропасти морские.

Но знает кормчий ваш седой,

Что ходят по морю святые

И носят звёзды над водой.[4]

Читай, Лиза, ещё! Не замолкай! Спаси от Херувима!

А его трясёт за плечи Варвара:

– Выйди из своего столбняка! Говори немедленно, что ты узнал, что понял, почему ты в такой панике?

Слоёный пирог – его день. Край – кромка перед пропастью. И переход с одного края на другой! Для этого нужен мост, который не рухнет под тобой.

– Кто такой твой Фраер? Я хочу познакомиться с ним.

Варвара выпускает его плечи и ошарашенно смотрит на него.

– Зачем?

На этот вопрос он ответить не может. Херувим – человек Фраера или здесь вопреки Фраеру – сокрушить Варвару? Варвара говорила: Фраер для неё создал этот бизнес. Но тогда кто поставил рядом с Варварой Херувима? Интуиция не срабатывает. Алесь хочет увидеть мифического уголовника своими глазами и понять…

– Зачем тебе Фраер? – повторяет свой вопрос Варвара и вдруг тихо говорит: – Он был первым моим… – и молчит, глядя беспомощно в окно.

Теперь Алесь во все глаза смотрит на Варвару.

– Ты… ты… ты – рентген, что ли? Хочешь сказать: или Фраер мог меня предать, или… чтобы я не доверяла… – Она покосилась в сторону бухгалтерии. – Ты хочешь…

– Я ничего не хочу! – закричал он. – Я ничего тебе не говорил, это ты играешь в рентген. Это ты лезешь в подтексты и оккультные процессы. Хватит. Читай сочинение. Будем разбираться. Не предавал тебя твой Фраер. Думаю, и для него, и для тебя первая любовь…

– Замолчи! – Варвара отступала от него медленно и, лишь когда села на своё место, опустила на колени руки, поднятые в мольбе. – ««Тройка» – единственное живое в «Мёртвых душах» – о чувствах человека, остальное – об уродах», – громко, перекрикивая их молчание, начала читать Варвара своё сочинение.

2

Когда Лиза открыла глаза, Гоги неловко сидел на стуле около кровати, а на его ногах лежал Гриф. Гоги, видно, спал, но почувствовал её взгляд и открыл глаза. И Гриф смотрит на неё. В окне – солнце.

Нарочно устроила спальню в этой комнате – чтобы встречаться с солнцем, как только оно встаёт. Сегодня оно зимнее, бледное, словно замороженное, но это – солнце!

– Выспалась? – спросил Гоги.

Попыталась приподняться, не смогла оторвать голову от подушки.

– Вы всю ночь так и сидите? – спросила растерянно. – Совсем не спали. – И вдруг сморщилась от жалости к нему и чувства вины перед ним – выпустила все шипы, а он заботится о ней. Преодолевая боль в голове, стала оправдываться: – Простите, что ушла из театра. Простите, что вкрутила вас во всё это… Я всегда вас боялась: заорёте на меня, что не так иду, не так говорю, не так смотрю…

Он прервал её:

– Я не орал. На всех орал, на тебя не орал. Тебя это не удивляло?

– Удивляло. Вчера меня избили, отняли пальто с шапкой. И, когда я лежала, замерзая, на снегу и снег засыпал меня, я вдруг услышала ваше «Пью за тебя». Зачем вы мучили меня столько лет? Вы убили мою веру в себя. Человеку надо вовремя говорить, что он чего-то стоит! – Вместо оправдания получается обвинение, и Лиза меняет тон: – Мне так хотелось прожить много разных жизней!

– Если можешь, прости меня. Я виноват перед тобой. Но, поверь, ни одной достойной тебя роли не было. А говорить просто слова и не дарить роли я не мог. Я всегда приходил на репетицию раньше, чтобы встретить тебя: когда ты войдёшь. И лишь ты входила…

– Я люблю Алеся! – прервала она Гоги.

– Нет! – ничуть не огорчился он. – Ты любила его восхищение тобой, его опьянение тобой. Да, он тебя любил, не спорю. Но ты вела его… как мать.

– Нет же! Я только помогала ему вылезти наружу из его нутра, – спорит она и с Гоги, и с родителями. – Он очень богатый… – Обрывает фразу и тихо говорит: – Что-то случилось, может, я вырезала его вместе с сыном…

Гоги молчит. Чего-то ждёт. И она добавляет:

– Странно, что я вам всё это говорю. Это не значит…

– Я знаю. Спасибо тебе. Не надо ничего объяснять. – Гоги встал и вышел из спальни.

А она, наконец, смогла сесть. Осторожно сняла с себя Гогино пальто и удивлённо осмотрела себя: как это получилось, что она спала одетая, если, придя домой, принимала ванну?

Гоги стоял у окна в гостиной.

– Вы, наверное, голодный!

– Я очень голодный, – сказал он, не поворачиваясь. – И если вы…

– У меня есть гречневая каша.

Гоги ел медленно, аккуратно, подолгу жевал, что совсем не вязалось с его привычными импульсивностью и страстностью.

Она знает его дочку. Руся приходила на все премьеры и сидела в первом ряду. Импульсивной, в отца, ей трудно усидеть целое действие на одном месте. Одиннадцати-двенадцатилетняя… под хлопки зрителей она могла и вскочить, перевернуться на одной ножке или замахать руками. В шестнадцать изо всех сил пыталась соответствовать своему особому положению – она дочь известного режиссёра, прописанного в газетах и журналах и в рубрике «Мой театр» телеканала «Культура»! На себе ощущала поклонение ему: «Русенька, сюда, пожалуйста», «Русенька, а не хотите ли пирожного?», «Вот, Русенька, программка». Но усидеть на одном месте и в шестнадцать ей было трудно. Папина энергетика крутила её во все стороны, словно и она должна вобрать в своё видение проявление каждого, реакцию каждого на вершащееся действие. После спектакля обязательно докладывала папочке, в какой сцене внимание ослабевало, а в какой, по её словам, кровь кипела.

Гоги не походит на себя. Какая энергетика, какая властность, какая страстность… склонился низко над чашкой, вертит ложкой, словно сахар размешивает, а сахара не взял. И она кидается на помощь:

– У вас замечательная дочка. Как и вы, горит… – Тут же заткнулась. Штампы – «замечательная», «горит» – сами на себе замкнулись, сами себя угрохали.

– Спасибо, – улыбнулся юродивой улыбкой, чуть повёл головой. – Петя сказал, ты развелась, а для осуществления твоих планов нужен муж. Не трону. Сама если…

Гоги предлагает ей фиктивный брак.

– Приглашаю тебя в планетарий.

– Куда?!

– Я отменил репетицию. И мне полагается отдых…

– Почему в планетарий?

– Там созвездия. Покажу тебе… Если бы не стал режиссёром, стал бы астрономом. Сегодня серенькая зима и день, звёздное небо не видно. Только в планетарии. Мы с тобой оба попали сюда с моего созвездия. Там наша родина. Туда и вернёмся.

Так было лишь однажды, когда она осталась без сына. Очнулась от наркоза, а сквозь неё, как в комнате с распахнутыми окнами, без людей и мебели, гуляет ветер.

Ей всегда казалось: кто-то сверху руководит ею. Она явилась сюда с созвездия?

– Не хочу в планетарий. Боюсь сорваться с нашего шарика, – спешит Лиза откреститься от предполагаемого рождения не на Земле. Она – папина и мамина!

А Гоги упрямится:

– Да ты вовсе не на Шарике родилась. И сейчас это лишь сон. Тебе кажется, что ты здесь. Ты бесплотна, твоя душа свободна и в пространстве! – Он помолчал. Спросил будничным голосом: – Куда хочешь поехать ты?

Почему сон? Она в своей кухне, со своим псом, в своём старом свитере. Реальность.

– На вокзал!

Теперь Гоги удивлённо смотрит на неё. И она спешит опровергнуть его:

– Вот стол. И мы сидим. И столько брошенных детей в нашей стране… только я помогу! Нужно найти ещё четырёх.

Гриф застучал хвостом по полу. «Идём гулять», – зовёт он.

Гоги кладёт руку на голову Грифа. Гриф улыбается.

«Это что же ты врёшь? – голос Гоги из давней репетиции. – Кто же так ищет убежавшего сына? Сидит твой сын готовый на вокзальной лавке и ждёт папочку, так, что ли? Нет, ты помучайся, помозгуй, побегай, поищи его. Эпизод придумал недостоверный».

Сейчас Гоги не говорит ничего. Обеими руками берёт кружку с крепким чаем, лицом прижимается к парку́ от него.

Лиза ёжится. Вот реальность: в доме прохладно. А с тем давним эпизодом Гоги прав: не сидят бродяжки-дети на вокзале и не ждут благодетелей. По рынку, может, шастают. А что на рынке схватишь? Сырую картофелину, морковину… Куда кинется голодный ребёнок?

Гоги всё прячется от неё в парке́ от чая.

Она и так знает, что он хочет сказать: «Твоё призвание – театр. Несчастные дети – ворюжки, лгуны. Крест нести – растить чужих детей». Незнакомый Гоги. Гоги пьёт чай.

– Могу погулять с Грифом. Всю жизнь хотел иметь такую псину. Кажется, у нас с ним начинается роман. – Гоги залпом допивает чай. – А ты пока оденься потеплее.

– На вокзал не поедем! – говорит она виновато.

– Куда скажешь, туда и поедем. Можно навестить Жору. Купим на всю группу яблок или мандаринов.

Хлопает дверь.

Звонит телефон. Голос ей не даётся.

– Ты плачешь, доченька? Что случилось? Мы с мамой приедем к тебе!

– Нет, папа. Гоги пошёл гулять с Грифом. Он взял день отгула. Мы с ним поедем в планетарий.

– Куда?!

Она молчит. Новое слово её задушит сейчас. Может, и впрямь она здесь – с созвездия?

– Доченька, поплачь, станет легче. Я, к сожалению, не умею. А женщинам легче. Планетарий – это очень хорошо. Вечером мы с мамой забежим.

Вернулся Гоги, а она всё сидела в коридоре возле тумбочки с телефоном.

И Гоги сел рядом на пол и взял её обе руки в свои. И Гриф сел рядом, уткнулся в её колени.

Конечно, самое главное в жизни – наконец увидеть звезду, с которой они с Гоги прилетели на Землю.

– Есть созвездие Большого Пса, – словно слышит её Гоги. – Оно ниже и левее Ориона. А самая яркая звезда в нём – Сириус.

– Так мы – с Сириуса? – повторила она красивое слово.

Гоги погладил её по голове, а потом взял в руки её косы и держал их в обеих руках, как когда-то Алесь.

– Может быть. А может быть, мы – с Млечного Пути. Во сне я иногда возвращаюсь туда. Я бесплотен и не могу сгореть. Огонь – моя питательная среда, я наполняюсь им на своей планете.

– Поэтому всё видите не так, как другие, поэтому такие спектакли…

– Скажи мне «ты»…

Она высвободила из его рук косы.

– Ну что, едем смотреть наше созвездие? – просит она.

– Тебя увидел первый раз во сне – на своей планете, и, когда ты вошла ко мне в кабинет… – Он встал. А Гриф мягкими губами взял её руку. – Нет, в планетарий не поедем… – улыбнулся Гоги. – Сегодня мы поедем к Жоре. Ты ведь хочешь увидеть его, да?

Жора сидел в углу зала и смотрел картинки в книге. Увидев её и Гоги, с места не сдвинулся, издалека смотрел – неотрывно.

– Ребята, тётя с дядей принесли вам мандарины и печенье, – говорит директор. – После обеда разделите поровну. Тётя с дядей хотят посмотреть, в какие игры вы играете. У вас сейчас должен быть концерт самодеятельности, я правильно осведомлён?

Маленькая худенькая девочка топчется в углу зала и вдруг под своё спешащее «та-та-та-та-та» оттуда начинает танцевать, медленно передвигаясь к ним. Рядом с ней оказывается мальчик, синюшный и грустный. Он явно танцевать не умеет, но жадно смотрит, как взмахивает тонкими руками девочка, как она вскидывает тонкие ноги, и пытается повторить её движения.

– Молодец, Катюша, молодец, Володя, – кричит им полная женщина в платке и подпевает Кате.

К Лизе с Гоги подбегает тощая длинная девочка, загораживая Катю с Володей, хватает Лизу за руку и резко дёргает вниз.

– А вы чьи родители?

– Мои! – В секунду Жора очутился около девочки, со всей силы отшвырнул её от Лизы. – Мои!

Девочка встала с ковра, снова подошла к Лизе.

– Тебе дочка тоже нужна, – сказала требовательно и притопнула ногой.

Первое чувство – отодвинуть девочку и снова следить за спешащими к ней в танце Катей и Володей, но Лиза не может отвести взгляда от серых бесстрашных наглых глаз, гипнотизирующих её.

– Ты меня вместе с Гогой возьми. Я умею накрывать на стол и стирать.

– Нет! – истошно кричит Жора. – Нет. Это моя мама. Только моя.

И тогда девочка начинает топать и орать, как торговка на базаре:

– Меня возьмёшь! Меня! Я так хочу! – Она топает, как солдат подкованными сапогами.

– Ты опять, Анжела, выступаешь? – Женщина в платке обнимает девочку за плечи. – Идём с тобой печенье делить!

Директор властно берёт Лизу и Гоги под руки и выводит из зала. Захлёбывающийся Жорин плач ударяется в резко захлопнувшуюся дверь.

Лиза прислоняется к двери.

– Блажь, барыня, блажь! – злобно кричит директор. – Играть изволите с детьми!

– Молчать! – осаживает его Гоги. – Не сметь оскорблять!

Он бледен, и губы его дрожат.

Лиза сползает по двери. Сидит, прижавшись к грязно-жёлтому дереву. Никуда она отсюда не пойдёт. Наглые глаза Анжелы и – фоном – бледные лица Кати и Володи, освещённые надеждой. Особенно Катино – с такими же, как у Жоры, – карими, круглыми яркими глазами: к ней, за ней пришли! И робость, не дающая даром подбежать к взрослым, – танцем отрабатывает право подойти. Интуиция мудрости.

– А ну, Катюша, перестань, моя маленькая, плакать! Вот увидишь, за тобой придут! Ты обязательно найдёшь маму! – голос воспитательницы-нянечки. – Гога, оставь Анжелу в покое! Анжела, отпусти Гогу! Вовочка, давай я тебе покажу, как танцевать. Ты уловил… ты хорошо… ну, не плачь, пожалуйста.

И тонкий, на одной ноте крик:

– Она моя мама! Моя!

И скулёж, всхлипывания…

– Психбольница! – Директора трясёт от злости. – Вы мне всех детей довели до истерики!

А ну, прекратите разыгрывать комедию. Поиграли в дочки-матери, и хватит, идите восвояси!

Гоги присаживается рядом с Лизой на корточки, гладит по голове.

– Лиза пойдём! – просит.

А она словно, как бабочка иглой, пришпилена к двери – немая. И Катю она возьмёт! И Володю. Хрупкий, синюшный, а из страха – надежда. Как он старался уловить движения Кати! И какой он тощий!

– Возьмёшь всех, кого выберешь, – чувствует её Гоги. – И Катю, и Володю. И Жору очень скоро мы возьмём домой! Но сейчас, пожалуйста, пойдём!

Гоги так не умеет говорить. И вообще это не Гоги. Голос рвётся, прыгают губы. Робкий мальчик. Чего он так испугался?

Гоги встал, подхватил её под мышки, поставил, осторожно взял за плечи, повёл мимо директора, брызжущего слюной: «вшивые интеллигенты», «сколько времени после вас придётся наводить порядок». Им в спину хлопает дверь группы, и раздаётся пронзительный крик: «А ну, немедленно прекратите истерику! Иначе всех в угол поставлю! Оставлю без компота. Печенья с мандаринами не дам!»

Дома сразу легла.

Ей не тридцать, ей – сто, она до дна выпита.

Звонит телефон. И, словно сквозь вату, голос Гоги:

– Как прошла репетиция, Регина?

И через несколько минут:

– Я погиб, Петь. Безнадёга. Не остановлю. Готовь документы. Приезжать не надо… вечером спектакль. С Лизой будут родители.

Пётр говорил: она должна пройти курсы.

Садится в кровати. Срочно курсы. Срочно документы. Срочно взять детей. Жору скорее домой.

И Володю.

Ладони горят.

Ещё Катю… Как она легко двигалась к ней навстречу!

Только не Анжелу. Анжеле помочь нельзя. Уже в свои пять лет она знает, чего хочет.

Анжела только ребёнок. Анжеле тоже нужна мать.

Лиза села. У неё, наконец, появится имя – мать! Утром она будет кормить своих детей завтраком, отводить в школу и в детский сад, и весь день будет в ней звучать её настоящее имя – мама!

– Гоги! – позвала она. – Я сейчас… душ… буду готова! Пожалуйста, отвезите меня на курсы. Пожалуйста, не обижайтесь на меня. Спасибо вам за помощь! Теперь я сама. Я выздоровела. Четверо детей уже есть. Я не хочу вас обидеть, не хочу использовать. Спасибо за роль. Но я должна… понимаете? Это оттуда… – она улыбнулась, – с Сириуса! Я должна выполнить то, ради чего попала сюда.

– Подожди, Лиза, пожалуйста! – Он поднял обе руки. – Во-первых, едет Регина с пельменями. Во-вторых, если ты выздоровела, давай поговорим. Ты слышала что-нибудь о генетике?

– Это Регина вам внушила?

– Причём тут Регина? Регина сейчас приедет. Ты видела Анжелу. Не дай бог такую в дом. Да она тебя затопает и застучит и забьёт, она – танк!

– Она – ребёнок, ей можно объяснить.

Гоги устало опустился на кровать.

– Вы ищите слова? – поспешила она помочь ему. – Почему замолчали?

– Чего их искать? Её кровь – эгоизм. Она видит лишь себя. Она из породы тех, кто берёт, интригует и уничтожает соперников, кто провоцирует ссоры и скандалы. Её организм так устроен: она просто не может увидеть или полюбить другого человека, она смотрит только внутрь себя. Это физиология, как цвет глаз. Это генетика.

«А может, просто выживаемость…» – хотела сказать Лиза.

Почему же нужна именно Анжела? Из стального в тёплый изменить её взгляд. Анжела обнимет. Анжела улыбнётся. В этом назначение. Несчастную сделать счастливой. И тогда она перестанет топать, когда что-нибудь захочет. И кричать перестанет.

– Уж не думаешь же ты, что она несчастная и только ты призвана сделать её счастливой.

Лиза вздрогнула.

Гоги сидит в пустом зрительном зале. Со сцены он такой одинокий среди пустых кресел. И голос его:

«Пожалуйста, не ври себе, что ты несчастная. Ну, бросил тебя дурак такую добрую. Он не стоит тебя. Это не он, ты цветы разводишь, это ты кормишь бездомных собак, это твои слова: “Доешь борщ, пока он тёплый”. Только реплика по тексту, а ведь именно в ней, и только в ней – любовь… в ней твоя сила. Он уходит навсегда, а ты его напоследок спешишь накормить. Всю жизнь дурак будет вспоминать эту фразу, этот борщ и жалеть, что потерял тебя. Ну же, улыбнись. Ты – богачка. У тебя цветы, у тебя кастрюля с едой для собак. Ты выйдешь следом за ним на мороз, и к тебе подбегут бездомные собаки, и будут улыбаться тебе и махать хвостами».

Для себя она решила ту сцену по-другому. Представила: Алесь уходит от неё. Какие цветы, какие бездомные собаки… Алесь уходит… только это.

Стала объяснять Гоги, как она понимает, что значит – уходит муж. Жизнь рушится. Есть только «до», «после» нет.

А Гоги встал и пошёл к ней на сцену. Он встал на место её «мужа» и сказал его слова. И смотрел на неё, не мигая. И в его лице не было того, что он уходит, а было то, что он не может уйти, что он вернулся, что он навсегда с ней. Так он смотрел. И она улыбнулась ему. «Ну вот… это то, что надо. Теперь говори: “Доешь борщ, пока он тёплый”».

Сейчас Гоги улыбается ей. Он сидит так прочно на их с Алесем тахте и смотрит на неё так, что ясно: он здесь навсегда.

А она зябнет плечами. Сквозняк гуляет сквозь неё. Алесь никогда не сидел так навсегда на их тахте. Алесь – мальчик. Алесь любил лежать на спине, раскинув руки, словно под солнцем, и смотрел на неё: как она поливает перед сном цветы, и как подбирает его вещи, развешивает их по стульям, и как ложится, и первым движением, прежде чем укрыться, берёт книгу.

Алесь улыбается и смотрит на неё.

Звенит звонок.

Глава седьмая

1

Вчера Варвара принесла на завтрак блины с яблоками.

Алесь пытался восстать против её подношений – гуляшей и рассольников, сырников и куриных котлет, но Варвара отрезала: «Ты мне муж».

«Фиктивный», – перебил он.

«Не лезу же я к тебе в постель?! И в твою хату жить не переезжаю. А уж жрать принести… уж ты подвинься… в этом моя обязанность. Ты мне, я тебе».

«И чего же я тебе?» – возразил он.

«Здрасьте, ваше величество! Ты со мной оформил отношения. Я, можно сказать, первый раз замуж пришла».

«Фиктивно», – снова прервал он её и замолчал – так зависимо и так благодарно смотрела она на него!

А заговорила грубовато:

«Чего с тебя смоется-то, коли я по-своему поблагодарю тебя? Накормлю, обстираю, уберу. Тебе не в убыток, мне – в удовольствие».

«Тебе настоящую семью надо успеть построить, детей народить».

Ничего не сказала Варвара, выскочила из квартиры, хлопнула дверью.

И он смирился. Ну, носит и носит. Ну, моет раковину с туалетом и моет. Он лишь грязное бельё спешит сам сунуть в стиральную машину – нечего ей мараться! И рубашки сам в чистку сдаёт.

Блинчики с яблоками в одну минуту исчезли. Сегодня, Варвара сказала, первая его получка.

И не наработал ещё на неё, а зарплата – вот! Всю её он вручит Варваре.

Лизе бы хоть сколько-нибудь! Но деньги не его. Пока не рассчитается с Варварой за партнёрство, Лизе помогать не сможет.

В кабинете возле телефона – голубой конверт с вензелем «В. и компания». Открыл и ахнул. Да он никогда столько не держал в руках! Тем более доллары это!

Не успел удивиться сумме, вошёл Херувим, аккуратно прикрыл за собой дверь, кошачьим шагом прокрался по ковру, сел в кресло.

– Ну, отсчитал мою долю?

Блинчики словно в камни превратились – под их тяжестью Алесь осел в кресло.

– Хочешь, вместе посчитаем для верности? Я возьму только то, что мне причитается. – И Херувим потянулся к конверту рукой.

Розовая, детская, эта рука явно никогда никакой работы не справляла. На ней – обрубленный мизинец.

– Чего уставился? Это мои университеты. Меня ведь тоже чему-то учили. – Он осклабился. – Качественно научили, урок выучил. Сделал выводы. Или меня, или я. Выбрал: я! Усёк?

Лишь вошёл Херувим, поползли по спине ледяные змеи пота, щиплют.

У Юрия Олеши когда-то прочитал: «В жизни моей, по существу говоря, было удивительное обстоятельство только то, что я жил… главное, что я каждую минуту жил».

Он жил с мига встречи с Лизой. Ни до не жил, ни сейчас не живёт. И больше «жить» не получится. Так чего же он дрожит кроликом под взглядом удава?

Не сметь дрожать! Прекратить праздновать труса!

Прежде всего – стряхнуть с себя струи постыдного пота. И он вздрогнул спиной, и свёл вместе лопатки, и выпрямился. И своей рукой прихлопнул конверт с деньгами. И сцепился с взглядом Херувима.

Тот убрал руку.

– Если над вами издевались, если вас унижали… – Алесь оборвал себя.

Хотел сказать, что у Херувима нет права издеваться, унижать других. Хотел сказать: здесь нет ни одного его доллара, все должен отдать Варваре. А если бы деньги были его?!

Зачем вообще разговаривать с Херувимом?

Херувим убьёт его? Пусть. И так не живёт. Ни Лизы, ни сына.

– Брезгуешь разговаривать, стерилизованный интеллигентик? Ошибочку совершаешь. Я люблю душевно поговорить. Даёшь или не даёшь мою долю?

Алесь услышал звон колоколов.

С Лизой и Грифом поехали гулять в лес. Тропа вела через деревню и через взгорок мимо церкви. Ступили на опушку золотистого осеннего утра. И в этот миг зазвонили колокола. Глаза Грифа. Глаза Лизы – в них пляшут отсветы бардовых, жёлтых листьев.

Причём тут Херувим?

Ещё мгновение Алесь смотрит в слепящее Лизино лицо, ладонями ощущает горячую шерсть Грифа, слышит колокольный звон. И встаёт. Крепко зажав в руке конверт, идёт мимо Херувима к двери.

– Стой! – стегнул его голос, таким тоном Херувим говорит с Васей. – Я сказал: стой!

Алесь выходит из своего кабинета. И колокольный звон, и Лизин взгляд ведут его к Варваре.

Варвара кричит в трубку:

– Я тебе заморожу, так твою мать! Даю двадцать четыре часа на решение проекта! – Увидев его, бросает трубку на рычаг. – Ну, выскочило… – И сердито: – Совсем ты меня стерилизовал.

Слово Херувима. В одну кучу их обоих!

Кладёт на Варварин стол конверт с деньгами. Недоумевая, она достаёт деньги, пересчитывает.

– Не поняла.

– За партнёрство, квартиру, тряпьё, еду. Начинаю отдавать долг.

Секунда тишины, и она орёт:

– Что за самоуправство?! Ты пахал!

Он облегчённо вздыхает: пот на спине сразу высох.

– Спасибо за блины. – Алесь дышит, как в тёплой воде, купается в крике Варвары, и снова невесом живот.

– Ты спятил?! Без бабок… ни книг, ни кино! О Лизе не сходи с ума. От твоего имени кой-чего послала. Сейчас ей везут.

Он опускается в кресло – под звон колоколов.

– Чего уставился? С ума не съехала. Уж очень она у тебя тощая! И пацан на ветру звенит. Отъесться надо. И одеться, небось… – бодро нанизывает слово на слово Варвара. – Свитер с юбкой обтёрханные. Не модница она у тебя, нет!

«Она у тебя» обожгло. Не случайно, дважды сказала.

Вошёл Аполлон.

– Ты стучаться когда-нибудь научишься? – заорала Варвара. – Какой вид мне выдаёшь, чего рожу кривишь? Я тебе где быть велела? – И тут же миролюбиво и покорно: – Чего явился, ну?

Аполлон на него не глядит, тяжёлой походкой идёт к Варваре, беспечно сидящей в кресле, подносит к её лицу кулак, чуть не такой же величины, как её лицо.

– Это видела, сука? Ещё раз не пустишь к себе, убью!

Варвара захохотала. Аполлон отшатнулся. С разинутым ртом смотрит на неё.

Так заразительно смеётся Варвара, что и Алесь невольно улыбнулся.

Но вот она проглотила смех, как подавилась. Со скрежетом отъехала от стола, встала с кресла. Мимо Аполлона прошла к окну.

– Пока отставки тебе нету. У меня месячные, ясно? Спать хотела, с тобой делать было нечего.

– А с кем есть? С ним, что ли? Его принимала? – Он кинулся к ней, ухватил за плечо.

Она, не обернувшись, скинула Аполлонову руку.

– Эх, приняла бы его с дорогой душой, только он ко мне ну никогда не придёт! Ясно? – Варвара повернулась к Аполлону, упёрла руки в боки. – Орать на меня не смей, недоумок! Отставка тебе может выйти никак не из-за него, а из-за твоей тупости. Через три дня милости прошу. Что там с ездками на завод? Почему вчера только две? Где ещё две?

– Ты что вздумала – контролировать меня? – взревел было Аполлон и тут же буркнул: – Сломался. Чинился у Тёмыча. – Не прибавив ни слова, вышел из кабинета, изо всех сил саданув дверью.

С Аполлоном сложились странные отношения. Аполлон, как и приказала Варвара, сдувает с него пылинки. Распахнув перед ним дверь мусоровоза, как старику, помогает влезть на сиденье, хотя никаких проблем с этим нет: Алесь лёгок, спортивен, и ничего не стоит ему подтянуться на руках. Усадив его, Аполлон на колени кладёт ему бутылку с водой и бутерброд. И всю дорогу развлекает: то включает радио, то травит анекдоты, то про зону рассказывает, то учит, как с бабами обращаться. «В напарниках у меня был один умелец, про физиологию болтал. Как разложить бабу, поворот найти, какие места ошешивать, какие точки давить. Начнёт баба извиваться, сознание начнёт терять от охоты до тебя. У Варьки все точки знаю. Горит она под моими пальцами. Так-то, муженёк!» «Хошь научу, как машину выбирать?» – И начинает разглагольствовать в другой раз об иномарках.

Первое время Алесь только слушал. А потом стал вопросы задавать и жадно впитывал в себя чужую судьбу: про беспризорное детство, про родителей, которые одну науку знали – пороть, про школу – как возвышался над всеми молчащим моргающим столбом – ни задачи решить, ни двух слов связать – одна стыдоба! Получался разговор. Как-то стало жалко Аполлона, сказал ему: «Не ревнуй и не злись: твоя – Варвара!» – «Ну…» – пробурчал Аполлон.

Какая муха его сегодня укусила? Без «здрасьте» и без «куда поедем?» и вошёл и вышел.

Очнулся Алесь от тишины. Варвара вроде с лица спала.

– Что с вами, Варвара Родриговна? – спросил нерешительно и почувствовал: не надо было спрашивать!

– Нет у меня месячных. Рвота у меня от него. Что-то переиначилось – словно нутро мне поменяли. Рвота тут… – ткнула себя в горло. – Чувствую: убьёт он меня!

Вот когда от страха дыхание пропало.

– Запала я на тебя…

«Нет!», «Молчи, Варвара!»

Бежать прочь.

А вместо этого на коленки перед ней бухнулся.

– Не надо, Варвара Родриговна, пожалуйста, не надо. Он же любит вас! Да я вам всю жизнь служить буду!

Побежала из кабинета она.

2

Звенит звонок. Лиза сама бежит открывать.

– Риша, я истерзала его. Скажи ему… генетика не причём… на весах – помочь, чтобы не один был.

– Ты что-нибудь понимаешь? – Гоги берёт из Регининых рук сумку с пельменями, помогает ей снять шубу, идёт в кухню.

– А что понимать? Тот, кого она возьмёт, перестанет быть один, от неё получит любовь. Лиз, дай кастрюлю и услышь: ты – большая актриса. Это тоже на чаше весов. Смотри, я чиркаю спичкой, видишь, огонь горит? Ты – на сцене. Знаешь, о чём пьеса? Режиссёры видят в главной героине лишь характерную актрису, готовы смеяться над каждой её репликой и расхватывают её на эпизоды. А один… Гоги… видит в ней актрису трагическую и даёт ей главную роль, даёт возможность полностью реализоваться. О Раневской пьеса.

Лиза садится, во все глаза смотрит на Регину.

Закипает вода. Регина солит её, вскрывает один пакет пельменей, второй.

– Ну и…? – торопит Лиза Регину.

А та молчит.

– У меня сейчас обуглится щека! – поворачивается Лиза к Гоги. – Зачем вы так смотрите на меня?

– Я мальчик перед тобой… Все эти годы… Ты не читала мне, а я знаю: в тебе – строчки всех моих поэтов. Слышу твой голос: «Быть может, прежде губ родился шёпот и в бездревесности кружилися листы…»[5], «Февраль. Достать чернил и плакать…»[6]. Во мне тоже вместо крови строчки.

– Замолчите.

– Это он специально для тебя, Лиза, написал пьесу, – голос Регины в звенящей паузе. – Это первая его пьеса. А ты не идёшь в театр. Разве это справедливо?

– Замолчи! – просит Лиза и кладёт руки на живот.

Регинино – «это», «это»…

– Не из-за меня ты осталась без ребёнка… – не говорит Гоги, а она слышит: он так думает. – Я не виноват и в том, что для тебя не было роли, я искал. И я не ушёл от тебя.

Звенит звонок.

Гоги тяжело встаёт и, как старик, идёт открывать.

Возвращается с жёлтым большим конвертом, протягивает Лизе. Машинально Лиза открывает.

Доллары?! Какая-то ошибка.

Гоги вытягивает из конверта лист бумаги. На большом листе две строчки крупным машинописным шрифтом.

– «Лиза, посылаю тебе твою долю, – читает Гоги. – много зарабатываю. Ты очень хорошая актриса. Прости меня за всё. Алесь».

Булькают пельмени в кастрюле.

– И сколько мы будем молчать? Кажется, к нам едет ревизор… – Регина выкладывает на тарелки пельмени. – Где вилки, Лиза? – И кричит: – Ты слышала, что я тебе сказала: Гоги сам для тебя написал пьесу?! Для тебя. Алеся нет, он ушёл.

– Он не ушёл, – говорит Гоги. Всё ещё стоит, как стоял, когда читал письмо. – Алесь любит Лизу. Он не может от неё уйти. И, если Лиза хочет, мы вернём его.

– Он женат на другой женщине, – вырывается у Лизы. – Она подобрала его замерзающим на скамье, как я Жору.

– Лиза, ты – на сцене! – кричит Регина, словно Лиза от неё далеко. – Горит огонь, Лиза. Ты же видишь… Одну секунду побудь сама в себе, ну же, нырни в себя. Мы с тобой, – шепчет Регина. – Ты же видишь. Есть роль – для тебя. Есть Гоги – для тебя. И я. Есть сотни, тысячи людей, которых ты подожжёшь, Лиза! – Регинин шёпот бьёт по барабанным перепонкам.

И тишина.

Регина уже сидит за столом и ест пельмени.

– Ребята, ешьте, пока горячие.

– Предлагаю компромисс, Лиза. – Гоги, наконец, садится, аккуратно засовывает листок бумаги обратно в конверт. – Рина права, давай сначала поедим. – Он медленно жуёт, словно совсем не хочет есть, а он очень хочет есть.

– Мы забыли поставить чай, а я хочу чаю, – говорит Регина с полным ртом.

Лиза знает, какой компромисс предлагает ей Гоги. Пока готовятся документы, пока она занимается на курсах, она успеет сыграть свою главную роль в Гогином театре.

– Да, я согласна.

Ещё не погас последний звук, а Гоги уже вскочил.

Он стоит над ней. И его слова тают в парке бурлящего чайника:

– Мы с тобой вместе их вырастим. Они будут наши общие дети. Петя сейчас выбивает брошенный дом в близком Подмосковье, всего полчаса на автобусе. Бесплатный. Недалеко от него мусорный полигон и запах… Но запах… лишь когда ветер в ту сторону. Дом – большой, ухоженный. И сад. И огород весной засадим. Недалеко лес. Регина обещает ночевать с детьми.

Вот дом. И сад. И большой стол. И Жора уплетает котлету, а Катя…

– Ешьте же, наконец, пельмени! Они вредные, когда холодные. Ну же!

Регина разливает чай и уютно расползается по стулу и светит всеми невообразимыми расцветками одежды и лица. Тут и салатная блузка, и жёлтая жилетка, и яркие круги на щеках, и малиновые губы, и синим обведённые глаза.

– Ты самая красивая, Регина! – Безуспешно Лиза пытается сдержать слёзы, а они солят чай и пересаливают пельмени, а они смешивают боевые Регинины расцветки в радугу, что слепила глаза, когда из-под ёлки, спрятавшей их от грозы, выбрались с Алесем на опушку.

– Не волнуйся, Лиз, я изменюсь, я понимаю: одеваться надо по-другому, и краситься… Только я всегда хотела, чтобы на меня все смотрели. Я некрасивая, и вся юность…

– Ты – красивая! – кричит Лиза, чуть не в один голос с Гоги. – Ты у нас очень красивая. И все смотрят на тебя. И ты всем нужная.

Звенит звонок.

Гоги снова спешит открыть.

– Где мой сын?

Наверное, папашка оттолкнул Гоги, потому что ворвался в кухню, пыхтя от действия.

– Выгнала?! Я так и знал: проститутка! Куда дела моего Лёсика? На работе говорят: уволился. К телефону подходит мужик, говорит: «Не живёт тут». Любовника завела?!

Гоги сжал плечо папашки.

– Значит так, вы сию же секунду заткнётесь!

Слово не Гогино, но дело не в слове – таким бешеным Лиза не видела Гоги никогда.

И так же ошеломлённо смотрит на Гоги папашка.

Вот когда она увидела истинного Алесиного папашку.

Да он хам только со слабыми, с сильными – трус! Даже присел от страха под Гогиной рукой.

– Слушай, что скажу. Ты сейчас же извинишься перед Лизой за «проститутку» и «любовника», за свой гнусный тон и своё хамство. Думаю, не раз ты оскорблял Лизу. Твой Лёсик сам ушёл из дома. Он фиктивно женился, но любил и любит только Лизу. Сейчас он в порядке, жив, сыт и доволен, получает хорошие деньги. То, что не звонит тебе, это его отношение к тебе. Сюда приходить не смей, звонить не смей.

Гоги стоял в дверях кухни, загораживая выход, и сжирал взглядом съёжившегося и дрожащего папашку.

– Кто вы Лизе? – буркнул папашка.

– Я – главный режиссёр Лизиного театра. А теперь жду твоих извинений. И ещё неизвестно, простит ли тебя Лиза. Ну?!

И папашка, который столько лет презирал и третировал её, и унижал, вдруг завилял хвостом и жалко запел: «прости», «я не хотел», «я всегда тебя, как дочь»…

На этих словах Гоги перехватил папашку за хрустящий воротник рубахи и буквально поволок к выходу.

– Прочь отсюда!

А Гриф, наконец, получил свои – остывшие пельмени и громко зачавкал.

Сначала защекотал едва-едва – на грани живота и груди, и вырвался, и задребезжал, и неудержимо затряс её смех. Освобождением – праздником. И следом засмеялась Регина. Когда Гоги вошёл в кухню, они обе уже хохотали. Какое-то мгновение он смотрел на них недоумённо и тоже захохотал. И был он совсем мальчишкой.

А когда выпили свой чай, попросил:

– Регина, обзвони, пожалуйста, людей. Назначаю читку на десять тридцать утра. Сейчас я бы хотел уехать. Мне нужно поспать хотя бы час перед спектаклем, принять душ.

На Лизу он не смотрел, обе руки погрузил в шерсть Грифа.

– Спасибо, Лиза. Я, кажется, снова жив.

Глава восьмая

1

Алесь в кабинете Варвары.

Наверное, в жизни каждого бывает момент, когда не видишь выхода из тупика.

Только зло людям приносит. Лизу сына лишил и предал. Аполлону разрушил любовь.

И Варвару взорвал. Жила Варвара, удовольствие от жизни получала, а теперь вишь – «нутро ей поменяли».

И задачку, что задала ему Варвара, не может решить.

Кто ворует: Херувим, водители, директора заводов, полигонов, сортировочных баз? За руку не схватишь. В «друзья», чтобы раскололись перед ним, не заманишь! Вроде все улыбаются ему, в глаза заглядывают. Но разве кто из этих улыбчивых поверит в добрые намерения Варвариного компаньона?! И ясно – никто не поднесёт ему на блюдечке свои умные хитрости!

Ещё один вопрос – может, и позаковыристее первого. Допустим, раскроешь ворюг… а что с ними делать? Уволить? Убьют ведь они Варвару – сейчас нравы простые! И его следом. За Варварой хоть мифический «фраер» стоит, а за ним – никого! Не уволишь, но не дашь воровать, тоже пришьют обоих! На черта без выгоды горбатиться на кого-то?! Не советские времена, когда на голом энтузиазме возносились дворцы, на гора шахты угля выдавали, а колхозники за так отдавали хлеб и всё остальное!

Как ни шевельнись, конец один.

Только бы без мучений прибили!

Ничто не держит в этой жизни. Лизу не вернуть. Сына нет. Друзей не завёл. Варвару, как бы ни старался, полюбить не сможет! Со всех сторон тянет холодом, сжимает в ржавую гармошку.

Тупик в его жизни.

Ну и чего суетиться? Хватит небо коптить.

Для этого нужен Херувим. Пусть разом порешит его.

Тихо во Дворце.

С первого дня удивляет Алеся эта тишина. Людей в здании много. Да словно мыши – снуют мимо без шороха, без звука.

Только ранним утром услышишь, как часто раздвигаются и сдвигаются двери лифта. Без криков и шарканий, культурненько вымуштрованные водители устремляются в боковой отсек на их с Варварой этаже, к холлу перед диспетчерской, чтобы получить талоны и распределение: кто куда сегодня отправится. Да в обеденный перерыв, если прислушаться, елозит лифт вверх, вниз – едут работнички в кафе. А так сидят все по своим кабинетам. Курить в кабинетах разрешено, для этого специальная вытяжка придумана. Вообще-то женщин во Дворце больше, и они не курят. Варвара объяснила: набирала немолодых, они сговорчивые – Перестройкой не испорчены, привыкли довольствоваться малым.

Тишина давит на уши.

Его утро начиналось с Лизы. Сидят друг против друга за завтраком, и Лизины взгляд и улыбка заряжают его на целый день ожиданием чуда.

В новой своей жизни видит каждую трещину тротуара, каждую песчинку, прикрывшую лёд, нос забит запахом пота работничков… – реальностью кричит день: вот как я рыгаю, как пукаю и харкаю, вру и лукавлю. Материален мир. Быт и тараканы, а не ощущение всемогущества и многоцветия… не слышит он больше голосов, поднимающих ввысь, не бьёт больше в глаза свет. Вот оно – электричество, и ты знаешь, как рождается ток и как по проводам подбегает к лампочкам.

Ну, и зачем ему эта мёртвая реальность, в которой возвышаются с шестиэтажный дом горы мусора? Вся сегодняшняя для него жизнь – мусор, как и жизнь большинства в его несчастной сейчас стране. Дворцы, иномарки, ради которых избранные и убить готовы, – не одухотворённые, их потрогать можно. Разве заменят они – «Свеча горела на столе…»[7] или голубой звон воздуха в Коктебеле? Лизу не вернуть. Не начать жить снова.

Если Херувим не идёт, он сам пойдёт к Херувиму: пусть убьёт его!

А ноги еле семенят – старческой походкой, какой от Лизы уходил, тащат его к последней минуте. Сейчас скажет Херувиму то, что понял.

Не постучав, рванул на себя дверь – сразу разозлить Херувима! И отшатнулся.

Вася стоит на своём столе, верёвку вокруг шеи затягивает, другой конец к люстре привязан. И стул под яркой люстрой стоит.

Вот когда увидел – маленькая девочка она! И ужас в её глазах.

– Нет! – крикнул без голоса, подскочил к Васе, осторожными руками снял верёвку с шеи, обхватил её, дрожащую.

В один день решили они с Васей уйти из жизни.

Снял её со стола, поставил на пол. Спросил робко:

– Как тебя зовут?

Она дрожит, губы прыгают, в имя звуки никак не соберутся. Золотистая крошка в радужках, под глазами – чернота, и скулы, как у дистрофика.

– Ты есть хочешь, – попытался он остановить то, что с ней происходит. – Скажи телефон твоих родителей.

– Их нет, – еле слышно.

– Как нет?

– Из детдома я.

– Сколько тебе лет?

– Шестнадцать.

– А сколько лет у Херувима работаешь?

Она удивлённо смотрит. Наконец понимает, о ком он.

– Он удочерил меня, когда мне было тринадцать.

– Удочерил?!

Она приподнимает свитер – вся грудь в синяках и подтёках, соски воспалены.

– Он живёт с тобой?

Она кивнула.

– Как зовут тебя?

– Аня.

Едва касаясь, взял её за руку.

– Идём!

Варвары в кабинете нет. Вынул из конверта с его именем сто долларов и повёл Аню из здания.

Взял машину, в обменном пункте обменял доллары на рубли, в канцтоварах купил бумагу и ручки. Перед Лизиным подъездом остановил шофёра, сунул ему деньги.

«Лиза, прости меня за всё. Прошу: спаси Аню. Она – детдомовская, попала в руки бандита в тринадцать лет. Я вынул её из петли».

И вдруг услышал голос Херувима: «болевые точки какие»…

Убьёт Херувим Лизу вместе с Аней. И его. Сразу поймёт, чьих это рук дело.

Стал быстро писать:

«Дома Аню не держи ни секунды, могут убить вас обеих, спрячь у знакомых. Будь осторожна. Прости за то, что подвожу тебя к опасности, но, кроме тебя, никого на свете у меня нет. Ты – большая актриса. Я разрушил тебе жизнь. И до конца мне искупать вину перед тобой. Прости, Лиза. И спасибо за всё. Я жил, пока был рядом с тобой. Алесь».

Он смотрел, как Аня тянет на себя дверь.

Вот дверь захлопнулась.

Сейчас Аня пешком поднимается на седьмой этаж. Нет, она едет в лифте. Это он любил нести Лизу на руках – ещё ступенька, ещё, выше, выше.

– Поедем, что ли? Волка ноги кормят!

Алесь вздрогнул.

– Подвези до метро, если можно, – попросил.

– Все отдал, что ли? Чего уж. Тебе обратно, что ли? Не люди мы, что ли?

– К самому зданию не нужно… – благодарно тронул он парня за плечо.

Так и ехал на заднем сиденье, продолжал смотреть, как Аня тянет на себя дверь их с Лизой дома.

Теперь он хотел жить. Лиза больше не одна: у неё есть дочь Аня.

Что с ним случилось сегодня? Он объявил бой Херувиму. Постарается вывести Херувима на чистую воду и спасти от него Варвару. Не умеет убивать, научится. Им двоим не жить!

Как это у него никого на свете нет?

Есть Варвара, поверившая в то, что он защитит её.

Есть Лиза. Ну и пусть, что они не вместе. Теперь Аня, его посланница, будет за него любить Лизу.

А чтобы жили Варвара, Лиза и Аня, Херувим должен из жизни исчезнуть. Теперь не Варвара поставила перед ним эту задачу, он сам поставил её перед собой.

Херувим не должен понять, что исчезновение Ани как-то связано с ним. Их никто не видел. И машину никто не видел.

Прежде всего он убедит Херувима в том, что его жена – Варвара, и других уязвимых точек у него не было и нет.

Сонная одурь исчезла. Варвара вкрутила его в преступный бизнес, и он встаёт на сторону жертв этого бизнеса.

Много вопросов сразу.

Что знает и чего не знает Варвара? Как можно понять это, не спрашивая её ни о чём? Кто из людей Варваре предан? Есть ли тут вообще люди или все – воры?

Скорее в свой кабинет! Он никуда не выходил. Он тут крутился. И телефон раскалён от переговоров.

Вернулся или не вернулся Херувим?

У него в кабинете – Варвара. Сидит за его столом, просматривает бумаги, отчёты Херувима.

– Как хорошо, что ты вернулся. Куда ходил?

– Да вот бумагу и гелиевые ручки покупал.

– Что, у тебя бумаги нету?

Он засмеялся.

– Я гелиевые ручки люблю, а твои – тугие.

– А бумагу зачем купил? – Но ждать ответа не стала. – Ты хотел познакомиться с фраером, то есть с моим благодетелем. Он ждёт нас в ресторане. Тоже хочет познакомиться с тобой.

2

Они все трое в коридоре. И Лиза во все глаза смотрит на улыбающегося мальчишку. Таким она Гоги не видела.

– Спасибо, Лиза. Я, кажется, снова жив.

Робко дрогнул звонок.

– Кого ещё нам Бог принёс?

Гоги открывает дверь. На пороге девочка, очень блёклая, без кровинки в лице, с мутным взглядом. Её бьёт дрожь.

Гриф тянется к ней и начинает лизать её руку.

Лиза секунду смотрит на Грифа и кидается к девочке.

– Кто прислал вас ко мне? Что с вами? Вас избили? Вас обидели? – За плечи вводит в дом.

Регина накидывает на девочку свою шубу.

Лиза видит лишь подпись Алеся. Буквы сливаются с лицом девочки, которая, замерев, смотрит на Лизу и не отнимает рук у Грифа – тот продолжает их лизать. Но вот лицо девочки проявляется чётче, и чем дольше они с Лизой смотрят друг на друга, тем светлее становится оно – тает блёклость, золотая крошка начинает плясать по радужке.

Девочку прислал Алесь. Гриф сразу понял это.

Гоги забирает у Лизы лист, читает, и по его лицу расползается страх. Передаёт лист Лизе. Она читает.

– Что же ты никак не согреешься? – причитает Регина. – Пойдём, я тебя чаем напою! – И ведёт девочку в кухню.

– Риша, я напою! – Лиза суёт письмо в карман, обегает Грифа и девочку, ломая спички, зажигает газ. – Сейчас, Аня. Ничего больше не бойся! Гоги, идите скорее домой! – кричит она, пытаясь обуздать энергию, хлынувшую в неё. – Гоги, мы справимся, а вам надо срочно поспать. Аня, садись сюда, Алесино любимое место. Риша, вот тебе доллары, пожалуйста, скорее беги разменяй, купи, пожалуйста, много еды, Аню нужно срочно кормить! Гоги, пожалуйста, вам срочно надо поспать! Аня, почему ты села на краешек дивана, садись поглубже!

– Лиза, успокойся! Ты так возбудилась! Вас обеих могут убить. Это не игра. И это не индюк директор детдома. Это преступник.

Аня поднимает лицо от Грифа, в которого уткнулась.

– Он сюда не придёт. Он не знает, что это Алесь Леонидович, он не свяжет одно с другим. Я поем и уйду.

– Ты никуда не уйдёшь! – Лиза передаёт письмо Регине. – По крайней мере сегодня останешься здесь. Гоги, пожалуйста, идите скорее спать. Обещаю, позвоню сразу, если что.

– Я тоже думаю, за ночь он не успеет. А завтра, может быть, решится вопрос с домом.

– Стойте! – Регина всё ещё держит письмо у близоруких глаз. – Вы не очень понимаете, что означает слово «бандит». Это гангстер, тот, кто ни перед чем не остановится. Тот, кто не способен ни любить, ни жалеть. Посмотрите на Аню. Я вам всё про неё расскажу: он её плохо кормил, истязал и довёл до Освенцима. Так, Аня?

Аня испуганно переводит взгляд с одного на другого.

– Будешь много спать, много есть. – Лиза гладит её по мёртвым волосам и цыплячьей шее. – Ты слышала, Риша, он не свяжет Алеся с исчезновением Ани. Пока свяжет, пройдёт какое-то время. За это время…

– Мы переделаем её внешность! – Регина, наконец, кладёт лист на стол и поджигает все конфорки. Потом осторожно снимает с плеч Ани свою шубу. – Сейчас здесь будет тепло. Идём, Гоги, я провожу тебя до машины, куплю еды и поеду в театр. У меня, Лиза, Ане будет надёжнее. Никто никогда не найдёт её у меня. После антракта приеду за Аней.

– Я останусь здесь, в доме Алеся Леонидовича. Не из-за меня… вообще ему грозит…

– Что? – одними губами спрашивает Лиза.

– Я всё скажу… – лепечет Аня. – Ему нужно бежать оттуда. – Она жадно ест последний кусок хлеба.

– Я сейчас, Аня… Принесу еды… я сейчас… Гоги, идёмте!

Аня ест хлеб, пьёт чай. Лиза смотрит на Аню. Эта девочка всё знает об Алесе: где он, кем работает. Вперёд себя Алесь прислал девочку. И сейчас он войдёт. И больше никогда не бросит её.

Аня пьёт чай. И вдруг говорит: «Мама!»

Не вздрогнула, не вскочила, как сидела – так и сидит, как смотрела – так и смотрит.

Радуга – в полнеба. Они тогда только поженились и любили ходить в лес. Гроза загнала их под ёлку. Они прижались друг к другу. Это ощущение проникновения друг в друга. Не физиологическое, электрическое – вспышками молний, сквозящими даже сквозь густые ветви, энергетическими струями, избивающими землю и ветви. А у них с Алесем – одно сердце и одно дыхание.

И сейчас у неё с Аней один пульс.

Не послышалось, Аня сказала: – «Мама!»

Ждала сына, пришла дочь. Начало жизни. Накормить, смазать ссадины, сторожить сон.

Гриф сразу понял – дочка. Замер мордой на её коленях.

Дочка. Вон как доверчиво погрузила свои руки в шерсть Грифа.

Звонит телефон.

Надо подойти. Может, Петя?! Может, родители. Лиза встаёт. Но вместо того, чтобы идти к телефону, руки погружает в Анины волосы и так стоит.

Звонит телефон. Надо ответить.

Звонят в дверь. Надо открыть.

– Я открою, – говорит Аня и продолжает сидеть. Открывает Лиза.

А потом Аня снова ест. Творог и сыр.

Регина говорит не переставая:

– Прежде всего поменяем фамилию. Потом облик. Наверняка он наматывал косы на руки и тянул и таскал её за них.

Аня вздрагивает.

– Нужна модная стрижка, никто Аню не узнает. Пойдёт учиться. Она будет наша общая дочь. Мы её замуж выдадим.

Аня вздрагивает.

– Нет!

– Нет, нет! – вторит ей Лиза. – Сама решит, выходить или не выходить, всё сама…

– Я должна срочно бежать, девочки!

Лиза смотрит, как Аня ест.

…Так началось её материнство.

Первое действие после еды – поменять Анин облик. В парикмахерской выбрала самую молоденькую и улыбающуюся девушку, дождалась, когда та освободится.

– Пожалуйста, – всю свою радость и надежду вложила в это слово, – накормите, вылечите волосы моей дочки и сделайте самую модную стрижку.

– Хной, хотите, будем лечить? Натуральное лекарство.

– Хочу!

Лиза смотрит, как мёртвые волосы падают на пол, – никто никогда больше не будет тащить за них!

– Ну, теперь начнём лечиться, хну завариваем кипятком, – распевает весело девушка и рассказывает, как действует хна на корни волос. – Втираем как можно глубже. Теперь хорошо укутаем голову и держим в тепле пять-семь минут. Больше не надо, вы же не красить хотите, так?

– Точно понимаете!

Аня словно всю жизнь сидит в парикмахерской. С любопытством следит за каждым движением доброй девушки. И, набравшись смелости, спрашивает:

– Долго вы этому учились?

– Уж не хочешь ли ты делать причёски? Если решишь, иди ко мне в ученицы!

– Мама, я хочу!

Лиза смеётся.

– Почему бы и нет?! Но давай сначала посмотрим и другие профессии, может, ещё что-нибудь захочешь делать?!

– Давай! – серьёзно соглашается Аня. – Но ты запомнишь, что я хочу быть её ученицей?

– Обязательно запомню! Если можно, напишите нам, пожалуйста, ваше имя и телефон.

Когда девушка феном высушила волосы, обе ахнули. Аню не узнать – чёлка и пышная, чуть рыжеватая шапка из волос превратили Аню в красавицу. Регина права: прежде всего нужно было поменять облик.

– А как же я надену шапку? – робко спросила Аня.

– Ничего не случится, не бойся, это ж твои собственные волосы, я их не начёсывала, смело надевай, а снимешь, рукой распушишь, вот и всё. Хну надо втирать раз в неделю, не меньше, пока волосы полностью не обновятся!

Они вышли на улицу.

– Приглашаю тебя в кафе-мороженое, надо же отметить твоё превращение! – И тревожно спросила: – Почему ты ходишь, сильно раздвигая ноги. У тебя что-нибудь болит?

Аня кивнула.

В «Шоколаднице» крутила головой, разглядывала столики и людей. А когда принесли фирменные блинчики, пирожное и клубнику с мороженым, уставилась на них неподвижным взглядом. И только крошки чёртиками скакали в её глазах.

– Это всё мне одной? – спросила робко.

Лиза не ответила и не кивнула. Застыв, смотрела на девочку, пробующую на язык и сопровождающую любопытством и восторгом каждый кусок и каждую ложку мороженого.

Только сидит Аня снова на краешке стула.

– А теперь скорее к гинекологу!

Такси. Поликлиника.

Лиза даёт сто долларов регистраторше.

– Паспорта у дочки пока нет, все документы в милиции. У дочки моя фамилия. Срочно нужен гинеколог. И чтобы не ждать!

– Пойдёте к платному?

– Конечно!

– Вы слишком много даёте, у меня нет сдачи. Подождите, сбегаю разменяю.

Гинеколог – тощая выцветшая пожилая женщина – долго прилаживает зеркало, долго смотрит.

– Это… это… – Лиза про себя договаривает – «ужас!». – Это кто же это так с вашей дочерью, мамаша? Как же… она сидит и ходит? Что же вы… Это кто же…

– Вы можете начать лечить? – осаживает Лиза зациклившуюся на одних и тех же словах врачиху.

– Но у нас нет препаратов. Вот вам рецепты, – женщина порывисто пишет, – сами достанете! Как же это… Вы сами не справитесь, нужен врач.

Лиза за руку выводит Аню из кабинета.

Ванная. Сама, едва касаясь ссадин, моет Аню, льёт на раны перекись, смазывает их «спасателем», укладывает девочку в свою постель, гладит по пышным рыжеватым волосам.

– Спи, пожалуйста, скорее, ты так устала сегодня…

И, наконец, садится к телефону. Подробно рассказывает родителям свой день, передаёт эмоции врача, просит мать срочно достать лекарства, читает им Алесино письмо и снова повторяет испуганное бормотание врача.

– Завтра же, доченька, приезжай ко мне в поликлинику, отведу к самому лучшему гинекологу, сама посмотрю. – Но тут же дрожащим голосом просит: – Отдай девочку Регине! И тебя, и нас бандит вычислит, в этом нет ничего трудного. Узнать, где раньше жил Алесь, просто. – В два голоса родители уговаривают её, чуть не плачут.

И, как ни пытается она доказать им – бандит не знает, что Алесь причастен к этому, стоят на своём:

– Ты в своём театре жила как в вакууме, ничего не видела, ничего не слышала. Человечину едят, пытают людей, убийство – норма. Бандит не человек, безжалостен, – убеждают Региниными словами. – Раз в жизни послушай родителей, возьми машину, отвези девочку Регине. Будем лечить, будем заботиться, пожалуйста! Только пусть живёт у Регины.

– Нет! – Лиза отключает трубку.

Рано утром просыпается от едва ощутимого шороха в доме. Вот полилась вода, вот едва стукнула крышка кастрюли, вот вспыхнул газ в двух конфорках. Лиза словно повторяет Анины движения: Аня мешает гречневую кашу, заваривает чай, накрывает на стол.

Господи! Да ведь скоро чтение Гогиной пьесы! Не опоздать бы!

А что делать с Аней? Оставить одну нельзя…

Звонят в дверь.

– Гоги! Как хорошо, что вы пришли!

Они вдвоём входят в кухню.

«Мама!» – гремит вчерашнее из конфорок и кастрюли, из Аниных слепящих глаз и дымящихся кружек.

И Гоги слышит это звенящее «мама!», потому что вдруг говорит:

– Спасибо, доченька! – И прикладывает обе руки к груди.

Они смотрят друг на друга.

– Тебя нельзя узнать! Ты очень красивая!

Брызжет свет в её кухне.

– Не волнуйся, – говорит Гоги Лизе, – мы её одну не оставим, она с нами в театр поедет! Давайте, девочки, скорее завтракать, у нас мало времени! Я очень люблю гречневую кашу!

Аня напряжённо смотрит на неё, и Лиза понимает: ну, как тебе моя каша, а чай я правильно заварила, а сыр с колбасой разложила красиво? И Лиза спешит успокоить её:

– Спасибо, всё очень вкусно. Всё очень красиво. А чай точно какой я люблю!

На язык рвётся слово «доченька», которое так легко выплеснулось из Гоги, и это слово уже живёт в её доме, и бьётся пульсом в кухне вместе с робким и властным – «мама!».

Глава девятая

1

– Тебе надо срочно кончить шофёрские курсы, у меня тут простаивает одна иномарка, на такси не наработаешь, что капусту на землю бросать.

– Какую ещё капусту? – машинально спрашивает Алесь, а сам снова смотрит: Аня с письмом в руке тянет на себя дверь их с Лизой подъезда. Вот она поднимается в лифте, вот нажимает на кнопку звонка, вот видит Лизу: косы на груди, глаза – Грифа.

Гриф первый почует его запах. Вынимал Аню из петли, снимал со стола, за руки уводил из кабинета Херувима, до машины вёл за руку, а в машине держал за плечи, словно Аня вот-вот кинется убегать. Давай, девочка, сразу протяни к Грифу руки, Гриф начнёт лизать их. И Лиза сразу поймёт, до письма, от кого Аня. Аня – его послание Лизе. И Лиза спасёт Аню. И, когда ужас с Херувимом и мусором кончится, они станут жить втроём: он, Лиза и их девочка Аня.

– Капуста – это деньги! – внезапный голос.

Что связано с ним?

Голос – мост между его двумя жизнями.

Сказать Варваре, что он хочет к Лизе.

Чем ты будешь кормить Лизу и Аню, если уйдёшь из фирмы? – слышит он или думает.

– Ну чего мы расселись? Собирайся, поехали, у нас через сорок минут встреча.

В эту секунду в кабинет ворвался Херувим.

– Где?.. А ну… где?..

На себя не похож: губы прыгают, зуб на зуб не попадает.

– Что – «где?» – удивилась Варвара. – Что с тобой, Генка, стряслось? Ишь, рожу потерял. Дело к тебе…

Если бы вчера вот так ворвался Херувим, наверняка в штаны надул бы, а сегодня Алесь встал и полуобнял Варвару: та аж замерла в его руках!

– В-вася где?

– В сортире или в кафе… – еле звучит Варвара.

– Иди… – лепечет Херувим.

– Куда? – едва доносится даже до Алеся, хотя Варвара в его руках.

– В сортир, мать твою! – в бешенстве кричит прежний Херувим. – В кафе без меня не смеет, жрать я веду.

Варвара продолжает стоять странно тихая и покорная.

– Вот! – Херувим показывает Варваре верёвку.

– Ну и что?! – не понимает Варвара.

– А то. Стул на столе и петля. Или сама испугалась, или кто-то вынул.

Варвара выскальзывает из рук Алеся. И Алесь замерзает, как в тот – первый день разлуки с Лизой: что, если доберётся Херувим до Лизы, что, если Варвара подумает – он начинает с ней другие отношения.

– Нет её в сортире! – кричит Херувим. – Был я там. И в кафе был! И во всех кабинетах нашего долбаного Дворца!

– Так зачем меня в сортир посылаешь? Куда же она могла деться?

– Ты мне и скажи! Не твоих ли рук дело?

Варвара засмеялась.

– Э-э, соратничек… похожа я на самоубийцу, ну-ка, скажи?! Да кто с тобой свяжется… Э-э, соратничек, – повторила она и неестественно громким голосом зачастила: – Мы с Алесем Леонидовичем сегодня в верхах наш «Мусор» представляли: выбивали новый полигончик, старый уже до неба. Заскочили сюда бумаги взять и намылились на следующую встречу, ой, пардон, Алесь Леонидович, собираемся. У нас сегодня день административный. Это ты по заводикам катаешься, план обеспечиваешь сегодня, а вот мы радеем о нашей с тобой общей выгоде – о расширении наших пространств…

Херувим жалко скривился.

– Куда она могла сбежать?

– Здесь болтаться с высунутым языком почему-то раздумала, – чуть не кричит Варвара, утрируя каждое слово. – А свести счёты с жизнью можно разными способами: под поезд в метро…

– У неё билетов и денег нет!

С первых звуков неестественно громкого Варвариного голоса, с её слов «Мы с Алесем Леонидовичем» ясно: поняла.

– В ледяную прорубь засунуть себя! – громко перечисляет Варвара. – А ещё под машину сигануть, под электричку. А ещё… может, дома тебя сюрприз ожидает.

– Домой не попадёт, у неё ключа нет.

Коридор, лестница, машина, узкие улицы окраины. Варвара мрачно молчит.

Словно в громадном аквариуме кувыркаются, корёжатся, изламываются дома и машины, люди и столбы, расплываются огни домов и фонарей приближающегося центра.

– Ты к Лизе её отвёз?

Они едут на обед к Варвариной «крыше». А ему впору в лечебницу к психиатру – такая ломка происходит в нём, так искажено всё вокруг, будто он потерял зрение и координацию. У него нет сил ответить Варваре, потому что буквы корёжатся, изламываются, валятся в разные стороны, никак не могут собраться в простые слова: «Спасибо, Варя».

2

Они опоздали на десять минут. Гоги опозданий не любит. И вот сам…

Он вбегает в театр как мальчишка, чуть не на одной ножке прыгает, мчится к лестнице на второй этаж, кричит:

– Аня, здесь твоя мать работает много лет, она у тебя самая талантливая актриса.

Его шаги гулко отбивают дробь по мраморному полу.

Аня спешит за ним на цыпочках, словно боится сделать полу больно. Гоги оборачивается к ней, берёт её за руку.

– Девочки, сегодня для меня самый большой день. Я ещё никому свою пьесу не читал.

Они так и вошли в репетиционный зал втроём, плечом к плечу. И как к амбразуре пулемёта припали к удивлению разом замолчавших артистов, к их мечущимся с одного на другого взглядам.

Гоги собрал их взгляды в фокус своего – улыбающегося.

Он вообще редко улыбался, и сейчас перед таращимися на него артистами топтался совсем другой – нестрашный и не защищённый человек в празднике.

– Во-первых, пожалуйста, простите за опоздание. Во-вторых, сегодня я вам первым буду читать свою пьесу. Да, к сожалению, написал её я сам. В-третьих, рассчитываю на вашу помощь, прошу по ходу чтения записывать свои соображения, предложения, идеи. Все ваши критические замечания принимаю. Хочу, чтобы получилось коллективное творение.

Гурич, высокий блондин с пышной шевелюрой и распахнутыми плечами, никогда не скупится на реплики. Он – герой-любовник и считает себя незаменимым, спешит все ситуации, темы и сцены пометить своим тавро: его высказывания повторяются артистками с придыханием. А мальчики Гурича недолюбливают, из-за него их придерживают – даже двадцатилетних играет он. Гурич царствен всегда, а сейчас он жуёт взглядом Гоги, как Гриф – резиновую куклу: что-то не так, что-то происходит сегодня, рушится что-то привычное.

С главными героинями несколько другая ситуация. Гоги их меняет. Ни одна не может похвастаться, что на особом положении.

Верочка – натуральная блондинка и очень гордится своими богатыми волосами, холит и лелеет их. А вот голубые глазки ей приходится увеличивать и подсветкой, и накладными ресницами. Верочка получает роли гоголевских и чеховских уездных барышень – пылких мещаночек.

Ларисе, высокой, статной худышке с распахнутыми серо-зелёными глазами, достаются романтические героини. Но её внешность – загадочной, внутренне богатой, не понятой окружающими натуры – обманчива. Она завистлива и склонна к пафосу: Гоги часто приходится осаживать её: «А ну-ка, попроще, попроще, пожалуйста!»

У Ларисы с Верочкой война. То, что нравится одной, вызывает неприятие у другой. И обе они открыто влюблены в Гоги. Ловят каждое его слово, готовы бежать к нему по мановению ресниц. А уж если он похвалит одну, другая готова выцарапать сопернице глаза.

Сейчас обе одинаково непонимающими и настороженными взглядами вцепились в Лизу: сожрать, похрустывая косточками.

Гоги спешит ей на выручку:

– Лиза решила уйти из театра по особым обстоятельствам. Я уговорил её сыграть напоследок одну роль – в новой пьесе и вот, наконец, привёз в театр. Прошу взять тетради и ручки. Мне очень нужна ваша помощь.

Лиза с Аней, как сквозь строй, пошли к свободным стульям.

Пока стояла рядом с Гоги, плечом ощущая его щедрое тепло, чувствовала себя под защитой. Но, оторвавшись от Гоги физически, вдруг испугалась: как же они с Аней без него? Он снова, как все её годы в театре, – над всеми, царь и Бог, а она – одна и мурашка. Ухватилась за Анину руку и крепко сжала: не одна, нет, не мурашка, нет! И Гоги не бросил их!

В комнате очень тихо. Кожей Лиза чувствует исходящее от людей недоумение: что, почему сегодня всё не так?

Гоги начал читать чуть хриплым, не своим голосом:

– Ночь. Старая актриса Алина Раевская над своим дневником в Южинском переулке. Пышные волосы, недоумённый, не видящий ничего взгляд, чуть надтреснутый голос:

«Я родилась недовыявленной и ухожу из жизни недопоказанной. Я недо… И в театре тоже. Кладбище несыгранных ролей».

«Жалуюсь я на директора театра. Он тринадцать лет не даёт мне ролей».

«…День кончился, ещё один. Напрасно прожитый день – никому не нужной моей жизни»… «бесконечные дни без репетиций, вечера без спектаклей, жизнь без воздуха. И только память уходит и не оглядывается, “как сердитая соседка”…»

«Когда мне не дают роли в театре, чувствую себя пианистом, которому отрубили руки».

«Я – выкидыш Станиславского».

«Тоска, тоска, я в отчаянии. И такое одиночество. Где, в чём искать спасение “Час тоски невыразимой: всё во мне, и я во всём”, – это сказал Тютчев, мой поэт».

О своей жизни Фаина Георгиевна говорила:

«Если бы я, уступая просьбам, стала писать о себе, это была бы жалобная книга – “Судьба – шлюха”».

«В театре меня любили талантливые, бездарные ненавидели, шавки кусали и рвали на части».

«Кто бы знал мое одиночество? Будь он проклят, этот самый талант, сделавший меня несчастной…»

Раневская здесь. Вернулась из небытия. Звучит голос её дневников. Лиза слышит Раневскую, видит глаза.

Не Раевская, героиня пьесы, это она, Лиза, вселилась в Раневскую… это её дневник.

Встаёт, прижав руки к груди.

Видит сошедшиеся на ней взгляды.

Садится.

Настырно эхом повторяются в ней горькие сетования Раневской. И одновременно разыгрываются мизансцены.

Не Гоги читает свою пьесу, пьеса идёт сама по себе.

Раевская с директором. Директор кричит на Раевскую голосом Гурича. Интонации Гурича: «Ну, нет у меня для вас ролей! Не спорю, вы талантливы, но у вас комический талант. А пьесы, что мы играем…»

Лиза выключает голос Директора.

Лишь распахнувшиеся на всё лицо глаза Раевской – непонимающие. Нетвёрдым голосом Раевская говорит:

«Я могу сыграть и Кручинину в “Без вины виноватые”».

«Вы слишком стары для Кручининой!» – морщится Директор.

«Могу сыграть роль королевы-матери в “Гамлете”!»

Директор смеётся дребезжащим смехом:

«И для неё вы слишком стары! Пожалуйста, отдыхайте. Вы заслужили отдых!».

Мизансцена с ведущей актрисой театра, ей достаются все главные роли. Не Верочка, всё-таки Лариса… томным голосом выговаривает Раевской, как надо играть ту или другую сцену. Раевская подыгрывает ей её же томным голосом – покорная, соглашается: да, да, милочка, именно так и надо играть.

Но вот входит Режиссёр. Почему-то Лиза в этой роли видит Гоги. Голос его больше не хрипит – низкий, глубокий, от которого млеют, по словам Верочки, все бабы театра. Режиссёр (Гоги) предлагает Раевской пробоваться в главной роли. «Вы отнимаете у меня мою роль? – удивляется Лариса. – Она же не сможет…»

Режиссёр гладит Ларису по голове и говорит: «Посмотрим».

Из старой, одинокой, под ветром качающейся на перепутье, Раевская превращается в молодую. Падают на плечи и спину пышные волосы, энергией и робостью наполняются глаза. Да она моложе Ларисы! И нет Ларисиной томности, взрыв и тишина одновременно, и характер из пресного превращается в многогранный.

Режиссёр (Гоги) восхищённо смотрит на Алину Раевскую. Так он смотрит на неё. Не Раевская, она – Лиза получила свою первую главную роль.

И все прослеживают Гогин взгляд и смотрят на неё.

Гоги не читает, он ставит мизансцену за мизансценой.

Раневская – Алина Раевская – Лиза ведёт диалог с Режиссёром (Гоги) робко и наступательно: на ходу сочиняет свою пьесу, ему показывает разлёт ситуаций и психологий. Она играет за Ларису её главную роль и открывает Ларисе, что творится в душе героини, чего та не заметила. То игривая и лёгкая, то страдалица, то противоречивая и непредсказуемая, Раневская – Алина Раевская – Лиза развязывает узлы, навязанные в ней автором.

По пьесе, в Раневскую, в Алину Раевскую, влюблён Режиссёр, а она влюблена в грустного комика. Лиза видит в этой роли лишь Анатолия – своего партнёра по эпизодическим ролям. А ещё Анатолий играет верных слуг и преданных друзей, перед которыми герои-любовники произносят свои монологи. Глаза у него чуть слезятся, жена давно умерла, а дочка с семьёй живёт за границей. Ей же он всегда улыбается и оказывает рыцарское внимание, словно самый удачливый, самый счастливый, каждой её «старухе» и «продавщице» приносит цветы. На сцене Анатолий тоже живёт не свою актёрскую жизнь. И звучит её тихий вопрос Гогиной героини к Режиссёру: «Почему не даёте серьёзных ролей ему, почему сделали из него лишь комика»?

И Режиссёр слышит Раневскую-Раевскую-Лизу и даёт комику в своей пьесе главную роль.

Режиссёр говорит Гогиным голосом, он дарит своей героине роль за ролью, и эхом звучащие строки из дневника получают совсем другое звучание: Раневская (Раевская) – «выявленная» актриса, «допоказанная». В Гогиной пьесе она играет главные роли.

Трагические, противоречивые характеры вырываются из мизансцен, им тесно в Гогиной пьесе.

Лиза чувствует за каждого, сидящего в этой заколдованной комнате, – сбываются желания и наполняются смыслом казалось бы порушенные жизни.

Верочка хлопает сильно крашенными глазами – она сейчас сидит на своём первом в жизни уроке и, наконец, понимает: она, столько лет игравшая главные роли, не состоялась.

И теперь Лариса стоит, прижав руки к груди: и для неё идёт сегодня первый урок: вот как надо играть эту главную роль! Без томного голоса, без жеманства. И глаза закатывать не надо. Тихий голос… и ток, подключённый к каждому из присутствующих!

Напряжение растёт.

Вот Директор опять, вопреки воле Режиссёра, возвращает героиню в эпизодическую роль.

После сыгранных ролей актриса острит так, что всем становится легко и весело.

Неожиданностью – обрыв остроты и тихий голос: «Всё. Кончено. Не хочу в небытие».

С первых реплик пьесы – ветер внутри, как в миг гибели сына. И их с Алесем радуга. Они с Алесем причастны к радуге и звенящему освобождением от туч небу. Она сейчас Раневская, в ней живёт сразу много людей, и всех она может высвободить для жизни.

Да, имя героини Гогиной пьесы не Фаина Раневская. Но кто из сидящих в этой пульсирующей комнате не понимает, о ком идёт речь. И Гогина любовь к ней, Лизе, открывается всем – через маленькие эпизоды, в которых она играет старуху и продавщицу.

К ней больше не оборачиваются, на неё не смотрят, и даже зависти – чувства в театре естественного и привычного – она не ощущает, она ощущает общий пульс слившихся воедино творческих личностей, потрясённых рождением истинного произведения искусства и исповедью Режиссёра перед всеми ними.

И, когда Гоги снова хриплым голосом произносит последнюю фразу своей пьесы: «Спасибо тебе, я очень счастливая. И прости: я никогда не смогу полюбить тебя», – тишина продолжает стучать общим пульсом. Пульс, бешеный, оглушает: если бы их Гоги был режиссёром Раневской, Раневская не ушла бы до срока!

Это её пульс стучит: «Спасибо, Гоги, я очень счастливая!»

Спасибо, Гоги.

Для неё написана эта пьеса. О ней. Гоги – не обычный режиссёр, он не захотел, чтобы она, как Раневская, осталась невостребованной.

Спасибо, Гоги.

– Я хочу сыграть в вашей пьесе комика, которого любит Алина. Можно? – Голос Анатолия перекрикивает стук пульса в тишине.

В первый раз за десятилетие Анатолий обращается к Гоги с просьбой. И Гоги спешит согласиться:

– Конечно, только вы, Анатолий, и сыграете его! Можно расценить ваши слова так, что вы приняли пьесу?

Гоги очень бледен, хотя полтора часа подряд играл за всех своих героев и должен был бы разгорячиться возбуждением, а его словно лихорадка изнурила. Глаза очищенные: только что он исповедовался – не перед священником – перед своими людьми, с которыми работает больше десяти лет, и, наконец, освободился от всех своих комплексов и тайн: вот кто самая большая актриса современности, и это вина режиссёров, они изгнали Раневскую из жизни потому, что оказались мельче её, оказались слепыми.

– Мама, я очень хочу в туалет! – зашептала ей в ухо Аня.

И Лиза вскочила, как девочка, звонко, в тишину, крикнула: «Мы сейчас» и потянула Аню к выходу.

Спасибо, Гоги, сегодня я начинаю жить!

Она не крикнула этих слов. Но, когда за ней и Аней захлопнулась дверь репетиционного зала, тишина за спиной рухнула – снова «осиянно только Слово среди земных тревог…»[8].

Глава десятая

1

Ресторан восходил из замёрзшей воды.

На фасаде – много моря и голубого неба, корабли с алыми и белыми парусами, девушки в купальниках, у входа – высокие вазоны с искусственными цветами.

Внутри цветы из южных стран – высокие пальмы и магнолии. Официантки легко одеты – в жарком лете они бегают перед клиентами.

– Разве думала я, гадала в свои шестнадцать и уж тем более на зоне, что стану завсегдатаем таких роскошных заведений? – Варвара почему-то покраснела, говоря это. – Идём скорее! Коляш наверняка ждёт уже.

– А вы часто встречаетесь? – спросил Алесь.

– Требует.

– Что значит – «требует»?

Она пожала плечами.

Вошли в зал, и сразу к ним кинулся он.

«Он» – это два метра улыбки, робости и радости. Распахнут пиджак с расслабленным галстуком. Сгорбатился перед Варварой, сграбастал её и приподнял к своему лицу.

Никаких слов не надо: этот здоровый мужик «требует» Варвару – чтобы устроить себе праздник.

Алесь неловко топчется рядом, не зная, что делать.

Интересно, Аполлон знаком с этим роскошным созданием Природы?

– Ну, баста, Коляш, мы ж не одни!

Бережно ставит «Коляш» Варвару на землю, поворачивается к Алесю.

– Спасибо за Варежку. Мозги расплавились, кому доверить могу её.

– Ну и что мы стоим в проходе? – запела полуобнажённая официантка. – Николай Николаевич, жульены готовы, и шашлык на подходе.

Теперь понятно, почему Варвара называет своего любовника – Аполлон.

Стол заставлен до сантиметра. Поросёнок, красная, белая рыба, большие миски с чёрной и красной икрой, маринованные грибы, огурцы, маслины… – чего только ни красуется тут!

Папашка любит пустить пыль в глаза, но Николай Николаевич переплюнул его на двести процентов.

– Алесь Леонидович, за вас… вечный слуга ваш.

– Коньяк не пью. И ещё работать сегодня, сейчас только середина дня.

– Не то плеснул? Прости дурака. Исправлюсь. Скажи, что пьёшь! А работа отменяется, сегодня вы свободны. Считай, наша встреча – твоя работа сегодня. Я о тебе навёл справки, Алесь Леонидович, уж простите осторожного бандита. Хрустальный ты у нас. И в школе, и в вузе ни в каких тёмных акциях не замечен. В твоём НИИ особенно тебя нахваливали: идеи сыплешь густым дождём.

Алесь легко принял путаницу из «ты» и «вы». Ему тоже хотелось сказать Николаю «ты», но он не решался.

– Если вы обо мне так хорошо осведомлены, может, о себе подарите информацию: почему называетесь «фраер», за что в места отдалённые угодили, почему не женились на Варваре Родриговне, если сознание теряете при виде неё?

Николай Николаевич захохотал.

– Ты ещё над собой планку поднял! Уж какие слова про тебя Варежка собрала в кучу, сроду от неё столько восклицательных знаков не получал, а в действительности глядишься ещё значительнее. Ни черта не боишься – раз. Ядро видишь прежде оболочки – два. А главное: достоинство своё блюдёшь – три. Давай так. Сперва мы с тобой пожрём, я сегодня без завтрака из дома выкатился, а потом всё как на духу вывалю, уж очень ты мне к душе подошёл.

– Вы мне тоже! – улыбнулся Алесь.

Вася-Аня, лезущая в петлю, Херувим, истязавший плоть своей дочери и уничтожавший её личность, Лиза, сейчас откармливающая Аню, и весь сегодняшний жёсткий, опасный, странный день исчезли. «Бандитом» назвался мужик. А на самом деле совсем свой, впервые в жизни к душе припал. Это Херувим – бандит.

– Ну, значит, взаимная любовь закрутилась между нами! – засмеялся Николай Николаевич и буквально накинулся на еду.

Он так заразительно, так жадно, так вкусно ел и поросёнка, и жульены, и шашлык, что Алесь невольно подпал под этот пир живота: тоже принялся уплетать всё подряд.

А Варвара сидела грустная, ела немного, лишь переводила взгляд с одного на другого.

Совсем непонятно, как она, напоённая любовью Николая Николаевича, могла лечь в койку с Аполлоном, грубым, безграмотным животным?

Лишь сейчас осознал смысл её сегодняшних слов – «рвёт меня от него».

Ещё бы не рвало!

Официантка суетилась перед Николаем Николаевичем, в глаза заглядывала, пододвигала ему блюда, словно все их она сама и приготовила и необходимо ей угостить от души этого доброго, радостного человека.

А когда тот отвалил от стола, она расстроилась: «Может, ещё чего, Николай Николаевич? Может, остренького?!»

– И остренькое, Ирочка, и солёненькое – всё поимел, а теперь создай нам, пожалуйста, условия для интимного разговора. Для него годится горячий кофе, а моей Варежке – её любимое пирожное.

– А вам, Николай Николаевич, а вашему гостю пирожные не нужны?

– Спроси, Ирочка, гостя сама, хочет ли он кофе, пирожных и мороженых?

История, которую рассказал Николай Николаевич, не походила ни на что ординарное.

Он родился в семье профессоров, с четырёх лет читал книги, изучал языки и науки. А в пятнадцать «дёрнул», по его выражению, из семьи. Родителей своих он ненавидел.

– Ханжи они у меня, понимаешь?

Алесь понимает.

– Лгут на каждом шагу, понимаешь? Кроме себя, никого на свете не видят. И меня в упор не видели: о чём думаю, чего хочу. Бунтарь я по натуре. С тем, что не по мне, рву. И попал я в блатной мир, Алесь. Огляделся, за три месяца усвоил все детали и механизмы, как они крутятся вокруг оси! Понял: экзотика. Ось – босс Кузя, пару раз отсидевший и пропитанный законами зоны. Вброд шёл по жизни, всё нипочём. Ему лишь бы навару побольше – очень любил широко кутнуть: пожрать, отдохнуть, раскрутить девочек. И любил, чтобы беспрекословно ему подчинялись. Чуть что, пристреливал без разговору. Время, сам знаешь, какое тогда было: пропал человек, тем более урка, и пропал: никто ни искать, ни плакать не станет. Пачками тогда пропадали. И вот вызвал босс Кузя меня для беседы с глазу на глаз. Сказал, что пригляделся ко мне и не нравится ему моя независимость, должен я быть как все. Ну тут я и выступил: «Навар будешь иметь, босс Кузя, но делаю, что хочу, поперёк слово скажешь, уйду, останешься без навара. Смерти не боюсь. Читай свою выгоду». И он спорить не стал – я в свои пятнадцать уже был в таком виде, как сейчас, а он – щуплый. Бить бы его я не стал, конечно, слабых не бью, но ушёл бы как пить дать. Тут же предложил мне за дополнительную плату койку в своей «берлоге», как называл двухкомнатную квартиру. Признал. Приклеил мне прозвище «фраер» – за то, что свобода для меня прежде всего. И стал я делать свои дела.

История Николая напоминает историю Деточкина, только он не машины угонял, а обчищал квартиры «новых русских». Расплачивался с боссом Кузей, откладывал на жратву и тряпки, остальное возил в детские дома. Всё шло таким путём, пока не появилась Варвара.

Судьба Варвары совсем другая. Отца в глаза не видела, а мать пила, водила мужиков. Один из них захотел изнасиловать её, четырнадцатилетнюю, прямо при матери, пьяной вдрызг, избил, когда начала сопротивляться. Она и схватила в руки молоток. Кинулась к дверям. Мужик было сунулся перехватить её, да она его по плечу и саданула что было силы.

– И надо же, выскочив из дома, моя Варежка угодила прямо в руки босса Кузи – тот валкой походкой шёл из бани. Баню Кузя любил страстно. И молоденьких девочек любил. Так прямо с молотком и подхватил Варежку под белы руки. «Тебя спасать надо, красавица?» – заворковал своим баритоном. Она доверчиво отправилась прямо в его квартиру. А тут я. Увидел и рассудок потерял, пьяный стал. Волосы – волнами, и личность в глазах прописана. Босс Кузя прочь меня гонит, Варежку с молотком за руку к своей тахте волочёт – его добыча, а тут я: «Не тронь!» И началась наша с ней… захлебнулись оба. И длилось это… пока Варежка не забеременела.

Николай Николаевич поперхнулся и замолчал.

Варвара положила свою руку на его, жалобно попросила:

– Ну всё, Коляш. Ну хватит.

Николай Николаевич залпом опрокинул в себя коньяк.

О том, что было дальше, рассказала Варвара. Николай Николаевич привёл её к своим родителям. Сказал – «жена».

А какая жена в шестнадцать?! И почему должны принять? Где болтался столько лет?

– Ну, ясное дело, родители вошли в штопор. «Где взял, туда и веди. Привыкли жить каждый в своей комнате. Зачем приключения на голову с детскими воплями и гулянками в “двушке”?!»

Варвара вздохнула.

– Я готова была быть доброй дочерью. Да я бы обоим ноги мыла! Так и сказала им. А они даже поесть нам не предложили. Ну, сняли мы комнату. А куда деться? Ни образования, ни угла, ни бабок. Ой, учитель, денег! Начала я вместе с Коляшем на нашу будущую жизнь зарабатывать, чтобы ребёнку условия были.

Варвара замолчала.

Алесь сам досказал за неё: попались они, посадили их, а Варвара сделала аборт.

2

В туалете Лиза с Аней встретили Регину.

Та уже довершала свою боевую раскраску. Увидев их, застыла с кистью для наложения теней и лишь переводила взгляд с одной на другую.

– Тётя Риша! – кинулась к ней Аня. – Я в театре побывала! Никогда ничего такого не слышала. Он не давал мне книжек читать, смотреть телевизор. У меня всегда от впечатлений начинается медвежья болезнь. Так нянечка в детском доме называла, когда в уборную посреди чего-нибудь бежишь! – И Аня кинулась в кабинку.

А Лиза уткнулась в сладко пахнущую утреннюю Регину. Хотела сказать: «Спасибо, что заставила слушать пьесу, что пьеса такая…» «Яркая», «гениальная» – слова ходульные. Пьеса – о жизни и смерти.

Регина положила кисточку и обеими руками крепко прижала Лизу к себе. И без слов понимала Регина: пьеса – о ней, Лизе, для Лизы, о Гогиной любви, и главный герой пьесы – любовь. Герой пьесы – Режиссёр – болью исходит от безвременного ухода Раневской, из-за равнодушия тех, от кого зависела её актёрская судьба, и спешит спасти другую Раневскую.

Вернулась Аня, вымыла руки и теперь смотрела на них. Лиза отстранилась от Регины.

– Ты можешь, прошу тебя, сказать Гоги, что я согласна играть главную роль, а сейчас должна уйти. Мне очень стыдно, Риша. Не поверила Гоги сразу, измучила его. Не могу ему в глаза смотреть.

– Не волнуйся, катитесь. Всё объясню в наилучшем виде. Ночь не спала – Гогину пьесу читала, он перевернул меня, такого уровня нигде… – Она всхлипнула. – Он так чувствует тебя! Так написал и тебя, и себя!

– Пожалуйста, Риша, не терзай ты меня. Скажи ему, мы с Аней сначала едем к маме в поликлинику, а потом в планетарий. И если он хочет…

– Хочет, – строго сказала Регина. – Он распределит роли и приедет в планетарий. Жди.

– Я не хочу, чтобы режиссёра играл Гурич, он такой…

Регина засмеялась.

– Режиссёра, Лиза, Гоги сыграет сам. А Гурич – типичный Директор.

– Но Гоги же не артист.

– Был когда-то. Считает – не состоялся, этот комплекс все эти годы живёт. Но Гоги захочет и себе, и тебе доказать… всё-таки не зря столько лет лучший режиссёр страны! И столько больших актёров открыл, увидишь: с этой ролью справится! Ну, бегите скорее.

Увидев Аню, мама порывисто обняла её и обеими руками, как недавно Регина – Лизу, крепко прижала к себе. А когда отпустила, сказала:

– Я твоя бабушка. Ты скоро будешь здорова.

…Мама с гинекологом сыпали латинскими словами, и выражение маминого лица было такое, какое застыло, когда её отцу поставили диагноз «рак».

– Мама, я надеюсь… – всполошилась Лиза.

– Не волнуйся, доченька, не самое… поправим. Процедуры нужны. И небольшая операция… зашить срочно, чтобы не было последствий. Можно амбулаторно, дадим анестезию. Не бойся, Аня, больно не будет.

– Я не боюсь, – Аня переводит взгляд с одной на другую. – Я теперь ничего не боюсь. – И столько страсти прозвучало в её голосе, что Лиза вздрогнула от страха ответственности за девочку.

Когда они подошли к планетарию, Гоги уже стоял у входа. Мальчишка с цветами – в распахнутой дублёнке.

Мороз давно отпустил город, а всё по-зимнему ветрено, а у Гоги – грудь нараспашку.

Робкими, заплетающимися шагами, виноватой школьницей подходила к нему Лиза. Ощущение глубокого неравенства: он – такой писатель, он – такой режиссёр… он – мудрец, легко решивший в своей пьесе вопрос смерти и жизни, подаривший Раневской бессмертие, а она – козявка, а она – девчонка из Щукинского, возомнившая себя большой актрисой и посмевшая выставить ему счёт за свои раздутые обиды. Сейчас она задрала голову к великану и ни жива ни мертва смотрела в его мальчишеское лицо.

– Девочки, это вам! – Он протянул розы ей, гвоздике Ане. – После планетария пойдём обедать.

– Плачу я! – кинулась Лиза в разговор – хоть как-то отблагодарить Гоги! – Вы же знаете, Алесь прислал много денег.

– Вот и держи их крепко, Лиза. Тебе детей кормить, одежду им, игрушки, учебники покупать. На пособие не рассчитывай, Петя говорит – копейки. Обедать приглашаю вас я.

– Каких «детей»?! – удивилась Аня.

Гоги не ответил, продолжал:

– Есть чудесное заведение, называется «Ёлки-палки», дёшево и вкусно и разнообразно. А после обеда поедем к Петру. Он нашёл тебе курсы и, кажется, договорился о доме.

В планетарии прохладно, как всегда под ночным небом. Мужской голос перемещает их со звезды на звезду, с созвездия на созвездие.

– Сириус – самая яркая звезда в южном полушарии, так что видна невооружённым взглядом с земли. Она удалена на 8,6 световых лет от Солнечной системы. Относится к созвездию Большого пса. В 1846 году Бессель установил, что Сириус представляет собой двойную звезду. Обе звезды Сириус находятся в непрерывном движении, вращаются вокруг друг друга, точнее движутся навстречу друг друга по лукообразной дуге…

Лиза ощутила себя бесплотной. Она лишь душа, без тела, не нуждается ни в воздухе, ни в пище, распластавшись, несётся по небу от звезды к звезде. Она в пространстве одна. Ни родителей, ни Гоги, ни Алеся. Её знобит, несмотря на то, что она бесплотна.

Не в силах справиться со страхом, вскакивает с места и несётся прочь: скорее выбраться из пустоты, из озноба!

– Что с тобой, Лиза?

Как за спасательный круг, Лиза хватается за горячую Гогину руку. Но всё равно не может справиться с рваным дыханием, выплёскивает свои ощущения:

– Не хочу жить вечно, не хочу холодного неба и отражённого света. Не хочу сюда со звезды, хочу здесь… только не одной… – Изо всех сил она сжимает Гогину руку.

– Чего же ты так испугалась? Я с тобой. Там же две звезды. Разве ты одна? Прости, Лиза, я думал…

– Что мы с Сириуса, что мы в одном созвездии… – лепечет она, – да, да… может быть… но там так пусто, так холодно. Простите за истерику, сама не понимаю, что со мной случилось. Я совсем не я. Простите меня. Вы такой большой…

– Мама, я понимаю. Одной нельзя. Мама, ты потерпи, ты сейчас согреешься. – Аня принялась растирать её спину, и руки у Ани оказались очень сильными – Лиза чувствовала их через пальто.

– Гоги, простите, я забыла на скамье цветы, – испугалась она. – Пожалуйста, я очень хочу ваши цветы, они… Простите, что не хотела идти в театр. Спасибо за пьесу. Вы мне вернули жизнь.

– Это я заметил, – буркнул растерянно Гоги.

– Я снова живу, – другими словами робко пыталась растолковать ему Лиза. – Благодаря вам начала жить. Просто это потрясение… и поэтому я стала совсем слабая… и поэтому боюсь одна.

Гоги ушёл за цветами. Она продолжала дрожать. Но вот тепло из рук девочки потекло в неё, медленно принялось наполнять клетки и сосуды, и вскоре дрожь прекратилась, а она отчаянно захотела спать. Но Аня всё не отпускала её и держала крепко, как давеча Регина, и как мама держала Аню.

Не надо вечности. Пусть будет обыкновенная жизнь, когда ощущаешь тепло, идущее от тех, кто нужен.

«Ёлки-палки» – это прежде всего горячий чай с мёдом и горячая форель, и сырный салат, и клюквенный морс, и кусок торта. «Ёлки-палки» – это Анины ошарашенные глаза, какие были у неё в театре и в «Шоколаднице», и Анина осторожная жадность: она пробовала всё понемногу, а торт доела до крошки и облизала блюдце.

– Ореховый, – сказал Гоги. – Ещё хочешь?

Аня замотала головой – «нет», «сыта», а глаза всё ещё оставались жадными. Тогда Гоги заказал ей два куска этого торта с собой. И, когда принесли коробку с ними, Аня схватила её в руки, хотя не были ещё допиты морс и чай.

Смотреть, как Аня и Гоги едят, как они взглядывают друг на друга и на неё, ощущать свою согревшуюся и насыщающуюся плоть и в себе держать, чувствовать раскалённую Гогиным голосом живую Раневскую, в Гогиной пьесе живущую полную жизнь со всеми её ролями, зверушками и афоризмами… какая же она богачка! И не нужны никакие слова, потому что и Аня, и Гоги знают, что с ней. По-собачьи заглядывать Гоги в глаза… Спасибо, Гоги, спасибо!

– Знаете, девочки, я никогда не был в «Ёлках-палках», а теперь буду только здесь обедать. В студентах ходил нищий, не до ресторанов, рано семья – каждая копейка на счету. Можно сказать, Аня, я тоже первый раз приобщаюсь.

– Расскажите о своей жизни, – робко просит Аня. – Я совсем не знаю, как нормальные люди живут. – В ней та же жадность к каждому его слову, как и к торту, и так же вспыхивают золотистые крошки в её голубых глазах. Никогда ни у кого не видела Лиза таких глаз.

– Он у нас особенный, а не нормальный, – робко вставила своё слово Лиза. Гоги вспыхнул.

– Мои родители – обыкновенные шкрабы.

– А что это такое?

– Школьные учителя.

Лизе легко. Собравшийся в ней мир – не груз: не давит, не тянет. Снова она студентка «Щуки», и хочется болтать. А девочка ловит каждое слово – о том, что «шкраб» в просторечье «школьный работник» с оттенком пренебрежения, что Лиза очень хотела стать «шкрабом» – «сеять доброе, вечное», в «Щуку» попала случайно, подружка попросила пойти с ней, и вот приняли. Но вдруг Лиза спохватилась и стала извиняться, что перебила Гоги.

А Гоги, довольный, рассмеялся.

– Ну какой ты «шкраб»? Ни к тебе, если бы ты стала учительницей, ни к моим родителям это слово никак не относится. Ученики обожали бы тебя, как обожали моих родителей. Мне пришлось поучиться у обоих. Мама преподавала математику, папа – литературу. Но никак не скажешь про маму, что она – чёрствый сухарь, знающий лишь цифры, в середине урока могла вдруг начать читать Тютчева, Блока… А папа умел любые эмоции урока организовать в строгую систему. Они словно из одной ткани сотканы.

– Я хочу с ними познакомиться! – Лиза на полуслове поперхнулась – такое стало у Гоги неприкаянное лицо. – Ой, простите, пожалуйста!

– Друг за другом в один год – от сердца. Они даже болели одной болезнью – сердечной недостаточностью: уж очень оба эмоциональные! Из-за них я такой. Дома наперегонки стихи, задачи, сцены, каждый день новое открытие… так и рос: надо уметь поставить вопрос, проблему и найти решение.

– Ну а дальше? – заторопила его Аня.

– Хотел быть актёром, играть в пьесах Чехова, Ибсена, Шекспира. Очень хотел сыграть Фирса.

– А кто это? – снова встряла Аня.

– И Лира.

Лиза стала рассказывать Ане о Фирсе и Лире, а внутри звучал Гогин голос: «преданный старик… слуга и король… осторожно, человек… нельзя, чтобы бесхозен был».

В жадные Анины глаза… детали и вишнёвое цветение, судьба Раевской в пьесе и судьба актрисы Раневской! Аню не узнавала – такая она открытая, и смелая, и освобождённая! Из-за Гоги, его пьесы случился в ней этот переворот?

Гоги так же жадно смотрит на неё и улыбается. А когда она смущённо замолкает, вздыхает:

– Актёр из меня не вышел. Актёром надо родиться, как писателем и учителем. Я же бездарен.

– Что такое бездарен? – Анин любопытный голосок.

– Дар – это то, что дарит Бог. Человек «без дара» – значит нет способностей, – говорит Гоги. И вдруг вскакивает. – Ой, девочки, меня Петруша убьёт, он велел не позже четырёх, а сейчас уже начало пятого.

К машине бежали, с места буквально рванули, и всю дорогу Гоги делал поползновения проскочить на жёлтый свет.

Пётр не упрекнул их за опоздание. Он сидел в кабинете мрачный и сосредоточенный.

– Что случилось? – спросил Гоги.

– Не знаю, как вас туда определю. Дом – в отличном состоянии, дворец! А вот бомжей вокруг много. Конечно, они пасутся на полигоне, но кто их знает, что делают после рабочего дня, не заявятся ли в гости, и вооружены ли они? Бомжи есть бомжи. Опасная зона. Ты, Жорка, у меня один друг. И Лиза там будет целый день одна с детьми. За Лизу я теперь тоже отвечаю, так ведь? А это что за барышня? – прервал себя Пётр на полуслове. – Тоже на скамейке в парке нашла? Лиза, можно мы будем на «ты»? Я очень не люблю близким людям «выкать».

– Очень хочу, – благодарно кивнула Лиза и протянула Петру письмо Алеся.

– И шах и мат, ребята. Из Москвы тебе, Лиза, надо бежать немедленно, ясно. Но бомжи и вонь… Что ты молчишь, Жор?

– А какой у нас выбор? – спросила Лиза.

С Петром ей просто. Братишка, свой, похож на Митьку из «Щуки». Парень был подружкой. Обо всём можно говорить, целоваться не лезет, почитает как мужика-друга, откровенен, как девчонка. Жаль, что уехал в свою Сибирь играть в своём Ангарском театре. Первое время письма писал, но в письмах не пошепчешься, как шептались на лекциях и в раздевалке, в письмах не подмигнёшь и не скорчишь рожу. Пётр напоминает Митьку, с ним всё просто, нос не надо пудрить.

– Выбора, похоже, у нас, Лизуш, нет, ты права. Бесплатный только сыр в мышеловке да вот этот дом. И больше ничего бесплатного не бывает. Сигнализацию мы там, конечно, проведём, телефон там имеется, и милицейское отделение не так далеко, всё-таки близкое Подмосковье, но вот как поможет та сигнализация днём, если вы все – в саду-огороде? Ты что молчишь, Жор?

– А что скажу? Если бы для защиты пару амбалов с автоматами Калашникова! Хотя не всяких допустишь, они должны и к Лизе, и к детям неравнодушно относиться, и от них должен быть прок, кроме «Калашникова». Интерес у них должен быть к этому дому. А как же их семьи…

– Вот с этого и начинай. Жёны должны помогать Лизе с детьми.

– С какими детьми? – ветром ворвалось в разговор. – Всё время поминаете о детях!

– Твоя мама организует детский дом.

– Не хочу! Она только моя мама! Не хочу! Хочу быть с вами одна. – И Аня заплакала, затряслась… так горько, что Лиза кинулась к ней, обхватила и стала гладить отчаянно вздрагивающую спину, острые позвонки и торчащие лопатки.

– Что ты?! Что ты? Не плачь, прошу тебя, ну что же ты… я же никуда от тебя не деваюсь!

– Слушай, Петруша, нам нужно срочное удочерение. Ты сказал, Лиза согласна на фиктивный брак. Я – отец, она – мать, Аня – дочь! У Ани срочно должна быть моя фамилия!

– Успокойся, Аня, прошу тебя! – Сами собой текут слёзы, а руки заняты – не вытереть. – Послушай, послушай же! – Лиза отстраняет от себя Аню, пытается поймать её взгляд. – Ты же вышла из детдомовского возраста! Слушай же, а что если мы с тобой вместе пойдём на курсы воспитателей, и ты со мной вместе будешь растить маленьких детей. Тебе ведь жалко брошенных, без родителей…

– Нет, не жалко! – Аня хватает её за руку. – Не хочу никаких детей, ты будешь с ними возиться, на меня не хватит времени! Я хочу, как сегодня в «Ёлках-палках», в планетарии, в театре. Я хочу, чтобы ты только для меня…

– В театре было очень много людей!

– Я была только с тобой. Ты была только со мной. Ты была для меня.

– Ты будешь их всех любить! Мы вместе с тобой будем их всех любить!

– Но ты не будешь любить меня одну! Не хочу. Хочу мы трое… и всё. – Она захлёбывалась, как заболевший грудной ребёнок.

– Полно, Аня! – подошёл к ней Гоги и вдруг легко поднял её на руки и стал качать как маленькую. И она обхватила его за шею и так замерла, даже всхлипывать перестала. – Обещаю тебе, каждый вечер буду тебя так укачивать.

В Петином кабинете было очень тихо.

А Лиза клялась: «Никогда, Аня, не обижу тебя невниманием. Ты – моя первая дочка, Аня, старшенькая. И первую тебя я буду баловать, как Гоги сейчас балует тебя!»

Но вот Гоги поставил Аню на пол, она ухватила и её, и Гоги за руки.

– А когда мы все переедем в новый дом?

Хриплым, чуть дрожащим голосом Пётр поспешил успокоить их:

– Задачу поставил… амбалов попробую найти… документы на брак и удочерение подготовлю, подключу загс. Договорюсь со стариками-соседями – Семёнычами. Ольга и Александр недавно вышли на пенсию, очень хозяйственные. Думаю, согласятся устроить всё в доме. А сейчас, ребята, бегу, опаздываю. Чаем вас может напоить моя Таиса.

– Девочки, хотите чаю? – бодро спросил Гоги.

– Хочу к Грифу, хочу чай дома! – так и не выпустив рук Лизы и Гоги из своих, Аня потянула их к выходу. – А мой торт не испортится в машине?

Глава одиннадцатая

1

– Я была готова быть доброй дочерью, – повторила Варвара, – готова была им ноги мыть.

– Варежка, Алесь понимает. Успокойся.

Варвара смотрит на Алеся.

– Мы сняли комнату. Но мы должны были платить за неё и что-то жрать. А засветиться, пойти в официальные места со «здрасьте» не могли: Коляша сразу бы в армию загребли. Да и авантюризм взыграл. Мне нравилось то, что Коляш наказывает богачей и помогает несчастным. Правда, теперь мы должны были собрать денег на жизнь с ребёнком. Признаться, мне понравилось обирать квартиры, – вздохнула Варвара. – Входишь в рай: паркеты, джакузи, ковры по щиколотку, дорогие картины. За наш с Коляшей счёт жиреют! Что там в холодильниках! А тряпки… Потеряли мы бдительность. Что я видела? Бутылки, селёдку с луком, материно нестираное, вонючее тряпьё дотаскивала после неё. А тут – королева. Прыг в джакузи! Тряпку какую хочу напялю. Коляш сперва торопил, сердился… потом и сам… ко мне в джакузи… со мной за стол. Не жизнь – пир.

– Как же вы не боялись, что кто-нибудь придёт?

– А чего бояться? Мы же выслеживали, прослушивали, знали: на курорте.

– Сигнализация же…

Варвара засмеялась.

– Коляш по ней спец – отрубал. Иногда и ночевать оставались. Захотели пожить, как люди живут.

– Варежка, ну хватит. Дальше всё ясно.

– Вот и не ясно. В одну из наших праздничных таких ночей я стала рассказывать ему, какой у нас с ним будет сын. Хоть и сама ещё в девчонках ходила, а уж как хотела я сынка от него! Такого же – под два метра, с его рожей лица! Чтоб все родинки и все веснушки нарисовались на личности сына, «личность»-то – слово Коляша! И принялась я уговаривать своего сына: «Хватай, сынок, папкину расцветку и папкину фактуру. Не забудь ямочку! Улыбаться будешь с утра до ночи, радость дарить девчонкам!»

– Хватит, Варя! – попросил Алесь.

Она вздрогнула.

– Значит, дальше поедем без «Родриговны»? – Она по-собачьи вцепилась в него взглядом и щекочет нутро. – Нет, не хватит, муженёк, потому что это моя главная история. Без этой истории ничего не понять.

– Варежка! – позвал Коляш, пытаясь оборотить её собачий взгляд на себя. Он втянул голову в плечи и сейчас вовсе не казался успешным и всемогущим.

– И до тебя дойдёт эта история, потерпи. Ты, небось, не знаешь, что значит в твоей утробе дитя от любимого поселилось и по клеточке растёт. Ты, небось, не понимаешь, что сделал надо мной.

– А что тогда было делать? – в отчаянии закричал Коляш. – Тебя на какой срок осудили?!

– Ну и что? И что? Да если бы ты не бухнулся на колени прямо в зале суда да не стал бы упрашивать меня прилюдно, родила бы я сынка, и вышла бы мне сейчас жизнь совсем другая – человеческая. – Варвара снова вцепилась жалким взглядом в Алеся. – Слушай, муженёк, наше с ним кино, наш сериал. Значит, гуляем мы в том разукрашенном дворце (люблю я это слово!), едим королевскую еду, распиваем изысканные вина, а он возьми и приди.

– Кто это «он»?

– Да старикашка кудрявый! А мы с Коляшей планы строим на всю будущую жизнь: себе сами такой дворец выстроим, денег уже собрали густо, запрятали в надёжном месте. А как свой рай оборудуем, вместе пойдём учиться: десятилетку экстерном, а потом вместе в бизнес. И примемся мы честно жить со своим сыном – в раю и сытости. Возбудились мы с ним, совсем бдительность потеряли. Первые порции барахла сплавили в своё потаённое место да вернулись – донежиться и догулять. А тут старикашка. И, если бы он посторонился да пропустил нас… а он одной рукой за косяк двери ухватился, а другой – мобильник открывает. Я и толкнула его, чтобы выскочить нам! А он возьми да стукнись головой об угол… – Варвара замолчала.

Её пирожное не тронуто и кофе остыл, начала она вилкой крошить пирожное. Крошит и крошит.

– Варя, Варя! – зовёт её Алесь. – Ты убила его?

– Нет, не убила. – Коляш гладит бесхозную Варварину руку. – Если бы убила, до сих пор не вышла бы. Мне много меньше, чем ей, дали, только за воровство.

– Вы ведь всё-таки убежали тогда?! – словно торопит Алесь повернуть «сериал» в другую сторону.

– Да нет. Успел старикашка нажать клавишу с милицией. У них, богатых, знаешь, как: всё схвачено, одна кнопка, и адрес в распоряжении милиции!

– Ты сам сейчас богатый… – вырвалось у Алеся. – Почему – «у них»?

– Вот я и говорю. Первое дело – запрограммировать нужные номера: милиции, дома. Не успели убежать. Квартира – на четырнадцатом этаже, внизу нас уже поджидали. На суде выяснилось: старик раз в три дня приходил цветы поливать и почту из ящика в квартиру приносить.

Теперь и Коляш замолчал.

Алесь вбирал в себя каждый звук ресторана – разноголосого говора, музыки и взглядом метался с лица на лицо, но собрать выражения лиц Варвары и Коляша не мог. Над их столом расплылось такое уныние, что он не выдержал и залпом хватанул и коньяк, и Варварин кофе, и снова налил себе коньяку. Его крутило, как в машине, когда он удирал с Варварой из Дворца от Херувима. Подкатывалась тошнота. Он уже знал: сегодняшний их разговор – окончательный разрыв с Лизой, никогда не сможет он бросить Варвару, обмякшей курицей повисшую в пространстве одиночества. Он уже сам провидел её трагическую судьбу. Осудили на долгий срок шестнадцатилетнюю девочку. И Коляш, который хорошо знал по рассказам босса Кузи и других, что такое зона, от лютого страха за Варвару перед всем судом (шанса увидеться наедине у них не было) умолял её сделать аборт. Принца видела в Коляше Варвара, всей своей бессмертной сутью, изголодавшейся за жизнь по человеческой доброте, больше себя любила его – ничего и никого, кроме него, в её жизни хорошего не было. Красивыми словами «большая любовь» не сказать ничего. Только в нём – жизнь, и в её испуганном сыне, притаившемся в её утробе, – уже больше двух месяцев было его веку!

Господи! Да что же это… У Алеся ходуном ходит всё внутри. Ещё рюмка коньяку, ещё. Своим нутром он чувствует Варвару. Девочка с ошарашенными глазами и косами, как у Лизы, – волнистые волосы Коляш заплетал ей в косы! И сейчас она такая… – крошки вместо пирожного… – её судьба.

– Ты понимаешь… – заговорил было Коляш.

Алесь поднял обе руки:

– Пожалуйста, не надо!

Ещё оставался в нём путь к отступлению – спиной попятиться от них обоих и бежать скорее прочь. Но как побежишь, если перед ним два заблудившихся в пространстве пустоты человека.

Коляш до сих пор любит ту маленькую девочку и видит до сих пор не эту пышную крашеную продавщицу, а ту – хрупкую, трепещущую, с сыном в утробе.

Остановить мгновение… до старикашки.

– Почему ты не женишься на Варе сейчас?

– Я женат.

– А зачем он мне?

Лиза вошла неслышно и села рядом с Алесем с другой стороны. Он – посередине между Варварой и Лизой. Обе они потеряли своих сыновей. Но разница в том, что Николай за Варвару испугался: как она выносит ребёнка и что будет с ней, когда сына у неё отнимут, а Лиза потеряла их сына по его вине!

Алесь вздрогнул.

Да, конечно, так и есть.

Ни слова не сказал он Лизе в тот день, когда она решилась признаться, что беременна. Его молчание для Лизы прозвучало как приказ: сделай аборт, если любишь, я не готов!

Не он ушёл от Лизы, она – когда потеряла сына. Вместе с сыном из неё выдрали и его. Подсознательно он это чувствовал. Потому и ушёл. Подумаешь, не дают зарплату. Вагоны пошёл бы разгружать. Ещё что-нибудь придумал бы.

И Варвара ушла от Коляша, когда вырезала из себя его сына. Но Коляш не был виноват, он хотел их ребёнка! И до сих пор надеется: они будут вместе. Если бы Варвара согласилась, он тут же развёлся бы.

Над столом витают ощущения каждого из них.

Что же они все наделали над своей жизнью?

– Почему ты женился на другой? – лезет в печёнки прошлого Алесь.

Выпитые рюмки крутят его, как при высокой температуре, размывают тактичность и приличия, лица вокруг, звуки. Он бесцеремонен и наступателен, ему необходимо вломиться в самую гущу чужой боли, потому что эта боль – его собственная.

Как ни странно, Коляш разрешает делать это.

– Ты мне веришь? – спрашивает тихо. – Чувствую, веришь. Для меня существовала только Варежка. Когда вышел на волю в гущу Перестройки, естественно, забрал из тайника все наши деньги. Решил так: устроюсь на какую-нибудь фирму, одновременно закончу школу и бизнес-курсы, а когда Варежка выйдет… деньги на первый вклад в дело будут! Собственно говоря, комнату помог снять босс Кузя – недалеко от него. Привёл он меня в двухкомнатную квартиру к матери с дочерью. Дочери за двадцать, честным трудом зарабатывает копейки, замуж никто не берёт. Ты помни, брат, только Варежка, я – монах, полный монах, ничего, кроме хозяйки, в ней не вижу. Однажды снится мне сон: Варежка ко мне пришла, обнимает, целует, милует, как раньше. В общем, просыпаюсь в своей постели от того, что кончаю. Но ведь я с ней был, с Варежкой! В ту ночь Варежка смотрела на меня и ласкала меня. И я такой счастливый, что снова она со мной. Оказалось, дочка по совету матери ко мне в постель прилезла. Мне же, дураку, в голову не пришло, что от баб замок нужен! А потом и повесила на шею: беременна. Не женился я, нет, пока не родила она близнецов, на меня похожих.

Варвара встала и, пошатываясь, пошла к выходу.

– Подожди! – Алесь кинулся к ней, захлебнувшийся её болью, заступил дорогу. – Ты куда?

Тугими верёвками, сродни той, которой перетянула себе глотку Вася-Аня, он связан с этой женщиной, он отвечает за неё. К замёрзшей собаке, к голодному ребёнку, к тощей старухе… такое отношение у него к этой женщине. Кажется, называется это чувство жалостью. Ребёнка накормить и погладить по голове, собаку привести в свой дом, старушку терпеливо выслушать: всю историю её жизни.

В эти минуты, в этом сотрясаемом музыкой, бесцеремонными разговорами, страстями ресторане он превращается из мальчика в мужчину. Вот когда истаивает его инфантильность, продиктовавшая ему молчание в тот час, когда Лиза решилась сказать ему об их сыне! Обеими руками он начинает гладить Варварину шапочку – живые русые волосы, лезущие снова жить!

– Прости меня, Варя, я не рассказал тебе: я вынул Аню из петли. До сих пор…

– Я хочу в уборную. – Варвара отводит его руки. – Я сейчас вернусь. Я очень хочу в уборную. А ты иди к Лизе. Я отпускаю тебя. Я сейчас поняла: нельзя тянуть одеяло на себя, если тебя не любят! Не люблю же я больше Коляша! И ничего с этим сделать нельзя! И тебя не хочу насильно. Работать работай, всё останется, как договорились, а жить иди к Лизе, развод я оформлю!

Он засмеялся. Пьяно, громко.

Что развеселило его так? Всё в его жизни трещит по швам. И Варвара хочет в уборную.

– Ты что? – удивилась Варвара.

– Как всё похоже… – пьяно лепечет он. – И Лиза, как ты – Коляша, вырезала меня вместе с сыном. Понимаешь? Ты понимаешь. Это необратимо. Вот же Коляш… и я… мы оба вырезаны. Нас нету.

Коляш стоит рядом и кладёт руку на его плечо, и плечо жжёт.

– Я, наконец, тоже понял.

Варвара кинулась в уборную.

А плечо жжёт. И Алесь не может повернуться к Коляшу, хотя больше всего ему необходимо повернуться к нему, к единственному мужику в своей жизни, которого он хочет называть своим другом, братом. У него никогда не было ни друга, ни брата. Да и родителей, как и у Коляша, тоже фактически не было. «Ханжи они, понимаешь?!»

Всё-таки он выскользнул из-под горячей руки Коляша и встретился с ним взглядом.

– Они обе нас с тобой вырезали, Коляш! – пляшет он пьяным голосом, и так жалко ему себя и Коляша, что не может справиться он с этой жалостью и лезет к Коляшу целоваться. – Ну и как теперь жить, Коляш? Ты скажи! – просит он.

Они смотрят друг на друга.

– Пойдём выпьем, Алесь!

Ирина оказалась рядом, словно сторожила. Коляш попросил:

– Пожалуйста, нам горяченького бы чего-нибудь!

– Сейчас, бегу!

Они выпили ещё коньяку, и теперь оба с жадностью ели котлеты по-киевски, словно не ели несколько суток подряд.

– А как же ты взлетел так высоко?

– Я, Алесь, танк. Я, Алесь, должен был вытянуть из зоны Варежку.

2

Если время словно обмерло, когда ушёл Алесь и забрали в детский дом Жору, то теперь оно несётся светом и звуком. Помимо воли Лиза всё время видит Сириус – с двумя звёздами, летящими друг к другу и связанными нерасторжимо вместе.

Репетиция.

Сцена с Режиссёром. По тексту героиня должна, вырвавшись из терпения, кричать, что он не видит её возможностей, что заморозил её, что он надутый самодур. А кричать не получается, она видит измученную нежность Режиссёра и как бы оправдывается за него перед ним, жалеет его. И он вычёркивает ремарку «кричит» и пишет: «жалеет». Новая трактовка сцены и характера.

Сцена с Комиком.

Анатолию Лиза благодарна за внимание, но уж никак не мужчину видит в нём – дядюшка, отец! А по пьесе она любит Комика. И, как художник, мазками, она пишет его лицо, настроение, мысли – то, что может полюбить. По роли ей нужно смотреть на него по-собачьи, а она отстраняется, как от яркого света, уговаривает его, что он вовсе не комик, что он – трагический актёр. У неё ком в глотке, и никак не может она выплеснуть ту силу, что раздвигает внутри неё пространство вдоха – для него, для этого внешне невзрачного, а на самом деле необычайно красивого человека. Они движутся навстречу друг к другу. Сколько дней она входила в свою героиню – вот тот, чьих рук, чьих слов она ждёт! И под её тихим голосом и словами Комик расправляет плечи и ослепляет её и зрителей радостью – он увидел её!

– Стоп! – суматошно, срываясь, кричит Гоги. – У вас получается взаимная любовь! А вы, Толя, не можете любить Лизу, ни в коем случае не любите. Её любит Режиссёр… её я…

– Люблю, – Анатолий закрывает глаза. – Так люблю… Вы просили помощи с пьесой. Переписывайте пьесу. Пусть Комик любит её, и она его. И пусть Режиссёр, если так ему это нужно, тоже любит. Да, так сложнее.

– А она? – теряется Гоги.

– Она любит меня.

– Тогда, если вы любите её, пусть она полюбит и меня.

Анатолий вдруг горько говорит:

– Она и так любит… жалеет. Жалеет – любит. Лиза, скажите: ведь любит Алина Режиссёра? Разве не может такая женщина полюбить сразу двух, дополняющих друг друга?

А её заклинило. Есть текст. Вот уже сколько дней она живёт на его территории, других чувств и слов допускать нельзя. Школьница она перед Гогиной пьесой, и его робостью, и смелостью, и его масштабностью. И не может справиться с тройным отторжением – сутью школьницы и сутью всемогущей актрисы, проникающей в плоть любого характера, и тем, что над ними с Гоги раскинулось звёздное небо, и у них уже есть общая дочка, и Пётр уже оформляет документы на Жору и других детей, и тем, что Гоги уже спит под одной крышей с ней – в соседней комнате, и вместе они завтракают. Так много сошлось в одном Гоги – отце её детей, уже знающем её плачущей и беспомощной, безудержной и упрямой. Сейчас в ней совершается преобразование, одновременно в ней живут несколько личностей сразу: и та, которую создал Гоги и в которую она полностью погрузилась и глазами которой видит своего любимого Комика, и та, которая идёт наперекор воле драматурга и Режиссёра: конечно, она и Режиссёра любит, создателя её! Именно он, Режиссёр, ломает её жизнь, делает востребованной. И как же можно не любить беспамятно, безрассудно своего создателя, если ты превратилась в часть его, в его бессмертную сущность?! Ломка причиняет ей физическую боль – так, наверное, возвращаются к сознанию пьяницы… из забвения через боль – к жизни.

«Разве не может такая женщина любить сразу двух, дополняющих друг друга?»

Она молчит и только жадно захватывает в себя чувства стоящих перед ней мужчин. Что здесь сейчас происходит?

– Разве не может такая женщина любить сразу двух, дополняющих друг друга? – тревожно повторяет Анатолий свой вопрос, глядя на Гоги глазами в поллица, истекающими долго скрываемой любовью, и одиночеством, и надеждой?!

А она – под ёлкой прижалась к Алесю, и по ветвям, охраняющим их, хлещет дождь, и бьют световые стрелы.

Дом оказался большой и добротный. Строил новый русский на заре Перестройки, когда никакого полигона здесь ещё не предполагалось. Был чистый воздух из-за щедрого смешанного леса и цветущих разносезонных цветов и кустов, и громадный пустырь, на котором собирались собачники. И дом – не русский. Гостиная – сорок метров – по образцу американской, к ней примыкает большая столовая, а столовая продолжается кухней. Три комнаты внизу, восемь наверху, три туалета, в двух – ванны, в одной – душ. А ещё бассейн и джакузи – роскошь в те годы ещё не слыханная в России. Сад – с русским размахом. Тут и беседка, и домик для детей, и волейбольная площадка, и простор для огорода.

Того, кто выстроил этот дом, по словам соседей, убили: успел пожить здесь всего два года. Жил он так громко и визгливо, что приходилось и в жару закрывать окна. Пили-гуляли до утра, жарили барашков и поросят на улице, приглашали «поп-звёзд». В волейбол не играли – на площадке плясали и дрались. В одной из таких драк хозяину и проломили голову. Вдова продала дом.

Новый хозяин оргий не устраивал, но он любил рэп и рок, и сутками сотрясали посёлок американские и российские модные творения. При новом хозяине пустырь превратили в полигон. И сразу появился запах гниения и разложения. Первые пару лет он терпел – уж очень комфортабелен был тёплый удобный дом, уж очень красивыми рождались яблоки и груши. Но гниль победила – ею запахли фрукты и еда. Хозяева уехали за границу, бросив дом на произвол судьбы.

Лиза начала задыхаться сразу. Ветер гнал запах, как саранчу гонит голод, – захватить всю территорию вокруг и пожрать всё, что можно пожрать. И прежде всего – воздух. Но выхода у Лизы не было. Алесь велел спасти Аню, и она бежала из Москвы с Аней – нежданной и выстраданной дочкой.

Соседи оказались моложавыми – здоровье своё берегли, и силы у них было много. Дом преподнёс им сын-бизнесмен, молодой да ранний: у него уже имелось несколько домов в Подмосковье, два – за границей. Приезжал он к родителям редко. Жениться не женился, а женщин менял. Оставались ли там дети, неизвестно, но сам он был к своим родителям почтителен, регулярно звонил и заранее предупреждал, что приедет, – чтобы приготовили домашние пельмени и блины.

Призвание Семёнычей – домашнее хозяйство и огород. И Ольга, и Александр любят, по их словам, наводить уют в доме и копаться в земле. Выскочили на пенсию сразу, как только подошёл срок, и принялись возводить оранжерею и теплицу. Всё для еды и красоты у них в закрытых стеклянных помещениях, запаха там меньше, чем под открытым небом, и круглый год свои овощи и цветы. Их дом много скромнее, чем Лизин. В него сын вкладывал свои первые шальные деньги – до того, как поездил по заграницам и увидел богатые американские дома. Но Семёнычам и не нужен другой. Всё в нём как положено, всё на месте.

Пётр сам приехал к Семёнычам с просьбой привести в порядок Лизин дом. Не поскупился, потратил свой драгоценный час – рассказал о Гоги и Лизе и о пяти детях-сиротах. Семёнычи решили взять над детским домом шефство. Поставили одно условие: к ним в сад-огород детей не пускать!

Переступив порог своего нового дома, Аня сразу кинулась на второй этаж. Не успели внести вещи, а она уже сбежала вниз с криком:

– Мама, я выбрала нам с тобой комнату с балконом!

– Нет! – воскликнул Гоги.

– Да, да, папа!

Лиза повернулась к Гоги. Он смотрел на Аню с немой мольбой.

– Я хочу с мамой, я боюсь одна.

Гоги открыл было рот что-то сказать, но Лиза приложила палец к губам.

Сразу пришли Семёнычи – одной блёклой масти, краснощёкие, кругленькие, невысокие, принесли наливку, пироги и овощи.

Раздвинули стол, за ним может поместиться двенадцать человек, а уселись за свой первый общий ужин шестеро: Пётр, Семёнычи, Аня, Гоги и Лиза. Безоговорочно, сразу Лиза приняла своих шефов. Нахваливала подношения. Жадно расспрашивала их о теплице и оранжерее, о том, сколько стоит провести подземные трубы и возвести стеклянное сооружение.

Вброд она вступала в новую жизнь:

– Нам тоже нужен огород! Где достаются семена? Сколько стоит возвести забор?

– Какой забор? Есть же!

Лиза стала объяснять, что необходимо сразу со стороны полигона поставить очень высокий забор и вдоль него насадить ёлки. Они разрастутся и станут поглощать запах.

Семёнычи переглянулись.

– Вот тебе и городская! Давай и мы сделаем! – воскликнула Ольга.

– А небо? – спросил Гоги.

– Что «небо»?

– Как мы спасёмся от запаха, если он идёт через небо? Никакой забор не поможет!

– Я знаю! – Аня вскочила. – Смотрите, мы натянем сверху плёнку.

Все засмеялись. На участок в полгектара – сетку?!

– А дышать ты как будешь? Запах и воздух вместе! – Пётр встал. – Ребятки, мне пора. Может быть, найду спонсора! У меня есть тут один на примете. Запишусь к нему на приём. Уж очень высоко мужик забрался – к нефти причастен, а с душой! Он поможет и с амбалом.

– Мама, расскажи мне сказку! – попросила Аня, едва улеглись на матрас на полу, в этой единственной комнате не было кровати. – Мне никто никогда сказок не рассказывал.

Лизе сказки рассказывали по очереди и отец, и мать. Отец – о путешествиях и разных странах, мама – о волшебниках и зверушках. Она не помнила сказок, помнила ощущение праздника – добро всегда побеждает зло, главное – преодолеть в себе страх и слабость. Но уже давно, когда ехала в метро или шла гулять с Грифом, в ней красками и сценами рисовались истории. И сейчас она увидела испуганного ребёнка в заброшенном доме.

– Мальчик родился слабым и много раз умирал. Его плохо кормили, его били, у него не было игрушек и праздников.

Аня выпростала руку из-под своего одеяла и робко дотронулась до Лизиного плеча.

Лиза вздрогнула, продолжала чуть тише:

– Он часто лежал без сил и смотрел в потолок. Он ничего не знал об окружающем мире, кроме злой и грубой тётки, которая кричала ему – «гиря», «хомут на шее», «крест». Спросить, что значат эти слова, было не у кого, и мальчик просто собирал в себя их и в них играл. Они в нём крутились, повторялись и порождали слова другие, неизвестно откуда бравшиеся в нём, – «солнце», «трава», «время». Что-то в нём жило само, мелькали картинки, звучали песни, новые слова рисовали какие-то символы. Всё-таки он начал ходить. Иногда его волокли куда-то, где было много людей, много дыма и много бутылок.

Аня крепче прижалась к Лизе уже не только рукой, и боком.

– Мама, что дальше?

Но Лиза заткнулась. Да, она и не знала, что дальше.

– Я знаю, мама, что дальше, – шепчет Аня. – Он убежал от страшной тётки и нашёл свою маму, да?

«Да», – хочет сказать Лиза, и внутри это «да» звучит, а к Ане никак не прорывается – она сейчас становится матерью.

Глава двенадцатая

1

Распахнув утром дверь в свой кабинет, Алесь отшатнулся – в его кресле сидел Херувим. Сама поза, лицо, уткнувшееся в сцепленные руки, лежащие на столе, – неестественны. Спит? Умер?

Разбудить Херувима? Бежать за Варварой? Оставить всё как есть и ждать, что будет дальше.

– Помоги, Алесь!

Слова тоже не Херувима.

И смиренные эти слова схватывают морозом каждую клетку и каждую каплю крови.

– Ну, иди же ко мне! Почему стоишь у двери? – Херувим поднимает голову.

Это не Херувим. Щёки не привычно розовы – бледны и изрыты мелкими ямками, словно что-то острое вцеплялось в его плоть и оставляло следы. Губы не сочным красным бантиком – щель с сизыми обводами губ. Глаза тоже потеряли свой фиолетовый цвет – в них плеснули из грязной лужи, и из них сочится мутная пена, сейчас она затопит кабинет и мир.

Оборотень?!

Вурдалак?!

Он пил Анину кровь и расцвечен был Аниной кровью и молодостью.

– Помоги мне, Алесь! Найди Ваську. Я без неё помру. Найдёшь её, буду служить тебе всю жизнь. Почему ты не подойдёшь ко мне?

Подойдёшь, и Херувим вцепится острыми зубами в его шею и начнёт пить кровь его – вместо Аниной!

Но попятиться из кабинета и бежать Алесь тоже не может. Муть уже переплывает из глаз Херувима в его ноги, и Алесь тонет в её трясине всё глубже и глубже засасывается ею: немеет таз, и поясница, вот уже живота и лопаток он не чувствует.

– Моё слово – платиновое: не долларами, драгоценными металлами плачу. Они не обесценятся. Всю ночь, Алесь, катаюсь домой, снова сюда, и опять домой: вдруг на ступеньках притулилась? В «несчастные случаи» звоню. Срочно подай мне её! Косы у неё… грудь… знаешь, впадинка в паху…

Он заговаривается. Он сошёл с ума.

«Геннадий Сидорович», – Алесь хочет попросить уйти, а грязная муть уже опечатала рот.

Как сквозь вату, звонит телефон. Раз, третий. И его голос просит: «Оставьте, пожалуйста, сообщение». Сигнал переключения на ответчик и два слова: «Позвони. Коляш».

– Хто такой Коляш? Почему не знаю? – спрашивает Херувим и встаёт. И идёт к нему. И протягивает к нему руки и снова рвущимися слогами просит: – Помоги, Алесь! Спаси меня. Найди Ваську!

Бежать скорее, пока Херувим, вернее, Геннадий Сидорович тащится к нему по его просторному кабинету.

Избавлением – сзади – распахнувшаяся дверь и голос Варвары:

– Что здесь происходит? Ты почему застыл столбом? Ты что здесь делаешь, Геннадий Батькович? Мне доложили, ты на работу не являешься. – Варвара замолкает.

Она тоже видит Оборотня.

Казался Херувимом, потому что пил Анину кровь.

Но Варвара – не он, в ней зона распустила свои щупальца навечно, и она обходит Алеся и грубым голосом кричит:

– Мать твою, Генка, пошёл отсюда прочь! Что ты здесь околачиваешься, когда дел невпроворот? – Она закрывает Алеся от потока грязной мути, заливающей его кабинет, и Алесь приходит в себя. Бьёт себя по щекам и бьёт себя по груди.

Он – мужик, и он должен спасти от Геннадия Варвару. И он кричит, подхватывая интонацию Варвары:

– Мать твою, иди к себе! – А неожиданно зовёт голосом бабушки: «Господи!»

Он берёт Варвару за плечи и ведёт её к столу, к голосу Коляша, бьющегося световым миганием.

Геннадий вытекает из кабинета.

Хлопает дверь. Алесь кидается к мартовскому окну, настежь распахивает его: прочь, прочь, дух Оборотня, дух Вампира.

Теперь его трясёт. И Варвару трясёт.

– Я знаю, куда он поехал.

Варвара смотрит на него зрачками, залившими радужку. Волосы её от корней – тёмно-русые, она перестала красить их с того дня, как побывала у Лизы, и они, эти тёмно-русые стебли длиной в восемь-девять сантиметров – уже живые.

Русая шапочка над выжженными прядями и зрачки. Оказывается, она – Варежка, а не Варвара.

Вот почему он перестал мёрзнуть с той минуты, как она вошла. И под его благодарным взглядом она спрашивает одними губами – «куда?».

– В детский дом – удочерять новую девочку. Он – Вурдалак, Вампир, Оборотень.

– Этого нельзя допустить, он и её погубит.

– Звонил Коляш. Просил меня позвонить.

– Тебе нужно ехать на полигон и на металлообрабатывающий завод. Туда не довезли груз. С полигона вывезли, туда не довезли.

– Кто был на полигоне?

– Они не знают того, кто был, но талон предъявлен наш. Пожалуйста, исследуй ситуацию, пусть тебе опишут внешность, если запомнили. Генка на сегодня выпал. А насчёт девочки… мы с тобой пойдём другим путём. – И Варвара, как после тяжёлой болезни, потащила себя к выходу. У двери обернулась и усмехнулась. – А ты, оказывается, тоже умеешь.

– Что? – не понял он.

– Ругаться матом, муженёк!

Он не захотел сесть в кресло, в котором сидел Херувим, и поволок его вокруг стола – для посетителя, себе взял то из двух, где никогда Херувим не сидел.

По кабинету гуляли мартовский холод и запах свежести. Всё-таки снег начал таять, и ветер уже несёт от неба эту весть: скоро солнце явится и вцепится в промёрзшую, ноздреватую плоть. Алесь вздохнул глубоко свежесть, закрыл окно и подошёл к телефону.

Наверное, это работа в «Мусоре», общение с Варварой, Херувимом и Апостолом подготовили его к переменам, а со вчерашнего вечера он физически ощущает, как созидается в нём новая – мужская суть. Не уходить надо было тогда, а найти любую работу – не может не быть её для него молодого и сильного, и найти суррогатную мать и родить их с Лизой не рождённого сына! Трус!

Сейчас Алесь взял в руки аппарат телефона и стал изучать его. «Жучок» должен быть обязательно – в аппарате ли, в ящике ли стола, под столом: Херувим не мог не оставить «жучка» – нужно же ему узнать, где его Вася! И новый Алесь знает то, чего никогда не пришло бы в голову Алесю инфантильному.

И он нашёл «жучок». И поспешил в туалет и выбросил его, залив страхом пережитого сегодня узнавание истины: Херувим вовсе не Херувим, он Вурдалак и Оборотень. И он, Алесь, бросает вызов, объявляет войну Херувиму-Вурдалаку: он разоблачит Херувима – не с помощью Варвары, а с помощью Коляша. И весь этот Дворец Мусора, с диспетчерами, техниками, инженерами-специалистами, наконец очистится от злого колдовства. Варвара, несмотря на зону, ничего не понимает в том строении, которое возвела, и он должен спасти Варвару, как спас Аню. Для этого и попал он в этот дом лжи. Варвара чувствует опасность, а откуда исходит она, не понимает: несмотря на зону, она всё ещё та наивная, несчастная девочка, что убежала из дома и раскрылась своей красотой в первой своей любви с Коляшем.

Алесь набрал номер Коляша. Голос Коляша бьёт по барабанным перепонкам надеждой: у него теперь есть друг, есть брат!

– Надо поговорить как мужик с мужиком.

И Алесь спешит сказать «да» этой встрече.

– Могу быть у тебя в четыре. Сейчас нужно на полигон и на завод.

– В четыре совещание. Приезжай в шесть за вчерашний стол. Сегодня там Лера. Предупрежу её, чтобы усадила тебя с любезностью и принесла соку, если явишься раньше. До шести, Алесь.

2

Курсы вместе с Аней, репетиции – Аня оставалась дома, с Ольгой шила занавески и чехлы на диваны в гостиной, покупка тахты, игрушек, пособий для занятий, одежды… поздние ночные и утренние ранние застолья с Гоги и Аней, иногда с Петром (он полюбил у них ночевать) – время несётся: некогда косы переплести. Ей нравится вместе с Аней готовить завтрак и нести его к накрытому Аней столу, нравится засовывать грязные тарелки в машину, бесшумно и чисто вымывающие их, нравится устраивать с помощью Семёнычей и Ани детские комнаты.

Пока их две – для двух мальчиков и двух девочек. Для каждого Семёныч соорудил уголок по диагонали: шкаф – для белья и костюмов, кровать, которая легко превращается в стену со шведской лестницей, тумбочка, стол с выдвигающейся полкой для компьютера, с ящиками и тайниками.

Каждую новинку бежали смотреть все, кто переступал порог дома: охали, ощупывали и оглаживали как живые существа.

Гриф всё пробовал на язык – словно мету ставил: принято.

Он снова превратился в щенка: носился по участку, нюхал снег, раскидывал его лапами – скорее, скорее освобождайся, земля! И по дому носился, сбивая стулья и прихватывая мягкими губами обувь.

С ним возникло сразу несколько проблем: как ему выходить гулять и приходить обратно независимо от людей, как чистить лапы в дождь и грязь и что разрешать ему, что нет – уж очень он во всё суёт свой нос. Выход нашёл Семёныч:

– У вас же есть чёрный ход! Вырежу лаз для него: Гриф сам сможет открыть его лапой туда и обратно, а захлопываться лаз будет автоматически. На пол от лаза до кухни настелем специальные циновки, поглощающие влагу и грязь. Конечно, их нужно будет пылесосить.

Родители приехали во второй вечер переезда. За ужином сидели тихие, и расшевелить их Лиза не смогла. А Гоги ещё не вернулся.

– Вы расстроены? Вам не нравится дом? Вы обижены на меня? – приставала к ним Лиза.

Они вяло отвечали, что всё в порядке, просто устали. И рано собрались домой.

– Останьтесь! – упрашивали их Лиза с Аней, но они уехали, а Лиза долго не могла уснуть. Что-то с ними происходило, им явно сейчас плохо, но как помочь, Лиза не понимала – она неслась вихрем подготовки к своей многодетности.

Гоги тоже отмалчивался, о родителях разговоры тушил: «Ну, устали люди, сразу видно!»

В свои свободные дни Гоги куда-то убегал. Возвращался довольный и возбуждённый.

Звонила родителям каждый день перед сном – заплетающимся языком желала спокойной ночи и падала в койку. «Завтра, всё завтра». Даже сказки Ане рассказывать не было сил. Сказки стал рассказывать Гоги. Он садился к ним на тахту со стороны Ани, брал её за руку, и начиналась импровизация. Это не были сказки её родителей или её истории, это были спектакли, где все герои говорили разными голосами и характеры у каждого были яркие, колоритные. Откуда у Гоги брались силы после репетиции, иногда спектакля, бега с ней вместе посреди дня по магазинам, гонке взад-вперёд с нагруженной машиной домой и обратно в театр, Лиза не понимала – делал он всё весело и легко. Не сорок ему, двадцать, когда энергии – через край.

Заснуть под Гогины спектакли Лиза не могла – её будоражил его голос, его близкое присутствие. Прослушивала она его спектакли от слова до слова, все они – о его любви к ней, об их детях и их приключениях: то они добывают воду, то спасают птицу от гибели.

Один спектакль встряхнул её: пропал ребёнок, и все герои бросились искать его. Сами они попадали в сложные ситуации, из каждой выбирались невредимыми. Сжалось сердце: зачем Гоги придумал эту историю, зачем ребёнку пропадать? Не дай Бог!

Герои переходили из спектакля в спектакль, и Лиза почему-то представляла себе своих детей, с ними она попадает в Гогины приключения. И Гоги, главный волшебник, всех спасает.

Часто стала ловить себя на том, что хочет смотреть на него. Смотрит исподтишка, как девчонка: не дай бог заметит! У него торчит на макушке хохолок, он смешно морщит нос, когда ему что-то нравится, бегает по сцене подростком, торопится объяснить сразу каждому в отдельности мизансцену и характер героя, и слои переживаний. Если он случайно ловит её взгляд, Лиза готова провалиться сквозь пол, а он ещё стремительнее трактует роль или бежит по магазину. Хорошо, не видит её, когда рассказывает Ане свои сказки.

Но вот Гоги привёл своих героев к счастливому концу и замолкает. Идёт к ней. Не присаживается на тахту, склоняется над ней низко, задерживает дыхание, осторожно берёт её руку, лежащую поверх одеяла, едва касается губами. И стремительно выходит, унося с собой грохот сердца. А она словно реликвию прикладывает руку к лицу.

В очередной свой выходной Гоги надел парадную рубашку и галстук. Она только встала и растерянно таращилась на Гоги.

– Вы уезжаете? – спросила робко.

Сегодня у неё на Гоги большие виды: хотела попросить его помочь составить план занятий, обязанностей и развлечений, хотела посоветоваться, с каких книжек начинать. Книжки – самая главная учёба. Нужно выработать систему чтения.

– Кто сказал – уезжаю? – прервал её мысли Гоги. – Вовсе нет. Просто у меня сегодня праздник.

– Какой, папа? – Аня ложкой ела клубничное варенье, вчера принесённое ей Семёнычами, и губы у неё были в варенье.

– День рождения у вас в ноябре! – пробормотала Лиза.

Зазвонил Гогин телефон, он спешащими руками распахнул его, поднёс к уху, улыбнулся, сказал одно слово «Иду!» и кинулся к двери.

Лиза не успела ничего понять, как на пороге увидела своих родителей с чемоданами и сумками, а отец совал в карман телефон.

– Примешь нас, дочка, на постоянное жительство?!

– А как же… – хотела спросить: «работа»…

Гоги засмеялся. И родители засмеялись следом.

Гриф прыгал то на одного, то на другого, как прыгал, когда был щенком, старался лизнуть в лицо.

– В свою мастерскую пока буду ездить, но уже начал создавать мастерскую здесь – Гоги и Семёныч купили мне гараж, нужно же учить ребят чинить машины, ездить на них! – Вот куда убегал Гоги в свои выходные! – Попробую перевести сюда ценных клиентов, пока появятся новые. А маму они устроили в местную поликлинику. Нужен же вам врач.

Гоги, пока отец вводил её в курс дела, разгружал газель, затаскивал в дом чемоданы и сумки, тащил на второй этаж.

Семёнычи, тоже разряженные, ветром влетели в дом следом за родителями и тоже носили вещи и говорили не прекращая: «комната готова», «повезло, на пенсию ушёл терапевт», «попробуй храни секрет столько дней!», «хорошо, Лизы целый день нет, вот и не заметила, как готовлю комнату. Попробуй пройти незаметно, если комната чуть не в гостиной! Ловить момент надо, когда и Ани тоже нет! Сюрприз!» – пела Ольга.

– Какая комната? – залепетала Лиза и вдруг выпала из столбняка и, как девчонка, кинулась к отцу на шею и к матери. – Я сейчас. Мы… завтракать…

– Вот это правильно, мы не успели поесть дома. Уже с вечера всё связано… Скорее сюда завтракать вместе!

Лиза с Аней понеслись к холодильнику. И ошеломлённо застыли: он был забит под завязку. Большой торт, пакеты с ветчинами-колбасами-сырами!

– Гоги, когда ты…

Гоги выронил отцовский чемодан с инструментами, постоял посреди суеты, пошёл к ней.

– Повтори, пожалуйста.

– Спасибо… – хватило её лишь на это слово, но внутри уже повторялось: «ты», «ты».

И в ответ на каждое «ты» она слышала его «спасибо».

Они смотрят друг на друга, и это «ты», явившееся внезапно, меняет всё: у Гоги чуть дрожат губы, и ей хочется коснуться его щеки.

«А разве такая женщина не может любить двоих?»

Они с Алесем спрятались под ель… Нет, сейчас она с Гоги… в их доме.

– Ещё чуть-чуть потерпи… пожалуйста. – Говорит она, или слова остаются внутри?

Но вот Гоги осторожно берёт её руку. И звучит: «ты».

Открыта дверь холодильника перед щедростью Гогиных закупок, Аня несёт отцовский чемодан с инструментами в хозяйственную комнату. Над ними – суета и голоса, а между ними – «ты», и Гоги держит её руку в своей.

Глава тринадцатая

1

И плечи словно затяжелели силой, и зрение словно стало другим: рентгеном сквозь слой притворства и хитрости видит Алесь крутящихся перед ним ставленников Херувима. Пока Херувим ездит по детским домам, нужно успеть! Алесь выполняет задачу, посланную ему свыше: впасть в доверие к каждому, распоясаться до компаньона Херувима.

Директору завода Алесь говорит: ему Гена велел сегодня взять выручку. Он ведёт директора в ресторан и поит его, а свой коньяк незаметно сливает в суп и капризничает: суп ему не нравится, неси, официантка, прочь, другой давай. Он куражится и с жадностью голодного заглатывает изменения в пухлом лице директора: масляные глазки, шлёпающие в комплиментах губы и доверие. «Я Генке говорю, чтоб доверял тебе! Мы все вместе такие дела обкрутим…» – изо всех сил Алесь начальственно пялится на Бобика Херувима и врёт дальше: о ненависти к Варьке – под бабой все ходят, о ездках и кусках, которые они с Херувимом делят «благодаря тебе, Бобик, тебе!». И пьяный бред подтверждает догадки Алеся: ловко сработали Херувим с Бобиком, ловко «обкрутили» владычицу земную!

Бобиками Алесь зовёт всех начальничков, которых сумел зажать в свой розовый кулак Херувим.

Теперь не розовый, теперь блёкло-синюшный.

Давай подольше катайся по детским домам, Херувим! Мне лишь бы время выиграть, а там сам чёрт не брат! Это уже второй за день Бобик, плоть от плоти Херувима: воровать и лгать, и ненавидеть того, кто – над тобой, и кусать, как только тот зазевается. «Всем Генка хорош, – сетует очередной Бобик, – только жох, падло, всё себе гребёт, мне мелочёвку скидывает, не зажиреешь, вот ты, Алесь Леонидович, правильный мужик, отвалил, да я для тебя! Не боись, виду не подам, сколько ты мне… как договорились с тобой, буду Ваньку валять, пока ты его не скинешь».

Спасибо, Варежка, за карту фирмы, которой теперь могу расплачиваться в случае официальных встреч, и за маленький магнитофон в нагрудном кармане пиджака.

Не лыком они с Варварой шиты, не лыком!

Его задача – собрать всё в одну кучу: лгущее, ворующее, притворяющееся, убивающее.

И вот уже два Бобика Херувима попались в плёнку магнитофона – первые доказательства твоей, Варежка, доверчивой сути. Тебя, девочка, не потревожу, мы с Коляшей сами справимся с этой задачкой. С того элитного ресторана, где ложками жрут чёрную икру и куда не по адресу залетели вы с Коляшей, жизнью выброшенные на дно советской действительности, Перестройкой поднятые на её парадный верх, я, Варежка, ваш хранитель и защитник.

Больше двух «пьянок» в этот день Алесь не выдержал. Но спешить нельзя: по одному он переберёт завтра Херувимовых Бобиков и объявит себя их главным другом, спасающим их от несправедливых поборов Херувима, только старайтесь, Бобики, обжуливайте Варвару, стремящуюся захватить всё себе одной.

Как мальчишка на первое свидание с Лизой, спешит Алесь к другу. Да теперь он вдвое сильнее: разве кто-нибудь сможет их с Коляшей победить?

У дверей ресторана Алесь забуксовал.

Так чувствовал себя, когда в первый раз шёл на свидание с Лизой: та же трясучка внутри, та же робость – что если это лишь его ощущения, а Коляшу он вовсе и не нужен.

Нужен! Не стал бы Коляш выворачиваться наизнанку. Перед кем корчишься в своей боли? Только перед самым близким! И сегодня не стал бы звонить!

Так почему же трясучка?

Иди же, иди! – уговаривает себя.

– Вы решили у нас поужинать? – Перед Алесем – разряженный швейцар с лучезарной улыбкой. – Разрешите за вами поухаживать. Кажется, именно вас ждут? Николай Николаевич сами попросили принять вас как полагается. – Швейцар распахнул перед Алесем дверь.

Коляш встретил его в холле.

– Я, видишь ли, почему-то заволновался: вдруг не придёшь? вдруг тебе не надо?

Алесь обнял его.

Так стояли они, прижав ладони к спине друг друга.

А потом молча шли через зал.

Подробно Алесь рассказал о Херувиме, о предполагаемых подтасовках документов, о магнитофонных записях и о своём плане доказательств Херувимовых афёр. Впервые в жизни Алесь был откровенен с мужиком, и с каждым словом таяло сиротство. А когда подвёл к Коляшу Аню, совсем успокоился: у него теперь есть друг, брат, и этот друг-брат ощущает его состояние и в себя принимает его мысли и страх перед Херувимом. Свидетельство тому – жадность Коляша к каждому слову, красные пятна, ветрянкой покрывшие лицо, закушенная губа.

Стынет еда, не тронуты рюмки, наполненные коньяком. Прежде всего – спасти Варежку.

– Без слежки и жучков везде: в машине, квартире, кабинете и диспетчерской – не выгребемся, – первые слова Коляша. – Даже не жучки нужны, а камеры. Завтра с утра займусь. Позвони мне, как только он явится на работу. А в кабинете можно вечером, как только он отвалит.

– А если опять захочет ночевать в офисе? – Нечаянно Алесь употребил ненавистное иностранное слово, бесцеремонно влезшее в жизнь его страны. Виновато улыбнулся. – Терпеть не могу все эти «менеджеры», «офисы»… провинция Америки.

Коляш кивнул.

– Проснёмся не сейчас, нет, лет через тридцать… и скинем с себя шелуху чужую, снова схватимся за наши традиции и корни. Варежка хвалилась, вы каждый день с классиками время проводите. Она стихи мне читает, ты научил. Я вот в жизни остался без стихов, а теперь тоже твержу – за ней следом. У нас с ней, понимаешь, мозги – девственные, легко поглощают твою учёбу. Я с тобой уже сколько времени знаком!

Когда они во всех деталях выработали план, Коляш сказал:

– Я ведь не знал, какие бомбы ты в меня бросишь, разорвались они во мне, весь в осколках. Но позвал тебя для большой просьбы. – Он замялся и выпалил: – Начни спать с Варежкой, прошу тебя. Ну, чего глаза вытаращил? – Он вздохнул. – Мне всё одно – в монахах помирать, я с женой не сплю, а в любовницы Варежка не годится. Предлагал ей жениться, ни в какую. Не из-за жены, тут всё ясно, моей вины нет, из-за сына. Ты верно поставил диагноз: меня она вместе с ним вырезала. И точка. В друзьях ещё похожу, а тут…

– Погоди, Коляш, хоронить вашу жизнь. Если любила, может, та любовь вернётся. Ты вот предложи ей найти суррогатную мать. Выносит она вашего с ней ребёнка! Есть же у тебя деньги! – торопился Алесь своей мечтой поделиться, но всё врал. Знал он: ни Варвара, ни Лиза не захотят от них, так или иначе виновных в гибели сыновей, рожать.

– На тебя она запала, Алесь, по её выражению. Я её больше себя, Алесь, люблю, потому и прошу: не фиктивно, стань ей мужем. С суррогатной матерью роди ей ребёнка, а я уж постараюсь для всех вас. Не отказывай мне… друг. У меня ведь никогда не было ни друга, ни брата.

И вступил в их с Коляшей молчание своим многоголосием ресторанный вечерний зал, накалённый спешкой прожигания жизни: жрать, пить, ловить любовный угар, не любовный, сексуальный. Модное словечко «секс» гремит из телевизионного ящика, с глянцевых обложек модных журналов, в ушах завязло.

Не «секс» был у него с Лизой. Захлёбывались они друг другом.

Не «секс» был у Коляша с Варей.

И не знали все они, как хрупко их слияние духовное и физическое.

О бедный род людской,

Как жалок твой удел:

Беспомощной любви

бесплодная попытка —

Достичь слиянья душ

Сплетеньем наших тел!

И они с Коляшей – две выброшенные на берег рыбы: хлопают губами, хватают воздух.

И вот всё есть: чёрная икра – ложками хлебай, крыша над головой не дырявая, а того, чем дышать в этом зыбком, полном хищников и опасностей мире, нет.

– Давай выпьем, Алесь! Начудили мы оба с тобой. Молодые, сильные, а в жизни не при чём. Только ты у меня теперь… – Коляш опрокинул в себя коньяк.

– Врёшь, сыны у тебя, на тебя похожие. Остерегись гневить судьбу, ты им дай, что сам в жизни не получил, говоришь: рос вопреки родителям. Сделай, чтобы они не вопреки.

Коньяк кинулся в ноги и голову. Алесь отодвинул бутылку.

– Не будем сегодня пить. Давай попробуем вынырнуть.

– Скажи только, будешь спать с Варежкой?

Алесь покачал головой.

– Пока Лиза смотрит на меня… косы у неё… понимаешь… смотрит она.

– Простите, я не опоздал?

Коляш вздрогнул, вскочил.

– Здравствуйте, Пётр Степаныч! Простите, время потерял. Познакомьтесь, пожалуйста, мой друг, мой брат. Алесь, это мой адвокат, у меня до него было дело, это он помог вытащить Варежку. А теперь у него – до меня. Знаете, Пётр Степаныч, только давайте сначала поедим. От голода в башке мутится. Мы с другом тут немного отвлеклись. Только пить мы с ним не можем, мозги блюдём.

– А я за рулём, ребята. Тоже не увлекаюсь.

Все трое набросились на еду. И опять властным шатром накрыли их пьяные, весёлые, требовательные, музыкальные звуки сиюминутной плотской жизни. Собрались здесь те, кому есть чем расплатиться за чёрную икру и ресторанный коньяк, и осетрину с поросятами.

– Ну, Пётр Степаныч, говорите, зачем понадобился. Всё, что смогу, для вас сделаю, уж очень хорошо вы меня в этом тотальном бардаке представляете и защищаете.

Пётр Степаныч вытер салфеткой губы.

– Есть и у меня друг и брат, учились мы с ним с первого класса. Он только женился. А его жена решила организовать семейный детский дом, уж очень ей жалко бесхозных детей, как вы знаете, их сейчас тысячи.

У Алеся ёкнуло в груди. Он перестал есть и жадно слушал:

– Но вот проблемы возникли. Как вы понимаете, мои друзья – не новые русские. И у них нет средств, чтобы создать детям достойную жизнь. Им нужен спонсор. Отдать этому спонсору деньги никогда не смогут.

– Ну и что в этом трудного? Вот он я – их спонсор. Готов ехать знакомиться. Помогу чем смогу. Ну, а второй вопрос?

– А второй… даже не знаю, по адресу или нет. Дом – недалеко от мусорного полигона. Кроме жуткого запаха, много бомжей, сортируют мусор, ну, а с темнотой свободны. Боюсь за детей, не защитят себя. Нужны амбалы с оружием.

Коляш засмеялся.

– Видишь, брат, какие нынче проблемы у тех, кто хочет делать добрые дела: защитники нужны, чтобы можно было те добрые дела делать.

– Да мне бы парня с женой, он охранял бы и помог бы с огородом, а она бы с детьми помогала.

– «Нет проблем», как говорят нынче американцы. В этом мы должны с них брать пример. – Коляш сорвал с шеи галстук. – Дайте пару деньков, Пётр Степанович, думаю, найду.

В странное состояние впал Алесь. То никого к душе не встречалось на его пути, то один за другим – из того же теста, что и он. И родство с Петром, лет на тринадцать-четырнадцать постарше него, и Коляш… снятся ему, но что-то тут такое происходит, за этим щедрым столом, что расправляет его жизнь и душу. И Лиза сидит за их столом – по левую руку от него. А от Коляша по левую руку – Варвара.

– Ты чего улыбаешься? – улыбается ему Коляш.

Алесь пожимает плечами, боясь расплескать то, что сейчас созидается здесь двумя особыми мужиками, озабоченными судьбой брошенных детей.

2

Всю дорогу на репетицию Гоги молчит.

Он не просит прийти к нему в комнату, когда Аня уснёт. Лишь издали подростком робко поглядывает на неё.

Тихо звучит Моцарт. Гоги любит музыкальный фон к спектаклям и разговору. А теперь вот – к молчанию.

Алесь сидит сзади – её тыл. Почему вдруг снова с воцарением в доме родителей он взорвал её налаженную жизнь? Она не видит его, лишь чувствует: в ней – безветрие, не дрогнет ни один нерв.

Звонит мобильник.

– Лиза, я нашёл спонсора. Можно мы вечером приедем?

– У Гоги спектакль.

– Он же в девять тридцать кончится. Мы приедем к десяти. Мы ненадолго.

С детства она грезила с открытыми глазами. Перед ней доска с рядами действий задачи, или актёры с чужими лицами, а она видит тропу в горе, по которой взбирается, хватаясь за кусты, и жилистые не ломаемые стебли, а она слышит мысли партнёров, ощущает их обиды и боль.

Во время репетиции никак не может Лиза поставить заслон бьющей через край энергии радости Комика. Шагнула к нему – должна в любви ему объясниться – и отшатнулась.

Ещё при Алесе любила приносить Анатолию яблоки, пирожки, бутерброды – ей нравилась его радостная благодарность. И в голову не приходило, что вовсе не отцовские чувства у него к ней. По возрасту он даже постарше отца. По Гогиной пьесе ей надо любить Комика как мужчину. А её его любовь, его радость парализуют – не может из себя выудить не только чувства к нему, но и слова роли: топчется беспомощно.

Рядом, на сцене, Гоги, и это её внезапное «ты», открывшее ей самой суть её отношения к Гоги, вырвавшееся из подспудности, из таинственного подсознания. Увидела родинку в углу Гогиного рта и почти незаметную щербинку между передними зубами. «Ты говори… приказывай, что я должна делать»… – просит она. И в ту же минуту отворачивается от Гоги.

Алесь дарит ей в день рождения двадцать пять роз по числу лет. Слов он говорить не умеет, смотрит настороженно: нравятся розы ей?

Можно любить двоих?

При чём тут Алесь?

Она должна любить Комика!

Гоги для неё написал пьесу, поверил в неё: она может перевоплотиться в любого! Пусть Гоги остаётся за спиной, а она должна увидеть копну волос Комика, его неосторожную преданность. Как играть любовь?

Фаина Раневская упала в обморок, когда услышала голос Василия Качалова, в которого была «влюблена до одурения», фотографии которого собирала, которому писала письма, никогда не отправляя их, которого поджидала у ворот его дома.

При виде Комика в обморок не упадёшь. Её героиня не наивная девочка-провинциалка – актриса со стажем. Да и Комик не великий актёр. И не молод! Как же наполнить себя любовью к нему?

Почему она должна любить его?

Но Лиза закрывает глаза и в себе начинает создавать Гогину героиню, она любит Комика. Не Гоги, не Алесь. Только он, немолодой. Током бьёт, когда касается её руки. И от его голоса её бьёт током. Она отшатывается от него. Это она должна генерировать электричество, не он.

Пожалуйста, Гоги, перепиши роль! Никак не могу войти в образ. Так легко всегда это получалось! И в продавщицу входила как в собственное тело, и в старуху. Гоги, слишком много ты наваливаешь на меня. Потуши Комика, Гоги, дай мне твоей руки коснуться. Дай мне голосом заставить тебя вздрогнуть.

И Лиза отстраняется от Комика, идёт к Гоги – объяснить, попросить его. Не может она сейчас быть актрисой.

Почти дотронувшись до него, отдёргивает руку.

– Стоп! – должен крикнуть Гоги, а Гоги молчит. Но он услышал, как она кричит ему: «Перепиши пьесу! Уведи меня от Комика!»

– Ты же актриса! – Анатолий в панике бежит к ней и за плечи поворачивает к себе, чтобы она не смотрела на Гоги. – Ты же блестящая актриса! Сыграй! Хоть раз в жизни смотри на меня!

Анатолий трясёт её за плечи, и она ощущает его тоску и его невостребованность. «Да он совсем ещё молодой, на Алеся похож: такой же внутренний, такой же инфантильный, не умеет говорить слова», – твердит себе Лиза. И робко смотрит на него. Он отступает перед её взглядом. Теперь она идёт к нему. А он пятится до места их мизансцены. Теперь она своим электричеством касается его руки и рвущимся голосом говорит:

– Я достала билеты на самолёт. Мы с тобой полетим в Неаполь и будем ходить по истории.

– Нет! – кричит Гоги. – Я перепишу пьесу. Нет! Ты не будешь любить его, ты будешь любить только Режиссёра.

И маски смятения вместо лиц актёров.

Почему до Гогиного крика она никого не видела – здесь же все участники спектакля! И она перед ними вывернута наизнанку. Она укрывает себя руками. А её руки отводит Верочка. И Верочка, сбиваясь с привычного ритма героини, лепит слова как попало:

– Большая… не знала. Ты… актриса, ты… я не могу. Здесь жжёт, когда ты… – Верочка лепечет.

И Гурич целует Лизину руку, и его лицо – не героя-любовника – опрокинуто: да он умеет терять штампы, он лепечет как Верочка:

– Большая… проглядел, прости! Лиза! Ты…

Что тут происходит?

– Лиза, не плачь! – просит её Верочка. – Ты так любишь… он так любит.

– Кто? – вырывается у Лизы. И про себя она кричит: «Кто?!»

Сегодня они с Гоги покупают книжки. Носов, Чуковский, Астрид Линдгрен… книжки с картинками.

– Давай всего Пушкина! – решает Лиза. – У меня только избранное.

В роскошном их доме есть красивая посуда и батистовое постельное бельё, и добротные тахты в трёх комнатах, а книг нет совсем. И книжных шкафов нет. Семёныч обещает возвести до потолка стеллажи. Решили под библиотеку выделить одну из комнат, выходящую в гостиную. А пока книжки положат на полки для рэповских и рокк-н-ролловских плёнок, а плёнки снесут в подвал.

– А что Ане читать? – Лиза шарит глазами по именам.

– Она пойдёт в школу, там программа. А начинать, мне кажется, ей тоже надо со сказок и приключений. Ну, и с «Ваньки», «Каштанки», «Станционного смотрителя». Лиза, ты не слушаешь меня!

Она вздрогнула. Она не слушает Гоги. Видит его улыбающиеся губы. Коснуться их…

Они с Гоги – на юру. В театре, в магазинах, в доме… везде люди.

– Потерпи, Лиза, – говорит Гоги то, что скорее она должна была бы говорить ему. – Не торопись.

Он ничего такого не говорит.

Лиза спешит от Гоги прочь – в секцию классики: им же надо Чехова, Пушкина, Гоголя купить!

– Лиза! Лиза?

«Потерпи, Лиза! Не торопись, Лиза!» Кто это говорит: Гоги – ей, или она сама себе?

Когда приехали домой с бараньей ногой и книгами, мама с Аней пели. Вернее, пела мама, а Аня, чуть запаздывая, старательно повторяла: «Значит рядом с тобой чужой…»

Аня кинулась к ним.

– Мы с бабушкой… мы с Грифом… мы гуляли… мы с бабушкой сварили борщ.

Гоги накормили борщом.

– Завтра выхожу на работу, сыночек. – Гоги вздрагивает. – Спасибо тебе! – Мама подливает Гоги, хвастается. – Борщ – фирменный. Я вот что, детки, думаю. Давайте и малышей учить готовить по очереди. Ещё предлагаю зарядку всем вместе делать на улице в любую погоду и бегать. Здесь улицы широкие. Я как врач…

– Принимается! – чуть не в голос кричат Гоги с Лизой.

– Мне рассказали, сейчас появились «шаги», машина такая… – Гоги объясняет, как по ней бегают. – Нам нужны.

«Обалдевшая» – самое точное слово того, что с ней происходит. Она – мать большой семьи. У неё муж, дочка, и скоро приедут ещё дочки и сыновья. С ней родители. И муж! – долбит она себе.

Баранья нога дразнит запахом. Жарится картошка. Они, все трое, толкутся на кухне, режут капусту, трут морковь и зелёную редьку для салата. Мама рассказывает, как лечить разные болезни, Аня требует снова петь. И они поют теперь все вместе. Аня старательно повторяет: «…и был солдат бумажный…»

Николай Николаевич вошёл следом за Петром. Он стряхивает с полушубка лёгкий последний снег, вытирает ноги и вдруг бухается на корточки перед Грифом.

– Ну, ты хорош… ну, ты умён… ну, ты, парень… – приборматывает он и треплет уши Грифа и холку. – Ну ты – защитник… ну, ты – спасатель. Я тебе, парень, завтра пришлю тренера, поучит тебя хватать подонков за цевье и следы искать.

Так же подробно он поговорил с Аней: где гуляла с Грифом, сколько песен выучила, как понравилась пьеса отца, как она помогает маме, и какие у неё планы на будущее.

Лиза вздрагивает от своего нового имени «мама» и Аниной робкой руки.

– Что вы… что вы на меня так смотрите, Николай Николаевич? – Лиза обнимает Аню.

– Вы сами девочка. Как же… столько детей?! Вам же трудно будет!

– Ну, ещё один дар речи потерял! Николай Николаевич, не советую. Мой друг – её муж. – Пётр берёт Николая Николаевича под локоть. – Еда остынет, к столу просим!

Входит Гоги. Лиза облегчённо вздыхает. Увидев Гоги, Николай Николаевич перестаёт смотреть на неё.

Застолье – коротко и делово.

– Мне, ребята, в пять вставать, местная командировка. Должен быть в форме. О каждом ребёнке, кого берёте, информация нужна подробная! – Лиза протягивает ему копии личных дел, что справил Пётр, четырёх детдомовцев: возраст, родители, отсутствие родителей, медицинские справки. – Анины мне тоже нужны. Должен же я знать новых своих детей?! На каждого дам пособие, как положено. Ваше, Гоги и Лиза, образование, справка об окончании курсов, все бумаги должны быть оформлены как положено. Моя заключительная речь, ребята. – Николай улыбнулся. – Для амбалов будем строить отдельное жильё. Коммуна никому не нужна. Я бы предложил, Лиза, жильё на две квартиры с разными входами – для ваших родителей и амбалов. Можно, конечно, сразу со вторым этажом: что, если детей будет не пять, а двенадцать? Ещё взрослые понадобятся для работы с ними. Зарплату амбалам плачу я, об этом не думайте.

– А забор? – Лиза рассказала, зачем забор: и сейчас, когда окна закупорены, есть запах, а летом…

– Застолбили. И забор будет, и кондиционеры в доме установим, вообще не будете окна открывать. И земли для засыпки нового мусора на полигоне добавим. И вообще ускорим процесс сортировки мусора, чтобы он тут же уходил под землю! Понимаю, ребята, жить здесь трудно. Надеюсь, через какое-то время полигон прикроем. Всё, ребята, я поехал. Письменно – пожелания, на что нужны деньги. И о мелочах подумайте.

Под скулёж Грифа, влюблённый восторженный гул прощания домашних с Николаем Лиза поплелась в свою комнату.

Столько жизней она прожила за эти сутки, и силы внезапно ушли. Скорее спать.

Уже сквозь сон – голоса: «мама спит», «дай-ка, доченька, подоткну одеяло», «спокойной ночи, доченька»… – Гогин голос, мамин, папин. И сразу плеск волн… они с Алесем входят в море. Разве это Алесь? Он подносит к своим губам её руку. Море и радуга – разве так бывает?

Глава четырнадцатая

1

В этот вечер Варвара не принесла ему еду.

Узнала о том, что без неё они встречались с Коляшей, и расстроилась, или тот вечер в ресторане открыл ей невозможность их отношений? От «вчера» осталась котлета.

Он не хочет есть.

Домашний телефон не отвечает. Где так поздно Варвара? И почему не звонит Коляш?

А почему он должен звонить? Ну, понравились друг другу, ну, разок по душам поболтали, но никто не подписывал соглашения пасти друг друга ежедневно.

Сегодня Херувим опять не вышел на работу и не позвонил. Носится по детским домам и пытается найти новую «дочку»? Варвара обзвонила детдома якобы из министерства, посоветовала не отдавать Херувиму ребёнка.

Но Херувим может купить дочку – сейчас всё просто: торгуют людьми, как тряпками и наркотиками.

Почему Варвара не принесла еду?

Почему её нет дома?

– В маманю превращаюсь, чего припал к экрану?! – перекрикивает Алесь телевизор. – Только сластей не хватает.

Выключил телевизор.

Начисто позабыл о папашке и мамане. Наверное, Лизу мучают звонками. Папашка и прикатить может – Лизе нервы трепать.

Алесь набрал номер.

Папашка подхватил трубку, едва прозвучал первый гудок.

– Лёсик?! Немедленно приезжай. Есть разговор.

– Я жив, здоров. Хочу сказать спасибо, что пустил меня пожить на свете. Но Лизу не тронь, знаю тебя! И меня не ищи.

– Лёсик, Лёсик!

Алесь положил трубку.

Такой ветхостью пахнуло прошлое!

Горячая вода смывает его и запах прели и плесени.

Сейчас папашка звонит мамане, сообщает информацию, орёт, что это её вина – не растила сына, задом крутила, вот и сиди на своём жирном старом заду одна. Нету сына! По словам перебирает Алесь крик отца.

«Ханжи они у меня»…

С маманей сложнее. Всё-таки родила… наверняка в муках. И тут же злое: подумаешь, один раз поработала для него! Но она, в отличие от папашки, одна, и платят ей в её историческом музее наверняка копейки, ей помощь нужна.

Горячая вода щедро шумит: отдашь долг Варваре, будешь матери ежемесячно посылать на компаньонку… нельзя её на старость оставить одну.

Алесь согрелся. Растёрся махровым полотенцем, подаренным Варварой, оделся и вышел из дома.

Живёт недалеко от Дворца и от дома Варвары.

Звонит в дверь, стучит, Варвара не отвечает.

Что случилось с ней?

Мобильник заблокирован.

Пошёл к Дворцу мусора.

В окне Варвариного кабинета темно.

В самом деле Дворец. Ступени мраморные, широкие, по таким молодожёнам, правителям подниматься и спускаться.

На свой третий этаж взбирался на ватных ногах.

После Васи-Ани прижился внутри холодок. Будущего, похоже, нет: в любой момент верёвку на шею, пулю в сердце, нож в спину.

Дверь кабинета Херувима. Дверь Варвариного кабинета. Свет – из его кабинета.

Весь ватный, не только ноги. В его кабинете Херувим порешил Варвару. Логично. Именно в его кабинете.

Пульс пропал. Бежать прочь. Ноги подламываются.

А может, ещё жива, и ей нужна помощь? Успел же он Аню спасти!

Рванул на себя дверь.

Варвара сидела за его столом, как давеча Херувим. И так же уронив лицо в сцепленные руки.

Хорошо, кресло, на котором сидел Херувим, уволок!

Жива?! Или Херувим убил и здесь посадил?

Скорее подойти.

А сам стоит в дверях, смотрит издалека, пытаясь понять: жива – не жива.

Ещё длиннее – с каждым днём – стебли тёмно-русых живых волос.

Вроде дышит.

И Алесь пошёл к Варваре, к своему столу.

Просто спит.

Бухнулся в кресло посетителя, вскочил, словно уселся на раскалённую жаровню, – здесь же Херувим сидел!

Варвара подняла голову. Вместо глаз – щёлки, в опухолях, и рот опух, и щёки словно ватные.

– Сколько часов ты плакала?

Варвара смотрит на него отстранённо, как на незнакомца.

– Что с тобой случилось, Варежка?

А сам уже знает, что с ней случилось.

– Ты иди, иди к Лизе, она тебя ждёт. Ты всю жизнь будешь любить только её.

«Ты уже говорила мне это!» – хочет сказать.

Стебли её живых волос – шапочкой. Коляш говорил: у неё были длинные волнистые волосы, он заплетал их в косы.

Щёки перестала румянить… живая кожа.

– Ты почему не пришла сегодня на занятия? Разве можно пропускать? – кричит он. – Мы должны были говорить о «Трёх сёстрах» и выучить теорему косинусов. «Квадрат любой стороны треугольника (а) равен…»

– Ты иди к Лизе… я тебе ничего не должна. Сейчас, когда ты отвёз к ней Аню… Ане нужен отец.

– У тебя получилось интересное сочинение о Печорине. Ты успела столько всего прочитать за такой короткий период, ты что, все ночи напролёт читаешь?

– Вы будете жить втроём. На работу будешь приезжать. Получишь права. У меня для тебя есть иномарка.

Что тут происходит?

Подойти, снять с ресниц слёзы…

Не надо плакать, Варежка.

И Лиза здесь. Стоит за его спиной. Это она просит: подойди, погладь по голове. Подойди, сними с ресниц слёзы.

Они обе здесь, в его кабинете: Лиза – его тыл. Варежка – «сегодня». Без Лизы нет Варежки, без Варежки больше нет Лизы.

Две жены.

И за Варвару он отвечает.

– Почему ты сидишь здесь? Почему не принесла мне еды? Я голоден. А ты… ты моя жена.

Говорит он эти слова или только хочет сказать…

Варвара почему-то начинает оправдываться:

– Коляш прислал бригаду. Ребята вынули два жучка в моём кабинете, в его приладили камеру и в диспетчерской, жучками не обойдёшься. Недавно ушли, я уснула. Ты, наверное, хочешь есть?

Звучит гитара. Лиза любит цыганские песни. «Ты один не спишь…» Нет, не эти строчки звучат: «Я ехала домой…»

– «Достать чернил и плакать…» – звучит неуверенный голос Варвары.

Она смакует каждое слово как редкую сладость. И меняется суть её лица – из продавщицы Варвара превращается в девочку, которую до сих пор любит Коляш. А ей нужен только он.

– Ты, наверное, голодный…

Подойти и погладить Варвару по живым стеблям волос. Стереть со щёк следы слёз.

Они смотрят друг на друга. И Лиза для них перебирает струны. Лиза – за его спиной, она – его тыл. Она есть. И она сохраняет и его, и Варвару.

А пока у Варежки растут живые волосы…

2

У Гоги после репетиции встреча с дочерью.

– Может быть, подождёшь меня или в театре, или у меня дома?

– Поедем ко мне, Лиз! – зовёт Регина. – Накормлю, покажу письма сына и обсудим, что буду делать с детьми! Когда они приезжают к тебе?

Гоги очень спешит.

– Лиза, позвоню на мобильный, где бы ты ни была, за тобой приеду. – И он бежит прочь: редко теперь после его ухода от матери дочь хочет с ним встретиться.

– У меня есть хорошая музыка и вкусные конфеты. Люблю сладкое, потому и тумба такая.

– Ты не тумба… ты для меня самая красивая. Прости, Риша, я поеду сама. На электричке восемнадцать минут, на автобусе двадцать пять. Говорят, добраться легко.

Регина заплакала.

– Ты что?! Что случилось?!

– Скоро амнистия, я подала прошение, ответили – он под амнистию не попадает. Опасный для общества.

– Перестань плакать! – Сейчас, сейчас Лиза поймёт, как помочь… крутится в голове маячок.

Перед Грифом на корточках человек.

– Подожди, Риша. – Торопясь, Лиза вытаскивает из сумки мобильник, набирает номер. – Петя, прости за беспокойство. Гоги говорил, ты кого-то спасал от тюрьмы. А ты говорил, что Николай сейчас – всемогущий. Не можешь ты, не может он под амнистию подвести Регининого сына? Наверняка из её рук и ты, и он не раз получали контрамарки! Пожалуйста, попробуй сам. Пожалуйста, попроси Николая!

– Ты говоришь о Регине – Гогиной правой руке?! Давай её к телефону!

Лиза передаёт мобильник Регине и выскальзывает из кабинета.

Что-то сегодня её гонит. Сначала домой.

Не успела войти, зазвонил телефон.

– Лиза?! Слава богу, доченька!

– Это когда я стала вашей доченькой? Вы едва здоровались со мной. – Но тут же прикусила язык. Алесина мать – бесхозная, никому не нужная. Вот кто тумба.

– Доченька, прости меня за беспокойство. – Как всегда, эта женщина не слушает того, что ей говорят, в данном случае, слава богу, что не слышала. – Где мой сын? Лёня сказал, он звонил, но как найти его, непонятно. Не можешь ли ты дать мне его телефон?

С трудом Лиза отбилась от мамани. Не успела положить трубку, зазвонили в дверь. На пороге – посыльный с конвертом.

– Распишитесь, пожалуйста!

Растерянно разглядывает Лиза сотенные хрустящие бумажки. Эти доллары заработал Алесь. Каким трудом?

– Подождите! – крикнула Лиза в захлопнувшуюся дверь, распахнула её, а лифт уже доехал до первого этажа.

Сейчас два часа пятнадцатого марта. Значит, получки – первого и пятнадцатого. Первого она приедет сюда сама и узнает телефон Алеся и попросит не посылать ей деньги. Пусть Алесь строит свою собственную жизнь. Он ничего ей не должен. Она не умирает с голоду, а для детского дома есть спонсор.

Странное ощущение: она предоставлена самой себе – впервые за много недель.

Принять ванну, отобрать книги, их и нужные вещи уложить в сумки. Она подождёт Гоги дома. Больше всего хочется по детской привычке с ногами забраться в кресло и читать.

Варфоломеевская ночь, голодные бунты, опричнина… правильно прочитать прошлое – объяснить настоящее: у власти – воры и убийцы, за бортом те, кто не умеет воровать и делать деньги, кто не хочет жить в рекламе вместо жизни, за бортом – таланты и дети. Читать…

А сама уже одевается. Что-то гонит её прочь из бесхозного теперь дома. Книжки они с Гоги заберут в другой раз. Сумка с тряпками – лёгкая, донесёт сама.

Всё последнее время катается на машине. Как давно не ездила на городском транспорте! Выходит на свою улицу. К метро – налево. Боязливо делает первые шаги.

К подъезду резко тормозя, подлетает машина.

Почему-то обернулась и смотрит на блёклого невысокого человечка, выскочившего из машины и решительно кинувшегося в её дом. От этого человека словно чёрная пыль разлетается.

Почему-то дрожит от страха, возвращается к дому, тихо открывает дверь подъезда, мягко прикрывает её, чтобы не хлопнула.

Почему-то подходит к лифту и смотрит на скачущие цифры. Лифт останавливается на её этаже. Лиза знает, этот человек пришёл к ней или за ней или за Аней. Сейчас он вскроет её квартиру и будет ходить по её паркету и дотрагиваться до их с Алесем фотографий и корешков их книг. И после того, как он дотронется до каждой клетки её прошлой жизни, в этой квартире жить будет нельзя: этот человек несёт смерть.

Лиза пятится от лифта, из подъезда и что есть сил бежит по своей улице к метро: скорее прочь от этого человека! И её гонят в спину, буквально толкая, ветер и запах весны.

Сейчас он изучает её фотографии, узнаёт её лицо и чёрной пылью засыпает её прошлое. И, уже ворвавшись в метро, понимает: это бандит, насиловавший, избивавший Аню, рвавший её плоть! Это бандит, который работает с Алесем. Он вычислил, что именно Алесь спас от него Аню. Алесю грозит опасность!

Он искалечит и Алеся, а потом убьёт.

Её толкали, внесли в вагон. Гомонили вокруг. Стучали колёса. А хищное лицо с острым носом-клювом, острым взглядом множилось – у всех в вагоне его лицо!

И вдруг ощутила: кто-то чуть тянет её сумку с документами и Алесиными долларами. Искоса посмотрела – чумазый мальчишка. Ухватив его за руку, вывела из вагона на первой же станции.

Он пытался вырваться, но был мал и хрупок – лет восьми, а она держала его очень крепко.

– Ты хочешь кушать? Я тебя накормлю. У меня есть большая собака, зовут Гриф. Он умеет давать лапу, носить сумки. Сейчас мне самой приходится, смотри, какая тяжёлая, а ему что, потащит любую. Поедем ко мне, никто тебя не обидит.

Наконец поймала его внимание – черноглазый, горбоносый, в шапке до бровей, мальчишка сморщился в злобную гримасу.

– В милицию веди, к тебе не пойду.

– Почему в милицию? Тебя же сразу определят в детский дом.

Он присвистнул.

– Оттуда сигануть можно. А кто знает, куда ты меня притащишь? И я терпеть не могу русских!

Чуть не слетело с языка: почему? Прикусила язык – похоже, из Чечни он! И словно не услышала последних слов, стала объяснять снова:

– Никто не обидит тебя в моём доме. У меня ещё есть дети. Они скоро приедут, и ты будешь с ними играть.

Он обмяк в её руке – больше не рвался, но и не пошёл, когда она потянула его.

– Тебя никто не обидит, – твердит Лиза. – Я тебя выкупаю. – Он вздрогнул. – Накормлю. У меня есть мороженое. Гриф тебе обрадуется. – Она повела мальчика к эскалатору из метро и к такси. Главное – не выпустить его руку из своей затекшей.

Все двадцать пять минут, что они ехали, он смотрел в окно и не сказал ни слова, словно она не существовала.

Гриф кинулся к ней, лишь она вошла в калитку, и затормозил перед мальчиком, которого она втащила за собой. Вытянул морду, издалека нюхал.

– Свой, свой! – пыталась Лиза уговорить Грифа, а тот чуть оскалился и зарычал. – Ты что? – Лиза принялась гладить Грифа. – Видишь, он хороший, он свой!

Но Гриф лишь вежливо махнул хвостом и продолжал жадно втягивать воздух – обнюхивал мальчика на расстоянии. На морде у него шерсть встала дыбом.

– Что с тобой, Гриф? Это же просто маленький мальчик.

Но настороженность Грифа передалась и ей. Гриф чувствует хозяина мальчика, а тот – убийца?

– Мама! – выскочила Аня. – Слышу, калитка хлопнула, а ты не идёшь. А где папа, мама? – К месту и ни к месту Аня повторяет «мама», «папа». На подтаивающем снегу улыбающаяся девочка с огненной пушистой головой – символ надёжности и стабильности. Но вот лицо её перекосилось.

– Кто это, мама? – И она закричала: – Не хочу! Не хочу чужого!

Мальчик съёжился и уже готов был юркнуть назад в калитку. Лиза поспешила запереть калитку, спрятала ключ в карман и взяла мальчика за руку.

– Он хочет есть, Аня, – сказала жёстко, сама от себя не ожидая этой жёсткости.

Аня заплакала и сквозь слёзы кричит:

– Вот, вот! Уже началось. Ты уже не моя, ты уже сердишься.

Гриф прыгает вокруг Ани и всё пытается лизнуть её в лицо.

Но Аня прикрывает лицо руками.

От Ани тоже пахло бандитом. Почему Гриф сразу принял Аню?

Её вёл за руку Алесь. Всё равно запах бандита Гриф должен был учуять. Может, сам мальчик убивал собак?

Что-то тут не так.

Что, если мальчик запомнил адрес и приведёт сюда своих хозяев?

Но Лиза всё равно потянула его к дому. И, лишь введя ребёнка в дом и бросив сумку на пол, вернулась к Ане.

– Пожалуйста, накорми его. Похоже, он никому не нужен, прояви гостеприимство, – зашептала в Анино ухо. – А ты одна?

– Ольга Семённа только что ушла, – буркнула Аня и стала разогревать еду.

Мальчик съел две котлеты, а третью завернул в салфетку и сунул в карман худой куртки.

– Мама, зачем он это?

Лиза очень устала. Что-то мешало ей безоговорочно принять душой мальчика, как она приняла Жору и Аню. Угрюмость ли… но Жора тоже поначалу был угрюмым. Взгляд ли – потерянный и недобрый… что-то от волчонка… отвернёшься и куснёт. Нет же. Волчонок – дитя. Разве дитя кусается? Нужно сильно обидеть его, чтобы куснул.

Гоги буквально ворвался в дом.

– Слава Богу. Почему не отвечаешь на звонки?! – И осёкся.

Мальчик выскочил из-за стола и с истошным криком кинулся бежать к выходу.

Лиза едва поймала его.

– Что с тобой? Куда ты? Чего ты так испугался? Это мой муж, Анин папа.

Мальчик трясётся и с ужасом смотрит на Гоги.

Лиза берёт мальчика на руки, несёт в родительскую комнату, кладёт на кровать, гладит по голове, шепчет:

– Он очень добрый. Он очень любит детей. Тебя здесь никто не обидит. Здесь ничего плохого не грозит тебе, – бормочет она. – Тебя здесь все будут беречь.

Мальчик постепенно успокоился.

– Пойдём, я тебя выкупаю. Ты очень грязный. Походишь в пижаме, пока мы выстираем и высушим твою одежду. А к вечеру купим новую. Ты кому взял котлету? Ты убежать хотел? У нас есть мультяшки, сейчас помоешься и сядешь смотреть. Подожди убегать. Насильно никто тебя держать не станет. Отдохнёшь и, если у нас не понравится, уйдёшь куда захочешь.

Потоком сумбурные слова. Мальчик перестал трястись и отдал ей котлету.

Лиза очень старалась вызвать в себе те чувства, что с первой минуты возникли к Жоре и Ане, но с ужасом не ощущала в себе ничего, кроме жалости: что-то не так с этим волчонком – так почему-то звучало в ней имя мальчика. Не может же причиной негатива быть его национальность! И в институте, и в театре есть чеченцы, они как родственники!

Мыться он категорически отказался. Лиза кивнула: ладно, позже.

Усадила его смотреть мультики и, наконец, поздоровалась с Гоги и Аней. Сама пугаясь своих слов, передала свои ощущения: настороженность, как у Грифа, чувство непонятной опасности, жалость и растерянность – что с ним делать? Наверняка он привык воровать, наверняка уже переступил черту, когда обратного хода нет: кроме ненависти, живых чувств не осталось.

– Почему ты не отвечала на звонки?

– Из Регининого кабинета звонила Пете и забыла мобильник. Аня, как выглядит твой так называемый отец?

Аня вздрогнула.

– Ты зачем о нём, Лиза?

Когда же она рассказала о странном визитёре, одновременно испуганно закричали оба:

– Слава богу, ты успела уйти!

– Он убьёт Алеся Леонидовича!

Хотела спросить: «Что вы так испугались?», но её саму затрясло, как давеча волчонка. Вот когда окончательно осознала: Алесю грозит смерть.

– Господи, зачем ты без меня пошла домой? Алесь предупреждал. Слава богу, успела уйти.

Её гнало весь день. Какая-то сила.

– Слава богу, что увидела его, и теперь мы можем предупредить Алеся. Нужно срочно найти Варвару! Аня, скажи адрес, я должна встретиться.

– Нет! – хором оборвали её Гоги и Аня.

– Нет! – Аня изо всех сил застучала кулаками по столу, а заговорила едва слышно: – Он уже знает тебя, раз был у тебя дома! У него много фотографий. В разных стопках, на некоторых крест, а некоторые чистые.

– Что значит «крест»? – спросила Лиза и кивнула: ответа не надо.

– Среди них и Варвара Родриговна, и Алесь Леонидович.

– С крестом или без? – Лизу трясло, и Гоги надел на неё свой пиджак.

– Пока без…

Грохотала музыка мультиков и голоса Папанова, Леонова, озвучившие зверей. А они трое сбились в кучку на диване и шарили друг по другу испуганными глазами.

– Ты затеяла опасную игру, – едва слышно сказал Гоги. – Мне пора в театр. Как я теперь буду оставлять вас?

Глава пятнадцатая

1

Херувим вошёл к Алесю в кабинет через два дня и бросил на стол фотографию Лизы.

– Куда ты дел свою бабу? И куда ты дел Ваську? Я изучал проблему. Кроме тебя и Варьки, никому мой Васька не нужен.

– А нам зачем? – Его голос звучит помимо него, а он весь – из медузьей плоти: его выбросили на берег, жгут солнцем и безвоздушьем. – Вот я, вот Варвара. Я муж Варвары. Ту… – Алесь тычет пальцем в фотографию Лизы, – не видел с тех пор, как ушёл от неё. Я бросил её, понимаешь, ну, и на черта она мне теперь?! – Чем больше слов он нанизывал на шампур Херувимова взгляда, тем меньше оставалось в нём воздуха и силы. – Я целый день с Варькой, спешу долги отработать: на черта мне блаженные. – Алесь споткнулся. Он увидел Херувима.

Съёжившийся сморчок… синюшно-блёклый пергамент вместо кожи, и торчат ощерившиеся клыки. Вампир. Сейчас вонзится клыками в его горло!

И, удивляясь себе, Алесь неожиданно кричит:

– Ты почему работу забросил? Ты почему прогуливаешь? Чем ты занимаешься? Навалил на меня и диспетчерскую, и заводы, и полигоны, и отчёты. Тебе за что деньги платят, ась? – Алесь встаёт и хватает в руки каменный стакан для ручек и карандашей, переворачивает – ручки с карандашами разлетаются по лакированной поверхности. – Ты что думаешь, тунеядец, я буду за тебя отдуваться, перед боссом тебя защищать и оправдывать – дочка пропала! А ты чего не следил за своей дочкой? А ты чего её отпустил? Шестнадцатилетние любят бедокурить – за какими-нибудь брюками побежала, а ты меня тут разыгрываешь?! На х… мне твоя дочка! – вспомнил он частое слово Варвары. – Ни кожи, ни рожи! То ли моя Варька?! Ты чего тут шорох наводишь?! А ну, вон пошёл! – Алесь замахнулся стаканом. – Или не отвечаю за себя. Да ты у меня в штаны напустишь! А ну, пошёл прочь!

И Херувим попятился от него.

Когда хлопнула дверь, Алесь рухнул в кресло. Тряслись руки, всё плясало внутри – казалось, органы оторвались и болтаются в нём свободными радикалами.

Распахнулась дверь, и к нему ворвался Аполлон.

Рыхлый, с перекошенными чертами.

– Отнял, гад? У меня отнял! Я, можно сказать, первый раз припал. Сроду не знал. Она меня переплела всего! Никаких баб не вижу. А ты, гад, опоил. Верни Варьку или пришью тебя, гад! Мне что, я откуплюсь, сейчас моё время, не твоё. Нету правосудия! Ну, год получу. Плевать. Зато потом опять моя будет!

Болью перекошены черты.

Алесь пытается собрать их в лицо, в фокус, а черты вместе со словами пляшут: Лизу Херувим вычислил, надругался над Лизиным домом, обшарил грязными руками и взглядом.

Кричи, Аполлон! Что я тебе могу сказать? Над Лизой – опасность, Варю я у тебя, сам не желая, отнял, что правда, то правда.

Лизу спасти. Ничего больше не надо. Нельзя, чтобы Херувим застал Лизу дома. Скорее предупредить.

Фотографию Лизы Херувим не взял. Наверняка ещё есть. Ему бросил – дразнить.

Искоса Алесь смотрит на Лизу. Улыбается Лиза.

Зачем в этом «Мусоре» Лиза? Под градом Аполлоновой боли, по соседству с Херувимом. В стране, где царят мусор, убийцы и насильники! Твоё время, Аполлон, что правда, то правда!

Как же беспомощен человек!

Херувиму бой!

– Аполлон, прости меня! – вырывается у Алеся. – Прости, если можешь! – повторяет он. – Я не сплю с Варварой Родриговной, я не живу с ней, я живу один. Мы только партнёры. Но прости…

Аполлон плюхнулся в кресло Херувима.

– Прости меня, Аполлон! Я ни разу не дотронулся. Я ничем… мы просто занимались: теоремы, задачи, сочинения. Ни слова не допустил. Я же знаю, твоя баба.

Как легко из него теперь выскакивают не его слова!

– Она в упор меня больше не видит. Про здоровье интересуется. Зарплату прибавила, а к себе ни-ни, сплошные месячные. Как она без этого… Чуть не каждый час ей подавай! А уж о том, чтобы день пропустила… А тут… что мне делать?

– А мне что делать, Аполлон? Я любил жену, а сам и ушёл. И сейчас…

Входит Варвара, перебегает взглядом с одного на другого и кричит:

– За что я вам бабки плачу, а? Отчётов нет, ездок нет. Ишь, воркуют! А ну, марш по делам!

Варварины «бабки» вызвали облегчение. И Аполлон вздохнул – может, и впрямь всё ещё вернётся в колею?

Весь день Алесь метался между диспетчерской, полигонами и заводами, уже пять Бобиков живут в его плёнках!

Начал работать Херувим или сразу уехал опять сторожить Лизу? – вот главный вопрос. Но спросить кого-то, где он, или заглянуть в кабинет невозможно. Что предпринять? Послать Лизе письмо? Херувим и почту достанет, ящик пальцем открывается.

2

Все съехались одновременно: отец, Петя, мама. Наверняка Гоги объяснил ситуацию.

Впервые отец вечером дома.

– Где твой новый сын? – кричит с порога, а увидев мальчика, кидается к нему. – На машине кататься любишь? А чинить машину умеешь? Завтра заберу тебя в мастерскую, хочешь?

Мальчик не успел испугаться и сбежать, как сразу под гремящие мультики попал в мамины объятия.

– Какой ты красивый! Какой умный у тебя взгляд! Давай-ка сначала выкупаемся, вот смотри, какие брюки, какой свитер я тебе купила! Пока мужчины тут обсудят свои дела и поедят, мы переоденемся.

С недетской силой мальчик вывернулся из рук матери, отбежал к горке с посудой.

– Не буду мыться, не хочу мыться. – Он трясся и смотрел исподлобья на Петра, что-то торопливо объяснявшего Ане.

Лиза подошла к мальчику. Преодолевая нежелание дотрагиваться до него, взяла за руку.

– Если тебя били, мы с бабушкой смажем лекарством синяки и ссадины. Больно не сделаем. Бабушка – врач, она поможет тебе. Вот ты полусидишь, значит, тебе почему-то больно сидеть. Мы можем помочь. Пожалуйста, пойдём вымоемся и переоденемся.

Он – твой обиженный ребёнок! – внушает себе Лиза, возмущённая собственной брезгливостью и нетерпимостью. – Ты любишь его так же, как Аню! Ты любишь его и должна помочь ему.

– Как тебя зовут? – спрашивает мама, распаковывая брюки, рубашку, свитер, трусы. – Смотри, какое всё красивое! Ты – Витя, Игорь, Алёша, Андрей? – Мама смеётся. – Вижу, не угадала.

– Я знаю! – И Лиза вступает в игру. – Тебя зовут Волк, Тигр, Жираф.

– Ну что ты, Лиза, у Волка и Тигра тоже должны быть человеческие имена. Давай мы ему придумаем имя, раз он не говорит. Пусть его зовут Алик.

– По-моему, Алик ему не подходит.

Всё-таки он пошёл в ванную. Решили мыть под душем. Не ждать же, пока наполнится ванна! И вдруг ему будет больно в воде, как Жоре когда-то?

Ягодицы – синего цвета, проход разодран, гноится и кровоточит.

Лиза выскочила из ванной. Перед глазами крутились кровавые пятна, зияли трещины, синие, красные пятна тасовались перед глазами. Поиздевался на мальчиком подонок!

И под шум падающей воды смеялся мамин голос:

– Бегут зайцы от волка, представляешь себе, а волк их догнать не может. И тогда он взмолился…

– Папа! – кинулась Лиза на шею к отцу.

Анины глаза, Петины – в крови!

– Я не готова, я не могу… что же за звери?!

– Лиза, объясни по-человечески…

А когда неумело объяснила, Аня равнодушно сказала:

– Подумаешь, у нас в детском доме обычное дело. Не расстраивайся, мама, а то сердца не хватит. – И закричала: – Не бери его! Ты только меня люби. Я всё тебе буду делать! – Аня схватила Лизу за руки.

Отец и Петя беспомощно топтались перед Лизой и Аней.

Падала вода. Мама перекрикивала её – рассказывала сказку. Сказка явно не получалась. И вода падала в неуверенные паузы: что же может случиться с зайцами и волком, почему это волк никак не догонит их? В одну из таких пауз раздался голос мальчика:

– Да сожрал твой волк твоих зайцев, так его! Разве он дурак смотреть на них… так его!

– Всё-таки как тебя зовут? – ласково запела мама, словно никакого мата не услышала.

– Козёл я.

Настороженно все слушали: вот мама выключила душ, вот весело сказала:

– Ну, даёшь! Такого имени нет. Как тебя мама зовёт?

– Кто? Да я её сроду не видел!

– Где же ты жил?

– У дядьки. А потом убёг!

– У родного дядьки? – упрямилась мама.

И они жадно ждали ответа.

– Это где же ты родного откопаешь? Он купил меня. И вот…

– Хочешь, чтобы тебя звали Алик? И родных мы тебе заменим. Как это без мамы-папы, бабушки-дедушки? А теперь давай-ка я смажу тебе! – воркует мама. – Потом по-настоящему полечимся.

– Это как?

– Ты часто ходишь по-большому?

– С…, что ли? Редко. Я тогда громко кричу. – Лиза вздрогнула.

– Ясно. Идём-ка чаю с мёдом попьёшь. Скоро совсем весна. Гулять будешь. Велосипед тебе куплю.

– Настоящий?

– Конечно, настоящий.

Ну, и что дальше?

Растерянные Пётр с отцом, обиженная Аня, так и не пожалевшая мальчика. А что жалеть? Сама покалечена. И равнодушна к чужой боли.

Едва мальчик вошёл в гостиную, Лиза кинулась к нему, обняла, пригладила мокрые, давно не стриженные волосы.

– А может, тебе нравится «Дима» больше, чем «Алик»? – спросила.

Мальчик равнодушно пожал плечами.

– Один х… Хотя «Дима» лучше.

– Тогда пусть тебя зовут Дима, хорошо? Полное твоё имя Дмитрий. – Лиза уложила его на диван перед телевизором, поспешила включить мультики. – Аня, пожалуйста, посмотри тоже! – И зашептала: – Помоги, придумай вопросы, какие можно задать после фильма. Ты же будешь воспитательница, всё равно что учительница, сумеешь расспросить его, что понял, что не понял в фильме? Помоги, пожалуйста. И, пожалуйста, не ревнуй, я тебя больше всех люблю! – Добавила: – Всегда!

Вчетвером сидели за неубранным столом. Остывшие котлеты и пюре, грязные тарелки… ни у кого не было сил убрать со стола, разогреть еду. Молчали, пока Пётр не сказал:

– Ну и как могу оформить его? Аню провёл через знакомую директрису детского дома: до шестнадцати жила там! Ещё о Диме просить? А если копать начнут? Я же право на практику потеряю!

Петя раскрывает перед ними свою «кухню», а она слышит, что говорит он ей на самом деле: «Ты хотела этого, и это только начало, и ты “не готова” при первой же встрече с нашим бытом, нашей реальностью, а что дальше? И как я защищу тебя от бандита, если он уже побывал в твоём доме? И не остановится, пока не найдёт. Завтра доберётся до театра».

Лиза выдавала себе Петины аргументы и Петины упрёки – это она вкрутила его в опасную для жизни игру! И Петин голос оглушал её.

Не сразу услышала: не Петя, мама говорит:

– Срочно нужны анализы… может, СПИД.

– Что?!

– Доченька, прости, не нравится мне картина. Если анализы подтвердят мои предположения, ему категорически нельзя оставаться здесь.

– Почему ты так решила?

– Да подожди, успокойся. Нужно проверить. По статистике больные СПИДом от злости и обиды нарочно заражают других.

– Тогда, Петя, причём тут детский дом для Димы? Если окажется СПИД, надо заставить Диму отвезти нас к этому «дядьке» и судить его, а Диму положить в больницу.

– Где ты живёшь, Лиза? – прервал её Пётр. Встал, резко полоснув по полу стулом. – Я, Лиза, должен прийти в себя. Еду домой. Гоги ждать не буду. Тебе на сегодня развлечений хватит. Буду думать, что делать.

Когда уехал Пётр, на сцену выступил отец.

Он лишь ночевал дома, возвращался очень поздно: старался как можно больше заработать, а вечерами обустраивал новую мастерскую.

За сегодняшний вечер осунулся страхом.

– Слушай, дочка, что скажу. Я тут жил по касательной – мало в чём разбирался, только радовался, глядя на вас с Гоги, – вы вместе! Аня у вас… малыши приедут. А сейчас, дочка, нам нужно ликвидировать этого Аниного бандита! И поспешить надо.

– Аня не желает говорить, где его искать!

– Ну, Аню мы убедим, не захочет же она снова стать его добычей. Не захочет же она, чтобы тебя убили. Моё категорическое условие: ни ты, ни Аня за забор – ни ногой!

– Папа, а репетиции и курсы?

– Это на одной чаше весов, дочка, на другой – жизнь. В театре все до одного должны поверить в то, что ты там не бываешь. Если уж так нужны репетиции, пусть проходят здесь.

– Гоги не согласится.

– Гоги как раз согласится. Он дрожит над тобой так же, как мы с мамой.

– А курсы, папа?

– Месяц ты уже отходила, что к чему поняла. Есть пособия, развёрнутые планы и прочее. Пётр привезёт их домой. А когда этого бандита мы посадим, занимайтесь, пожалуйста, где хотите! А можно сдать экзамены экстерном. Или тот же Пётр купит вам документы. Сейчас, кажется, с этим просто. Ясно, дочка?

– Но, папа…

– То, что я сказал, не обсуждается. Я в этом доме старший, так? Значит, моё слово – решающее. У меня одна дочь. Единственное богатство, которое мы с мамой нажили. И я зубами разорву, вот этими руками пришибу всякого, кто посмеет близко подойти к моей дочери.

– Я согласна с отцом, доченька. Пропала и пропала. Пусть сторожит возле квартиры, пусть сторожит возле театра. А мы пока потихоньку будем расхлёбывать детские беды.

– А что, если он Гоги вычислит и убьёт?

– Какое отношение к тебе имеет Гоги для бандита? Ему и в голову не придёт, что он твой муж! Он знает лишь…

Лиза вскочила.

– Мама, папа, я чувствую, он убьёт Алеся!

– Прекрати истерику, – жёстко сказал отец. Таким суровым Лиза его никогда не видела. – Мы заставим Аню сказать, где их контора. И Алесем займёмся мы!

– Нет, папа! Бандит видел и твои, и мамины фотографии!

– Ты что думаешь, я пойду к Алесю? Нет, дочка, мне моя жизнь тоже дорога.

– И не Гоги!

– И не Гоги, Лиза! Конечно, не Гоги. Мы с Гоги и Петром найдём того, кто туда пойдёт. А сейчас грей мне еду, заваривай чай, имею же я право на ужин?! Скоро Гоги приедет. И прекрати трястись от страха. У тебя есть твой тыл, и ни один волос, дочка, не упадёт с твоей головы! Звони Регине, дочка, пусть всем говорит, что она тебя не видит уже несколько месяцев, откуда ей знать, где ты, пусть предупредит билетёрш и актёров.

– А я завтра займусь Димой. Не дай бог…

– Мама, даже не произноси. – Лиза поставила разогревать еду. И тоже ощутила сосущий голод: с утра ни крошки во рту!

Глава шестнадцатая

1

Несколько дней Херувим не показывался во Дворце. Водители, или «водилы», как звала их Варвара, докладывали ей, что работают с ним напрямую. Его видели на заводах, но мельком. Видно, собирал дань и исчезал.

Он сторожит Лизу!

Шевелятся волосы на голове. На звонки Лиза не отвечает. Куда исчезла? Может, кто другой настиг её?

Адрес родителей Херувим вряд ли может узнать.

Ещё как! Все их письма в места гастролей и отпусков Лиза хранит. И любит перечитывать, хотя девять-десять месяцев в году родители с ней. Письма – энциклопедия жизни: с нравами новых русских, с нищетой тех, кто не умеет убивать и воровать, с новой властью, лишившей людей стабильности и сути того, чем они жили, с тоской Грифа, целый день вынужденного тыркаться носом в дверь, – когда же, наконец, кончатся гастроли или отпуск? Но, несмотря на концентрацию драматических реалий, письма не оставляют горького осадка – написаны в виде юморесок над собой и «мерседесами». Родители пишут так, что вот сейчас из всего этого кошмара вырвется добрый волшебник и мановением своей палочки раздаст каждому по заслугам – выброшенным из колеи вернёт их надёжную колею. По словам Лизы, письма родителей помогают Лизе влезать в шкуру каждого.

Письма – адрес родителей на каждом.

В эту минуту Херувим нашёл письма и вот сейчас едет к родителям. А там Лиза с Аней – где же ещё им спрятаться?!

Господи, помоги, уведи их всех четверых прочь из дома! Господи! – повторяет он теперь беспрерывно бабушкино главное слово. При бабушке оно звучало всегда, только в разном обрамлении. «Господи, спасибо!» – за вкусную еду, за солнечный день, за сказки и песни. И «Господи, помоги!» – если отец обозвал мать нецензурным словом, если мать опять сбежала из дома – «задом крутить», по выражению отца, если несколько дней подряд лил дождь, и бабушка не могла выйти с ним погулять. До встречи с Лизой о бабушке не помнил, никогда не думал. Лиза из детства вернула ему бабушку.

Они с Лизой шли вдоль озера. На другом берегу деревья исходили прямо из воды и почти припадали к тем, что за спиной, а те – к подпиравшим их и к кустам сзади – всё собиралось в сплошное месиво из деревьев и кустов.

В картину застыло солнце над зелёным сплошняком, своим светом прохватило верхушки. И, облитое светом, всё это валилось в воду. В воду нырнуло и застыло облако. И из воды от подножий деревьев било в глаза второе солнце. Опрокинутое в воду небо и небо над головой. Сверху и снизу небо – со светлым облаком в воде. И тихий бабушкин голос «Господи, спасибо!» звучит из прошлого, казалось, давно прошедшего. И эхом Лизин голос: «Господи, спасибо!»

– Спаси, Господи! Спрячь от Херувима Лизу с родителями и Аней!

Но почему не отвечает ни один номер телефона?

Варвара тоже куда-то делась.

Он один в мышеловке. Роскошное здание. Люди, сидящие по своим кабинетам, каждый при своём телефоне и своём назначении. Мирно и тихо. Лишь в кафе – смех и трёп, утробная радость благополучия.

Алесь хочет есть. Но мышеловка прихлопнула его – невозможно извлечь себя из кресла и пройти к двери, сесть в лифт и нажать кнопку кафе.

Войну Херувиму объявил. И уже доказательства есть – в кассетах переговоров с директорами заводов. Чего же медлишь? Иди к Варваре, положи перед ней эти кассеты, и Варвара тут же уволит Херувима.

Стоп. Вот где кроется «но».

А что, если Херувим делится с Варварой добычей? Не похоже, что она так наивна и глупа, чтобы не знать об игре Херувима?!

Тогда зачем велела исследовать ситуацию? Зачем жаловалась: чувствует, что воруют, а поймать за руку не может?

Значит, прийти к Варваре и включить магнитофон.

Что она сделает?

Тут же выгонит Херувима?

Какая сила за её плечами? Коляш? Но он слишком высоко, не докричишься до него в нужное мгновение. А если и докричишься, чем поможет? А здесь кто за Варвару, кто за Херувима? Подчинённые, как правило, начальство не любят.

Диспетчером руководит Херувим. Наверняка велит выдавать «водилам» лишние талоны: чтобы после стадионов, школ и прочих обязательных объектов они могли поездить по частным стройкам. Ежу ясна механика: кто забирает большую часть наличных. Как раньше-то не догадался, сколько времени в прострации пребывал! Сейчас вот как чётко всё по полочкам раскладывается! Водители как на подбор – ловкие, хитрые и комплекцией Аполлону под стать. Их бы к рукам прибрать! Но они на суде стопроцентно поддержат Херувима – без него никто им лишних талонов не выпишет. Ерунда, можно пообещать больше!

«Водители!» – повторяется и повторяется в голове одно и то же, словно пластинку заело на одном месте!

Стоп. Не сходится. Никаких доказательств у него нет! Директора-то заводов на суде откажутся обвинять Херувима, разве дураки они – не могут сложить один и один? Сейчас хоть что-то им да достаётся! Это кто же захочет честным быть и лишь на него с Варварой работать?!

Вот что нужно срочно делать… прежде чем кассеты Варваре под нос совать: попробовать с водителями дружбу завести, подыграть им. Может, в самом деле давать каждому лишнюю ездку без отчислений себе. И тогда они получат много больше, чем от Херувима. Варваре сказать.

И, как часто в последнее время, Лизин голос: «Говорю со старушкой в очереди, в её шкуру пытаюсь залезть. Начинает она мне свою жизнь рассказывать. А мне ох как нужно это: легко смогу старуху сыграть!»

Лиза умеет, получится ли у него? Пропасть между ним и «водилами». Цели разные.

Согласится ли Варвара дарить им лишнюю ездку, чтобы они тоже выгоду имели, не сбежали бы после разоблачения и работали на них с Варварой с удовольствием?

В любом случае Херувима нужно поскорее убрать, пока тот не убрал их с Варварой.

Война с Херувимом только вот сейчас начинается. Как можно скорее действовать, пока Херувим не добрался до Лизы.

А то, что ещё не добрался, ясно: иначе сидел бы уже в своём кабинете напротив Васи. Васи-то нет во Дворце! Значит, не нашёл их с Лизой!

Алесь встал. Отпустили его тиски мышеловки.

– Господи, спаси Лизу с Аней, а уж я поспешу, уж я расстараюсь.

Сейчас к диспетчеру. Вряд ли Херувим Ларе что-нибудь выделяет. Приказал столько-то ездок оформить, она и оформляет, не задумываясь. Вот и узнать, сколько приказывает: «водилы»-то должны сделать три в день! Если больше, значит предположение верно.

После Лары – к амбалам-водилам: не может быть, что не найдёт он с ними общего языка: о чемпионате по футболу порасспросит, о боксе.

Обеденный час. Тишина расползается из пустых кабинетов, спутывает ноги. Может, Лара уже вернулась из кафе?

Её кабинет – в боковом отсеке – на отшибе. Перед ним – холл, в котором по утрам собираются «водилы» – получают свои талоны. Сейчас тут никого. Водители – в рейсах.

– И долго будем ходить под бабой?!

Алесь прилип к полу.

Что сейчас делать в диспетчерской Херувиму? И почему дверь полуоткрыта?

– Ты чего так ложанулся? Изменила – мсти!

– Ещё не изменила…

Разве Аполлон с Херувимом заодно? Аполлон же – с Варварой!

– Только глянул на интеллигентика, понял: нам с тобой хана! Твою бабу увёл, мне на пятки наступает, чую. Это всё Варька нам на голову наклала. И мою Ваську вместе поимели! Хватит сопли верёвками распускать, тут болота не надо. Слушай сюда, вша ты жидкая. Коль мужик, давай Варьку раскатаем.

– Заткнись! Что брешешь? Да я…

– Что «я»? Не раскатаем её, она нас с тобой обоих по ветру пустит, нос у меня… чую. Уже в штаны наклал? Моё дело – хлороформ, чтоб визга не вышло, твоё – вынести девку отсюда, в машину сунуть и из машины скинуть под каток. Полигон под небо, вот-вот прикроют… каток и прочее оттуда оттаранят. Пока там заправляет наш Кощей, успеть надо. Жить-то или Варьке с интеллигентиком, или нам с тобой! Хто глава фирмы? Варька. Её и убрать прежде. Вякнешь слово, тебя раскатаю, ты меня знаешь… сколько уже… Ничего Кощею не пожалею за такое зрелище! Чего глазёнками бегаешь? Выбора у тебя, вша грязная, нету!

Бежать, пока не вышли. К Коляшу. В милицию. Предупредить Варвару. А ноги прилипли к полу – не шевельнуться.

2

В тот день…

До того дня была ещё целая жизнь!

До глубокой ночи сидели за столом отец и Гоги, по очереди говорили по телефону с Петром.

Она не стала слушать – ушла спать. Её ломало и корёжило, как при высокой температуре. Что-то готовится… накрывает их чёрным пологом, а полог набухает градом.

Они с Алесем гуляли у озера. С трёх сторон защитой деревья. И широкая дорога – с их стороны. Солнце медленно спадает за спину леса. В озере – небо, солнце, лес, высветленные верхушки, и в глуби озера – облака. Еле колышется вода, кое-где собирается в лёгкую рябь. Опрокинутый мир.

Но вот солнце сползло за деревья.

Только что в чистом небе и озере – солнце, и сразу тучи, корёжатся под ветром волны и изламываются ветви, деревья в воде.

«Бежим скорее!» – Алесь тянет её за руку от озера, а у неё ноги подламываются. Видит же она, знает – сейчас начнётся гроза, их зальёт дождём, а то и градом забьёт, а двинуться не может.

И сейчас чувствует: их вместе с Алесем накрыло чёрным пологом. Но если у неё есть защита – вон они, сильные, умные, сидят за столом, с адвокатом вырабатывают план их с Аней спасения, то Алесь – один.

Аня плачет. Не плачет, скулит, как когда-то скулил маленький Гриф. Он тосковал о своей тёплой большой маме, а его от мамы оторвали. И тогда они с Алесем взяли его к себе в кровать, подстелив клеёнку, и положили на него руки: конечно, мы не твоя мама, но сейчас, сейчас ты угреешься. Ночью Гриф оказался у них под одеялом. Пришлось купить большого мишку и приучить Грифа прижиматься к нему. Так и остался мишка жить на Грифиной подстилке. Гриф очень быстро перерос его, а всё не разрешал убрать игрушку.

Аня скулила, как маленький Гриф.

Не надо быть психологом, чтобы понять и её страх перед бандитом, и её обиду на Лизу – зачем привела Диму. Прошлое настигло девочку, когда она чуть распрямилась и поверила в новую жизнь.

Лиза чувствует Аню: при бандите не плакала, а сейчас скопленная боль выходит.

– Доченька, он не найдёт тебя, его арестуют… вот увидишь! Ты же не одна. У тебя есть бабушка с дедушкой, папа с мамой. И будут братья и сёстры.

– Прогони Диму, он плохой, я не хочу его, пожалуйста!

Падает солнце за сплошняк деревьев. Снова чёрная плотная мгла.

– Сама увидишь, он плохой. Прогони! Я боюсь его.

– Почему боишься? Он несчастный. Он болен!

Она хочет спать. Она пришла спать.

– Пожалуйста, мама, послушайся меня, пока не поздно.

– Тебя больше Дима волнует или твой удочеритель?

Вошёл в комнату Гоги. Как всегда, сначала сел со стороны Ани, склонился над ней, стал гладить по голове.

– Спи, моя девочка, пусть тебе приснится такой сон, которого ты ждёшь. Твоё чудо. Спи, маленькая.

А потом склонился над ней:

– Всё будет хорошо, Лиза. Репетировать будем дома с твоими партнёрами.

– Они могут проболтаться, где мы.

– Не волнуйся ни о чём. Сначала я отрепетирую все сцены без тебя. Мы выиграем время. Петя говорит: он знает, что и как делать. С ним Николай. Уже в курсе. Успокойся. Ты здесь в безопасности. И Аня. И родители. Мы все вместе. И не так просто с нами справиться. Завтра приедет Петя, у него выходной. И, может быть, завтра же заедет Николай. Послезавтра свободный день у меня. А через четыре дня сюда переберётся пара хороших людей, нам помогать. Ты одна не останешься. И у Семёныча есть оружие, он – на связи. Спи, моя девочка. Ни один волос не упадёт ни с твоей, ни с Аниной головы.

Лиза робко дотронулась до горячей Гогиной руки, гладившей её. Гоги вздрогнул.

Утром мама увела Диму в поликлинику. Гоги уехал в театр. Аня принялась раскладывать игрушки и бельё в детских комнатах. Не успела Лиза принять душ, как раздался звонок в дверь. Залаял Гриф. Выскочила полуголая.

Испуганные глаза Ани, Гриф лает.

Что делать? Затаиться и не подавать голоса?

У Семёнычей свой ключ.

– Он? Нет, он не может найти… как узнает, что мы тут?! – Аня дрожит.

Звонит телефон. Аня хватает трубку, секунду слушает и с криком «Это дядя Петя», не разъединившись, бежит открывать калитку.

А Лиза спешит одеться.

Одновременны радостный взлай Грифа и крик Жоры:

– Где моя мама?!

Натянув свитер, Лиза мчится к мальчику, подхватывает его, он всеми десятью пальцами больно впивается в её шею.

Жора стал невесомый.

– Лизуш, прости, раньше времени, но он отказался есть, играть, заниматься, всех извёл: хочу к маме! Документы на усыновление я оформил.

– Мама! – Аня со злостью отрывает Жору от Лизы, ставит на пол. – Ты только моя мама! Я не хочу, чтобы ты его любила!

– Нет, она только моя мама! – Жора молотит Аню по животу и истошно ревёт. – Она меня нашла первого! Не хочу!

Лишь мгновение Лиза потерянно смотрит в перекошенные горем лица, но в следующее, собою ощутив их состояние, кричит:

– И тебе, Жора, и тебе, Аня, хватит меня, вон сколько мамы каждому, – она распахивает руки. – Смотрите, видите десять пальцев, ну, скажите, какой я люблю? Аня, полюби братика, Жора, полюби сестру! Кроме меня, Жора, вот тебе ещё душа, чтобы любить. Смотри, Жора, какая красивая и добрая у тебя сестра! Смотри, Аня, какой красивый и добрый у тебя братик! Вы будете заботиться друг о друге. – Лиза обнимает обоих. Никак не получается в лепете выразить радость материнства. – Ты разбогатеешь, Жора, когда поймёшь, что у тебя есть сестра! Ты разбогатеешь, Аня, когда поймёшь, что у тебя есть брат. Ну же, посмотрите друг на друга. Мы – семья. И ещё придут к вам братья и сёстры. И все будем вместе.

Жора плюхнулся на пол и, как когда-то, прижался к брюху Грифа. А с другой стороны на пол уселась Аня и ткнула свои руки к морде Грифа: лижи!

И Гриф стал лизать, как когда-то, когда понял: Аня – от Алеся.

Петя перевёл дух.

– А накормит нас кто-нибудь? Мы с Жорой не завтракали.

– И мы тоже, – удивилась Лиза. – Анюта, у нас с тобой есть еда?

Аня вскочила и кинулась к холодильнику.

– Я вчера курицу сварила. Яйца у меня есть. Жора, ты хочешь курицу, яйца, рис, творог? Дядя Петя, вы творог едите с изюмом, да? А мама – рис, да?

Аня раскладывала еду, Лиза шептала ей: «Ты воспитатель, вот и попробуй, сделай так, чтобы Жора успокоился. Посмотри, какой он тощий. Ты же слышала: не ел, не спал, не играл! Представь себе, ты нашла своего родного брата, разве так не бывает?»

– Жора, хватит целовать Грифа, иди руки мой! – строго крикнула Аня.

Не только Жорины документы привёз Петя. Он вручил им с Аней и бумаги об окончании курсов.

– Как это тебе удалось?

– А как у нас сейчас всё делается? Давай доллары и получай любые корочки. Умение доберёте практикой. Нужные разработки, пособия, книги у вас есть, головы на плечах тоже.

– А где же ты взял деньги?

– Гоги завёз.

– Мама, можно на завтрак мороженое? Вчера бабушка принесла.

– Конечно. Мороженое и с творогом хорошо.

Распахнулась дверь, и вошли мама с Димой.

– Вот это подгадали! – бодро говорит мама. – Идём, Димыч, руки мыть. Смотри-ка, у них мороженое. И какао пахнет.

Но Лизу не обмануть: мама расстроена. Неужели СПИД?

Жора кинулся к Диме, преградил путь в ванную.

– Ты кто? – Задрав голову, выбросил кулаки и готов был начать молотить Диму, как недавно Аню.

Лиза обняла Жору.

– Ну, что ты, сынок, развоевался? Не видишь, какой Дима тощий, совсем как ты. Играть будете вместе. Усади-ка его рядом с собой, положи мороженого. Спроси, что ещё он хочет? Поухаживай за ним, пожалуйста.

Уже подошло к губам – «не хочу», но Лиза потушила его – стала гладить Жору по колючей детдомовской стрижке. «Мой сынок», «мой сынок», – бормотала про себя.

– Хочу курицу с мороженым! – подал голос Дима.

– Сначала пойдём руки помоем! – зовёт мама из ванной.

Петя уехал. Мальчикам включила фильм про Чебурашку. Попросила смотреть внимательно, чтобы смогли ответить на её вопросы. Аня с Ольгой Семёновной принялись готовить обед. И лишь тогда мама смогла ввести её в курс дела. Анализы будут готовы через неделю, а пока нужно выделить особую посуду. СПИД не СПИД, но отчего-то очень маленькое количество белых кровяных телец. Задний проход – в состоянии катастрофы. Пришлось сделать обезболивающее, изъяли огромное количество спрессованного каменного кала, ввели смягчающие, разжижающие лекарства, начали лечение трещин. Ходить на процедуры нужно будет каждый день.

– Думаю, понадобится не меньше месяца, прежде чем наступит облегчение. Передвинула часы приёма больных, чтобы успевать водить его туда-обратно. Не пойму, чем объяснить некоторую нечувствительность к боли. Сейчас исследуем, нет ли перерождений: по картине болезни Дима должен непрерывно орать от боли. Целую. Бегу. Спасибо за обед. Не выходи из дома, доченька!

– Мам, а ведь и тебя он знает по фотографии.

– А шапка на лоб, а очки? Я, доченька, играю в детектива, я ещё сама расквитаюсь с этим ублюдком, извини за неполиткорректное слово, но другого у меня нет. И с ублюдком, что натворил с Димой. Диму нужно очень хорошо кормить. Попроси Гоги в перерыв съездить на рынок – купить фруктов и овощей, побольше свёклы и моркови.

Никогда так не уставала, как в последние два дня.

Мальчики носились друг за другом, переворачивали стулья, делали крепость из них, орали так, что звенели стёкла. Дима подставлял Жоре подножки или хлопал его по голове пластмассовой трубой. Летели со стола вилки с ложками, которые Аня раскладывала задолго до еды. И гремели по дому матерные слова и злое Жорино слово «жопа». Лиза растерянно наблюдала, не понимая, как ей вести себя. Она подлавливала момент минутной тишины и начинала рассказывать о приключениях деревянного мальчика. Ловила слабый интерес и тут же подхватывала их, усаживала на диван и раскрывала перед ними книжку. «Его вырезали из полена». – «Ну, чего врёшь! Из дерева человека вырезать нельзя!» – «Так, это же сказка! В сказках живут не обычные люди, а выдуманные», – откуда-то звучал Анин голос. Лиза не читала сказку, а говорила своими словами, стремительно нанизывая эпизод за эпизодом, до тех пор, пока или Жора, или Дима требовали: «Покажи картинку и скажи, что здесь написано». В другой раз Лиза начинала рассказывать про Ваньку Жукова. Как только внимание ослабевало, она подхватывала их обоих и несла к телевизору, включала мультфильм про Пеппи или про Карлсона, или «Ну, погоди!».

Сумела остановить вопли, мат, воинственность и озлобленность на две минуты, на три, на пять, вот и праздник!

И ещё праздник, если кто-то из них ответит хоть на один её вопрос: «О чём рассказ (фильм, сказка)?», «Кто тут самый главный герой?», «Кто нравится автору, а кто нет?»

После каждого «урока» она теряла вес, уверенность в себе. Что она наделала? Разве она сможет справиться с Димой?

Жора резко изменился к ней. Если в первый день он вис на ней, не отходил от неё, то теперь всё чаще затаивался на диване или в детской перед паровозом или самосвалом и издалека смотрел на неё обиженно. У него прыгали губы, а порой он и слёз не мог сдержать. У неё же не хватало сил подойти к нему, взять его на руки, прижать к себе, как когда-то, и зашептать: «Я больше всех тебя люблю!»

И ещё мучило её то, что никак не могла она полюбить Диму. В ней нарастало чувство враждебности и недоброты. Это из-за него она не может баловать Жору. Это из-за него она так напряжена и так устаёт. Это из-за него в ней притаился подспудный страх. Это из-за него у неё не хватает сил подойти к Ане, как прежде, и обнять её. Это из-за неё Аня замкнулась.

«Помоги, Господи, – шепчет она засыпая. – Сделай что-нибудь, Господи! Вразуми меня, что делать, как повести себя?»

Всего несколько дней, а кажется – целая жизнь, прошло с мальчиками, а она уже без сил. Что же будет, когда приедут остальные дети?

– Стоп, – остановил её Гоги однажды вечером. Он пришёл домой раньше обычного, за ужином не сводил с неё глаз, почти не ел, а когда мальчиков уложили и Аню увела бабушка, взял её за руку и повёл к себе в комнату. – Рассказывай всё, с самого начала.

Эта его способность слушать! Глазами он впитывает каждое её слово, проживает каждую сцену. Вытирает её слёзы. А когда она жалобно признаётся: «Я совершила громадную ошибку», – начинает смеяться.

– Вот это да! Вот это рассмешила! А ты думала: облагодетельствовала, накормила, и всё. Вот сидят пай-мальчики, сразу готовые для плаката. Честно говоря, я думал, будет много труднее. Уверен был, что Дима начнёт сразу обчищать наши карманы и кошельки, резать все вещи подряд и крушить посуду. Это дети порока и беды. Им сначала нужно вылечиться от страха и одиночества, от неверия взрослым. А ну, вытирай слёзы. Ты просто героиня. Они у тебя слушают книжки и смотрят фильмы. Они моют руки перед едой и не плюют в твою тарелку. Ты чудеса совершила за несколько дней. С этой минуты расслабься, поверь в чудеса, поверь, они случаются не только в сказках. И наберись терпения!

И Лиза ткнулась ему в грудь, впервые, не в силах сказать «спасибо».

А он стоял перед ней испуганным мальчиком с руками по швам.

И она испуганно отстранилась.

– Мама, папа, идите взрослый чай пить. Бабушка зовёт, потому что дедушка пришёл.

Первые книжки, робкие, часто нелепые и неожиданные ответы на вопросы, наблюдения за пробуждением весны – появлением травы и стеблей цветов, когда-то посаженных радивыми хозяевами, игра в шахматы и в настольный теннис с Гоги и дедом. А ещё уборка подвала – скоро должны привезти первую беговую дорожку для спортивного зала. Каждую секунду Лиза вглядывается в лица своих детей – так она сказала, сделала, попросила, не так, поняли или нет, не скучно ли им.

Праздником – звонок Риши.

– Лиза, сын возвращается! Лиза, сын едет домой! Пётр и Николай помогли. Они волшебники! Ты слышишь, что я говорю? Сын сказал, что хочет жениться, хочет ребёнка. У меня будет мой собственный внук, с минуты рождения. И я смогу сразу всё подарить ему! Лиза, ты слышишь меня?

И, словно шлюз раскрыли, хлынули слёзы, а с ними вместе вырвались все страхи, всё напряжение последних дней.

– Ты чего ревёшь? Ты должна радоваться за меня!

– Я и радуюсь! Я так радуюсь!

– Только помогать тебе не смогу, когда родится внук, – звенит девчоночий голос Риши. – А пока могу приезжать. Хоть завтра.

– Приезжать не надо. У меня очень много помощников. Приезжай с сыном, как только он вернётся.

– Первый шаг в нашей жизни будет к тебе. Сразу!

Гоги, наконец, объявил, что будет репетиция с ней, и к семи привёз Анатолия.

Впервые Аня осталась с мальчиками одна.

Репетировали в Гогиной комнате – она оказалась самая просторная: подразумевалось – станет их общей комнатой.

Аня ворвалась к ним в середину мизансцены:

– Мама, я пошла в уборную, они смотрели кино вместе с Грифом. Вернулась: Гриф дома, их нет.

– Ты не ругала их?

– Нет же, мама, я же воспитательница и должна быть терпеливой! Всё по методике делала, как ты. Спрашивала: что им понравилось в фильме про Пеппи? Мама, я выскакивала в сад, звала, кричала.

– Лиза, не паникуй! Войти и увести их никто не мог. Они сбежали. Мы их найдём!

– Понимаю, Дима сбежал, но Жора?!

– Подговорил, убедил. Вопрос: куда повёл, если он не знает ничего в посёлке?!

Гоги попросил Анатолия уехать домой, вызвал Петра и Коляша.

Аню оставили на связи. И вместе с Грифом выскочили на улицу.

Глава семнадцатая

1

Бежать к Варваре предупредить, увезти её. Позвонить Коляшу. Пальцы сжимают мобильник в кармане. Срочно вызвать милицию. Вынь же телефон, набери номер!

Запах весны. В диспетчерской распахнуто окно.

Однажды в раннем марте они с Лизой поехали «нюхать весну», по выражению Лизы.

Прежде листьев и травы – выброшенный вперёд запах: мы уже живы, мы спешим, мы идём.

Снег почти сошёл, и земля, ожившая от солнечного тепла, и первые нахальные стебли травы, вылезшие выглянуть – пора ли им жить, и ёлки с соснами, и почти сами тела деревьев пьяно кружили голову. И у них с Лизой – городских, проводящих в прокуренных помещениях свою жизнь, всё стало плыть, троиться, крутиться перед глазами, словно они вдохнули в себя по бутылке водки. В то солнечное утро они жили носом – через него и через тёплую от солнца кожу лица в них просачивалась новорождённая жизнь.

Сейчас пахнуло той мартовской жизнью.

Сколько мартов назад случилась их с Лизой экспедиция – по запахи?

Зачем Херувим открыл окно с ветвями липы, лезущими в диспетчерскую?

– Ты, вша жирная, кретин. Или они нас, или мы их.

– Врёшь! – От Аполлона не ждёшь визга, голос у него – густой, под стать фактуре. Наверное, на голос Варвара и клюнула! – Зачем Варька порубит сук, на который взобралась? С кем ей работать, коли нас выгонит? Нет, Варька нас не выгонит, я её хорошо знаю! Зачем, посмотри, мне зарплату повысила? А вот коли ты её раскатаешь, нас с тобой точно в обнимку выгонят, в ту же минуту, как Варька исчезнет. Ты что, забыл, у неё в верхах фраер, смыслишь, то её фраер, они вместе срок мотали, и он для неё этот бизнес открыл, на его деньги Варька тебя наняла этот Дворец строить. Так кому мы с тобой без неё нужны, ась? – передразнил Херувима Аполлон.

Херувим захохотал тенорком.

– Я хто, вша гнилая? Я – ейный заместитель, и никто другой. И кому жить, от заместителя будет зависеть. Так везде положено. Ты её фраера видел? Нет. И я нет. Почему это он столько лет прячется от нас? Имеется ли вообще? Твоя бывшая Варька не могла б живого, во плоти, фраера столько лет скрывать от всех нас! Хитрость – не её лицо, моё! А ты был дураком, дураком помрёшь! С этой минуты мой план работает, я тебе приказываю. В семь Ликбез кончится, твоя бывшая Варька останется одна, без интеллигентика, тот домой отвалит! Мы и заходим к ней вдвоём.

Бежать… скорее… предупредить Варвару. Но он даже пальцем шевельнуть не может.

С детства в нём это. Хулиганы ли навстречу или мордастый насильник в подъезд заходит за тобой, любой дёру дал бы, а он застынет на месте – ни кулаки вскинуть в защиту, ни закричать.

Только чудо спасало в те опасные минуты жизни. Случайная милицейская машина тормозит возле хулиганов, и они вполне мирно следуют мимо него. Или соседи с первого этажа???вслед за мордатым насильником в подъезд входят, и насильник спасается бегством, а мужчина-сосед всё равно звонит в милицию, и через дверь его квартиры летят к Алесю слова с приметами, адресом и страхом в голосе: «Дочка у меня маленькая. Не его ль работа – вчерашнее изнасилование ребёнка?» А потом он выскакивает к Алесю и кричит: «Почему тебя родители не встречают? Что, они телевизор не смотрят и не знают о насильнике? Он ничего тебе не сделал? Ты чего застыл? Говори!»

И сейчас Алесь мечется от приказа к приказу: «Звони Коляшу», «звони Варваре», «беги отсюда скорее прочь!», «а ну, сделай шаг назад!», «ты можешь сделать этот шаг!», «а ну, шевельни пальцами!».

Кажется – или сделал шажок назад?

Скорее прочь! Сейчас Херувим выйдет!

И Херувим вышел. И увидел его. И прыжком оказался возле.

– Молодец, муженёк, соображаешь. Прямо в сети. Где мой Васька? – Херувим хватает его за руку. Да, у него когти вместо ногтей! Да, у него клешни, а не руки! – Эй, иди сюда, вша трусливая, а ну-ка, возьми его под локоток с другой стороны. Ну, пошли, партнёрчик хозяйский! Не сердись, дорогой, сам припожаловал. С тобой бы чуть повременили. Ты нам меньше страшен, чем твоя жена. Ну-ка, идём, красавчик! Ты нам тут всё порушил, Варьку спортил. Счёт тебе выставлен большой. Была у нас крикливая дура, но говорила по-нашенски, понятным языком и нам не мешала, нет, ни во что не лезла, жили мы при ней. А ты нам переворот устроил, на пятки наступаешь!

Херувим вьётся ласковым тенорком, оглаживает. Ничего страшного. Идут по коридору. Если кто из кафе и припожалует, ни о чём не задумается: перебирает же Алесь ватными подламывающимися ногами, под локоток поддерживается Аполлоновой гирей-рукой, словно под ручку с ним идёт! Друзья-приятели!

– Вот, сыночек, не Варьке, тебе хлороформчик под нос сначала. А может, и без хлороформчика обойдёмся! Но раскатаем сначала тебя, сыночек ты мой! Это ещё правильнее получится, сама судьба так распоряжается, гляди-ка и ты, вша жирная. И я с ним расквитаюсь – зачем Ваську у меня отнял? Твоя ведь работа, правильно я вычислил? И ты, жирюга, отомстишь ему за Варьку: не тронь чужую бабу, так я говорю, Аполлоша? Так, так я говорю!

Язык не шевелится, руки, сжатые Херувимом и Аполлоном, – немые.

– До вечера, партнёрчик хозяйский, посидишь в чуланчике без телефончика. Своим мобильником можешь играться. Чуланчик там такой, что ни один мобильник не берёт. Проверено. Не ты первый, сыночек, не первый, нет! Что делать, пропадают люди… бывает. Так что, изымать у тебя до поры ничего не буду, это потом, перед каточком, мы тебя освободим от всех лишних предметов, голяком запустим, так надёжнее, тряпьё не выдаст! А вещички твои употребим по назначению: горят они красиво в бензинчике! Знаешь ли ты, что такое каток? Наслышан, наверное! Я просвещал тебя уже! Махина, сыночек, с зубьями-гусеницами, плиту в пыль превращает, человека – в пластинку, да, сыночек! Ни гробика не понадобится, ни улик не найдут! Под досочки, под шиночки, под мусор упрячем тебя, а потом землицей засыплем, которой все отходы человеческие и гниль всякую засыпают каждый час! Разве найдёшь? Кощей у нас дока, такой спектакль мы с ним перед тобой разыграем напоследок, рази не смотрели мы фильмы расхожие? С последним желанием покривляемся. Поизгаляемся от души! – Херувим причмокнул. – У тебя, сыночек мой золотой, нету пути назад. – С этими словами Херувим открыл ключом кусок стены и впихнул Алеся в узкую щель. – До сумерек, когда цветные кошки все серые, отдыхай в клетке, начальничек! Посмотри сны своей прошлой жизни, покайся, попрощайся со своим бытием в этом мире!

Аполлон не проронил ни слова. Но по его хватке ясно было: с удовольствием расквитается он с Алесем за Варварино отступничество, хоть и не касался Алесь той Варвары!

Опустился на пол. И правда – клетка. Кто соорудил её здесь, для чего нужна?

Строительством здания руководил Херувим. Похоже, заранее спроектировал на деньги Коляша эту клетку! Ни окна, ни щели, квадрат два на два, скамья.

Ощутил, наконец, руки и ноги. Они пощипывали внутри, отходя от онемения. В клетке тепло, даже душно, но дышать можно.

Никогда не думал о смерти. Она так далеко была от него! Что за возраст – далеко до тридцати?

Школа, институт, защита кандидатской. Лиза. Институт и кандидатская уже при Лизе. Благодаря ей. Он не мог допустить ни одной четвёрки в институте, он спешил защитить кандидатскую, чтобы скорее начать приносить Лизе нормальные деньги.

Варежку тоже приволокут сюда.

Он не защитил Варежку. Не помог ей. Не спас её. Он успел рассказать о Херувиме Коляшу, но не успел позвонить. Коляш тоже, как и Варежка, не узнает, что случилось с ним.

Смерть подступила совсем близко, положила голову ему на колени, как любит класть Гриф. Только от Грифа разливается тепло, а сейчас колени сковало холодом.

«Вместо толстой плиты – пыль. Вместо человека – пластинка. Заваливается мусором и землёй», – вводит его в курс своего бизнеса в первую их встречу Варвара. Херувим повторяет то, что говорила она. Быт бизнеса. Варвара знает, что может случиться с неугодным. Говорила: пропадали люди. Так и не нашли. Может, поэтому и не восстаёт против Херувима? Тогда зачем просила найти воров?

Не убийц найти просила, воров!

В самом деле Варвара – ребёнок, «дура крикливая», по выражению Херувима. Как же она не соединила воров и убийц в одно? Как же в колокола не забила, когда люди у неё исчезать стали?!

Никогда больше его не будет! Волосы поднялись дыбом. Потрогал себя: вот же он, живой, бессмертный!

«Не будет».

Не будет ни озера, ни Коктебельского моря, ни Лизы на сцене – «Был у меня сын, нет у меня сына»: не Лиза, старуха.

Он смотрит в Лизино лицо и говорит ей тревожно, чтобы она поскорее поверила ему:

– Ты, Лиза, большая актриса!

– Варежка, прости, ты просила защитить тебя, я не смог, – говорит он громко Варваре, глядя ей в лицо, а видит удлиняющиеся на глазах её живые волосы. – Я погубил тебя. Нужно было сразу говорить тебе обо всём, что узнавал. Ты бы успела что-то придумать. Уже достаточно доказательств. Прости, Варежка.

Маленькая девочка смотрит на него. Шапка из живых русых волос.

У Лизы – косы. Глаза – Грифа, волосы, как у Варвары, – тёмно-русые, немного темнее, чем у Варвары. На солнце косы чуть рыжие. Как это получается?

Он погубил своего сына и двух женщин. Вот за что ему смерть.

Нет! Алесь вскакивает со скамьи. И начинает колотить в дверь.

– Помогите! – кричит. – Спасите!

А руки бьют вату.

Гениальный подлец. Двери две. Одна в коридор – она сливается со стеной. И лишь щель для ключа, почти незаметная. А эта дверь – ватная, стучи не стучи, тушит любой звук.

Нет! Не хочу! – судорожно достаёт мобильник. В самом деле – мёртвый.

Достаёт магнитофон. Вот доказательства. Как сохранить их? Оглядывает клетку. Можно засунуть за ножку скамьи. И усмехается – ну и кто найдёт здесь? Такой же смертник, как он?! Допустим, найдёт. И что?

Последние часы его нелепой жизни. Ни Варежка, ни Лиза, ни Коляш никогда не узнают, что с ним случилось.

Изо всех сил стучит в стенки по очереди во все три.

Он – в вате, в вакууме, в пустоте. Он уже никто. Его уже нет.

Странно, что он в этой клетке не задыхается. В углу стены, к которой прижалась скамья, едва заметная щель. Через неё идёт воздух. Вскочил на скамью, достал ключ от дома и стал совать в эту щель. Раздвинуть ещё и в неё кричать. Куда она выходит? Ни раздвинуть, ни крикнуть не получилось. И воздух, входящий в неё, словно вата, плотно залепил лицо.

Стоял прижавшись к стене.

Сегодня он умрёт. И никогда больше не увидит Лизу…

Шевелятся волосы на голове, а от них стекает холод в кровь и в мышцы – снова он не может ни пальцем двинуть, ни вздохнуть, только волосы шевелятся на голове.

2

Куда бежать?

Лиза кинулась по улице к центру посёлка – к автобусной остановке, магазинам и поликлинике. А Гриф двинулся было за ней, но вернулся и закружился на одном месте, резко рванулся в сторону и опять назад к дому.

Это Жора. Он не хотел уходить и пытался вернуться домой. Дима же силой поволок его куда-то.

Лиза уставилась на Грифа.

– Давай, Гриф, нюхай! Веди, Гриф! – молила его.

– Успокойся, Лиза. Грифа уже пять дней учили защищать, идти по следу. Пожалуйста, Гриф! – просит Гоги.

– Мы не проверили, наверняка они взяли деньги и пошли что-то себе купить?! Дима потащил Жору к центру посёлка.

– Что купить, Лиза? Дом – полная чаша. И еда. И мороженое разных видов, и лимонад, и конфеты. Что им ещё нужно? Нет, это не «купить».

Гриф махнул хвостом и снова уткнулся носом в землю. Заметался в одну сторону, в другую.

– Здесь Жора пытался вырваться из его рук, уйти домой. Дима не пускал его, может, бил? – Гоги говорит торопливо и как бы повторяет метания Грифа.

Лиза чихает, её подташнивает от разбуженного весной и пригнанного ветром запаха гнили. Что же будет в жару?!

– Гриф, пожалуйста, возьми след, – молит она свою собаку.

– Запах перебивает, запах мешает! – защищает Гоги Грифа. – Или долго боролись здесь. Видишь, как он старается понять!

Гриф чихает.

Сумерки быстро съедают цвета. Небо из голубого превращается в серое. Заборы, дома – весёлые в солнце, сейчас на глазах чернеют.

– Пожалуйста, Гриф, пожалуйста! – уговаривает Лиза пса и кладёт руку на его голову.

Но Гриф не реагирует, как обычно, улыбкой и пляской хвоста. Медленно движется к лесу.

– Что им понадобилось в лесу? Ни ягод, ни грибов.

Но они с Гоги послушно следуют за Грифом.

Звонит Гогин телефон.

И скоро Пётр с Николаем их нагоняют.

Гудят далеко машины, летят высоко самолёты, всё ближе запах гнили, и тошнота кружит голову.

Гриф уже бежит. И неизвестно, сколько минут – десять, двадцать, все они так бегут за Грифом. Лишь запах, бьющий ветром им в нос, царит в сгустившихся сумерках. Почти темнота. Лишь месяц, вдруг явившийся в небо.

Контраст между засветившимся небом, чёрными заброшенными домами вокруг, блёклым светом фонарей и запахом.

Скорее, Гриф, скорее!

Гриф кинулся броском вперёд и помчался.

– Он нашёл их! – кричит Пётр, шарит фонарём впереди. – Они там!

Ещё быстрее все побежали.

– Жора! Дима! – кричат на разные голоса.

Из запаха, из вони рассыпаются огни. Не фонари, прожектора шарят окрест.

– Почему на полигоне так светло?

– Там люди живут, Лиза! Те, кто сортирует бумагу, железо, пластику. Целое поселение. И, конечно, умельцы провели свет и в халупы, – на ходу объясняет Николай. – И очень сильные прожектора!

Ближе, ближе вонь. Грифа не видно.

Какой ужас! Зачем с детьми приехала сюда?

Гриф взлаивает радостно.

– Нашёл их! – задыхаясь, шепчет Лиза.

Скорее, скорее! – торопит себя она, хотя уже ёкает под ложечкой.

– Они там! – почему-то очень тихо говорит Николай.

В этот момент звонит его телефон, и раздаётся его сдавленный крик:

– Скорее, прочитана запись в диспетчерской, Варвару поволокли на полигон! Скорее!

– А-а-а! – истошный крик.

На последнем дыхании Лиза влетает в ворота.

Длинный тощий мужик держит за шкирку Диму. Жора бьёт его по коленям.

А два мужика волокут кого-то к громадной железной машине.

– Алесь! – истошно кричит Николай, выхватывает пистолет и стреляет. Огромный мужик, облитый жёлто-белым светом прожектора, падает. – Алесь! – Николай несётся к невысокому мужику, кричащему: «Кощей, включай! Всех подряд!» Но Дима вывернулся из рук Кощея и теперь оба – Жора и Дима – вцепились зубами и руками в ноги Кощея, и тот вопит и пытается оторвать их от себя. Наконец отрывает и несётся прочь.

А Гриф мёртвой хваткой вонзается в холку человека, держащего Алеся.

И всё вместе – «мама!» – вопль Жоры и его тельце, прильнувшее к ней, крик Николая: «Алесь, где Варежка? – и в трубку: – Немедленно на полигон, оцепить. Одному прострелил ноги, другого треплет собака, третий бежит в гору», неожиданное Димино – «мама!», и тяжесть на её руке, длинная фигура Кощея, бегущего под прожектором в гору из мусора, и глаза Алеся.

Наконец, Гриф оторвал от Алеся истошно орущего человечка, в котором Лиза узнала Аниного мучителя. И тут же падающего Алеся с двух сторон подхватили Николай и Гоги. А Пётр пытается уговорить Грифа продержаться ещё несколько минут, но не убить.

– Пожалуйста, Гриф, не задуши. Мы ему такую казнь придумаем.

Звонит телефон. И Николай кричит:

– Слава Богу, ты в порядке. Нет, не пропал, Варежка. Не пропал! На полигоне. Приезжай скорее!

Алесь смотрит на неё. Лиза прижала к себе детей и смотрит на Алеся. Как он изменился! Это совсем не тот мальчик, которого она знала!

– Ну, спасибо, пацаны, вы моему другу жизнь спасли, – говорит Николай мальчикам. – Моему брату. Вы, пацаны, такую гадину задержали! Вам, пацаны, полагается награда! Обязательно будет вам награда. Вы спасли моего единственного друга, моего брата! – повторяет снова.

Подступает тошнота ко рту. Всё пляшет вокруг. Алесь – лучший друг Николая? Пётр знает Алеся?

Её дети спасли жизнь Алесю!

Алесь смотрит на неё. Она смотрит на Алеся. А потом смотрит на Гоги. Гоги крепко держит Алеся под руку и не даёт ему упасть. Сейчас он сам рухнет под тяжестью Алесиной руки. Гоги смотрит на неё, и в его глазах – мольба, и страх, и радость.

– В клетке… магнитофон. Варежку не успели…

– Алесь, потом, пожалуйста, – уговаривает его Николай. – Всё потом. Что за клетка? Спасибо, Алесь, что ты жив!

Алесь неотрывно смотрит на неё. И Гоги смотрит на неё.

И месяц. И звёзды.

И милиция.

Теперь светло, как днём. Много прожекторов шарит по горе вонючего мусора и высвечивает строения вдалеке и перед ними уложенные спрессованные пластиковые бутылки и отдельно картон с газетами.

Лиза изо всех сил прижимает к себе мальчиков, не оторвать их от неё.

– Я тут весь мусор переверну! Какого чёрта вы тут делаете? Работать не умеете. Наверняка не в первый раз… – Николай из рук в руки передаёт милиционерам мужика, которого трепал Гриф. Тот виснет на руках милиционеров.

Спасибо тебе, Гриф! Ты спас нашего Алеся! Ты почти убил того, кто насиловал, калечил Аню! Спасибо, Гриф!

– Зовут его, мальчики, Херувим, так называет его мой друг, мой брат. Кощея возьмёте наверху. Он не мог далеко убежать.

Алесь смотрит на неё.

Гоги смотрит на неё.

Въезжает на полигон машина, распахивается дверца, Варвара чуть не падает.

Варвара?! Как странно. Она совсем не похожа на ту женщину, что приезжала к ней за разводом. Длинные волосы, шапочка из русых волос. Глаза испуганные.

Варвара кидается к Херувиму, со всего маха бьёт его по лицу, раз, ещё раз!

И смотрит на Алеся. У неё глаза маленькой девочки, увидевшей чудо.

– Видишь, Варежка, он живой! – Николай обнимает её за ходуном ходящие плечи.

– Варя! – На носилки укладывают большого толстого человека, а он зовёт: – Варя! Подойди, Варя. Прости, Варя. Я не хотел. Это всё он!

Лиза смотрит на Варвару.

Лиза смотрит на Алеся.

Лиза смотрит на Гоги.

И изо всех сил прижимает к себе своих сыновей.

– Мама, я хочу есть! – говорит Жора. – Папа, я хочу есть! – кричит он Гоги.

Лиза смотрит на Гоги.

Март-июнь 2008

Примечания

1

Борис Пастернак.

2

Николай Гумилёв.

3

Стихотворение Александра Блока.

4

Катаев приводит в повести «Алмазный венец» эти строчки С. Киссельмана.

5

Осип Мандельштам.

6

Борис Пастернак.

7

Борис Пастернак.

8

Николай Гумилёв.

Content

Татьяна Успенская
Главная роль

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Примечания