Юлия Монакова

Артистка

© Монакова Ю., 2015

© ООО «Антология», 2015

* * *

Все имена, персонажи и события вымышлены, любое совпадение – просто случайность, за которую автор ответственности не несёт.

Часть 1. Поступление

Малоизвестная актриса

Без телефона никуда:

Вдруг позвонят из Голливуда

Или на кастинг про шампунь!

Ольга Аничкова

Фунтик позвонил Вике, когда она, уже дойдя до метро, вдруг внезапно обессилела и, пошатнувшись, порывисто опустилась прямо на каменные ступеньки у входа.

– Такая молодая, а напилась! – моментально осудила её проходившая мимо бабка, покачав головой. Вика вовсе не была пьяной, но ничего не ответила, не стала разубеждать. Просто с утра у неё не было во рту и маковой росинки, а денег не оставалось даже на дешёвый пирожок из ларька в подземном переходе. То, что незнакомая толстая старуха обозвала её пьяной, ещё можно было как-то стерпеть, а вот выносить голод не было больше сил…

В тот же миг она услышала над собой брезгливое:

– У-у-у, шалава!..

Подняв глаза, Вика увидела мужичка лет пятидесяти в потёртом пиджачишке, с трёхдневной щетиной на лице. Тот смутился, трусливо отвёл взгляд и быстро отошёл в сторону, бормоча что-то себе под нос. Вика молча смотрела ему вслед, недоумевая: за что? Почему он запросто, походя, припечатал её этим мерзким определением – они ведь даже не знакомы друг с другом? Только за то, что она сидит на грязных ступеньках?.. Вика закрыла лицо руками, и её худенькие плечи беззвучно затряслись.

Полчаса назад она вышла из Щукинского театрального училища и отправила своему парню короткую смс-ку:

«Я не поступила. Увольняюсь с работы и возвращаюсь в Самару».

Конечно, в эту небольшую фразу невозможно было вместить всю Викину боль и опустошённость, но вдаваться в подробности своего персонального ада она не хотела даже с бойфрендом. Не сейчас. Она приедет домой и всё-всё расскажет ему лично, выплачется в услужливо подставленное плечо…

Странно, однако, что Антон два дня подряд сбрасывает её звонки. Хотя он никогда не одобрял Викину тягу к лицедейству и был категорически против поездки в Москву, но всё-таки попрощались они без ссор и регулярно затем созванивались. Да, в последнее время в разговорах с нею голос Антона звучал несколько странно – не так нежно, как обычно, но Вика была настолько измотана вступительной суетой, что ей некогда было об этом задумываться.

Вика плелась по улице, вяло ворочая в голове случайные мысли. Если бы её спросили, что она в данный момент чувствует, она не смогла бы описать. Она просто брела по Арбату, ничего не видя перед собой, поскольку то и дело запрокидывала голову, не давая повлажневшим глазам пролить злые отчаянные слёзы. С ней пытались заговаривать какие-то уличные музыканты и просто симпатичные парни. Молодёжь флиртовала, радовалась жизни и ясному июльскому дню, но Вика по-прежнему никого не замечала.

Во МХАТе и ГИТИСе она дошла до второго тура, а в Щуке слетела уже на первом. Это означало полный крах всех иллюзий. Последний шанс попасть на бюджет был упущен – скоро ей исполнится двадцать один год, дальше дорога только на платное отделение, на которое Вике в жизни не собрать денег, ну разве что ограбить банк.

Итак, Фунтик позвонил в тот самый момент, когда нервы у Вики сдали окончательно и она расплакалась у всех на виду, сидя на ступеньках метро.

Вообще-то его звали Святослав, ну, или просто Славка – Славка Фунт. Но при взгляде на этого миловидного парнишку, его чистые ангельские глаза, белокурые локоны и ямочку на подбородке каждому немедленно хотелось назвать его Фунтиком – как поросёнка из старого советского мультфильма. Для полноты образа не хватало только панамки и пышного банта на груди. Славка не обижался, давно привык. Они познакомились с Викой на отборочных турах в ГИТИС и сразу как-то сблизились, морально поддерживая друг друга. Возможно, роль сыграло ещё и то, что оба были из так называемых неблагополучных семей.

Вику воспитывала бабушка. Отец ушёл к другой женщине, когда дочке было всего три года. Мама страшно переживала, сначала целыми днями плакала, затем впала в затяжную депрессию, которая постепенно переросла в хроническую шизофрению. Пятнадцать лет назад её положили в психиатрическую больницу на Нагорной. Отец… Отец же исправно присылал алименты, однако ни разу не изъявил желания повидаться с дочерью. Говорили, что в новой семье у него появились другие дети, так что, очевидно, Вика банально стала ему не нужна.

Что касается Фунтика, то он приехал в Москву из Таганрога. Сын матери-одиночки, которая частенько прикладывалась к бутылке, мало занимаясь воспитанием ребёнка и вообще практически не обращая на него внимания, он с малых лет был предоставлен сам себе. Но, к счастью, Славка не пошёл по материнской дорожке, зато рано приобрёл навыки самостоятельности и усвоил уроки выживания. У него были золотые руки, и он охотно брался за любую работу. Школу, правда, окончил кое-как, но вовсе не от глупости, а от нехватки времени на серьёзную учёбу.

Помимо не слишком-то весёлого детства, Вику с Фунтиком объединяло ещё и дикое желание вырваться из бедности, стремление к другой судьбе – той, что они видели по телевизору и в кино. Актёрская профессия была для них чудом, возможностью перевоплощаться и, значит, прожить множество интересных жизней, не похожих на их собственную…

Три года после окончания школы Вика копила деньги «на Москву». Хваталась за любую подработку, наотрез отказываясь брать деньги у бабушки с её жалкой пенсией. Она была наслышана, как дорога жизнь в столице, а общежитие поступающим не предоставлялось. Вика успела побывать и официанткой в летнем кафе на набережной, и посудомойкой в ресторане, и продавщицей в цветочном магазине, и промоутером местной кондитерской фабрики, знаменитой на всю страну… На одной из таких промо-акций Вика и познакомилась с Антоном. Одетая в синюю футболку с красным логотипом фабрики и такую же кепку, она стояла в супермаркете со своим лотком и зазывала всех проходящих мимо на дегустацию новой продукции.

– Вы можете попробовать этот шоколад абсолютно бесплатно! – горячо убеждала Вика. – Новогодний вкус – с апельсиновой цедрой и тёртыми орешками!

Антон подошёл продегустировать новый вкус (хотя, на самом-то деле, ему просто понравилась симпатичная девушка), и они некоторое время мило шутили друг с другом. В итоге Вика раскрутила парня на покупку целой упаковки шоколада, и, когда он принёс ей чек, как и договаривались (она должна была предъявить его затем своему координатору), то не дать бедолаге номер своего телефона было бы просто невежливо.

Они встречались уже полтора года, и их пара выглядела крепкой и вполне счастливой, но… отказываться от своей мечты Вика не собиралась даже ради Антона.

В Москве она сняла на два месяца комнату у бывшей балерины Большого театра, интеллигентной чопорной старухи, которая не признавала халатов, даже дома одеваясь в элегантные брючные костюмы и туфли на каблуках, регулярно делала маникюр и красила волосы. Ещё она лихо курила через мундштук – и это было дьявольски красиво. В старухе вообще была какая-то чертовщинка, и ей легко можно было простить любую странность, даже если бы она носила шляпки с вуалью или обмахивалась веером из павлиньих перьев.

Вика подозревала, что Ариадна Васильевна не смывает косметику даже на ночь – во всяком случае, сонно сталкиваясь с ней в темноте в дверях уборной, она заставала престарелую танцовщицу при полном макияже. Впрочем, ей не приходилось слишком часто пересекаться с хозяйкой – Вика постоянно пропадала то на вступительных испытаниях, то на работе (устроилась курьером на полставки). Старуха внушала ей смутный страх, смешанный с благоговением. Однако, если Ариадна Васильевна с утра заставала девушку дома, то нередко предлагала выпить с ней кофе и перекинуться парой слов светской беседы. За этими совместными кофепитиями Вика и узнала постепенно хозяйкину биографию.

В балетную студию маленькую Ариадну определили в четыре года. Это была мечта её матери, неудавшейся танцовщицы. Когда девочка повзрослела, то успешно поступила в хореографическое училище – при конкуренции в тридцать пять человек на место! Поступила не потому, что мечтала о карьере балерины, – просто не хотела огорчать мамочку, у которой были большие амбиции и слабое, больное сердце. Балет же юная Ариадна возненавидела.

– Я не понимала, за что мне вся эта боль, этот ужас… – рассказывала старуха, втягивая дым через свой мундштук. – Ноги в синяках и кровавых мозолях, всё тело постоянно болит, вечно хочется есть, педагоги кричат и даже бьют… Мне училище казалось адом. Да это и был ад. – Она невесело усмехнулась. – Во время растяжек приходилось терпеть такую боль, что мы все визжали, кусались и царапались. Впрочем, слёзы в балетных училищах никого не трогают, к ним привыкли. Не можешь – пошла вон. «Вон» – самое страшное, что только могло со мной случиться, я боялась этого как огня, ведь мама не перенесла бы моей неудачи… Смешно и грустно, но ведь она так и не увидела меня на сцене. Умерла за пару недель до моего дебютного спектакля. Сначала я думала, что теперь с чистой совестью брошу балет, но… оказалось, что было уже поздно. Меня засосало по самую маковку. Я не представляла себе другой жизни.

Ариадна Васильевна рассказала Вике о том, что после пятого класса в училище обычно начиналась великая чистка – отсеивали юных балерин без сожалений. В программу впервые вводили дуэтный танец, а мальчики не могли поднимать на руки «жирных свиноматок», как выражалась одна из педагогинь. Все дико боялись контрольных взвешиваний и худели изо всех сил. Многие девчонки доводили себя до полного истощения, вызывая рвоту после каждого приёма пищи. А уж половое созревание вообще знаменовалось трагедией для каждой второй ученицы – наливалась грудь, тяжелела попа…

– У нас была одна студентка, Анюта Васнецова, – вспоминала старая балерина. – Ух, как же мы её все ненавидели!.. Ей повезло от природы, она могла есть сколько угодно и не поправляться ни на грамм. О, как она нас раздражала, когда съедала в столовой полный обед из трёх блюд, а затем ещё – нагло, на глазах у всех – прикупала в буфете пирожное, в то время как большинство из нас сидело на томатном соке, чёрном хлебе или кефире! Мы пакостили ей исподтишка, по мелочи: то подмешивали соли в чай, то высыпали на её постель крошки от зачерствевшего хлеба, и она потом всю ночь ворочалась и ругалась… К счастью для Анюты, в неё влюбился сын одного из членов Политбюро. Она моментально выскочила замуж и упорхнула из театра. Зажила райской жизнью, как птица в золотой клетке… Даже приезжала на наши спектакли – всегда сидела в ложе, в мехах и драгоценностях, со своими куклоподобными детьми, просто картинка из журнала. Обеспеченная, довольная жизнью. Счастливая…

– А мне кажется, – осторожно высказалась однажды Вика, – что она вам завидовала… Вы верно заметили, она была как птица в золотой клетке. Ну что дало ей замужество? Богатство, да и только… А тут вы. Порхаете над сценой, как сказочные невесомые феи… Вам аплодирует зал… Вами восхищаются, несут цветы…

– Главное богатство для любой нормальной, подчёркиваю – нормальной женщины, – отчеканила Ариадна Васильевна, – это семья. Муж и дети. А что оставалось в активе у нас после того, как стихали аплодисменты? Изуродованные ноги – летом даже босоножки обуть невозможно, чтобы людей не распугать; испорченное навеки здоровье и одиночество. Вот такова плата за успех… К моменту выпуска из училища у большинства из наших девочек прекратились месячные. Диагноз «бесплодие» – один из самых частых в балетной среде, деточка… Плюс остеопороз, атеросклероз и прочие прелести. Ну, вот я… Танцевала на сцене Большого театра. Потом много лет преподавала в Государственной академии хореографии. И что? Что в сухом остатке?..

– Ну, нет уж, – твёрдо сказала Вика, думая о своём. – Если мне всё-таки суждено стать актрисой, то я никогда не стану выходить замуж и рожать детей. Буду занята карьерой, и только карьерой!

– Вичка! – возбуждённо заговорил Фунтик в трубку. – Ты где сейчас и куда направляешься?

– На Арбате, – отозвалась та задушенным голосом, чтобы не выдать своих слёз. – Собираюсь ехать домой. А что?

– Во ВГИКе сегодня последний день предварительного прослушивания! – выпалил приятель. – Туры ещё не начались, приезжай быстрей, ты успеваешь!

– ВГИК?.. – Вику никогда особо не волновал этот институт, поскольку её больше привлекал театр, чем кино. – Нет, дружище, прости, но это не моё.

– А что ты теряешь? – привёл он железный аргумент.

Вика вздохнула.

– Фунтик, у меня сил практически не осталось. Настроя тоже никакого. Я дико устала и очень хочу есть, а денег – ноль, даже на какой-нибудь паршивый пирожок с капустой не наскребу…

– Да куплю я тебе пирожок, – завопил он, чувствуя, что она вот-вот «соскочит». – Дуй скорее на прослушку, я жду!

– Посмотрим, – уклончиво отозвалась Вика и нажала на кнопку отбоя. Ей не хотелось спорить, но мысль о том, что опять придётся куда-то тащиться, зачем-то нервничать, доставляла только раздражение. Ни в какой ВГИК ни на какое прослушивание она, конечно же, не собиралась. Хватит с неё этой московской суеты, погостевала – и будет…

Телефон в руке завибрировал, принимая новую смс-ку. Вероятно, Фунтик шлёт ей вдогонку заклинания приехать, устало предположила Вика. Однако это было сообщение от Антона. Вика несколько раз перечитала короткий текст, прежде чем до неё дошёл смысл написанного.

«Извини, Викуль. Ты классная, но я встретил другую девушку. Давай останемся друзьями. P.S. Мне очень жаль, что ты не поступила. Правда».

Это гнусное предательство, и – главное – то, что Антон так трусливо известил её в смс, не удосужившись даже позвонить, а не то что дождаться её возвращения, настолько ошеломило Вику, что несколько секунд она просто молча глотала ртом воздух. Это было подло, подло! Правду говорят: с глаз долой – из сердца вон… «Останемся друзьями…» Каков лицемер! Вика совсем уже было собралась перезвонить и высказать всё, что о нём думает, но вдруг сообразила, что Антон едва ли ответит. Он ведь и до этого сбрасывал её звонки, избегая объяснений… Только сейчас ей стал понятен его странноватый тон в последних разговорах. А теперь, чего доброго, ещё и в чёрный список её номер занесёт, чтобы она его больше не беспокоила и не мешала наслаждаться личным счастьем.

«Ну, погоди! – мысленно пригрозила ему Вика. – Вернусь домой – я тебе устрою райскую жизнь! Нельзя так со мной, я не какая-нибудь дешёвка… Неужели невозможно было расстаться по-человечески?»

Она представила, как приезжает обратно в Самару, вспомнила их с бабушкой тесную квартирку на Стара Загора (привет болгарскому городу-побратиму!), вообразила перед своими глазами красивое, чуть насмешливое лицо Антона… Ей сделалось тошно.

«Не хочу никаких разборок… – подумала она устало. – Бог ему судья».

Повинуясь внезапному наитию, Вика снова достала мобильный телефон и набрала номер Фунтика, сама не понимая, зачем это делает.

– Напомни, на какой станции метро находится ВГИК? – осведомилась она хмуро.

Первым человеком, с которым Вика столкнулась, едва войдя в здание под номером три на улице Вильгельма Пика, стал народный артист России Алексей Яковлевич Михальченко.

– Ой… здрасьте! – смущённо и растерянно выпалила она. Михальченко был любимым актёром её бабушки, да и сама Вика с детства обожала его старые роли: и простодушного владельца голубятни, и сурового коменданта общежития, и полярника с тремя детьми – родной дочкой и приёмными мальчиками… Поздоровалась она, скорее, автоматически, чем осознанно. Столько раз видела это лицо на экране, что воспринимала актёра уже как старого знакомого. Михальченко, однако, не удивился и не проигнорировал, как можно было бы ожидать, а бросил на неё внимательный добрый взгляд и отозвался:

– Здравствуй, дочка.

И таким теплом, таким искренним вниманием повеяло от этой незатейливой фразы, что Вика сглотнула ком в горле и долго ещё стояла на месте, провожая взглядом удаляющегося артиста. «Эх, надо было автограф попросить для бабушки…» – спохватилась она, но было уже поздно.

Разыскав Фунтика в пёстро-разношёрстной толпе абитуриентов и всё ещё находясь под впечатлением от встречи, Вика сразу же взбудоражено затараторила:

– Представляешь, кого я сейчас видела? Алексея Михальченко!

– Да ну? – Фунтик вытаращил глаза. – Ничего не говорил по поводу вступительных?

– А что он должен был говорить? – пожала плечами Вика.

– Ну, приехали! Он же себе курс в этом году набирает. – С этими словами добряк Фунтик сунул ей в руку беляш, памятуя о том, что девушка голодна.

– Михальченко? – Вика тоже округлила глаза. – Я понятия не имела… Значит, мы у него будем прослушиваться?

– У него, у него, – кивнул Фунтик, – ты прямо как с луны свалилась…

– Говорю же, я совсем не планировала поступать во ВГИК, – отозвалась Вика с набитым ртом, с наслаждением пережёвывая сомнительный беляш. – Это ты меня взбаламутил… Господи, какое же это счастье – наконец-то пожрать, ты не представляешь!

Но Фунтик её уже не слушал – взгляд его был устремлён куда-то за Викину спину. Она обернулась и обнаружила, что объектом его пристального внимания является сидящая в некотором отдалении на подоконнике девица – ничего себе, симпатичная, с ногами от ушей, голливудской улыбкой в сто двадцать зубов и отливающими золотом локонами.

– Любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь, – насмешливо продекламировала Вика. – Прекрати на неё так таращиться, это уже неприлично…

– Ты что, – Фунтик с усилием оторвал взгляд от незнакомки и посмотрел на Вику, – не узнала? Это же Алла Югова, – он заговорщически понизил голос.

– Понятия не имею, кто это вообще такая.

– Темнота! – Фунтик закатил глаза. – Она снималась в сериале «Красота спасёт мир»!

– Потрясающе оригинальное название. – Вика страдальчески вздохнула. – Мой милый, я не смотрю сериалов, разве ты не знал? По моему скромному мнению, те, кто создают все эти отечественные мыльные оперы, – самозванцы от профессии.

– Да нет, нормальный был сериал, честно… И она неплохо сыграла!

– Что же, она тоже поступать пришла?

– Похоже на то.

Алла заметила ненавязчивое внимание со стороны и снисходительно улыбнулась, сообразив, что её узнали. Вообще-то она не была особо избалована вниманием поклонников, не являясь звездой даже второй величины, поэтому реакция незнакомцев была ей приятна. Да, единственная роль в сериале принесла ей определённую известность в узких кругах, но фанаты не бегали за ней толпами, не добывали всеми правдами и неправдами номер её телефона и не караулили у подъезда. Поэтому, приветливо помахав рукой Фунтику с Викой, она кивнула на подоконник, приглашая их присоединиться. Бедный Фунтик сначала покраснел, потом побледнел, но Вика легонько подтолкнула его в спину и фыркнула:

– Иди, иди… Не упусти свою судьбу!

– Только ты со мной, – умоляюще выговорил он одними губами и напряжённо шагнул в сторону юной актрисы.

– Алла, – представилась та, поочерёдно сунув им свою изящную ладошку и с некоторой опаской глядя на надкусанный беляш в Викиной руке. Вика готова была поклясться, что после её рукопожатия эта самая Алла с трудом сдержала порыв вытереть ладонь влажной салфеткой. Фунтик, растерявшись, тоже пожал Алле руку, хотя, по идее, следовало бы поцеловать. Или не следовало?..

– Не переживайте, ребята, – новая знакомая ободряюще подмигнула им. – До первого тура допустят практически всех, на прослушке отсеивают лишь самых безнадёжных, так что паниковать не советую.

– А может, мы… и есть самые безнадёжные, – нервно сглотнув, отозвался Фунтик; впрочем, волнение его едва ли объяснялось абитуриентским мандражом – он просто робел перед красавицей.

– Ну, в таком случае вам здесь и делать нечего! – Алла рассмеялась, словно зазвенели хрустальные колокольчики. – Профессия актёра не терпит самозванцев. Поступят действительно сильнейшие… – пояснила она с интонациями опытной матёрой кинозвезды.

– А что потом? – язвительно поинтересовалась Вика, доев, наконец, свой злополучный беляш и вытирая пальцы носовым платком. – Ну, допустим, вот мы даже талантливы, и даже поступим… Но где гарантия, что после выпуска все трудоустроимся, начнём получать хорошие роли в кино или театре? Сколько дипломированных артистов ежегодно выпускают театральные вузы по всей стране, а сколько из них добивается успеха? Лишь некоторые. Стать очередной малоизвестной актрисой? Благодарю за честь…

– На кого это ты намекаешь? – оскорбилась Алла.

– Ты чего, Вичка? – удивился Фунтик. До этого он не замечал в подружке признаков тщеславия, она просто мечтала играть на сцене, но при этом не строила планов стать суперзвездой.

– А что? – удивилась та. – Разве я не права?

Алла обиженно фыркнула. Фунтик сообразил, откуда дует ветер, и напряжённо рассмеялся, обращаясь к ней:

– Малоизвестная актриса – это собирательный образ… Никто конкретно не имеется в виду; есть такая московская артистка Ольга Аничкова, которая пишет замечательные четверостишия про некую Малоизвестную. Мы с Викой частенько посещаем её страничку в Интернете, читаем стихи и дико хохочем. Вот, к примеру… – Он задумался на мгновение и продекламировал:

– Малоизвестная актриса

Билет купила в свой в театр,

Чтоб взять попкорн и сесть с ногами,

И громко над дублёршей ржать!

– Или вот ещё, – весело подхватила Вика:

– Малоизвестная актриса

Рублей по двадцать даст бомжам,

Чтоб и её теперь у входа

После спектаклей кто-то ждал!

– Очень смешно, – кисло протянула Алла с брезгливой гримаской. – Ни одной рифмы нет…

Вика взглянула на неё почти с жалостью.

– Про белые стихи никогда не приходилось слышать?

Алла страдальчески закатила глаза, давая понять, что ей уже наскучила эта беседа, хотя Вика готова была поклясться, что та сейчас лихорадочно вспоминает, что из себя представляют белые стихи. Она усмехнулась, но вслух никак не стала это комментировать. Тем более Фунтик всё равно уже пропал: смотрел на Аллу преданными собачьими глазами, жадно ловил каждый её жест, вспыхивал смущённо от одного-единственного взгляда, обращённого в его сторону.

«Мы его теряем», – констатировала мысленно Вика. Но, по большому счёту, ей было всё равно. Фунтик ей просто друг. Само собой, ничего хорошего с этой кралей ему не светит, но и препятствовать романтическим порывам Вика не собиралась.

…Впоследствии прослушивание вспоминалось ей как в тумане. Вика словно наблюдала за собой со стороны. Волновалась ли она? Скорее нет, чем да. В душе было какое-то опустошение и покорность судьбе – будь что будет!..

Михальченко взглянул на Вику, насуплено стоявшую перед членами комиссии, проницательными глазами в лучах добрых морщинок и понимающе произнёс:

– У тебя, конечно, программа подготовлена?

– Ну да, – пожала плечами она.

В начале вступительных испытаний абитуриентам обычно предлагалось прочесть стихотворение, басню и прозаический отрывок.

Мастер с улыбкой упёрся взглядом в её футболку, на самом видном месте которой красовалось жирное пятно. Вика перехватила его взгляд и покраснела.

– Беляш ела, – сердито объяснила она, злясь на саму себя за неряшество. – Извините. Я могу начинать?

– Знаешь… почитай нам не то, что готовила. А о чём душа сейчас болит, – неожиданно предложил он.

Вика растерялась. Но ступор этот длился всего пару мгновений. Перед глазами вдруг отчётливо, как наяву, возникло самодовольное лицо Антона, её парня. Точнее – уже бывшего её парня. Она встряхнула волосами и начала декламировать Цветаеву.

– …Вчера ещё – в ногах лежал!

Равнял с Китайскою державою!

Враз обе рученьки разжал, —

Жизнь выпала – копейкой ржавою!..

Михальченко слушал внимательно, не перебивая и покачивая в такт головой, а когда она закончила, с уважением заметил:

– Голос какой у тебя… большой. Наверное, поёшь хорошо?

– Пою, – несмело отозвалась Вика.

Бабушка её была не только знатной певуньей, но и страстной поклонницей оперы и оперетты. Поэтому, несмотря на то что они не могли позволить себе дорогой музыкальный центр, в их доме постоянно играли старые пластинки, и Вика выросла под звуки хорошей музыки.

– Спой что-нибудь? – очень мягко, словно доктор тяжелобольную, попросил Михальченко.

Вика, не колеблясь ни секунды, запела свой любимый романс Полины из оперы «Пиковая дама» Чайковского. Бог действительно наградил её мощным голосом, неожиданно контрастирующим с тщедушной фигуркой. Едва она затянула: «Подруги милые! В беспечности игривой под плясовой напев вы ре́звитесь в лугах…», Михальченко широко улыбнулся, словно именно этого и ожидал. Дождавшись, когда Вика закончит, он вежливо пригласил:

– Приходи шестого июля на второй тур.

– Почему на второй? – не сообразила Вика. – А как же первый?

Она не кокетничала и не набивала себе цену – действительно не поняла. Михальченко снова улыбнулся ей и твёрдо повторил:

– На второй.

Если хозяйка и удивилась, увидев, какой обессиленной, словно на ней пахали, Вика притащилась в тот вечер домой, то виду не подала. Вместо этого Ариадна Васильевна, как всегда, церемонно поприветствовала свою жилицу и заметила мимоходом:

– Девушка не должна сутулиться.

– Я не девушка, – устало отозвалась Вика. – Я труп… Я – натуральный покойник.

– Покойнику, если память мне не изменяет, полагается быть одетым в чистое, – невозмутимо откликнулась пожилая балерина. – Что это за пятно у вас, барышня, на груди? Некрасиво…

«Вот же глазастая старуха», – удивилась Вика, но сил продолжать беседу у неё не было. Она доползла до своей тахты и рухнула на неё, не раздеваясь.

К началу первого тура она всё-таки приехала во ВГИК, потому что собиралась поддерживать Фунтика и болеть за него. Приятель с успехом выдержал предварительное прослушивание – к слову, так же как и Алла Югова, в которую он втюрился не на шутку. Парень, без преувеличений, был готов целовать песок, по которому ступали изящные ножки Аллы в элегантных дорогих туфельках.

Вообще Фунтик, добрая душа, не забывал и о своей старой подружке; он был страшно рад за Викин успех. Что касается Аллы, то она помалкивала, скептически ухмыляясь, и никак не комментировала блестящее прохождение Вики сразу во второй тур. Между девушками вообще установились странные отношения: вроде бы открыто они друг другу не хамили и не язвили, да и повода для вражды совершенно не было, но, находясь совсем рядом, они не перекидывались даже словечком, будто не замечая друг друга. Фунтик служил мостиком, соединяющим два берега. Бедняга тщетно пытался втянуть своих приятельниц в общую беседу, но ничего толкового из этой затеи не получалось. Однако, что парадоксально, из всей пёстрой и бурлящей массы абитуриентов Алла прикипела именно к их парочке, ни с кем более не сближаясь. Или это с ней никто не хотел сближаться?..

Вика обратила внимание, что юная актриса томно поглядывает из-под пушистых ресниц на Никиту Берестова, который поступал вместе с ними на актёрский факультет. Никита, в отличие от Аллы, являлся настоящей (и единственной) звездой их потока, поскольку его имя и физиономия были знакомы многим. С младых ногтей он снимался в «Ералаше», а потом получил главную роль в историческом фильме о дворцовых переворотах. Блестяще сыграв самого юного российского императора и поразив даже строгих критиков, Никита тут же обзавёлся целой армией поклонниц. У него появился собственный сайт, где романтичные молодые особы – школьницы средних и старших классов – оставляли ему страстные любовные послания в «гостевой книге». Однако сам Никита был совершенно не похож на своего киношного персонажа. Никакой загадочной отрешённости во взгляде, никакой романтической тоски – он то и дело травил похабные анекдоты и сам же заливался хохотом. Девушки висли на нём пачками, и было видно, что он привык к этому. Вике Никита не понравился – слишком уж самоуверенный тип, но Алла, похоже, была сильно уязвлена, что он не обращает на неё никакого внимания и, видимо, даже не считает себе ровней.

В первом же туре вступительных испытаний Фунтик с треском провалился. Его самого, кажется, это мало расстроило – он бескорыстно и искренне радовался за Аллу, которая прошла дальше. Окрылённая своим успехом Алла даже снизошла на радостях до того, чтобы позвать Фунтика к себе в гости вечером. Как выяснилось, родители её укатили на дачу – так что никто не помешал бы молодёжи немножко «отметить». Поскольку ни с кем другим из потока абитуриентов юная актриса подружиться так и не смогла, Фунтик оказался единственным приглашённым и едва не умер от счастья, когда девушка нацарапала ему на вырванной из записной книжки страничке свой домашний адрес.

– До вечера, – томно промурлыкала она и упорхнула.

Фунтик проследил за ней взглядом обалдевшего фаната, которому кумир пообещал не только своё фото с автографом, но и пожизненное место в первом ряду на каждом концерте.

– Не ходи к ней, Фунтик, – страшным голосом сказала Вика. – Она тебя съест.

Он засмеялся, даже не скрывая своего счастливого предвкушения быть съеденным. Вика вздохнула украдкой. Уговоры были тут бесполезны. Она чувствовала в Алле что-то отталкивающее, что-то недоброе, но словами объяснить это всё равно не смогла бы. В конце концов она немного успокоила себя тем, что Фунтик – взрослый самостоятельный парень и сам отвечает за себя.

Вечером ей позвонила бабушка.

– Когда тебя ждать домой, Викуся? – спросила она осторожно.

– Пока ещё не знаю, – удивлённо отозвалась Вика, – а что?

– Ну, тут до меня дошли слухи, что ты провалилась…

– Слухи? Вот ещё бред какой, – поразилась Вика. – Кто тебе сказал?

– Антошу утром в магазине встретила, – объяснила бабушка. – Сообщил, что ты не поступила и собираешься возвращаться.

– Больше Антоша тебе ничего не говорил? – уточнила Вика, изо всех сил стараясь, чтобы в голосе не было слышно слишком уж явной издёвки.

– Нет, а что такое? – испугалась бабушка. – Вы поссорились?

– Ну что ты, наоборот – расстались друзьями, по-хорошему… – Вике захотелось сплюнуть в сердцах, но она сдержалась. – Ба, я не хочу сейчас о нём говорить. Ладно?

– Как знаешь, – покладисто согласилась старушка. – Значит, детка, ты пока ещё в строю?

– И более того – не собираюсь выходить из строя, – мрачно пообещала Вика.

На втором туре Вику попросили рассказать какую-нибудь басню. Лицо Мастера несколько вытянулось, когда она объявила, что станет читать «Ответ стрекозы муравью» Дмитрия Быкова – обычно абитуриенты на прослушиваниях выдавали исключительно классику.

Вика представила перед собой работягу-муравья – страшненького, затюканного и при всём этом важного – и самолюбиво процедила сквозь зубы:

– Да, подлый муравей, пойду и попляшу,

И больше ни о чём тебя не попрошу…

Михальченко смотрел на неё во все глаза, но она сама ничего вокруг уже не замечала. Рядом был только он – её воображаемый обидчик.

– …Зима сковала пруд, а вот и снег пошёл…

На стёклах ледяных играет мёртвый глянец.

Смотри, как я пляшу, вонючий ты козёл,

Смотри, уродина, на мой последний танец!

– выкрикнула она со злостью.

Вика реально вжилась в образ и чувствовала в себе самую настоящую ненависть по отношению к жлобу-муравью, который, злорадно усмехаясь, оставил её подыхать на улице. Она знала, что точно так же и в жизни: нередко представители простых, «земных» профессий, которые твёрдо стоят на ногах и не беспокоятся о том, будет ли у них завтра кусок хлеба, презирают людей творческих и посматривают на них свысока.

Она с очень большим чувством и гневно горящими глазами дочитала басню до конца:

– …Когда-нибудь в раю, где пляшет в вышине

Весёлый рой теней, – ТЫ подползёшь ко мне,

Худой, мозолистый, угрюмый, большеротый, —

И, с завистью следя воздушный мой прыжок,

Попросишь: «Стрекоза, пусти меня в кружок!» —

А я тебе скажу: «Пойди-ка поработай!»

На несколько мгновений повисла тишина, а затем Михальченко заговорил с ней очень участливым тоном. Вике вообще почему-то казалось, что он постоянно её жалеет, хотя не понимала, с какой стати. Она ничего о себе не рассказывала, и жалеть её народному артисту России было не за что.

– Ну, а из прозы что ты нам приготовила?

– Шукшина, – ответила Вика, и Алексей Яковлевич расцвёл:

– О, один из моих любимых писателей!

– Я не знала, – испугалась Вика. – Честно, не знала.

– А отчего ты оправдываешься?

– Ну, не хотелось бы, чтобы вы думали, будто я специально выбрала вашего любимого автора из желания угодить… – ляпнула она, не задумываясь. Члены комиссии захохотали.

– Ну ладно, – отсмеявшись, произнёс Мастер, – ты мне скажи вот что… Есть ли у тебя своя актёрская мечта? В смысле, кого бы ты хотела сыграть в будущем?

На этот вопрос Вика ответила без заминки:

– Я очень люблю Чехова. И моя мечта… это не мечта уже даже, а самая настоящая навязчивая идея – сыграть хотя бы по одной роли в каждой его пьесе.

Михальченко так светло и радостно ей улыбнулся, что Вика интуитивно поняла: она ему понравилась, она успешно прошла этот тур!

Так оно и вышло. Её радушно пригласили на следующий этап – фотопробы и сцендвижение.

Не обошлось, конечно, без драм. Едва ли группу абитуриентов можно было назвать сочувствующими единомышленниками. В основной массе ребята казались милыми и добрыми, расположенными друг к другу, – но это только до тех пор, пока они шли нога в ногу. Едва кто-то опережал кого-то хотя бы на полшага, на один балл – отношение стремительно менялось. Когда речь шла о своих успехах, своих оценках, каждый начинал расчищать себе дорогу локтями. Разумеется, все вылетевшие дружно ненавидели прошедших, а сами прошедшие испытывали к вылетевшим смешанное чувство жалости и неловкости, словно начинающий вор по отношению к своей первой ограбленной жертве.

Алла рыдала взахлёб – второй тур она провалила. Фунтик неуклюже старался её утешить; остальным было всё равно – подобным бурным сценам во ВГИКе никто не удивлялся. Фунтик натурально страдал, видя, как переживает Алла, и буквально из кожи вон лез, чтобы её развеселить. Плача, девушка резко отбросила его руку, которой он успокаивающе поглаживал её по плечу, и злобно закричала:

– Да отвали ты от меня, деревня!.. Достал! Понаехали тут, ещё и лапают… Чеши вон к своей колхознице с чебуреками! – кивнула она в сторону Вики. – Что, радуется, небось, что прошла? Наверное, сделала глазки Михальченко, вот старый дурак и повёлся… Все вы такие, провинциалки хабалистые – готовы через трупы шагать к достижению цели… Ни совести, ни чести!

Это было настолько не по адресу, настолько несправедливо, что Вика даже не обиделась за себя. Однако ей очень жаль было Фунтика, которому, конечно, влетело просто за компанию – он ведь сам провалился на испытаниях, и причин для зависти у Аллы не было. Фунтик пришёл в шок от этих слов, поскольку до сегодняшнего дня всё складывалось просто прекрасно. Они замечательно провели время у Аллы дома, причём она даже позволила себя поцеловать. Сейчас же его не просто предали – а прилюдно ударили, и Фунтик переживал настоящую личную драму.

– Заткнись, – холодно осадила зарвавшуюся Аллу Вика, – бред несёшь.

С этими словами она подхватила оцепеневшего Фунтика под руку и решительно повела к выходу, несмотря на то что он то и дело затравленно оборачивался на продолжающую истерично рыдать Аллу.

Вика долго-долго тащила друга за собой куда глаза глядят, лишь бы подальше от этой противной актрисули – и завела его аж на ВДНХ, где, усевшись на бортик фонтана Дружбы Народов, набрала в ковшики ладоней холодной воды и плеснула Фунтику в лицо. Тогда он, наконец, опомнился.

– Ты что, с ума сошла? – возмутился он. – Ты что делаешь?

– Остудила тебя немножко, – вздохнула Вика. – Фунтик, поверь мне, эта дрянь не стоит твоих переживаний. Ну неужели ты сам не видишь, что она пустой, недобрый человек? Ты же умный парень, я не верю, что ты настолько ослеп в своей любви…

– Да я понимаю, но… Вичка, поверь, когда я был у неё в гостях, она казалась совсем другой! – Взгляд Фунтика затуманился романтическим воспоминанием.

– На самом деле, я даже рада, что прозрение наступило довольно быстро, – сурово заметила Вика. – По крайней мере, дальше тебе было бы ещё больнее…

Фунтик уткнулся лицом в ладони и на некоторое время замолчал. Вика тихо сидела рядом, давая ему возможность прийти в себя. Наконец он поднял голову и взглянул на неё ясным, таким знакомым – своим – взглядом.

– А ты молодчина, Вичка, – сказал Фунтик и кулаком легонько ткнул её в бок. – Горжусь тобой. Так красиво проходишь тур за туром! Тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

– Ты не сглазишь, милый, – улыбнулась Вика. – Я верю. Но… – Взгляд её помрачнел. – Сам-то теперь что намерен делать? Вернёшься в Таганрог?

– Спешить мне некуда. – Фунтик пожал плечами. В Москве он поселился у своего старого друга, и вопрос о деньгах не стоял перед ним так остро, как перед Викой, которая отдавала за комнату практически всю свою зарплату. – Я никуда не уеду, пока не буду уверен, что ты благополучно поступила. – Он скрестил пальцы на удачу. – Буду приходить с тобой на каждый экзамен. А потом… чёрт его знает, может, и задержусь в столице. Мне нравится этот город, попробую найти работу, а на следующий год снова попытаюсь поступить.

– Ты обязательно поступишь, я это точно знаю. – Она ободряюще похлопала его по плечу.

Он улыбнулся ей в ответ:

– Ты тоже!

И Вика осознала, что на данный момент, пожалуй, никого роднее Фунтика у неё в этом мире просто и не было…

Затем состоялись фотопробы и сценическое движение. Сцендвижения Вика заранее боялась до дрожи в коленках, поскольку физкультура никогда не была её сильным звеном. Ещё в школе на уроках она вечно жалась к стенке – худенький заморыш, такой и мяч-то кинуть страшно, как бы не зашибить ненароком.

Когда педагог по сцендвижению поинтересовался, сможет ли она сесть на поперечный шпагат, у Вики почему-то не хватило духу признаться, что она никогда не садилась полностью – всегда оставалось сантиметров тридцать до пола. Но сейчас она так сильно нервничала, что уселась в одну секунду. Правда, когда она села, то в тот же миг поняла, что не сможет встать из этого положения. Растерянно и неловко раскорячившись на полу, Вика с испугом думала, не порвалась ли у неё ширинка на джинсах.

Очевидно, все эти эмоции были написаны у неё на лице, потому что Михальченко, переглянувшись с другой преподавательницей, попросил педагога по сцендвижению:

– Вы помогите Вике встать, пожалуйста. По всей видимости, девочка переволновалась.

Затем пришёл черёд упражнений с ненавистным мячом. В Викиных руках этот самый мяч летал вовсе не туда, куда ему следовало; она бестолково носилась за ним по аудитории и даже поймать почти ни разу не смогла. Краем глаза следя за комиссией, она заметила, что Мастер сдержанно хихикает в кулак. Сидевшая рядом с ним пожилая преподавательница ВГИКа, искусствовед Паола Викторовна Зайцева, тактично и негромко шепнула ему на ухо:

– Ну ничего, можно ещё научить…

Вика не слышала этих слов, но шёпот не укрылся от её пристального внимания. Сердце упало. «Провалилась! – подумала она. – Точно провалилась!» Она пришла в самое настоящее отчаяние, и у неё уже плохо получалось делать вид, что всё в порядке.

– Что с тобой, Вика? – спросил Михальченко, заметив, как она переменилась в лице.

– Вы… простите меня, – выдавила она, ненавидя себя за слабость и за то, что на глаза уже готовы были навернуться слёзы. – Наверное, мне вообще не следовало приходить. Я… совершенно неспортивная.

– Подойди сюда, – позвал он её.

Вика несмело приблизилась к столу, за которым восседали члены комиссии. Михальченко взглянул на неё снизу вверх и внятно, впечатывая в её сознание каждое слово, произнёс:

– Всё хорошо. Всё хорошо, Вика. Главное, чтобы вот здесь было. – Он похлопал себя ладонью по груди напротив сердца. – А у тебя есть. Приходи теперь сдавать экзамены – русский и литературу.

– Спасибо… – только и нашла в себе силы выдавить она и на подгибающихся ногах двинулась к выходу из аудитории. Когда она оказалась за дверью, то уже не стала сдерживаться и заплакала.

– Ну что? Не прошла? Отсеяли? – окружили её со всех сторон абитуриенты. – Сильно сложно? Что заставляли делать? Что сказали?

– Отойдите все, – сурово произнёс верный Фунтик, раздвигая толпу и на правах друга выводя Вику из круга. – Оставьте человека в покое, видите – не до вопросов ей сейчас…

Он обнял её за плечи и отвёл подальше от любопытно-сочувствующих взоров.

– Ну, подумаешь – не поступила, – утешительно бубнил он на ходу. – Не конец света ещё. Сама же знаешь, это как лотерея, кому-то повезёт, а кому-то нет…

Вика улыбнулась ему сквозь блёстки на ресницах.

– Фунтик, я прошла!

– Не понял, – вытаращился он на неё.

– Меня пригласили на экзамены! Русский – письменно и литература – устно! – Вика уже счастливо хохотала, забыв о слезах, которые всё ещё катились по её щекам.

– С ума я сойду с тобой, Белкина, – покачал головой Фунтик, – то ревёшь, то ржёшь как лошадь… А чего плакала-то тогда?

– Перенервничала, – Вика покраснела и в последний раз всхлипнула.

К сожалению, это оказался не последний её повод сильно волноваться. Как назло, экзамен по литературе назначили на тот день, когда Вике крайне необходимо было явиться на работу.

Получался самый настоящий тупик: если она не выйдет на работу, ей не заплатят в конце месяца, а денег у неё нет даже на плацкарт до Самары. Она и так уже задолжала Фунтику, но это были деньги на еду. Зарплату же она намеревалась потратить именно на обратный билет. Однако, если она поедет сейчас на работу, то пролетит с экзаменом…

Позвонив начальнице ранним утром, Вика слёзно вымолила у неё разрешение приехать на пару часов попозже. Однако её наивное намерение зайти в аудиторию на экзамен в первых рядах разбилось о суровую реальность: никто не хотел уступать ей свою очередь. Она стояла у входа и безуспешно умоляла каждого из абитуриентов, тусовавшегося рядом с ней:

– Ребята, миленькие, пожалуйста, пропустите меня вперёд, мне очень нужно успеть на работу, пожалуйста, мне надо зайти прямо СЕЙЧАС!!!

– Всем надо, – рассудительно отвечали ей, пряча глаза. И не пропускали.

Минул час, пошёл второй, а Вика все ещё не могла зайти в аудиторию… Начальница уже несколько раз позвонила ей на мобильный, и Вика чувствовала, что сейчас просто взорвётся от нервного перенапряжения. Сначала она не отвечала на звонки (сбрасывать их всё же не хватило смелости), но затем начальница принялась названивать без перерыва. Вика поняла, что дальше так продолжаться не может. Она судорожно стиснула телефон в ладошке и выскочила с ним на улицу – не хотелось разговаривать при посторонних.

– Да что ты себе позволяешь… – начало было шефиня, но Вика перебила её короткой и ясной фразой:

– Я уволилась. Извините. До свидания.

После чего она отключила телефон вовсе и убрала его в карман. Ну, теперь уж будь что будет! Назад пути нет…

– Браво, – услышала она вдруг насмешливый голос и, едва не подпрыгнув от неожиданности, повернулась на звук. К ней обращался парень в мотоциклетном шлеме, стоящий возле навороченного байка. Похоже, он недавно подъехал и теперь, припарковав своего железного коня, собирался войти в здание ВГИКа.

– Круто вы общаетесь с начальством, – продолжал парень, не отрывая взгляда от смутившейся Вики. – Я так понимаю, на карту поставлено всё? Или пан, или пропал?

– Это, простите, не ваше дело, – буркнула она, опомнившись. – И вообще некрасиво подслушивать чужие разговоры.

Парень поднял руки вверх:

– Покорнейше прошу простить, милая девушка. Я не специально. Только что приехал – а тут вы из дверей вылетаете и сразу за телефон… Я, правда, не нарочно.

Он стащил с головы шлем и попытался пригладить разметавшуюся каштановую шевелюру. Вике его лицо показалось знакомым – и эти весёлые, как у доброго пса, карие глаза, и большой улыбчивый рот…

– Вы актёр? – спросила она с любопытством.

– Есть немножко… – уклончиво отозвался тот. – А что, похож?

– Да просто ощущение, что я вас раньше где-то видела…

Впрочем, уже договаривая фразу, Вика поняла, что потеряла интерес к этому разговору. Голова была занята совершенно другим. Пожав плечами, она собиралась немедленно вернуться на экзамен, но её внимание привлёк припарковавшийся у обочины автомобиль. Из него степенно выбрался Алексей Михальченко и зашагал к дверям института. Завидев парня, он приостановился, широко раскинул руки и воскликнул:

– Даня! Какими судьбами?

– Здрасьте, Алексей Яковлевич! – Мотоциклист двинулся ему навстречу, и они крепко обнялись. – Да вот, выдалась свободная неделька, решил вас навестить…

И в этот момент до Вики дошло, кто это такой, – Данила Стрельников! Молодой артист был не то что восходящей, а уже взошедшей и ярко сияющей звездой отечественного кинематографа. В прошлом году на экраны вышел фильм о Великой Отечественной войне, получивший множество престижных наград, где Стрельников исполнил роль юного интеллигентного парнишки, вчерашнего студента, который из своей консерватории попал прямиком на передовую. Вика не сразу узнала его, потому что в кино он выглядел несколько иначе – был острижен практически под ноль. Смотрели фильм вместе с бабушкой. Та не особо жаловала картины о войне – слишком тяжелы были воспоминания послевоенного детства, но здесь не устояла, пустила слезу, жалея погибшего главного героя… Вике понравился фильм, понравилась игра Стрельникова, но заискивать перед молодым симпатичным актёром она не собиралась.

Тут и Михальченко её заметил.

– А, Вика, здравствуй. Ну, как экзамен? – ласково спросил он.

– Здравствуйте, – отозвалась она. – Пока никак, я ещё не заходила…

– Что ж, желаю удачи, «ни пуха ни пера» говорить не люблю, просто – с Богом! – тепло улыбнулся Алексей Яковлевич. – Давай уж, не подкачай… Обидно будет, сдав все профильные предметы, вылететь потом на второстепенных.

Он повернулся к Стрельникову и пояснил:

– Моя абитуриентка. Ну что ж, пойдём, Данька, пообщаемся с тобой по душам… Я сегодня здесь ненадолго.

Данила приоткрыл дверь и с интересом обернулся на Вику перед тем, как зайти внутрь:

– Вы идёте?

– Я… попозже, – ответила она. – Нужно ещё пару звонков сделать.

Она рассердилась на себя за то, что будто бы оправдывается перед ним. Стрельников же, как назло, состроил преувеличенно сочувствующие глаза и закивал.

– Да-да, понимаю… Очень важных и очень категоричных звонков – в вашем репертуаре. Рубите сплеча, только щепки летят!

«Клоун!» – подумала она, впрочем, довольно беззлобно. Когда Михальченко и Стрельников скрылись за дверью, она ещё несколько минут постояла без дела, пытаясь собраться с мыслями, а затем, глубоко вздохнув, тоже вошла внутрь.

…Вика почему-то совсем не удивилась, когда, благополучно сдав экзамен, вышла на улицу и обнаружила там Данилу. Он стоял возле скульптурной композиции, посвящённой знаменитым ВГИКовцам – Тарковскому, Шпаликову и Шукшину. Самое странное, что её сердце даже радостно ёкнуло, когда она увидела знакомую фигуру. Данила явно поджидал именно Вику, поскольку при её появлении сразу же подобрался и приосанился. Однако улыбка у него на губах слегка завяла, когда он заметил рядом с девушкой Фунтика.

– Ну, что скажете? – насмешливо спросила Вика.

Данила выдохнул с облегчением и рассмеялся:

– Я не был уверен, что стоит афишировать наше случайное знакомство, дабы не вызвать ревности у вашего кавалера, – и он галантно кивнул в сторону её спутника.

Вика улыбнулась:

– Всё в порядке, Фунтик – не мой парень, так что проблем не будет. Познакомьтесь, кстати, – небрежно кивнула она им обоим. Парни пожали руки друг другу и представились. Фунтик, разумеется, сразу же узнал знаменитого молодого актёра, но виду не подал, чтобы не докучать ему.

– Ну, как экзамен, сдали? – поинтересовался Стрельников у обоих.

Вика сдержанно пожала плечами:

– Всё отлично. Правда, радоваться рано, завтра ещё коллоквиум – итоговое собеседование, и окончательные результаты скажут только после него…

– Коллоквиум – простая формальность, – успокоил её Данила. – Обычная беседа, где оценивается общий культурный уровень каждого поступающего, только и всего.

Он вопросительно перевёл взгляд на Фунтика. Тот замахал руками:

– А я ничего не сдавал, я так… группа поддержки.

– Ммм… – Данила замялся, явно размышляя, стоит ли говорить то, что собирался изначально.

– В чём дело? – поинтересовалась Вика.

– Вообще-то Михальченко пригласил нас с вами сегодня на обед… – виновато выговорил он.

Вика вытаращила глаза.

– И меня тоже? С какой стати?

– Ну, если честно, это была моя идея, – смущённо признался Данила. – Алексей Яковлевич позвал меня в гости и сказал, что я могу привести с собой девушку. А поскольку девушки у меня в настоящий момент нет, я почему-то подумал, что…

– Ты что, совсем дурак? – незаметно для самой себя переходя на «ты», возмутилась Вика и почувствовала, что щёки её заливает румянец жгучего стыда. – С какого перепуга ты вообще приплёл меня?! Что он теперь обо мне подумает?

– Да ничего не подумает, брось, – тоже переходя на «ты», принялся защищаться Данила. – Нормальная ситуация, если разобраться… Михальченко всегда с удовольствием принимает гостей, у него очень хлебосольная жена, и вообще довольно уютно…

– Ты не понимаешь, – продолжала злиться Вика. – Я – абитуриентка, пытаюсь поступить к нему на курс… Как это будет выглядеть? Неэтично, некорректно, навязчиво, если хочешь знать! Это поставит его в неловкое положение, да и меня тоже. Господи, – в отчаянии она схватилась за голову, – он, чего доброго, ещё подумает, что теперь будет мне чем-то обязан!

– Ах, вот ты о чём, – Данила понимающе усмехнулся. – Не думай плохо об Алексее Яковлевиче. Если бы ты ему не нравилась – он ни за что не поддался бы на мои уговоры. К тебе он относится с симпатией, и, к тому же… Поступишь ты, или не поступишь – в любом случае это не будет иметь никакого отношения к сегодняшнему обеду. Клянусь! Михальченко не такой. Да, у него в принципе могут быть любимчики на курсе, и он это не особо скрывает, но никогда ещё личные симпатии не влияли на оценки и успеваемость его студентов.

– Всё равно не пойду, – пробормотала Вика тихонько. – Неловко как-то…

– Да ты что, Вичка! – вмешался в разговор доселе молчавший Фунтик. – Сходи, чего терять-то? А тут хоть пожрёшь по-человечески впервые за два месяца.

Вика смутилась чуть ли не до слёз.

– А вот товарищ дело говорит, – хмыкнул Данила и с уважением взглянул на Фунтика. – Ну, правда, Вика. Давай поедем поедим? – скаламбурил он.

Вика искоса взглянула на Фунтика:

– А ты не обидишься?

– Ещё чего! – махнул тот рукой. – Я всё равно сейчас домой собирался.

– Ну, вот и договорились. – С этими словами Данила, улыбаясь, протянул Вике запасной шлем. – Нас ждут к двум часам. Надо поторопиться.

Она растерялась.

– Ой, это мы что же… на мотоцикле поедем?

– А в чём проблема? Ты боишься? – насторожился Стрельников.

– Не знаю. Никогда не ездила. Боюсь ли я – станет ясно прямо в пути, – вздохнула она.

По дороге, вжавшись со страху в спину Данилы и обхватив его судорожно напряжёнными руками, Вика, чтобы отвлечься, торопливо вспоминала всё, что ей известно про личную жизнь Мастера. В памяти отложилось немногое: кажется, он женат вторым браком (после предыдущего, почти тридцатилетнего, супружеского стажа – первая жена скончалась), и у него есть дочь-школьница.

Семья Михальченко обитала в просторной квартире в центре. Это была настоящая старая Москва, столь любимая Викой по книгам и советским фильмам. В уютном дворике шелестели высокие густые тополя, а на лавочках возле ухоженных палисадников сидели милые интеллигентные старушки…

Супругу Мастера звали Ксенией. Она оказалась симпатичной ухоженной блондинкой лет сорока пяти. Встретила их радушно: Данилу – как давнего друга семьи, а Вику – как его спутницу.

– Данечка, как же ты давно тут не был! – воскликнула она, расцеловывая Стрельникова в обе щеки. – Совсем нас забыл…

– Да я-то не забыл, – оправдывался он, – просто закрутился с делами…

В прихожую навстречу гостям вышел и сам Михальченко. Первое, что он спросил, было:

– Вика, ну что, экзамен-то сдала?

Она заверила его, что всё в полном порядке, но ей – чего уж там – было ужасно приятно, что он так переживает за её успех.

– А где Анютка? Где эта маленькая бестия? – поинтересовался между тем Данила.

Ксения развела руками:

– Увы, её сейчас нет. Каникулы же, чего торчать в пыльном загазованном городе… Мы её на Чёрное море в детский лагерь отправили.

– Не в наши края, случайно? – полюбопытствовал Данила.

– Поближе немного… – ответил Михальченко. – В Сочи.

– А ты откуда родом? – вполголоса спросила Стрельникова Вика.

– Из Ялты. Это в южной части Крыма. Не бывала там?

– Я, вообще-то, в курсе, где находится Ялта, – обиженно фыркнула Вика, а затем, немного смущаясь, призналась: – Но вот на море я никогда не была.

Данила воззрился на неё в искреннем изумлении:

– Ни единого разочка? Да как же ты жила все эти годы?

– Вот так и жила, – огрызнулась Вика.

Он понял, что допустил бестактность, и покаянно прижал руку к сердцу:

– Извини, если ненароком обидел… Я не хотел. А на море ты обязательно должна побывать. Да хотя бы у меня в гостях, я приглашаю! – Он подмигнул.

Добродушная полная домработница Дуня в столовой уже накрывала на стол, а из кухни доносились божественные ароматы. Вика незаметно сглотнула голодную слюну – прав, ох, как прав был миляга Фунтик, когда предлагал ей поехать в гости хотя бы только ради того, чтобы нормально поесть. Все недели, проведённые в столице, Вика питалась впроголодь и всухомятку: то быстрорастворимой лапшой, то чипсами, то бутербродами с маслом. Желудок уже начинал подавать признаки недовольства – болеть в самый неподходящий момент. Вике оставалось лишь трусливо уповать на то, что у неё пока не язва, а хотя бы гастрит.

– Прошу к столу, – пригласили хозяева дома. – Если желаете помыть руки, то вам туда… Данила, проводи гостью в ванную, ты же знаешь где.

Сначала домработница принесла ароматный бульон в пузатой фарфоровой супнице. К бульону подавались также маленькие румяные пирожки. Вика страшно боялась капнуть на льняную белую скатерть, но между тем за обе щеки уплетала бульон с кусочками курицы, чувствуя в животе настоящий праздник. Она и забыла, когда в последний раз ела горячий суп, да ещё такой вкусный… Затем настал черёд телячьих отбивных и жареной картошки с нежными лисичками. Запивали еду чудесным крымским вином – его привёз Данила.

Вике было неудобно признаться, что она уже сыта по горло, – так обедать она не привыкла. Ей стало тяжеловато уже после того, как она прикончила бульон и доела пирожок. Отведав пару ломтиков картошки, она отчётливо осознала, что может вот-вот лопнуть. Однако первой вставать из-за стола было невежливо, и она отчаянно делала вид, что ест, гоняя пищу вилкой по тарелке.

Через силу прожевав ещё один кусочек жареного картофеля, Вика с тоской взглянула на отбивную и поняла, что сейчас умрёт. К счастью, Данила уловил мученическое выражение её лица. Подмигнув, он показал взглядом, что готов прийти на помощь и съесть её отбивную сам. Это было настолько по-детски и в то же время так трогательно, что она немедленно воспользовалась спасительным предложением. Делая какие-то отвлекающие пассы левой рукой, правой Данила ловко подцепил вилкой мясо с Викиной тарелки – и в считанные доли секунды перебросил его себе. Хорошо, что чета Михальченко сидела на противоположной стороне стола, заставленного всевозможной посудой (супницей, салатником, графином), и потому манипуляций Стрельникова не заметила. Или же они просто не обратили на это внимания, будучи хорошо воспитанными…

Затем Дуня подала чай – к сожалению, с пирожными, но есть их было уже необязательно. Вика тайком ослабила ремень на джинсах и откинулась на спинку стула, чувствуя себя не то что сытой – а, как говорила она сама в детстве, «наетой-обожратой».

– Кстати, Вика, – доверительно спросил Михальченко за чаепитием, – а ты сама, вообще, изначально куда поступить планировала?

Она решила ответить честно.

– Всегда хотела в Щуку. Откровенно говоря, про ВГИК даже как-то не думала, потому что всё-таки мне театр роднее, а тут институт кинематографии…

Александр Яковлевич покачал головой:

– Ну, зря ты так… зря… Сходи на спектакли наших студентов, посмотри, тебя пропустят в учебный театр.

– Обязательно схожу, – пообещала Вика.

– А сколько тебе лет, напомни?

– Почти двадцать один.

– А чего раньше не приезжала, сразу после школы?

– Да дура была… – с искренним вздохом признала она, и все по-доброму рассмеялись.

Затем Данила и Вика простились с гостеприимным семейством, поблагодарили за прекрасный обед и вышли во двор.

– Ну, и куда вас доставить, мадемуазель? – галантно осведомился Данила. – Хочешь домой или, может, покатаемся немного по Москве?

И Вика неожиданно согласилась.

Мотоцикл помчался по залитым июльским солнцем столичным улицам. Вика расхрабрилась и перестала вжиматься в спину своего отважного байкера. Наоборот, она с интересом смотрела по сторонам, чувствуя, как Москва наполняет её собою всю, до донышка. Сердце захлёбывалось от восторга, и Вике хотелось вопить во все горло, как она любит этот город и как хочет здесь жить…

Данила привёз её на Воробьёвы горы. Припарковав мотоцикл, он сходил за мороженым. Они с Викой уселись прямо на перила смотровой площадки и принялись с удовольствием кусать фруктовый лёд, оживлённо болтая при этом.

– Вообще, мне стыдно, конечно, что я Михальченко такое заявила про театр и кино, – призналась Вика. – Я ведь действительно понятия не имею, какие спектакли и на каком уровне ставятся в учебном театре ВГИКа.

– Да, это ты не подумавши ляпнула, – признал Данила, довольно щурясь на солнце. – Там такая мощная техника! Все студенты Михальченко – они, как бы тебе сказать… Вот смотришь на них и понимаешь, что в каждого он вложил СВОЮ частичку, но самое здоровское, что в каждом эта частичка живёт по-своему… Я, к примеру, даже не могу себе представить, у какого ещё мастера, кроме него, мог бы учиться.

– А ты давно институт окончил? – спросила Вика.

– Четыре года назад. Позапрошлый выпуск Алексея Яковлевича…

Больше ни о чём серьёзном они не говорили. Катались на мотоцикле всю ночь напролёт и, перекрикивая друг друга, вопили на всю Москву стихи Аничковой о малоизвестной актрисе. Вика пришла в неистовый восторг, узнав, что Данила тоже обожает эти стишки.

– Малоизвестная актриса не станет замуж выходить!.. – орала Вика навстречу ветру. Её лёгкие длинные волосы цвета янтаря выбивались из-под шлема и летели словно сами по себе, вились по воздуху.

– Дождётся «да» от Джонни Деппа, – моментально подхватывал Данила, – сойдёт Укупник, если «нет»!

И тут же, перебивая друг друга, торопливо выдавали очередное стихотворение:

– Малоизвестная актриса

Играет зайчика семь лет,

Когда появятся морщины —

Дадут старуху Изергиль!..

Вика была счастлива. Данила нравился ей всё больше. Сердце замирало от предвкушения счастливого, такого манящего будущего – даст Бог, поступит во ВГИК, а потом… потом…

Уже на рассвете Стрельников отвёз Вику домой. «Поцелует или нет?» – тайком гадала она, отчаянно труся.

Он не стал её целовать. Просто нежно погладил по щеке, убирая рассыпавшиеся по лицу волосы. Вике захотелось зажмуриться, как котёнку.

– Значит, завтра, говоришь, у вас итоговое собеседование? – спросил он.

– Да… точнее, уже сегодня, – спохватилась Вика. – В десять утра начало.

– Можно, я приеду за тебя поболеть?

Она едва заметно улыбнулась и дёрнула плечом, хотя на самом деле ей хотелось запрыгать от счастья и радостно завизжать на весь двор.

– Приезжай.

– Ну, тогда до встречи, малыш. – Данила подмигнул и завёл свой мотоцикл. От того, что он назвал её «малыш», Вика была готова пуститься в пляс.

Пытаясь усмирить бушующие эмоции, она тихонечко поднялась по лестнице, открыла дверь своим ключом и бесшумно вползла к себе в комнатушку. Неизвестно, заметила ли Ариадна Васильевна её появление, – во всяком случае, в квартире не раздалось ни звука. Не раздеваясь, Вика упала на узкую тахту, чтобы вздремнуть хотя бы несколько часов. Она думала, что от всех волнений пережитого дня ей не удастся сомкнуть глаза даже на миг, однако уже через несколько минут спала безмятежным младенческим сном.

…Конечно же, она проспала. Подняла голову с подушки, лениво отыскивая взглядом настенные часы, – и подскочила как подорванная: они показывали половину десятого. Это была катастрофа! Коллоквиум в десять, а до ВГИКа ещё нужно доехать, плюс умыться-переодеться… В конце концов Вика плюнула на свой внешний вид и, ополоснув лицо и быстренько почистив зубы, рванула в институт в чём была.

Ей повезло – опоздала она всего на десять минут, да и то ещё ничего толком не начиналось – абитуриентов только-только пригласили зайти в аудиторию. Однако даже на бегу Вика успела заметить, что мотоцикла Данилы не было возле входа. «Наверное, тоже проспал…» – подумала она, изо всех сил уговаривая себя не испытывать такого горького разочарования.

Из всего потока абитуриентов на итоговом собеседовании осталось пятьдесят человек. Сейчас каждый из них исподтишка изучал друг друга, оценивая свои шансы. Вике было не до этого – в душном помещении её начало неудержимо клонить в сон. Михальченко, откашлявшись, взял слово:

– Очень непростая, я бы даже сказал, мучительная задача стоит сейчас перед комиссией. На бюджет из вас пройдёт пятнадцать человек, на внебюджет – десять. Итого мы должны отсеять ровно половину. А вы, ребята… – он обвёл всех внимательным взглядом, – действительно остались самые способные, самые талантливые… Невероятно жаль кого-то выбрасывать, но сделать это придётся. Поэтому скажу честно: мы сейчас закроемся, разложим перед собой фотографии всех пятидесяти человек и будем совещаться и спорить до хрипоты. Долго. Будем вызывать вас по очереди, беседовать. Готовьтесь…

Начинающие артисты толпой вывалились из аудитории и приготовились ждать. У каждого неприятно посасывало под ложечкой. Только Вика была почти спокойна – если её и волновало что-то, так это отсутствие Данилы.

– Ну как, боишься? – спросил Фунтик, традиционно явившийся поддержать подружку. Вика отрицательно покачала головой.

– Устала я уже волноваться за эти два месяца. Надоело. И так извелась вся, издёргалась, практически не спала и не ела… Уже никаких сил не осталось на переживания.

Когда её вызвали на собеседование, она даже не испугалась. Будь что будет!

Михальченко предложил ей рассказать немного о себе. В нескольких предложениях – историю своей жизни до поступления. Вяло и безэмоционально она поведала всё без прикрас – и о том, как от них ушёл отец, и как мать попала в психушку, и как бабушка занималась Викиным воспитанием с самого раннего детства… Она излагала только факты, не требуя ни жалости, ни понимания, – да она и не позволила бы себя жалеть.

– Ну что же, – сказал Михальченко, – ты свободна, Вика. Можешь ехать домой. Результаты станут известны ровно через неделю. Мы вывесим списки…

Вика попрощалась и вышла из аудитории, однако домой не поехала – осталась вместе со всеми. Со стороны это выглядело, будто она болеет за товарищей. На самом-то деле она просто продолжала надеяться, что вот-вот приедет Данила… Вика постоянно смотрела в сторону лестницы – не появится ли в конце коридора его фигура. «Дура, надо было телефонами обменяться, – корила она себя, – так вышло бы надёжнее…» Ей ужасно не хотелось верить в то, что она просто не понравилась ему как девушка, – всё его вчерашнее поведение свидетельствовало ровно об обратном. Но… где же он сейчас в таком случае?

…Когда из аудитории исторгся последний измученный абитуриент, был уже вечер. Вика поняла, что надеяться больше не на что. Данила не пришёл.

Всю неделю до оглашения результатов Вика прожила на сплошных нервах. Её колбасило и трясло от самых смешанных чувств. Больше всего она расстраивалась из-за того, что так нелепо рассталась со Стрельниковым. Ей очень хотелось бы увидеть его ещё раз, поговорить… О чём? Да она и сама толком не знала. Влюбилась она в него, что ли? Во всяком случае, было очень похоже на то. Тем обиднее осознавалось, что он не захотел с ней больше встречаться. Просто кинул. Пообещал приехать на собеседование – и не приехал… К тому же некое эмоциональное отупение, овладевшее ею после памятной мотопрогулки по Москве, вскоре её отпустило, и она снова начала адски переживать за итоги поступления. Получилось у неё – или всё-таки нет? Она боялась надеяться на что-то, боялась делать прогнозы, но одно знала совершенно точно: если окажется, что она не поступила… то она просто умрёт. Это значит, что у неё отнимут последнюю надежду и цель в жизни.

Через семь дней, как и было обещано, во ВГИКе вывесили списки счастливчиков. Вика приехала в институт и на подгибающихся коленках добрела до доски объявлений. Её фамилия – «Белкина» – позволяла надеяться на то, что она будет где-то в начале списка, по алфавиту.

Она принялась читать перечень поступивших. Её фамилии в начале не было. Список открывался сразу «Князевой» и «Николаевой».

«Ну, вот и всё, – как-то заторможено подумала Вика. – Я не прошла…»

Всё в том же ступоре она продолжила читать список фамилий, даже не отдавая себя отчёта в том, что делает. Дошла до пятнадцатой строчки и увидела:

БЕЛКИНА ВИКТОРИЯ ВЛАДИСЛАВОВНА

Вика поначалу ничего не поняла и вновь принялась перечитывать список с самого начала, боясь, что ей померещилось. В пятнадцатой строке по-прежнему было напечатано:

БЕЛКИНА ВИКТОРИЯ ВЛАДИСЛАВОВНА

и маленькая приписка справа: «297 баллов. Бюджет».

Она сообразила, что список почему-то был составлен не по алфавиту, – это и сбило её с толку. Никаких сил больше сдерживаться и контролировать себя у неё не осталось – Вика разрыдалась в голос. Внезапно оказавшийся рядом, как добрый фей, незаменимый Фунтик сунул ей в руки бутылку с водой, чтобы она успокоилась. Вика обняла его, продолжая реветь, не в силах выговорить ни слова, сама не понимая – от счастья ли, или просто от сильнейшего душевного потрясения?..

Она поступила! Белкина Виктория Владиславовна поступила на бюджет! Это значит – ей дадут общежитие… То есть у неё будет жильё в Москве, и не нужно больше отдавать безумное количество денег престарелой балерине Ариадне Васильевне… Но самое-то главное – теперь она ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, по-настоящему, переезжает в столицу. По крайней мере, на четыре ближайших года.

Последующие несколько дней прошли в каком-то лихорадочном полузабытьи. Конечно, Вика что-то делала, куда-то ездила, занималась делами, но ощущала себя при этом, как в горячечном бреду, когда совершенно не отдаёшь себе отчёта в совершаемых действиях и безвольно полагаешься на течение.

Она даже рискнула съездить на работу – и, к её величайшему изумлению, ей даже заплатили, хоть и поворчали при этом. Конечно, денег было совсем немного, поскольку за последние две недели она проработала всего несколько дней, но, однако же, полученной суммы было вполне достаточно для того, чтобы купить плацкартный билет до Самары. Нужно было поехать домой, собрать вещи, надолго попрощаться с бабушкой. При этой мысли у Вики начинало щемить сердце – бабуля ведь такая старенькая, они все время были вместе, а теперь, когда внучке придётся уехать, как она будет одна? Справится ли?..

Фунтик проводил её на вокзал, помог донести дорожную сумку. Они обнялись на перроне и договорились увидеться в конце августа.

– Не пропадай, Фунтик, пожалуйста… – прошептала Вика, уткнувшись ему в грудь. – Мне так страшно, что я никому не нужна, мне так паршиво будет в Москве одной, так тягостно переживать одиночество…

– Ну, вот поедешь домой, побудешь с самыми близкими, успокоишься немного, отдохнёшь, наберёшься сил, – рассудительно заметил он, – всё будет казаться не таким уж ужасным. А потом и здесь постепенно обрастёшь новыми знакомствами.

– Главное, ты меня не бросай, – всхлипнула она. – Ты мой самый-самый лучший друг!

– Не брошу, – серьёзно пообещал он.

…Самара отпускала её тяжело.

Незадолго до Викиного отъезда серьёзно заболела бабушка – да так, что боялись, уже и не встанет. Слава Богу, обошлось, но перенервничала Вика изрядно. Много разных мыслей приходило к ней в тот период. Правильно ли она делает, оставляя бабушку одну? Имеет ли на это право?

– Поезжай, Викуся, – сказала бабушка, словно заметив её сомнения. – Что я… Старая кляча, моя жизнь не стоит и ломаного гроша. А вот тебе нужно самой строить свою судьбу. И строить её правильно. Без ненужных жертв и трагедий…

Вика заплакала от стыда и от любви к бабушке.

– Я буду приезжать так часто, как только возможно, ба, на все праздники, на выходные… – пообещала она. – Я на какую-нибудь работу параллельно устроюсь.

– Ты, главное, учись хорошо, прилежно, – рассудительно заметила старушка. – А остальное само приложится.

В последний день перед отъездом Вика отправилась на набережную.

Волга всегда успокаивала её, настраивала на нужный лад, усмиряла мятущееся сердце. Облокотившись на перила, Вика долго-долго смотрела на воду. Великая русская река катила перед ней свои волны степенно, мощно, с достоинством…

– Ой, привет, – услышала она за спиной растерянный голос. Ещё даже не обернувшись, она моментально узнала Антона, своего бывшего парня. Судя по смущению, которое отчётливо слышалось в его тоне, он уже успел пожалеть, что заговорил с ней, а не молча прошёл мимо. Но дело было сделано. Она оглянулась и увидела, что Антон не один, а с миловидной блондинкой. Видимо, с той самой, из-за которой он и бросил Вику. Вика смотрела на них обоих совершенно бесстрастно. Странно, но её больше не волновал Антон. Ни капельки. Даже девушка, которая стояла сейчас с ним рядом, не вызывала у неё никаких эмоций.

– Как дела? – неуверенно спросил Антон. – Говорят, ты всё-таки поступила?

– Слухами земля полнится, – усмехнулась Вика в ответ. – Да, до тебя дошли верные сведения.

– Что ж… желаю удачи. У тебя всё получится.

– Я знаю. Спасибо.

Антон кашлянул и неловко переглянулся со своей спутницей.

– Ну, мы пойдём?

– Кто ж вас задерживает, – дёрнула плечом Вика.

Они прошли несколько метров, а затем вдруг Антон сказал что-то своей девушке – видимо, попросил подождать пару минут, – и торопливыми шагами вернулся к Вике.

– Я… – промямлил он, заливаясь краской. – Ты, в общем… Прости меня, что так получилось.

– Я уже давно всё забыла, – спокойно ответила она, и это было правдой.

– Ты отлично выглядишь, – робко сказал Антон.

– Ты тоже ничего.

– Я… я по тебе скучаю, – ещё больше понизив голос, сообщил он.

Вика взглянула ему в глаза и отозвалась:

– А я нет.

С этими словами она отвернулась от него и, снова облокотившись на перила, уставилась на Волгу.

– Обижена, да? – уличил её Антон. – Все ещё злишься?

Вика обернулась и посмотрела на него с удивлением.

– Вовсе нет. Ничуть не бывало. Мне, правда, всё равно…

Антон почему-то психанул и, махнув рукой, помчался обратно к поджидающей его блондинке. Вика едва ли обратила внимания на его уход, продолжая заворожённо смотреть на воду и на катящееся вниз солнце…

Зазвонил мобильный телефон. Номер был ей незнаком. Едва ответив на звонок, Вика услышала возле самого уха весёлое:

– Малоизвестную актрису,

Наверно, утвердят на роль…

Она узнала этот голос в момент и, всё ещё не веря своему счастью, ответила на «пароль»:

– Наверно, когда Ленин встанет!

Наверно, он и утвердит!..

После этого они с Данилой – а это, конечно же, был именно он – ещё некоторое время довольно хохотали.

– Привет, малыш, – сказал он, наконец отсмеявшись. – Ты, наверное, жутко на меня злишься и всё такое?

– Не злюсь, – прислушавшись к своим ощущениям, честно ответила она. – Просто была немного удивлена, когда ты…

– Понимаю, – перебил он её торопливо, – ты тысячу раз права, а я тысячу раз виноват! Дело в том, что меня в то же утро внезапно вызвали на съёмки в Кострому, я же сейчас в фильме одном снимаюсь, играю роль монаха… В общем, пришлось срочно ехать. А у меня ведь даже телефона твоего не было, предупредить не смог… Вернулся в Москву, сразу же кинулся звонить Михальченко. Он и сообщил мне, что ты поступила, – с чем я тебя и поздравляю! А телефончик твой, кстати, тоже он мне дал. Ну как, я прощён?

Вика засмеялась. Ей вдруг стало легко-легко на душе, очень хорошо и светло.

– Прощён, ладно уж. Но с тебя – фруктовый лёд на Воробьёвых, так и знай!

– Так мы увидимся? – обрадовался он. – Где ты сейчас, я могу подъехать? Я жутко скучал по тебе, правда…

– Подожди ещё немножко, – отозвалась она, улыбаясь до ушей. – Я сама к тебе подъеду… Послезавтра. А сейчас я не в Москве. Я скоро, Даня.

Убрав телефон, Вика ещё некоторое время с улыбкой вглядывалась в пылающий горизонт – границу воды и неба. А затем, встряхнув своими лёгкими длинными волосами и продолжая улыбаться, зашагала вверх по набережной.

Вика шла, и каждый встречный мог понять по её походке – вот идёт счастливая девушка.

Она молода. Красива. Талантлива.

И всё самое прекрасное у неё – впереди.

Часть 2. Я. Люблю. Тебя. Ялта…

Стукну по карману – не звенит.

Стукну по другому – не слыхать.

Если только буду знаменит,

То поеду в Ялту отдыхать.

Николай Рубцов

Поездка в плацкартном вагоне стала настоящей пыткой – распаренные пассажиры дружно умирали от духоты. Вика совершенно измучилась и уже в сердцах пожалела, что так опрометчиво дала Даниле согласие приехать в Ялту.

– Ты же никогда в жизни не видела моря! – убеждал он её. – До начала учёбы ещё есть время, вернёшься аккурат к занятиям!

И она, поддавшись его уговорам, согласилась. Тем более это и в самом деле казалось заманчивым – Ялта неизменно ассоциировалась у Вики с любимым писателем Чеховым, ведь именно там он провёл последние годы своей жизни. Она хотела прогуляться по тем же улицам, по той же набережной, взглянуть на то же море, на которое некогда печально смотрел ОН… Вот только денег у неё было в обрез, еле-еле наскребла на плацкарт. Данила, к слову, предлагал ей оплатить билеты, но она, чуть ли не отбиваясь, испуганно отказалась. Всё-таки у них пока были не те отношения, чтобы он запросто давал ей деньги. Они с Даней ещё даже ни разу не поцеловались. Отчасти поэтому он и просил её приехать к нему – чтобы они смогли ближе узнать друг друга. Сам он отправился на свою малую родину чуть пораньше, за несколько дней, и должен был всё подготовить к её визиту.

– У тебя начнутся занятия во ВГИКе, у меня – съёмки за пределами Москвы, мы будем очень редко видеться, – говорил он. – Давай хоть недельку проведём совсем-совсем вместе. Ты меня получше узнаешь…

Попутчиками Вики оказались молодая беременная женщина с собачкой-пекинесом, мать с полуторагодовалым ребёнком и мужчина средних лет. На «боковушках» же ехали две подруги – девушки лет восемнадцати-двадцати. Больше всех в этой компании Вика сочувствовала малышу и беременной, представляя, как им тяжко приходится.

Мать – её звали Натальей – обтирала сынишку смоченным холодной водой полотенцем, но Андрюша всё равно был вялый и сонный, тихо жаловался на жару и почти не играл. Кондиционер отсутствовал, а попытки открыть окно в их отсеке ни к чему не привели. Оказалось, что это аварийный выход, заколоченный наглухо.

– Я уже не раз пожалела, что сэкономила на билетах, – поделилась Наташа с Викой, обмахиваясь всё тем же мокрым казённым полотенцем, когда измученный сын ненадолго заснул. – Хотя… в моём финансовом положении купе грозило вылиться в последующую жесточайшую диету под названием «С хлеба на воду». А мне хочется на море как следует откормить сына свежими фруктами, овощами и рыбой…

По поводу финансового положения Вика понимала её, как никто другой. Унизительность безденежья сидела в ней вечной занозой. Впрочем, едва ли в плацкартных вагонах ехали сплошь богачи. В основном это были люди, вынужденные существовать в режиме жёсткой экономии, но, тем не менее, не желающие отказывать себе в маленьких радостях – таких как ежегодная поездка на черноморское побережье.

– До сих пор помню выражение лица моей коллеги Ляли, – презрительно фыркая, рассказывала Наташа Вике, найдя в ней благодарную слушательницу. – «Почти двое суток на поезде? – пищала она тонким голоском, изображая искреннее простодушие. – Натусь, ты спятила?! Ребёнка пожалей! Не проще ли лететь самолётом?» Куда уж проще… – Она засмеялась, и Вика понимающе хмыкнула:

– Это или тупость, или беспардонность, когда ты высчитываешь разницу между плацкартом и купе, жалея каждую копейку, а тебе предлагают самолёт… Прямо как в анекдоте: «Я не ел семь дней!» – «Надо себя заставить!»

– Ага, или из той же серии: «Нет хлеба – пусть едят пирожные», – подхватила Наташа, а затем тяжко вздохнула. – Этот отпуск… Если бы ты только знала, Вик, как я на него копила! Долго и упорно, несколько месяцев подряд отказывая себе даже в мелочах… И я не собираюсь лишаться мечты. Говорят, море врачует любые раны…

– Раны? – непонимающе переспросила Вика.

– Душевные, конечно, – пояснила Наташа. – Страстно желаю поскорее забыть затяжной период своего бракоразводного процесса. Километры нервов вымотал!

– Скоро всё это закончится, – подбодрила Вика, наблюдая, как мать снова и снова обтирает разгорячённое тельце сына полотенцем. – Вы с Андрюшкой будете сидеть на утреннем пляже и встречать рассвет… плавать до одурения… закапывать друг друга в песок… покупать на рынке персики… Нужно просто немного потерпеть!

Наташа послала ей в ответ благодарный взгляд.

К сожалению, терпению не способствовал другой попутчик – потасканный мужичонка сильно за «полтинник», представившийся просто Валерой. Этот гад достал весь вагон в целом и Вику с Наташей в частности: он упорно предлагал им отведать домашнего самогона на кедровых орешках и искренне недоумевал, когда они отказывались.

– Почему?! Чистейший! А за компанию? А для настроения? А чтобы скучно не было? – И он тыкал стакан прямо Вике под нос, отчего она в ужасе отшатывалась. Изо всех сил сдерживаясь, чтобы не заорать, Вика отвечала, что не пьёт самогон, тем более «за компанию», и что с настроением и так всё в порядке. Однако Валера продолжал настаивать, чем порядком бесил.

– Ты, может, боишься, что я начну к тебе приставать? – кокетничал он, наливая себе очередную порцию. – Не буду, не переживай… Хотя ты вполне в моём вкусе. Тем более, каждая женщина мечтает, чтобы к ней пристали, и ты не исключение!

– Я не мечтаю, – раздражённо отвечала Вика. – Оставьте меня, пожалуйста, в покое.

– Зря, – пьянея всё больше, продолжал разглагольствовать Валера. – Я один раз вот так… в поезде… с пассажиркой! Молодая была, красивая. Я штаны расстегнул – она аж в обморок упала! – хвастливо сообщил он. – Наутро благодарила со слезами за доставленное удовольствие.

Вика не сомневалась, что история с «молодой и красивой» – плод его отравленного алкоголем воображения, однако поддерживать разговор не стала и просто игнорировала эти откровения. Валера был ей неприятен – его высказывания позволяли смело делать выводы об уровне его образования и о человеческих качествах в целом. «Колидор» и «тубаретка», звучавшие из его уст, заставляли Вику скрежетать зубами. А когда беременная попутчица, не выдержав Валериных монологов, вежливо попросила его немного угомониться и сбавить тон, он принял позу оскорблённой невинности и ляпнул:

– А знаете, ваша собака – намного лучше вас!

– Как вам не стыдно! – возмутилась Наташа. – Если вы не оставите нас всех в покое, я пойду жаловаться начальнику поезда!

Валера припечатал и её:

– Не вмешивайся! Знаешь, почему ты такая злая? Потому, что у тебя мужика нет!

И, премного довольный собой, он полез спать наверх. «Терпи. Терпи!» – молча, одними глазами уговаривала Вика Наташу, видя, что та буквально трясётся от ненависти.

Ночью Валера упал со своей верхней полки, долго матерился и орал, чем перебудил половину вагона. Вика в сердцах жалела, что он ничего себе не сломал, – дуракам всегда везёт.

На второй день путешествия – когда уже приблизились к югу – в вагоне стало совсем невыносимо. Не просто жара, а реальное адово пекло. Андрюшка перегрелся, лоб его был горячим и влажным, а пекинес Пончик забился под нижнюю полку и тяжело дышал, высунув язык. У Вики разболелась голова от духоты и густых запахов еды, распространившихся по всему вагону. Копчёная колбаса, варёные яйца, куры-гриль, сало с чесноком, лапша быстрого приготовления – всё это смешивалось с запахом потных тел и несвежих носков. Вика не понимала, как люди могут столько есть – постоянно, без перерыва, да ещё и на такой жаре.

Валера больше не буянил – мучился похмельем, лёжа на верхней полке, и распространял вокруг себя перегарный смрад.

– Пусть себе воняет, лишь бы молчал, – шепнула Наташа на ушко Вике. Она тоже выглядела измученной – переживания за сына плюс собственная дикая усталость. Вика не представляла, как ей было тяжко ночью – на одной узкой полочке с разгорячённым ребёнком… «Ни за что не стану рожать детей», – в очередной раз пообещала себе она.

– Если хочешь, полезай наверх – на мою полку, и отдохни сама немного, – предложила Вика Наташе, когда Андрюшка погрузился в беспокойный и душный дневной сон. – Я за ним присмотрю, чтобы не упал. Тебе ведь тоже надо поспать…

– Ой, ну что ты! – смутилась Наташа. – Мне неудобно тебя напрягать.

– Да никакого напряга, – великодушно отозвалась Вика. – Я всё равно лежать не собираюсь. Лезь-лезь!

Наташа с благодарностью воспользовалась её предложением, потому что и в самом деле дико устала.

– Скорее бы уже Симферополь, а оттуда мы сразу на электричку до Евпатории – и на месте! – вздохнула она.

Вика осторожно уселась на полку, где посапывал маленький перегревшийся Андрюшка – голенький, взмокший, в одних трусиках. «Бедняжка, – подумала она с жалостью. – Оценишь ли ты по достоинству мамины жертвы, все её старания вывезти тебя на море, если это даётся такой ценой?»

– Девушка, – негромко позвали её. Она подняла голову и встретилась глазами с одной из подружек, что ехали на «боковушках». Сейчас обе сидели за складным столиком, деловито раскладывая на салфетке сыр и свежий виноград, который купили на одной из станций.

– Вы мне? – уточнила Вика на всякий случай.

Подруги одновременно приветливо улыбнулись ей.

– Да, вам, – кивнула сдобная блондинка с нежным розовым румянцем во всю щёку. – У нас есть холодное вино. Составите компанию? Мы же видим, что вам скучно и жарко.

– Холодное? – недоверчиво переспросила Вика.

Вторая подруга – наоборот, сухопарая и жилистая брюнетка – энергично закивала:

– Мы с проводницей договорились, она держала его у себя в холодильнике.

Как наяву почувствовав во рту терпкий кисло-сладкий вкус, Вика сглотнула слюну.

– С удовольствием! – обрадованно произнесла она.

– Тогда придвигайтесь поближе!

Познакомившись с девушками, Вика узнала, что пышку зовут Алёной (глядя на неё, так и хотелось сказать «Алёнушка»), а худую – Ольгой. Они обе учились в Плехановской академии на втором курсе, а сейчас ехали отдыхать на море.

– Ты из Симферополя куда? – спросили они Вику. – Не в Ялту, случаем?

– Именно туда, – кивнула она, – а что, вы тоже?

– Ага, и мы, – подтвердила Алёнушка. – А как добираться будешь? На маршрутке, автобусе или такси?

– Меня парень встретит, – ответила Вика, мысленно добавив: «Надеюсь, что встретит».

– А, так у тебя там бойфренд?

– Ну, не совсем бойфренд… – смутилась Вика. – Вообще-то мы знакомы всего около месяца. Я ещё сама толком не поняла, какие у нас отношения. Вот, пригласил погостить у него немного… Он сам родом из Ялты, но постоянно живёт и работает в Москве. Он артист, – добавила она с гордостью, не удержавшись.

Подружки хором ахнули, и глаза их заблестели.

– Артист?! Да ты что? Известный?

– Данила Стрельников, – понизив голос, сообщила она.

– Не может быть! – Они восторженно всплеснули руками. – А где ты его подцепила?

Вике пришлось рассказать в общих чертах свою историю. То, что она сама – будущая актриса, наполнило подруг ещё большим уважением к ней, и они буквально забросали её вопросами. Вика почувствовала себя натуральной звездой.

– Послушай, – сказала вдруг Ольга, задумавшись, – а твой Данила… он же вращается во всей этой актёрской среде, тусовке, так?

– Ну… наверное, – Вика неуверенно пожала плечами.

– Ты не в курсе, он не знаком, случайно, с Белецким?

– С Александром Белецким? – уточнила Вика.

Обе подруги синхронно кивнули:

– С кем же ещё!

Это имя, конечно же, было у всех на слуху. Александр Белецкий – настоящий секс-символ, кумир российских женщин любого возраста, от детсадовского до пенсионного, был самым востребованным и высокооплачиваемым актёром страны. Вика видела много фильмов с участием Белецкого и, как и большинство, восхищалась его сумасшедшим талантом. Белецкий, без преувеличения, был гением. Играл на разрыв – так, что, бывало, даже мужчины не могли удержаться от слёз во время просмотра фильмов или спектаклей с его участием, а уж женщины – те и вовсе рыдали взахлёб. Артист был довольно молод – кажется, ему не исполнилось ещё и сорока, – но отличался разборчивостью, так как всегда очень придирчиво подходил к выбору ролей и не соглашался играть в тех фильмах, сценарий которых ему не нравился. Как правило, все картины с его участием становились дико популярными, народ ломился в кинотеатры. Уже одно его имя в титрах было залогом будущего успеха.

Помимо того, что Александр был безумно талантлив, Бог наделил его ещё и дьявольской красотой. Даже если Белецкий не был бы актёром – прохожие, несомненно, оборачивались бы ему вслед. В нём было то, что принято называть «породой», – стать истинного аристократа, принца голубых кровей, благороднейшего из смертных. Высокий рост, и при этом – тонкая в кости, но сильная фигура; руки прекрасной формы, как у музыканта… И лицо – лицо заслуживало отдельного внимания, оно так и просилось на холст живописца: чёрные волосы стильно и естественно падали на высокий ровный лоб – невольно хотелось протянуть руку, потрогать этот густой шёлк, отвести пряди с лица; синие пронзительные глаза, умеющие выражать целую гамму эмоций, – судачили, что Белецкий умел в первую же секунду знакомства так посмотреть на девушку, что та готова была пойти за ним хоть на край света; рот и губы идеальной формы, прямой красивый нос… В общем, глядя на артиста, трудно было поверить, что такие мужчины существуют на самом деле. Да, им было место в кино, в вымышленной и оттого прекрасной жизни, но не в скучной приземлённой повседневности. Поговаривали, что как минимум десяток актрис пыталось покончить жизнь самоубийством из-за Белецкого, помимо того что у него за плечами висело уже два развода – ну что ж, должны же были у этого совершенного человека иметься хоть какие-то недостатки. А слабость к женскому полу при его данных – и не недостаток вовсе, а так… маленькая очаровательная слабость.

Вика виновато развела руками:

– Честно говоря, я не знаю. Даня о нём никогда не упоминал. Не думаю, что они знакомы. Тем более Белецкий – он такой… такой…

– Какой? – насмешливо переспросила Ольга.

– Как небожитель! – Вика, наконец-то, подобрала подходящее слово. – Мне вообще сложно представить его в какой-то бытовой ситуации. В компании друзей. Во время еды. Или в магазине…

Подруги переглянулись и фыркнули.

– Я сказала что-то смешное? – удивилась Вика.

Алёнушка примирительно похлопала её по плечу:

– Не обижайся. Просто Белецкий… Он вполне земной человек, со всеми общечеловеческими слабостями и привычками.

Теперь настал черёд удивляться Вике.

– Вы знакомы?

– Ну, как сказать… В общем, мы с Ольгой уже несколько лет – его поклонницы. Не пропускаем ни одного спектакля в Москве. Ходим на премьеры всех его фильмов. Записываемся на телешоу с его участием. И да, он уже даже немного узнаёт нас, когда мы дарим ему цветы или поджидаем возле служебного входа после спектакля.

– Зачем… поджидаете? – обескураженно переспросила Вика.

– Как это – зачем? А поговорить, а сфотографироваться вместе с ним, а получить автограф?

– А-а-а… – протянула Вика неопределённо, хотя понятнее ей от этого объяснения не стало. Раньше она никогда не сталкивалась так близко с фанатами и теперь была несколько сбита с толку. – А для чего вам нужны все эти… совместные фотки и автографы?

– Ну как этого можно не понимать, – вмешалась Ольга, качая головой. – Это же круто – знать, что человек, которым ты так восхищаешься, был с тобой рядом, приобнимал тебя за плечи, благодарно чмокал в щёчку… – Она блаженно зажмурилась. – И фотографии – напоминание о тех прекрасных моментах, когда мы были вместе.

Она именно так и сказала: «когда мы были вместе», Вика не ослышалась. Между тем обе подруги дружно достали телефоны и принялись с гордостью демонстрировать фотографии с Белецким, сохранённые в памяти их мобильников.

– Вот это три месяца назад, на «Горе от ума»… А это мы – в Останкино, подловили Сашу после участия в одном ток-шоу… А это – июньское фото, снова после спектакля, у служебного входа…

У Вики закружилась голова – то ли от духоты, то ли от полученной ею странной информации.

– Сейчас у Саши съёмки в Ялте, – деловито пояснила между тем Алёнушка. – Он пробудет там ещё пару недель, снимается у Тодоровича в историческом фильме. Хотим подстеречь его где-нибудь… хорошо бы на пляже. – Она мечтательно зажмурилась. Вика невольно представила себе, как артист после тяжёлого трудового дня бежит искупаться, а на берегу его поджидает пышнотелая Алёнушка в цветастом купальнике, страстно сопит и кидает в его сторону томные взгляды… Представила – и расхохоталась.

– Чего смешного? – обиделись подруги.

Вика покачала головой:

– Да нет, это я о своём, простите… Так значит, вы едете в Ялту специально для того, чтобы встретиться с Белецким? – переспросила она, всё ещё не в силах поверить своим ушам.

– Ну, скажем так – мы совмещаем приятное с полезным. Всё равно хотели с Алёнкой поехать на море летом, а тут так удачно у Саши съёмки подвернулись… Мы были бы дурами, если бы упустили этот шанс. Ты не думай, – торопливо добавила Ольга, внимательно наблюдая за выражением Викиного лица, – мы не какие-нибудь дикие фанатки. Мы – поклонницы! – гордо отрекомендовалась она.

– А чем поклонницы отличаются от фанаток? – спросила Вика серьёзно. – Есть какая-то градация?

– О-о-о, – протянули они хором, – фанатки – это ненормаши.

– Они готовы на всё, чтобы переспать с кумиром. – Ольга брезгливо поджала губки. – Кидаются к нему на шею и кричат, что любят… в общем, ведут себя как навязчивые идиотки и докучают артисту.

Вика подумала, что, пожалуй, вся разница между поклонницами и фанатками – в большей раскованности первых и закомплексованности вторых. Ведь если бы Белецкий предложил той же Алёнушке или Ольге не то что замуж, а просто переспать с ним, обе согласились бы не раздумывая, в этом у Вики не было сомнений. Но, поскольку он ничего такого им не предлагал, оставалось только гордо именовать себя «поклонницами», напоказ презирать «фанаток» и собирать коллекцию из никому не нужных автографов и совместных фотографий с актёром.

Однако вино было действительно холодным и очень вкусным, девчонки – весёлыми, и всё равно нужно было как-то коротать время в пути, поэтому Вика осталась в их компании. Они пили вино, ели сыр с виноградом и весело болтали – в основном, конечно, об Александре, и за короткое время Вика узнала о нём столько, что он стал ей как родной. Видно было, что подругам приятно найти новые уши – надо полагать, что между собой они уже обсудили своего кумира вдоль и поперёк, от макушки до пяток.

– Он такой замечательный человек! – чуточку захмелев, вздыхала Алёнушка. – Такой золотой…

– Откуда же ты можешь знать, какой он человек, – беззлобно поддевала её Вика. – Образ, который актёр воссоздаёт на экране или в который играет на публику, – вовсе не то же самое, что он делает, к примеру, дома, оставшись наедине с собой…

– Ну нет! – лукаво возражала Ольга. – Мы всё про него знаем! И биографию, и все его привычки! Какие сигареты он курит… Одежду какой марки предпочитает… Какое у него любимое блюдо, как зовут его маму, какой породы у него пёс, на какой машине он ездит…

– Храпит ли он во сне? – парировала Вика. – Ковыряет ли в носу? Что может заставить его ржать до колик, а что способно довести до слёз? Во сколько лет он впервые поцеловался и какую училку в школе ненавидел больше всего? Вырезали ли ему гланды в детстве? Боится ли он боли, не падает ли в обморок при виде таракана?

– Ну, ты утрируешь, – Алёнушка махала на неё полными руками, – разумеется, мы не можем быть в курсе всего. Но, поверь, мы прекрасно знаем, что это за человек! Он добрый, и милый, и великодушный, вся его самоуверенность на публике – только поза, а в глубине души Саша нежный, ранимый и робкий!

– Ладно, – сдалась Вика, – вам виднее. Я, на самом деле, понятия не имею, какой человек в жизни – этот ваш Александр Белецкий.

«Да мне, собственно, и всё равно!» – добавила она мысленно.

…Так получилось, что, вывалившись из вагона на раскалённый полуденный перрон симферопольского железнодорожного вокзала, Вика быстро потеряла из виду всех своих попутчиков, кроме подруг-фанаток. Беременную женщину с пекинесом встретил муж. Похмельный Валера, растерявший всё своё молодецкое ухарство, понуро побрёл к автобусной остановке. Наташа, держа одной рукой ручку чемодана, а второй – потную ладошку сына, деловито заспешила к расписанию электричек до Евпатории.

– Вика! – услышала она знакомый голос среди пёстрой бурлящей толпы и, весело обернувшись, попала прямо в горячие объятия Данилы. Он выглядел очень по-домашнему, в какой-то нелепой смешной панаме, в шортах, майке и шлёпках, и Вика порадовалась, что он был именно таким, очень милым и славным, – она теперь испытывала меньше неловкости за свой измученный вид, потную физиономию, немытые двое суток волосы и насквозь пропылившуюся одежду.

– Привет, малыш, – поцеловав её в щёку, сказал он, сияя как начищенный самовар. – Наконец-то добралась… страшно рад тебя видеть.

– Я тоже, – выдохнула Вика, с облегчением вручая ему дорожную сумку и расслабившись. – Почему-то боялась, что ты меня не встретишь. Или время перепутаешь, или номер вагона, или ещё что…

– Обижаешь, насяльника, – шутливо насупился он. – Я вовсе не такой необязательный, как ты себе это напридумывала.

– Были ведь прецеденты, – подколола она его.

– Караул! Ты такая злопамятная, душа моя! – Он весело захохотал, откровенно радуясь встрече и не скрывая этого. Вика невольно залюбовалась его свободе в проявлении чувств, его раскованности. – Ну что, пойдём к машине?

Тут он, наконец, заметил стоящих рядом Ольгу и Алёнушку – было совершенно очевидно, что они не просто проходили мимо, а целенаправленно держатся вместе с Викой.

– Здравствуйте, сударыни, – церемонно поприветствовал он их.

– Здравствуйте, Данила, – откликнулись они, довольные знакомством – это, конечно, был не их кумир Александр Белецкий, но всё равно приятно, не каждый день удаётся вот так запросто пообщаться со звездой.

– А вы куда путь держите? Вас никто не встречает?

– Им тоже в Ялту надо, – объяснила Вика.

Данила тут же легко предложил:

– Тогда могу вас подбросить до города.

Девушки едва не умерли от счастья – о подобном они и мечтать не могли. Весело болтая, все четверо зашагали к выходу из вокзала.

Когда Вика увидела машину Данилы, то поначалу подумала, что это какая-то дурная шутка. Её взору явился старенький обшарпанный «жигулёнок» – такой допотопный, каких она не встречала даже на улицах родной Самары. Это у Данилы-то! У модника Данилы, чей навороченный байк стоил целое состояние!..

– Ну, как вам мой кабриолет, дамы? – посмеивался Данила как ни в чём не бывало.

– С ума сойти, – отозвалась Вика, не отрывая взгляда от чудо-автомобиля.

Наконец, он сжалился над её растерянностью и пояснил:

– Это дедушкина машина. Несмотря на неказистый вид, бегает очень даже бодренько, сама сейчас убедишься… Ну, не мог же я тебя, уставшую после поезда, восемьдесят километров трясти в душном общественном транспорте!

– А по-моему, прелестно, – подала голос Алёнушка. – Замечательная ретро машинка…

Они рассмеялись, и инцидент был исчерпан. Погрузили вещи – у всех трёх девушек были с собой не очень объёмные дорожные сумки, так что в багажник они поместились без труда, – и расселись: Вика впереди, рядом с Данилой, а Ольга с Алёнушкой – на заднем сиденье. Данила был совершенно прекрасен, по-джентльменски обходителен, очарователен – тут же сбегал к ларьку и принёс пассажиркам три порции апельсинового мороженого «Хладик», чтобы скрасить время в пути.

– Можете открыть окна, леди, – любезно предложил он. – Кондиционера в этой развалюшке, увы, не предусмотрено…

Наконец, машина тронулась. Вика почувствовала, как безумный, дикий, первобытный восторг поднимается откуда-то со дна её души и отзывается бабочками в животе. Она была на юге! Первый раз в жизни!.. Она ехала по дороге, а в окно врывался горячий влажный крымский воздух, пахнущий морем и степью… Вика никогда не бывала ни в степи, ни на море, но почему-то знала, что они пахнут именно так… А рядом с ней находился парень, который очень ей нравился и, похоже, тоже испытывал к ней большую симпатию. Во всяком случае, она перехватывала краем глаза его взгляд, обращённый в её сторону – в нём были и нежность, и любование, и трепет… Причём это был даже не исполненный страсти взор, нет! Данила смотрел так, будто закутывал её в тёплый плед дождливым вечером. Или кормил с ложки яблочным вареньем. На неё ещё никто никогда так не смотрел. Ей хотелось чувствовать его объятия, его губы… Но дальше поцелуев её фантазии почему-то не заходили. Слишком уж хорошо ей было сейчас, в настоящем.

– Скажи-ка, Даня, – вспомнила она вдруг кое-что и улыбнулась, – а у тебя есть фанатки?

– А ты как думаешь? – приосанился Данила. – Конечно, есть!

– Не может быть! – не поверила Вика. – Самые настоящие?!

– Что ты подразумеваешь под «настоящими»?

– Ну, те, которые подлавливают тебя после съёмок, кричат о своей любви, требуют совместных фоток и автографов…

– Да сколько угодно, – кивнул он.

– Вика, ну ты как с луны свалилась, – подала голос Ольга с заднего сиденья. – Фаны есть практически у любого артиста или певца… даже не самого популярного. А уж Данила – вообще звезда, как будто ты не знаешь!

– Ну, до звезды мне, положим, пока далеко, – засмеялся Данила, впрочем, явно польщённый. – Ещё есть к чему стремиться… Но уповаю на то, что карьера моя только начинается. Так что всё впереди!

– Кстати, о звёздах… – Вика вспомнила разговор с девочками в поезде. – Ты не знаком с Александром Белецким?

– Пересекались пару раз, – отозвался Данила, – но знакомство это скорее шапочное. То есть у меня даже нет номера его телефона, и он едва ли помнит моё имя и лицо.

Ольга с Алёнушкой заметно скисли.

– А почему ты спрашиваешь? Он тебе нравится?

– Да, – кивнула Вика, – замечательный артист. А тебе?

– Эх, кому же не нравится Белецкий! – шутливо воскликнул он. – На самом деле, конечно же, я им восхищаюсь. Он – гений. Разный во всех своих ролях и при этом абсолютно искренний.

Эта фраза попала на благодатную почву – Ольга и Алёнушка защебетали как заведённые и не затыкались до того самого момента, пока не приехали в Ялту.

– Где вы остановитесь? – спросил у подруг Данила, тоже немного притомившийся от полуторачасового пения осанны Белецкому.

Вика испугалась – а вдруг сейчас выяснится, что девушки ещё и жильё себе не нашли? А если добряк Данила их тоже потащит к себе домой? Предполагать такое, конечно, было глупо, но…

К счастью, её опасения не подтвердились – Ольга с Алёнушкой заранее сняли комнату на улице Рузвельта, забронировав жильё через знакомых. Данила доставил их по адресу, и теперь можно было со спокойной душой ехать к себе.

– Ну, наконец-то мы вдвоём. – Едва за подружками захлопнулась дверца машины, Данила по-свойски притянул к себе Вику и поцеловал крепким поцелуем, полудружеским-полувлюблённым. – Так здорово, что ты согласилась приехать… Ещё минут десять – и будем на месте!

«Жигулёнок» вырулил на тихую зелёную улочку.

– Жаль, что с родителями не познакомишься, – посетовал Данила, – у них отпуск сейчас у обоих, вот и рванули в Барселону. Так что из всех членов семьи дома только дед! – Он подмигнул Вике.

Та, признаться, в глубине души была даже рада, что родители Данилы в отъезде. Она ещё не подготовилась морально к тому, чтобы её представили официально… тем более что и собственный статус был ей пока не окончательно ясен.

В Ялту она влюбилась с первого взгляда, несмотря на то что видела её пока только из окна машины. Это был удивительно уютный и славный город, окружённый с суши полукольцом гор. Тенистые уютные дворики с кипарисами, магнолиями и пальмами, пышные клумбы с яркими цветами – особенно в старой части Ялты – произвели на Вику неизгладимое впечатление.

Семья Данилы жила в собственном доме недалеко от моря. Под словом «дом» не следовало подразумевать шикарный особняк – это был старенький домик в три комнаты, который построили ещё Данины прадедушка с прабабушкой. Но Вике ужасно понравилось всё, что она увидела: и цветущий сад, и открытая веранда, на которой можно было пить чай по вечерам, и скрипучие деревянные полы, и мансарда, в которую её поселили…

– Вообще-то это моя комната, – пояснил Данила, затаскивая наверх её дорожную сумку. – Когда я появляюсь дома, то обитаю именно здесь. Но, пока предки в отъезде, я буду ночевать в их спальне. Я, конечно, мог бы напроситься к тебе, – засмеялся он, – но не хочу тебя смущать. Чувствуй здесь себя в полной безопасности, будь как дома.

Вика была ему ужасно благодарна за то, что он не давил на неё, не торопил, не ставил ультиматумов в духе: «Раз ты приехала ко мне – значит, ты моя женщина, и спать мы будем вместе, и не говори, что ты об этом не догадывалась». Она была в полном восторге от своей мансарды, такой крошечной, что в ней еле-еле помещались кровать и платяной шкаф, но зато здесь имелся отдельный санузел – душевая с туалетом – так что не нужно было спускаться на первый этаж, если вдруг приспичит. А огромное окно практически во всю стену открывало вид на сад и горы, встающие вдали. Словом, это была не комната, а мечта!

– Переоденься, умойся, отдохни с дороги немного, а потом пойдём знакомиться с дедом, – предложил Данила. – Он классный, тебе точно понравится!

– Спасибо тебе, Данечка, – произнесла она с большим чувством, и ей показалось, что её сейчас разорвёт от благодарности и нежности. – Ты просто прелесть.

Данила оказался прав – дедушка был премилым человеком. Звали его Анатолий Иванович. До пенсии дед работал поваром в столовой горисполкома. Выйдя на заслуженный отдых, развлекал себя и домашних тем, что готовил им всяческие кулинарные изыски. Вернее, как раз изысками его еду назвать было сложно – всё это была простая пища, приготовленная из продуктов, которые всегда имеются под рукой. Но, боги, как же это всё было вкусно!.. Вика никогда не думала, что способна испытать самый настоящий гастрономический оргазм от обычных блинов. Анатолий Иванович готовил их по-особенному: сначала жарил на древней, массивной чугунной сковороде, а затем выкладывал горкой, щедро заливал деревенской сметаной, накрывал крышкой и отправлял блины в духовку – потомиться ещё немножко на маленьком огне. Именно этим блюдом он и потчевал Вику с Данилой, когда они, отдохнув с дороги, явились вдвоём на кухню.

– Изумительно! – выдохнула Вика, поддевая очередной блинчик вилкой и отправляя его в рот. – Мне кажется, в жизни не ела ничего вкуснее…

Старик сиял, довольный её похвалой, и обещал к вечеру приготовить рыбные котлетки.

– Пощади, дедуля, – взмолился внук, тоже наворачивающий блинки за обе щёки, – мы сейчас так налопались, что на ужин хотелось бы чего-нибудь лёгкого… – затем он повернулся к Вике и предупредил её со смехом: – Учти, малыш – к церемонии принятия пищи дед относится со священным трепетом, и избавь тебя Бог опоздать на завтрак, обед или ужин! Он и сегодня весь изворчался, что мы пропустили обеденное время…

Анатолию Ивановичу было под восемьдесят, и физически он выглядел довольно крепким: пусть невысокого росточка, но плотного телосложения; походка его была уверенной и твёрдой, а движения – точными, однако память дедулю периодически подводила. Он находился в том возрасте, когда старческий маразм ещё не наступил, но всё равно уже наблюдаются кое-какие забавные сдвиги в восприятии действительности и в отношениях с окружающим миром. Дедушка незначительно путался в датах и событиях и постоянно – в именах, поэтому Вику с непривычки называл то Варенькой, то Верочкой, то Валюшей. Да что Вика, если даже имя родного внука периодически ускользало из дедовой головы, и он звал его Петром, как собственного сына – то есть Даниного отца. К тому же Анатолий Иванович был слегка глуховат – обращаясь к нему, приходилось повышать голос, практически орать, чтобы он не переспрашивал. Данила сказал, что, когда дед смотрит по телевизору свои любимые ток-шоу или сериалы, из дому хоть святых выноси – звук прибавлен на полную мощность, аж стены дрожат. При этом старик был безумно добрым и весёлым, его голубые глаза постоянно лукаво посмеивались из-под седых бровей.

– Твой дедушка – и правда чудо, – сказала Вика Даниле, когда последний блин был съеден. – После такого замечательного угощения я просто обязана помыть посуду…

– Даже не думай! – воспротивился было Данила. – Ты у меня в гостях!

Но она не стала его слушать. Ей и в самом деле было не внапряг помочь хоть в чём-то по хозяйству; жить же на всём готовеньком и беззастенчиво этим пользоваться на правах гостьи она бы просто не смогла.

Когда с посудой было покончено, а дедушка отправился в гостиную смотреть телевизор, Вика умоляюще взглянула на Данилу:

– Мы же пойдём сегодня на море? Ну, пожалуйста…

Тот сделал вид, что задумался, хотя на самом деле просто её поддразнивал.

– Ты хочешь прямо сейчас, в первый же день? Может, перенесём на завтра? А то скоро начнёт вечереть…

– Я не поверю в то, что нахожусь здесь, пока не помочу ножки в морской воде, – отозвалась Вика.

Данила не стал долго её мучить и рассмеялся:

– Ладно, тогда быстро собирайся! Хочу успеть показать тебе закат… Сейчас самое время, если выйти из дома в ближайшие минут пятнадцать-двадцать.

– Я мигом! – возликовала Вика. – Только купальник надену!

Они вышли из дома, дружно держась за руки, и зашагали по дороге. Вика сияла, а Данила был счастлив её радостью. Внезапно его окликнул женский голос. Обернувшись, оба увидели возле калитки соседнего дома женщину средних лет – полноватую и чуть уставшую, но всё ещё очень красивую, с длинной чёрной косой вокруг головы, в льняном цветастом сарафане.

– Даня, це ты?! – воскликнула она изумлённо. – Та якый ты красэнь став, чисто нарэченый! Жених!

– Здравствуйте, тётя Ксана, – душевно откликнулся он, улыбаясь до ушей. – Да, это действительно я. Пару дней назад приехал…

– А що в гости нэ заходышь, сынку? – Она всплеснула руками. – Галюся про тэбэ пытае, нудьгуе. Завитав бы колысь – чайку попыты, зи свижим варэнням. Памъятаешь, як ты мое варэння любив?

– Такое трудно забыть, – засмеялся Данила. – Галинке привет, забегу как-нибудь, да и сами заходите! Я ещё пару недель дома пробуду.

Вика немного понимала украинский язык – её бабушка родилась в Киеве, частенько пела народные песни и читала стихи на родном языке. Маленькой Вике украинский казался одновременно смешным и грубым, но, подрастая, она всё больше и больше проникалась его певучей прелестью.

– Что это там за Галя по тебе скучает? – шутливо толкнув Данилу локтем, спросила она, когда, закончив разговор с женщиной, тот потянул Вику за собой, чтобы продолжить путь. – «Уж нет ли соперницы здесь?» – пропела она грозно, и Данила весело расхохотался.

– Ну, что ты! Галинка – просто соседская девочка. Она росла на моих глазах, я всегда относился к ней как к младшей сестрёнке. Она и сейчас ещё мелкая – кажется, заканчивает последний класс школы.

– Однако эта самая тётя Ксана разговаривает с тобой, как с потенциальным женихом своей дочери, – заметила Вика и передразнила, строптиво уперев руки в бока и изображая украинский говор:

– «А памъятаеш, як ты мою доньку всэ на вэлосыпеди катав, на багажныку?»

– Ну, артистка. – Данила восхищённо присвистнул. – Да у тебя и вправду талант!

– Не уходи от разговора. – Вика ткнула его пальцем в бок. – А ну, колись: эта Галинка влюблена в тебя?

– Побойся Бога! Она же совсем крошка…

– Да ну тебя! Ты думаешь, что старшеклассницы не способны влюбляться? Что у них ещё не выросли сиськи? Да-да-да, я сказала слово «сиськи», и не надо делать круглые глаза, я вовсе не кисейная барышня…

– Я тебя обожаю, малыш, – продолжая хохотать, заявил он и, притянув Вику к себе, звонко чмокнул её в золотисто-рыжую макушку.

Дорога плавно спускалась к побережью. Затем нужно было свернуть на узкую тропинку и пробираться вниз, сквозь заросли кустов и трав, чтобы очутиться на местном, пригородном пляже – не совсем диком, как пояснил Данила, но и не шумно-туристическом. Вика всё ускоряла и ускоряла свой шаг, мысленно поторапливая и приближая долгожданную встречу с морем. И всё-таки увиденное в первый момент её ошеломило.

Море было спокойным, еле волновалось, и солнце уже начало постепенно свой неспешный путь вниз. Небеса чуть-чуть алели, но на пляже ещё можно было наблюдать купающихся.

В первое мгновение, увидев открывшуюся перед ней морскую гладь, огромную, которую невозможно было охватить взглядом, Вика остановилась как вкопанная. А затем, набрав в грудь побольше воздуха, с громким улюлюканьем рванула к воде.

– А-а-а-а!!! – вопила она, захлёбываясь от счастья. – Моречко моё, море!.. Я не верю!!!

Данила помчался за ней и поймал уже возле самой кромки воды.

– Сумасшедшая, – хохотал он, – ты собираешься сигануть туда прямо в одежде?

– Ах, да! – Вика быстро разулась, затем одним торопливым движением стянула с себя лёгкий сарафанчик, небрежно бросила его на гальку и, оставшись в купальнике, с гиканьем ринулась прямиком в набежавшую волну. Данила прыгнул за ней.

– Это кайф! – вопила Вика восторженно, прыгая по грудь в море, а затем набирала полные пригоршни воды и плескала ему в лицо. – Это что-то невероятное… Данька, это самое лучшее, что было со мной в жизни!

– Ты меня сейчас утопишь, – смеялся он, – я и не думал, что ты такая безумная…

Солнце клонилось к закату. Первое порывистое ликование Вику уже отпустило, и она просто плыла, удаляясь всё дальше и дальше от берега. Данила плыл рядом.

– А ты отличная пловчиха, – заметил он с уважением. – О, сколько нам открытий чудных, как говорится…

– Я же на Волге выросла, – отозвалась она насмешливо, – запросто переплывала с одного берега на другой… Это посложнее будет, чем барахтаться в невесомой морской водичке. Но, конечно, по своей величественности даже самую огромную реку с морем не сравнить… Я поняла, какая у меня теперь мечта. Когда буду старенькой седенькой старушкой, обязательно куплю себе домик у моря. Буду сидеть по вечерам на террасе в плетёном кресле-качалке, размачивать сушки в горячем чае, потому что зубов у меня к тому времени почти не останется, и смотреть на плывущие вдали корабли…

– А меня в твоей мечте не предусмотрено? – шутливо спросил Данила. – Приглядись-ка внимательнее – вдруг рядом с седенькой старушкой пристроился лысый и тоже совершенно беззубый старичок?

Вика засмеялась и ничего не ответила – просто взяла курс к берегу.

Когда они вышли из воды, солнце уже почти скрылось в море. Воздух стал ветреным и довольно прохладным, поэтому Данила торопливо набросил Вике на плечи свою футболку, чтобы она не простудилась. Потом он обнял её и притянул к себе. Вика не отстранилась.

Он поцеловал её. Впервые поцеловал «по-настоящему», как мужчина целует женщину, в которую влюблён. Его поцелуй был робким и требовательным одновременно, и Вика, дрожа то ли от холода, то ли от волнения, охотно ему отвечала.

– Ты удивительная, – отстранившись и перебирая влажные пряди её волос, прошептал он ей. Вика хотела ответить, но почувствовала, как что-то щекочет её бедро. Она подумала, что в купальник попал мелкий камешек, и слегка лягнула ногой, чтобы его стряхнуть. Однако щекотание не прошло. Она опустила голову, чтобы взять камешек в руки и выбросить, и…

…заорала на всю Ялту!

Посмотреть, что с ней случилось, примчалась половина пляжа. А Вика продолжала кричать, срывая голос и с отвращением указывая пальцем на то, что только что с себя стряхнула. Это оказался маленький крабик – совсем крошечный, не более трёх сантиметров в диаметре.

– Что ж ты так вопишь-то, он совсем безобидный! – Данила, смеясь, поднял крабика с гальки и попытался ей продемонстрировать, но она в ужасе отворачивалась и требовала убрать чудище с глаз долой. Все наблюдающие уже ржали в голос, но Вике было наплевать.

– Ну всё, всё, я его отпустил, – заверил Данила и крепко прижал её к себе, чтобы она успокоилась. – Всё хорошо, больше он к тебе не пристанет, обещаю!

Вика постепенно успокаивалась, но всё ещё продолжала дрожать крупной дрожью – не от холода, а от страха.

– Почему ты меня не предупредил, что у вас тут водится… такое? – стуча зубами, выговорила она.

– А я-то думал, что ты – храбрейшая из храбрейших и тебе всё нипочём, – беззлобно поддел её Данила. Заметив, что зеваки не расходятся, он жестом показал им, что всё в порядке: – Концерт окончен, спасибо за внимание, дорогие телезрители.

Все, посмеиваясь, стали разбредаться в разные стороны. Между тем солнце окончательно скрылось, и на берег опустилась густая южная ночь.

– Пойдём домой? – предложил ей Данила.

Вика лишь молча кивнула и натянула на всё ещё мокрое тело свой сарафанчик.

– Ты считаешь меня истеричкой? – осторожно спросила она по дороге, после недолгого молчания.

Данила удивлённо воззрился на неё:

– Что ты, малыш, конечно же, нет! Я считаю тебя очень открытой и непосредственной… и эта непосредственность сводит меня с ума.

Вика недоверчиво хмыкнула, но Данила продолжал:

– Ты помнишь, как я впервые тебя увидел? Ты тогда разговаривала по мобильнику и буквально на моих глазах – вернее, на моих ушах – послала в задницу своё начальство. Я пришёл от этого в дикий восторг. Твоя решительность, твоя естественность, твоя отвага, если хочешь знать, – всё это произвело на меня незабываемое впечатление. Я тогда ещё, помнится, подумал: вот повезло кому-то с девушкой… А оказалось, что повезло мне. – Он притянул её к себе, и дальше они зашагали в обнимку. Вика вновь повеселела, и ей больше не было стыдно за свой конфуз. В конце концов, она же не виновата, что ни разу в жизни не видела крабов и потому так испугалась.

Ужинать и пить чай (между прочим, из настоящего самовара!) договорились прямо на веранде – там было уютнее. Пока Данила с дедушкой что-то бурно обсуждали на кухне (кажется, какое варенье лучше подать к свежему деревенскому творогу – клубничное или абрикосовое), Вика решила пройтись по вечернему саду, подышать его ароматами. В воздухе одуряюще пахло цветами, зеленью и яблоками. Она осторожно брела по вытоптанной тропинке, стараясь не задеть ни одного кустика, ни одного цветочка, ни одной грядки. Оглушительно трещали сверчки, и от этого было очень тепло на сердце. А где-то вдали – еле-еле, но всё-таки отчётливо – был слышен шум моря.

«Самый счастливый день в моей жизни», – подумала Вика, закрывая глаза. И, словно в продолжение её мыслей, рядом вдруг зазвучал прелестный женский голос. Это была украинская песня, нежная и грустная.

– Я пиду в далэки гори, на широкы полоныны —

И попрошу витру зворив, абы вин нэ спав до дныны…

Неизвестная певица коротко вздохнула и продолжила с болью и надрывом:

– Щоб летив на вильних крылах на кичери и в дибровы —

И дизнавсь, дэ моя мила – кари очи, чорни бровы…

Неосторожно кашлянув, Вика выдала своё присутствие. Песня моментально прервалась, раздался встревоженный голос:

– Кто здесь?

– Извините, – пробормотала Вика сконфуженно, вплотную приближаясь к забору, поскольку звук доносился именно оттуда. – Я просто заслушалась… вы так чудесно пели.

В саду было совсем темно, и только освещённые окна дома позволяли хоть как-то разглядеть силуэт стройной фигуры по ту сторону изгороди.

– А-а-а, так вы, стало быть, и есть новая Данина пассия, – отозвалась фигура насмешливо. Судя по голосу, она была очень молода, но держалась дерзко и уверенно.

– А вы, должно быть, и есть дочка тёти Ксаны – Галинка? – откликнулась Вика в тон, стараясь не обращать внимания на «новую пассию». – Очень приятно познакомиться.

– А что, Даня обо мне говорил? – моментально растеряв напускную браваду, переспросила девушка, и голос её дрогнул.

«Бедняжка… – подумала Вика с состраданием. – Ты и в самом деле по уши влюблена в него».

– Сказал, что знает вас с детства… – нейтральным тоном отозвалась Вика.

Галинка тут же взвилась:

– Вот именно! Мы сто лет с ним знакомы! А вы… вы все, как бабочки-однодневки… летите на яркий огонь, а потом исчезаете. Да ни одна из вас не знает Даню так, как знаю его я!

– Галынко! – раздался голос тёти Ксаны из глубины соседского сада. – Де ты, сердэнько моэ?

Девушка тут же сникла.

– Видчепыся вид нёго, – тихо сказала она Вике, вдруг переходя на украинский, но это звучало не как приказ, а как просьба – беспомощно и жалко. Вика усмехнулась.

– А це нэ твоя справа, – жёстко ответила она. И даже в темноте разглядела, как потрясённо уставилась на неё Галинка.

После чего, отвернувшись, Вика решительно зашагала обратно к дому.

Разглядеть Галинку при дневном свете удалось на следующее утро. Девица сама явилась в дом: по-хозяйски распахнула калитку, когда Данила, Вика и дедушка завтракали всё на той же веранде, и зашагала к ним, весело улыбаясь.

– Доброе утро! – поприветствовала она всех разом, стараясь не встречаться глазами с Викой. – И приятного аппетита.

– Привет, соседка! – обрадовался Данила. – Садись, позавтракай с нами – дедуля сегодня в ударе, приготовил свой фирменный курник!

– Да уж, запахи из вашей кухни с утра разносились просто одуряющие, – засмеялась она, – даже до нас долетели… Но спасибо, я не за этим пришла. Наоборот – сама с гостинцем. Мама тебе варенья прислала, Дань. Её коронное – персиковое, ты же знаешь.

– Да-да, она вчера всё соблазняла меня свежим вареньицем, – смеясь, подтвердил Данила и, повернувшись к Вике, объяснил: – Это дочь тёти Ксаны – помнишь, мы вчера её встретили по пути на море?

– Я уже поняла, – коротко отозвалась Вика.

Галинка оказалась удивительной красавицей. Рослая (куда там коротышке Вике, метр пятьдесят пять!), смуглая, фигуристая, черноглазая и при этом светловолосая – фантастическое сочетание. Вика поймала себя на том, что откровенно любуется Галинкой – ну, чисто Мисс Крым!

– Ты прям выросла, ребёнок, слушай! – заметил и Данила, с восхищением разглядывая Галинку. – Школу-то уже окончила?

Та вспыхнула.

– Последний класс остался… Но я вовсе не ребёнок! – Она вызывающе вздёрнула подбородок.

– Ну да, конечно, – засмеялся он. – Для меня ты всегда останешься девчонкой с разбитыми коленками, тощими косичками и сопливым носом.

– У меня никогда не было сопливого носа! – завопила Галинка в возмущении, а Данила только покатывался со смеху – ему нравилось её дразнить.

– Ну, и куда собираешься поступать после школы? – отсмеявшись, миролюбиво спросил он.

– В КГУ на филфак, – отозвалась она, потеряв бдительность. Данила уважительно присвистнул.

– На филфа-а-ак… А ты читала что-нибудь, кроме «Незнайки на Луне»?

– Дурак! – разобиделась Галинка вусмерть и собралась было уйти прочь, но он, продолжая хохотать, поймал и удержал её за руку.

– Ну ладно, ладно, прости. Я же шучу! Ты так забавно злишься… – объяснил он виновато.

Галинка оттаяла от его прикосновений и уже через пару секунд снова заглядывала ему в глаза с искренним обожанием.

– А всё-таки садись, поешь, – ещё раз предложил Данила, но она решительно, хоть и с сожалением, покачала головой.

– Мама ждёт… нужно бежать, я ей сегодня помогаю с генеральной уборкой.

– Погоди, – всполошился вдруг дед, – я тебе сейчас с собой кусок пирога заверну, мать угостишь!

– Спасибо, деда Толя, – поблагодарила она.

Пока Анатолий Иванович суетился, разрезая горячий курник и заворачивая изрядные куски в салфетку, Галинка нерешительно спросила:

– А у вас какие планы на сегодня?

– Покажу Вике город и окрестности. – Данила пожал плечами. – Возьму дедову тарантайку, и исколесим всю Ялту вдоль и поперёк!

В глазах Галинки явственно читались зависть и досада, что она не может поехать вместе с ними.

– Ну… счастливо вам покататься, – выдавила она из себя наконец.

– Бедная девочка, – вздохнула Вика, когда гостья скрылась за калиткой. – Ей так хотелось, чтобы ты пригласил её с нами на прогулку!

– Она же сказала, что у них с тётей Ксаной генеральная уборка. – Данила беззаботно пожал плечами. – Да и к чему нам третьи лишние? Малыш, я хочу провести этот день с тобой. Понимаешь?

Вика понимала. Несмотря на всю свою деликатность, Данила не скрывал намерений относительно неё – просто ждал, когда она сама будет готова к более близким отношениям. Накануне вечером, после лёгкого ужина, она рано ушла спать, сославшись на то, что ей надо отдохнуть после длительной дороги в поезде и насыщенного дня в Ялте. Он не выразил ни тени недовольства или протеста. Вика же, поднявшись к себе в мансарду, практически до утра проворочалась на кровати, раздираемая обилием впечатлений минувшего дня. Она то и дело вскакивала, чтобы попить воды, и подходила к окну, хотя в темноте практически ничего нельзя было рассмотреть. Только когда вершины гор вдали чуть зарозовели, она обессиленно упала на смятую постель и ненадолго уснула.

– Эта Галинка… – продолжая думать о девушке, сказала Вика. – У них очень тесная связь с матерью, правда?

– Удивительно, что ты это заметила! – Данила округлил глаза. – Но это действительно так. Тётя Ксана души в дочке не чает. Ты бы слышала, как она её называет! Галюся, кыцюня, донэчко, сонечко… Галинка – её отрада. Поздний ребёнок, единственный, любимый…

– А отец у неё есть?

– Какой там отец. – Данила печально вздохнул. – Ушёл к другой, когда Галинке и года не было. Вот мать и вложила всю свою нежность в дочку…

– Мой отец тоже бросил нас, когда я была совсем крошкой, – ответила Вика. – Только вот в итоге я лишилась не только отцовской любви, но и материнской тоже… Мама настолько сосредоточилась на своём горе, зациклилась на собственных переживаниях, что… ей стало просто не до меня. Сначала я ещё пыталась её как-то оправдать. А сейчас думаю… Она не имела права быть такой эгоисткой. Нельзя настолько зависеть от одних людей, чтобы с их уходом полностью снимать с себя ответственность за других… Как ты думаешь, легко ли маленькому ребёнку осознать и принять, что он не нужен своей матери? Что все её мысли – только об изменившем отце?..

– Мне очень жаль, малыш, – серьёзно произнёс Данила. – А какие у вас сейчас отношения с мамой?

– Никакие, – ответила Вика ровным голосом. – Она лежит в психбольнице. Выпускать её оттуда не собираются.

– Прости, – опомнился он и крепко-крепко обнял её, чтобы успокоить. – Прости, я не знал…

– Да всё в порядке, – ответила она. – Ладно, пойду собираться… Говоришь, у нас сегодня с тобой насыщенная культурно-развлекательная программа?..

Ялта была прекрасна.

Вика не понимала, как она могла прожить на свете двадцать один год и не побывать в этом городе. Это было непростительно, возмутительно с её стороны! Она слышала, что раньше Ялта являлась излюбленным местом отдыха аристократии, русского дворянства, – и прекрасно понимала, почему. Старинные имения и особняки удивительно вписывались в горную местность, и, стоило закрыть глаза и мысленно отбросить все современные постройки, то можно было живо вообразить, как прогуливались здесь царские особы с зонтиками от солнца, дамы с собачками и интеллигенты в пенсне… А во времена СССР в Ялту приезжали северяне и криминальные авторитеты, чтобы «погудеть» в ресторанах. Это считалось особым шиком. «Автомашину куплю с магнитофоном, – вспоминала Вика речь Косого из “Джентльменов удачи”, – пошью костюм с отливом – и в Ялту!»

Сначала они отправились на набережную. Это была старейшая улица города, и от неё веером расходились такие же пешеходные улочки, идеальные для прогулок, образуя целую сеть.

На обрамлённой пальмами и облицованной красным гранитом набережной днём и ночью кипела жизнь. Байкеры, неформалы, художники, музыканты, фотографы, а также ряженые – пираты, кавалеры, дамы… Из баров, кафе и ресторанов неслась музыка; дети и взрослые визжали, катаясь на аттракционах, коих была просто уйма: и машинки-утята, одетые в тельняшки, и паровозики, и батуты…

Вике было интересно практически всё. В здании Главпочтамта она отправила бабушке и Фунтику по яркой красивой открытке с видами ялтинской набережной. Затем она с удовольствием облачилась в наряд придворной дамы восемнадцатого века и весело попозировала в таком виде фотографу на фоне моря. Можно было, конечно, сесть на трон – почти как настоящий, совершенно прекрасный, – но Вика сочла, что сочетание старинного платья и моря будет смотреться более выигрышно, играя на контрасте. Уже через пять минут ей вручили готовый снимок.

Возле причалов обнаружилась нижняя станция канатной дороги с весёлыми разноцветными кабинками – как объяснил Данила, она вела на холм Дарсан. Но, посовещавшись, они решили проехаться по ней в следующий раз – сегодня и так многое нужно было успеть.

Вика, как заворожённая, застыла возле причалов, наблюдая за прогулочными катерами и теплоходами. Ей доводилось кататься на речных трамвайчиках в Самаре, а однажды она даже ездила в недельный круиз по Волге – вместе с бабушкой, которую наградили путёвкой на работе. Но, конечно, это не могло идти ни в какое сравнение с выходом в открытое море…

Вдоль причалов и на пирсах тугими цепочками сидели рыбаки. Их было очень много, от мала до велика. Вика не верила своим глазам – практически каждую секунду кто-то из них дёргал свою удочку и вытаскивал из воды очередную рыбку. Это был настоящий танец удочек над морем!

– А что, рыба подходит так близко к берегу? – удивлённо спросила она у Данилы.

Он важно кивнул:

– А то! Иной раз кефаль прямо-таки прёт, и барабуля тоже…

Однако гораздо больше, чем рыбаки, Вике понравились коты, которые с независимым видом (дескать, я просто так, мимо проходил – дай, думаю, на море взгляну!) сидели рядом. Периодически кто-то из пушистых тварей тырил рыбу из пакетов. Всё это осуществлялось очень деловито, скоро и профессионально: хитрые бестии придавали своим физиономиям самое невозмутимое выражение, а сами исподтишка следили за рыбаками. Только подрагивающие кончики ушей и усов выдавали их коварные замыслы. Стоило человеку сосредоточиться на своей удочке – хлоп! – кот моментально засовывал морду в пакет и со всех лап тикал с добычей в сторону.

Поразила её воображение и старинная гостиница «Таврида», возведённая ещё во второй половине девятнадцатого века. Данила рассказал ей, что в этой гостинице в своё время останавливались такие известные личности, как Некрасов, Мусоргский, Бунин, Боткин, Станиславский, Немирович-Данченко, Чехов и Маяковский.

А вот пафосный ресторан «Золотое руно», построенный в виде галеры – древнегреческого корабля, напротив, не произвёл на неё должного впечатления. От него не веяло духом истории – вероятно, в этом была главная причина Викиного равнодушия… Также оставила её безучастной скульптурная композиция, изображающая даму с собачкой и Чехова.

– Миленько, – заявила Вика, – но без трепета.

Зато памятник Ленину неожиданно рассмешил её – уж больно странно и даже комично выглядел вождь пролетариата на фоне пальм и далёких горных вершин.

Бредя вдоль набережной, Данила с Викой дошли до реки Учан-Су, известной также под названием Водопадная. Вдоль её левого берега протянулась Пушкинская улица, и они, недолго думая, свернули туда, чтобы пройтись по живописному бульвару, утопающему в зелени.

– Это наш местный Монмартр, пристанище художников, – пояснил Данила. – Можно купить какую-нибудь понравившуюся картину, а можно заказать свой портрет – с натуры или с фотографии…

Но Вике показалось скучным так долго позировать, и она пожелала просто погулять по бульвару, наблюдая за прохожими. Под деревьями шныряли юркие рыжие белки и подбирали упавшие каштаны. Дети пускали мыльные пузыри и катались на роликах. Гости города и местные жители фотографировали друг друга на телефоны, камеры и планшеты, живописно выстраиваясь и принимая оригинальные, как им казалось, позы на фоне фонтанов и бронзового Александра Сергеевича.

На бульваре обнаружился также памятник Ханжонкову – основателю Ялтинской киностудии. Вика с благоговением замерла перед ним: худощавый мужчина с лихо подкрученными вверх усиками сидел на скамеечке, небрежно опустив одну руку на кинокамеру.

– Какое же всё-таки это чудо – кинематограф… – выдохнула она. – Ты знаешь, Дань, я ведь до поступления грезила в основном театром, а сейчас думаю… как здорово, что судьба занесла меня именно во ВГИК! Это и впрямь судьба, я теперь ни секунды не сомневаюсь. Всё получилось так спонтанно, буквально в последний момент, когда я была уже на грани отчаяния…

– Случайностей в жизни не бывает, – подтвердил Данила с уверенностью. – Я убеждён, что у тебя большое будущее.

– Почему? – Она кокетливо улыбнулась, повернувшись к нему. – Ты ведь даже не видел, как я играю. Может, я – бездарь?

– Точно не бездарь. В тебя же поверил Михальченко, значит – разглядел талант. А это дорогого стоит. И я ни минуты не сомневаюсь, что уже очень скоро мне представится возможность увидеть тебя, так сказать, в действии. Мне почему-то кажется, что ты станешь мега-знаменитой!

– Да ну тебя! – Она беззаботно рассмеялась. – Ты это просто так говоришь, чтобы сделать мне приятное…

– Ну, знаешь ли, – Данила фыркнул, – есть ещё куча других способов сделать девушке приятно!

– Ах ты, бесстыдник! – Она не удержалась от хохота. – Но я не стремлюсь к славе как таковой.

– Хочешь воплотить в жизнь историю малоизвестной актрисы? – поддел он её, и Вика весело подхватила:

– Малоизвестная актриса

Боится расплескать талант

И очень сдержанно играет,

А пить в антракте зареклась!

Они продолжили свою прогулку по городу. Наблюдать за повседневной жизнью Ялты было не менее интересно, чем «пастись» в чисто туристических местах. Вот какое-то семейство вытащило на улицу пианино для продажи. Надпись на табличке гласила, что этот музыкальный инструмент изготовили в 1913 году – следовательно, ему было уже сто лет… Вот другой находчивый предприниматель расположился прямо на бордюре, держа в руках свой товар – огромную связку крупных вяленых бычков, незаменимую и вкуснейшую закуску к пиву… Вот группа ребят из летнего лагеря, наряженных в купальные костюмы, под присмотром двух вожатых шествовала на пляж… Вот влюблённая парочка застыла в страстном поцелуе посреди тротуара, и по их отчаянному объятию становилось понятно, что этим двоим предстоит долгая и тяжёлая разлука…

Затем Вике с Данилой попалось кафе-блинная со смешным названием «Блинотека»; они ели фруктовое мороженое; кормили булкой пышнохвостых ялтинских голубей; пили бесплатную минералку из бювета на улице Чехова…

Вика очень скоро утомилась с непривычки, гуляя по извилистым и запутанным улочкам. К тому же местность была холмистой, и приходилось постоянно то подниматься, то спускаться. Заметив, что подружка устала, Данила предложил вернуться к оставленной недалеко от набережной машине и продолжить осмотр местности уже на колёсах. Она с радостью и большим облегчением согласилась.

Видя, что Вика всерьёз увлекается историей, Данила решил повозить её по различным старинным усадьбам, дворцам и дачам. Благо их было предостаточно на территории Большой Ялты, включающей в себя, помимо Ялты и Алупки, ещё несколько десятков приморских посёлков.

– Начнём, пожалуй, с Ливадийского дворца? – предложил он. – Это любимая летняя резиденция царской семьи, в том числе и последнего императора – Николая Второго. Красотища необыкновенная. Там такие интерьеры! Такой парк!.. И всё это на склоне спускающегося к морю холма…

Вике было всё равно. Вернее, не так: ей было одинаково интересно всё, что бы он ни предложил. Данила подогрел её интерес, сообщив, что именно в этом дворце и в его великолепном парке снимался музыкальный фильм «Собака на сене» с участием Боярского и Тереховой.

Ливадийский дворец находился в нескольких километрах от Ялты. Они выехали на Южнобережное шоссе, а затем свернули налево, на старую Севастопольскую трассу, где была развилка на Ливадию. Данила решил сделать привал: остановив машину у дороги, в тени деревьев, они достали припасённую заранее провизию и устроили пикник. Заботливый дедушка завернул им с собой изрядное количество пищи – и несколько кусков курника, ещё тёплого, и свежие прохладные огурцы, к которым прилагалась тряпица с солью, и нежный копчёный сыр, и бархатистые сочные персики… Довершал это роскошное пиршество ледяной лимонад из термоса, который они передавали друг другу по очереди, запивая еду.

– Пока мы гуляли, у тебя обгорели плечи, ключицы и нос, – заметил Данила, разглядывая покрасневшую Викину физиономию и легонько проводя кончиком пальца по её щеке. – Нужно прикупить большую соломенную шляпу, чтобы спастись от солнечных ожогов. А вечером намажу тебя сметаной.

– Фу, – скривилась Вика, – и от меня будет пахнуть кислятиной!

– Лучше страдать от боли и ходить, как варёный рак? – невозмутимо парировал он, аппетитно хрустя огурцом.

Наконец, с едой было покончено, и можно было с чистой совестью отправляться к намеченной цели. Однако при входе во дворец они столкнулись с непредвиденным обстоятельством.

– Ребята, вам не повезло, – со вздохом сообщила кассирша, протягивая им билеты, – часть парка и некоторые залы дворца сегодня перекрыты, посетителей туда не пускают…

– А в чём дело? – огорчился Данила.

Женщина беспомощно развела руками:

– Киношники приехали. Какой-то исторический фильм снимают.

– О, так это по нашей части! – подмигнул Вике Данила. – А кто и что снимает, не в курсе?

– Конечно, в курсе, – подбоченилась она. – Сам Тодорович!

Вику вдруг осенило.

– А в главной роли – Александр Белецкий? – быстро спросила она.

Кассирша расплылась в довольной улыбке:

– Ну вот, оказывается, вы и сами осведомлены не хуже меня! Точно, он самый! Красавец мужчина… я, правда, только мельком его увидела, но харизма!.. – Она подняла глаза к небу и прижала пухлую ладонь к необъятной груди – ни дать ни взять мадам Грицацуева, мечтающая о товарище Бендере.

– Слушай, – вспомнил Данила, обращаясь к Вике, – это ведь за ним охотились твои ненормальные подружки?

– Они мне не подружки, – открестилась она со смехом, – просто попутчицы, с которыми мы весьма мило скоротали время в дороге.

– Ну, пойдём же, взглянем, что там интересного наснимали. – С этими словами он потянул её за собой.

– Вообще-то я хотела осмотреть дворец, а не наблюдать за съёмками! – запротестовала Вика.

– Дворец от тебя никуда не денется, – резонно возразил он. – Всё успеем.

Место, где снималось кино, они обнаружили довольно быстро. Там толпилась куча случайных зевак, приехавших в Ливадию на экскурсию, подобно им самим, но застрявших возле киногруппы, чтобы украдкой поглазеть на «больших звёзд». Ассистенты режиссёра бдили, чтобы никто из зрителей не проник на саму площадку и не вздумал фотографировать происходящее, но народ всё равно тайком умудрялся снимать на мобильные телефоны. Правда, ничего разглядеть в этой толчее, да ещё и издали, было практически невозможно, однако праздношатающихся туристов радовал сам факт, что они прикасаются к искусству хотя бы таким образом.

– Ну, и зачем мы сюда припёрлись? – произнесла Вика с досадой. – Не видно же ни фига…

И в этот момент раздался радостный возглас:

– Данька, ты?!

– Витя? – в свою очередь ахнул Данила и уже через пару секунд обнимался с тучным мужиком во фраке и полным отсутствием волос на голове, отчего та напоминала огромный бильярдный шар.

– Ты что тут делаешь? Какими судьбами? – расспрашивал тот Данилу, сияя лицом и лысиной.

– Ну, здрасьте, – засмеялся он, – я здесь живу… Я же – коренной крымчанин. А ты что? Неужели снимаешься?

– Ото ж, – с гордостью отозвался тот, – у самого Тодоровича! Играю папашу главной героини, князя Артемьева. А вот это всё, – он окинул взглядом окрестности дворцового парка, – это, якобы, моё имение… Недурно, а?

– Чего ж ты не на площадке?

– Да поссать бегал, – вполголоса отозвался он, отирая носовым платком пот со своей блестящей лысины, но, кинув взгляд на стоявшую рядом Вику, смутился.

– Прошу меня простить, барышня… Я известный старый пошляк и грубиян.

– Не верь ему, малыш, – смеясь, опроверг Данила, – это добрейшей души человек и талантливейший актёр…

– …Виктор Хованский, – докончила Вика, улыбаясь. – Я вас сразу узнала.

– Ах, бальзам на моё тщеславие! – Тот закатил глазки и томно поцеловал Вике руку. – Простите, не имею чести состоять с вами в знакомстве…

– Виктория, – откликнулась она в тон. Ей приятны были его благородные манеры, хотя она и отдавала себе отчёт, что, по большому счёту, это всего лишь поза, просто он ещё не совсем вышел из образа. – А я и не знала, что вы с Даней знакомы…

– Знакомы! – Виктор воздел руки к небу. – Да мы с ним – закадычные друзья с тех самых пор, когда я играл его учителя в сериале «Школьные истории»!

– Я не в курсе даже того, что ты снимался в «Школьных историях», – сконфуженно призналась она Даниле.

Он улыбнулся:

– Это моя самая первая роль. Я тогда ещё студентом был…

– Эх… как летит время, – скорбно вздохнул Хованский.

– А дочку-то твою кто играет? – с любопытством спросил Данила.

– Машка Золотова. – Артист неопределённо махнул рукой в сторону площадки, и Вика благоговейно ахнула: Золотова была одной из самых красивых и популярных актрис отечественного кинематографа. – Однако, ребятки, мне уже пора бежать, скоро моя сцена… А может, хотите посмотреть? Так я вас проведу.

Данила взглянул на неё вопросительно. Вика, до этого скептически фыркающая – мол, не за тем они в Ливадию тащились, – уже загорелась хоть одним глазком взглянуть на настоящие, серьёзные, профессиональные киносъёмки.

– Я бы с удовольствием, – призналась она.

Данила кивнул Виктору:

– Тогда мы с тобой.

Когда они появились на площадке, как раз заканчивался небольшой технический перерыв между дублями. Сцену снимали в знаменитой Турецкой беседке – изящном ажурном строении из белого мрамора, выполненном в восточном стиле, с колоннами и округлым серебристым куполом со шпилем. С её высоты открывался чудесный вид на парк с одной стороны и на море – с другой.

Съёмочная группа, расположившись у подножия беседки на складных походных стульчиках, курила и весело переговаривалась, то и дело оглашая окрестности взрывами здорового ржача. Вика сразу же узнала Белецкого – он был одет в белый офицерский китель, идеально сидящий на его стройной фигуре, и выглядел просто потрясающе. Не уступала ему и Золотова – в лёгком муслиновом платье кремового цвета, с обнажёнными плечами и руками, с кружевным зонтиком от солнца, с взбитыми локонами, каштановым шёлком обрамлявшими её прелестное лицо… Было удивительно и забавно видеть, как это ангельское создание из девятнадцатого века смачно затягивалось сигареткой, а потом хрипло хохотало над очередной шуткой Белецкого. Несмело приблизившись к компании, Вика услышала обрывки их разговора.

– Машка! – кипятился сам Тодорович, худощавый сутулый мужчина с выдающимся носом. – Прожжёшь дырку в платье – ей-богу, я тебя урою!

– Ну-у, Ва-ась, – томно мурлыкала она, прищурив свои кошачьи глаза. – Как будто я курить не умею… Да я с семнадцати лет дымлю как паровоз.

– Ну и дура, – невозмутимым тоном, но смеясь при этом глазами, откомментировал Белецкий, тоже с сигаретой (Вику буквально обволокло тёплой волной его голоса – такого… мужского, низкого, но при этом не грубого), – Минздрав предупреждает – курение опасно для вашего здоровья.

– Пошёл ты, – беззлобно отмахнулась Золотова, делая последнюю затяжку. – Блин, как меня достала жара… Ещё и платье это многослойное, я похожа в нём на пирожное из итальянской кондитерской, мне бы сейчас купальник – да на пляж!.. – и она мечтательно улыбнулась.

– Будет тебе пляж, вот закончим эту сцену – и свободна до завтра. – Тодорович поднялся со стульчика, хлопнул несколько раз в ладоши и громко, на всю площадку, объявил: – Перекур окончен! Снимаем дальше!

– Здесь постоим, посмотрим? – шёпотом спросил Данила у Вики. – Или тебе тут неудобно? Можем другое местечко поискать…

Та не сразу вспомнила о его присутствии – так была захвачена происходящим, и потому нашла в себе силы лишь слегка отрицательно качнуть головой, давая ему понять, что всё в порядке.

Белецкий, поддерживая Золотову под локоток, начал подниматься с ней в беседку. Тодорович последовал за ними. Рядом уже суетился оператор, настраивая что-то в своей камере. Оба главных героя заняли положенные им места – Мария, беспомощно облокотясь об одну из мраморных колонн, слегка приобняла её рукой и рассеянно вглядывалась вдаль, а Александр стоял позади неё, в противоположной стороне беседки.

– Всем приготовиться к съёмке! Внимание! – скомандовал режиссёр. – Тишина на площадке! Камера, мотор!..

– Есть мотор! – откликнулся оператор.

Ассистент грохнул хлопушкой, скороговоркой оттарабанив название фильма, номер сцены и дубля.

– Начали!!!

Золотова рассеянно вертела ручку своего зонтика и что-то беззвучно шептала. Тихо подошедший сзади Белецкий замер в нерешительности. И тут актриса обернулась. Глаза её изумлённо расширились, карминные губы приоткрылись. Это была уже не Мария Золотова, звезда экрана – нет, это была юная княжна Нина Артемьева, встретившая свою тайную любовь – офицера царской армии Михаила Разумовского.

– Это вы! – ахнула она, и зонтик выпал из её рук. Разумовский тотчас же присел на одно колено и подхватил эту изящную вещицу, а затем, поднявшись, с поклоном вернул ей.

– Папенька сказал мне, что вас отправили на Кавказ, – пробормотала княжна в замешательстве, прижимая руку к груди. – Я думала… я боялась…

– Я действительно еду на Кавказ, – помедлив, сообщил Михаил. – Но… сделать это, не попрощавшись с вами…

Нина закрыла рот ладонью, сдерживая рвущийся наружу крик отчаяния.

– Вы… уезжаете? Бросаете меня? – выдавила она наконец.

– Простите, Ниночка, я не могу поступить иначе, – глухо отозвался он, отворачиваясь.

– Как… как вы меня назвали? – переспросила она еле слышно. – Повторите…

Он вновь обернулся к ней; его синие глаза полыхали гневом.

– Зачем? Не довольно ли вам мучить меня?! Я приехал, чтобы напоследок увидеть вас – по-моему, этого более чем достаточно… к чему слова? Вы всё равно никогда не примете мои чувства, мои мечты… Отпустите меня, Нина. Пожалуйста… – Его голос дрогнул и прервался.

– Господи, Миша… – Она порывисто схватила его руку и прижала к своим губам. – Вы – моё всё, я живу ради вас, я вами дышу, и плевать, что вы сейчас обо мне думаете, ведь девушкам неприлично первыми объясняться в любви, но я всё равно вам сейчас это скажу, потому что… я и вправду люблю вас!

Михаил смотрел на неё, не веря своим ушам, и на лице его отображалась целая гамма эмоций. Он так стиснул зубы, что на лице резко выступили скулы, и казалось, что его взгляд может прожечь насквозь.

– Вы… смеётесь надо мной? – выговорил он наконец.

– Да господь с вами! – закричала она почти в отчаянии. – Скорее уж вы сейчас смеётесь, делая вид, что даже не догадывались, не подозревали…

Михаил рухнул перед ней на колени.

– Ниночка, вы… моё счастье, моя радость! – забормотал он, целуя подол её платья. – Лучшего подарка от вас напоследок я не смел и желать. Теперь, даже если меня и убьют… Я умру самым счастливым человеком на свете.

– Не говорите так! – воскликнула она в суеверном страхе, опустилась на колени рядом с ним и торопливо его перекрестила. – Я буду молиться за вас, буду ждать, вы вернётесь целым и невредимым, и мы вместе пойдём к папеньке просить его благословения…

– Но князь зол на меня, – возразил Михаил, продолжая держать её за руку, – он никогда не согласится на то, чтобы…

– Молчите! Ради Бога, молчите! – взмолилась княжна. – Я знаю, папенька расстроен, что вы отказались жениться на моей кузине, он воспитал её как родную дочь и очень хотел устроить ей судьбу, найти хорошую партию… Но я объясню ему, что сердцу не прикажешь! Вы не любите Юлию, он непременно это поймёт!.. Пожалуйста, о, пожалуйста, обещайте же мне, что вернётесь…

– Нина?! – зарокотал над беседкой гневный голос князя Артемьева, в котором Вика не сразу признала Виктора Хованского – настолько была очарована действом. – Что здесь происходит?.. Что ты делаешь?

Влюблённые поднялись на ноги.

– Сию минуту иди в дом, – приказал князь дочери, побледнев от еле сдерживаемой ярости.

– Но, папенька… – взмолилась Нина.

– Я сказал – немедленно! – рявкнул тот.

Княжна, всхлипнув, выбежала из беседки.

– Извольте объясниться. – Артемьев с отвращением глядел на молодого красивого офицера и цедил слова сквозь стиснутые зубы. – Я, кажется, высказал вам всё ещё в Петербурге – вы не смеете приближаться к моему дому и членам моей семьи. Однако вы оказались столь дерзки, что приехали за нами в Крым!.. Как вы посмели?

– Алексей Петрович, – начал Разумовский нерешительно, – я приехал потому, что не мог иначе. Дело в том, что я и Нина Алексеевна… Мы любим друг друга…

– Молчать!!! – завопил князь, топая ногами и наливаясь кровью; Вика даже испугалась, что его сейчас хватит удар. – Не сметь даже упоминать имени моей дочери, вы не достойны её мизинца!!!

– Но послушайте же! – закричал офицер практически в отчаянии. – Да, я знаю, что вы желали моего венчания с Юлией Дмитриевной, и я не оправдал ваших ожиданий… Но я не люблю вашу племянницу, поймите!

– Да как ты смеешь! – задыхаясь, выговорил князь. – Как ты смеешь говорить о понимании, в то время как моя бедная Юленька, опозорившись перед всем светом, едва не наложила на себя руки!.. Да как ты… Да ты… – ещё раз коротко всхрипнув, Артемьев вдруг ослаб и копной повалился на землю.

Михаил бросился к нему:

– Что с вами, князь?! Алексей Петрович!..

– Стоп! – раздался возглас режиссёра. – Снято!!!

Волшебство тут же испарилось: вместо князя и офицера Вика вновь увидела артистов – Виктора Хованского и Александра Белецкого. Хованский, кряхтя, как разомлевший гиппопотам, поднимался с земли, попутно отряхивая соринки, налипшие на его фрак, а Белецкий со вкусом потягивался, разминая мышцы своей сильной красивой спины.

– Ах, вы, заразы! – своеобразно похвалил их Тодорович. – Витя, Саня – просто красавцы! Машка, тоже молодца. Куда лучше, чем в прошлый раз. Всё, дублей больше не будет. Кто у нас занят в сцене на балконе?.. Перемещаемся во дворец.

– И поторопитесь, пожалуйста! – взмолился оператор. – Через несколько часов свет потеряем!

– Ну, как тебе? – спросил Данила, и Вика даже не сразу вспомнила, кто он вообще такой.

– Потрясающе! – выдохнула она. – У меня сердце чуть не остановилось! Они, все трое… они так играли!

– Да, они – профессионалы, мастера своего дела, – выговорил Данила с уважением. – И ведь обрати внимание – сам текст так себе, довольно банальный, но они так подавали свои реплики, что у меня мурашки бегали по спине!

– Да, у меня тоже… – призналась Вика.

К ним подошёл добряк Хованский, уже с облегчением скинувший свой фрак на руки костюмеру и оставшийся в одной белоснежной рубашке.

– Ну как, Дань, неплохо, а? – обнимая его за плечи, довольно поинтересовался он.

Данила показал ему большой палец.

– Шикарно, Витя! Получил огромное удовольствие от просмотра.

– А вы, барышня? Простите, запамятовал…

Вика не обиделась. Артист и так должен держать в памяти огромные куски текста из своей роли – к чему перед съёмками грузить себя ещё и запоминанием имён каких-то незнакомых девиц?..

– Виктория, – повторила она. – Я в полном восторге. Вы великолепно играли!

– Вика, кстати, у нас ведь тоже актриса, – заявил Данила ласково и притянул девушку к себе. – Поступила во ВГИК, в мастерскую Михальченко, как и я…

– Да ну? – Хованский взглянул на неё с куда большим, чем ранее, интересом. – Нелёгкую жизнь вы себе выбрали, Виктория, ох и нелёгкую…

– Зато скучать не придётся, – беззаботно отмахнулась она.

Виктор засмеялся:

– И то, ваша правда… Даня, пойдём, я вас познакомлю с нашими.

– Да ну, как-то неудобно, – засомневался он. – Тем более люди делом заняты, а мы так… праздношатающиеся «товарищи отдыхающие».

– Чего неудобного? Вы – артисты, они – артисты, все мы братья и сёстры. Пойдём-пойдём!

Съёмочная группа отнеслась к Даниле очень тепло, да и к Вике – вполне доброжелательно. «Наверное, во время съёмок в чужих городах и странах быстро устаёшь от тесного коллектива “своих” и подсознательно тянешься к новым людям», – подумала Вика.

Мария Золотова смыла грим, распустила волосы и сменила старинное платье на шорты и маечку, отчего вся её сногсшибательная фигура: высокая грудь, тонкая талия, гитарный изгиб бёдер и длинные стройные ноги – была представлена в наиболее выигрышном свете. Вика откровенно залюбовалась ею – и создаёт же Бог такую красоту… В Марии прослеживалась грация норовистой породистой кобылицы – она так ступала, так держала шею, так поворачивала голову, что даже просто смотреть на неё было сплошным эстетическим удовольствием.

– Даня! – заявила Золотова, улыбаясь молодому артисту. – А знаете ли вы, что я – ваша самая преданная фанатка?

– Шутите, – по-мальчишески смутился Данила.

– Ничуть не бывало! Да я «Солдата» четыре раза пересматривала и все четыре раза ревела, честное пионерское!

– Тебя когда в пионерки-то принимали? – шутливо поддел Марию незаметно подошедший сзади Белецкий, обнимая её за загорелые плечи. – Данила тогда, наверное, ещё пешком под стол ходил. Вспомнила бабка, як дивкой була…

– Сволочь, – беззлобно отозвалась она, шлёпнув его по руке.

Белецкий тоже переоделся; вместо офицерского кителя на нём теперь были простые полинявшие джинсы и белая футболка, но выглядел он всё равно потрясающе, словно позировал для глянцевого журнала: суперзвезда на отдыхе. Вика старалась не пялиться на него слишком уж откровенно, но отвести взгляд от этого красавца было очень трудно. Теперь она понимала фанаток из поезда – да Белецкому достаточно было только пальчиком поманить, и за ним вереницей потянулись бы девушки, зачарованные его магией, словно волшебной дудочкой гамельнского крысолова.

Так получилось, что из всей группы совершенно свободными оказались трое: Хованский, Белецкий и Золотова. Сегодня у них больше не было работы. Однако водитель, который привозил артистов на место съёмок и забирал их оттуда, ещё не вернулся из Севастополя, куда отправился по срочному заданию режиссёра.

– Я могу ему позвонить, чтобы поторопился… – начал было Тодорович, но Хованский жестом остановил его:

– Да брось, Вася! Что мы, на такси не доберёмся, что ли? Тут и ехать-то пятнадцать минут.

– А где вы живёте? – поинтересовался Данила.

– В «Голубой лагуне», это не сама Ялта, а пригород… – начал было объяснять Виктор, но Данила прервал его:

– А, всё ясно, я знаю, это VIP-пансионат. Вообще-то, мы с Викой на колёсах, так что могли бы вас подбросить, вот только мы пока не успели тут почти ничего осмотреть…

Вика не сразу поняла, что голос, который раздался в ответ на эту фразу, принадлежит ей самой:

– Ну что ты! Конечно, давай их сейчас же отвезём.

– А дворец? – удивился Данила. – И по парку толком не погуляли…

– Ребята, не стоит беспокоиться, честное слово, – вмешался Белецкий, но Вика, снова приходя в шок от собственной решимости, перебила:

– Никакого беспокойства! Откровенно говоря, я и сама уже чуток притомилась, мы ведь с самого утра на ногах. А дворец от нас никуда не убежит… Тем более некоторые залы там всё равно сегодня закрыты. Ведь правда, Дань?

– Ну… да, – отозвался он несколько растерянно. – Впрочем, конечно! Я и не сообразил, что ты тоже устала.

Попрощавшись с остальным коллективом, артисты в компании с Данилой и Викой отправились к выходу. У Вики тряслись поджилки, когда она украдкой бросала взгляды в сторону Белецкого, сама не понимая, что с ней происходит… Но она знала только одно – главной её мечтой сейчас было, чтобы эти мгновения длились и длились, без конца, целую вечность.

При виде доисторического Даниного автомобиля Белецкий восхищённо присвистнул. Вика покосилась на него с подозрением – не смеётся ли? Но он был абсолютно искренен.

– Гламурненько, – заметила Мария с улыбкой.

Перед тем как сесть в машину, они немного застопорились: Хованский был так грузен и толст, что едва ли поместился бы на заднем сиденье вместе со своими коллегами.

– Делать нечего, Витёк, садись вперёд, ко мне, – скомандовал Данила. – Вика худенькая и маленькая, так что вполне влезет третьей с Александром и Машей… Без проблем, малыш? – уточнил он у Вики на всякий случай.

Она была так счастлива, что даже не нашла в себе сил связно ответить, просто кивнула. Белецкий устроился посередине: Мария по левую руку, а Вика по правую.

Вику так трясло от волнения, что она боялась – вот-вот Александр это заметит. Когда она почувствовала своим телом тепло его тела, его плеча, его бедра, у неё буквально перехватило дыхание.

– Детка, ты что-то грустна? – заметил вдруг Белецкий, наблюдая за странным выражением её лица.

– Вика у нас сегодня немножечко перегрелась, – объяснил Данила со смехом, оборачиваясь со своего водительского кресла. – Мы с самого утра гуляли под открытым солнцем.

– И правда, перегрелась, – подтвердил Александр, улыбаясь, – вон и носик так очаровательно покраснел!

После этой фразы у Вики покраснел уже не только нос – она вся заполыхала заревом.

– Ну что ты смущаешь девочку, – засмеялась Мария. – Обгорела, с кем не бывает…

– Отчего же смущаю, я, наоборот, говорю, что ей идёт, – возразил Александр самым невозмутимым тоном.

– Ну что, можем ехать? – уточнил Данила, собираясь заводить мотор. – Ничего не забыли?

В это время кто-то постучал в правое окошко машины – с той стороны, где сидела Вика. Повернув голову, она чуть не упала в обморок, увидев за стеклом своих попутчиц из поезда – фанаток Ольгу и Алёнушку. Непонятно было, как они её нашли и узнали, но судя по всему, девушки отслеживали все перемещения любимого артиста по Ялте. Вике пришлось опустить стекло и поздороваться. Однако она сама предсказуемо не интересовала подруг: всё их внимание было сейчас приковано именно к Белецкому.

– Саша, извините, а можно с вами сфотографироваться? Всего одно фото… – привычно заныла Алёнушка, уже держа камеру наготове. К величайшему удивлению Вики, Белецкий не вспылил, не послал девиц куда подальше – что, в принципе, было бы логично ожидать от артиста после окончания съёмочного дня. Нет, Александр улыбнулся обеим поклонницам так очаровательно, что на щеках его появились ямочки, – это было столь же мило, сколько и неожиданно мужественно.

– Дорогие девочки, – произнёс он своим чудесным голосом, – я бы с радостью с вами сфотографировался, и расцеловался, и всякое такое, – они довольно захихикали, – но, как вы можете видеть, я зажат в тиски между двумя этими прекрасными дамами. Я чертовски устал, и у меня нет сил бороться. Теперь никакая сила не сдвинет меня с места. Давайте в следующий раз, а? Вы же всё равно меня найдёте, не так ли? – Он подмигнул обеим по очереди.

– А вы завтра тоже будете сниматься в Ливадии? – прильнула к окошку уже Ольга.

Белецкий неопределённо покачал головой:

– Там посмотрим… Съёмки – занятие непредсказуемое. От погоды, опять же, зависит…

– Поехали, Даня, – тихонько сказал ему Хованский, и тот послушно завёл мотор.

Поняв, что объект ускользает, Ольга и Алёнушка в отчаянии перевели умоляющий взгляд на Вику:

– Вы сейчас куда?

– Обратно в Ялту… – туманно отозвалась она и торопливо добавила: – Вы же видите, нас тут и так – битком, поэтому мы не сможем, к сожалению, захватить вас с собой. Извините, девчонки.

И в этот момент Данила стремительно рванул с места.

– Уф, оторвались! – захохотала Мария. – Чёрт, Белецкий, и как они тебя находят, а?

– У них круглосуточная слежка, – отозвался он со смехом. – Мне порою кажется, что все эти девочки знают обо мне больше, чем знаю я сам…

– Ну как вы втроём, не сильно теснитесь? – обернувшись, спросил Данила. – Мы скоро доедем, не переживайте…

– Да мы и не переживаем, – заверила его Мария. – Кротким овцам в стаде не тесно!

Белецкий фыркнул.

– Да-да, Машенька, ты среди нас – самая кроткая овца!

– Вот прямо ненавижу тебя, Белецкий, – с улыбкой отозвалась актриса. – Как скажешь вечно что-нибудь – и не понять, то ли комплимент, то ли оскорбление…

– Тебе – только комплименты, моя радость. – Он примирительно поцеловал её в голое предплечье.

Вика искренне надеялась, что её собственная улыбка в этот момент не выглядела слишком жалкой, потому что поцелуй отозвался в сердце острой болью.

Поболтав немного с Марией, Белецкий внезапно обратился к Вике:

– А ты чем занимаешься? Учишься?

– Да, я студентка ВГИКа, – пробормотала она, тая от смущения и чувствуя себя при этом дура дурой.

– О, коллега, значит! – обрадовался Александр. – А у кого в мастерской?

– У Алексея Михальченко, – отозвалась она с гордостью.

Белецкий с уважением покивал головой:

– Да, наставник тебе отличный достался. А курс какой?

– Первый, – ещё больше смущаясь, пробормотала она. – Только поступила…

– Молодо-зелено, – усмехнулась Мария. – Эх, где мои восемнадцать лет…

– Мне двадцать один, – поправила Вика.

– Да ладно? – не поверил Белецкий. – Ты такая малюсенькая, как Дюймовочка… Пока про ВГИК не сказала, я вообще думал, что ты ещё в школе учишься.

– Эх, где мои двадцать один… – с той же интонацией вздохнула Мария.

Белецкий немедленно поддел её:

– Эх, а где мои тридцать три…

– Вот ведь зараза, – обиделась Золотова, – обязательно надо было разглашать во всеуслышание, да?

Откровенно говоря, она не выглядела на тридцать три года – Вика дала бы ей максимум двадцать пять. Но видно было, что актриса всерьёз переживает из-за своего возраста.

– Да ладно тебе, Машенька, – невозмутимо молвил Белецкий. – А вот наш Витя сейчас посмотрит на меня и скажет: «Эх, где мои тридцать шесть», – так что мы с тобой тут ещё не самые старые пердуны.

– Спасибо за старого пердуна, – отозвался Хованский с переднего сиденья, коротко хрюкнув.

– Ну, какой же Витя пердун, – вступился за него Данила. – Он всем молодым фору даст. Душа компании, чудо-человек…

– Ладно-ладно, убедили, Витька у нас молодее молодых! – сдался Белецкий.

Машина вырулила к забору дорогого охраняемого пансионата и остановилась у его ворот. Территория пансионата была закрыта от посторонних, поэтому отдыхающие имели свой собственный кусочек леса и небольшой пляж.

– Приехали, – сообщил Данила, не удержавшись напоследок от шутки: – Граждане, передаём за проезд!

– А натурой расплатиться можно? – кокетливо спросила Мария, после чего Александр весело шлёпнул её по заднице.

– Слушайте, ребята, – вспомнил вдруг Виктор, обращаясь к Даниле с Викой, – а приезжайте сегодня вечером сюда, а? У нас небольшая программка с шашлыками намечается…

– Ой, точно! – спохватилась и Мария. – Правда, присоединяйтесь! А то целыми днями вокруг одни и те же рожи… Пусть даже такие очаровательные, как твоя. – Она показала Белецкому язык.

– Не знаю, – Данила пожал плечами. – Как Вика скажет…

– Желание дамы сердца – закон для джентльмена, – с уважением протянул Александр, но Вике показалось, что он смотрит на них с Данилой насмешливо.

– Я не против! – быстро сказала она.

– Ну, вот и отлично! – обрадовался Хованский. – Значит, подъезжайте часикам к девяти-десяти. Самое интересное-то уже ближе к ночи начнётся…

– Ты меня пугаешь, – захохотал Данила. – Хорошо, мы будем. А как нас сюда пропустят?

– Так ты запиши мой мобильный, – сообразил Виктор, – как подъедете – наберёшь меня, я выйду и проведу…

– Договорились!

– Ну, до вечера, ребята! – попрощалась с ними Мария, грациозно выпархивая из машины.

– Увидимся. – Белецкий махнул рукой на прощание и, оглянувшись на Вику, послал персонально ей короткую, но ласковую улыбку.

У неё сладко заныло в груди. «Скорее бы вечер!» – было единственным, о чём она могла сейчас думать.

Вечер, однако же, сразу не задался. Всё изначально пошло не так, как напланировала в своих мечтах Вика, взбудораженная предстоящей встречей с Александром.

Во-первых, киногруппа оказалась неожиданно большой, просто на съёмки в Ливадию не приезжало и половины. Вика чувствовала неловкость, находясь в толпе весёлых мужчин и женщин, которым не было до неё – чужачки – никакого дела. Все визжали, суетились, смеялись, курили и выпивали.

Во-вторых, она долго не могла разыскать в этой толкучке Белецкого и потому была ужасно раздражённой. Бедный Данила не понимал причины её гнева и только недоумевал, с чего вдруг подружка так злится.

В-третьих, когда Александр всё-таки обнаружился, то Вика захотела немедленно застрелиться: он усадил к себе на колени Марию Золотову и угощал её вином из пластикового стаканчика. Та хохотала, запрокидывая голову и показывая всем свою лебединую шею. Одной рукой она то и дело кокетливо поправляла причёску, а вторую небрежно положила ему на плечо.

Готовку шашлыка взяли на себя Хованский, Тодорович и оператор. Остальные мужчины предавались блаженному расслаблону после насыщенного дня: кто-то бренчал на гитаре, кто-то уже накачивался в тени деревьев чем-то покрепче, нежели вино. Киношные девушки, весело щебеча, резали огурчики-помидорчики-сырок, сервировали простой деревянный стол бумажными тарелками, салфетками, одноразовыми вилками и бутылками с кетчупом, сплетничали о чём-то личном, непонятном – и Вика почти физически ощущала свою чужеродность.

– Тебе скучно, малыш? – спросил её Данила с беспокойством. – Если хочешь, давай слиняем отсюда… Никто и не заметит.

– Нет-нет! – испугалась она. – Давай останемся! Мне… правда очень весело! – С этими словами она залпом допила вино из своего стакана. Мысль о том, что надо будет уехать домой, оставив Белецкого здесь, в окружении кучи красивых женщин, казалась невыносимой.

Впрочем, шашлык вышел бесподобным, вино лилось рекой… и не только вино. К полуночи все уже дико напились и начали творить безумства. Молодая гримёрша Валечка обжималась с глубоко женатым оператором. Сдобная актриса Таня на роли крепостной князей Артемьевых удалилась к себе в номер под ручку с ассистентом режиссёра. Южная крымская ночь, алкоголь, молодая горячая кровь и близость моря волновали – все начинали потихоньку разбиваться на парочки. Страсть и истома так и разливались в воздухе, напоённом густыми пряными ароматами морских брызг, хвои и жареного мяса.

– Купаться! – крикнул кто-то, и все приветствовали эту идею радостным гиканьем.

– Мне нужно зайти к себе и взять купальник, – закапризничала было Мария Золотова, но её моментально прервали, зашумели:

– Да брось! Какие купальники! Будем купаться голышом, как нудисты! Ночь на дворе, никто твоих драгоценных сисек даже не увидит!

Все устремились на пляж, захватив с собой ещё водки и коньяка. Вика поняла, что с неё хватит. Она повернулась к Даниле, чтобы попросить отвезти её домой, но обнаружила, что тот был занят серьёзным и даже почти трезвым разговором с Тодоровичем. Режиссёр что-то горячо ему втолковывал, а Данила кивал, соглашаясь, – не иначе, затеяли спор об искусстве. Вид у обоих был такой, что мешать им точно не следовало.

Вика подошла к столу, почти машинально положила себе на тарелку пару остывших кусочков шашлыка и помидорку и решила пока посидеть у костра.

Там уже был человек – спиной к ней, лицом к огню – но она узнала его сразу же, по силуэту, и задохнулась, не веря своему случайному, такому неожиданному и отчаянному счастью. Это был Александр Белецкий. Один! Совершенно один.

Вика вообразила, что она на сцене. Ей предстояло сейчас сыграть роль – пожалуй, самую сложную в её жизни, а именно: принять независимый и равнодушный вид, чтобы он ничего не заподозрил. Не догадался о том, что она умирает, даже просто глядя на него. Что она задыхается…

– Не помешаю? – спросила Вика небрежно, обойдя его с правой стороны и присаживаясь рядом, на бревно. – Пустите, барин, у костерка погреться…

Голос звучал естественно – даже не дрогнул, и она была собою премного довольна. Белецкий между тем поднял голову и сфокусировал взгляд на Вике. Он, похоже, тоже был пьян – не до безобразия, но всё-таки ощутимо. Тем лучше…

– Ага, белка прискакала на огонёк! – Он улыбнулся.

– Почему белка? – удивилась Вика.

– Да ты такая же маленькая, рыжая, шустрая и пушистая, – пояснил он со смешком.

– А-а-а, – протянула она. – Вообще-то, я другое подумала. Просто у меня и фамилия – Белкина.

– Не может быть! – восхитился он, не поверив.

– Хотите, паспорт покажу?

– Ладно-ладно, убедила… Значит, фамилия нашей будущей кинозвезды – Белкина! – торжественно провозгласил он. – Запомните, люди – вы скоро о ней ещё услышите!

– Всё шутите, – усмехнулась Вика.

На самом деле, его подколка не была обидной – наоборот, ей приятно было, когда он иронизировал на её счёт. Да что там – ей приятно было абсолютно всё, что бы он ей ни говорил.

– А ты чего не пошла со всеми на пляж? – спросил вдруг Александр. – Я думал, тебе это весело…

Вику передёрнуло.

– Терпеть не могу все эти пьяные ночные купания, – сказала она с отвращением. – У меня так дядя – мамин брат – в Волге утонул. Тоже поехал на природу с друзьями, выпил там, ну и полез в воду… А поддатая компашка хватилась его только утром – до того все были невменяемые. С тех пор я категорически не понимаю и не одобряю тех людей, которых по пьяни тянет на такие вот подвиги… Не понимаю и боюсь последствий.

– Ну-у-у, за наших не переживай, – успокоил Александр. – Артисты пить умеют, остальным профессиям на зависть…

– А вы сами-то почему с ними не пошли?

– Честно? Плавать не умею, – признался он.

– Опять шутите? – уличила Вика.

– А ты хотела бы, чтобы я сказал: «Специально не последовал за толпой, чтобы остаться с тобой наедине»? – поддел её он.

Вика поблагодарила Бога за то, что было уже темно, и даже отблески костра не могли выдать её покрасневшую до корней волос физиономию: щекам стало так горячо, будто она сунула лицо прямо в пламя.

– А вы полагаете, что все девушки мира не могут мечтать ни о чём другом, кроме как остаться с вами наедине? – насмешливо отозвалась она.

– То есть ты сейчас хочешь дать мне понять, что из всех девушек являешься единственным исключением? – легко отбил он подачу.

– Ну и самомнение у вас, однако, – вздохнула Вика, надеясь, что она не выглядит слишком уж глупо.

– А ты молодец, – похвалил он её, – за словом в карман не лезешь. Я думал, ты совсем ещё маленькая…

– Вот заладили: «маленькая», «маленькая»… – рассердилась Вика уже по-настоящему. – Я совершеннолетняя, между прочим! Я – взрослый самостоятельный человек!

– Ой-ой-ой, взрослый… – хохотнул он. – Целоваться-то, поди, толком не умеешь.

– Ещё как умею! – взвилась она, не подозревая, что её легко поймали на удочку.

– А если в будущем тебе скажут поцеловать партнёра по фильму, а внешне он окажется жабой? – с интересом спросил Александр. – Всё равно поцелуешь?

– Надо будет – поцелую, – хмуро отозвалась она. – Это же не по-настоящему, это всё игра…

– А меня ты могла бы поцеловать? – вдруг сказал он, лукаво глядя на неё. – Вот так, прямо с ходу? Если бы мы, предположим, снимались в одном фильме?

И через миг он уже приник к её губам с жадным горячим поцелуем. Она не успела даже опомниться.

Это было невыносимо. Это было прекрасно. Это было так, будто Вика до этого никогда в жизни не целовалась. Его губы были сухими и тёплыми, мягкими и требовательными одновременно. При этом он даже не делал попытки обнять Вику или притянуть к себе – словно поцелуй никак не был связан с его общей линией поведения. И всё равно Вика поняла, что летит в пропасть. Она пропала…

Спустя несколько секунд, показавшихся Вике одновременно и вечностью, и кратковременным мигом, Белецкий оторвался от её рта, а затем взглянул на неё с любопытством.

– Ну что? – еле найдя в себе силы шутить, сказала она. – Я прошла эти пробы?

Он расхохотался – громко, заливисто, от души.

– Однако вы отчаянный нахал, – добавила Вика, ведь нужно было говорить хоть что-то.

– Прости меня, – выговорил он, отсмеявшись. – Я, кажется, немного перебрал. Надеюсь, твой кавалер не вызовет меня на дуэль.

– Не беспокойтесь за свою жизнь, – едко отозвалась она, всё ещё приходя в себя после волшебного поцелуя и жалея, что он закончился.

Некоторое время они сидели на бревне рядышком и молчали. Вика вспомнила о своей тарелочке с шашлыком.

– Хотите? – спросила она как ни в чём не бывало.

– Хочу, – просто ответил он.

Они принялись жевать вдвоём, каждому досталось по кусочку, и это было трогательно и мило, как казалось Вике.

– На самом деле, я умею плавать, – сказал вдруг Белецкий, словно продолжая начатый разговор, хотя она его ни о чём не спрашивала. – Просто ненавижу воду. А знаешь почему?

– Почему? – послушно спросила Вика.

– В детстве, у бабушки в деревне, отчим решил научить меня плавать. Взял с собой кататься по озеру… И на самой глубине выкинул меня из лодки, как щенка.

– В каком смысле? – Вика округлила глаза. – Он что, был сумасшедшим?

– Нет, просто считал, что это психологически верный приём – дескать, от страха включится инстинкт самосохранения, и я невольно поплыву сам. Я почему-то не поплыл, а пошёл ко дну… К счастью, он меня вовремя вытащил, утонуть я не успел. Конечно, здорово нахлебался воды, потом меня рвало и адски колбасило на берегу… Короче, плавать в то лето так и не научился. Я не мог даже просто приближаться к тому озеру, меня сразу начинало трясти.

– А… когда же поплыли?

Белецкий усмехнулся.

– Много позже, будучи уже взрослым человеком. Под руководством профессионального тренера. Но воду не люблю до сих пор.

– А с отчимом какие отношения? – спросила она осторожно.

– Он умер много лет назад. Тогда, конечно, я был в шоке и ненавидел его со всем пылом, на который только способен мальчишка. Мама пыталась ему выговаривать за этот поступок, но он твёрдо стоял на своём: «Хотел воспитать Саню настоящим мужиком».

– Малыш! – раздался рядом голос Данилы, и Вика вздрогнула, едва не подскочила, словно её и Белецкого застали на месте преступления. На самом деле, всё выглядело чинно и благородно – они сидели у костра и жевали шашлык. А вот появись он парой минут раньше…

– Вот вы где, – весело произнёс Данила, присаживаясь на бревно рядом с ними. – А я тебя чуть не потерял. Поедем домой, Вик? Поздно уже… Я что-то устал.

«Нет, нет, нет, пожалуйста!» – взмолилась Вика про себя, надеясь в глубине души, что вдруг Александр подаст какой-то знак, попросит их остаться… Но Белецкий ничего не сказал. Он уставился на пламя костра и о чём-то думал, словно уже забыл о Викином присутствии.

– Да, пожалуй… – сказала Вика, поднимаясь.

Данила попрощался с Белецким, Вика тоже кивнула ему несмело, но тот больше не смотрел ей в глаза, словно нарочно избегал встречаться взглядами, делая вид, что Вики для него не существует.

– Уже уходите, ребята? – раздался позади них весёлый голос Марии Золотовой. С ведьминским блеском в глазах, с мокрыми после купания волосами, пахнущая лесом, она была словно русалка, вышедшая из волн морских.

– Да, нам пора, – отозвался Данила. – Спасибо ещё раз за приглашение и за чудесный вечер. Всё было супер.

– Не пропадай, Даня! – сказала Мария многозначительно и прикоснулась к его руке. – Заезжайте с Викой просто так, по-приятельски… Мы здесь ещё десять дней пробудем, а потом обратно в Москву…

Данила и Вика побрели к выходу. Вика молчала, стараясь как можно бережнее сохранить в памяти все воспоминания: и их разговор с Белецким, и его глаза в отблесках пламени, и падающие на лоб волосы, и жар его поцелуя… Ей не терпелось остаться одной и медленно-медленно перебирать эти воспоминания, как драгоценные бусины в ожерелье, смаковать каждое из них.

– Чего примолкла? – заметил Данила. – Обижаешься, что я так надолго оставил тебя одну?

– Конечно же, не обижаюсь, – удивилась она. – Даже не думала… О чём, кстати, вы говорили с Тодоровичем?

– Ой, – Данила оживился, – представляешь, он пригласил меня на небольшую роль в своём фильме! Сам Тодорович!!! Я не могу в это поверить.

– В каком фильме – вот в этом самом, историческом, который сейчас снимает?

– Да-да, именно… Роль, конечно, не главная, но запоминающаяся: цесаревич Александр! – Он гордо подбоченился.

– А разве так бывает? – удивилась Вика. – Я думала, что роли давно распределены…

– Главные, конечно же, да. А вот по поводу цесаревича у него было много метаний и терзаний. Ни один артист не устраивал его на сто процентов. И он сказал, что мой типаж – это абсолютное попадание в яблочко!

– Поздравляю, – искренне порадовалась Вика, думая, впрочем, больше о своём: если Данила будет играть у Тодоровича, то, возможно, ей ещё не раз удастся увидеть Белецкого…

– Спасибо! Правда, сцены со мной будут сниматься ещё не очень скоро, ближе к зиме, в Петербурге. Но это даже к лучшему, что не прямо сейчас, – я же занят в другой картине…

– Но ведь должны ещё состояться кинопробы, – напомнила Вика.

– Конечно! – кивнул Данила. – Но Тодорович заверил, что это простая формальность. Он уже не видит в роли цесаревича никого, кроме меня.

– Дай-то Бог, чтобы это оказалось действительно серьёзными намерениями, а не обычным пьяным трёпом, который забывается наутро… – вздохнула Вика, но тут же опомнилась: – Прости, Данечка. Конечно же, я ужасно за тебя рада. Ты этого достоин, правда!

– Ну, а вы о чём беседовали с Белецким? – вспомнил вдруг Данила.

Вика отмахнулась с деланой беззаботностью:

– Да так… Он детство своё вспоминал, бабушкину деревню. Ничего особенного. Кстати, Даня, – она поспешила перевести разговор на другую тему, – а тебе нравится Золотова?

– Ну… – растерялся Данила. – Она, конечно, красивая, эффектная женщина… А почему ты спрашиваешь?

– Мне кажется, она на тебя запала.

– С чего это взбрело тебе в голову? – рассмеялся Данила. – Вот глупости!

– Ничего и не глупости. Я же видела, как она на тебя смотрит, с какими интонациями говорит…

– Это всё игра. – Данила покачал головой. – Уверен, она не воспринимает меня всерьёз. Просто привыкла купаться в лучах славы и обожания. Да и потом… У них же роман с Белецким! – выпалил он.

Всё-таки Вика от природы была отличной актрисой. Она не выдала себя ни звуком, ни жестом, ни взглядом. Да и темно было…

– Серьёзно? Почему ты так думаешь? – спросила она спокойно. – Я не заметила…

– Тодорович проболтался. Да и все в съёмочной группе это обсуждают, они в одном номере ночуют с самого первого дня… Они и не скрывают особо. Ну а что, оба свободные, красивые, популярные – милая пара. Плюс играют на площадке влюблённых – это здорово сближает, вживаешься в роль и начинаешь верить в придуманную страсть к человеку…

– Да, – повторила Вика ровным голосом. – Они – очень милая пара.

В машине она не придумала ничего умнее, чем притвориться, что заснула. У неё не было сил вести какие-то ненужные разговоры, отвечать на вопросы, делано улыбаться… Когда Данила осторожно потряс её за плечо и сообщил, что приехали, она принялась старательно изображать зевоту.

– Бедняжка, – пожалел её Данила, – ты тоже устала… Сегодня был ужасно длинный и насыщенный день. Ты иди к себе, ложись и отдыхай. Завтра увидимся!

Вика почувствовала себя настоящей сволочью по отношению к нему, однако, сонно пробормотав «спокойной ночи», послушно поплелась к себе в мансарду.

В комнате она приняла душ, переоделась в пижаму и рухнула на постель, которая пахла свежей травой и цветами. Вика была уверена, что ни за что не заснёт этой ночью. Ей просто жаль было времени на сон – она хотела постоянно думать об Александре, вспоминать их беседу, смаковать воспоминания…

Однако едва её голова коснулась подушки, она заснула как убитая и проспала до самого утра.

Проснулась Вика от странного звука – визжаще-рычащего, но не живого, а искусственного, словно неподалёку кто-то работал бензопилой.

Мансарду заливало солнце, а в окно из сада заглядывали ветки яблони. Вика села на кровати, улыбаясь, и осознала, что она и проснулась с улыбкой. «Что вчера случилось хорошего?» – подумала она и тут же вспомнила.

Александр!

Она зажмурилась от переполняющего её – от макушки до самых пяток – искрящегося счастья. Неужели это всё произошло с ней вчера? Съёмки в Ливадии… Дорога до Ялты в машине – бок о бок с Белецким… Приглашение на шашлыки… Тот разговор у костра… И поцелуй… Вику обдало жаром: она как наяву вспомнила вкус его губ.

И вдруг её словно толкнули: «А когда я теперь его увижу?»

Существование без Александра казалось немыслимым. Он был нужен ей, как кислород – просто для дыхания. Но увидеться с ним было так же невозможно, как и желанно. Даже повода приличного не находилось. Не попрёшься же в пансионат просто так: здравствуйте, а я тут мимо проходила… Да и шансов встретить его «просто так» практически нет: на территорию пансионата не пускают посторонних, а сам Белецкий едва ли прогуливается в окрестностях и поджидает её.

Чтобы унять нарастающее волнение, Вика резво погнала себя в душ. Искупавшись, с остервенением почистила зубы. Затем докрасна растёрлась большим банным полотенцем. Однако в голове по-прежнему сидела мысль: как и когда она теперь сможет с ним встретиться?

Только потом Вика догадалась посмотреть на часы и ахнула: был уже двенадцатый час! Ничего себе, она задрыхла… Странно, однако, что Данила её не разбудил. Он, конечно, деликатный и всё такое, но чтобы позволить ей спать до обеда!

Визжащие звуки не прекращались: они то усиливались, то затихали, после чего возобновлялись с новой силой. Похоже, это визжало где-то в доме. Смысла сидеть в своей комнате всё равно не было, поэтому Вика оделась и спустилась вниз по лестнице.

Шум доносился из кухни. Вблизи он казался абсолютно невыносимым. Заглянув туда, Вика с облегчением рассмеялась: дедушка Данилы был поглощён выжиманием сока из яблок, причём орудовал он старинным аппаратом – похоже, ещё советских времён. Именно эта древняя соковыжималка и издавала резкие звуки, особенно усиливающиеся в тот момент, когда Анатолию Ивановичу попадался слишком твёрдый кусок яблока. По всей кухне витал терпкий кисло-медвяный дух.

– Доброе утро, – поздоровалась она с дедушкой.

Тот на мгновение оторвался от своего занятия и ласково кивнул ей:

– А, здравствуй, Верочка! Как спалось?

Вика привычно усмехнулась, но не стала поправлять.

– Спалось просто замечательно, спасибо!

– Хотел позвать тебя на завтрак, – сокрушённо произнёс дед, – но Даня не велел. Говорит: пусть выспится хорошенько. А у меня лапшевник сегодня. Остыл уже… Сейчас подогрею. А пока скушай вон… яблочко.

– А где сам Даня? – спросила Вика, усаживаясь на кухонный табурет и с аппетитом хрустя свежим сочным яблоком. – Да вы не беспокойтесь, я всё равно пока сильно есть не хочу…

– Как это – не хочешь? – запротестовал дед. – Покушать надо, обязательно позавтракай… А Даня в саду, вишню собирает, я его попросил помочь.

«Данька трудяга, а я – лентяйка и тунеядка», – подумала Вика, в глубине души осознавая, что хорошо бы пойти ему помочь, но… в то же время радуясь, что не нужно прямо сейчас с ним встречаться, разговаривать и улыбаться. А улыбаться придётся – Данила же не должен заподозрить, что у неё на душе кошки скребут и все мысли – только о НЁМ…

Дедушка достал из духовки свой «лапшевник» – запеканку из макарон, смешанных со взбитыми яйцами и молоком, густо присыпанную сахарком и смазанную сливочным маслицем. Казалось бы, сочетание таких простых продуктов, но из-под рук Анатолия Ивановича выходило нечто божественное, тающее во рту, и Вика заглатывала кусок за куском, мурча от удовольствия.

Между тем дедуля продолжил занятие, которое ему пришлось прервать с Викиным появлением, а именно: добывание сока из яблок. Выжималка снова завизжала как ненормальная, и Вика невольно поморщилась.

– Отличная вещь! – стараясь перекричать шум, заявил дедушка с гордостью. – Я её ещё в восемьдесят шестом из Минска привёз, когда в санатории лечился… До сих пор работает, получше, чем все эти современные аппараты!

В дверях кухни появился Данила, одетый в простую майку, треники и свою любимую панаму. Он нёс пятилитровое ведро, до краёв наполненное крупными, блестящими, бордовыми вишнёвыми ягодами.

– О, спящая красавица пробудилась от столетнего сна, – сказал он вместо приветствия, улыбаясь Вике.

Она показала ему язык, продолжая уплетать лапшевник.

– Я к тебе раза четыре поднимался, – продолжал Данила, пытаясь переорать соковыжималку, – целовал-целовал, но ты так и не проснулась. Шарль Перро всё наврал!

– Болтун, – засмеялась Вика. – Не может быть такого, чтобы ты меня целовал, а я не почувствовала.

«А вот если бы меня поцеловал Александр Белецкий…» – подумала она внезапно и покраснела. Похоже, она не могла мыслить больше ни о чём другом, словно тот поцелуй и в самом деле был волшебным. Она рассердилась на себя. «Я же не глупая влюблённая школьница, чтобы страдать из-за придуманного образа! Мне с Белецким всё равно ничего не светит! Да мы и не увидимся с ним больше никогда, наверное…»

Слово «никогда» больно кольнуло сердце. «Никогда, – повторила Вика мстительно, чтобы сделать себе ещё больнее, продолжая отчаянно злиться неизвестно на кого. – Никогда, никогда, никогда…»

– Дедуля, вот тебе домашняя работа. – Данила водрузил ведро на стул. – Сам напросился…

Анатолий Иванович одобрительно покосился на обильный урожай вишни и довольно крякнул.

– Что он со всем этим будет делать? – спросила Вика негромко.

Данила махнул рукой и скаламбурил:

– Ну, дед у меня – знатный консерватор… Теперь несколько дней подряд будет заниматься заготовками на зиму. Из вишни сварит компот и варенье, из яблок – сок и повидло… Ближе к концу месяца примется за абрикосы. Страшно озабочен тем, чтобы обеспечить семью витаминами зимой.

Словно в подтверждение его слов, Анатолий Иванович бухнул перед Викой на стол огромную кружку свежего сока.

– Пей! – сказал он едва ли не в приказном порядке. – Всё натуральное, это очень пользительно.

– Ну, раз «пользительно»… – протянула Вика с сомнением и отпила глоток. Сок был таким кислым, что она едва удержалась от желания поморщиться. Данила пристально следил за выражением её лица и довольно улыбался.

– Что, не слишком сладко? – подмигнул он. – Да, к дедовскому соку ещё привыкнуть надо. Но, конечно, можно ещё сахарку добавить – это на любителя. Лично я глушу эту кислятину в чистом виде, буквально стаканами…

– Подсласти немного. – Дед подвинул ей сахарницу, и Вика с удовольствием воспользовалась его предложением. После этого пить сок стало значительно легче и приятнее.

– Давай-давай, допивай быстрее, – поторопил её Данила. – Нас ждут великие дела!

– Какие дела? – слабо запротестовала она. – Я хотела на пляж сходить, позагорать, поплавать…

– Сейчас? В самое «опасное» время? Даже не думай! – отрубил он. – И никакой крем от солнечных ожогов тебе не поможет. Купаться мы с тобой пойдём ближе к вечеру. А пока у нас – культурно-развлекательная программа!

Меньше всего на свете Вике сейчас хотелось развлекаться. Она мечтала только о том, чтобы её оставили в покое. Чтобы можно было вдоволь помечтать об Александре… Но, понятное дело, такое она не могла произнести вслух, поэтому со вздохом пришлось подчиниться Даниле.

Два следующих ялтинских дня прошли для неё как в тумане. Они куда-то ездили, где-то гуляли, о чём-то говорили, ходили, фотографировались, смеялись и спорили…

За эти дни без Александра она совсем о нём забыла, убеждала себя Вика настойчиво.

Она думала о нём каждую минуту.

Это было какое-то наваждение. Она словно сошла с ума. Возможно, это южное солнце сыграло с ней такую злую шутку. Конечно, в свои двадцать лет с хвостиком Вика неоднократно влюблялась. Но ни разу её чувство не было настолько пронзительным и острым – так, что ей хотелось кричать. Новизна ощущений и пугала, и радовала её.

Несмотря на то что в сердце её царил полный разброд, Ялта продолжала радовать и приятно удивлять. Тут было милым всё, даже названия: улица Морская, переулок Черноморский…

Вика открывала для себя волшебный мир вкуснейших фруктов. Она не могла насытиться золотистой хурмой, сладчайшими гранатами, райскими яблочками со смешным названием «мушмула», синим инжиром, напоёнными солнцем абрикосами… Она впервые в жизни ела виноград прямо с куста, и это было непередаваемо.

Они посетили дом-музей Викиного кумира – Антона Чехова. Ей было известно, что врачи рекомендовали ему морской климат по состоянию здоровья. Он купил в Ялте участок земли и построил дом. Именно в Крыму писатель жил почти до самой смерти с сестрой и матерью. Именно здесь им были созданы пьесы «Три сестры» и «Вишнёвый сад», а также знаменитый рассказ «Дама с собачкой».

Съездили они с Данилой и в Гаспру, чтобы полюбоваться на Ласточкино гнездо – строение, напоминающее средневековый рыцарский замок с башенками и стрельчатыми окнами, расположенное на высоченной отвесной скале… Сам замок был, по общепринятым меркам, не очень велик, но смотрелся весьма эффектно. Складывалось впечатление, что даже небольшая тяжесть способна изменить это хрупкое равновесие – и Ласточкино гнездо, оторвавшись от массивной скалы, вот-вот рухнет прямо в пучину морскую. Данила, будучи, как всегда, в курсе всех киношных новостей, рассказал ей, что в районе замка снимались советские фильмы «Человек-амфибия» (как раз под скалой было убежище Ихтиандра) и «Десять негритят».

И всё было хорошо, всё было просто замечательно. Вика заливисто хохотала, когда Данила хватал её в охапку и швырял прямо в нахлынувшую волну; он кормил её черешней с ладони, пока они вдвоём сидели на берегу и вглядывались в миллионы солнечных зайчиков на поверхности моря; они ужинали в чудесном ресторане на набережной – и им подавали великолепную жареную барабульку, нежную, ароматную… Это всё было бы просто идеальным. Если бы Вика не думала постоянно о Белецком.

Это становилось какой-то навязчивой идеей, но Александр мерещился ей повсюду. Она мечтала о встрече с ним, рисуя в воображении самые невероятные ситуации: вот они случайно сталкиваются, прогуливаясь по набережной… Вот он попадается ей навстречу во время экскурсии в Ласточкино гнездо… Вот он оказывается на том же пляже, где купаются они с Данилой… Всё это, конечно, было ужасно глупо и инфантильно. Она знала, что артист приехал в Ялту не отдыхать, а работать, и едва ли после трудового дня он ищет забвения, запросто шатаясь по городу. Но… кто мог запретить ей мечтать?

Утром пятого дня, что Вика гостила у Данилы, они сидели на веранде и завтракали – дедушка спозаранку напёк вкуснейших ватрушек и подал их со свежесваренным вишнёвым вареньем. Чай тоже был необыкновенно вкусен – с листом чёрной смородины и свежими ягодами, плавающими прямо в чашке.

В это время у Данилы зазвонил телефон. Бросив взгляд на дисплей, он переменился в лице и торопливо ответил:

– Алло… Ну конечно, узнал, Василь Антонович!

Вика навострила ушки: это были имя и отчество режиссёра Тодоровича.

– Да, всё хорошо, спасибо… А у вас как успехи, как съёмки? – продолжал разговор Данила. – В самом деле?.. Когда, завтра? Но ведь я не один… Да-да, с девушкой, с Викой… Конечно, я спрошу, как она к этому отнесётся, и дам вам знать. Спасибо за приглашение!

Закончив разговор, Данила вопросительно уставился на Вику.

– Малыш, нас тут приглашают покататься на яхте! Как ты на это смотришь?

– Кто, когда, зачем? – уточнила она, стараясь, чтобы голос не дрожал от волнения.

– У Тодоровича завтра день рождения. Он арендовал яхту, будет тесный круг своих. Ну, само собой, именинник, потом Белецкий, Золотова, Витька, ещё несколько человек. Я, конечно, понимаю, что тебе это может быть неинтересно, но… пойми, это для меня очень важно и очень нужно – поддерживать связи с такими людьми, тем более в свете моих будущих съёмок с Тодоровичем…

Данила не успел даже договорить, а согласие уже сорвалось с её губ:

– Дань, ну какие проблемы! Конечно, я с радостью поеду.

Вике стоило огромных трудов сохранять некое подобие внешнего спокойствия. На самом-то деле ей хотелось умереть от счастья. «Спасибо тебе, Боже! – думала она, ликуя. – Спасибо за этот неожиданный подарок!»

Отплывали в пять часов вечера – праздник праздником, а съёмки надо было закончить в срок, поэтому весь день киногруппа добросовестно трудилась на съёмочной площадке. Зато к моменту всеобщего сбора на пристани народ уже был весел, заранее расслаблен и нацелен на буйное веселье.

Вика промаялась весь день, ломая голову над вечным женским вопросом: что надеть? Не то чтобы у неё был богатый выбор – она привезла с собой не так уж много вещей. Однако хотелось предстать перед Александром в наиболее выгодном и привлекательном свете. После долгих колебаний она остановилась на простеньком, но свободном хлопковом платье в пол, с вышивкой «а ля рюс» на груди и подоле, с рукавами до локтя. Оно было по-настоящему летним, лёгким, светлым и радостным, это славное платьице, и Вика чувствовала себя в нём самой обаятельной и привлекательной.

Но, конечно, куда ей было тягаться с роскошной Марией Золотовой! Актриса нарядилась в простую белую блузку и свободную белую же юбку, оттеняющие её свежий мягкий загар. Густые и волнистые каштановые волосы были небрежно перехвачены лентой на затылке.

Александр был ей под стать: тоже загорелый, стройный, фантастически притягательный… Вика и забыла за эти пару дней, насколько он красив. Она вообще страшно нервничала перед встречей, не зная, как отреагирует Белецкий на её появление. Что он о ней думает, да и думает ли вообще? Может, он давно забыл тот странный и нелепый поцелуй, который перевернул весь её мир с ног на голову? Может, он вообще забыл ВСЁ – что немудрено, учитывая его нетрезвое состояние?

– А, Белка! – поприветствовал он её весело, как ни в чём не бывало глядя прямо в глаза.

Золотова посмотрела на него с интересом:

– Как ты назвал Вику?

– Да ты только взгляни на неё! – улыбнулся он. – Сразу понятно, что это белка. К тому же и фамилия у неё – Белкина, если ты ещё не в курсе…

«Помнит! Он всё помнит!» – сообразила Вика, похолодев. Но он смотрел открыто и просто – как человек, которому нечего стыдиться. Да и в самом деле, не думала же она, что после той ночи у костра он… гм… должен будет на ней жениться?

– Ну, и чем же вы с Даней занимались всё это время, пока мы ударно вкалывали на ниве кинопроизводства? – спросил Белецкий, и в уголках его синих глаз прятались добрые улыбчивые морщинки.

Вика с деланым равнодушием пожала плечами и ответила не моргнув глазом:

– А мы тем временем предавались буржуазному разврату.

От неожиданности Данила даже поперхнулся, а Белецкий засмеялся – громко, с удовольствием, оценив шутку.

– Между прочим, наша яхта называется «Виктория», – усмехнулся приблизившийся к ним Тодорович, взмахом руки указывая на арендованную им белоснежную красавицу. – Так что, Вика, можно сказать – в твою честь…

– Вот ещё, – невольно становясь объектом всеобщего внимания и смущаясь этого, буркнула она. – Сегодня всё – только в вашу честь, это ведь ваш день рождения мы отмечаем.

«Виктория» была роскошным шестнадцатиметровым парусно-моторным катамараном, рассчитанным максимум на дюжину пассажиров. Помимо прогулочных мест, имелись ещё спальные – четыре каюты, и даже – роскошь, роскошь! – целых два гальюна с душевыми. (Во время самой первой прогулки по набережной Вика между делом поинтересовалась у Данилы стоимостью аренды яхт и сейчас прикинула, что «Виктория» обошлась режиссёру не менее полутора тысячи долларов, поскольку была арендована на пять часов. Впрочем, это было не её дело – считать деньги в чужом кармане…)

Когда вся компания оказалась на борту и яхта неспешно отчалила от берега, Данила на правах местного жителя взял на себя роль гида. Впрочем, коренным ялтинцем был ещё и капитан, но он, понятное дело, исполнял на яхте несколько иные обязанности.

– Дорогие гости нашего солнечного города! – преувеличенно придурковатым и жизнерадостным тоном заговорил Данила, подражая экскурсоводам. – Сегодня мы с вами совершим увлекательную морскую прогулку, во время которой я расскажу вам об основных достопримечательностях южного побережья Крыма. Итак, обратите, пожалуйста, внимание вон на ту старинную шхуну слева, у самого берега… Это «Эспаньола», товарищи артисты!

Все послушно повернули головы налево.

– Парусник был построен на херсонской верфи – угадайте, для чего? Специально для киносъёмок! Этот корабль можно увидеть в таких фильмах, как «Остров сокровищ», «Робинзон Крузо», «Дикий капитан»… – бойко шпарил Данила, словно всю жизнь этим занимался. – В настоящее время в шхуне работает первоклассный ресторан – как говорится, «будете у нас на Колыме…»

– Классно, – вздохнула Мария мечтательно. – Я бы тоже хотела сняться в каком-нибудь… морском приключенческом фильме, про пиратов. Нет, ну а чем я хуже Киры Найтли?

– Ты лучше, моя прелесть, – отозвался Белецкий, невозмутимо кладя руку ей на задницу. – Тем более что у тебя сиськи больше, чем у Киры.

– При чём тут сиськи! – оскорбилась Золотова. – Я талант имела в виду, вообще-то.

Словно насмехаясь над её словами, налетел внезапный порыв морского ветра и бессовестно задрал подол юбки. Та взметнулась белоснежным парусом, демонстрируя всем собравшимся упругую попку и полоску стрингов. Мария поспешно одёрнула юбку, возвращая её на место, а Белецкий невозмутимо поддел актрису:

– А ты говоришь: талант, талант… Ну о каком таланте тут ещё можно думать, когда такое показывают?! Тебе даже играть ничего не нужно, все зрители – твои.

Данила кашлянул и поспешил заболтать неловкую ситуацию.

– А вон там, товарищи киноартисты, находится Поликуровский холм… Видите? Он уникален тем, что его видно практически из любой точки Ялты… ну, вроде как Эйфелеву башню в Париже. Его сразу можно узнать по золотым куполам – это купола храма святого Иоанна Златоуста. Продолжение Поликуровского холма – вон тот небольшой мыс, выдающийся в море. Он носит название «Церковный» – думаю, не стоит пояснять, почему?..

– Ладно, расслабься, оратор, – хохотнул Виктор Хованский и сунул ему в руку пластиковый стаканчик с шампанским. – Начинаем праздновать!.. Ну-с, за здоровье нашего дорогого именинника!..

Вика ликовала. Яхта вышла в открытое море и теперь неспешно курсировала вдоль побережья, что позволяло любоваться безумно красивыми видами. От пузырьков шампанского приятно щекотало в носу, ей было весело и беззаботно.

– В какой-нибудь уютной бухточке сделаем остановку и поплаваем, пока все не перепились, как свиньи, – заботливо предупредил именинник. – В сильно пьяном виде кэп плавать запретил – он за нас башкой отвечает.

Тем временем капитан вдруг позвал их, привлекая всеобщее внимание, и принялся тыкать пальцем куда-то в воду.

– Что там? – не понял оператор.

Все присмотрелись, но ничего особенного не заметили. Данилу осенило первым:

– Дельфины!

Это и в самом деле были дельфины – целая стайка. Они плыли очень близко, словно играя с «Викторией» в догонялки, то показываясь на секунду из волн, то вновь ныряя.

– А это не акулы? – спросила Золотова с опаской.

– Успокойся, радость моя. – Белецкий ободряюще похлопал её по плечу. – Акулы здесь не водятся.

– Правда? – Мария посмотрела в сторону Данилы, больше доверяя ему, как авторитету по местным вопросам.

– Чистая правда, – подтвердил он. – Точнее, в наших краях можно встретить так называемую колючую акулу – катрана, их ещё называют морскими собаками. Но для человека они совершенно неопасны, питаются рыбой.

Между тем дельфины, совсем расшалившись, принялись полностью выпрыгивать из воды, словно дразня людей на яхте. Кто-то уже восхищённо щёлкал фотоаппаратом, кто-то снимал на камеру… Вика смотрела на них, широко раскрыв глаза и улыбаясь до ушей – ей это казалось настоящим чудом. «Хороший знак!» – почему-то решила она, нарочно не додумывая мысль до конца – кому хороший, для чего хороший, в чём именно хороший… Но это было просто счастьем.

Прогулка выдалась чудесной. Они пили шампанское, ели фрукты, купались, прыгая в море прямо с борта яхты, рыбачили… Затем, на берегу одной из небольших бухточек, жарили свежепойманную рыбу…

Гурзуф оказался красивейшим местечком Южного Крыма. Он тоже буквально дышал историей: как рассказал Данила, в пятнадцатом веке именно сюда прибыл корабль Афанасия Никитина, возвращающегося из далёкой и волшебной Индии. Также это место было неразрывно связано с именем Александра Сергеевича Пушкина: молодой поэт приезжал в Крым вместе с героем войны тысяча восемьсот двенадцатого года, генералом Раевским.

Они видели величественную Медведь-гору (Аю-Даг), которая, казалось, подпирает своей спиной сами небеса; любовались зеленеющими на холмах кудрявыми виноградниками; подплывали близко-близко к Адаларам – двум скалистым островкам, напротив которых возвышалась Пушкинская скала со своим знаменитым гротом в основании…

Пушкинская скала и скала Шаляпина огораживали собою потрясающую лазурную бухту с очень чистой прозрачной водой. Вика не знала, то ли близкое присутствие Александра превращало всё, что она видела, в волшебство, то ли это и в самом деле было волшебством.

А у подножия скалы Дженевез-Кая, на берегу небольшой бухточки, приютился милый домик – гурзуфская дача Антона Чехова.

– Но… как же дом в Ялте? – растерялась Вика и недоумённо посмотрела на Данилу. – Я читала, что писатель провёл последние годы именно там, разве нет?

– Понимаешь, когда Антон Павлович переехал в Крым, он уже был очень известным. Звездой, как говорят сейчас, – пояснил Данила. – Ну, а какова участь любой звезды… думаю, наши приятели объяснят тебе получше меня. – Он кивнул в сторону Белецкого с Золотовой. – Помимо повышенного внимания со стороны простого народа, были ещё и многочисленные гости, друзья, которые приезжали и приезжали… А он тяжело болел, ему было не до всей этой суеты. Говорят, он даже писал своей сестре: «Я сам себе построил здесь тюрьму!» Вот он и купил этот кусочек земли вместе с домом, чтобы отгородиться от внешнего мира, свить себе здесь уютное гнёздышко.

– Между прочим, отдал за всё это богатство три тысячи рублей, – невозмутимо вмешался Белецкий. – Сумма по тем временам немалая, тогда корову можно было купить за полтинник.

И Вика, и Данила воззрились на него с величайшим удивлением.

– Александр, вы… знаток биографии Чехова? – выдавил из себя Данила.

Тот спокойно покачал головой:

– Не совсем. Я просто его фанат.

«Этого не может быть, – сказала себе Вика. – Этого просто не может быть… Чтобы мы так совпали…»

– Вот что Чехов писал родным, – продолжал Белецкий как ни в чём не бывало, свободно перехватывая инициативу у Данилы: – «Я купил кусочек берега с купаньем и Пушкинской скалой около пристани и парка в Гурзуфе. Принадлежит нам теперь целая бухточка, в которой может стоять лодка или катер. Дом паршивенький, но крытый черепицей, четыре комнаты, большие сени. Одно большое дерево – шелковица…»

Вся компания в благоговейном молчании уставилась на каменистый обрыв, где, должно быть, любил сиживать классик русской литературы, часами наблюдая за стайками игривых дельфинов, подплывающих к самому берегу…

– И что? – спросила Вика осторожно. – Здесь поклонники и зеваки ему уже не докучали?

– Нет, из его друзей почти никто не знал о существовании гурзуфской дачи, – ревниво вмешался Данила, немного уязвлённый тем, как легко Белецкий завладел всеобщим вниманием. – При жизни Чехова сюда к нему приезжали только Бунин да Комиссаржевская…

– …и Чехов подарил актрисе свою фотографию, – подхватил Александр, – на которой было написано: «Вере Фёдоровне Комиссаржевской, в бурный день, когда шумело море, от тихого Антона Чехова».

Он замолчал, и все молчали – казалось бы, всё уже сказано, и любые другие слова будут здесь лишними, однако после небольшой паузы Александр вдруг начал читать стихи.

– Вежливый доктор в старинном пенсне и с бородкой.

Вежливый доктор с улыбкой застенчиво-кроткой,

Как мне ни странно и как ни печально, увы —

Старый мой доктор, я старше сегодня, чем вы.

Вике казалось, что её сердце разорвётся сейчас от тоски и грусти, которыми был наполнен его голос. Ей хотелось плакать; хотелось улыбаться; хотелось стоять близко-близко к нему и держать его за руку, переплетая свои пальцы – с его…

– …Годы куда-то уносятся, чайки летят.

Ружья на стенах висят, да стрелять не хотят.

Грустная жёлтая лампа в окне мезонина.

Чай на веранде, вечерних теней мешанина.

Белые бабочки вьются над жёлтым огнём

Дом заколочен, и все позабыли о нём.

Все послушно безмолвствовали, внимая этим строкам. Даже море, казалось, притихло, волны больше не шумели, а будто бы тоже осторожно прислушивались.

– …Письма на полке пылятся – забыли прочесть.

Мы уже были когда-то, но мы ещё есть.

Договаривая эти слова, Белецкий вдруг поднял глаза и встретился взглядом с Викой. Её словно током ударило, и она едва сдержалась, чтобы не отшатнуться, как от электрического разряда.

А он всё читал и читал это стихотворение, и голос его был полон боли и тоски о чём-то несбывшемся.

– …Старые ружья на выцветших, старых обоях.

Двое идут по аллее – мне жаль их обоих.

Тихий, спросонья, гудок парохода в порту.

Зелень крыжовника, вкус кисловатый во рту.

Закончив читать, он вдруг моментально преобразился в прежнего Белецкого – смешливого, ироничного, даже язвительного.

– Пятиминутка поэзии окончена! – объявил он громко и весело. – Всем расслабиться и отбросить ненужный пафос.

– А что это за стихотворение, кто автор? – спросила Вика несмело, всё ещё проговаривая в памяти строчки, так запавшие ей в душу. Если бы Александр сказал ей, что сам его сочинил, – она, наверное, умерла бы на этом самом месте. Хотя нет, не умерла – упала бы ему в объятия прямо здесь, при всех, и ей было бы всё равно, что подумают другие.

Однако Белецкий ответил:

– Это стихи Юрия Левитанского.

Компания между тем очнулась от лёгкой поэтической дрёмы, и все вновь загалдели, засуетились, принялись наполнять стаканчики шампанским и включили музыку.

Последним пунктом их обзорной экскурсии стал знаменитый лагерь «Артек», раскинувшийся на склонах Медведь-горы.

– Я там был в детстве, – весело сообщил Белецкий. – Впечатления остались самые отвратительные…

– Почему? – дружно удивились коллеги. – Знаменитый лагерь, известный на весь мир…

– Да туда же во времена СССР в основном только пионеров отправляли. Причём самых лучших. А мой отчим по большому блату и под страшным секретом достал путёвку, хотя мне ещё и семи лет не исполнилось. Я, в общем-то, был довольно рослым и сильным, однако психологически оказался совершенно не готов к лагерной жизни. Страдал всю смену, плакал, хотел домой… Отчим же потом меня стыдил – мол, не мужик, а тряпка и нюня.

– Похоже, ваш отчим был буквально повёрнут на идее сделать из вас «настоящего мужика», – заметила Вика, вспомнив историю с выбрасыванием из лодки.

– Это точно, – отозвался Белецкий и внимательно посмотрел на неё. – Это точно…

Капитан развернул яхту назад, в сторону Ялты. Увлекательная прогулка подходила к концу. У Вики продолжало разрываться сердце от предстоящей разлуки с Александром, и она изо всех сил сдерживалась, чтобы не разреветься – отчаянно, по-детски, навзрыд… А Белецкий, как назло, стоял на палубе в обнимку с Марией, что-то ласково шептал ей на ушко и многозначительно улыбался.

Когда подплывали к Ялте, уже совсем стемнело. Набережная встретила их, словно другой мир – миллионами огней и грохотом музыки из многочисленных кафе.

Вика ступила на берег и украдкой оглянулась, высматривая, где Александр. А он, как выяснилось, шёл прямо за ней и, когда она остановилась, тоже встал рядом.

– «Потом, когда они вышли, на набережной не было ни души, – проговорил он задумчиво и торжественно, но как бы про себя, – город со своими кипарисами имел совсем мёртвый вид, но море ещё шумело и билось о берег; один баркас качался на волнах, и на нём сонно мерцал фонарик…»

Вика, конечно же, узнала строки из «Дамы с собачкой». И неожиданно для самой себя подхватила:

– «Она не плакала, но была грустна, точно больна, и лицо у неё дрожало. “Я буду о вас думать… вспоминать, – говорила она. – Господь с вами, оставайтесь. Не поминайте лихом. Мы навсегда прощаемся, это так нужно, потому что не следовало бы вовсе встречаться. Ну, Господь с вами”».

Он ошарашенно повернулся к Вике и взглянул на неё с изумлением и странной нежностью. Затем открыл рот, намереваясь что-то сказать ей… должно быть, что-то очень важное, что-то, несомненно, главное, но…

Сзади весело подскочил Данила и обнял её за плечи. И всё кончилось. Сказка кончилось.

Вика вдруг почувствовала смертельную усталость и страшно захотела домой. Ей даже было всё равно, что на этот раз они попрощаются с Белецким, скорее всего, окончательно – навсегда. Плевать… плевать. На душе были лишь опустошение и покорность.

Прощание со съёмочной группой прошло для неё как в тумане. Нет, она, конечно, говорила какие-то вежливые слова, кому-то улыбалась, пожимала чьи-то руки… Но ей уже не было дела ни до чего, что бы отныне с ней ни происходило.

– Тебя не продуло ли бризом, малыш? – обеспокоенно спросил Данила по дороге домой, щупая её лоб. – Вид у тебя несколько… горячечный.

– Да, я странно себя чувствую, – призналась она.

– Приедем – сразу же уляжешься в постель, – скомандовал он, – а я принесу тебе малинового варенья и тёплого молока. Ещё не хватало, чтобы ты разболелась перед самой дорогой!..

Перед дорогой?.. Ах, да – Вика вспомнила. Завтра были её последние сутки в Ялте. Но ей ничего больше не было жаль. Даже если бы пришлось провести целый день, лёжа в постели с температурой.

– Я просто устала, Дань, – тихонько отозвалась она. – Просто немного устала… Я посплю – и всё пройдёт. Правда…

Утром, когда Вика проснулась, она сразу обратила внимание на то, как переменилась погода. Утренний солнечный свет, к которому она уже успела привыкнуть здесь, не заливал, по своему обыкновению, комнатку – напротив, за окном было уныло и пасмурно.

Это был её шестой день в Ялте. Её последний день здесь…

Она маялась и даже не особо старалась это скрыть. Тоска по Белецкому была сравнима с физической болью или наркоманской зависимостью. Ей до смерти хотелось повидаться с ним, но Вика не могла придумать ни одного подходящего варианта или повода, который позволил бы ей встретиться с Александром. Да даже если бы и удалось – что тогда? Скорее всего, она снова застеснялась бы, скомкала общение… Ну и пусть, лишь бы ещё раз взглянуть в эти синие-синие морские глаза, полюбоваться ямочками на щеках, провести ладонью по шелковистым волосам, услышать его низкий волшебный голос…

За дверью не раздавалось ни звука. Осторожно высунув нос из своей комнаты, Вика по этой особенной тишине догадалась, что находится в доме совершенно одна. Спустившись на первый этаж, она обнаружила в кухне записку:

«Малыш, я повёз деда за продуктами. Не скучай, мы скоро вернёмся! Завтрак на столе. Целую!»

Вика разыскала целое блюдо румяных аппетитных сырников, заботливо накрытых сверху тарелкой и укутанных в полотенце, чтобы не остыли. Рядом стояли розетки с мёдом и вареньем. Прихватив пару сырников и откусывая на ходу, Вика открыла дверь и вышла в сад. Хотелось вдохнуть свежего воздуха, чтобы в её беспокойной голове хоть немного прояснилось.

В саду пахло дождём – но не пролившимся, а только намечающимся. Резкие порывы ветра качали кроны деревьев и срывали листья с кустов.

По ту сторону забора снова пели. Галинка была в своём репертуаре… Похоже, там, у самой изгороди, находилось её любимое место для пения – можно было сидеть на мягкой чистой травке и любоваться садом, а также вершинами гор, вырастающими вдали.

Осторожно ступая, чтобы не спугнуть певицу, Вика подошла поближе, чтобы лучше слышать. Это опять была украинская народная песня – они получались у Галинки особенно хорошо.

– Несе Галя воду, коромысло гнеться,

За нэю Иванко, як барвинок вьеться.

«Галю ж моя, Галю, дай воды напиться.

Ты така хороша – дай хочь подывиться!»…

Заслушавшись, Вика, неожиданно для самой себя подхватила песню, благо она была ей прекрасно знакома:

– Прийшов у садочок, зозуля кувала.

А ты ж мэнэ, Галю, та й нэ шанувала…

Если Галинка и растерялась от этого неожиданного появления, то голос её даже не дрогнул. Она невозмутимо продолжала выводить, заливаясь соловьём:

– Стэлыся, барвинку, – буду полываты,

Вэртайся, Иванку, – буду шануваты.

Заканчивали они уже хором – дуэтом, на два голоса, да так ладно, словно всю жизнь репетировали. Допев песню, пару мгновений молчали. Наконец, из-за забора раздался голос Галинкиной матери, о чьём присутствии Вика даже не догадывалась:

– Як тебе звати – Вика?.. Добре спиваешь, дивка. Душевно.

– Дякую, – машинально поблагодарила она. Отчего-то тяжело вздохнув, Галинкина мама поднялась и ушла в дом, оставив дочку наедине с Викой. Они снова некоторое время неловко помолчали. Петь вдвоём было явно легче, чем лихорадочно придумывать темы для светской беседы…

– А я завтра утром уезжаю в Москву, – зачем-то сказала Вика, и это звучало как приглашение к примирению.

– Это хорошо, – самолюбиво отозвалась Галинка, гордо отвергнув перемирие. – Хорошо, что уезжаешь, – пояснила она, чтобы у соперницы не оставалось больше никаких сомнений на её счёт.

– Послушай, – спокойно и доброжелательно произнесла Вика, – я не понимаю, почему ты злишься на меня. В том, что у вас с Даней ничего не вышло, моей вины нет ни капли… Ты просто тешишь себя иллюзией, что я вам мешаю. Но это не так. Даня в принципе не относится к тебе как к потенциальной девушке.

– Ну, это мы ещё посмотрим, – нервно сказала Галинка и, вскочив на ноги, бросила напоследок ей в лицо, перед тем как скрыться в доме: – Уезжай уже поскорее!

После её ухода Вика долго стояла одна в саду, глядя прямо перед собой, но ничего не видя. На душе было ещё тоскливее, чем раньше. Очнулась она от своего лёгкого забытья только тогда, когда услышала, что к дому подъехал «жигулёнок» – Данила с Анатолием Ивановичем вернулись из магазина. Она нацепила на лицо лёгкую улыбку и отправилась им навстречу.

– А у меня для тебя сюрприз, малыш! – Данила помахал ей свёрнутой в трубочку газетой. Это оказался свежий номер городского еженедельника. Вика развернула его и ахнула. Прямо на первой полосе была помещена огромная фотография: Тодорович, Золотова, Белецкий, а также Вика и Данила на ялтинской набережной, перед самым отплытием. Фотограф запечатлел их в момент оживлённой беседы. Вика поняла, что пропала: даже на плохоньком размытом снимке, сделанном, похоже, из-под полы и издалека, было прекрасно видно, с каким обожанием она смотрит на Александра, буквально заглядывает ему в рот. Она и не подозревала, что её чувства настолько очевидны со стороны. Впрочем, может, ей это только кажется, потому что она сама знает о себе всю правду?.. Данила вон совершенно спокоен, шутит, улыбается – стало быть, ничего не подозревает…

Немного подуспокоившись, Вика быстро пробежала статью глазами.

«В Ялте снимается кино!» – гласил заголовок. Основной же текст был следующим:

«Не секрет, что наш гостеприимный южный город издавна привлекает не только туристов, но и кинематографистов. На днях в Ялту прибыла киногруппа под руководством знаменитого московского режиссёра Василя Тодоровича. Среди актёров, задействованных в съёмках его нового исторического фильма, две суперзвезды: Александр Белецкий и Мария Золотова. Как стало известно нашему специальному корреспонденту, они сыграют влюблённую пару. Уже отснято несколько эпизодов в Ливадийском дворце и парке; группа планирует задержаться в Ялте ещё на неделю. Вчера вечером, чтобы расслабиться после напряжённых трудовых будней, компания артистов во главе с режиссёром совершила увлекательную морскую прогулку до Гурзуфа».

Вика прочла коротенькую заметку и вновь перевела взгляд на фото. Даже на этом паршивом снимке было видно, как красив Белецкий… Сама она накануне постеснялась его фотографировать, нащёлкала только пейзажей да себя с Данилой. Поэтому можно было сказать, что это – их единственная совместная фотография. Она виновато улыбнулась и подняла глаза на Данилу:

– А можно мне оставить этот номер себе?.. Всё-таки я никогда ещё не попадала на первые страницы газет. Пусть даже моего имени здесь не упоминается…

– Какие вопросы, забирай, конечно! – Он махнул рукой. – Если хочешь, можем потом в киоске ещё несколько номеров прикупить. Ну, я не знаю – может, бабушке пошлёшь. На память…

Вика, ещё раз улыбнувшись, прижала газету к сердцу и рванула с ней наверх, к себе в мансарду.

В полдень Данила повёз Вику по туристическим магазинчикам, чтобы та смогла набрать с собой памятных сувениров. Были куплены и многочисленные магнитики на холодильник с видами Ялты и окрестностей; и ракушки всевозможных форм, цветов и размеров; и даже игрушечный замок на скале – миниатюрная копия «Ласточкиного гнезда». Данила, несмотря на все Викины протесты, оплатил её покупки сам.

– Ты же, надеюсь, не феминистка? Тогда к чему эти бурные сцены, – добродушно усмехнулся он.

Вика смутилась:

– Не феминистка, но всё равно… ты и так для меня столько сделал… и делаешь.

– Да потому что всё, что я делаю для тебя, – приносит удовольствие и радость мне самому, – просто объяснил он. – Так что расслабься, я банальный эгоист.

После обеда они отправились прощаться с морем. Точнее, прощалась одна Вика, а Данила просто её сопровождал. Море было неспокойным, оно бурлило и плескало им в лицо холодными солёными брызгами.

– «Вот идёт он к синему морю, – задумчиво продекламировал Данила пушкинские строки, – видит, на море чёрная буря: так и вздулись сердитые волны, так и ходят, так воем и воют…»

«Это на сердце у меня чёрная буря», – подумала Вика, пряча глаза. Впрочем, можно было особо не партизанить: всю её печаль и тоску Данила списывал на предстоящую разлуку, а потому и сам был немного грустен.

Они уселись на гальку и стали молча смотреть на море, поёживаясь от периодически летящих в их сторону капель. Данила принялся выкладывать у себя прямо на руке какую-то надпись из мелких камешков. Из гальки постепенно складывались буквы: Я-Л-Т…

– Ялта? – понимающе спросила Вика, с умеренным любопытством наблюдая за его действиями. Данила поднял голову, встретился с ней глазами и слегка улыбнулся.

– Нет. Я – Люблю – Тебя, – ответил он, не отводя взгляда.

Вика занервничала, смутилась, отвернулась… «Ялта… – беззвучно прошептала она. – Я – Люблю – Тебя – Александр…»

Прошептала и засмеялась вслух – какие глупости! Что за ерунда лезет в голову, ей же не двенадцать лет, чтобы всерьёз страдать по наполовину придуманному герою.

– Что с тобой? – спросил Данила с улыбкой, думая, что её смех относится к его признанию.

– Хочу купаться! – воскликнула она внезапно с отчаянием самоубийцы и резко вскочила на ноги. – Прямо сейчас! В шторм!

– Ты с ума сошла? – поразился Данила, вскакивая вслед за ней. – Только посмотри на это! – Он махнул рукой в сторону огромных волн, которые налетали на берег и с грохотом разбивались о него. Но Вика уже стаскивала через голову свою футболку.

– Ненормальная… – беспомощно повторил Данила, понимая, что спорить с этой девицей всё равно бесполезно, и сам принялся раздеваться.

– А ты куда? – удивилась она.

– Ну, не брошу же я тебя одну на растерзание стихии… – пояснил он невозмутимо.

– Прямо-таки сцена из «Титаника», – съязвила Вика. – «Если ты прыгнешь – прыгну и я…»

– Прыгну, не сомневайся, – подтвердил он таким серьёзным голосом, что ей стало стыдно за свой ироничный тон. – Запомни, самое главное – это преодолеть первую линию, где волны падают и откатываются назад. Вот эту, пенную, видишь? За ней уже поспокойнее – волны просто качают… Они высоченные, но более-менее спокойные.

– Слушаюсь, босс, – виновато пискнула Вика.

– Сложнее всего потом будет выбраться на берег, – продолжал он внушительно. – Сила, с которой волны отходят от берега, ужасно велика. Может затянуть в море под новую волну…

Так оно и вышло. Покачавшись на волнах, как на качелях, и немного успокоившись, Вика решила, что с неё достаточно экстрима, и взяла курс на берег. Однако выбраться на сушу оказалось не так-то просто. Её то и дело отбрасывало назад. Данила уже практически достиг берега и сейчас обернулся, протягивая ей руку. Вика зазевалась на секундочку… и пропустила очередную огромную волну, которая накрыла её с головой.

Поначалу ей удалось вынырнуть, сделать спасительный вдох… но тут её опять накрыло. Вот так, вдруг, моментально. Она даже не успела испугаться – просто почувствовала, что её утаскивает вглубь. В пучину…

В этот миг кто-то с силой дёрнул её за руку. Через секунду Викина голова снова оказалась над поверхностью моря, и она увидела, что Данила вернулся за ней, чтобы вытащить в безопасное место. Она попыталась вдохнуть глоток воздуха и закашлялась, потому что и рот, и нос были полны солёной воды. И в этот самый момент её накрыло с головой в третий раз. «Я тону!» – сообразила Вика и в панике замолотила под водой руками и ногами.

Ещё через мгновение Данила вытащил её наверх и закричал:

– Не дёргайся!!! Держись за моё плечо! Малыш, успокойся, просто держись за меня и не суетись!!!

У неё хватило ума послушаться его. Было тяжко, их то и дело затягивало назад, но совместными усилиями они кое-как допрыгали до берега – оказывается, до него было совсем близко, буквально рукой подать. Тем обиднее было бы захлебнуться всего в каком-то метре от суши… А воды оба нахлебались предостаточно. Вика кашляла и ничего толком не соображала.

Очередная волна прибоя резким тычком буквально швырнула их на берег. Вика почувствовала, как кожа на её коленях и животе царапается о гальку… Но она была спасена. Им обоим больше ничего не угрожало.

Поддерживая Вику под локоть, Данила помог ей подняться. Коленка была в крови и ссадинах, и оказалось, что наступать на правую ногу ужасно больно, практически невыносимо.

– Садись, – приказал Данила, и она не посмела его ослушаться. Ей вообще было ужасно стыдно за то, что она всё это затеяла. А если бы они оба погибли из-за её глупой прихоти?

Данила бережно ощупывал её ногу.

– Ну, перелома, вроде бы, нет, – заключил он наконец. – До дома дохромаешь? Или на руках тебя понести?

– Дойду, – стараясь не встречаться с ним глазами, отозвалась Вика. Он снова помог ей встать и надел на неё футболку с юбкой. Затем быстро оделся сам.

– Опирайся на меня, – приказал он. – Всем телом опирайся, говорю. Не волнуйся, как-нибудь доковыляем.

Вика была бесконечно благодарна ему за то, что он обошёлся без отповеди, не стал стыдить и поучать её в духе: «А я же предупреждал!» Данила вообще был удивительно чутким и деликатным парнем…

Его деликатность дошла до того, что, когда после ужина Вика объявила, что хочет уйти к себе и пораньше лечь спать, он не проронил ни звука протеста. Безропотно принял, как и все остальные её закидоны – несмотря на то что это была Викина последняя ночь в его доме. Вика злилась на него за то, что он был таким добрым, таким понимающим и всепрощающим – и не давал ей ни малейшего повода вспылить. Злилась и на себя, потому что не могла его по-настоящему полюбить. Не могла себя заставить… Да, она принимала за влюблённость своё робкое чувство к нему, но на самом-то деле – теперь ей стало это совершенно ясно – Данила просто ассоциировался у неё с той эйфорией, с тем душевным подъёмом, который охватил её во время поступления во ВГИК. Но это была не любовь…

Ночью разразилась гроза. Вспыхивающие молнии то и дело озаряли маленькую мансарду, и на доли секунды в комнате становилось совсем светло. После каждой вспышки Вика зажимала уши подушкой и ныряла под одеяло, предчувствуя очередной громовой раскат. Грома она боялась больше всего на свете, хотя бабушка неоднократно объясняла ей в детстве, что самое опасное – это молния. Но Вике был неприятен именно сам шум: казалось, что небеса раскалываются пополам, словно настал день страшного суда.

Заснуть в таком адском грохоте не получалось, как она ни старалась. Немного поколебавшись (всё-таки время перевалило уже за два часа ночи), Вика включила свет, достала свой мобильник и набрала номер Данилы. Он сбросил её звонок, но не прошло и минуты, как Вика услышала осторожный стук в дверь.

– Что случилось? – обеспокоенно спросил он, оглядывая Вику с ног до головы, словно проверяя, всё ли с ней в порядке. – Нога болит?

Судя по его бодрому виду, он тоже до этого не спал.

– Я боюсь грозы, – просто сказала Вика. – Хочу, чтобы ты побыл со мной до утра.

Данила замялся, не будучи уверенным, что верно истолковал её намёк. «До утра» означало, что им придётся спать на одной кровати, так как другой здесь не было. Или Вика предлагала не спать, а просто разговаривать до самого рассвета?..

– Ты хочешь сказать, что я… – Его голос охрип и сорвался от волнения.

– Останься со мной этой ночью, – просто повторила Вика, повернулась к выключателю и погасила свет. Затем одним лёгким движением она стянула через голову ночную рубашку и шагнула к нему, в уже распахнутые нетерпеливые объятия.

…Он любил её под вспышки молний, под громовые раскаты, и она вскрикивала и задыхалась в такт ударам ливня по крыше, по оконному стеклу. Он то целовал её с робкой застенчивостью, как неопытный возлюбленный, то яростно терзал коленями отчаянно скрипевшую кровать, пригвождая Вику к скомканной постели. Она же закрывала глаза и… думала только об Александре. «Прости, Даня. Не о тебе…» Ей даже пришла в голову вздорная мысль, что, если бы той ночью она забеременела – то ребёнок, однозначно, был бы похож на Белецкого.

Они действительно не спали всю ночь. Под утро затяжная гроза сменилась унылым дождём, бесконечным, как зубная боль, и в комнату вполз серый неуютный рассвет, словно привнеся сырость в каждый угол этой комнатки.

Под глазами у обоих залегли тёмные круги. Данила смотрел на неё с обожанием, любовался ею, заглядывал в глаза, ловил каждое её слово, каждый вздох, был с нею мягок и нежен. Они по очереди приняли душ, а затем спустились позавтракать перед дорогой. Данила самолично заварил для неё свежий травяной чай, подкладывал бутерброды, а она от его трогательной заботы чувствовала себя настоящей свиньёй. Но Даня-то был ни в чём не виноват…

Вика попрощалась с милым дедушкой. Тот вручил ей с собой «на дорожку» целую жареную курицу, десяток пирожков с луком и яйцом, которые он напёк накануне, и пакет винограда. Вика пыталась оставить хотя бы половину – куда там! «До свидания, Валечка!» – сказал Анатолий Иванович напоследок.

Уже в восемь утра они выехали из дома – нужно было успеть добраться до вокзала Симферополя к одиннадцати часам.

Данила занёс её вещи в вагон, а затем долго и нежно целовал на прощание, пока проводница не начала сердиться, призывая всех провожающих немедленно выметаться на перрон.

– Я люблю тебя, – прошептал он ей напоследок. – Я очень тебя люблю, малыш. Ты жди меня, ладно? Я скоро к тебе приеду.

Это было так символично – уезжать из тёплого солнечного Крыма под противный моросящий дождь, исполосовавший стёкла вагона кривыми дорожками…

Данила долго шёл вслед за поездом, махая Вике рукой, и она плакала, уже не скрывая своих слёз. Ведь их легко можно было списать на грусть от разлуки… На самом деле, она плакала, думая об Александре. Она уезжала, а он оставался здесь.

Сказка кончилась. И лето кончилось. Самое счастливое и горькое лето в её жизни…

Поезд мчался вперёд, а Вика снова и снова повторяла строки из стихотворения Юрия Левитанского, намертво врезавшиеся ей в память в тот самый вечер, когда Белецкий прочёл их в Гурзуфе, возле чеховского домика.

– …Пахнет грозою, в погоде видна перемена.

Это ружьё ещё выстрелит – о, непременно!

Съедутся гости, покинутый дом оживёт,

Маятник медный качнётся, струна запоёт.

Дышит в саду запустелом ночная прохлада.

Мы старомодны, как запах вишнёвого сада.

Нет ни гостей, ни хозяев, покинутый дом.

Мы уже были, но мы ещё будем потом.

«Это ружьё ещё выстрелит?» – спросила она сама себя с надеждой.

Ответа не было.

Часть 3. Выстрелившие ружья

…Мама, тут не любовь. Тут всё проще, страшней и быстрей.

Это глупо себе разрешать, но нельзя запретить.

На кону всё, что есть. Я без джокеров и козырей

Перед тем, кого я не смогу, но хочу победить.

Его тонкие пальцы ломают мне мозг. Дыбом шерсть.

Он надолго пришёл. Плотно дверь за собою закрыл.

Мама, мне нравится мальчик. Ему тридцать шесть.

У меня его нет. Я готова на всё, чтобы был.

Ольга Аничкова

Начались занятия.

Вика постаралась сразу же с головой влиться в новый ритм жизни, чтобы не оставалось времени ни на что другое. Особенно на всякие романтические страдания и глупые мечты.

А жизнь у неё начиналась, действительно, – абсолютно новая. Прежде всего, Вике пришлось привыкать к укладу и быту студенческого общежития. Данила, конечно, неоднократно предлагал ей пожить у него на съёмной квартире, пусть даже в его отсутствие. Но она отказалась, мотивируя тем, что хочет хлебнуть реальной общаговской жизни. На самом деле, она просто не была готова к настоящими семейным отношениям. Ведь, что ни говори, а когда пара начинает жить вместе, то у них уже появляются друг перед другом некие серьёзные обязательства, до которых она пока не дозрела.

– Далась тебе эта общага! – фыркнул Данила обиженно, когда она озвучила ему своё решение. – Хочешь узнать, как там живётся? Спроси меня, я очень хорошо помню годы своей голодной учёбы. Ежегодные самоубийства, вечная депрессия, запиваемая дешёвым алкоголем, плохой Интернет и невкусная столовая, а всё вместе это – общежитие ВГИК! – продекламировал он чуть ли не торжественно.

Вика показала ему язык и засмеялась:

– Ты что, нарочно хочешь меня запугать?

– Тебя запугаешь… – вздохнул он.

Она волновалась, что придётся бегать по многочисленным кабинетам с не менее многочисленными бумажками, прежде чем её заселят. Однако волокита оказалась минимальной. Когда вышел приказ о зачислении, у коменданта общежития появился электронный список с фамилиями студентов, на основании которого и производилось заселение. Вике выделили место в общаге прямо в день её обращения. Правда, комендант попенял, что она явилась так поздно – одной из последних.

– Есть свободное место, но жить придётся с девушкой-сценаристкой. То есть не с твоего факультета, – предупредил он. – Прости, но у актёров уже всё занято…

Вика, откровенно говоря, вообще не видела в этом проблемы. Ни с кем из своих однокурсников она всё равно ещё не успела настолько сдружиться, чтобы целенаправленно мечтать о совместной комнате. Сценаристка – так сценаристка…

Общежитие располагалось на улице Бориса Галушкина – четверть часа быстрым шагом до института. Здание было шестнадцатиэтажным; Вику поселили на девятом. Там практически не было артистов – в основном проживали студенты сценарного-киноведческого и режиссёрского факультетов. Удивительно, но они даже внешне отличались от актёрской братии: Викины однокурсники были молодыми, красивыми, яркими, непосредственными и даже с первого взгляда безбашенными; будущие же сценаристы и режиссёры выглядели сильно старше и значительно серьёзнее, некоторые парни отпускали бороды и усы, а девушки претендовали на интеллектуальную богему – кутались в шали или летящие шарфы, носили очки и короткие стрижки-ёжики.

Викина соседка по комнате оказалась непохожей ни на тех, ни на других. Во-первых, в этой особе было не меньше ста килограммов живого веса и почти два метра роста. Во-вторых, она перемещалась в пространстве так стремительно и так неистово размахивала руками, жестикулируя, что постоянно задевала что-нибудь и роняла на пол. В-третьих, у неё был необычайно громкий голос – зычный и густой, она могла бы запросто делать объявления на улицах города без мегафона. (Потом Вика не раз страдальчески морщилась и зажимала уши, когда соседка выскакивала на балкон и, задрав голову, принималась орать, обращаясь к верхним этажам: «Эй, вы, там, наверху! Будьте человеками, перестаньте выкидывать мусор из окон! Всё валяется у нас на балконе! И кое-что из этого я не хотела бы трогать даже десятиметровой палкой, это омерзительно!») В-четвёртых, она имела буйные кудри… впрочем, об особенностях этой девушки можно было рассуждать бесконечно, очень уж колоритной фигурой она была и как будто нарочно привлекала к себе ещё больше внимания своими пёстрыми нарядами, разноцветными гольфами и бусами.

Звали соседку красиво – Зоя Леопольдовна Туманова. Ну, или просто Зойка. Очень обаятельная и смешливая, шумная, она приехала в Москву из Ижевска и на полном серьёзе планировала в будущем написать сценарий к фильму, который получит «Оскар» как «лучший иностранный».

– Слушай, если тебя кто-нибудь обидит тут – сразу говори мне, – предупредила Зойка в первую же минуту знакомства, едва Вика ввалилась со своими баулами в комнату. – Я здесь четвёртый год живу, всё про всех знаю и тебя в обиду не дам. – Она смотрела на новую соседку с откровенной жалостью, видимо, впечатлённая её тщедушной фигуркой и малым ростом.

– Спасибо, конечно, – Вика пожала плечами. – Но я вроде и сама себя никому не позволю дать в обиду.

Судя по скептическому выражению Зойкиного лица, та ей ничуточки не поверила. (Позже, когда Вика рассказала соседке свою историю: уход отца, болезнь матери, жизнь с бабушкой, – Зойка ещё больше прониклась убеждением, что подружка пропадёт без опеки, и целенаправленно взяла её под своё крылышко, чтобы защищать и оберегать.)

В общем-то, общага оказалась довольно приличной – Вика на всякий случай готовила себя к худшему и потому приятно удивилась. В общежитии была блоковая система: по две комнаты на блок, в каждом блоке – маленькая прихожая и туалет с душем. В комнатах селили строго по два человека, не больше – таким образом, всего в блоке проживало четверо. В комнатах имелись отличные деревянные кровати, практически новые, с удобными хорошими матрацами. Кухня была общей – на этаж, собственные электроплитки в комнатах строго запрещались. Вике, как бюджетнице, нужно было платить всего пятьдесят пять рублей в месяц за все эти удобства.

Зойка быстренько ввела её в курс дела.

– Стиральных машин в общаге нет, так что придётся стирать вручную либо относить бельё в прачечную, здесь недалеко есть хорошая и недорогая, могу подсказать адрес. Всем желающим выдают постельный комплект с одеялом, подушкой и бельём, которое меняют раз в неделю. Я, конечно, предпочитаю иметь своё собственное бельё, хотя на первое время пойдёт и казённое. Холодильник – мой, но я тебе, конечно, разрешаю им пользоваться. Единственное – не доводи до того, чтобы продукты там тухли, лучше покупай понемножку и чаще. Размораживать и мыть будем по очереди.

Вика послушно кивнула, несколько ошарашенная таким напором, а Зойка продолжала деловито перечислять:

– Из продуктовых магазинов здесь рядом есть три: «Пятёрочка», «Продуктовый» на углу Галушкина и проспекта Мира и «Магнолия» – непосредственно на проспекте, прямо перед салоном МТС. Также у нас в общаге есть столовая, работает с двух часов дня до полуночи. Салат «Цезарь» там не бери! – предупредила она строго.

Вика удивилась:

– Почему?

Зойка сделала страшные глаза и осуждающе объяснила:

– Он у них без куры. Зато… Зато печень в столовке – просто бомба!!! Очень рекомендую попробовать именно печень. Вкуснятина!

– Обязательно попробую, – еле сдерживаясь, чтобы не заржать, пообещала Вика.

– Так, что у нас дальше… Есть бесплатный Интернет, но работает с грехом пополам, так что я особо на него не рассчитывала бы. Придётся ходить в интернет-кафе. Посуда у тебя своя?

– Так… немножко.

– Здесь не выдают, поэтому придётся закупиться. Если хочешь, можем съездить с тобой в выходные в «Ашан» или «Икею», обзаведёшься всем недостающим. Ещё в конце сентября придётся заклеить окна – иначе мы тут зимой дуба дадим от холода. Гостей приводить можно, но они должны будут оставить на вахте свой паспорт. Их запишут на твоё имя и номер комнаты. В одиннадцать вечера всех выгоняют. Уф-ф, ну, вроде, всё! – выдохнула она и радостно посмотрела на свою новую сожительницу.

В это время в дверь тихонько постучали.

– Открыто! – крикнула Зойка.

В комнату заглянул щуплый парнишка с преувеличенно жалостливым выражением лица.

– Девчонки, есть чего-нибудь пожрать, в смысле – нормального, горячего? – заныл он. – Вторые сутки живу на соке и кексах…

– Иди, иди отсюда, плакальщик! – бесцеремонно заявила Зойка. – Развелось вас, нищебродов… Учись готовить – это пригодится в жизни.

Когда за парнем захлопнулась дверь, Вика осторожно поинтересовалась:

– А не слишком ли ты круто его послала?

– Да они оборзели! – возмутилась Зойка. – Здоровые лбы, а всё прибедняются – ах, ни супа сварить себе не умеют, ни даже яичницы поджарить. Я это уже четвёртый год подряд наблюдаю, с каждой группой «новобранцев». Парни таким образом пытаются сразу присесть на шею какой-нибудь сердобольной девчушке. Найдёт себе самую жалостливую, построит ей глазки… И она потом готовит ему и кормит вплоть до диплома. Ну нет, со мной этот номер не пройдёт! Если мужик не может для себя элементарно сварить пельменей – он и не мужик вовсе! – заключила она решительно.

Самое удивительное, что у этой толстушки был свой обожатель, преданный ей с самого первого курса. Звали его Валерик, и фамилия полностью соответствовала его сущности – Смирнов. Зойка изредка снисходила до общения с ним, но к телу не допускала, и Валерику только и оставалось, что таскаться за ней по коридорам института и страдальчески вздыхать, наводя смертельную тоску одним только своим упадническим видом.

– Слушай, пожалей парня, а, – не выдержала Вика где-то спустя месяц. – Дай ему, что ли, один раз – осчастливишь его до смерти!

Зойка затряслась от смеха.

– Ой, у меня, конечно, как у любого сценариста, богатое воображение, но даже оно не позволяет мне представить себя, занимающуюся сексом со Смирновым…

– Почему?

– Ну, знаешь старый похабный анекдот про «голубиных два яичка и хреночек вот такой»? Вот поэтому, – фыркнула Зойка. Она вообще была остра на язык и никогда не лезла за словом в карман.

Несмотря на то что сама регулярно динамила Валерика, Зойка, тем не менее, была страстной охотницей до чужих любовных историй. И чем драматичнее – тем лучше. Поэтому Вика стала для неё просто кладезем сокровищ: безответно влюблённая в популярного актёра-бабника, одновременно встречающаяся с другим парнем – во всех отношениях положительным, но «сердцу не прикажешь». Зойка с пристрастием выспрашивала у соседки подробности её ялтинских каникул. Слушала взахлёб, с открытым ртом – и Вика, сама не заметив как, выложила ей всё от начала до конца.

– Белецкий, конечно, не мужик, а отвал башки, – вздыхала Зойка понимающе, – но всё равно ты набитая дура. Данила – просто золото! Молодой, красивый, любящий тебя, уверенно набирающий популярность… У него всё самое прекрасное только впереди – слава, признание…

– А у Белецкого что – всё позади? – обижалась Вика за Александра. – Он же вовсе не старый. Ему только тридцать шесть…

– Ну, и сколько ещё будет сиять его звезда? Лет пять, максимум – десять! – припечатывала Зойка безжалостно. – А потом на его место придут другие. Такие, как твой Данила.

Вика возражала, но довольно вяло. В конце концов, их недоистория с Александром закончилась в Ялте, даже не успев толком начаться. К чему сейчас было спорить о том, кто из двоих для Вики лучше? У неё всё равно не оставалось выбора… Да и Данила, конечно же, действительно был золотым парнем. О таком парне любая нормальная девчонка могла только мечтать.

Впрочем, едва начались занятия, Вика по уши погрузилась в учёбу и думать забыла о личной жизни – ей было банально некогда. Она и не предполагала, что пора студенчества окажется настолько насыщенной, отнимающей все силы и свободное время. В отличие от других вузов, где учебный день ограничивался какими-то рамками, занятия во ВГИКе начинались с утра и длились до поздней ночи: несколько раз даже пришлось там заночевать, репетируя. В среднем, Вика и её сокурсники проводили в институте по двенадцать-тринадцать часов в сутки. В первой половине дня обычно были лекции: литература, психология, история театра, мировая художественная культура, иностранный язык, а также пластическое воспитание (сцендвижение, пантомима, танец) и сольное пение. Затем можно было наскоро перекусить в буфете или столовой – пирожком, шоколадкой или бутербродом, и снова мчаться на занятия. Вторая половина дня полностью посвящалась актёрскому мастерству: работа над этюдами, самостоятельными отрывками, спектаклями. И так – до упора, до самой ночи, потому что на часы здесь никто не смотрел.

Актёрское мастерство и пластику Вика полюбила больше всего на свете; к лекциям же относилась без должного пиетета и частенько использовала это время для того, чтобы тупо отоспаться – пока педагог читал свой предмет, не отрывая взгляда от тетради, можно было незаметно вздремнуть часик. Впрочем, преподаватели относились к подобным выходкам вполне лояльно – ну, или, скорее, равнодушно. По большому счёту, им не было до студентов-актёров никакого дела, и уж тем более никто особо не стремился заинтересовать их своей дисциплиной. Во всяком случае, так казалось Вике, которая справедливо полагала, что все эти непрофильные общеобразовательные предметы – дело второстепенное.

Вообще, она была так занята, что даже с Фунтиком, самым лучшим своим другом, смогла пересечься только в конце сентября, два месяца спустя после их последней встречи. Увидев её, он пришёл в шок.

– От тебя остались кожа да кости! – заявил он в негодовании. – О чём ты вообще думаешь, ты даже во время вступительных не была такой дистрофичкой!

– Да, понимаешь, всё некогда, – смущённо оправдывалась Вика. Конечно, она и сама была в курсе, что схуднула – юбки и джинсы буквально сваливались с неё, пришлось потуже затягивать ремень. И не то чтобы у неё не было денег на еду – просто действительно не оставалось времени, чтобы нормально поесть, она жевала и перекусывала на ходу, вернее, на бегу. А порою ей было просто лень что-то готовить – она доползала до общаги, падала на кровать и проваливалась в сон. Плюс та бешеная энергия, которую она тратила на репетициях и занятиях по мастерству, банально не позволяла ей заплыть жирком.

Они встретились на Лубянке и теперь, прогуливаясь, неспешно двинулись по Никольской улице в сторону Красной площади.

– Нет, дорогая, так дело не пойдёт! – Фунтик никак не мог успокоиться. – Этак ты доведёшь себя до могилы во цвете лет! Тебе нужно нормально жрать, ты поняла меня?

Сам он, к слову, выглядел весьма респектабельно – приятель устроил его на работу в модный бар, и Фунтик снискал там славу обаяшки-бармена, отбоя от клиенток просто не было. Однако, несмотря на своё внешнее благополучие, Викин друг не отказался от идеи стать артистом. Он постоянно мотался на всевозможные кастинги, пару раз даже поучаствовал в съёмках ток-шоу.

– Если хочешь, – предложил он Вике, – я буду тебе звонить, когда подвернётся какой-нибудь интересный проект. Понятно, что не дешёвка всякая… ну, а вдруг – серьёзная интересная роль? Далеко не всегда режиссёры ищут среди профессионалов, им часто нужны молодые свежие лица…

– Спасибо, Фунтик, – поблагодарила Вика с признательностью. – Это было бы очень кстати. Вообще, если будет какая-то работёнка для меня… ну, ты знаешь, я готова даже петь на свадьбах, если понадобится. Голосом вроде Бог не обидел… а подработка мне ой как нужна, на одну стипендию не проживёшь!

– Что ж ты раньше молчала, Вичка?! – всплеснул он руками. – А я и заикаться об этом боялся, думал, что не царское это нынче дело…

– Дурачок, – рассмеялась она. – Да я любому заработку сейчас буду рада, другой вопрос, что на постоянную работу с моим графиком учёбы фиг устроишься. Только по выходным и могу… Ну, по ночам ещё. Но тогда времени на сон вообще не останется.

– Нет-нет, никаких ночных смен! – покачал он головой. – Будут съёмки – позову. Ты знаешь, в иных ток-шоу даже тупо массовкой посидеть – уже можно тысячу рублей за раз заработать.

– А как ты узнаёшь про все эти шоу и кастинги? – полюбопытствовала Вика.

– Да Алла меня зовёт, она же сама… – начал было Фунтик и запнулся, поймав удивлённый Викин взгляд.

– Ну да, – смутился он, – я забыл тебе рассказать. Мы с Аллой… Ну, в общем… вроде как встречаемся.

– Вроде как?! – перепросила Вика. – То есть ты сам не уверен?

Она была настолько ошарашена новостью, что даже не знала, как на неё следует правильно отреагировать. Алла Югова категорически не понравилась ей ещё со времён вступительных – особенно то, как гадко она повела себя с Фунтиком, унизив его у всех на глазах. И вот теперь, получается, Славка снова с ней закрутил… Она хотела хорошенько отругать Фунтика – ну надо же иметь хоть каплю гордости и самоуважения! – но что-то в его глазах заставило её прикусить язык.

– Ты хоть счастлив с ней? – спросила она тихонько.

Тот виновато отвёл глаза.

– Когда она со мной – то да… Вичка, она удивительная. Она классная! Я не могу описать словами… Но проблема в том, что… сегодня она может быть милой и ласковой, а назавтра… как будто мы вообще чужие люди, – вздохнул он, и стало понятно, что его давно это мучает. – Она то приближает меня к себе, то отталкивает. Я не могу понять, что она ко мне чувствует, нужен ли я ей.

– А уйти первому – никак? – спросила Вика, уже понимая по его выражению лица, что это безнадёжно.

– Никак, – вздохнул он. – Похоже, я действительно её люблю. По-настоящему… Ладно, не будем обо мне. Давай лучше поговорим о вас со Стрельниковым! Как ты съездила к нему в Ялту? Чем вы там занимались?

Вика принялась взахлёб рассказывать ему обо всём, что с ней произошло. Она старалась не заострять особого внимания на Белецком, упоминая о нём нарочито вскользь, в контексте всей киногруппы, но, чем дольше продолжался её рассказ, тем подозрительнее смотрел на неё Фунтик. Взгляд его становился всё более пытливым, как у прокурора, и наконец, не выдержав, он перебил её:

– О, Боже… Ты что, влюбилась в Белецкого?!

Вика осеклась, споткнулась и густо залилась краской.

– А что… это так очевидно? – спросила она виновато.

– Дурында, да у тебя это на лбу написано, ты бы посмотрела на своё лицо, когда говоришь о нём!

– Блин, – выругалась Вика. – Наверное, надо себя как-то контролировать…

– Что у вас с ним было? – встревоженно продолжал расспросы Фунтик.

– Ничего… – Она развела руками. – Ну, правда, ничего особенного! Он только поцеловал меня один раз. По пьяни. В шутку…

– Силён мужик, – вздохнул Фунтик, – если тебя так накрыло от одного только поцелуя, что ты улетела…

– Меня накрыло раньше. Если честно – то с самого первого взгляда, – призналась Вика: помирать, так с музыкой. – Это было… как удар грома, вот так – бах!

– Плохо дело, – констатировал Фунтик уныло. – А Стрельников не догадывается?

– Не знаю… Хочется верить, что нет. – Вика поёжилась, представив, что сказал бы Данила, узнав о её безумном наваждении.

– Ну, тогда… тогда у тебя только один выход: забыть о Белецком. Лето кончилось, всё прошло. Вернее – ничего и не было, – заявил Фунтик. – Так лучше для всех вас.

У Вики тоскливо ёкнуло в груди при слове «забыть».

– А может… – начала она робко.

– Не может! – решительно перебил он её.

– Но, Фунтик!.. – запротестовала она. – Ничто в этом мире не случайно. Всё посылается нам для чего-то… Зачем мы с ним встретились? Зачем всё это было? А что, если это – судьба?

– Ты как будто играешь в дешёвом «мыле», – покачал головой Фунтик и, возведя очи к небу, насмешливо протянул: – Ах, наша встрэча не случа-а-айна!.. Ах, он моя судьба-а-а!..

– Не юродствуй, – обиделась Вика. – Я, между прочим, абсолютно серьёзно спрашиваю. Ну… не просто же так всё это! У нас с Александром столько общего! Мы так похожи!..

– К примеру? – уточнил Фунтик недоверчиво.

– Ну, например… мы оба без ума от Чехова! – выпалила она торжествующе.

Фунтик захохотал.

– Охренеть, как оригинально! Только ты и он – одни в целом мире, а остальные миллионы поклонников таланта русского классика тут вовсе ни при чём.

– Ну вот, – расстроилась Вика, – взял и всё опошлил…

– Вичка, да пойми ты. – Он остановил её посреди улицы, взял за руку и развернул лицом к себе. – Я желаю тебе добра и очень хочу, чтобы ты была счастлива. Белецкий – это путь в никуда. Это сладкая манящая иллюзия, которая неизбежно завершится крахом. Я просто боюсь за тебя! Не хочу, чтобы тебя зашибло обломками… собственного сердца, – договорил он серьёзно.

Она осторожно высвободила свою руку и сказала мягко, но решительно:

– Спасибо тебе, милый. Но о своём сердце я позабочусь как-нибудь сама… если ты не против.

В середине октября Мастеру исполнилось шестьдесят пять лет.

Весь Викин курс посвятил подготовке к юбилею не одну неделю. Они сделали настоящую концертную программу, причём держали всё в строжайшей тайне от Михальченко, оставаясь в институте допоздна, репетируя и споря до изнеможения… Общественность тоже не осталась равнодушной к праздничной дате – в те дни Алексея Яковлевича нарасхват приглашали во всевозможные телевизионные шоу и радиопрограммы, а также брали интервью для газет и журналов. В одном из ток-шоу принимали участие бывшие ученики Мастера, ставшие популярными и знаменитыми на всю страну. В числе прочих на программу позвали и Данилу Стрельникова, и он сказал о юбиляре проникновенную, тёплую и трогательную речь.

Однако самым большим и приятным сюрпризом для Михальченко стал, несомненно, концерт, подготовленный его первокурсниками. Он не ожидал от них такой душевной отдачи, поскольку ребята недавно принялись работать вместе и ещё не совсем притёрлись друг к другу, а также к своему педагогу. Викин курс продемонстрировал все свои таланты, втиснутые в рамки одного часа: они разыгрывали комические сценки, декламировали стихи, пели под гитару столь любимые Алексеем Яковлевичем романсы…

– Спасибо вам, ребята! – повторял растроганный Мастер, прижимая руку к сердцу, и глаза его блестели. – Спасибо, дорогие мои… Послушайте, а поедемте ко мне? – вдруг предложил он. – Так не хочется расставаться сегодня!

И все студенты, конечно же, с восторгом согласились.

Ехали весело, с песнями и смехом, заполнив собою целый трамвайный вагон. По окнам снаружи стекали капли дождя, переливающиеся в свете фонарей, а при каждой остановке в распахнутые двери врывался запах палых намокших листьев… В Москву пришла осень.

Так Вика оказалась в гостеприимном и уютном доме Мастера во второй раз.

– Ксюша, знакомься, это – мой курс, – весело отрекомендовал жене своих учеников Михальченко.

Супруга, прекрасно воспитанная и умеющая владеть собой, не повела даже бровью, словно принимать толпу из пары десятков человек у себя в квартире было для неё обыденным и привычным делом.

– Добро пожаловать! – радушно пригласила она всех в гостиную и немного растерянно добавила: – Лёшенька, что же нам делать, я уже отпустила Дуню сегодня, у неё выходной…

– Да что же мы, безрукие-безногие?! – весело отозвался Мастер. – Сами себя обслужить не сможем?

– Сможем! – весело заревели студенты.

Подготовка к импровизированному банкету закипела. Девочки принялись чистить картошку и резать салатики; мальчишки помогали расставить стол, чтобы он стал шире. Ксения накинула плащ и заявила, что сходит в ближайший магазин за вином: «У нас, конечно, в баре есть пара бутылок, но их на всех явно не хватит…»

Дочка Михальченко – белобрысая и подвижная, как мартышка, девятилетняя Анюта – была в полном восторге от такого внезапного наплыва гостей и принимала самое деятельное участие в подготовке к застолью. Она помыла фрукты, красиво разложила их на блюде, а затем старательно нарезала колбасу и сыр, при этом отчаянно стреляя глазками в красавчика Никиту Берестова.

– Моя ты помощница! – растроганный Михальченко прижал дочку к себе и поцеловал в макушку.

Та картошка, пожаренная в ночи, показалась Вике самым восхитительным на свете лакомством – потому что она имела вкус счастья… И снова были песни под гитару, хором и соло; девочки и Ксения пили вино, мальчики с Мастером – коньяк, ну, а маленькой Анюте, конечно же, налили в бокал свежего сока.

– А я вас помню, – негромко сказала жена Мастера, обращаясь к Вике. – Вы были у нас летом вместе с Данечкой… Правильно?

Вика подтвердила.

– Он хороший парень, – заявила Ксения. – Вы с ним часто видитесь?

– Стараемся, по мере сил… У него сейчас съёмки, – объяснила Вика. – Он почти не бывает в Москве.

– Скучаете по нему? – Ксения понимающе улыбнулась. Вика прислушалась к своими ощущениям и абсолютно честно ответила:

– Да, скучаю.

– Берегите его, – сказала Ксения серьёзно. – Даня – очень надёжный и очень достойный человек. Очень…

– Я знаю. – Вика послала ей в ответ лёгкую улыбку. – Он действительно такой.

Сначала все тосты произносились за Мастера, за его здоровье, успехи в профессии и так далее. Но затем сам Михальченко предложил выпить за них, за студентов.

– Ребята, – сказал Мастер, обводя пытливым взглядом лицо каждого из своих учеников по очереди. – Милые мои, вы – артисты. Вы сделали важнейший жизненный выбор. А больше всего великий наш Господь спрашивает с тех, кому удосужилось поймать свою птицу удачи. И неважно, что она несёт на своём хвосте, – вы всегда будете знать, что именно вам надо. Вам дано будет счастье понимать, что вы – не такие, как все… – Он на секунду закрыл глаза, а затем снова открыл их и продолжил: – Актёрская профессия – это волшебная возможность не прозябать в унылом болоте, а идти через тернии к звёздам. И пожинать плоды не в деньгах, а в чём-то другом…

– Как это не в деньгах? – испугался шебутной Берестов. – Что, артист обязательно должен быть босым и голодным? Это непременное условие?

Все расхохотались, и Михальченко тоже.

– Ну, если уж повезёт своим талантом ещё и прилично зарабатывать… То это действительно – сошлись земля и небо, – заявил он. – Чего тебе, Никита, я от души и желаю. Выпьем же за это!

Все сдвинули бокалы. «Через тернии – к звёздам… – прошептала Вика неслышно, повторяя запавшие ей в душу слова Мастера, словно мысленно их конспектируя. – Ловите свою птицу счастья. Пожинайте плоды не в деньгах…»

Зима в этом году пришла рано. Уже в начале ноября повалил густой, удивительно обильный для мегаполиса снег, так что на тротуарах и дорогах за ночь наметало огромные сугробы. «Ничего, это ненадолго! – пророчили скептики. – Вот посмотрите, Новый год будет бесснежным и слякотным, с плюсовой температурой!» Однако, не дожидаясь обещанной оттепели, Вика с Зойкой на выходных всё-таки заклеили окна в своей комнате, чтобы в щели не задувал ледяной ветер.

Вырваться в Самару на ноябрьские праздники Вике не удалось – Фунтик подкинул ей работёнку, непыльную, но денежную: нужно было спеть на открытии-презентации одного заштатного ресторана, который пока не в силах был позволить себе настоящих, «крутых» звёзд. Вика позвонила бабушке и долго извинялась, чувствуя себя распоследней скотиной. Слышно было по тону, что бабушка расстроилась, хоть и не подала виду. Да и голос у неё был какой-то слабый, совсем не бодрый, несмотря на все заверения, что здоровье у неё отменное и на ней «пахать можно». Переговорив с ней, Вика тут же набрала номер их соседки по лестничной клетке – Клавдии Михайловны, которая частенько наведывалась к ним домой, чтобы проведать старуху.

– Ну, что я тебе могу сказать, Викуля… – вздохнула соседка. – Тоскует, тоскует тётя Варя. Совсем одна же осталась… Постоянно про тебя говорит. Фотографии рассматривает, какие ты ей присылаешь. Письма перечитывает…

– А как она себя чувствует, вообще? – обеспокоенно спросила Вика. – На сердце не жалуется? На давление?

– Ну, ты же знаешь, что Варвара Романовна никогда не жалуется. Только я вижу, что слабенькая она совсем стала. Ты бы, детка, приезжала всё-таки поскорее, – попросила соседка.

– Я приеду, тёть Клав, совсем скоро приеду! В этот раз просто не получилось, но в следующем месяце обязательно! Новый год буду встречать в Самаре с бабулей, честное слово! Обещаю…

Вика закончила разговор с тяжёлым сердцем. Но, как бы она себя ни казнила, тут всё равно ничего нельзя было поделать – она уже дала согласие администратору на пение в ресторане. Лишняя копейка ей точно не помешала бы…

Данила успел ненадолго вырваться в Ялту в перерыве между съёмками и, вернувшись в столицу, прямо из аэропорта явился в общагу.

– Это тебе, – заявил он, вручая Вике восхитительный плюшевый плед, тёплый и мягонький, совершенно прекрасный. – Зима на носу, укрываться по ночам надо тщательнее.

Вика пришла в восторг от подарка. Одеяло, выданное ей в общежитии, конечно, кое-как согревало и даже было практически новым, но от него так и несло казёнщиной. А плед был пушистым на ощупь, ласковым и таким ярким, что от одного только взгляда на него становилось тепло.

– Это тоже тебе, дед гостинцы передал. – Данила принялся выгружать на стол банки с абрикосовым вареньем и яблочным повидлом. Вика взяла одну из банок в руки, закрыла глаза… и вернулась в то августовское утро. Как наяву, она почувствовала острый кисловатый запах свежевыжатого яблочного сока, услышала стрекотание сверчков в саду, плеск моря… и снова ощутила на губах вкус того незабываемого поцелуя у костра. Щёки обожгло огнём, и Вика торопливо вернула банку на место, словно та была опасной уликой.

– Малыш, в декабре, наконец, я начинаю сниматься у Тодоровича! – сообщил Данила, раздуваясь от гордости. – Целый месяц проведу в Питере… Нет, я, конечно, постараюсь иногда вырываться в Москву, хоть на денёк, но график съёмок очень плотный. Ты не поверишь – будут сцены аж в самом Зимнем дворце!

– Здорово! – порадовалась Вика, стараясь усмирить сердце, взбрыкнувшее при упоминании имени, которое вызвало закономерный ассоциативный ряд: Тодорович – день рождения – яхта – Александр.

– А у тебя с кем-нибудь из наших… старых знакомых… будут совместные съёмки?

– С кем из старых знакомых? – не понял Данила.

Вика придала голосу нарочитую небрежность:

– Ну, Золотова, там… Белецкий… Вся компашка, что была в Ялте.

– А, этих не будет. – Данила развёл руками. – Точнее, может, в Питере они тоже снимаются, но их совместных со мною сцен в сценарии нет. А почему ты спрашиваешь?

– Да просто… интересно, – Вика беззаботно передёрнула плечами. – Я же больше никого не знаю из актёрского состава этого фильма.

– О, разве я тебе до сих пор не сказал? Мне предстоит играть с самим Машкиным! Он будет в роли Николая Первого, моего отца.

– Это очень круто, Даня, правда. Я рада за тебя.

– А скучать-то ты по мне хоть будешь? – Он взял её лицо в ладони и заставил заглянуть ему в глаза.

– Буду, – ответила Вика и даже была вполне искренна. Он потянулся к ней и поцеловал – сначала нежным, а потом нетерпеливым и требовательным поцелуем. Вика инстинктивно прижалась к нему… но тут же резко отпрянула.

– Не надо, Дань. Зойка может вернуться с минуты на минуту.

– Поехали ко мне? – жарко прошептал он ей в шею. – Ну, в самом деле, малыш, я тебя сто лет не видел… Ужасно соскучился. Хочу, чтобы ты переночевала сегодня у меня, хочу обнимать и целовать тебя до самого утра!

– Извини… – Вика виновато отвела глаза. – Сегодня не получится. У меня месячные.

– Ох, чёрт, – простонал он сквозь стиснутые зубы. – Похоже, играя роль монаха в кино, я скоро реально в него превращусь!

Самое парадоксальное, что Вика не наврала – у неё действительно были те самые дни. Но отчего-то на душе после этого сделалось так гадко, будто она бессовестно обманула Данилу.

– Ладно, – сжалилась она, – поехали к тебе. Нельзя допустить, чтобы ты превратился в монаха во цвете лет.

– А как же…? – не поверил он своему счастью.

Вика лукаво усмехнулась.

– Ну, помимо традиционного, существует ещё масса способов доставить мужчине удовольствие…

– Малыш, я люблю тебя! Ты – золото! – просиял Данила. – Поехали же скорее!

Двадцать восьмого декабря, за три дня до Нового года, Вика выползла из института еле живая – репетировала этюд со своим партнёром Никитой Берестовым, готовились вместе к экзамену. Берестов беспрестанно балагурил и умотал её вконец.

– Слушай, Никитос, – в сердцах сказала она, когда они вышли из аудитории, – я вообще не понимаю, как ты умудрился в своё время сняться в такой серьёзной роли у такого серьёзного режиссёра. Ты же невыносим. Ты – полный раздолбай!

Берестов засмеялся, скорее польщённый, чем уязвлённый её эпитетом.

– Мне просто везёт, я счастливчик по жизни, – заявил он. – Обаятельный и талантливый… ну, вот таким уродился, что уж тут поделать.

– Но, постой, – Вика вдруг стала серьёзной, – как же ты не понимаешь, что твой бесценный дар, твой талант… это же – подарок судьбы. Нельзя им так пренебрежительно разбрасываться, разменивать по пустякам. Нельзя тратить свою жизнь впустую… а ты… извини, но ты себя просто теряешь – во всех этих гулянках, курении травки, пьянках с дружками…

– Оу, май год! – Никита возвёл свои голубые глаза к тёмному небу. – У меня такое ощущение, что ты моя жена – не дай Бог, конечно, – и что ты сейчас читаешь мне мораль после двадцати лет совместной жизни.

– Идиот, – вздохнула Вика, но желание дальше спорить у неё пропало.

– Ты куда сейчас? Может, подбросить? – спросил Берестов миролюбиво, позвякивая ключами от своей модной тачки.

– Спасибо, я до общаги как-нибудь пешочком доковыляю, – улыбнулась Вика. – До завтра, Никит.

– Буду считать минуты до новой встречи! – издевательски ухмыльнулся он в ответ, но у неё уже не было сил обижаться на это юродствование.

Завибрировал её мобильный. Вика бросила взгляд на дисплей и улыбнулась: это был звонок из дома, из Самары.

– Да, бабуль, – откликнулась она, шагая по тротуару. Но вместо родного и любимого бабушкиного голоса услышала чужой, незнакомый, странно приглушённый.

– Викуля… это я.

– Кто я? – не поняла она.

– Тётя Клава… – пояснил голос, изменившийся до неузнаваемости, и стало понятно, что соседка едва сдерживает слёзы.

– Что случилось? – испугалась Вика.

– Бабушка твоя… Ей сегодня днём плохо стало, я вызвала «скорую»… Викуля, деточка, ты только не волнуйся… нету больше нашей Варвары Романовны! – Она захлебнулась плачем.

Вика остановилась как вкопанная, прямо на тротуаре. Новость буквально парализовала её.

– Вот корова! – тут же с готовностью обругала её какая-то тётка и грубо толкнула плечом. – Встала посреди дороги, людям пройти невозможно!

Вика едва ли обратила внимание на этот толчок, хотя он был довольно болезненным. Она стояла, внезапно оглохнув и ослепнув, и ничего не замечала вокруг.

– Алло, ты меня слышишь? – взбудоражилась Клавдия Михайловна. – Детка, отзовись!

– Я… – сглотнув ком в горле, заторможено отозвалась Вика. – Я слышу, тётя Клава. Я… выезжаю. Ждите.

Однако сказать «выезжаю» оказалось намного проще, чем осуществить это. Когда обезумевшая от горя Вика приехала на Казанский вокзал и ткнулась в кассу, её огорошили известием, что на сегодня все билеты в направлении Самары проданы.

– Не может быть, чтобы все… – выдохнула она, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. – Девушка, миленькая, ну посмотрите, может, какой один завалящий билетик остался? Хоть на верхнюю боковушку возле туалета! Мне очень надо… У меня бабушка умерла… – Спазм сдавил горло, и Вика замолчала. Молодая кассирша глядела на неё сочувственно.

– Я бы и рада помочь, но… сами понимаете, перед Новым годом все разъезжаются, билеты улетают в секунду…

– А на завтра? – спросила Вика убитым голосом.

Кассирша послушно забегала пальцами по клавиатуре компьютера.

– Есть два места на сороковой, уфимский… Но там только СВ. – Она виновато подняла глаза на Вику.

– Сколько стоит СВ?

– Семь с половиной тысяч, – вздохнула кассирша, словно извиняясь за дороговизну билетов на российских железных дорогах.

Вика полезла за кошельком и принялась судорожно пересчитывать свою наличность. Три тысячи двести рублей. И ни копейкой больше.

– А купе… точно нет? – спросила она в отчаянии.

Кассирша снова тяжело вздохнула.

Вика, пошатываясь, побрела прочь. Нужно было достать денег… Занять у кого-нибудь. Немедленно. И купить билет на завтрашний поезд. Завтра – это, конечно, поздно… получается, что она будет в Самаре только послезавтра… Но лучше уж так, чем совсем не приехать. Оставалось только решить, у кого взять эти несчастные недостающие несколько тысяч.

Соседка по комнате?.. Но Зойка отпадала по причине своего отъезда в Пермь – она, отличница и активистка, уже автоматом получила все свои зачёты и укатила домой к родным на новогодние праздники.

Даня?.. Он сейчас в Питере, на съёмках, и едва ли чем-то сможет ей помочь.

Фунтик?.. Вика схватилась за свой мобильный, как утопающий за соломинку, и набрала номер лучшего друга. Однако металлический голос сообщил ей, что аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Больше в этом городе у неё не было ни единой родной души. Хотя… Вика вдруг вспомнила о Михальченко. Просить денег у Мастера было невероятно стыдно, но… что ещё ей оставалось делать? Однако и его мобильный, как назло, оказался вне зоны доступа. Но Вике уже нечего было терять, поэтому, поколебавшись, она всё же набрала домашний номер Алексея Яковлевича – тем более, он и сам ещё в начале учёбы продиктовал студентами все свои номера на всякие экстренные случаи. Только здесь её тоже ждало разочарование – домработница Дуня сообщила, что Михальченко с семьёй улетел на Новый год в Испанию.

Вика, ничего не видя перед собой, вышла из здания вокзала и бездумно поплелась куда-то, не разбирая дороги, не понимая, куда и зачем она идёт. Единственное, что её сейчас занимало, – это бесконечное набирание номера Фунтика. Снова и снова. Услышав очередное равнодушное «аппарат вызываемого абонента выключен…», она тут же сбрасывала звонок и заново перенабирала.

После того, как номер был набран, по меньшей мере, сотню раз, её вдруг осенило, что друг сейчас может быть с Аллой. Обычно, когда принцесса удостаивала его своим вниманием, он был так счастлив, что на всякий случай отключал телефон, не желая, чтобы его тревожили в такие драгоценные мгновения. Вика заметалась. Не может этого быть, так не должно быть!.. Фунтик – её единственная, последняя надежда… Слёзы текли по её щекам, тут же замерзая и превращаясь в колючие ледяные дорожки. Вика быстро шла вперёд, словно пыталась скоростью сбить охватившую её панику. «Что делать? Господи, что мне делать?!» – стучало у неё в висках. Она сама не заметила, как добежала до Ленинградского вокзала, но продолжала торопливо шагать в никуда.

Внезапно кто-то сильно схватил её за плечо и развернул на сто восемьдесят градусов. Она вскрикнула от боли и подняла глаза.

– Господи, Белка, да что с тобой?! – услышала она резкий голос, моментально узнала его и только потом – следом – узнала и лицо.

Перед ней стоял Александр Белецкий. Живой, настоящий Белецкий, одетый в тёплую зимнюю куртку, но без шапки, и его прямые тёмные волосы знакомо падали на лоб, а добрые синие глаза смотрели на Вику чуть ли не с испугом. Она даже не нашла в себе сил, чтобы разлепить губы и поздороваться.

– Что с тобой стряслось, девочка? На тебе же лица нет, – повторил он уже тише, мягким обеспокоенным тоном. – Я, по меньшей мере, трижды тебя окликнул, но ты ничего не слышала, так и неслась, не разбирая дороги…

– Бабушка умерла… – выдавила Вика еле слышно, и тут её прорвало – она расплакалась и кинулась ему на грудь, как к родному человеку. Он тоже обнял её – скорее машинально и растерянно, чем осознанно, – но Вика внезапно испытала невероятное облегчение, уверившись, что Белецкий непременно ей поможет.

– Успокойся. Успокойся, глупенькая, – приговаривал он, поглаживая её по спине. – Пойдём-ка, сядем в машину…

Он взял её за руку и куда-то повёл. Вика послушно двинулась следом, на ходу вытирая слёзы ладошкой.

– А я только подъехал – гляжу, ты бежишь, – объяснял он по дороге. – Я тебя сразу узнал. Видок, конечно, у тебя аховый – я аж испугался. Выскочил из машины, принялся тебя звать, но ты вообще не реагировала… Еле догнал. А я сегодня в Питер уезжаю, на съёмки… Поезд через сорок минут.

В салоне автомобиля обнаружился водитель, но Вике было всё равно. Главное, что внутри было тепло и уютно. Ледяной холод, сковывающий её и снаружи, и изнутри, потихоньку стал рассасываться.

– Ну, а теперь рассказывай всё по порядку, – не отпуская её руки, попросил Александр, ласково глядя ей в глаза.

Вика, сделав глубокий вдох, сбивчиво залопотала, что в Самаре умерла бабушка, которая воспитывала её вместо матери, и что она, Вика, подлая скотина, потому что не приехала навестить бабулю на ноябрьские праздники, а теперь бабушка умерла, но у Вики совершенно нет денег на СВ, а занять не у кого, и билетов в другие вагоны просто нет…

– Так, стоп! – ошалев от обилия свалившейся на него информации, взмолился Александр. – Я правильно тебя понял: ты хочешь оказаться в Самаре так быстро, насколько это возможно?

Вика кивнула:

– Да, но на поезд билетов сегодня уже нет, а завтра…

Он жестом остановил её:

– Я всё понял. Паспорт с собой?

– Да, конечно…

– Давай сюда.

Вика растерянно полезла в сумочку и протянула ему свой паспорт. Белецкий открыл его и некоторое время задумчиво изучал Викины данные.

– Ну что ж, Белкина Виктория Владиславовна, – сказал он, – я сейчас отдам твой паспорт вот этому хорошему человеку, – он кивнул в сторону своего невозмутимого водителя. – Его зовут Витя, практически твой тёзка, и ему можно доверять на все сто процентов, не переживай. Мне уже пора уходить, а Витя отвезёт тебя в аэропорт и купит билет на самолёт. Витёк, ты всё понял? – уточнил он.

Водитель степенно кивнул:

– Не дурак…

– Ну, и отлично. Посадишь девочку на самолёт – отзвонишься мне. Белка, в Самаре же есть аэропорт, правильно?

– К-к-кажется… – растерянно пролепетала Вика, но тут же спохватилась: – Точно, есть! Но… я никогда в жизни не летала на самолёте.

– Ну, надо же когда-то начинать, – усмехнулся Белецкий. – Не бойся, это не так страшно, как принято считать. Думаю, в ближайшие несколько часов ты точно улетишь. Надеюсь, что уже ночью будешь у себя в Самаре. Идёт? – Он снова ласково ей улыбнулся, как малому ребёнку.

Вика всё ещё не могла поверить в реальность происходящего. Это походило на сон.

– Спасибо вам, Александр… – сказала она дрогнувшим голосом. – Такое ощущение, что вас мне сам Бог послал.

– Ну, значит, он и послал. – Белецкий погладил её по руке. – Белка, я очень соболезную тебе в связи со смертью бабушки. Но ты держись, девочка. Надо быть сильной…

– Спасибо… – ещё раз пробормотала она в замешательстве, а потом вдруг вскинула на него удивлённые недоверчивые глаза: – Странно, что вы меня узнали. Я думала, вы всё давно забыли… – Она хотела поначалу сказать «забыли меня», но не решилась.

– Ну, я пока, вроде бы, не страдаю склерозом. – Он снова слегка улыбнулся. – А мы тогда в Ялте, помнится, весьма приятно проводили время все вместе…

И, не успела она опомниться, как Александр уже вылез из машины, захлопнул дверцу, а потом махал Вике рукой до тех пор, пока они с водителем не уехали.

Вика действительно улетела тем же вечером в Самару. Ей сказочно повезло: Витёк успел купить билет на самый ближайший рейс, и она сразу побежала на регистрацию. Ей до сих пор не верилось, что она скоро будет дома. Может быть, потому, что всё произошло очень спонтанно: у неё с собой даже не было никаких вещей, кроме сумочки.

Уже на борту, за несколько минут до взлёта, Вика вдруг сообразила, что они с Белецким расстались без координат. То есть она снова его потеряла – ни телефона, ни адреса… Даже не сообразила взять номер мобильного у водителя, чтобы потом вернуть деньги. Помимо покупки билета, Витёк дал ей с собой немаленькую сумму наличными. Она не успела толком ничего возразить – он пресёк её протесты невозмутимой и авторитетной фразой:

– Александр Владимирович так велел.

Вика пристегнула ремень, откинулась на спинку мягкого кресла и закрыла глаза. Лететь было страшно, и она всячески отвлекала себя мыслями о Белецком. Ей становилось спокойнее, когда она видела перед собой его синие глаза с лучиками добрых морщинок вокруг, его открытую обаятельную улыбку…

Странно, но она практически не думала о бабушке. Возможно, это была своеобразная психологическая защита: временный «блок» на мысли о смерти. Полёт прошёл спокойно; когда Вика вышла ночью из аэропорта «Курумоч» и направилась к стоянке такси, то почувствовала даже что-то вроде приятного волнения – она дома! И вот в этот самый момент Вику вдруг прихлопнуло мыслью, что дома её не поджидает с традиционными пирожками любимая бабуля. Её больше нет. И никогда уже не будет…

Вика тихонько проплакала в такси всю дорогу до дома. Её мучило чувство вины перед бабушкой – за то, что так и не успела с ней повидаться. А ещё навалилась жуткая тоска от осознания собственного одиночества… Кого было больше жаль – бабушку или себя, – Вика не знала.

С похоронами, к счастью, очень помогла Клавдия Михайловна. Вике никогда не приходилось раньше сталкиваться со всеми этими ритуально-погребально-поминальными церемониями, и, будь она одна, ни за что бы не справилась, поскольку даже не знала, с чего нужно начинать. Соседка договорилась буквально обо всём: о месте на кладбище, об отпевании, о скромных поминках в столовой, сама обзванивала бывших бабушкиных коллег по работе, приятельниц и дальних родственников. Бабушка, как и все российские пенсионеры, много лет откладывала себе «похоронные» деньги, и их с лихвой хватило на то, чтобы окупить все расходы.

– Не беспокойся, Викуля, – ободряюще говорила Клавдия Михайловна, отчаянно жалея осиротевшую девушку. – Всё пройдёт на уровне!

Вика же мечтала только об одном: поскорее бы это закончилось. Всё, всё: бесконечные соболезнования, слёзы, похороны, поминки… Ей хотелось, наконец, остаться одной в своей квартире и подумать. Поразмыслить обо всём… Она не ассоциировала маленькую усохшую старушку, лежащую в гробу, со своей ласковой, доброй, тёплой и любящей бабушкой Варварой Романовной. Это были два разных человека…

– Что с квартирой будешь делать, Викуль? – спросила Клавдия Михайловна. – Продашь и насовсем в Москву переберёшься? Ты же теперь, по сути, единственная наследница, тётя Варя и завещание давно на тебя оформила…

Вика пока не задумывалась об этом всерьёз и сейчас только пожала плечами:

– Не знаю… Сразу продавать точно не стану. Может быть, буду сдавать… Вот закончится сессия, вернусь на каникулах сюда и поищу квартирантов.

– А вот это правильно! – горячо одобрила Клавдия Михайловна. – Тебе лишние несколько тысяч в месяц не помешают. И район тут хороший, спокойный, и квартира в приличном состоянии – думаю, за арендаторами дело не станет. А я помогу, чем смогу, по-соседски, присмотрю тут за ними, чтобы люди приличные попались и не безобразничали.

– Спасибо, тёть Клав, – от души поблагодарила Вика. – Что бы я без вас делала…

– И… вот ещё что, – замялась соседка. – Я тут подумала… У меня где-то был телефон твоего отца записан. Может, позвонить ему? А вдруг приедет на похороны? И на поминки бы остался…

– Да вы что! – возмутилась Вика. – Даже не думайте! Слышать ничего про него не желаю…

– Ты сейчас сгоряча говоришь. Остынь, поразмысли хорошенько… Ведь, по сути, он тебе не чужой человек.

– По сути – как раз чужой, – отрезала Вика. – Я даже не знаю, как он выглядит. И знать не хочу… Я не могу и не буду уважать человека и считать его своим отцом только за то, что он оплодотворил мою мать.

– Ай, детка, опомнись, что ты такое говоришь! – отшатнулась Клавдия Михайловна. – Ну, дело хозяйское. Я только спросила…

Бабушку похоронили тридцатого декабря. На кладбище приехало человек пятьдесят – Вика даже удивилась, что собралось так много. На поминальный обед в столовой остались только самые близкие друзья. Вика машинально жевала традиционную еду – кутью и блины, хлебнула пару ложек борща, отпила глоток компота из сухофруктов… но при этом совершенно не чувствовала вкуса.

Столовая была по-новогоднему украшена: вырезанные из белой бумаги снежинки на окнах, нити серебряного дождя, свисающие с потолка, наряженная куцая сосенка с красной звездой на макушке… Вика с ужасом поняла, что отныне Новый год перестанет быть для неё праздником – он неизменно будет отдавать горьким вкусом и запахом смерти.

– Мне побыть с тобой, детка? – деликатно и ненавязчиво спросила незаменимая Клавдия Михайловна после того, как гости разошлись и они с Викой приехали домой.

– Спасибо, тёть Клав, но сейчас я хотела бы остаться одна, – сдержанно поблагодарила Вика.

Когда соседка ушла, Вика добрела до спальни и рухнула на бабушкину кровать. Подушка до сих пор хранила родной запах – лаванды, мяты и валерьяновых капель. Вика уткнулась лицом в наволочку, закусила зубами уголок подушки и тоненько заскулила, как раненый волчонок.

Это был самый странный Новый год в её жизни. Моральных сил оставаться дома перед телевизором с неизменно-дебильными голубыми огоньками у неё не было. Вика купила бутылку «Российского полусладкого» и поехала к Волге. Стоя на льду, на середине замёрзшей реки, она поёживалась от пронизывающего ветра, пила шампанское из пластикового стаканчика и чувствовала себя одной в целой Вселенной.

Все эти дни её мобильный был выключен – не хотелось ни с кем разговаривать. Теперь же, в преддверии Нового года, Вика решила включить телефон. Он тут же ожил и запищал, принимая кучу пришедших смс-ок, а следом моментально зазвонил.

– Алло, – откликнулась Вика, даже не глядя на определившийся номер. Ей было абсолютно всё равно, кто звонил, просто уже захотелось услышать живой человеческий голос, а то и впрямь можно было уверовать в то, что она находится в постапокалиптическом пространстве.

– Малыш, ну наконец-то, слава Богу! – выдохнул в трубку Данила. – Я уже не знал, что и думать, где тебя искать… Ты куда пропала?

– Я в Самаре сейчас, – отозвалась она, делая очередной глоток ледяного шампанского: ох, не заболеть бы…

– В Самаре?! Вот чёрт!!! – выругался он.

– А в чём дело?

– Да я, понимаешь, решил устроить тебе сюрприз, вырвался со съёмок на Новый год, чтобы встретить его вдвоём с тобой, примчался в Москву… А тебя в общежитии нет, телефон отключён, никто тебя не видел и где искать не знает. Господи, если бы ты знала, чего я только не передумал за эти пару дней… Завтра хотел бежать с заявлением в милицию… – Он выдохнул, но всё равно по голосу было слышно, что напряжение его ещё не окончательно отпустило. – А ты почему так внезапно сорвалась? Ты же не собиралась на Новый год уезжать…

– Дань, у меня умерла бабуля, – сказала Вика и расплакалась. Вновь стало пронзительно жалко себя, и мучительная тоска по бабушке пронзила сердце…

– Малыш… девочка моя… – выдохнул он расстроенно. – Соболезную, я и подумать не мог… как же ты там сейчас одна? Господи, да я сейчас же прилечу, ближайшим рейсом!

– Не надо, Данечка. Спасибо тебе, мой хороший, – всхлипнула Вика. – Но не стоит ради меня срывать график съёмок. Всё самое страшное уже позади. Вчера были похороны. Завтра мой поезд в Москву. У меня же сессия, и я не собираюсь её профукать, несмотря на… несмотря ни на что.

– Ты уверена? – спросил он с состраданием в голосе. – Малыш, я действительно могу отменить съёмки в ближайшие дни, чтобы побыть с тобой.

– Не надо, – твёрдо возразила она, постепенно успокаиваясь и утирая слёзы варежкой. – Я сейчас… дышу свежим воздухом, прихожу в себя. Всё в порядке, честное слово. Жизнь продолжается. У меня к тебе будет только одна просьба…

– Всё что угодно! – горячо заверил он.

– За пять минут до боя курантов снова набери меня, хорошо? Я же сейчас не дома, но очень хочется послушать, как часы на Спасской башне пробьют Новый год.

– Конечно, малыш, я перезвоню, – пообещал он. – Только ты береги себя и не шатайся ночью одна по городу.

Не успела она закончить разговор, как мобильный снова затрезвонил – на этот раз на дисплее определился номер Фунтика. Жизнь действительно продолжается, поняла вдруг Вика совершенно отчётливо. Более того – она не просто продолжается, но и требует Викиного активного в ней участия. А значит… Значит, надо жить.

Вернувшись в Москву, Вика снова погрузилась в привычный бешеный ритм – институт, репетиции, общага… Словно ничего и не случилось.

Она отлично сдала свою первую сессию, что позволяло ей надеяться в будущем на повышенную стипендию. Материальный вопрос стоял по-прежнему остро, несмотря на периодическую подработку. Однако в начале февраля, когда Вика поехала в Самару на сороковой день после бабушкиной смерти, её ждало приятное известие: расторопная Клавдия Михайловна уже подыскала ей квартирантов. Это были её дальние родственники из Кинеля, бездетная пара средних лет. Оказывается, муж с женой работали в Самаре и каждое утро мотались в город на электричках, что им обоим уже порядком надоело. Они согласились платить за квартиру баснословно большие, по Викиным меркам, деньги – пятнадцать тысяч рублей ежемесячно, а Клавдия Михайловна гарантировала их порядочность и чистоплотность.

– Вы, главное, ничего тут не выкидывайте, даже если оно покажется вам старым и ненужным хламом, – попросила Вика, встретившись с будущими жильцами. – А в остальном – делайте, что хотите. Я не так часто смогу приезжать…

– Ничего, – подбодрила её Клавдия Михайловна, которая, конечно же, тоже присутствовала на встрече, – я возьму весь контроль на себя! И ежемесячный расчёт тоже.

Деньги Клавдия Михайловна обязалась отправлять Вике почтовым переводом. В общем, всё устраивалось как нельзя лучше…

Тоска почти не давала о себе знать. Правда, бабушка всё ещё приходила к Вике во сне, что-то ласково рассказывала, утешала, подбадривала и обнимала… И Вика всякий раз просыпалась с мокрыми от слёз щеками. Но сны эти становились всё реже и реже.

А в одну из ночей ей внезапно приснился Белецкий. Она совсем о нём не думала – то есть действительно не думала, она очень устала в тот день и уснула с абсолютно пустой головой, без каких-либо размышлений. Сон был странным, нелепым в своей неправдоподобности, но Белецкий там вышел совершенно реальным – Вика чувствовала его запах, как наяву, слышала такой знакомый волнующий голос, улыбалась, глядя в его глаза… Во сне её и Белецкого пригласили для участия в спектакле знаменитого московского театра. Они должны были исполнить главные роли. Вика и Александр смеялись, перекидывались шуточками и обсуждали предстоящие совместные репетиции. Правда, до них так и не дошло – Вика проснулась. Ещё несколько минут, специально не открывая глаза, она прижималась щекой к подушке и тщетно пыталась заснуть вновь, чтобы увидеть продолжение волшебного сна… но у неё ничего не получилось. Белецкий бесследно растаял в тумане грёз. Это было горько и сладко одновременно…

И тут её внезапно осенила блестящая идея. Вика даже подскочила на кровати, громко выдохнула:

– Чёрт побери!.. – и счастливо рассмеялась, поражаясь, как такая простая и замечательная мысль раньше не приходила ей в голову.

На соседней кровати недовольно и тяжело, как Чудо-юдо Рыба-кит в океане, заворочалась Зойка.

– Слушай, ну совесть-то имей… – проворчала она брюзгливо. – Ночь на дворе…

Вика потянулась за мобильником, чтобы посмотреть время.

– Ничего и не ночь! – победно заявила она. – У тебя сейчас будильник зазвонит, две минуты осталось…

– Вот блин, – простонала Зойка, натягивая одеяло до самого носа. – Как же я ненавижу зиму, когда приходится просыпаться и вставать в абсолютной кромешной темноте…

Возбуждённая Вика тем временем соскочила с кровати и зажгла свет.

– Что на тебя нашло с ранья?! – воскликнула Зойка, не показываясь из-под одеяла. – К чему такая резвость и прыть?

– Я придумала, как можно повидаться с Белецким! – торжественно заявила Вика.

С Зойки моментально слетел сон, и она, откинув одеяло с лица, рывком села на постели. Глаза её – страстной почитательницы чужих лав-стори – сияли неподдельным интересом.

– Выкладывай! – потребовала она.

Зойка была в курсе всех подружкиных терзаний и метаний – Вика не утаила от неё историю с невероятной встречей на Ленинградском вокзале и покупкой билета в Самару. Они вдвоём сокрушались, что актёр не оставил номера своего телефона, и всячески прикидывали, как Вика могла бы с ним связаться. Зойка посоветовала ей прошерстить Интернет, но тут их тоже ждало разочарование: Белецкий оказался страшным затворником. Он не поддался всеобщей истерии среди звёзд, поголовно заводящих себе аккаунты в соцсетях. Его не было ни в контакте, ни в фейсбуке, ни в инстаграме. Вернее, поиск, конечно, выдавал несколько страничек с якобы артистом Белецким, но даже беглого взгляда было достаточно, чтобы убедиться: это всё лже-Александры, обыкновенные фейки, рассчитанные разве что на совсем глупых доверчивых поклонниц, не подвергающих сомнению то, что реальный Белецкий запросто может часами напролёт переписываться в соцсети с пятнадцатилетними малолетками.

– Ну, не томи! – взвыла Зойка. – Как ты собираешься его выцепить?

– Театр! – выдохнула Вика.

Зойка сделала охотничью стойку.

– А точнее?

– Меня тут вдруг осенило… Ведь, помимо ролей в кино, Белецкий ещё и в театре играет! Я читала, что он регулярно занят в нескольких постановках.

– И-и-и…?

– Я пойду на его спектакль и подкараулю возле служебного входа! – выпалила Вика и зажмурилась.

Теперь, когда её замысел был озвучен вслух, ей стало страшно – неужели всё действительно так достижимо, доступно и легко?

Зойка задумалась.

– Вообще, это дельная мысль, – признала она наконец. – Он, вроде бы, разъезжает без свиты телохранителей и в театр проникает не по тайным подземным переходам… А значит, выловить его возле служебки вполне возможно.

– А-а-а-а!!! – заорала Вика, окрылённая, и закружилась по комнате. – Сегодня же разыщу в Интернете расписание всех его ближайших спектаклей!

– А что ты ему скажешь? – сгорая от любопытства, спросила Зойка, но Вика лишь беззаботно махнула рукой: мол, да какая разница, подумаю об этом прямо на месте!..

Ближайшим спектаклем оказался «Горе от ума» – нашумевшая постановка скандального молодого режиссёра. Взяв классическую пьесу Грибоедова и не изменив там ни строчки, он с лёгкостью перенёс действие в наши дни, в современную Москву. Так, служанка Лизанька превратилась в молодую домработницу Фамусовых – пышнобёдрую особу в коротком форменном платьице, словно пародирующую горничных из немецких порнофильмов. Сам Фамусов глотал виагру, регулярно снимая молоденьких проституток. Его дочь Софья Павловна блистала наращенными волосами и ресницами, носила сумочки от Birkin и постоянно посылала сообщения Молчалину в Whats App Messenger. Что касается Молчалина, то тот был типичным метросексуалом – ухоженным нежным юношей, который не мог окончательно определиться, кто ему нравится больше: Лиза или Чацкий, и постоянно делал своим айфоном «селфи» для инстаграма. Репетилов воплощал собою образ современного московского тусовщика, вечно обдолбаного, кочующего из одного в клуба в другой.

Белецкий играл в постановке главную роль – Александра Андреевича Чацкого, ну и в остальном актёрский состав был весьма «звёздным». Спектакль пользовался популярностью, поэтому цены на места поближе к сцене были баснословно дорогими. Вика купила себе билет на шестнадцатый ряд, утешившись тем, что у неё хорошие зрение и слух. Можно было, конечно, и вовсе не ходить на представление, а просто подождать Александра у служебки после окончания спектакля. Но Вика решила, что сходить стоит. В конце концов, она так давно не была в театре… Ну, и ужасно хотелось увидеть Белецкого в действии, на сцене.

Спектакль ей понравился. Кажущаяся на первый взгляд нелепость сочетания классического текста и современных костюмов с декорациями не вызывала отторжения: напротив, этот контраст только усиливал ощущение того, что со времён комедии Грибоедова в обществе мало что изменилось. Многие фразы были применимы к современности даже без редактуры. «Что нового покажет мне Москва? Вчера был бал, а завтра будет два…» Или диалог Чацкого с Фамусовым:

– Не поминайте нам, уж мало ли крехтят!

С тех пор дороги, тротуары,

Дома и всё на новый лад.

– Дома новы, но предрассудки стары.

Порадуйтесь, не истребят

Ни годы их, ни моды, ни пожары.

Белецкий был великолепен в роли Чацкого – интеллигентный, язвительный, остроумный, стремительно-порывистый в движениях и в чувствах… Каждое его появление на сцене публика встречала радостными аплодисментами – ему вообще досталось больше всего оваций. Оглядевшись по сторонам, Вика сделала вывод, что большая часть зрителей пришла сегодня именно «на Белецкого», несмотря на замечательный в целом актёрский состав спектакля.

В устах Александра привычные фразы комедии заиграли совершенно по-новому, приобретая особый смысл. Когда он высказывался о Молчалине: «А чем не муж? Ума в нём только мало; но чтоб иметь детей, кому ума недоставало? Услужлив, скромненький, в лице румянец есть…» – публика рыдала от смеха. Когда же Чацкий предавался невесёлым размышлениям о Москве и ветрености своей возлюбленной, трудно было сдержать слёзы.

– Душа здесь у меня каким-то горем сжата,

И в многолюдстве я потерян, сам не свой.

Нет! недоволен я Москвой.

…Ну вот и день прошёл, и с ним

Все призраки, весь чад и дым

Надежд, которые мне душу наполняли.

Чего я ждал? что думал здесь найти?

Где прелесть эта встреч? участье в ком живое?

Крик! радость! обнялись! – Пустое.

Вике казалось, что у Белецкого с этим спектаклем связано что-то личное, какие-то особые чувства или ассоциации. Во всяком случае, он был невероятно убедителен в роли Чацкого: с трудом верилось в то, что это всего лишь игра. Впрочем, может быть, это и отличало просто способного артиста – от истинного гения?..

К заключительному монологу Чацкого атмосфера накалилась до предела; у Вики по спине бегали мурашки, когда она всматривалась из глубины зрительного зала в страдающее, разочарованное, отчаявшееся и такое прекрасное лицо.

– Вы правы: из огня тот выйдет невредим,

Кто с вами день пробыть успеет,

Подышит воздухом одним,

И в нём рассудок уцелеет…

На финальном поклоне артистов завалили морем цветов. Белецкому дарили сплошь розы – роскошные, благоухающие на весь зал букеты, каждый из которых стоил раз в десять больше Викиной стипендии. Она пожалела, что пришла без цветов; хотя, конечно, смешно было бы конкурировать с этим великолепием…

В гардеробе образовалась такая очередь, что Вика испугалась: она могла проворонить Александра, дожидаясь своего пальто. Получив из рук гардеробщицы верхнюю одежду, она не стала утруждать себя одеванием, а резво рванула прямо к выходу – нужно было обежать театр слева направо, против часовой стрелки, чтобы оказаться возле служебного входа (она уже провела разведку, как только приехала). На ходу просовывая руки в рукава, Вика старалась привести в порядок участившееся дыхание. Сердце колотилось от страха, как у загнанного зайца; было и жутко, и радостно – неужели она сейчас его увидит?..

Возле служебки толпился народ. Не много – человек пятнадцать, но всё же этого было достаточно, чтобы Вика слегка растерялась. Ей как-то не приходило в голову, что не одна она может оказаться такой сообразительной и подстерегать кумира после спектакля.

Среди ожидающих преобладали молодые девушки. Этих Вика опасалась больше всего, уловив хищное выражение лиц каждой из них – уж они-то не собирались сдаваться без боя и, если надо, стали бы расчищать дорогу к артисту локтями.

– Ой… привет, – услышала она вдруг недоверчиво-удивлённый возглас, и кто-то дёрнул её за рукав.

Вика повернулась на зов и обнаружила двух своих старых знакомиц – фанаток из поезда, которых они с Даней подвозили до Ялты. Лица их она помнила прекрасно, а вот имена, как назло, напрочь выветрились у неё из головы.

– Привет, девчонки, – осторожно ответила она.

– Узнала нас? – Одна из девушек – та, что повыше и похудее – шмыгнула замёрзшим носом. – Мы с Алёнкой ехали с тобой в одном поезде. А потом ещё в Ливадии встретились… – Она многозначительно стрельнула глазами на свою пухлую подругу. Ну да, это Алёнка, конечно же!.. Алёнушка, вспомнила Вика. А худая – это Ольга. Теперь в голове совсем прояснилось.

– А ты что здесь делаешь? – спросила Алёнушка, сморщившись так, словно у неё болел зуб. – Заделалась фанаткой Саши?

Странно, подумала Вика, с чего они обе так кривят рожи – кажется, она ничего плохого им не сделала… неужели же дуются за тот эпизод, когда Белецкий уехал вместе с ней в машине? Но она ведь была там не одна, народу набилось – полный «жигулёнок»…

– Хочешь попытаться пробиться к Саше? – спросила Ольга неприязненно и высокомерно. До Вики вдруг дошло, в чём причина такой холодности: тогда, в Ялте, хозяйкой положения была именно она, а теперь хозяева – девчонки. Судя по всему, у них тут своя «мафия», они регулярно дежурят у театров, чтобы выловить Белецкого. И они не простят ей старого унижения…

– Мне он… нужен по делу, – отозвалась она, стараясь говорить не слишком оправдывающимся тоном.

– Ну-ну, – Алёнушка скептически поджала губы. – Деловая такая – спасу нет…

Она не успела докончить свою тираду, поскольку возле служебного входа началось движение. Вся толпа вдруг резво ломанулась к двери, девчонки восторженно завизжали. Вика сообразила, что появился Белецкий. Поняли это и Ольга с Алёнушкой, поскольку, мгновенно потеряв к Вике всякий интерес, помчались по направлению к кумиру. Через пару мгновений он уже был окружён плотным кольцом своих сумасшедших фанаток.

«Что же мне делать?» – растерялась Вика. Пробиваться сквозь этот кордон поклонниц было невыразимо стыдно. А что, если он подумает, что она – одна из них? «А разве это не так? – усмехнувшись, язвительно спросил внутренний голос. – Что за самомнение? Чем ты лучше этих, чем отличаешься от влюблённых дур-фанаток? Или ты тешишь себя иллюзией, что у вас с ним – “особые” отношения?..»

До неё долетали обрывки разговоров. Белецкий терпеливо отвечал на вопросы, сдержанно смеялся, благодарил, вежливо соглашался фотографироваться, давал автографы… ну просто душка. «Понятно, почему девчонки от него млеют – он не только красавец, но ещё и настоящий джентльмен», – подумала Вика мимолётно.

– Ну всё… всё, милые, всё! – услышала она его весёлый голос. – Мне пора бежать, встретимся на других моих спектаклях. Спасибо вам всем огромное!..

Сейчас он должен был пройти мимо неё. Вика вжала голову в плечи. Заметит или пройдёт мимо?..

Он заметил.

– Белка?! – воскликнул он удивлённо и (показалось?) радостно. – А ты здесь какими судьбами?

– Здравствуйте, – промямлила она, моментально забыв всю ту речь, которую для него готовила.

Тут он изменился в лице, видимо, воспроизведя в памяти обстоятельства их предыдущей встречи:

– С тобой всё в порядке, надеюсь?

– Да-да, в полном! – торопливо заверила она. – Просто… мне нужно с вами поговорить. Это важно…

– Ну хорошо, пойдём. – Он небрежно приобнял её одной рукой за плечи (в другой у него были цветы) и повёл за собой в сторону припаркованной неподалёку машины. Вика поняла, что этого ей поклонницы точно не простят. Если она ещё раз когда-нибудь встретится с ними на нейтральной территории – пощады ей не будет.

Когда они проходили под фонарём, Белецкий мельком бросил на неё торопливый, но всё замечающий взгляд и усмехнулся:

– У тебя нос замёрз. Стал совсем красный. Странно, я всё время вижу тебя с красным носом – сначала ты сгорела на солнце в Ялте, потом была зарёванная на вокзале, теперь вот замёрзшая…

– Может быть, это мой натуральный цвет, – немного сконфузившись, нашла в себе силы пошутить Вика.

– Тогда я зря называю тебя Белкой. Ты – Рудольф, красноносый олень Санта-Клауса, – пошутил он в ответ и галантно открыл перед ней дверцу машины.

– Садись! Поговорим по дороге.

В салоне обнаружился уже знакомый Вике водитель Витёк. К её величайшему удивлению, он тоже узнал героиню случайного знакомства двухмесячной давности.

– Помнишь девушку? – весело спросил Белецкий, усаживаясь рядом с Викой. Водитель степенно кивнул:

– Белкина Виктория Владиславовна.

– Слушай, Белкина Виктория Владиславовна, – старательно повторил Белецкий, поворачиваясь к ней с озабоченным выражением лица, – ты ещё не успела поужинать? Только не говори мне, что ты не ешь после шести.

– Нет… – отозвалась она растерянно и тут же пояснила: – Нет – то есть, я не ужинала, но да – я запросто ем после шести.

– Отлично! Тогда сейчас поедем и перекусим…

– В Дом Актёра? – спросила Вика с благоговением. Белецкий взглянул на неё с изумлением и тут же искренне расхохотался:

– Ну почему сразу в Дом актёра? Ты думаешь, что питаться в других ресторанах мне просто не положено по статусу? А впрочем… – Он задумался на мгновение. – Впрочем, можем поехать и туда, здесь всё равно рядом… Витёк, рули на Арбат! – скомандовал он.

Вика не могла поверить в происходящее. Она сидит сейчас в машине Александра Белецкого, они едут ужинать вместе, а потом… потом… Что будет потом, она загадывать побоялась. Тем более Вике было просто хорошо в настоящем.

– Ну, так какое у тебя ко мне было дело? – поинтересовался тем временем Александр.

Вика полезла в свою сумочку и протянула ему конверт:

– Вот… Деньги, которые я была вам должна.

Он отшатнулся от неё, как от ненормальной:

– Ты была мне должна?! Какие глупости… Убери сейчас же, я ничего у тебя не возьму.

– Но… послушайте! – запротестовала она. – Вы тогда дали большую сумму, и мне просто совесть не позволяет оставить это просто так. Ведь… ведь мы с вами даже не друзья, а чужие, по сути, люди. Вы не обязаны заниматься благотворительностью. Да и я не нищая… – самолюбиво добавила она.

Белецкий ласково улыбнулся ей, и у неё привычно ёкнуло сердце – как всегда случалось, стоило ей подпасть под обаяние этого голоса и этих синих глаз.

– Ну конечно, не нищая, – кивнул он. – Я не это имел в виду. Белка, поверь – помощь одному человеку в связи со смертью другого человека… это даже не благотворительность, а долг каждого нормального хомо сапиенса. И неважно, как близко и давно мы знаем друг друга. Если бы я тогда не выручил тебя, в одиночку оказавшуюся в трудной ситуации… я бы остался скотиной на всю жизнь. Так что убери подальше свои деньги, – он накрыл её ладонь своей рукой, – и чтобы я больше об этом ничего не слышал, поняла?

– Поняла, – пискнула она, краснея до ушей от его прикосновения. – Но… может быть, тогда… я заплачу за сегодняшний ужин?

Вот тут Белецкий не просто засмеялся – он заржал.

– Господи, и откуда ты взялась, такое чудо? – еле выговорил он, отхохотавшись. – Запомни, дорогая: гусары денег не берут! Ну и потом, ты за кого меня принимаешь-то? Чтобы я кутил на средства бедной студентки? Ах, прости, прости, «бедная» – это я образно выразился, я уже понял, что ты у нас особа состоятельная и независимая.

– Ну, ладно, – выдохнула Вика, решив больше не париться. – Значит, едем кутить за ваш счёт!

Раньше ей представлялось, что Центральный дом актёра – это такая святая святых, место, куда попадают лишь избранные. Каково же было её удивление, когда она узнала, что вход в тамошний ресторан совершенно свободный, и даже предварительный заказ столика не обязателен! И всё-таки, несмотря ни на что, это было воистину легендарное место. Ведь именно здесь запросто обедали и ужинали кумиры миллионов… Атмосфера московской богемы так и витала в залах ресторана, и каждый, пришедший сюда, начинал ощущать себя хоть капельку причастным к творческой элите. Здесь всюду явственно чувствовался дух искусства.

– Вы часто тут бываете? – спросила Вика с благоговением, когда Александр помог ей снять пальто и провёл под руку в так называемую «Музыкальную гостиную» – самый маленький из залов ресторана, рассчитанный максимум на пятнадцать человек. Зал был оформлен в тёплых красных тонах и показался Вике совершенно роскошным, «под старину» – изысканные тяжёлые портьеры, светлый паркетный пол, картины в рамах на стенах, сияющий рояль…

Их любезно проводили к свободному столику, и Вика с трепетом уставилась на белоснежные крахмальные салфетки и такую же скатерть.

– Часто? – переспросил Белецкий, усаживаясь. – Да нет, не сказал бы. На самом деле, я в этом плане совершенно непривередлив и непритязателен. Могу есть где угодно. Нет, вообще-то я очень люблю вкусно поесть, но я не гурман.

– Звучит несколько… парадоксально, – заметила Вика.

– Ну, понимаешь… Каким-нибудь устрицам или осьминожьим щупальцам, замоченным в белом вине, я с удовольствием предпочту хорошую порцию сибирских пельменей или картошку с котлетами. А за малосольную жирненькую селёдку душу дьяволу продам. – Он улыбнулся. – Ну, а уж если ем не дома, а в ресторане, то главный мой принцип: еда не должна отвлекать от собеседника. Сидеть и смаковать, захлёбываясь в экстазе, – не моё.

– Тогда порекомендуйте сами, что здесь можно съесть… в меру простое, но вкусное, – попросила Вика.

– С одним условием, – прищурился он лукаво. – Перестань, в конце концов, мне «выкать»!

– Я попробую, – смутилась Вика, – сложно так с ходу перестроиться… Ну, так что ты порекомендуешь?

– Вообще, в этом местечке можно отведать фирменных блюд – некоторые прославились тем, что их ещё Утёсов и Плятт заказывали. К примеру, судак «Орли», котлеты «Адмирал»… Есть и привет от современников – типа омлета по-ширвиндтовски.

– Ну, а вы… ты-то сам что советуешь?

– Каждый, кто бывает в Доме актёра, должен хотя бы раз отведать знаменитых осетинских пирогов! – подмигнул он. – Ну, и к ним какого-нибудь супчика… Не против?

Вика не была против. У неё вообще пропал всякий аппетит от волнения – она боялась, что в обществе Александра не сможет проглотить ни кусочка. А что, если она будет есть недостаточно изящно? Что, если суп капнет с её ложки на скатерть? А как полагается есть осетинские пироги – руками или орудуя ножом и вилкой?

К счастью, Белецкий вёл себя деликатно и вообще не заострял внимания на том, как она ест. Вика постепенно расслабилась и даже стала потихоньку получать удовольствие от действительно вкусной пищи. Во многом этой лёгкости способствовали и галантные официанты – они так ненавязчиво и незаметно подавали блюда, что Вика вскоре перестала стесняться кого-либо.

– Так ты что, была сегодня на моём спектакле? – спросил вдруг Белецкий. Вика кивнула. – Ну, и как тебе?

– Стоящая вещь, – отозвалась она. – Я готовила себя к худшему… А оказалось, что современные герои не изменили смысл пьесы, а, напротив, только углубили её. Ты был весьма убедителен.

Судя по обескураженному виду Белецкого, он ожидал от Вики сплошных восторгов в духе: «Ах, гениальный спектакль, ты – выше всяческих похвал, это было шедеврально!» Затем он сморгнул и рассмеялся.

– Спасибо тебе, Белка, за… честность и вдумчивость. Ты, вообще, любишь театр, да?

– Ужасно люблю, с детства, – подтвердила она. – У нас в Самаре, кстати, очень приличный драматический… Мы часто выбирались туда с бабушкой. Помню, как классная руководительница впервые вывезла нас в театр – это был класс девятый, кажется. Я оказалась единственным человеком, которому была знакома и не чужда эта атмосфера… Ну, а наш классный культпоход закончился полным провалом.

– Почему? – отхлебнув воды из стакана, полюбопытствовал Белецкий. Он смотрел внимательно, с интересом – такому слушателю хотелось рассказывать обо всём, лишь бы он не отрывал своего взгляда.

– Показывали спектакль «Настёна», по повести Распутина «Живи и помни», – пояснила Вика. Белецкий понимающе кивнул. – Дошли до момента, когда свекровь начинает подозревать Настёну в интересном положении. Это такая сильная в своём драматизме сцена! Такая трагедия!.. И вот, когда старуха спросила у невестки: «Ты, девка, не брюхата ли?», мои одноклассники заржали, как конченые дебилы, на весь зал. Мне хотелось их убить…

Белецкий сочувственно хмыкнул.

– Скажите… скажи, – поправилась она, – а чем заканчивается история Миши и Нины в фильме Тодоровича?

– А твой парень тебе не рассказывал? – улыбнулся он.

Вика не сразу сообразила, что он имеет в виду Данилу.

– У Дани там другая роль, – смущённо пробормотала она, – он же с вами на съёмочной площадке не пересекается… И, кстати, когда премьера?

– Фильм выйдет на экраны уже очень скоро, в конце месяца. – Он продолжал улыбаться, глядя на неё. – Неужели ты трейлер не видела? И по телевизору постоянно гоняют, и в сети роликов полно… Вот придёшь со своим Даней на премьеру и всё увидишь своими глазами. Ты же придёшь?

– Как я могу такое пропустить, – горячо заверила она. – Ну, а всё-таки… Скажи мне, Миша и Нина остались вместе в финале?

– Любопытной Варваре нос на базаре оторвали, – поддел он её, как ребёнка. – Ну, а если вкратце, то я тебя, наверное, огорчу… Хэппи-энда там не будет. Миша уедет на Кавказ, оставив два разбитых сердца: и Нины, и её кузины Юленьки.

Когда они уже собирались уходить, к их столику нерешительно приблизилась женщина лет сорока пяти, сидевшая до этого неподалёку с компанией друзей.

– Извините за беспокойство, Александр Владимирович, – вежливо обратилась она к артисту, – не позволите ли мне сделать одно фото с вами?

Белецкий радушно улыбнулся ей:

– С удовольствием!

Один из приятелей женщины сфотографировал их вдвоём с Белецким на телефон.

– Спасибо вам! – сердечно поблагодарила она, раскрасневшись от приятной встречи. – Ещё раз простите, что побеспокоила.

– Ничего-ничего, мы уже поужинали и как раз собирались уходить, – великодушно объяснил Белецкий.

– Ваша доченька? – спросила женщина понимающе, указав кивком головы на Вику.

Брови Белецкого комично взлетели вверх.

– Господи, боже мой… Конечно, нет.

– Простите… – смутилась женщина ещё больше.

– Нет, это ж надо! – смеялся Белецкий, когда они с Викой спускались с шестого этажа, на котором был расположен ресторан, вниз. – «Ваша доченька»…

– Она просто бредила, – утешила Вика. – Ты очень молодо выглядишь и на моего отца не тянешь ни при каком раскладе.

– Надеюсь, дело действительно не во мне, – вздохнул он, – а в тебе.

– То есть?

– Ну, ты едва ли походишь на студентку, – пояснил он, – с виду – девочка-подросток. Вот она и обозналась.

– Да ну, – фыркнула Вика. – Мы с тобой и не похожи ни капли. Как вообще можно было принять меня за твою дочь? Она что, слепая?!

– Моя дочь, кстати, тоже совсем на меня не похожа, – заметил Белецкий мельком, отводя взгляд.

Вика вытаращила глаза.

– Дочь?.. – переспросила она в замешательстве.

– Ну да. Мой ребёнок от первого брака, – пояснил он невозмутимо. – Зовут Дашкой. Пятнадцать лет, все прелести переходного возраста, дерзкая и строптивая девица.

Вика молча переваривала полученную информацию, стараясь не выдать смятения. Ей казалось странной собственная бурная реакция – она ведь была в курсе, что Белецкий успел дважды жениться и дважды же развестись. Неужели то, что в браке у мужчины и женщины часто рождаются дети, не приходило ей в голову?..

– Очень красноречивое молчание, – заметил Александр с улыбкой. – Что тебя так потрясло?

– Да нет… – опомнилась она. – Просто не ожидала, что у тебя есть дочь. Не в том плане, что… В общем… Короче, просто я совсем ничего о тебе не знаю, – коряво докончила она фразу.

Они вышли из Дома Актёра и зашагали к машине – Александр уже успел позвонить водителю, чтобы тот забрал их.

– Куда тебя везти? – спросил Белецкий на ходу.

Вика вдруг снова смутилась, как школьница.

– Да не надо, спасибо… Я и на метро спокойно доберусь.

– О, Боже. – Он возвёл очи к небу. – Замолчи уже, наконец, самостоятельная и независимая зверюшка. Я предлагаю тебя довезти не потому, что сомневаюсь в твоей способности доехать самой. Просто мне это будет приятно, такое объяснение подойдёт?..

– Ну ладно, – сдалась Вика. – Тогда – в общежитие, на Бориса Галушкина.

– Вот давно бы так, – усмехнулся Александр, открывая перед ней дверцу машины.

Они понеслись по улицам ночной Москвы, залитым искусственным рекламным светом. Вика молчала и смотрела в окно, хотя на самом деле сердце её так и сжималось в предчувствии скорой разлуки. В очередной раз им предстоит расстаться… С каким результатом на этот раз? Неужели же он просто скажет ей, как ни в чём не бывало, «ну, пока» и уедет? А тут ещё этот Витёк, как назло… При нём Вика чувствовала себя куда более скованной. Может, Александр хотел бы её поцеловать на прощание?.. Но не станет же он целоваться при своём водителе… Чёрт, ну и глупости же лезут в голову…

Машина уже подъезжала к многоэтажному зданию общаги. Вика даже дышать перестала от волнения. Ну ладно, при водителе он ничего не сможет сделать, но… может быть, он выйдет вместе с ней из машины, чтобы проводить до дверей, и тогда… тогда…

– Белка, приехали! – улыбнулся ей Александр. – Спасибо тебе за компанию. Было приятно повидаться.

«Что, и всё?» – хотелось закричать ей во весь голос. Похоже, это действительно было всё. Никакого продолжения не следовало. Ей вдруг стало горько и обидно за то, что она так отчаянно ждёт, не попросит ли он у неё хотя бы номер телефона. Он не просил. Её глаза набухли слезами, и она готова была зарыдать прямо сейчас, здесь, перед ним… Вике казалось, что она ему совершенно не понравилась как девушка и что в глубине души он и сам давно рад от неё отделаться.

– До свидания, – бросила она, не глядя ему в лицо, и выскочила из машины сломя голову, потому что слёзы уже рвались наружу.

Она бежала на свой девятый этаж по лестнице, не дожидаясь лифта. Бежала так, будто за ней черти гнались. «Блин, блин, блин!» – выкрикивала она на ходу зло и отчаянно, не заботясь о том, как это может смотреться со стороны. Впрочем, никто по пути ей не встретился, а даже если бы и встретился – ВГИКовцы привыкли и не к таким сценам.

Вика влетела в свою комнату так стремительно, что напугала уже засыпающую Зойку до полусмерти.

– Всё ужасно! – выпалила она вместо приветствия, с надеждой глядя соседке в глаза, словно умоляя, чтобы та её разубедила и вернула силы жить дальше.

– Что, не удалось подловить его после спектакля? – сочувственно вздохнула добрая Зойка, готовясь её жалеть.

– Да нет, – отмахнулась Вика; спектакль в её воспоминаниях давно отошёл на задний план – она даже почти забыла, с чего начинался сегодняшний вечер. – Это я как раз смогла. И мы даже поужинали в Доме актёра…

– И ты говоришь, что всё плохо?! – завопила Зойка. – Мать, ты зажралась?! Нет, вы только посмотрите на неё – ужинает с самим Александром Белецким и говорит при этом, что всё у неё ужасно!

– Нет, просто… – Она опустилась на свою кровать и обхватила голову руками. Зойка молча ждала продолжения, но Вика даже не знала толком, что ей сказать. – Ну, у него дочь, – выдавила из себя она наконец.

– И что с того? – Зойка передёрнула плечами. – Да, я что-то слышала о ней… но почему тебя это в принципе удивляет? Здоровый взрослый мужик, тем более – два развода за плечами… Почему бы ему не иметь детей?

Вика подавленно молчала.

– Нет, подруга, ты что-то темнишь, – уличила её Зойка. – Вовсе не это тебя расстроило. А ну, колись – что именно?

– Он не взял мой телефон, – убито выложила Вика, готовая умереть от горя и стыда.

Зойка присвистнула:

– А вот это уже хуже… Но тут тоже есть несколько вариантов, почему он так поступил.

– Какие, например? – Вика мрачно взглянула на неё.

– Самый безнадёжный: ты ему совсем безразлична. Второй, более щадящий: он твёрдо уверен, что вы и так вновь скоро увидитесь. Есть такая возможность?

– Не знаю. – Вика вяло отмахнулась; ей пока было слишком больно думать о сегодняшнем, чтобы уже планировать новую встречу. – Хотя… ты знаешь, вообще-то вариант есть: на премьере фильма Тодоровича. Данька же наверняка потащит меня с собой. И Белецкий об этом знает.

– Ну вот, – воодушевилась Зойка, радостно бросая Вике спасательный круг. – Зачем ему суетиться с телефоном, если вы и так скоро пересечётесь?

– А… ещё варианты есть? – робко спросила Вика.

Зойка добросовестно задумалась.

– Ну… либо он считает, что вам всё равно ничего не светит, ибо твоё сердце занято Стрельниковым… он же в курсе, что вы встречаетесь?

– В курсе… Вот чёрт!

– Не чертыхайся. В любом случае, поводов для отчаяния я пока не вижу. Увидитесь на премьере, ты будешь вся такая шикарная в изысканном вечернем туалете, он взглянет на тебя и сойдёт с ума от страсти.

– Звучит, как в пошлых бульварных романах, – фыркнула Вика. – Тем более у меня и платья-то вечернего нет…

– Нет – значит, будет! – решительно изрекла Зойка. – Ты что же, дорогая, хочешь явиться на премьеру фильма знаменитого режиссёра в джинсах?! Ну нет, я тебе этого не позволю. Не сомневайся – упакуем тебя с ног до головы!

Зойка действительно помогла ей выбрать платье. Вика впала в панику при мысли о скорой премьере, то есть – о последующей неизбежной встрече с Белецким, и не могла объективно судить о том, что ей пойдёт, а что – не очень. Данила дал денег и велел купить что-нибудь красивое, полностью доверяя её вкусу, а она даже не знала толком, чего именно ей хочется.

В итоге в очередном бутике Зойка, окинув быстрым взглядом ассортимент туалетов, моментально выцепила вешалку с чем-то пепельно-розовым.

– Вот! – заявила она, сияя. – То, что тебе нужно! Шикарный цвет, совсем как знаменитое платье Мэгги Клири из «Поющих в терновнике»… И она, кстати, тоже была рыжей. Ну-ка, примерь!

Поначалу эта затея показалась Вике неудачной. Странный цвет, грязно-розовый, смотрелся довольно блекло – совсем не как наряд для вечеринки. Однако она послушно направилась в примерочную кабинку.

Платье выглядело просто: шёлковое, длиною чуть ниже колен, с рукавами до локтя, облегающее на груди и талии, но свободно разлетающееся на бёдрах. Однако, когда Вика натянула его на себя и глянула в зеркало… то просто не поверила своим глазам. Платье ожило, заиграло, зашелестело и запереливалось, а её рыжие волосы в сочетании с этим необычным цветом – «пепел розы» – превратились в настоящее пламя.

– А не слишком ли… старомодно? – спросила Вика у подруги, выходя из примерочной, хотя тоже уже по уши влюбилась в это платье и ни за что не согласилась бы с ним расстаться.

Зойка ахнула:

– Старомодное?! Да оно шикарно! Ты выглядишь просто роскошно, дорогуша, истинная Мэгги, я её именно такой себе и представляла! И причёску сюда никакую не надо, так и пойдёшь с распущенными, все взоры будут к тебе прикованы, обещаю! Слушай, если бы повторно экранизировали роман Маккалоу, то, ей-богу, вы с Белецким были бы просто идеальными Мэгги и преподобным Ральфом де Брикассаром! Он как раз такой… демонический красавец, ему безумно пошла бы сутана.

– Слишком много «бы», – усмехнулась Вика, тоже, однако, заметно взволнованная предстоящим событием. – Ладно, чего думать да гадать. Посмотрим, как оно всё сложится.

Премьеру фильма назначили на последний день февраля. Релиз состоялся в пафосном, сравнительно недавно открывшемся чуть ли не на самой Красной площади кинотеатре «Доронин Синема». Поскольку слава об этом кинокомплексе шла как о месте для «избранных» (цены на билеты в несколько тысяч рублей, конечно, были немногим по карману), то простым зрителям попасть на премьеру представлялось делом практически нереальным. Да и количество мест в залах было ограничено… Впрочем, фильм демонстрировался и в других кинотеатрах столицы, и вообще по всей стране, так что поклонникам не пришлось бы долго изнемогать от неизвестности.

Мероприятие смело можно было назвать тусовкой для избранных. В список допущенных вошли только члены съёмочной группы (каждый из которых мог привести только одного близкого) да селебрити российского масштаба: маститые режиссёры, а также именитые артисты и певцы – короче, самые сливки звёздного общества. Внутри было устроено что-то вроде красной дорожки для VIP-персон, которых со всех сторон окружали представители средств массовой информации с камерами и фотоаппаратами наготове.

Едва Вика с Данилой ступили в роскошный холл кинотеатра, к ним тут же подлетел бойкий ведущий с микрофоном.

– Продолжают прибывать артисты, снимавшиеся в фильме «Печаль минувших дней»! – затараторил он. – Перед нами – Данила Стрельников, который сыграл роль императора Александра Второго!

– Не совсем так, – улыбнувшись, поправил Данила. – Я исполнил роль юного цесаревича… Ещё до его восшествия на российский престол.

– Как вы оцениваете своего персонажа? – не отступал ведущий.

– В контексте истории?.. Несомненно, это был великий государь. Ведь именно он, как известно, отменил крепостное право в России. А если в масштабах личности, то он был всего лишь человеком, с многочисленными слабостями и недостатками. Но при этом – честный, искренний, добрый, великолепно образованный.

– Представьте нам вашу очаровательную спутницу, – заскучав от разговора на историческую тематику, сменил пластинку ведущий. – Кто она?

Вика смутилась. Данила же спокойно ответил:

– Это Виктория Белкина, прошу любить и жаловать. Молодая, но подающая очень большие надежды актриса. Учится во ВГИКе.

– Виктория, – ведущий ткнул микрофон ей под нос, – чего лично вы ожидаете от сегодняшней премьеры?

Чего она ожидает? Вика немного нервно улыбнулась. О, если бы кто-нибудь узнал, чего именно она ожидает, то пришёл бы в шок.

– Интересного сюжета, красивой любви, прекрасной актёрской игры… словом, того, чем всегда радуют зрителей фильмы Василя Тодоровича, – выкрутилась она.

Ведущий, завидев тем временем, что на красной дорожке появились очередные артисты, наконец отстал от них и рванул к следующей жертве.

Подскочили официанты с шампанским. Вика рассеянно взяла бокал, незаметно оглядываясь по сторонам и пытаясь отыскать Белецкого. Вероятно, он ещё не подъехал… Вокруг звенел смех, пролетали мимо ушей чужие пустые разговоры, кто-то что-то спрашивал, кто-то отвечал, тут и там сверкали вспышки фотокамер, кинозвёзды то и дело подставляли друг другу щеки для приветственных поцелуев…

– Ты какая-то странная сегодня, – тихо заметил Данила. – Молчаливая, испуганная, сама на себя не похожая… Что, тебя так ошеломил «большой свет»?

– Да, наверное… – кивнула она, охотно соглашаясь с этой удобной версией. – Я просто… не привыкла к подобной публике. Тебе, конечно, многие знакомы, а я тут всё равно чужая, хоть и пришла с тобой. Они все такие… такие… – Она замешкалась, пытаясь подобрать нужное слово.

– Да брось! – перебил Данила. – Ты вполне вливаешься в тусовку визуально. Выглядишь потрясающе, ведёшь себя очень стильно и естественно… как будто всю жизнь провела на подобных вечеринках. Другой вопрос – надо ли оно тебе? Всё это мишура, пыль…

– А сам-то ты тогда что тут делаешь? – беззлобно поддела его Вика.

Данила засмеялся:

– Ну, всё-таки интересно посмотреть, что за фильм в итоге получился. Я же его и сам целиком не видел.

Белецкий приехал в тот момент, когда большинство зрителей – в том числе и Вика с Данилой – уже находилось в кинозале. Вика пропустила его появление. Сидя в удобном кожаном кресле, она смотрела себе под ноги и с ужасом думала: а что, если он вообще не соизволит явиться?.. Ну, мало ли что взбредёт ему в голову. Или, вероятнее всего, он просто не может сегодня – новые съёмки, или какой-нибудь спектакль, или гастроли… От этих мыслей хотелось завыть волком, и Вика мечтала только об одном: поскорее бы выключили свет, чтобы можно было вволю поплакать в темноте. Что ж, она хотя бы посмотрит новый фильм с Белецким в главной роли – это лучше, чем совсем ничего…

И вот тут-то он и вошёл. По чуть усилившемуся зрительскому гулу Вика поняла, что прибыл новый важный гость. Сердце её ёкнуло, она обернулась на дверь зала… Это был он.

Вернее, он был не один, а вместе со своей партнёршей по фильму Марией Золотовой. Выглядели оба просто великолепно, Голливуд нервно курил в сторонке. На Белецком – чёрный смокинг, на Золотовой – алое платье в пол… Вика, конечно, читала об их любовной связи, но даже это не могло помешать ей искренне любоваться красотой Маши. Платье выгодно подчёркивало фигуру – со всеми её крутыми изгибами и плавностями, с тонкой талией и пышными бёдрами. Со спины актриса напоминала старинный кувшин с тонким горлышком. А уж красота её гордого точёного лица и вовсе навевала ассоциации с прекрасными грузинскими княжнами.

Пара держалась за руки, но Вика тонким ревнивым чутьём, как-то по-женски уловила, что в их отношениях не всё гладко. Пожалуй, они изображали влюблённых только на публику – в лицах обоих не осталось и тени того задора, а в глазах – и отблеска того огня, что можно было наблюдать во время съёмок в Ялте. Мария даже не пыталась изменить рассеянно-скучающего выражения лица, а Белецкий улыбался одними лишь губами: глаза его были абсолютно бесстрастны. Смотрели актёры в разные стороны, и видно было, что обоим плевать на своего партнёра, просто надо держать лицо перед журналистами. Похоже, отношения у них разладились уже давно, и сейчас они по инерции волокли этот груз на себе и ждали удобного момента, когда можно будет его с облегчением сбросить: может быть, сразу после премьеры?..

Белецкий не заметил Вику. Он вежливо кивнул знакомым при входе в зал, а затем уселся вместе с Марией через несколько рядов позади них. Вика то и дело оборачивалась, пытаясь украдкой зацепить его взглядом и обратить внимание на себя, но он был погружён в собственные мысли. Мария весело щебетала с сидящей рядом пышнотелой актрисой, которая играла в фильме роль крепостной девушки князей Артемьевых, и больше не обращала на Александра никакого внимания.

– Что ты всё время ёрзаешь на месте? – удивился Данила, наблюдая за ней. – В туалет, может, хочешь? Так пойдём, я тебя провожу…

– Да нет, наоборот… в горле что-то пересохло, – буркнула она в смущении.

– Чего ж молчишь? Достаточно подозвать официанта, в зале они тоже обслуживают – и всё тебе будет! Что выпьешь? Водичку, сок, шампанское?

– Просто воду… без газа.

К счастью, через минуту погас свет, и неловкий для Вики разговор замялся. К тому же, едва на экране пошли первые кадры «Печали минувших дней», она моментально забыла обо всём – так её захватил и тронул сюжет. Удивительно, однако, что, несмотря на свою одержимость Александром, Вика как-то умудрялась следить за развитием действия и за игрой актёров в целом.

Фильм всколыхнул и разбудил ялтинские воспоминания – казалось, это всё было с ней в прошлой жизни, хотя прошло всего полгода. От знакомых видов трепетала душа и замирало сердце. Крымские пейзажи приобретали особый, тайный смысл в её глазах. Ливадия… Море, дворец и сад… Турецкая беседка. «Вот здесь я впервые его увидела… – думала Вика. – А вот – та самая сцена, которую при нас снимали. Я уже очарована Александром, наблюдая за его игрой, а он пока ещё не подозревает о моём существовании… А вот в этих эпизодах он отснялся, когда мы уже познакомились!» Думать так было глупо и стыдно – ведь это только Викина жизнь разделилась на ДО и ПОСЛЕ встречи, а Белецкий продолжал жить и играть как ни в чём не бывало. Но Вике было приятно думать, что, снимаясь в том или ином дубле, он УЖЕ поцеловал её возле костра… А значит, она осталась частичкой – пусть даже малюсенькой – его личной истории.

Актёры играли великолепно. Данила в образе цесаревича был статен, тонок, благороден и очарователен, но Вика смотрела на него, экранного, и думала о нём отстранённо – как о чужом человеке, а не как о своём бойфренде.

Конец киноистории, как и обещал ей Белецкий в ресторане Дома актёра, не был счастливым. Главный герой, офицер Михаил Разумовский, уезжал воевать на Кавказ, и за кадром перед финальным титрами звучал его глубокий, волнующий голос – последнее письмо к возлюбленной.

«Душа моя, Нина Алексеевна! Прощайте. Лучше бы мы не встречались с вами вовеки, но тут, видно, сам Господь решил разыграть эту комедию… Я – человек-несчастье, и всех других, кто со мною рядом, тоже делаю несчастливыми. Так что, может статься, наша невозможность быть вместе сбережёт вас и дарует вам долгую, счастливую жизнь… Хотя никогда я вас не разлюблю, до самой своей смерти, и даже после неё. Берегите себя, Ниночка. Молитесь обо мне, как и обещали. Навсегда ваш Миша».

Когда зажёгся свет, многие вытирали слёзы. У Вики тоже щипало в носу от чувств, но всё же она была слишком взволнована тем, что будет дальше, чтобы всерьёз переживать из-за фильма.

При выходе из зала на Тодоровича и актёров, исполнявших главные роли, налетели журналисты. Они тоже посмотрели фильм в соседнем зале и сейчас спешили выразить своё восхищение. «Триумф… шедеврально… прекрасно!» – звучало то тут, то там. Вика скромно вжалась в стеночку и принялась выискивать взглядом Александра. Обнаружив его, она немного расслабилась: Белецкий уже давал мини-интервью какому-то телевизионному каналу. Данилу тоже зажал в уголке кто-то, вооружённый диктофоном и фотоаппаратом, и Вика даже порадовалась, что ему сейчас не до неё. Что же, оставалось дождаться официального банкета – надо думать, Александр на него останется. И вот тогда… тогда…

«А что тогда? – подумала она вдруг с тоской. – Он будет с Машей, я – с Даней… Что я ему скажу? Мило улыбнёмся друг другу и рассядемся по разные стороны стола, а потом разъедемся по домам?»

В этот момент Вика увидела, что репортёр отстал от Белецкого и устремился к новой жертве, оставив его одного. Она похолодела. Упускать такой шанс было нельзя. Или сейчас, или никогда! Мельком бросив взгляд в сторону Данилы и убедившись, что он всё ещё общается с журналистами, она собралась с духом и направилась прямиком к Александру. Да, перед Даней ей ещё было бы стыдно, а на остальных… на остальных плевать.

Она подплыла к нему в своём пепельно-розовом платье, с блеском в глазах, с лёгкой соблазнительной улыбкой – откуда только сила духа взялась, и небрежно тряхнула огненной гривой прекрасных волос. Увидев её, Белецкий просиял.

– Белка! Рад тебя видеть. – Он сделал шаг ей навстречу (у неё подкосились ноги) и лукаво заметил: – Удивительно, сегодня у тебя не красный, а совершенно нормальный нос…

Однако у неё не было ни сил, ни времени на шутки. Она просто молча смотрела на него долгим многозначительным взглядом. Он тоже несколько мгновений всматривался в её глаза, не говоря ни слова и пытаясь прочитать её мысли. Видимо, взгляд у Вики был достаточно красноречивым. Во всяком случае, он многое сумел понять. Но ей уже нечего было терять и нечего стыдиться – или пан, или пропал!

Белецкий наклонился к ней и спросил вполголоса:

– Хочешь, уедем отсюда?

Так просто!.. Так легко!.. У неё пересохло в горле, и она не смогла дать внятного ответа – просто кивнула.

Белецкий невозмутимо взял её под руку и повёл к выходу из фойе кинотеатра. Среди журналистской братии, обратившей на них внимание, возникло секундное замешательство, а затем, опомнившись, все эти папарацци принялись лихорадочно щёлкать своими фотоаппаратами, чтобы сделать как можно больше сенсационных снимков. Вот это удача! Скандал на премьере! Белецкий бросает Золотову прямо во время вечеринки и уходит в обнимку с девушкой Стрельникова!

Вика, конечно, понимала, какой резонанс вызовет этот поступок в средствах массовой информации. Но ей уже было всё равно, она сделала самое страшное – шагнула в бездну. И сейчас ничего не имело значения, кроме того, что её поддерживал под локоток Александр, с которым они собирались немедленно куда-то уехать. Только вдвоём…

Они не вылезали из постели почти сутки.

Вика плохо помнила, как они добрались до квартиры. Вроде бы, сначала ехали на машине. Всю дорогу целовались как одержимые. Был ли водителем уже знакомый ей Витёк или кто-то другой – Вика просто не заметила. Ускользнуло от её внимания также то, куда именно они приехали: что за район, что за дом. Да и квартира началась для неё со спальни…

Вика никогда не считала себя холодной, но то, что творилось с ней от прикосновений Белецкого, не поддавалось описанию. Данила тоже очень умело разжигал в ней страсть, будил желание, и ей всегда было с ним очень хорошо. Но Александр… Ему даже не нужно было ничего особенного делать. Он просто слегка проводил пальцем по Викиному голому плечу или животу… И она умирала, она плавилась, как воск, она сходила с ума. Она никогда в жизни так не хотела мужчину. Он переплетал свои пальцы с её, и Вику начинало трясти – но не от холода, а от страсти, словно настоящие электрические разряды проходили через всё её тело.

– Белка, ты меня умотала, – заявил Белецкий на следующий день, после бессонной ночи и такого же утра, откинувшись на подушки и рассеянно поглаживая Вику по волосам. Она уютно устроилась головой на его голой груди – так, чтобы можно было видеть лицо. Она не могла на него насмотреться. Она надышаться им не могла…

– Не смущай меня таким жарким взглядом, – засмеялся он, нежно чмокнув её в макушку. – Я и так уже почти дымлюсь…

– Теперь полагается закурить? – Вика тоже хихикнула. – Как в дешёвом кино?

– Не курю в спальне, тем более в постели… Но зато я здорово проголодался. Ты не хочешь есть? Правда, у меня дома, кажется, шаром покати – домработница приедет только завтра. Я её отправил на дачу – навести там порядок. Весной я обычно переселяюсь за город, поближе к природе.

– Что ж твоя домработница уехала, оставив тебя голодным? – поддела Вика.

– Да я планировал поужинать вчера на банкете после презентации… – Он снова рассмеялся. Вика вдруг страшно испугалась, что придётся одеваться и ехать куда-то ужинать – в ресторан или кафе. Но он продолжил: – Закажем на дом что-нибудь? Какую кухню ты предпочитаешь?

Вика испытала такое облегчение, что едва не расплакалась. Ей было так хорошо сейчас у него дома, с ним наедине, что любая вылазка на люди представлялась реальной пыткой.

– Пойду, на всякий случай, проверю, что есть в холодильнике… – поднимаясь с постели и натягивая шорты, сказал Александр.

– Я с тобой! – тут же подорвалась Вика. – А где у тебя кухня?

– Внизу, – отозвался он, и Вика сообразила, что апартаменты двухуровневые. Странно, она совсем не помнила, как вчера они поднимались наверх, в спальню… Впрочем, немудрено – мозги у неё в тот момент были отключены напрочь. Белецкий дал ей свою футболку, и Вика, надев её, обнаружила, что та достаёт практически до колен. Но делать было нечего, не в вечернее же платье ей облачаться…

Квартира оказалась роскошной. Раньше Вика видела подобное только в кино. Когда они вышли из спальни и направились к лестнице, ведущей вниз, у Вики перехватило дыхание от восторга: во всю стену, от первого до второго уровня, было огромное окно, и через него с высоты виднелась Москва, как на ладони. Казалось, что никакого стекла нет – сделай шаг, и полетишь прямо в пропасть…

Они миновали гостиную, оформленную просто, но стильно и, по-видимому, безумно дорого – Вика знала цену этой кажущейся простоте – и оказались в кухне.

– Располагайся. – Александр кивнул на кожаный диванчик в углу. – Я сейчас…

Он по-хозяйски загремел кастрюльками, затем деловито нырнул в холодильник и вскоре издал победный клич.

– Белка, оказывается, у нас есть суп!

От этого «у нас» у Вики сладко оборвалось сердце. Она наблюдала, как он ставит кастрюльку на плиту. Это было самое трогательное и прекрасное в мире зрелище – Александр Белецкий, разогревающий для неё суп. Он был безупречен в каждом своём движении, в каждом жесте, и она любовалась им, не переставая: как он, наклонившись над столом, режет хлеб на бутерброды… Как привычным жестом откидывает упавшие на глаза волосы… Как закусывает нижнюю губу…

Пока грелся суп, Александр ловко наделал бутербродов – белый хлеб (с которого предварительно срезал корочки) со сливочным маслом, ломтиком свежего огурца и лососем. Вика вдруг почувствовала, как заурчало у неё в животе, и поняла, что тоже ужасно проголодалась. Шутка ли – сутки ничего не есть!

Суп с фрикадельками оказался божественным. Так представлялось ей то ли от голода, то ли оттого, что домработница Белецкого была настоящей кулинарной феей.

– Тётя Глаша – гениальный повар, – подтвердил Белецкий, с аппетитом уплетая свой суп и не забывая подливать добавки Вике.

– Тётя Глаша? – Вика фыркнула. – Странно… это что, в Москве такая тенденция – нанимать домработниц с устаревшими деревенскими именами? Или это не настоящие имена, а никнеймы от агентств?

– Откуда такие выводы? – полюбопытствовал Александр.

– Да вспомнила, что у Михальченко домработницу зовут Дуней… Не удивлюсь, если у других трудятся какие-нибудь Стешки или Парашки. Специально такие имена подбирают, чтобы с колоритом?

– Может, и специально. – Он пожал плечами. – Но только моя тётя Глаша – реальная Глафира, из бабушкиной деревни. Дочка бабушкиной подружки, ныне покойной… В смысле, и бабушка покойная, и подружка её – тоже, – пояснил он.

Когда они поели, Вика предприняла робкую попытку собрать со стола посуду и помыть, но Александр остановил её умоляющим жестом.

– Белка, ради Бога, не напрягайся! Я сейчас загружу всё в посудомойку, делов-то!

– «Ты шикарно живёшь, Юрка!» – голосом Светланы Немоляевой произнесла Вика фразу из фильма «Служебный роман», и они оба захохотали.

Потом он устроил ей небольшую экскурсию по своему жилищу. На первом уровне располагались кухня, столовая и гостиная – уютная и просторная, с баром, домашним кинотеатром и неплохой библиотекой. Второй уровень занимали три спальни: одна хозяйская, вторая – домработницы тёти Глаши, и третья – гостевая. На каждом уровне имелась общая душевая с туалетом, и отдельная ванная комната была в спальне хозяина.

– Может, выпьем чего-нибудь? – предложил Александр, хотя больше всего на свете она мечтала сейчас снова оказаться с ним в постели. Однако выдавать вслух свои нескромные желания было неловко – тем более после того суточного секс-марафона, который они устроили.

Переместились в гостиную, Белецкий достал из бара крымское вино.

– Представляешь, – улыбнулся он, – ещё из Ялты привёз летом. Символично, не находишь?

– Что символично? – не поняла Вика.

– То, что мы с тобой сейчас будем пить именно это вино. Мы ведь с тобой как раз тогда и познакомились…

– Только меня это знакомство перевернуло буквально с ног на голову, – решившись, призналась Вика. – А ты, по-моему, не особо обращал на меня внимание…

– Так-таки и перевернуло? – недоверчиво переспросил он. – Странно, мне казалось, что вы со Стрельниковым – крепкая влюблённая пара…

– Неужели же ты ничегошеньки не замечал? – тихо спросила она, поднимая на него глаза. – Я с первого взгляда в тебя влюбилась. Все те дни, что мы не виделись, мне даже дышать было трудно…

Он покачал головой:

– Клянусь, даже в голову не приходило. Впервые заподозрил что-то только в Доме актёра, когда мы ужинали. Ты так странно на меня смотрела… Но меня сбивали с толку ваши отношения с Данилой. Кстати, что теперь с ним будет? Не жалко?..

Вика помолчала.

– А тебе Машу – не жалко? – ответила она наконец вопросом на вопрос.

– Ну, с Машкой у нас совсем другие отношения. – Он беззаботно махнул рукой. – Она и сама уже мною тяготилась, я видел… Единственное, на что она может обидеться и оскорбиться, – это на то, что я первый так публично, так демонстративно её «бросил». Сам по себе я ей на фиг не сдался… А вот твой Стрельников, похоже, хороший, честный и порядочный мальчик.

– Хороший, честный и порядочный, – кивнула Вика.

– И, похоже, действительно тебя любит.

– Похоже, любит… – Вика отвернулась от него и несколько мгновений собиралась с силами. – Ну что ты мне душу рвёшь, Саша?! Думаешь, я и сама всего этого не знаю? Мне ужасно стыдно перед ним, но… не могу я иначе, не могу!

– Ладно-ладно, успокойся. – Он притянул её к себе и сжал в объятиях, отчего она предсказуемо растаяла. – Я всё понял, проехали. Пей вино! Сейчас какой-нибудь хороший фильм найдём…

Вика забралась с ногами на диван, он устроился рядом. Было так здорово смотреть на него близко-близко, любоваться, вдыхать его запах, ощущать тепло его тела… Вкуса вина она почти не чувствовала, поглощённая исключительно своей любовью.

Конечно, её немного задевало, что он не сказал ей самых главных слов. И это после того, как она фактически призналась ему в любви, – ну, а как ещё можно было трактовать её фразу: «Я с первого взгляда в тебя влюбилась»? Но она утешила себя тем, что Александр – взрослый, зрелый мужчина, и он не привык бросаться в омут с головой, попусту болтать о любви и давать какие-то ненужные обещания. Разве того, что она сидит сейчас у него дома в его футболке, пьёт вино, а потом они, скорее всего, проведут ещё одну ночь вместе, – разве этого недостаточно? Пока что ей нечего было больше желать.

Она старалась не думать о том, что со вчерашнего дня не проверяла свой мобильный телефон, – там, должно быть, накопилась куча пропущенных звонков и непрочитанных смс-ок. Интересно, в СМИ уже появились статьи о вчерашней премьере?.. Если да, то, значит, в курсе теперь все – и её однокурсники, и, возможно, даже Михальченко… Вот перед Мастером ей было по-настоящему неловко. Может быть, даже больше, чем перед самим Даней. Всё-таки Данила был одним их любимых учеников Михальченко, и он так радовался, что они с Викой стали парой…

– Расскажи о себе, – решительно, чтобы избавиться от всяких посторонних мыслей, попросила Вика.

– Что именно тебя интересует? – улыбнулся он.

Вика обожала эту его лёгкую улыбку, когда возле синих-синих глаз проступали милые морщинки.

– Вообще всё. Твоё детство. Твоя юность… Любовь, дружба. Взлёты и падения. Любишь ли ты животных. Боишься ли высоты… и так далее.

– Ты что, мою биографию собралась писать? – Он хмыкнул. – Белка, не люблю я вещать о себе «с трибуны». Давай, ты сама будешь узнавать меня постепенно, шаг за шагом?

Ей было приятно это слышать – значит, он не собирался бросать её в ближайшее время.

– Хотя про животных могу ответить… – протянул он. – У меня есть собака. Колли, мальчик. Ну, в смысле… – Он снова легко улыбнулся. – Кобель. Зовут Риф.

– Где же он сейчас?

– На даче с тётей Глашей. Пусть порезвится на просторе немножко… Он дачу обожает. В квартире ему тесно, конечно же, даже несмотря на то, что мы подолгу гуляем…

– А я в детстве очень хотела иметь собаку, – вспомнила Вика, – а потом посмотрела фильм «Белый Бим Чёрное ухо»… и поняла, что не смогу. Если бы с моим питомцем что-нибудь случилось, я бы, наверное, просто умерла.

– Страшный фильм, – вздохнул Белецкий. – Я ведь его в детстве с мамой смотрел. Она, естественно, рыдала, а я сдерживался изо всех сил, чтобы не проронить при ней ни слезинки и не опозориться, ведь меня учили, что мальчикам плакать стыдно. А потом всю ночь тихо проревел в подушку… Утром вышел к завтраку и услышал, как мама на кухне жалуется отчиму: «Представляешь, он даже не заплакал – какой чёрствый и жестокий ребёнок».

Он пытался улыбаться, но Вика видела, что ему совсем невесело при этом воспоминании. Поэтому она просто нащупала его ладонь и крепко сжала. Он взглянул на неё с благодарностью.

– А отчим, наоборот, хвалил меня за такую реакцию, – фыркнул он. – Я же вёл себя как «настоящий мужчина», чёрт бы его побрал, этого настоящего…

Потом Вика попросила разрешения принять ванну. Она долго лежала в ароматной пене, ощущая приятную расслабленность во всём сладко ноющем теле, и голова её была абсолютно, блаженно пустой.

– Эй, русалка, ты там не утонула, случаем? – забеспокоившись, крикнул Белецкий по ту сторону двери.

Вика спохватилась, что и впрямь чуть не заснула – немудрено, если учесть, что минувшей ночью они оба не спали ни минуты. Александр, не дождавшись ответа, просто открыл дверь и вошёл – она забыла запереться.

– Извини, – подскочила она в воде, – я что-то и впрямь забылась… Сейчас уже выхожу.

Некоторое время Александр продолжал молча смотреть на Вику, мокрую и голую, а потом сделал шаг вперёд и обнял её. Затем – бережно, как ребёнка – насухо вытер полотенцем и отнёс на руках в спальню.

Ей казалось, что она будет спать как убитая. Однако даже после того, как Александр, утомлённый страстью, сам заснул, обнимая её, Вика продолжала лежать в темноте с широко открытыми глазами. Её переполняли чувства и эмоции. Никогда раньше она не представляла, что это такое – задыхаться от любви, а теперь поняла на собственном опыте. Когда она прикасалась к его коже, легонько гладила его по густым тёмным волосам, втягивала носом чудесный запах, исходящий от него, – то внутри всё буквально дрожало и замирало от восторга. «Я веду себя, как сбрендившая фанатка», – корила себя Вика, но ничего не могла с собой поделать. Ей было хорошо от мысли и ощущения, что она лежит в его объятиях. Но при всём том, с утра ей нужно было уехать – и от этого заранее болело сердце…

Он не выпроваживал её, но она и сама должна была его покинуть. Завтра начинались занятия в институте, не поедет же она в вечернем платье, а других вещей с собой у неё не было.

Проведя бессонную ночь в его постели, Вика встала в шесть утра и бесшумно скользнула в душ. Когда она вышла, то обнаружила, что Александр тоже проснулся. Он лежал и смотрел на неё расслабленным, томным взглядом кота, объевшегося сметаной.

– Тебе обязательно нужно ехать? – спросил он. – У меня сегодня опять выходной, ты могла бы остаться…

Предложение было заманчивым, но Вика решительно взяла себя в руки, не поддаваясь сиюминутным желаниям.

– Не могу, у меня мастерство по понедельникам…

Он приподнялся и сел на постели.

– Ну, пойдём на кухню, я тебя хоть завтраком накормлю.

– Нет, что ты! – Она почти испугалась. – Я по утрам никогда не завтракаю. Ты только… дверь за мной закрой. И скажи хоть, в каком районе мы находимся. Какое здесь ближайшее метро?

– Забудь про метро, я вызову тебе такси. – Он потянулся за мобильником. – И, кстати… оставь мне свой номер телефона, – наконец-то попросил он, – я заберу тебя вечером после института, как освободишься. Поужинаем где-нибудь.

Он дал ей денег на такси (конечно, выдержав перед этим небольшую стычку), поцеловал на прощание и пообещал: «До вечера!»

Но, сев в машину, Вика попросила таксиста направиться не на улицу Вильгельма Пика, а совсем в другое место. Потому что перед учёбой она твёрдо намеревалась навестить Данилу, который снимал квартиру на проспекте Мира.

Она ехала к нему без предупреждения, без звонка. Такие разговоры следовало вести, глядя прямо в глаза… даже если это очень трудно, буквально невыносимо было сделать. Поднимаясь в лифте, Вика в глубине души трусливо надеялась, что Дани может не оказаться дома.

Он, однако, был на месте – да и где он мог находиться в семь часов утра? Дверь Данила открыл не сразу, долго возясь с замком. Когда же она, наконец, распахнулась, Вика инстинктивно отшатнулась от явившегося ей зрелища – Данила был вдребезги пьян. Вероятно, это был ещё вчерашний хмель – не мог же он успеть так надраться с раннего утра. Или пил всю ночь, а может, уже вторые сутки… Впрочем, размышлять над этим было некогда. Вика подождала, пока Данила сфокусирует на ней мутный взгляд, и спросила дрогнувшим голосом:

– Можно войти?

Он молча посторонился, уступая ей дорогу. Она вошла в прихожую, так и не поняв – узнал ли он её, в принципе, или впустил чисто машинально.

– Я тебя никогда таким не видела… – сказала она потрясённо.

Он хохотнул странным, коротким смешком и, пошатываясь, двинулся в сторону кухни.

– Что ты делаешь? – спросила Вика в ужасе, наблюдая, как тот хватает с полки банку с кофе, попутно сшибая на пол всю находящуюся на полке посуду.

– Кофе с-с-собираюсь сварить, – ответил он заплетающимся языком. – Для дорогих гостей…

– С ума сошёл, ты же лыка не вяжешь! – Она отняла у него банку. – Сиди, я сама сварю.

Это было спасением – заняться приготовлением кофе, чтобы не встречаться с его тяжёлым взглядом. Данила опустился на стул и продолжал наблюдать за её действиями.

Вика приготовила очень крепкий кофе и нарочно не добавила туда ни сахара, ни молока.

– Пей! – Она бухнула перед ним чашку и сама уселась напротив. – Сейчас же пей, при мне, чтобы я видела!

Он послушно поднёс чашку к губам, пролив кофе на стол, сделал большой глоток и тут же закашлялся.

– Видел бы ты себя со стороны… – выдохнула Вика с отчаянием.

– Что… противно? – спросил он насмешливо.

– Да не противно. Жалко.

– А вот этого не надо, – строго осадил её он.

– Что «не надо»?

– Жалеть меня… н-не надо.

Вика опустила голову. Некоторое время прошло в молчании – оба прихлёбывали свой кофе и избегали встречаться взглядами. Наконец Данила отставил пустую чашку в сторону и прямо уставился ей в лицо. Вика с трудом нашла в себе силы не отвести глаза.

– Скажи мне только одно… – медленно и почти трезво проговорил он. – Ты с Белецким… Не могло же это случиться вот так, вмиг. Между вами… что-то было ещё раньше?

– У него ко мне ничего не было. У меня… да, началось раньше, – откровенно призналась Вика, чувствуя, как краска стыда заливает лицо.

– Когда именно началось? – нервно спросил он.

– Ещё в Крыму… – тихо ответила Вика. – В тот самый момент, когда впервые его увидела. В Ливадии.

Несколько секунд потребовалось на то, чтобы Данила осмыслил полученную информацию.

– Значит… – мучительно, с расстановкой, проговорил он. – Все эти дни в Ялте ты была со мной, а… мечтала о нём?

– Да. Прости…

Он закрыл лицо руками и затрясся то ли от смеха, то ли от плача.

– Господи! – выкрикнул он наконец. – Каким же я, наверное, выглядел идиотом…

– Ты не идиот, – мягко произнесла Вика, борясь с желанием погладить его по плечу, обнять, утешить. Но делать этого было нельзя, категорически нельзя, она же чувствовала, что Данила сейчас весь – как оголённый нерв, к нему нельзя прикасаться.

– Чем же он тебя так сразил? – Он уже отнял руки от лица и теперь смотрел на неё цепким, колючим, злым взглядом. – Вот прямо так, чтобы с первого взгляда… Что в нём, мать его растак, есть такое, чего нет во мне?!

Было видно, что внутреннее благородство и уважение к талантливому коллеге борется в нём сейчас с обидой оскорблённого самца. Вике больно было смотреть на это, но она ничего не могла придумать в своё оправдание.

– Я не знаю, Данечка… – тихо произнесла она в конце концов. – Просто иногда достаточно одного мига, чтобы понять – это настоящее.

У него, как у ребёнка, задрожали губы.

– Уходи, – выдохнул он.

– Даня…

– Уходи, пожалуйста.

– Послушай, я…

Он вскочил на ноги и заорал, уже не сдерживая слёз:

– Да уходи ты уже поскорее, ради Бога! А то я тебя убью, честное слово… Убирайся отсюда!

Вика стиснула зубы, едва сдерживаясь, чтобы не зарыдать в унисон от жалости к нему, и бросилась вон.

В институте, смакуя жареную новость, гудел не только Викин курс. Казалось, что буквально все обсуждают эту ситуацию. Вика шагала по коридорам ВГИКа и физически ощущала чужие взгляды, ползающие по ней, как назойливые букашки; до её ушей долетали шепотки, сдержанное хихиканье и открытые смешки. Старшекурсницы смотрели на неё по-разному – кто с недоумением, кто с плохо скрываемой завистью. Некоторые – особо смелые и любопытные – решались даже подойти к Вике с вопросом: дескать, ты и есть – та самая?.. Она и предположить не могла, что в момент станет настолько знаменитой, – но ей вовсе не хотелось такой славы. Пока она проделала путь от входной двери до нужной аудитории, её осмотрел и обсудил, пожалуй, каждый встречный, и Вике было от этого очень не по себе.

– Ну, ты и выдала, Белкина! – восторженно заорал неугомонный Никита Берестов, приветствуя её. – Самого Белецкого захомутала! Далеко пойдёшь…

К счастью, только он один и заявил открыто о своём отношении к ситуации. Остальные однокурсники смущённо избегали её взгляда. Однако это были всего лишь цветочки – Вика с ужасом ждала появления Мастера…

Когда пришёл Михальченко, Вика испугалась, что сию секунду умрёт от стыда. Однако Алексей Яковлевич тут же деловито начал вести занятие, не отвлекаясь на посторонние темы. Впрочем, странно было бы ожидать от него, что он начнёт вдруг распекать Вику при всех. Да и с чего ему её распекать? Кто он ей – отец родной? У неё своя личная жизнь, которая никого не касается… Но краска стыда всё равно не отливала от Викиных щёк. И в её памяти до сих пор держался образ пьяного в хлам Данилы – которого именно она, и никто другой, довела до такого ужасного свинского состояния. Она – предательница и изменница. Что ж, былого не вернуть, не исправить – и, значит, ей придётся как-то привыкать с этим жить…

Однако для того, чтобы привыкнуть, требовалось время. Пока же Вика трусливо избегала встречаться глазами с Мастером, малодушно надеясь, что сегодня пронесёт и он сделает вид, что не замечает её присутствия. И всё-таки в один из моментов она случайно взглянула на него и обнаружила, что Михальченко как раз тоже на неё смотрит. Алексей Яковлевич глядел не сердито, а понимающе. И – почему-то жалостливо… Вика ещё больше устыдилась и, не выдержав, отвела глаза первой.

Что касается её соседки по комнате, то та была в полном восторге. Когда Вика забежала в общагу утром перед занятиями, чтобы переодеться, Зойка встретила её упоительным визгом.

– А вот и наша героиня! Наша сенсация! Тут зрители аплодируют, аплодируют…

– Кончили аплодировать, – оборвала её Вика, рывком стягивая свой пепельно-розовый наряд через голову.

– А я, между прочим, говорила, что это платье произведёт на Белецкого неизгладимое впечатление! Как в воду глядела… Нет, ну как же всё-таки лихо он тебя с той вечеринки умыкнул!.. А напишешь такое в сценарии – скажут, надуманное всё, в жизни так не бывает… – Зойка с досадой поморщилась.

– Ты каждую жизненную ситуацию пытаешься переработать в сценарий? – осведомилась Вика, уже застёгивая джинсы.

– А то!.. И писатели тоже так делают. Но ты не бойся, – утешила Зойка, – если я соберусь написать о вас с Белецким, то, конечно же, изменю имена и не забуду указать, что «все персонажи вымышленные».

– Спасибо тебе, мил человек, – поблагодарила Вика с чувством.

Но у Зойки уже вновь загорелись глаза:

– Слушай, а какой он в постели, твой Белецкий?

– А ты не обнаглела, дорогуша? – засмеялась Вика. – Что ещё за вопросики…

Однако то, что Зойка назвала Александра «твой», приятно кольнуло её сердце.

– Ну, хоть капельку! – заныла Зойка. – Хоть чуточку!..

– Обойдёшься. – Вика застегнула сумку и помахала рукой: – Я всё равно уже убегаю…

– Ночевать-то хоть явишься? – крикнула Зойка ей вслед.

Вика на минуточку приостановилась. На губах её заиграла блаженная мечтательная улыбка:

– Честно?.. Понятия не имею!

А вот её верный друг Фунтик пребывал в шоке от такого поворота событий.

– Если откровенно, Вичка… – сказал он при встрече, отводя глаза. – Мне не нравится Белецкий. Какой-то он… скользкий, мутный тип.

– Но ты с ним даже не знаком! – возмутилась Вика.

Фунтик поморщился и потёр висок.

– Не в этом дело… Как бы тебе объяснить? Мне, к примеру, очень импонировал Стрельников. Тот был надёжный, хороший парень.

– Да-да-да, положительный во всех отношениях, – перебила Вика. – Но не люблю я его, ты слышишь? Не люблю!

– Да всё я понимаю, просто… Белецкий – это ведь не навсегда, понимаешь?

Вика вздрогнула.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, не собирается же он на тебе жениться и всё такое, – пожал плечами Фунтик.

– Можно подумать, я хочу выйти за него замуж! – фыркнула Вика, тем не менее, глубоко уязвлённая: конечно же, как и любая нормальная девушка, она уже рисовала в своём воображении идиллические картинки свадьбы с Александром, белого платья и фаты…

– Ну, тогда – к чему объяснения? – рассудительно заметил Фунтик. – Твой Данила являлся отличным кандидатом именно в спутники жизни, и самое главное – он был готов стать твоим спутником. А Александр… Ты для него – всего лишь одна из многих. Развлечение на время. Поэтому, как ни крути, а Данила был более перспективен для тебя…

Слушать подобное было неприятно и унизительно, но Вика справилась с этим чувством.

– Чья бы корова мычала, Фунтик! – воскликнула она преувеличенно радостным тоном. – Если бы мы выбирали себе любовь, оценивая перспективы… разве ты продолжал бы волочиться за Аллой? Она, насколько мне известно, тоже не собирается связать себя с тобой узами брака, да и вообще не относится к тебе всерьёз.

Удар попал в цель. Фунтик вздохнул и опустил голову.

– Я ничего не могу с собой поделать… – пробормотал он. – Я её очень люблю.

– Тогда прими как данность то, что у меня абсолютно то же самое происходит с Александром. Я просто люблю его. Без планов, расчётов и выискивания выгоды. Я не хочу загадывать наперёд. Я сейчас с ним счастлива, понимаешь?.. А что будет завтра – плевать. Мне действительно на всё и на всех наплевать.

Часть 4. Чужая любовь

…Всё равно догонит, обрушится смрадной тушей,

Подомнёт, раздавит, сломает тебе хребет.

Да, любовь. Увы, такая. Бывает хуже.

Я прошу, поверь – бывает намного хуже…

Нет, прости, нельзя показывать на себе.

Светлана Ширанкова

Вика не лгала – она действительно была счастлива. Так, как, пожалуй, ещё никогда в жизни не бывала.

Они с Александром виделись настолько часто, насколько это представлялось возможным и при его, и при её плотных графиках. В свободные от занятий вечера Вика ходила на его спектакли – сидела у стены на специальном приставном стульчике для «своих». Однажды они даже вырвались вдвоём в Питер на выходные – и это была потрясающая поездка. Вика впервые посетила город на Неве, и он привёл её в абсолютный восторг, показавшись идеальным, каким-то волшебным творением.

Если у Александра были съёмки вне Москвы, Вика маялась и сходила с ума от тоски, но, вернувшись в город, он непременно звонил ей. Они встречались, ужинали в каком-нибудь ресторане, а затем неизменно ехали к нему. Вике нравилось оставаться у него ночевать – даром что по утрам добираться до института было дольше, да и вставать тоже приходилось раньше на целый час. Ей нравилась его квартира, и даже домработница вскоре привыкла к ней и стала считать здесь своей.

Само собой, поначалу тётя Глаша отнеслась к ней настороженно – как к очередной девице, которых через постель Белецкого прошло на её памяти немало. Она в штыки воспринимала Викино чистосердечное желание помочь с уборкой или готовкой.

– Я пока и сама справляюсь, Санечка вроде не жалуется, – говорила она обиженно, поджимая губы. Однако вскоре согласилась хотя бы на то, чтобы Вика гуляла с собакой.

– Уж больно уматывает он меня, – пожаловалась она на Рифа в сердцах, – носится как оглашенный…

Пёс Риф был добряком и жизнелюбом, и Вика сразу же полюбила его за лёгкий, весёлый нрав. Шерсть у него, как и у всех колли, лезла просто ужасно, но Вике доставляло искренне удовольствие расчёсывать Рифа специальным собачьим гребешком. Пёс блаженствовал от этого, и процесс расчёсывания растягивался на часы. Вообще, Риф очень скоро привязался к Вике, как к члену семьи, и каждое её появление в квартире Белецкого сопровождалось радостным собачьим повизгиванием, объятиями мохнатых лап и лобзаниями в обе щёки.

Белецкому нравилось приглашать Вику к себе, нравилось заниматься с ней любовью, да просто нравилось проводить с ней время, разговаривая или смотря вместе фильмы. Но он по-прежнему не произносил слов любви, и Вике было совершенно непонятно, как он к ней относится. О будущем он с ней тоже практически никогда не заговаривал. Только однажды, в самом начале их отношений, Александр затронул эту тему. Они уже собирались спать, лёжа в обнимку в постели, утомлённые и разнеженные, и Вика неосознанно водила пальчиком по его голой груди, словно рисуя что-то. Белецкий вдруг поймал её руку, накрыл своей горячей ладонью.

– Белка, ты такая хорошая… – сказал он. – А я – человек-проблема. Помнишь фильм Тодоровича?.. Это как раз про меня. Я и сам не могу быть счастливым, и других тоже делаю несчастными, будто злой рок какой-то…

– Глупости, – перебила она уверенно. – Ты делаешь меня очень, очень счастливой, не придумывай чепухи. Мне ни с кем в жизни, никогда, ни при каких обстоятельствах не было так хорошо, как бывает с тобой.

Он чуть отстранился, пытливо вглядываясь в её лицо.

– Я тебе… ничего не могу обещать, – наконец, произнёс он с заминкой, – в смысле – ничего определённого…

Она снова торопливо перебила его с показной беззаботностью:

– Ты думаешь, я себе уже распланировала, как мы будем с тобой жить долго и счастливо и умрём в один день?

– В один не получится, – улыбнулся он, – я ведь старше на пятнадцать лет, поэтому умру раньше.

Вике вдруг стало страшно и моментально расхотелось шутить. Она порывисто схватила его руку и прижала к своим губам.

– Мне неважно, что будет впереди, – заявила она решительно. – Я люблю тебя и не собираюсь этого скрывать. Но я от тебя и сейчас ничего не требую, и впредь никогда не стану…

Он благодарно поцеловал её, и больше они к этой теме не возвращались.

Вообще, если бы не эта лёгкая неопределённость и недосказанность между ними, Вика считала бы их отношения идиллическими. Но какая-нибудь досадная мелочь нет-нет да и омрачала безоблачное счастье. Одной из таких «мелочей» была Даша – дочь Белецкого от первого брака.

Обе своих женитьбы Александр вспоминал с содроганием. Первый – ещё студенческий – брак с однокурсницей Анжелой Климовой был ужасным, и распался он практически сразу после окончания учёбы. Когда Александр стал набирать популярность, его бывшая жена дала не один десяток интервью в СМИ, красочно описывая, как хреново они жили, как супруг ей безбожно изменял и вообще – каким плохим он был мужем и отцом. Да и сейчас, время от времени, в какой-нибудь жёлтой газетёнке периодически всплывала Климова-Белецкая со своими однообразными откровениями – российский народ всегда был жалостлив, поэтому даже на эти слезливые бабские интервью находились охотники, которые читали, вздыхали, сочувствовали Анжеле и осуждали Александра.

– Почему ты не попытался как-то остановить её? – удивилась Вика. – Хотя бы через суд… К чему это полоскание грязного белья, ведь былого всё равно не вернуть…

– Я не сержусь на Анжелку, – раздумчиво откликнулся Александр. – Ведь этими интервью она худо-бедно на жизнь себе зарабатывает, потому что как актриса не очень-то состоялась…

Второй женой стала телеведущая Екатерина Вавилова. Этот брак продержался и того меньше – всего год. Вика отлично помнила Вавилову в лицо: в силу рода своих занятий та постоянно мелькала на экране, плюс была завсегдатаем глянцевой светской хроники. Эффектная блондинка с русалочьими волосами до попы – холодная и прекрасная, как снежная королева. Судя по всему, она хотела нормальную семью, верного мужа, детей… Но не сложилось.

– Мне было с ней попросту скучно, – признался Александр. – В конце концов, я ей изменил, не особо это скрывая, и она подала на развод.

У Вавиловой, однако же, хватало ума не давать интервью. О подробностях своего недолгого брака с известным актёром она неизменно деликатно отмалчивалась.

Вскоре Вике пришлось лично познакомиться с первой женой и дочкой Белецкого.

Вышло это незапланированно. Вика осталась у него ночевать; завтрашний день в институте был выходным, и она могла позволить себе расслабиться, так как ей некуда было торопиться. Белецкий с утра уехал на озвучивание нового фильма, но обещал вернуться после обеда и просил её не уходить.

В половине двенадцатого раздался звонок домофона. Вика радостно рванула к двери, думая, что у Александра получилось освободиться пораньше, но услышала незнакомый женский голос.

– Кто это? – растерянно пробормотала она, и неизвестная собеседница протянула капризным недовольным тоном:

– О, гос-споди… Открывай уже.

Домработница, услышав этот голос, заполошно вырвала из Викиных рук трубку домофона и нажала на кнопку, открывающую дверь.

– Так кто там? – полюбопытствовала Вика. – Саша вроде бы никого не ждал сегодня…

– Это Анжела, – пояснила тётя Глаша, отводя взгляд. – Ты бы, Вика, может, посидела бы в спальне… Пока она не уйдёт. Мало ли что.

Домработница явно робела перед бывшей женой своего хозяина, однако Вика была не робкого десятка. К тому же ей ужасно хотелось взглянуть на эту самую Анжелу.

Климова оказалась некрасивой обрюзгшей бабищей. Видно было, что форму она потеряла уже давно и не следит за собой потому, что больше не чувствует себя женщиной. У неё было полно незакрашенных седых волос и множество морщин – причём не весёлых «улыбчивых» морщинок, а складок скорби и уныния. За её плечом маячила юная девушка – вероятно, дочка.

Хорошими манерами супруга явно не отличалась. Проигнорировав вежливое приветствие тёти Глаши и Вики, она сразу же недовольно спросила:

– А Сашки что, нет дома? Блин, опять он забыл, что обещал приютить Дашку на пару дней, я же на гастроли уезжаю…

– Александр скоро вернётся, – любезным тоном заметила Вика.

Скользнув по ней презрительным взглядом и проигнорировав реплику, Климова скомандовала дочери:

– Раздевайся! Подождёшь отца без меня, я уже убегаю. Тёть Глаш, покорми её обедом, она голодная. А потом помоги ей разобрать сумку.

– Мам!.. – возмутилась Даша. – Я и сама могу свои вещи распаковать, мне уже пятнадцать, няньки не нужны!

Девчонка, к слову, была прехорошенькой. Даже красавицей. И хотя чисто внешне она практически не походила на отца, то статью была близка – такая же тонкая, благородная, изящная.

– Ладно, всё, – устало вздохнула актриса. – Мне пора. Обустраивайся. Я позвоню тебе из Козьмодемьянска.

Чмокнув дочку в щёку, она вышла, не удостоив Вику даже взглядом, словно та была пустым местом, абсолютным нулём. Наверное, эту полную, несчастную женщину следовало пожалеть. Захудалая актриса, чьей самой звёздной ролью навеки стало какое-нибудь «барышня, изволите одеваться?», гастроли в провинциальном городке… Можно было легко вообразить себе эту прелесть: Дом культуры совкового типа и не слишком-то интеллигентная публика, которая повалит на представление чисто из любопытства («московские артисты приехали!»), а вовсе не из любви к искусству; обшарпанная захолустная гостиница; питание в дурной столовке… Однако Вике отчего-то не хотелось ей сочувствовать.

Впрочем, дочь не уступала матери в хамоватости. Когда за Анжелой закрылась дверь, Даша беззастенчиво уставилась Вике прямо в лицо, а затем нагло выдула большой пузырь из жвачки и с оглушительным звуком лопнула его.

– Так значит, ты и есть папина новая тёлка? – лениво протянула она, ничуть не смущаясь.

Вика моментально взбесилась. Ну ладно, переходный возраст, плюс дочерняя ревность, это всё можно понять… Но не настолько же?!

– Папе твоему я, может быть, и тёлка, – процедила она сквозь зубы, не скрывая своей неприязни. – А вот тебе – Виктория Владиславовна. Больше не смей мне тыкать, не доросла ещё. Изволь обращаться ко мне на «вы», понятно?

Даша несколько оторопела от такой отповеди – видимо, привыкла, что все предыдущие отцовские любовницы ведут себя с ней заискивающе-ласково. Однако признавать поражение девчонка не желала. Демонстративно фыркнув, она перекинула ремень своей дорожной сумки через плечо и обратилась к домработнице:

– Тётя Глаша, гостевая-то, надеюсь, свободна?

– Да, конечно, – засуетилась та. – Можешь там располагаться… Помощь точно не нужна?

– Точно.

– Тогда разбери вещи, мой руки и приходи на кухню, я тебя покормлю.

Даша проследовала по лестнице на второй уровень.

– Неудобно как получилось… – прошептала тётя Глаша. – Видимо, Санечка забыл, что обещал дочку забрать.

– Бывает, – криво усмехнулась Вика.

Настроение у неё испортилось. Стало совершенно очевидно, что её планам на романтические совместные выходные с Александром не суждено сбыться. Она вообще начала подумывать, что уместнее всего для неё в этой ситуации было бы убраться к себе в общагу, даже если это обозначало бы полную капитуляцию – то-то девчонка порадуется!.. Однако вернувшийся Александр отговорил её уезжать.

– Белка, если откровенно… – признался он в некотором смущении, – я толком не знаю, как общаться с Дашкой, как себя с ней вести. Твоё присутствие мне бы очень помогло, правда.

– Однако твоя дочь от меня совсем не в восторге, – заметила Вика.

Александр притянул её к себе:

– Зато от тебя в восторге я. Это самое главное, и ей придётся с этим отныне считаться.

Впрочем, Даша больше не отмачивала никаких закидонов – вела себя сдержанно и предельно вежливо. Она вообще оттаяла при появлении Белецкого – было совершенно очевидно, что она обожает отца, буквально боготворит его, гордится им и идеализирует.

– Даша к тебе так сильно привязана, – сказала Вика, когда все домочадцы разошлись по отведённым им комнатам и она осталась с Александром наедине. Пресытившись бурными ласками, они лежали в постели и негромко разговаривали при свете ночника – это было любимое Викино времяпровождение, в нём таилось столько чуткости, наполненности и смысла!

– Да, она меня любит. – Он с рассеянной нежностью гладил Вику по волосам, теребил в руках рыже-золотистые пряди, вдыхал их аромат. – Я тоже её люблю, несмотря на… несмотря даже на то, что до сих пор не могу толком найти с ней общий язык.

– Тебе и не надо его находить, – убеждённо заявила Вика. – Даша сделает всё, что ты скажешь. Она буквально в рот тебе заглядывает!

– Меня беспокоит подобное возвеличивание, – признался он после недолгого молчания. – Вот это… отношение снизу вверх, безоговорочное обожание и вера. Прежде всего, я того не стою…

– Стоишь, стоишь!.. – запротестовала было Вика, но он мягко накрыл её губы своей горячей ладонью.

– Нет, не стою, – возразил он решительно. – «Не сотвори себе кумира», гласит вторая заповедь… Ну, и затем, прозрение рано или поздно всё равно наступит. И оно будет очень болезненным. Я очень боюсь, что когда-нибудь она узнает…

– Что узнает? – не поняла Вика.

– То, что я никогда не любил её мать. Ни капли. И, если бы не беременность…

– То есть попользовался – и всё? – укоризненно заметила Вика. – Типичный брак по залёту?

Александр вдруг разволновался, сел на постели и потёр виски. Даже в волнении он был невыразимо прекрасен, и Вика в миллионный раз поймала себя на том, что любуется им. «Не сотвори себе кумира», говорите?.. Ну-ну…

– Послушай, – произнёс он, – я тебе сейчас открою тайну, при условии, что ты никому, ни при каких обстоятельствах, никогда…

– Я поняла! – торопливо перебила Вика, умирая от любопытства узнать этот страшный секрет, и по-детски заверила свои слова клятвой: – Пусть у меня язык отсохнет, если что!

Александр улыбнулся.

– В общем… чёрт, сам не верю, что тебе это рассказываю… Короче, Даша мне не родная.

Вика вытаращила глаза.

– В смысле?

– Она не моя дочь. То есть… Я, конечно, записал её на своё имя, тем самым фактически признав отцовство, и всегда держался с ней, как отец, но… Анжелка была беременна не от меня, когда мы поженились.

Вика сглотнула ком в горле.

– А ты… знал?

– Конечно, знал. – Он усмехнулся. – Я потому и сделал ей предложение. Типа, благородство проявил. Спас даму, попавшую в трудную ситуацию.

– И всё-таки я не очень понимаю… – призналась Вика.

– В общем, с Анжелкой мы были просто хорошими друзьями, и оба в тот период переживали не очень удачные романы. Я был влюблён в девушку, которая не отвечала мне взаимностью. То есть даже ни на капельку.

У Вики не укладывалось в голове, что Белецкий может быть безответно влюблён. Да разве это возможно – любить в этом мире хоть кого-то, кроме него?..

– Ну вот. Что касается Анжелки, то она тогда встречалась с женатым, который, конечно, ничего ей не обещал. Она умудрилась залететь – специально, думая тем самым привязать его к себе… А он, узнав о беременности, устроил скандал и потребовал немедленно решить проблему. Даже угрожал. Она металась, ревела, трусила делать аборт, но растить ребёнка без отца тоже боялась, да и любовничек ей бы этого не простил. Мне стало жаль её… Отчасти из этого чувства жалости, отчасти назло той девушке, которую любил… я и предложил Анжелке разумный, как мне тогда казалось, выход из положения.

Он помолчал немного, собираясь с мыслями и воскрешая в памяти те события почти шестнадцатилетней давности.

– То, что наш брак – ошибка, стало понятно чуть ли не в загсе. Но отступать было некуда… Все были уверены, что я – отец этого ребёнка, и когда Дашка родилась, я покорно продолжил играть придуманную роль. Постепенно я и сам к ней привязался, полюбил её… Я действительно, искренне, считаю её своей дочерью. О том, что по крови мы с ней не связаны, не в курсе даже моя мама. Просто она такой человек… Она не приняла бы неродную внучку. Тем более и к Анжелке она симпатии не испытывала и нашу свадьбу никогда не одобряла.

Вика сочувственно вздохнула. Белецкий взглянул на неё искоса и продолжил, поколебавшись:

– Но, впрочем, это ещё не самая большая тайна. А главное… Главное – то, что у меня не может быть детей.

Ей показалось, что она ослышалась.

– Что?

– У меня не может быть детей, – внятно повторил он, но Вика всё ещё не могла осмыслить эту фразу.

– Как это?

– Понимаешь, – он невесело улыбнулся ей, – бесплодие бывает не только у женщин.

– Как… ты узнал? – выдавила она из себя машинально, хотя именно этот вопрос её не особо интересовал, он просто отвлекал внимание от главного, страшного.

– Мы с Катей, второй женой, хотели ребёнка, – отозвался он, глядя в сторону. – Ничего не получалось. Обследовались у хороших врачей. У неё было всё в полном порядке, а я… вот так, в общем.

– То есть это окончательный диагноз? – спросила Вика почти шёпотом. – И ты никогда-никогда…

Он пожал плечами.

– Я не очень разбираюсь во всех этих врачебных диагнозах и терминологии. Понял только, что мои проблемы требуют долгого обстоятельного лечения… И лучше всего – за рубежом. У меня на это нет ни времени, ни, пожалуй, желания…

Однако при этих словах голос Александра еле заметно дрогнул, и невысказанная тоска бездетности захлестнула Вику, как кнутом. «Такой генофонд пропадает…» – подумала она, глядя на Белецкого, словно впервые, рассматривая его тонкие аристократические черты, синие грустные глаза, безупречный профиль… Странно, она ведь и сама раньше не хотела детей, всегда уверяла, что является убеждённой чайлдфри, а теперь у неё почему-то ёкнуло в груди. Как же так? И она никогда не родит ему сына?..

– Прости, я загрузил тебя, – бросив на Вику короткий внимательный взгляд, заметил Александр. – Не хотел портить вечер, не знаю, что на меня вдруг нашло…

Вика опомнилась.

– Ну что ты! Что ты! – воскликнула она. – Ты меня не грузишь. Я ценю твоё доверие и то, что поделился…

– Иди ко мне, – попросил он как-то растерянно и беспомощно, и Вика с готовностью устремилась в его объятия.

Зарывшись лицом в её волосы, он прошептал еле слышно:

– Не оставляй меня, Белка, пожалуйста. У меня с тобой душа на месте. Мне кажется, что без тебя я просто сдохну.

Сердце у Вики зашлось от радости. Это было равносильно признанию в любви – о большем она и мечтать не смела.

– Не оставлю, – пообещала она, поднимая голову и обращая к Александру влюблённое лицо. – Я всегда буду с тобой. Честно-честно…

Апрель принёс с собой сырость и серую кашеобразную грязь под ногами, а также множество собачьих какашек, обнаружившихся на земле после того, как снег растаял. На каждой прогулке Риф радостно обнюхивал эти следы жизнедеятельности четвероногих собратьев, несмотря на сердитые окрики «фу!» и дёрганье за поводок.

В одну из таких вылазок со своим псом Александр Белецкий попал в небольшую, но довольно неприятную историю, которая стала впоследствии достоянием СМИ.

Началось всё с того, что около семи часов утра, когда ещё даже не рассвело, Белецкий вышел из подъезда вместе с весело скачущим колли и обнаружил, что его поджидает фанатка. Вообще-то, их дом охранялся, и посторонним проникнуть внутрь, минуя пост секьюрити, было весьма затруднительно. Но никто не запрещал поклонникам подстерегать своего кумира прямо во дворе. Другой вопрос, что подкараулить Белецкого было весьма трудно – он не разглашал своих планов передвижения, и, чтобы случайно застать его возле дома, требовалось невероятное везение.

Фанатка выглядела лет на семнадцать, не старше. Судя по её покрасневшему носику, ждала она уже достаточно долго. Белецкий, несмотря на предрассветные сумерки, был в тёмных очках, а горло его почти до самого рта укутывал шарф, однако девушка всё равно сразу его узнала. Увидев любимого артиста во плоти, она неверяще ойкнула от шока, но быстро справилась с собой и кинулась к нему с широкой улыбкой. Риф беззлобно, но предостерегающе подобрался и слегка заворчал. Фанатка остановилась на почтительно-безопасном расстоянии и радостно закричала:

– Здравствуйте, Александр! А я ведь вас жду.

– Доброе утро, – хмуро буркнул он и предпринял попытку проследовать дальше по своим делам, но она взмолилась:

– Можно с вами сфоткаться? Я быстро, на телефон, всего один разочек…

– Нет, простите, я как-то не расположен сейчас фотографироваться, – холодно отозвался Белецкий, которому вовсе не хотелось светить утренним небрито-помятым лицом. Однако, не успел он сделать и нескольких шагов, как за его спиной раздался громкий рёв.

Белецкий быстро обернулся. Фанатка взахлёб рыдала, по-детски размазывая слёзы по лицу кулачками.

– О, господи… – выдохнул он, страдальчески морщась. – Истерика-то зачем?

– Я вас… всю ночь… ждала… – выговорила девушка, продолжая плакать. – На скамеечке сидела… Замёрзла вся… Даже не знала, выйдете вы или нет… Просто сидела и ждала… Только одну фотку хотела…

– Ладно, ладно, давайте уже сфотографируемся, – отозвался он, сердясь и на себя за свою слабость, и на эту идиотку, которая провела ночь у его подъезда, – ради чего, Боже мой?.. Ради какого-то дурацкого снимка?..

Слёзы на лице фанатки моментально высохли.

– Спасибо! – пролепетала она, не веря своему счастью. – Огромное вам спасибо!

– Только, пожалуйста, не выкладывайте нигде в сети эту фотографию, – попросил он. – Я имею в виду, для всеобщего доступа, какие-нибудь соцсети и тому подобное. Если очень распирает – ну, покажите своим друзьям и родственникам. Хорошо?

– Хорошо, хорошо! – закивала она торопливо, как китайский болванчик.

Однако обещания своего не сдержала.

Уже на следующей неделе в популярном журнале «Глянец», посвящённом светской жизни столицы, вышел большой материал о Белецком. Редакторша этого издания, некая Каринэ Саркисян, состряпала душещипательную статью о том, что известный артист страдает звёздной болезнью в тяжёлой форме, и даже мучения юных почитательниц его таланта не способны растопить это чёрствое самовлюблённое сердце. Статья включала также небольшое интервью с «потерпевшей», которая в красках описывала, какой униженной и несчастной она себя почувствовала, направив на Белецкого всю свою любовь, нежность и преданность, а взамен получив лишь хамство, грубость и презрение. Разумеется, сопровождалось всё это безобразие пресловутой фотографией, сделанной на телефон, где невыспавшийся Белецкий не очень-то дружелюбно смотрел в объектив, а к его плечу благоговейно прижималась зарёванная поклонница.

– Как ты думаешь, она – засланный казачок? – спросила Вика, когда Александр вкратце пересказал ей эту историю. Он только что забрал её с занятий во ВГИКе, и сейчас они ехали к Белецкому домой. В ответ на её вопрос Александр пожал плечами.

– В смысле, не заказная ли статья и не подсадная ли утка эта девчонка? Да нет, не думаю. Фанатка как фанатка, таких двенадцать на дюжину. Не ожидал вот только, что она сразу же побежит в редакцию жаловаться на то, какая я скотина.

Вика промолчала, с нарочитой рассеянностью листая злополучный журнал. Откровенно говоря, ей было жаль девушку, поскольку чувства этой дурёхи походили на её собственные. Нет, сам по себе поступок был, конечно, некрасивым. Но понять это слепое обожание, это отчаяние, эту безумную любовь Вика вполне могла. В конце концов, чем она сама отличалась от таких вот фанаток?.. Только тем, что однажды оказалась в удачном месте в удачное время. А в остальном… У неё точно так же замирало сердце при взгляде на Белецкого, она его боготворила, чуть ли не поклонялась, и каждая – даже мимолётная – мысль о том, что однажды они могут расстаться, убивала её буквально физически.

– Ну, я думаю, эта ситуация должна послужить тебе уроком, – пытаясь обратить всё в шутку, улыбнулась Вика. – Впредь всегда будь душкой, даже с раннего утра после бессонной ночи. Не надо разочаровывать влюблённых в тебя девочек.

– Да с какой стати? – внезапно разозлился он. – Миленьким для всех всё равно не будешь… Мне осточертело это, понимаешь? Осточертело! Вечное внимание, постоянное фотографирование, повышенный интерес не к моему творчеству, а к личной жизни…

– Но ты же сам избрал этот путь, прости за банальность, – в шоке от того, что осмеливается с ним спорить, произнесла Вика. – Раз уж ты артист, и артист популярный, нужно быть всегда готовым к вниманию к собственной персоне.

– Кому нужно? – уточнил он, недобро прищурившись. – Этим оголтелым фанаткам, для которых совместная фотка важнее, чем, к примеру, роль, которую я репетировал несколько лет? Которым плевать, по большому счёту, на мои спектакли и фильмы – потому что им важнее получить «доступ к телу» и похвастаться затем перед другими такими же фанатками? Да, артист должен отдавать всего себя на сцене или на съёмочной площадке, но после спектакля или съёмок он имеет полное право пожить своей, частной жизнью.

– Я не знаю, – струсив, тут же пошла на попятный Вика. – Сложно всё это… Имеют или не имеют право на личную жизнь известные личности?

– Я не «известная личность», – брезгливо поправил её Белецкий. – Лицом не торгую. Прежде всего, я – артист. Хочу, чтобы оценивали мою игру, мои роли. С кем же я сплю, что ем, в каком настроении бываю, гуляя с собакой, – никого, к чёрту, не должно волновать и касаться.

Он был явно раздражён, и Вика благоразумно промолчала, чтобы не раздувать скандал. Однако от одного осознания того, что они едва не поссорились (в первый раз за всё время, что были знакомы!), у неё сразу же испортилось настроение.

Возле подъезда Белецкого снова поджидали. На этот раз – мужчина и женщина. Увидев их из машины, Вика сразу же поняла, что они явились по душу Александра. Однако на поклонников эта парочка едва ли походила. Скорее уж, на журналистов – тем более что на шее мужчины болтался профессиональный фотоаппарат. Женщина была высокой, тонкой, какой-то изломанной, с пышными кудрявыми волосами, пронзительно-чёрными глазами и крупным носом. Лицо её показалось Вике знакомым, но кто это, вспомнить она так и не смогла.

Впрочем, когда они вышли из машины и приблизились к подъезду, женщина сама представилась.

– Добрый вечер, Александр Владимирович, – сказала она, энергично встряхнув волосами и протягивая руку для пожатия. – Каринэ Саркисян, очень рада знакомству.

Брови Белецкого взлетели вверх.

– Каринэ-э-э Саркися-а-ан? – с иронией переспросил он, нарочно растягивая гласные. – И вы полагаете, что я должен ответно шаркнуть ножкой и сказать, что счастлив с вами познакомиться?

– А почему бы и нет? – Она невозмутимо передёрнула плечами. – Мы же с вами интеллигентные люди…

Белецкий от души расхохотался.

– И вы смеете называть себя интеллигентным человеком после того бреда, что напечатали в своём поганом журналишке?

– У меня не поганый журналишка, – отчеканила Каринэ невозмутимо, – а самое популярное глянцевое издание в стране. Однако, если вы не согласны с моим материалом, то можете внести ясность, ответив на кое-какие мои вопросы… Я с удовольствием опубликую вашу точку зрения о конфликте.

– Очень мило. Нет, это просто потрясающе! – Он вновь громко рассмеялся. – Спрашивать мою точку зрения после того, как лживая и пристрастная статейка уже была опубликована? Чтобы выставить всё в таком свете, будто я в страхе торопливо оправдываюсь перед народом? Да не дождётесь…

– А вот ссориться со мной я вам не советую, Александр Владимирович, – промурлыкала Каринэ, но от её интонации веяло не мягкой домашней кошечкой, а гибкой и опасной пантерой.

Белецкий воззрился на неё в непередаваемом изумлении – будучи прекрасным актёром, он великолепно выдавал всю гамму человеческих эмоций.

– Что-что? Вы мне угрожаете, дорогуша?

– Нет, предостерегаю. Нужно дружить с журналистами, которые пишут о вас статьи. – Она пожала плечами.

И тут терпение Александра, наконец, лопнуло.

– Да не собираюсь я с вами дружить! – рявкнул он. – Вы мне отвратительны… Вы все, слышите? Собирающие сплетни, вынюхивающие, не смердит ли где, чтобы урвать кусочек…

– Выбирайте, пожалуйста, выражения, – сухо ответила Каринэ, и даже её крупный нос, казалось, вдруг обиженно заострился.

Вика предостерегающе и одновременно успокаивающе прикоснулась к руке Александра, собираясь что-то сказать, но он опередил её.

– Да идите вы на хер! – брезгливо бросил он в лицо журналистке. – Боже, как же вы меня все достали…

Губы Каринэ побелели. Однако она быстро справилась с собою и холодно кивнула:

– Что ж, значит – война… Вы ещё пожалеете об этом, Александр Владимирович. Я сделаю всё возможное и невозможное для того, чтобы о вас больше вообще ничего не писали в СМИ. То есть в принципе. Мы объявим вам бойкот и посмотрим, как вы без нас проживёте.

– Как проживу? Прекрасно! – Он растянул губы в презрительной ухмылке. – Бойкот? И слава тебе, Господи… Пойдём домой, – обратился он к Вике, – нечего тут время терять.

Потрясённая этой сценой, Вика молча последовала за ним.

Тревожное состояние не покидало её весь вечер. Белецкий, казалось, был совершенно спокоен – или, во всяком случае, прекрасно владел собой. Они поужинали, затем провели немного времени в гостиной перед телевизором, перебрасываясь незначительными фразами и попивая вино… Но Вике всё это казалось натужным, неестественным из-за собственного внутреннего напряжения. Наконец, она не выдержала.

– Как ты думаешь… – осторожно подбирая слова, проговорила Вика. – Она… действительно может исполнить свою угрозу?

Он взглянул на неё с недоумением.

– Какую угрозу, кто? О чём ты?

– Я про Саркисян, – пояснила Вика неохотно. – Ну, про бойкот и всё такое…

– Какая чушь, – фыркнул он. – Белка, не бери в голову ничего из того бреда, что она несла. Что мне с бойкота какой-то журналистки?

– Но… – залепетала она. – Ведь у неё есть связи… Друзья в журналистском мире…

– Чего ты боишься, глупышка? – Александр улыбнулся – так, как только он один в этом мире умел улыбаться, до её мурашек по всему телу. – Что кучка каких-то репортёришек перестанет брать у меня интервью? Да и чёрт бы с ними…

– Но… как ты можешь говорить об этом так легко, так беззаботно? – не поверила Вика.

– Послушай. – Он внимательно посмотрел ей в глаза. – Неужели ты правда думаешь, что я настолько завишу от СМИ? Что мне действительно важно, пишут обо мне или нет во всех этих безвкусных гламурных журналах? Да плевать с гигантской колокольни. Я – артист. Я должен играть. И только это мне важно, только это нужно. Неужели ты это до сих пор не поняла?

Вика опомнилась.

– Прости… – пробормотала она, заливаясь краской стыда. – Прости, я, наверное, ужасно мелкий человек. Бог отметил тебя таким талантом, что, действительно, глупо и смешно было бы тревожиться о каких-то посторонних вещах типа публикаций в глянце…

– Пустое это всё, Белка, – выдохнул он и притянул её к себе. – Забудь, пожалуйста, о Саркисян и её коллегах по перу. Меньше всего я хочу, чтобы ты переживала за меня в связи с таким ерундовым поводом.

«Господи, как я его люблю… Как же сильно я его люблю!» – думала Вика почти в священном трепете, вглядываясь в дорогое лицо.

Разговор разбередил ей душу. После того, как Александр заснул, Вика ещё долго ворочалась на кровати, примеряя ситуацию на себя. Смогла бы она – вот так, как он, быть совершенно независимой от внешних факторов? Наплевать на общественное мнение и посвятить себя только карьере артистки?.. Наверное, не смогла бы. Хотя бы просто потому, что Белецкий, несомненно, являлся уникумом, а у неё не было уверенности в собственной гениальности. Она вообще постоянно в себе сомневалась. Странно, до института Вика была убеждена, что сможет сыграть всё что угодно. Однако во ВГИКе, вращаясь среди толпы своих невероятно талантливых сверстников, она постепенно начала отдавать себе отчёт в том, что является всего лишь одной из многих… Лицом из толпы.

Осторожно приподнявшись на постели, Вика прислушалась – на самом ли деле Александр спит, или же просто лежит неподвижно, размышляя о своём?.. Однако дыхание его было ровным и глубоким. В полумраке спальни черты лица были практически неразличимы, но Вика могла бы нарисовать его портрет даже с закрытыми глазами. Однако сейчас ей было не до этого.

Вика спустила ноги с кровати. Чтобы поскорее заснуть, нужно было выпить стакан тёплой воды с мёдом – её проверенный рецепт. По-быстрому натянув футболку Белецкого (она обожала носить вещи Александра, ночуя в его квартире, и он с удовольствием ей это позволял – без всякого эротического подтекста, просто как потакающий ребёнку взрослый, который разрешает поиграть с вожделенной игрушкой), Вика тихонько вышла из спальни. Подсвечивая себе мобильником, она спустилась по лестнице на кухню и зажгла там приглушённый свет. К счастью, домработница уже спала в своей комнате, так что Вика могла провести несколько минут в полном уединении – ей сейчас никого не хотелось видеть.

Достав банку мёда (не магазинного, а настоящего, домашнего, со своей пасеки – тётя Глаша регулярно покупала его у знакомого пчеловода), Вика налила в стакан кипятка и стала ждать, когда вода остынет. На краю стола валялась одна из тех жёлтых газетёнок, что так любят почитывать российские домохозяйки, – видимо, тётя Глаша забыла убрать. От нечего делать Вика подвинула газету к себе и начала лениво её просматривать. Всё как обычно – скандалы, интриги, расследования, жареные новости о звёздах шоу-бизнеса, слухи и сплетни.

Вдруг взгляд её споткнулся о заголовок: «Чёрная полоса Стрельникова», и в глаза моментально бросилась фотография Данилы. Они не виделись с того самого дня, когда состоялось тяжёлое объяснение в его квартире, и Вика понятия не имела, что происходит сейчас в жизни у её бывшего парня. На фото он был в тёмных очках, и под руку его заботливо поддерживала… Галинка. Вика узнала её сразу же, несмотря на то что видела девчонку пару раз в жизни, да и с момента их последней встречи в Ялте минуло уже восемь месяцев.

«Нелёгкий период начался в жизни молодого талантливого артиста Данилы Стрельникова, – начиналась статья. – В феврале состоялась премьера фильма Василя Тодоровича “Печаль минувших дней”, где Стрельников сыграл цесаревича Александра. Прямо во время церемонии, проходившей в одном из кинокомплексов Москвы, подруга Данилы Виктория Белкина ушла с другим – исполнителем главной роли Александром Белецким. Как стало известно нашему корреспонденту, Виктория – студентка актёрского факультета одного из театральных вузов столицы. Совершенно очевидно, что расчётливая девушка хладнокровно променяла молодого партнёра на более перспективного, знаменитого и опытного…»

– Какая феерическая чушь! – фыркнула Вика. – «Совершенно очевидно…» Ни черта вы не понимаете в человеческих отношениях…

«И вот снова удар судьбы – в Ялте скоропостижно скончался дедушка артиста, Анатолий Иванович Стрельников. Данила немедленно прервал съёмки, в которых был занят в настоящее время, и вылетел на похороны…»

Вика отложила газету. В груди у неё защемило. Дедушка умер!.. Милый славный дедуля, который звал её то Верочкой, то Валечкой и потчевал своими волшебными деликатесами… Как же так?.. Бедный Данька, он был ужасно привязан к деду…

Она, конечно, отдавала себе отчёт в том, что её вины в смерти дедушки нет. Однако ей было очень не по себе от мысли, что она не поддержала Данилу в этой трудной ситуации.

Вновь переведя взгляд на фотографию, она внимательнее присмотрелась к Галинке. Та, несомненно, с большой готовностью и охотой подставила Дане своё дружеское плечо – уж за это можно было не переживать.

Вика потянулась было к своему мобильнику, чтобы набрать Даниле соболезнующую смс. Звонить она не решалась – просто не была уверена в том, что он не бросит трубку. Однако, уже открыв поле ввода нового сообщения, она вдруг осадила себя. А стоит ли?.. Ей припомнился их последний разговор, Данин тяжёлый взгляд и его надрывное: «Убирайся отсюда!» Наверное, не следовало сейчас будить неприятные воспоминания. Ему сейчас и так нелегко…

Вика вздохнула и убрала телефон подальше, а затем с преувеличенной сосредоточенностью принялась болтать ложкой в стакане, размешивая мёд.

В конце месяца ей привалила неслыханная удача. Вернее, это не было банальным везением – успеху поспособствовал верный друг Фунтик. По его наводке Вика попала на кастинг в массовку нового фильма о балете. Она, конечно, не питала иллюзий насчёт собственной скромной персоны и понимала, что до балерины ей – как до Луны пешком. Но участие в массовке не требовало классической танцевальной школы; к тому же даже за мимолётное появление в кадре всё-таки очень неплохо платили. Финансовый вопрос по-прежнему стоял довольно остро: просить денег у Белецкого Вика стеснялась, а он, в силу своего – чисто мужского – тугодумия и не догадывался, что ей чего-то не хватает. Тем более Александр и сам периодически баловал её подарками. Но, конечно, это всё было не то – не то что деньги, заработанные собственным трудом.

Фунтик узнал о кастинге от своей Аллы и, разумеется, не смог не поделиться с Викой. Поначалу она восприняла предложение без должного энтузиазма – все кастинги, которые она посещала до этого, неизменно оканчивались тишиной. То есть ей не перезванивали и не приглашали на съёмку. Поначалу Вика недоумевала – неужели она и впрямь так удручающе бесталанна? А затем одна из начинающих актрис открыла ей глаза: в этой гонке побеждают самые быстрые, самые хваткие, самые бесстыжие. Ради полуминутного эпизода в полнометражном фильме или в сериале девушки готовы были лечь в постель не только с самими режиссёром, а даже с его помощниками. Вика не осуждала такие методы – каждый крутился, как мог. Просто ей самой это было совершенно чуждо. Правда, иногда в глубине души нет-нет да и начинался шевелиться маленький червячок страха – а что, если она так навсегда и останется невостребованной, не сумев переступить через себя?

Однако в новом кастинге получить роль через постель режиссёра никому из девушек не грозило, потому что режиссёром была женщина. «А что, если она лесбиянка?» – мрачно размышляла Вика, на всякий случай готовя себя к худшему, наскоро делая лёгкий макияж перед выходом из общаги. Это, конечно, было маловероятно – о Милане Фёдоровой СМИ неизменно писали как о примерной жене и заботливой матери двух своих детей, что оставляло маленькую надежду на честный кастинг. Впрочем, едва ли госпожа режиссёрша самолично отбирала народ в массовку своего фильма… Вероятнее всего, за это были ответственны ассистенты.

Когда она приехала по адресу, где должен был проходить кастинг, то сразу же увидела огромную очередь снаружи. Проект был громким, и множество претенденток мечтало увидеть себя в новом фильме – пусть даже в массовке. Настроение у Вики заметно упало, но, чтобы не задумываться о перспективах, она набрала номер Фунтика, который говорил, что тоже будет здесь – поддержать Аллу.

– Вичка! – обрадовался он, услышав её голос в трубке. – А мы уже здесь, внутри, почти у самой двери! Идём к нам, я тебе очередь занял!

При Викином появлении лицо Аллы скривилось. Совершенно очевидно, что она была не в восторге от широты Фунтиковой души. Впрочем, Вика тоже не умирала от счастья при виде этой премерзкой девицы. Они обе терпели друг друга исключительно ради Фунтика – потому что он сам не мог жить ни без одной из них.

В комнату, где проходил кастинг, вызывали не по одному человеку, а сразу пятёрками. Поэтому вышло так, что Вика и Алла попали в одну группу и зашли в помещение вместе.

Вике показалось, что она снова на вступительных во ВГИКе. Несколько человек сидели за длинным столом, подобно экзаменационной комиссии, и с усталым снисхождением рассматривали вновь вошедших. У Вики засосало под ложечкой…

– Добрый день, – поприветствовал юных претендентов мужчина по центру стола. – Чтобы мы с вами напрасно не тратили бесценное время друг друга, давайте сделаем так. Сейчас заиграет музыка. Вы начнёте танцевать. Естественно, это будет импровизация. Нам необходимо оценить ваши внешние и пластические данные. На то, чтобы удивить нас, у вас будет всего несколько секунд. Всем понятно?

– Песец, – выдохнула Алла у Вики над ухом.

– Приготовились… Музыка! – скомандовал центровой.

Из колонки полилась мелодия – неторопливая, минорная, приятная… Вика слышала её в первый раз, но времени на то, чтобы соображать и ориентироваться, у неё практически не было. Повинуясь порыву, она сорвала с шеи лёгкий шёлковый шарф серебристого цвета, небрежно подкинула его вверх, а затем так же изящно поймала – и закружилась с шарфом на вытянутых руках. Вика понимала, что, если фильм о балете – скорее всего, нужно изобразить что-то, хоть отдалённо напоминающее классическую хореографию. Получилось нечто в духе Айседоры Дункан – та, кажется, тоже практиковала пластическую импровизацию… Вика играла с шарфом, как с живым существом. Он то взлетал над ней, то нежно обвивался вокруг её талии, то падал вниз, то закручивался в вихре, словно живя своей жизнью. Она понятия не имела, что и как танцуют остальные участницы отбора, – ей было некогда смотреть на них. Не успела Вика воплотить и половины своих хореографических задумок, как музыка стихла.

– Так, стоп, спасибо! – скомандовал всё тот же мужчина, сидящий в центре. – Все замечательные. Девушка в зелёном… вот вы, да-да, слева, а также девушка-блондинка и девушка с шарфом – задержитесь, пожалуйста, на несколько минут. Остальные – свободны.

Две отбракованные несчастливицы, обиженно фыркая, покинули аудиторию. Тройка оставшихся, включая Вику с Аллой, с замиранием сердца ждала окончательного вердикта.

– Вот вы, – обратился мужчина к Алле и другой девушке, – оставьте свои контактные данные этой даме, – он кивнул в сторону женщины, сидящей по его правую руку. – Она вам обязательно перезвонит и скажет, когда явиться на съёмки. А вы… – тут он перевёл взгляд на Вику, отчего она невольно поёжилась, – скажите-ка мне, дорогуша, вы репетировали свой танец с шарфом?

– Нет, – робея, призналась Вика. – Просто импровизировала… Откуда же я могла знать, что тут придётся танцевать.

Несколько мгновений мужчина пристально вглядывался в её лицо.

– Кто вы? – спросил он вдруг. – Я имею в виду… Представьтесь, пожалуйста. Как зовут, сколько лет, чем занимаетесь.

– Белкина Виктория, – отчеканила она, – двадцать один год, студентка Всероссийского государственного университета кинематографии, мастерская Алексея Михальченко.

– Рост? Вес? – не меняя выражения лица и продолжая буравить её взглядом, спросил он.

– Метр пятьдесят пять, сорок один килограмм.

– Пичужка, – усмехнулся он. – В общем, так, Белкина Виктория. Я приглашаю вас приехать на киностудию имени Горького. На кинопробы.

– В смысле? – не поняла она. – А кастинг?

– Кастинг – это другое, – отмахнулся он. – Зачем вам эта массовка! У вас лицо очень интересное, и двигаетесь неплохо. А главное – нужный типаж… У нас героини в фильме нет, вот в чём беда! – воскликнул он с досадой. – Сколько актрис уже пересмотрели, а всё не то… Но сдаётся мне, что Миланке вы понравитесь.

Вика даже не сразу сообразила, что под «Миланкой» он имеет в виду режиссёра фильма Милану Фёдорову.

– Короче, жду вас послезавтра к одиннадцати ноль-ноль, в третьем съёмочном павильоне. Пропуск вам выпишут, но на всякий случай… вот моя визитка. – Он протянул ей плотный бумажный прямоугольничек. – Позвоните на мобильный, если что не так. Просьба не опаздывать. Договорились?

Вика часто закивала – от волнения у неё пересохло во рту – и на заплетающихся ногах направилась к выходу. У неё не укладывалось в голове, что ей только что предложили попробоваться на главную роль в фильме. На главную же?.. Или она что-то неправильно поняла?

…Алла, конечно, рыдала в коридоре за дверью. Фунтик неуклюже пытался её утешить, уговаривая, что кастинг она в любом случае прошла, так что расстраиваться нет причин. Но успех Вики был для Аллы так мучителен, что затмевал даже собственные скромные достижения.

– Да что в ней такого-то?! – бесилась Алла, всхлипывая. – У неё даже опыта нет, сроду в кино не снималась… Она им весь проект завалит! Тоже мне – балерина…

– Аллусик, но ты ведь тоже никогда не занималась балетом, – уговаривал её Фунтик, разрываясь от двойственности ситуации: он и сочувствовал своей любимой девушке, и искренне радовался за Вику.

– Зато у меня есть актёрский опыт! – выкрикнула Алла, размазывая слёзы по лицу и ничуть не стесняясь чужого присутствия. – Такое ощущение, что все забыли… Я ведь тоже снималась! Причём в главной роли! А сейчас никому до этого и дела нет…

Вика взирала на эту сцену довольно равнодушно: во-первых, её больше волновала сейчас собственная ситуация, а во-вторых, вздорный и истеричный характер Аллы она раскусила ещё на вступительных экзаменах во ВГИК и потому совсем не была удивлена или смущена.

– Ладно, я поеду, пожалуй, – поколебавшись, произнесла она наконец и поднялась со стула; рыдающая Алла ей надоела. – Спасибо тебе, Фунтик, за то, что позвал сюда. Очень тебе признательна.

– Ты молодчина, Вичка, – шепнул он ей и незаметно пожал руку. – Уверен, тебя выберут на эту роль. Удачи!

Алла разразилась новым приступом плача, и Вика, брезгливо поморщившись, поскорее покинула помещение.

На улице до неё постепенно стало доходить, что с ней произошло нечто очень значительное и важное. Трясущимися пальцами она достала из кармана визитку, которую вручил ей мужчина на отборе, и с благоговением прочла:

ДМИТРИЙ ЛИХОДЕЕВ

кастинг-директор

Вике стало так радостно и волнительно одновременно, что захотелось завизжать на всю улицу. Однако вместо этого она набрала номер Белецкого.

– Меня пригласили на кинопробы!!! – заорала она в трубку вместо приветствия.

Александр сначала опешил, а затем весело расхохотался.

– Поздравляю, Белка! А что за проект, как называется?

– «Балет»! – выдохнула она.

– А-а-а… Это Фёдоровой, что ли, фильм?

– Да, а как ты сразу догадался? – удивилась она.

– Ну, как… Проект громкий, у всех на слуху, – протянул он неопределённо. – Попасть туда – конечно, большая удача. Но и сложно будет…

– Да меня лично кастинг-директор пригласил сегодня на пробы, – самоуверенно заявила Вика и не преминула похвастаться: – Сказал, что именно такой типаж они искали, и что я обязательно понравлюсь режиссёрше!

– Послушай, Белка… Не хочу охлаждать твой пыл, ты на таком подъёме… – слышно было по голосу, что он улыбается. – Но всё-таки, учти на всякий случай, что кинопробы – это тот же кастинг. Только, так сказать, в более узком кругу. Так что… ну, на всякий случай… не настраивайся заранее на то, что непременно получишь эту роль. Всякое может случиться.

– Ты что, не веришь в меня? – заподозрила Вика.

– Ну, что ты. В тебя – верю, – отозвался он совершенно искренне. – Просто я знаю о киношном мире немножко побольше тебя и не хочу, чтобы ты сначала тешила тебя напрасными иллюзиями, а затем горько разочаровывалась.

– Да ну тебя! – отмахнулась Вика. – Я чувствую, что всё будет отлично! Не порть мне настроение!

– Ну, хорошо, хорошо, – засмеялся он. – Не буду больше занудствовать, как какой-нибудь старый пердун. Так когда, говоришь, у тебя кинопробы?

– Послезавтра!

– Ну и отлично. У тебя всё получится! Приедешь ко мне ночевать?

– Не знаю, мне ещё в институт надо, репетиция, а потом хочу в общагу заскочить… – вздохнула Вика. – Посмотрю, как там со временем получится. Ты дома сегодня?

– Вечером спектакль играю, но часам к девяти освобожусь. Буду холостой, несчастный и одинокий… – пошутил он.

– Хорошо, я постараюсь! – пообещала Вика. – Но не обещаю…

Однако, вопреки её опасениям, освободилась она гораздо раньше, чем предполагала, – уже в восемь вечера. Очевидно, на волне успешного кастинга всё ей сегодня удавалось шутя.

«А поеду-ка я в театр к Саше! – подумала вдруг она и сама пришла в восторг от этой гениальной идеи. – Устрою сюрприз, встретив его после спектакля… Он не ожидает меня увидеть, то-то обрадуется!..»

В театре её уже узнавали как свою. Охранник на служебном входе приветливо кивнул, позволяя зайти внутрь. Конечно, по правилам полагалось показать пропуск, но к девушке Александра Белецкого – главной звезды этих подмостков – требования были существенно упрощены.

До конца представления оставалось ещё около получаса, и Вика решила скоротать их за кофе. Она поднялась на пятый этаж, где располагался буфет – разумеется, не для зрителей (с заоблачными ценами), а для артистов с их весьма и весьма скромными зарплатами.

У стены за столом сидели две безымянные актрисы не первой свежести, много лет появляющиеся на местной сцене в бессменном амплуа «кушать подано». Завидев Вику, они тут же близко сдвинули головы и зашушукались. Стараясь не обращать на них внимания, она взяла любимое с детства пирожное «картошка» и чашечку капучино, а затем направилась к столику в углу возле окна, чтобы не привлекать чужих любопытных взоров. Разумеется, все и так были в курсе, кто она такая и к кому пришла, – в этом террариуме единомышленников с трудом удавалось хоть что-то утаить. Но Вика по возможности старалась дистанцироваться и не давать лишнего повода для сплетен.

Однако дамочки так и буравили её назойливыми взглядами, отчего Вика испытывала почти физический дискомфорт – хотелось отвернуться, поморщиться, вытереть лицо влажной салфеткой, поэтому кофе с пирожным не доставили ей ожидаемого удовольствия. На губах обеих артисток играла одинаковая противная полуулыбочка – такая, будто они знали о Вике что-то непристойно-гадкое. Торопливо дожевав свою «картошку», девушка отодвинула стул и встала. «Наверное, спектакль уже окончен, – подумала она. – Нужно ловить Сашу в гримёрке, пока он не упорхнул…»

Гримёрная Белецкого располагалась этажом ниже. Сбегая по ступенькам, Вика вновь развеселилась. У неё всегда улучшалось настроение от предвкушении встречи. Она мысленно рисовала в своём воображении любимое прекрасное лицо и кусала губы от нетерпения – так ей хотелось поскорее поцеловать Александра. Нет, не просто поцеловать, а жадно впиться в его губы, изнемогая от нетерпения…

Она толкнула дверь запросто, не постучавшись. Комната оказалась незапертой. По инерции Вика даже сделала пару шагов вперёд, не сразу сообразив, что здесь происходит, и вдруг застыла как вкопанная.

Белецкий стоял, отвернувшись от двери и нависая над гримировальным столиком напротив зеркала. Спину его обвивали длинные женские ноги в чёрных чулках и туфлях на шпильке. Остальные части тела неизвестной дамы были Вике не видны, но эти самые ноги жили бурной жизнью – они то взлетали вверх, сминая рубашку Александра, то бессильно опадали. Характерные звуки, которые издавали оба – и сам Белецкий, и его спутница, – не оставляли сомнений в том, что между ними происходит. Столик под их напором ходил ходуном.

Вика настолько растерялась, что не сразу сообразила, как ей следует реагировать. Щёки обожгло краской стыда, как будто это её саму только что застали за чем-то непристойным. Ей сделалось так тошно, что она намеревалась немедленно выскочить из гримёрки, лишь бы больше не видеть и не слышать ЭТО. Однако, испуганно и брезгливо пятясь назад, она неосторожно задела ногой нагромождение каких-то коробок, и те повалились на пол с оглушительным треском.

Парочка замерла на мгновение; затем Белецкий поднял голову и увидел в зеркальном отражении испуганные Викины глаза. Он изменился в лице. Из-за его спины выглянула недоумённая женская физиономия и тоже встретилась с Викой взглядом. С непередаваемым удивлением Вика сообразила, что эта особа ей знакома. Пышные кудри, чёрнющие глаза и крупный нос с горбинкой не оставляли сомнений: перед ней была журналистка Каринэ Саркисян. Та самая, что когда-то грозила Белецкому бойкотом или травлей.

– Из-з-звините… – неловко выдохнула Вика и, наконец-то нащупав рукой дверь позади себя, с облегчением распахнула её и рванула из гримёрки со всех ног.

Белецкий догнал её на лестнице между вторым и первым этажами. Схватил за руку, заставив остановиться и резко развернул к себе.

– Белка, да погоди же!..

Она боялась смотреть Александру в лицо и потому уставилась на его голую грудь – он так и выскочил впопыхах в распахнутой рубашке. «Надеюсь, хоть штаны застегнул», – подумала она отвлечённо, как о ком-то постороннем: все её эмоции и чувства словно атрофировались.

Он властно взял её за подбородок и заставил взглянуть себе в глаза. Вика почувствовала, что от него явственно пахнет ДРУГОЙ ЖЕНЩИНОЙ, и горло вдруг сдавило мучительным спазмом.

– Прости, я помешала, – выговорила она нарочито насмешливым тоном, чтобы нечаянно не выдать свою растерянность и боль. – Надеюсь, вы успели кончить?

– Не надо пытаться быть циничной, тебе это не идёт, – мягко произнёс он, продолжая пристально смотреть ей в глаза. У неё всегда ослабевали колени от его взгляда, и она невероятным волевым усилием приказала себе отвернуться.

– Зато тебе очень идут ноги Саркисян, обхватывающие твой зад, – парировала она сердито.

Он с досадой поморщился и потёр лоб.

– Белка, ну… извини. Правда, очень неловко получилось.

Она вытаращила глаза, потрясённая этой фразой.

– Неловко?! Это всё, что ты думаешь о данной ситуации?!

Он передёрнул плечами.

– А что мне ещё думать? Ты не предупредила о своём внезапном появлении, вот и всё. Если бы удосужилась позвонить, конфуза можно было бы избежать.

– Ты… так говоришь, будто это я оконфузилась! – возмутилась Вика. – Ещё скажи, что я виновата во всём? Может, мне ещё раз попросить у тебя прощения?

– Господи, Белка, к чему эти драмы. Ну, сглупила ты, с кем не бывает. Должна же понимать, что я – здоровый мужик, и мне порою очень трудно не поддаваться соблазнам… Тем более, энергия после удачно отыгранного спектакля обычно требует выхода… хотя бы вот таким образом.

Вика воспроизвела в памяти чёрные чулки Саркисян и почувствовала, как съеденное недавно пирожное «картошка» подступает ей обратно к горлу.

– Соблазны?.. – переспросила она шёпотом. – Энергия, требующая выхода?.. Как ты можешь – вот так, походя… О том, что произошло?

– Не переигрывай, пожалуйста, – раздражённо отозвался он. – Мы с тобой – взрослые люди, не связанные никакими формальностями и условностями, и оба должны снисходительно смотреть на развлечения друг друга.

Вика не верила своим ушам.

– Оба?! Ты что, допускаешь мысль, что я могла бы…

– Я не стал бы возражать, – быстро ответил он.

Вика в ужасе закусила губу.

– Ты же знаешь, что я никогда… никогда… ни с кем… я же только тебя люблю…

Тут терпение Белецкого иссякло.

– Господи, как ты мне надоела! – психанул он. – Как же вы все мне надоели! Осточертела ты со своей щенячьей любовью, она мне уже поперёк горла!

Круто развернувшись, он зашагал обратно, вверх по лестнице. Очевидно, возвращаясь к ожидающей его Саркисян…

Вика отказывалась верить в происходящее. Ей казалось, что Белецкий вот-вот одумается, вернётся, обнимет её и скажет, что пошутил. Что это был всего лишь глупый жестокий розыгрыш…

Однако Александр остановился в пролёте между третьим и четвёртым этажами и, перегнувшись через перила, закричал ей, не заботясь о том, что его могут услышать посторонние:

– Не звони мне больше! Оставь меня в покое, ясно?

И Вика, наконец, поняла, что он не шутит.

Чтобы забыться, она с головой ушла в дела. Понаблюдав за её бурной деятельностью в эти недели, сторонний наблюдатель мог бы прийти к выводу, что она живёт очень насыщенной жизнью. Сама Вика едва ли так считала. Главной целью всех её действий было одно – переключиться на что угодно, лишь бы не думать об Александре. Она нарочно забивала себе день до отказа, чтобы, придя вечером в общагу, без сил повалиться на кровать и моментально заснуть. То, что произошло у неё с Белецким, Вика не могла и не хотела обсуждать ни с кем: ни с Зойкой, ни даже с верным Фунтиком.

Она не помнила, как добралась домой в тот злополучный вечер. Может статься, что дошла пешком. Даже любопытная Зойка, обожавшая совать свой нос в чужие амурные дела, боязливо примолкла, буквально прочтя на Викином лбу: НЕ СМЕТЬ ЗАДАВАТЬ МНЕ НИКАКИХ ВОПРОСОВ!

На следующее утро, вскочив с постели в шесть часов, Вика торопливо собралась и умчалась. Купив коробку шоколадных конфет и букет роз (что при её стипендии, конечно, являлось чистым разорением), она спозаранку поехала к своей бывшей квартирной хозяйке, Ариадне Васильевне. Впрочем, престарелая балерина была в своём репертуаре – даже рано утром при макияже, в изящном брючном костюме и в туфельках. Мягко пожурив Вику за то, что явилась без звонка («Это вопиющее нарушение правил этикета, деточка!»), она, тем не менее, обрадовалась встрече и пригласила бывшую квартирантку на кухню, чтобы выпить кофе.

– Я к вам за консультацией, – выпалила Вика без обиняков. – Ариадна Васильевна, у меня завтра кинопробы… Фильм о балете – в смысле, о жизни балерин. Так вот, я должна получить главную роль во что бы то ни стало!

– Ты хочешь, чтобы за день я подготовила тебя к пробам? – удивилась старуха.

– Я хочу выглядеть и вести себя, как настоящая балерина, – пояснила Вика.

– Но это же практически нереально… Балет – не хобби и даже не просто профессия, это образ жизни. Невозможно освоить его вот так, на лету. У балетных людей свой стиль, свой язык, свой юмор, да даже свои болячки, в конце концов!

– Понимаю, – кивнула Вика. – Но… вы можете сделать так, чтобы режиссёр поверил в то, что я – балерина? Пусть это будет всего лишь притворство, но я так хочу, чтобы оно сработало! В конце концов, это ведь художественный фильм, а не документальный, и смотреть его будут не профессионалы балетной сцены, а обычные телезрители.

– А ты авантюристка, девочка моя, – внимательно изучив выражение Викиного лица, покачала головой Ариадна Васильевна. – Что ж… Я ведь ничего не теряю, кроме времени, верно? А его у меня, увы, предостаточно – дни тянутся один за другим, очень скучно и однообразно. Так что от скуки хотя бы на сегодня ты меня избавишь!

– Спасибо вам, – с чувством поблагодарила Вика, но балерина одёрнула её:

– «Спасибо» будешь говорить, когда роль получишь!

До позднего вечера Ариадна Васильевна лепила из Вики танцовщицу.

– Самое главное, что должно отличать тебя от других, – это осанка, – объясняла она своей неопытной ученице. – Ты никогда не обращала внимание на то, что балерины выглядят как будто несколько надменными? Просто у них всегда прямая спина, расправленные плечи и гордо приподнятый подбородок. Твой профиль должен притягивать взгляды!..

Кстати, о причёске, – вспоминала вдруг она. – На пробах – никаких распущенных волос, хоть они у тебя и прекрасные. Убери всё своё богатство в узел на затылке, пусть шея останется открытой!..

А теперь давай-ка посмотрим, какой у тебя шаг, – не обращая внимания на Викину усталость, командовала Ариадна Васильевна. – Не делай круглые глаза, это значит – насколько высоко у тебя поднимается нога. Чем выше и легче шаг – тем лучше. То же самое с прыжком…

К концу занятия Вика готова была рухнуть от изнеможения, при этом голова её буквально пухла от обилия вложенной туда новой информации. Однако именно этого она сама и добивалась – чтобы не оставалось ни сил, ни эмоций на всякие неприятные воспоминания.

– Ну что ж, пожалуй, хватит на сегодня, – смилостивилась балерина, когда время перевалило за десять вечера. – Если хотя бы треть из всего, что я тебе сегодня рассказала и показала, удержится в твоей памяти… то считай, что у тебя есть все шансы на успех!

…Вика с блеском прошла эти кинопробы. Она сама удивилась, как легко и просто у неё всё получилось. Режиссёрша, оказавшаяся приятной моложавой тётечкой «под пятьдесят», кудрявой и смешливой, без излишнего словоблудия дала понять, что очень заинтересована в Вике.

– То, что ты нигде раньше не снималась, – пустяки! – убеждённо заявила Милана Фёдорова. – Главное – потенциал у тебя есть, а что лицо не заезженное, не успевшее никому примелькаться, – так это только в плюс идёт!

Вика радостно кивнула.

– Но, конечно, будет нелегко, сразу предупреждаю, – заметила режиссёрша. – Я требую от всех актёров, помимо прочего, ещё и безупречной физической подготовки. Тебе придётся взять несколько уроков балета: в кадре ты будешь вставать на пуанты и выполнять различные па. Само собой, в фильме в сценах выступлений и сложных репетиций у станка тебя будет дублировать профессиональная балерина. Ну, и… – она бросила быстрый взгляд в её сторону, – и похудеть немного придётся.

Вика вытаращила глаза. Вот уж кем-кем, а толстой она никогда себя не считала. Наоборот, окружающие беспрерывно талдычили ей о том, что хорошо бы слегка поправиться. Фёдорова заметила её смятение.

– Нет-нет, сама по себе ты в отличной форме – узкокостная, худощавая… Но учти, что камера зрительно полнит. А мне необходимо, чтобы ты смотрелась настоящей балериной.

«Интересно, как Саша отреагирует на то, что от меня останутся кожа до кости?» – подумала она машинально, поскольку вспомнила, как он всегда мягко журил её за то, что она недостаточно хорошо питается. И тут же запоздало сообразила, что он не отреагирует никак. Его просто больше не было в её жизни… С позавчерашнего вечера.

– Ну что ж… – вымученно улыбнулась она, поворачиваясь к режиссёрше. – Надо – значит, надо!

Зойка, в конце концов, докопалась до истины, хотя Вика всячески скрывала свой разрыв с Александром.

– Нет, а всё-таки, почему ты больше не ночуешь у Белецкого? – ходила вокруг да около соседка по комнате, пристально вглядываясь в Викино лицо. – Раньше ты и дня без него прожить не могла…

– Оба заняты на съёмках. – Вика придавала лицу небрежно-беззаботное выражение и пожимала плечами. – Так устаём, что не до встреч…

– Ой ли, – подозрительно качала головой Зойка, но Вика неизменно упорно отмалчивалась.

Однако её сожительница никогда не отступала, если ей страстно хотелось что-то узнать. В конце концов, когда в один из вечеров Вика вернулась в общагу, Зойка встретила её торжествующим индейским кличем:

– Хорош трепаться про ваши съёмки, дело-то совсем в другом!

С этими словами она сунула Вике в лицо свежий номер журнала «Глянец», предусмотрительно заложенный пальцем на нужной странице:

– Читай!

Вика уже поняла, что ничего хорошего ей это не предвещает, однако заторможено взяла журнал в руки и уткнулась глазами в статью. От волнения она плохо соображала, но суть заметки выхватила сразу: Белецкий бросил свою молодую любовницу, безмозглую неопытную девчонку, с которой встречался меньше двух месяцев, и променял её на подругу постарше. «Имя избранницы нашему изданию разузнать не удалось, – утверждалось в статье, – но источники, близкие к звезде, уверяют, что она принадлежит к миру журналистики. Видимо, Белецкого привлекают не только красивые, но и умные женщины!»

– Вот стерва, – прокомментировала Вика прочитанное, имея в виду, конечно же, Саркисян. Материал, правда, был подписан некоей «Еленой Ивановой», но у Вики не оставалось сомнений в том, что это сама Каринэ под псевдонимом. Решила потешить самолюбие вот таким вот немудрёным бабским способом…

– Кто стерва? – моментально подхватила Зойка, чьи глаза пылали живейшим интересом.

Вика вздохнула – теперь-то чего скрывать – и выложила всю историю с журналисткой от начала до конца.

– Точно она, больше некому, – авторитетно заявила Зойка и вздохнула с сочувствием. – И правда – стерва… Слушай, а как она в гримёрке-то у него оказалась? Он её пригласил или сама явилась?

– Не знаю и знать не хочу, – открестилась Вика. – В конце концов, всё это уже совершенно не нужно и не важно…

– Ты как сама-то? – осторожно спросила соседка. – Оклемалась чуток, или всё ещё переживаешь?

Вика усмехнулась про себя. «Всё ещё переживаешь…» Зойка и предположить не могла, насколько глубока рана в Викином сердце, и как она болит, несмотря на все попытки обезболивания.

– Я изо всех стараюсь не думать об этом, – честно ответила она.

На майские праздники Москва традиционно опустела. Вернее, опустела в том плане, насколько это слово вообще было применимо по отношению к вечно кишащему муравейнику мегаполиса. Вика, несмотря на браваду и стремление занять все свои дни от рассвета до заката, радовалась возможности хоть немного отдохнуть: во ВГИКе не было занятий, и оставались только съёмки в «Балете».

Кино доставляло ей, несмотря на огромную физическую и эмоциональную усталость, множество радости и новых впечатлений. Ей нравились занятия балетом, процесс съёмки, команда режиссёрши «Мотор!», партнёры по площадке… Самой приятной неожиданностью стало то, что часть съёмок проходила в Питере, и как раз на майские вся группа, включая Вику, укатила в северную столицу, чтобы отснять несколько сцен в Мариинском театре. Поначалу она опасалась, что ей будет тяжело во второй раз оказаться в том городе, где они с Александром были так счастливы вместе когда-то… Но сомнения оказались напрасными: у неё не оставалось времени на то, чтобы посещать те места, где они гуляли вдвоём с Белецким. Питер открылся для неё с новой стороны, совершенно иначе, но не менее прекрасно.

Имелись, конечно, и неприятные моменты, которые невозможно было игнорировать. В частности, Алла Югова – возлюбленная Фунтика, которая, к сожалению, тоже участвовала в съёмках, пусть лишь в массовке, на заднем плане, но… Нет, Вика могла бы сработаться с ней, сжав зубы, – вернее, она предпочла бы её вовсе не замечать. Но, к сожалению, Алла на глазах у всей труппы закрутила роман с оператором Володей, которого все звали шутливым прозвищем «Валёдя». Валёдя являлся обладателем пивного брюшка, лысины и двадцатилетнего стажа в законном браке. Вернее, назвать «романом» происходящее между этими двумя было бы не совсем справедливо. Никакой любовью там, само собой, даже не пахло: просто Валёдя дорвался до юного красивого тела, а Алла – до возможности блистать на экране (немолодой оператор, ошалев от ежедневного бурного секса, благосклонно снимал Аллу крупным планом чаще остальных девушек массовки). Вика думала об этом с брезгливостью, но без осуждения – это Аллина жизнь и Аллины нормы морали; просто было отчаянно жаль бедолагу Фунтика.

Парочка особо не скрывала своих отношений и без зазрения совести уединялась при любой возможности. Однажды Вика случайно подслушала, как актрисы массовки сплетничают об этих недоделанных Ромео и Джульетте в гримёрке: «Да он дерёт её на каждом углу, как кошку!» – и ей сделалось так стыдно, будто говорили о ней самой.

Пару раз Вика и сама наткнулась на них в каком-то тёмном закоулке – Валёдя отдувался и вытирал взопревшую лысину, а Алла с дурацкой ухмылкой поправляла растрепавшуюся причёску. Её даже затошнило от отвращения и почему-то вспомнилась другая пара, которую она не так давно застукала в гримёрке… Она поспешила удалиться, сделав вид, что ничего не заметила. Однако, пройдя несколько шагов, Вика услышала, как кто-то её догоняет. Обернувшись, она увидела Аллу.

– Чего тебе? – спросила она холодно.

– Ты меня презираешь? – спросила та в лоб.

Вика даже растерялась.

– С чего мне презирать тебя? Я – не твоя мама, и даже не твой бойфренд, – проговорила она многозначительно, имея в виду Фунтика.

Алла кусала губы, собираясь с мыслями.

– Тебе не понять, каково это… – сказала она наконец, играя в искренность. – Когда сначала снимаешься в главной роли, а потом вдруг все о тебе моментально забывают. Когда даже за место в массовке приходится сражаться, прочищать себе дорогу локтями!

– И не только локтями, но и другими частями тела тоже, – подхватила Вика с иронией, отвергая эту фальшивую откровенность. Алла вспыхнула, открыла рот для резкого грубого ответа, но быстро справилась с собой.

– Что ж… – со всей язвительностью, на которую только была способна, отозвалась она. – От всего сердца желаю тебе оказаться на моём месте. Вот тогда и посмотрим, как ты запоёшь.

Вика не обиделась и не испугалась этого пожелания; она вообще не была суеверной. Сейчас она смотрела на Аллу просто с жалостью.

– Ты только Славке не рассказывай о своих похождениях, – попросила она с болью. – Ни к чему ему это знать… Он-то тебя по-настоящему любит… Непонятно правда, за что.

– Ах, да – Славочка! – ухмыльнулась Алла. – Я и забыла, что вы с ним попугайчики-неразлучники. Слушай, так может, и трахалась бы с ним сама, а?.. Такой груз с моей шеи снимешь…

Не дослушав, Вика резко повернулась и пошла прочь.

Придерживаясь строгой диеты, которую ей назначили на всё время съёмок, Вика действительно начала стремительно терять в весе. В кадре она смотрелась просто прекрасно – прирождённая балерина, хрупкая фарфоровая статуэтка, или даже фигурка, вырезанная из бумаги, – дунешь, и улетит… Однако на её физиологическом состоянии это сказывалось не слишком-то благоприятно. Вика теперь постоянно хотела спать, голова у неё кружилась, пару раз даже случились лёгкие обмороки. К тому же она сделалась страшно нервной и плаксивой.

– Ты бы сдала кровь на гемоглобин, – со вздохом заметила однажды соседка по комнате. – Белая как смерть… Репетируешь просто до изнеможения, это добром не кончится!

– Когда мне ещё по больницам ходить, чтобы гемоглобин проверять, – отмахнулась Вика устало.

– Ну, тогда хоть гранаты ешь, они хороши от малокровия, – велела Зойка в приказном порядке. – Или пей свежий гранатовый сок. Иначе так и будешь шататься от слабости… пока совсем не растаешь.

Вика вяло подумала, что в этих словах есть резон. Она действительно чувствовала себя отвратительно, и с каждым новым днём ей всё тяжелее становилось отрывать голову от подушки. Она даже стала пропускать утренние занятия во ВГИКе, хотя в свете предстоящей сессии это было более чем безответственно.

– Ладно, – спуская ноги с кровати, выговорила она. – Пойду схожу за соком… Что-то мне и правда нехорошо.

– Сейчас? В такое время?! – всплеснула руками Зойка. – Ночь на дворе…

– Я в круглосуточный супермаркет прогуляюсь.

– Давай, я сбегаю? – предложила соседка великодушно.

– Да нет, спасибо, сама хочу немного воздухом подышать, – заявила Вика, засовывая кошелёк в карман джинсов.

На улице не было ни души. Возвращаясь из магазина с бутылкой гранатового сока, Вика слышала, как стучат её собственные каблуки по асфальту, и ей казалось, что она одна в целой Вселенной.

Повернув в сторону общаги, она вдруг увидела в свете фонаря, что за угол метнулась какая-то тень. Ей сделалось не по себе, но замедлять шаг она не стала. Когда до крыльца общежития оставалась лишь пара десятков шагов, кто-то внезапно подскочил сзади, обхватил её руками из-за спины и хрипло прошептал прямо в ухо:

– Пикнешь – убью.

Что-то кольнуло её в шею, и, изо всех сил скосив глаза, Вика ошеломлённо поняла, что это нож.

– Что… вам надо? – выговорила она с запинкой, стараясь, чтобы голос не прыгал, как раненый заяц.

– Насиловать не стану, не боись, – хмыкнул незнакомец; из-за того, что она не видела его лица, ситуация казалась ещё более страшной и абсурдной. – Деньги, мобильный, ювелирка… Всё, что есть.

– Что вы, какая ювелирка у бедной студентки, – как можно более спокойно и бодро отозвалась Вика. – Телефон я тоже в общежитии оставила… Ну хотите, можете карманы проверить. У меня даже сумки с собой нет.

– Вот бл… Деньги-то есть? – выругался неизвестный; похоже, он не на шутку разозлился из-за столь неудачной охоты.

Деньги у Вики были. И в ту же секунду, когда она это поняла, ей стало до ужаса себя жалко. В кошельке лежали последние несколько тысяч. За кино ей ещё не заплатили, и нужно было на что-то жить до июня. Перехватить взаймы было решительно не у кого… Она почувствовала, что по её щекам текут слёзы.

– Деньги, говорю, есть, овца?! – повторил грабитель и грубо встряхнул её. В ту же секунду, едва ли соображая, что делает, Вика крепко сжала горлышко бутылки, занесла руку над головой и изо всех сил опустила её на голову этого урода.

Раздался оглушительный, как ей показалось, звон разбитого стекла. Обидчик, выронив свой нож, повалился на землю; по его голове стекали остатки гранатового сока, в темноте казавшиеся кровью. Он катался под её ногами, зажимая голову обеими руками, и в яростном бессилии стонал:

– Сука… сука… сука…

Вика ошеломлённо перевела взгляд на бутылку в своей руке. Вернее, это была уже не бутылка, а одно только стеклянное горлышко с острыми краями.

– А ну пошёл отсюда, гадёныш, – звенящим от ненависти голосом произнесла она. – Я тебя зарежу сейчас, к чёртовой матери. Клянусь, зарежу!

Она ногой придвинула к себе упавший нож, присела и быстро схватила его в другую руку.

– Катись отсюда! – повторила она, задыхаясь от ярости.

Поскуливая, как пёс, которому прищемили хвост дверью, незнакомец испуганно заковылял прочь и вскоре скрылся за поворотом.

Вика, внезапно обессилев, сползла на землю. Её колотила крупная дрожь. Надо было, конечно, поскорее убираться отсюда – не исключено, что мерзавец вернётся, и может быть, даже не один… Но у неё не было сил подняться. Вика снова перевела взгляд на разбитую бутылку и растекающуюся по земле тёмную лужу. Ей стало отчаянно жалко – нет, не себя, а гранатового сока, который, между прочим, стоил недёшево. И Вика, наконец, заплакала: навзрыд, всхлипывая, как ребёнок, и утирая кулачками глаза.

Кто-то тронул её за плечо, и она, испуганно отшатнувшись, дико закричала.

– Белка, господи… что с тобой? – услышала она голос, который невозможно было перепутать ни с чьим другим в мире. Подняв голову, она увидела ошарашенного Белецкого, который сидел на корточках напротив неё.

– А я думал, ты или не ты… Что стряслось, маленькая моя? Ты… ты в крови?

– Н-н-нет… – заикаясь, выговорила Вика. – Это с-сок… гранатовый.

И, зарыдав ещё безутешнее, она кинулась к нему на грудь.

Оказалось, он приехал специально к ней. За ней. Приехал, чтобы просить вернуться. Всё это Вика узнала уже гораздо позже, когда оказалась у него дома. Сначала же Белецкий на руках отнёс её в общежитие. Разумеется, суперзвезду российского кинематографа пропустили внутрь без всяких правил, пропусков и условий. Соседка Зойка чуть дважды не лишилась чувств – сначала от того, в каком виде предстала перед ней Вика, а затем от осознания, КТО доставил её в общагу. Она смотрела на Белецкого с таким неприкрытым восхищением, что ему даже стало неловко. Вика всё ещё не могла окончательно прийти в себя. Она сидела на кровати и молчала, безучастно наблюдая, как Александр, достав со шкафа дорожную сумку, деловито и споро кидает туда её вещи.

Затем они ехали по ночной Москве, и он всё время держал её за руку, словно боясь, что она вот-вот испарится. Дома он самолично искупал её, как ребёнка, завернул в огромное махровое полотенце, усадил в мягкое кресло в гостиной, а затем принёс бокал красного вина и три бутерброда с чёрной икрой.

– Твоя сумасшедшая соседка выболтала, что у тебя низкий гемоглобин, – сказал он, присаживаясь рядом с креслом на корточки и заглядывая в её лицо снизу вверх. – Поэтому ты обязана немедленно съесть эти бутерброды.

Вика машинально откусила кусочек, не чувствуя, что ест. Она никогда раньше не пробовала чёрную икру, но и сейчас едва ли смогла бы описать её вкус.

Белецкий смотрел на неё, улыбаясь той самой улыбкой, от которой у неё прежде слабели колени. Глаза его были полны нежности, но Вика в данный момент не чувствовала ничего, кроме ледяного холода внутри.

– Прости меня, Белка, – уткнувшись лицом в её колени, проговорил он. – Я вёл себя, как феерический мудак.

– Да уж, это точно, – подала голос Вика; это были её первые слова с того момента, как она оказалась у него дома.

– Понимаешь… – начал он. – Я страшно испугался, когда понял, как отношусь к тебе на самом деле. Я вообще всегда очень боюсь… как бы тебе сказать… увязнуть в новых отношениях. Боюсь начать строить планы. Боюсь, что ты захочешь ребёнка, семейного очага, белого платья – того самого, чего я никогда не смогу тебе дать…

– Всё это не ново, – перебила его Вика. – Кроме одного… Что ты имел в виду, говоря, что понял, как относишься ко мне «на самом деле»?

– А ты ещё не догадалась? – Он поднял голову и встретился с Викой взглядом. – Я люблю тебя, Белка. Я действительно тебя люблю, я влюблён как ненормальный, я с ума от тебя схожу.

Вика почувствовала, как задрожали у неё губы.

– Зачем же ты тогда… с Саркисян…

Он зажал своей горячей ладонью её губы.

– Зачем, зачем… Дурак потому что. Захотел доказать самому себе, что на тебе одной свет клином не сошёлся. Мне было страшно от того, как сильно я к тебе прирос. Прикипел. И… если бы ты только знала, как мне было без тебя плохо все эти дни!

Вика всхлипнула.

– Мне тоже было плохо… – выдохнула она. – Просто невыносимо… И я… я тоже очень сильно тебя люблю. Всегда любила…

Отношения возобновились, но, как казалось Вике, её чувство к Белецкому немного изменилось. Или, может быть, оно просто перешло на новый уровень?.. Ну, в самом деле, нельзя же всю жизнь замирать от восторга и трепетать при виде объекта своего обожания. Она по-прежнему считала Белецкого самым красивым и самым желанным мужчиной на свете, но уже без фанатизма, без обожествления. Внутри неё поселилась какая-то эмоциональная опустошённость – Вика теперь вообще ничему слишком бурно не радовалась, но так же ничему и не огорчалась. Словно все её чувства, наконец, перегорели в бешеной топке страстей. Она просто устала бесконечно мотать себе нервы… А может, это фильм отнимал у неё слишком много времени и сил.

Вскоре Вика с изумлением выяснила, что Александр, оказывается, тоже снимается в «Балете» у Фёдоровой. Роль была маленькая – иностранный танцор, приехавший на гастроли в Россию, и в титрах Белецкий должен был появиться как «специально приглашённый». Но сам факт…

– Почему ты скрыл это от меня? – возмутилась Вика.

Тот миролюбиво пожал плечами:

– Ну, к тому моменту, когда меня окончательно утвердили на роль, мы с тобой ещё не помирились…

– Но когда я сообщила тебе о своих кинопробах, ты ведь уже знал, что, возможно, тоже сыграешь в «Балете»? Ты не мог не знать, тебя наверняка уже пригласили, – настаивала Вика. – То-то ты сразу понял, о каком фильме Фёдоровой идёт речь, когда я тебе позвонила…

– Остынь, Белка, – попросил её Александр. – Ну, не сказал – и что? Подумаешь, делов… Да я сейчас в трёх проектах одновременно задействован, могу ли я упомнить все эти мелочи?!

Вика успокоилась, но ненадолго. Когда весть об участии Белецкого в съёмках распространилась среди остальных артистов, первой, кто пришёл её «поздравить» с этим событием, оказалась Алла.

– Ну, теперь мне всё понятно, – ехидно сощурившись, выговорила она. – И как ты эту роль получила, и вообще…

– Что ты имеешь в виду? – растерялась Вика.

– Ой, не прикидывайся невинной овечкой, а? – фыркнула Алла. – Даже идиоту понятно, что Белецкий согласился пять минут посветить мордой в этом фильме только ради того, чтобы тебя утвердили на главную героиню! Сама знаешь, его присутствие в любой картине – это уже гарантия того, что фильм станет мегапопулярным. На фиг ему этот «Балет» сдался, но чего не сделаешь ради прихоти юной подружки и ради того, чтобы протоптать ей тропинку в Большое Кино!..

Слова были обидными и несправедливыми, но всё-таки запали Вике в душу. До самого вечера она то и дело прокручивала их в памяти, а когда они с Белецким встретились, спросила напрямую:

– Скажи, ты просил за меня Фёдорову?

– В смысле? – нахмурился Белецкий.

– Ну, когда я сказала тебе, что меня позвали на кинопробы… ты звонил ей после этого?

Он, глубоко смущённый, отвёл глаза.

– Не может быть! – потрясённо выговорила Вика. – Значит, это правда… И то, что ты согласился участвовать в фильме на этих условиях…

Припёртый к стенке, Александр вынужден был согласиться. Вика пребывала в самом настоящем шоке. Они даже поругались по этому поводу.

– Не могу поверить в то, что ты это сделал! – кричала она в слезах. – Я-то, наивная идиотка, вообразила, что действительно понравилась Милане Борисовне… А она всего лишь пошла у тебя на поводу.

– Белка, прошу тебя, не переоценивай моего влияния на Фёдорову, – просил Белецкий. – Да, я намекнул ей на то, что моё участие в проекте зависит от того, насколько она будет к тебе благосклонна. Но это не значит, что ты ей не понравилась!

– Там были ещё претендентки, ты понимаешь? – возражала Вика. – И, может статься, на моём месте сейчас была бы другая актриса… более способная… более талантливая…

– Ну-ну, успокойся, детка. – Он, наконец, поймал Вику, метавшуюся по квартире, и силой развернул лицом к себе. – Послушай. Да, пробовались и другие актрисы. Но я никогда не стал бы просить за тебя, если бы не был уверен, что ты справишься. Я просто… чуть подтолкнул тебя, неужели непонятно?! Да ты создана для этого фильма, и я прекрасно понимал, что тебе очень хочется в нём сниматься… Если бы я не обратился к Фёдоровой тогда… возможно, эта роль уплыла бы к кому-то другому. Более хваткому, более уверенному в себе. Я не хотел, чтобы тебе было больно, понимаешь? – закончил он, глядя ей в глаза.

Вика молчала, мысленно производя какие-то подсчёты.

– Но ведь… – в конце концов чуть слышно выговорила она, – ты узнал о моих кинопробах в тот самый день, когда… когда я застала вас с Саркисян.

Он непонимающе наморщил лоб.

– Я имею в виду, – смущённо пояснила свою мысль Вика, – что… даже после того, что произошло между нами… Ты всё равно беспокоился за меня и хотел, чтобы я получила эту роль?

– Ну да. – Он пожал плечами. – Я позвонил Фёдоровой в тот же вечер, когда… когда всё это случилось.

Вике стало стыдно. Она виновато прижалась к Александру, уткнувшись носом в его шею и вдыхая восхитительный запах.

– Прости меня… – прошептала она. – Прости и… спасибо.

Они старались лишний раз не вспоминать в разговорах о Каринэ Саркисян, чтобы сберечь хрупкое душевное равновесие. Однако по косвенным признакам Вика всё же догадывалась, что эта акула пера не оставила своих попыток проглотить такой лакомый кусочек, как Александр Белецкий. Вика частенько замечала, как хмурился Александр, получая смс, или как раздражённо сбрасывал звонки, а затем, извинившись, уходил для разговора в другую комнату. Она изо всех сил старалась не вслушиваться, не подсматривать, не ревновать и не выслеживать, где он «проколется», но это спокойствие давалось ей не очень-то легко.

Поняв, что Белецкий и Вика по-прежнему пара, Саркисян возобновила информационную войну. Правда, на этот раз её жертвой стал не Александр, а сама Вика, превратившаяся в мишень для оскорблённой завистливой женщины. В «Глянце» один за другим замелькали материалы, прямо или косвенно связанные с Викторией Белкиной.

Однажды ей позвонил Данила. Вика так растерялась, увидев определившееся на дисплее имя, что сразу же ответила.

– Здравствуй, Даня… – проговорила она несмело.

– Привет, – поздоровался он. – Ну, как ты?

– Спасибо, хорошо…

– Говорят, снимаешься?

– Да, немножко… а сам ты как? – промямлила она.

– Да я тоже в норме. Слушай, не буду отнимать твоё время, поэтому сразу к делу, – сказал он серьёзно. – Ты в курсе, что журнал «Глянец» под тебя копает?

– Ну, как тебе сказать… Я догадывалась, – вздохнула Вика. – Постой, но… ты-то откуда знаешь?

– Мне звонили из редакции, – пояснил он. – Несколько раз. Уговаривали-упрашивали, буквально слёзно умоляли предоставить какой-нибудь компромат на тебя. Ну, мол, почему расстались, как ты себя при этом вела, да правда ли, что всюду ищешь выгоду… И тому подобная чушь.

– А ты что? – затаив дыхание, спросила она.

Он усмехнулся.

– Плохо же ты меня знаешь. Что я мог ответить? Послал их на хрен, да и дело с концом. Сейчас позвонил только ради того, чтобы предупредить.

Вика сглотнула.

– Спасибо, Данечка, – выговорила она. – Очень тебе признательна.

– Ну… – Он помолчал. – Тогда пока.

Вика закончила разговор с тяжёлым сердцем. Интуиция подсказывала ей, что добром это всё явно не кончится.

Она оказалась права. В начале июня в очередном номере «Глянца» появилась огромная статья с «разоблачениями». Журналисты редакции не поленились съездить на её малую Родину и побеседовать с некоторыми Викиными знакомыми и родственниками. В том числе – с её отцом, а также с бывшим парнем Антоном.

Читая эту статью, каждый невольно начинал рисовать в своём воображении образ девушки-монстра. Самое мерзкое, что журналисты смаковали даже тему психической неполноценности её матери… Вика выставлялась в этом материале хваткой ушлой провинциалкой, готовой идти по головам ради достижения собственной выгоды. Сначала в корыстных целях она закрутила роман с молодым артистом Данилой Стрельниковым, а затем не моргнув глазом променяла его на более перспективного партнёра – Александра Белецкого. «Вика буквально бредила славой, – цитировало издание слова Антона. – Ей было наплевать на меня, на нашу любовь… Популярность и деньги – вот что, как магнитом, тянуло её в столицу. Ну, а когда она поступила… Я, конечно же, тут же перестал быть ей ровней. Мы расстались».

Вика, разумеется, понимала, что журналисты могли по-своему переиначить слова её бывшего, истолковав их в более выгодном для них ракурсе. Но всё равно читать эти несправедливые обвинения было больно и обидно.

Не меньшим потрясением стало интервью с её родным отцом, которого Вика видела в последний раз так давно, что совершенно забыла, как он выглядит.

«Викуля никогда не скрывала того, что я ей не нужен и не интересен, – говорилось в интервью. – Её вообще не интересовало ничего, кроме карьеры артистки. Она даже не позволила мне приехать на похороны моей тёщи… Да и вообще, пока бабушка была жива, Вика не навещала её, не заботилась… Бабушка умерла в её отсутствие. Забытая, больная, одинокая, несчастная женщина… Вика же явилась на похороны и буквально в считанные дни сдала освободившуюся квартиру. Деньги всегда играли главенствующую роль в её жизни…»

Когда Вика дочитала эту подлую статью до конца, с ней случилась истерика. Вернувшийся со спектакля Белецкий застал её в невменяемом состоянии и долго успокаивал, отпаивая пустырником и убеждая, что ничего страшного не случилось, обычная желтушная статейка, в конце концов, чёрный пиар – тоже пиар. Уложив обессиленную от рыданий Вику в постель, он вышел из спальни, плотно прикрыл за собой дверь и набрал номер Саркисян.

Сквозь сон Вика слышала обрывки его фраз. «Ты что, совсем спятила?! Да ты чудовище!.. Как ты посмела…», но у неё не было ни сил, ни желания вдумываться в их смысл. Она проваливалась в спасительную темноту.

Лето началось для Вики невесело: с полного упадка физических и моральных сил. Она вдруг резко и сразу устала – от страстей, от съёмок, от учебной нагрузки. У неё даже пропало желание спать с Белецким – настолько она была измотана. Он относился к своему вынужденному целибату с пониманием, но всё-таки не одобрял того факта, что Вика настолько загнала себя.

Она пропускала занятия в институте одно за другим. Многие преподаватели уже открыто выражали неодобрение, считая, что девчонка слишком рано зазналась, вообразив себя звездой экрана. По большому счёту, Вике было плевать на всех, кроме Михальченко… А с ним она старалась в последнее время не пересекаться. Съёмки подходили к концу – оставалась лишь небольшая досъёмка осенью, на фоне золотого листопада, так что можно было рассчитывать на заслуженные каникулы. «Если, конечно, меня не вытурят из института», – невесело думала Вика.

Мысль о предстоящем отдыхе, впрочем, немного её взбодрила. Александр говорил, что они могут отправиться к морю – в Испанию, или в Грецию, или в Италию… куда ей больше захочется. Она старалась гнать от себя мысли о прошлогоднем отдыхе на море, в Ялте, иначе жгучее чувство вины по отношению к Даниле вновь и вновь обволакивало её. И всё-таки ей очень хотелось на побережье. Всего раз в жизни она видела море, но оно навсегда её околдовало. Ей хотелось снова испытать невесомость собственного тела в солёной воде, вдохнуть этот совершенно неповторимый запах, приложить ракушку к уху и услышать отдалённый загадочный шум…

А до того, как они вместе выедут за границу, Александр предлагал ей пожить у него даче: свежий воздух, сосновый бор, чистая река и натуральные овощи с фруктами каждый день.

«Главное – дождаться окончания съёмок, – думала она в полуобморочном состоянии. – И тогда, наконец, я смогу отдохнуть».

Она ещё не подозревала, что последний перед долгим перерывом день съёмок станет самым чёрным в её жизни…

Вике только что нанесли грим и сделали причёску. Облачившись в трико для эпизода занятия в балетной школе, она уже спешила к выходу из гримёрной, как вдруг услышала, что звонит её мобильный телефон.

Не в её правилах было заставлять режиссёра и оператора ждать на съёмочной площадке, но звонок мог быть важным. Она остановилась и поискала взглядом свою сумочку, из которой доносился трезвон.

Это был Фунтик.

– Вичка, привет… – сказал он замороженным голосом, начисто лишённым каких-либо эмоций. Если бы в данный момент она была более внимательна, то, несомненно, догадалась бы по его тону: что-то случилась. Однако Вика была сейчас вся в себе, то есть в образе, и потому не отличилась особой чуткостью.

– Фунтик, милый, – сказала она быстро, – совершенно не могу говорить, у меня съёмка. Я перезвоню тебе сама, когда закончу. Извини! – и, не дожидаясь ответа, она отключила телефон.

Освободившись через пару часов, Вика чувствовала себя такой разбитой и вымотанной, что совершенно забыла о звонке друга. Нужно было ещё заехать в институт, чтобы узнать расписание зачётов и экзаменов, но сил на это у неё уже не осталось. Да и институт находился в другом конце города – несподручно было бы тащиться туда сейчас, когда она едва передвигала ноги.

Буквально на автопилоте добравшись до дома Белецкого, она вошла в подъезд, поднялась на лифте и открыла дверь своим ключом. Домработница ещё с утра укатила на дачу, забрав с собою пса Рифа, а Александра, скорее всего, не было дома – он говорил ей что-то о сегодняшнем интервью на телевидении, она плохо запомнила.

Вика была так погружена в собственную усталость, что, только налив себе чашку кофе и в изнеможении опустившись на диван в гостиной, вдруг почувствовала: она в квартире не одна.

Это было странно. Тётя Глаша совершенно точно сказала ей утром, что несколько дней не появится в городе, и чтобы они справлялись сами. Если это Белецкий, то почему он не позвал её, не заявил о своём присутствии? Больше ключей не было ни у кого – ни у бывших жён Белецкого, ни даже у его дочери.

Вика прислушалась внимательнее. Определённо кто-то был в доме: она явственно различила, как на втором уровне стукнула дверь, а потом раздалось приглушённое шушуканье.

Ей стало не по себе. «Неужели воры?» – подумала она в тревоге. Это, конечно, было маловероятно, но всё-таки…

– Кто здесь? – крикнула она громко.

Ответом ей была тишина.

– Я сейчас позвоню в полицию! – предупредила Вика и в самом деле нащупывая рукою трубку телефона.

– Белка, это я, не надо в полицию… – раздался сверху несколько смущённый голос Белецкого.

– Саша? – переспросила она изумлённо и недоверчиво. – А почему ты прячешься? И… и… с кем ты разговаривал?

В этот миг она совершенно отчётливо услышала наверху женский голос, который что-то сердито выговаривал Белецкому.

Это было уже слишком. Вика решительно поднялась с дивана и зашагала по лестнице наверх, чтобы лично посмотреть, что там происходит. Белецкий стоял в дверях спальни, загораживая проход спиной, и выглядел крайне растерянным.

– Может, ты объяснишь мне, что всё это значит? – холодно спросила Вика. – И почему ты не позволяешь мне войти в спальню?

Он молчал, стыдливо отведя глаза. И тут она, наконец, всё поняла.

– Отойди от двери, – потребовала она. – Отойди немедленно, я должна сама посмотреть, кто там у тебя. Да будь же ты мужчиной, не прячь голову в песок, как страус!

Он покорно сделал шаг в сторону. Вика взялась за ручку двери и резко распахнула её.

На широкой двуспальной кровати, где Вика и Александр провели множество незабываемых ночей, сидела голая девица. Вернее, можно было догадаться, что она голая, – по той судорожной неловкости, с которой та натянула одеяло себе до подбородка. Вика зачем-то обвела комнату отрешённым взглядом – видимо, для того, чтобы не встречаться глазами с ЭТОЙ. На полу валялись чужие трусики и лифчик. И тут Вика, наконец, нашла в себе силы взглянуть ей в лицо. Девица смотрела испуганно и одновременно вызывающе. Она была Вике незнакома. Но, впрочем, какое это имело значение…

Белецкий молча наблюдал, как Вика кидает какие попало вещи в свою дорожную сумку, и не решался с ней заговорить. Выражение лица у неё сделалось такое, что предусмотрительнее было бы не приближаться к ней ближе чем на пару метров.

Уже возле самой входной двери он окликнул её. Она нехотя обернулась, борясь только с одним желанием: изо всех сил заехать кулаком по этой красивой физиономии.

– И всё же, Белка… Не руби сплеча, – попросил он нерешительно и умоляюще. – Давай остынем, сядем и поговорим.

– Да пошёл ты, – сказала Вика без всякого выражения и рванула на себя ручку двери.

Когда она выскочила из подъезда, зазвонил её мобильный. Мельком взглянув на дисплей, она поняла, что это опять Фунтик, о котором она совсем забыла. Против собственной воли она почувствовала, что раздражается.

– Послушай, – ответила она с плохо скрываемой злостью, – неужели так трудно понять, что я САМА перезвоню, когда у меня появится хоть капелька свободного времени?!

Однако в трубке раздался незнакомый мужской голос.

– Простите, с кем я говорю?

Вика растерялась. Может, она ошиблась и определился вовсе не Фунтиковский номер?

– А… кого вы хотите услышать? – переспросила она осторожно.

Невидимый собеседник прокашлялся.

– Я звоню вам с мобильного Святослава Фунта. Вам знакомо это имя?

– Да, конечно, но что…

– Видите ли, – перебил её мужчина и снова откашлялся. – Ваш номер был в списке контактов его телефона. Вы оказались последней, кому он звонил перед тем, как… В общем, кому он звонил перед смертью.

Впоследствии Вика вновь и вновь невольно обращалась к сравнению их с Фунтиком историй. Они были похожи, как близнецы: оба с детства лишились родительской ласки, оба мечтали об актёрской карьере, оба приехали покорять Москву, оба беззаветно любили… Да, истории были похожи – с той только разницей, что Фунтик погиб, а Вика продолжала зачем-то жить на этом свете.

Выяснилось, что Фунтик покончил с собой, узнав об измене Аллы. Он просто не смог с этим справиться, в отличие от Вики, которая пережила подобное предательство уже дважды. Возможно, у неё просто выработался иммунитет…

Славка разбился, выбросившись из окна того дома, где снимал квартиру. Это был десятый этаж.

Вика не знала, как пережила тот страшный период. Сначала её заставили приехать на опознание, и ей сделалось дурно, когда она увидела своего друга ТАКИМ. Затем начались безрезультатные попытки дозвониться до матери Фунтика в Таганрог: та упорно не брала трубку домашнего телефона, а есть ли у неё мобильный, никто не знал. Наконец, на звонок ответил кто-то из собутыльников и поведал, что мать Славки находится в очередном запое, не ночует дома уже неделю, а квартира стоит нараспашку. Когда Вика сообщила о том, что её сын погиб, пьянчуга выразил сожаление лишь в том контексте, что отныне мать перестанет получать регулярные денежные переводы, которые Славка исправно отправлял ей из Москвы.

– Но… наверное, нужно доставить… тело в Таганрог, устроить похороны… – растерянно пролепетала Вика. – Кто же будет этим заниматься?

– Ну уж точно не я! – отрезал собеседник и положил трубку.

Вика в отчаянии заметалась по друзьям и знакомым Фунтика. Узнав новость, все приходили в шок. К счастью, никто не отказывался помочь с организацией похорон. На выручку неожиданно пришёл и её Мастер. Узнав о беде, Михальченко сделал практически невозможное – помог выхлопотать для Славки место на столичном кладбище. «Я помню его на прослушиваниях, – сказал Алексей Яковлевич. – В общем-то, хороший был парень, не без способностей. Просто раздолбай, так легкомысленно отнёсся к поступлению…»

Славку похоронили очень достойно, как полагается.

Сами похороны Вика запомнила не цельным событием, а какими-то обрывками картинок. Почему-то больше всего врезалась в память Алла в чёрном платье, сморкающаяся в платочек, с растёкшейся тушью…

Михальченко, стоя рядом с Викой, заботливо поддерживал её под локоть. Она обратила к нему своё залитое слезами лицо.

– Это… я виновата в его смерти, – всхлипнула она, проговаривая вслух то, что обдумывала постоянно и что не давало ей покоя.

– Не говори так. – Алексей Яковлевич погладил её по плечу. – Ты здесь ни при чём.

– Он звонил мне, – всхлипнула Вика, – а я просто не захотела с ним разговаривать. Мне было не до него… Возможно, я смогла бы отговорить его от этого шага! Если бы я была хоть чуточку внимательнее…

– Нет, ты не виновата, – твёрдо повторил Михальченко. – Парень просто был в отчаянии. И, спаси ты его тогда – он, скорее всего, сделал бы это в следующий раз. Так или иначе…

Вика закрыла лицо руками. Михальченко ободряюще погладил её по плечу.

– Не надо драм, Вика. Это был его выбор, его решение. И только он один в ответе за то, что произошло.

Когда каждый из присутствующих бросил в свежую могилу по горсти земли, у Вики зазвонил телефон. Машинально сделав несколько шагов в сторону, чтобы не мешать остальным, она нащупала мобильный и ответила не глядя:

– Алло.

– Белка, это я… – раздался в трубке голос Белецкого.

Вика молчала. В голове её была абсолютная, вакуумная пустота.

– Ты всё ещё злишься? – продолжал Александр, прощупывая почву.

Вика не сразу поняла, о чём это он. Ах, да – о голой бабе в его квартире… Господи, какая ерунда. Какая ничего не значащая ерунда… Она продолжала молчать, ожидая, что он скажет дальше.

– Чувствую, всё ещё дуешься, – заключил Белецкий. – А я, между прочим, звоню не просто так, не поболтать… А по делу. У меня к тебе есть предложение.

Вика разлепила губы и равнодушно спросила:

– Какое?

– Ты выйдешь за меня? – проникновенным голосом произнёс Белецкий.

Вика молчала.

– Ку-ку, ты не слышишь, что я говорю? – несмотря на весёлую интонацию, в его голосе слышалось волнение. – Хочу жениться на тебе, Белка. Я хочу прожить с тобой всю жизнь…

– Нет, – ответила Вика.

Он не поверил своим ушам.

– Нет?

– Нет, нет, НЕТ!!! – закричала Вика в исступлении. Участники похоронной процессии удивлённо и испуганно оглянулись на неё. – Оставь меня в покое! Не звони и не приезжай ко мне больше! Забудь моё имя! Всё, всё, всё! – и дрожащими пальцами она нажала на кнопку отбоя.

После похорон Вика целую неделю пролежала в общаге, практически не поднимаясь с кровати. Изредка вставала, чтобы выпить воды или сходить в туалет, а затем снова ложилась и погружалась в своё сомнабулистистическое состояние. Во ВГИКе она не появлялась, на звонки не отвечала.

В первые дни соседка по комнате, Зойка, не лезла к ней ни с какими советами и нравоучениями, только сочувственно пошмыгивала носом и старалась не шуметь, чтобы не беспокоить. Однако к концу недели лопнуло и её терпение.

– Слушай-ка, мать, – сказала Зойка, бесцеремонно присаживаясь на Викину кровать, отчего та страдальчески заскрипела. – Когда у тебя сессия начинается?

– Я не знаю… – еле выговорила Вика сухими потрескавшимися губами. – Мне всё равно.

– Всё равно?! – возмутилась Зойка, уперев руки в тугие бока. – Нет, вы посмотрите-ка, ей всё равно?! Какова принцесса!

– Я не буду сдавать сессию. У меня сил нет… – прошептала Вика, отворачиваясь к стене.

Но Зойка не отступала – нужно было знать её темперамент!.. Схватив Вику за плечи, соседка бесцеремонно затрясла её, как тряпичную куклу.

– Ты что, спятила?! – заорала она так громогласно, что в комнате зашатались стены. – Забросила учёбу, не хочешь ходить на занятия…

– П…п…прекрати, – с трудом выговорила Вика, голова которой беспомощно болталась взад и вперёд. – Зой, перестань!!!

Зойка с отвращением отшвырнула её от себя, и Вика тяжело рухнула обратно на подушку.

– Да тебе так повезло, что ты поступила во ВГИК! – патетично заявила Зойка. – Знаешь, какой там конкурс? Знаешь, сколько человек претендует на одно-единственное место? Они приезжают со всей страны! А ты им всем перешла дорогу, потому что урвала это место для себя. И что теперь? Что ТЕПЕРЬ?! Сложила лапки, сдалась? Сдулась?!

Вика молчала. Но Зойка никогда не отступала так просто.

– Ты что, хочешь просрать свой последний шанс стать КЕМ-ТО в этой жизни? Пустить свой талант коту под хвост, красиво предаваясь душевным страданиям? Не бросай учёбу. Не бросай, твою мать!!!

– Я не знаю. – Вика порывисто села на кровати и заплакала. – Во мне что-то сломалось после смерти Фунтика, понимаешь?.. Я до сих пор не могу поверить в то, что он умер.

– Но ты-то!!! – вскинулась Зойка с не меньшим пылом. – Ты-то жива, понимаешь? У тебя жизнь только начинается, а ты почему-то вообразила, что это конец. Да ни хрена подобного! Всё ещё будет, если ты сама этого захочешь. Да, кстати, – вспомнила она вдруг. – Сегодня в институте мне передали для тебя записку.

– Записку? – удивилась Вика. – От кого?

– От Михальченко, ясен пень. Извини, я не удержалась и прочитала, – призналась Зойка. – Вот, держи. Он приглашает тебя приехать к нему домой в субботу.

Вика развернула сложенный вчетверо тетрадный листок и прочла послание Алексея Яковлевича.

– Странно, а почему он просто не позвонил? – пробормотала она в замешательстве, не представляя, о чём Мастер хочет с ней поговорить. Вернее, она догадывалась – и это было крайне неприятно.

– Ты дура или прикидываешься? – возмутилась Зойка. – Как он мог до тебя дозвониться, если ты принципиально не отвечала на звонки всю эту неделю?

Вика запустила руки в свою взлохмаченную шевелюру.

– А… когда у нас суббота? – спросила она нерешительно.

– Между прочим, завтра, – усмехнулась Зойка. – Так что у тебя меньше суток на то, чтобы привести себя в человеческий вид.

Вновь оказавшись в уютном московском дворике, в тени старых тополей, Вика испытала двойственные чувства. Казалось, ещё вчера она стояла в этом самом дворе – вместе с Данилой, который привёз её на своём мотоцикле к Мастеру на обед. А между тем, та Вика разительно отличалась от нынешней – как будто прошёл не год, а как минимум целых двадцать лет. Но Вика ощущала себя не столько опытной и повзрослевшей, сколько постаревшей и разочаровавшейся.

Дверь отворила домработница Дуня, приветливо улыбнувшись Вике как старой знакомой, хотя видела её всего лишь второй раз в жизни.

– Проходите в гостиную, – радушно пригласила она. – Алексей Яковлевич вас ждёт.

Михальченко сдержанно улыбнулся при её появлении и кивнул на диван.

– Здравствуй, Вика. Присаживайся, поговорим…

Вика, робея, присела на самый краешек.

– Ну, как ты? – спросил он осторожно. – Оклемалась после похорон?

– Да… немного, – отозвалась она еле слышно.

– Это хорошо. Но я позвал тебя, чтобы поговорить не о Славке.

– А о ком же? – несмело спросила она.

– О тебе.

Вика подняла голову и посмотрела ему в глаза. По лицу Мастера было видно, что он очень огорчён.

– Простите меня, Алексей Яковлевич… – пробормотала она в раскаянии. – Я, честное слово, сама не знаю, что на меня нашло. Просто вдруг руки опустились. Захотелось забиться в собственную раковину, как улитка. Не видеть и не слышать никого…

– Я тебе советов давать не буду, – помолчав, произнёс Михальченко. – Ты очень сильная. Сама справишься, я верю. Просто желаю, чтобы Бог подарил тебе большое будущее. Твой талант заслуживает этого. Только не разменивайся на медь. Но и золота не бери…

Вика вновь опустила голову, устыдившись. Михальченко так в неё верил… Считал её одной из самых способных своих учениц. А она его разочаровала. На глаза навернулись непрошеные слёзы, но заплакать при Мастере было бы самым настоящим унижением, и Вика изо всех сил старалась справиться с нахлынувшими эмоциями.

– Я поговорю с твоими преподавателями, – внезапно сказал Алексей Яковлевич. – Ты очень много пропустила, но я попрошу, чтобы в эту сессию они были к тебе лояльнее.

Вика, не веря своим ушам, подняла голову и испытующе уставилась ему в лицо. Он что, даёт ей шанс?! Несмотря ни на что?

– У тебя есть полгода, чтобы исправиться. Обещай мне, что до зимней сессии всё наверстаешь.

Вика закивала головой так часто и отчаянно, что у неё заболела шея.

– Обещаю, Алексей Яковлевич! – воскликнула она. – Честное слово, вам больше не придётся за меня краснеть! Я оправдаю ваше доверие…

– Ну, вот и отлично… – вздохнул он; похоже, и ему нелегко дался этот разговор. – И не будем больше об этом. Я верю тебе, девочка. А теперь… Давай-ка пить чай, у Дуни как раз пирог поспел. Ксения с Анюткой укатили в Рим, а я, признаться, терпеть не могу трапезничать в одиночестве. Пойдём в столовую.

– Кстати, – словно бы между делом произнёс Алексей Яковлевич, накладывая добавочную порцию яблочного пирога Вике на тарелку, – ты давно не виделась с Данькой?

Вика едва не поперхнулась чаем.

– Кхм… э-э-э… – произнесла она, откашлявшись. – Да, уже несколько месяцев, мы ведь расстались… вы же, наверное, и так знаете. А что?

– Да ничего. Просто он до сих пор сильно переживает из-за вашего разрыва.

– Не может быть, – не поверила Вика, чрезвычайно смущённая от того, что приходится обсуждать столь деликатную и личную тему со своим Мастером. – Мне казалось, что он… счастлив сейчас.

– Он тебя очень любит, Вика, – вздохнул Михальченко. – Уж поверь мне, я знаю его как облупленного. Он ни на секунду не переставал тебя любить. Он тебя не забыл.

Она опустила голову.

– Жаль, если это так… Он замечательный, он просто потрясающий, и любая девушка могла бы быть с ним счастлива…

– Вот и будь! – перебил её Михальченко. – Что тебе мешает?

– Это невозможно, Алексей Яковлевич. Я… я не люблю его так, как он того заслуживает.

– Глупости! Детка, у тебя так мало жизненного опыта. Ты принимаешь за настоящее чувство что-то пустое и вздорное. И, между тем, отказываешься от истинной любви. Ты ведь любишь Даню как друга, верно?

– Да, – кивнула Вика, – очень люблю.

– Поверь, этого немало для счастливого союза. Любовь может как появиться, так и исчезнуть. А чувство дружеской привязанности не пройдёт, оно может только усилиться… и перерасти затем во что-то большее. Тебе кажется, что ты уже узнала всё о любви, но это не так. Ты увидела только одну грань. А у любви этих граней – бесчисленное множество…

– Я не знаю, – вздохнула Вика. – Может, вы и правы. Но… мы всё равно никогда не сможем быть с Данилой вместе, на то есть ряд объективных причин.

– Погоди-ка секундочку, я сейчас вернусь, – сказал вдруг Михальченко и торопливо вышел из комнаты.

Вика, оставшись в одиночестве, задумчиво болтала ложечкой в чашке с чаем. Разговор разбередил ей душу сильнее, чем можно было ожидать. В памяти всплыли смеющиеся Данины глаза, его добрая улыбка… Да, Михальченко был прав со всех сторон – более надёжного спутника жизни трудно было себе представить. И всё-таки теперь слишком поздно думать об этом…

Дверь отворилась. Вика подняла глаза, собираясь сказать Алексею Яковлевичу, что этот поезд уже ушёл, и… увидела Данилу.

Он зашёл в столовую и сейчас нерешительно остановился у входа. Он совсем не изменился за это время – словно они расстались только вчера. То же выражение карих глаз, та же каштановая шевелюра… Он не говорил ни слова – просто стоял и молча смотрел на Вику.

Она справилась с собой первой.

– Тебя Михальченко специально вызвал? – спросила она. – Ты знал, что я здесь буду?

Он кивнул, а затем подошёл к ней и так же молча обнял. Вика машинально подняла руки, чтобы ответить на это объятие, и с удивлением почувствовала, что ледяная стылость в глубине её сердца, которая давно там поселилась, вдруг начинает оттаивать. От Данилы веяло надёжностью и покоем. Так тепло и безопасно, как в его объятиях, ей не было ни с кем и никогда.

– Малыш… – привычно сказал Данила. – Я очень по тебе соскучился…

Губы его уже нетерпеливо искали её губы, и ей не оставалось ничего другого, кроме как ответить на поцелуй.

Данила с усилием заставил себя оторваться от неё, отстранился и испытующе взглянул ей в глаза.

– Выйдешь за меня замуж? – спросил он нерешительно. – Я, конечно, понимаю, что это всё некстати и совершенно неожиданно, но… лично я твёрдо уверен – мне в этой жизни никто, кроме тебя, больше не нужен.

Охнув, Вика закрыла лицо руками и резко опустилась на стул.

– Да, я знаю, что ты не любишь меня так, как я… – продолжил он в отчаянии. – Но мне почему-то кажется… Нет, чёрт возьми, я уверен! Что ты будешь счастлива со мной. Я всё для этого сделаю, родная моя…

Он опустился перед ней на колени и силой отвёл Викины ладони от лица.

– Я тебя не тороплю, – сказал он умоляюще. – Ты можешь всё обдумать, взвесить «за» и «против»… Я не буду на тебя давить, не бойся.

– Дело не в этом… – выдохнула Вика, с трудом сдерживая слёзы. – Совсем, совсем не в этом! Просто… ты не знаешь всего, Данечка. Я… я беременна.

Сомнения появились у неё уже давно – с месяц назад. Уж слишком смахивали симптомы её нынешнего состояния на типичную беременность. Все эти обмороки, головокружения, пониженный уровень гемоглобина, слабость, сонливость и тошнота по утрам… «Этого не может быть, потому что не может быть никогда!» – повторяла Вика про себя, как мантру, прекрасно помня, что говорил ей Александр о своём бесплодии. Даже задержку месячных она списывала на нервный срыв и диету.

Для того чтобы окончательно успокоить себе душу, Вика отправилась в аптеку и купила несколько тестов на беременность. С первой же попытки она увидела две жирные полосы на тесте. В испуге сделав ещё несколько тестов, один за другим, она убедилась в идентичном результате. Сомнений больше не было – она ждёт ребёнка, и отец его – Белецкий, как бы фантастично это ни звучало.

Что ж… Врачи тоже могли ошибаться, говоря Александру, что у него никогда не будет детей. Возможно, её случай был уникальным, одним из тысячи или даже из миллиона, просто так удачно сошлись звёзды. Одно не вызывало у неё сомнений – этот ребёнок был послан самой судьбой. Он не мог возникнуть, но он всё-таки появился. А значит, он ДОЛЖЕН был жить.

Вика не успела сообщить новость Александру. Ей хотелось дождаться окончания съёмок и известить его в спокойной, расслабленной обстановке. К тому же она собиралась всё ещё раз хорошенько обдумать. Она мечтала родить ребёнка и одновременно панически этого боялась. А затем она застукала другую девушку в спальне Александра, и желание говорить ему о ребёнке отпало само собой. Да, наверное, это было жестоко по отношению к Белецкому. Но… Александр верно сказал ей однажды: человек-беда, он и сам не умеет быть счастливым, и своих близких тоже делает несчастными.

«Я сама смогу достойно вырастить своего малыша!» – поклялась Вика мысленно. Разговор с Михальченко укрепил её в этой уверенности: нет, она не бросит институт, она просто не имеет на это права. Она будет работать и учиться, она наймёт для ребёнка няню, она со всем прекрасно справится… Чтобы обеспечить малютке счастливое безоблачное будущее.

…Данила невольно отшатнулся от неё, округлив глаза.

– Как… беременна? – переспросил он в замешательстве. – А Белецкий… он в курсе?

– Нет, он ничего не знает. И никогда не узнает, – спокойно отозвалась Вика как о деле, давно решённом. – Он думает, что у него не может быть детей. Ему даже в голову не придёт, что это его ребёнок.

Данила подавленно молчал. Эту информацию нужно было усвоить и переварить. Вике стало его отчаянно, до слёз, жалко.

– Ладно, Даня, – сказала она, поднимаясь со стула и хватая свою сумочку. – Я же вижу, что тебе нелегко сейчас… Но это пройдёт, милый. Это правда когда-нибудь пройдёт. А мне пора. Прощай… и не поминай лихом.

Вика решительно толкнула дверь и вышла в прихожую, а оттуда, торопливо обувшись, выскочила в подъезд. Её каблучки мерно застучали по холодным каменным ступеням.

Эпилог

Они поженились сразу после того, как Вика сдала сессию.

Свадьба молодых талантливых артистов всколыхнула всю Москву. Данила приехал за невестой прямо в общагу на своём навороченном байке – элегантный, в чёрном костюме и с красным галстуком-бабочкой на шее. Она – в пышной балетной юбке, в красных туфлях и с красным же бантом в волосах, чисто Мальвина! – уселась позади него, крепко обхватив сзади руками.

Мотоцикл нёсся по июльским улицам столицы, как ровно год тому назад, когда они только что познакомились. Они снова были раскованы, веселы и счастливы. Вся жизнь была у них впереди…

Только вместо забавных стишков о малоизвестной актрисе Вика на этот раз бормотала себе под нос совсем другие строчки. Данила не мог её слышать, и она, незаметно глотая лёгкие светлые слёзы, вполголоса декламировала стихотворение Светланы Ширанковой:

– До рассвета – одна сигарета и восемь страниц:

На счастливом финале заклинило. Намертво. Глухо.

Октябрю умирать – пулемётная очередь птиц

Наискось рассекает дождливое серое брюхо.

А матэ получился такой – хоть совсем не готовь.

Ты не любишь матэ, но закончились кофе и виски.

На перилах балкона танцует чужая любовь —

То ли пьяная вдрызг, то ли просто поклонница диско.

Ты свою проводила – я помню – неделю назад,

На подушечках пальцев не высохли кровь и чернила.

А чужая любовь крутит попой не в такт и не в лад —

Вот дурёха. А впрочем… твоя ещё хуже чудила.

Покрасневшее яблоко осени падает вниз,

Если хочешь куснуть – подставляй поскорее ладони.

А чужая любовь обживает соседский карниз.

Не пугайся, my darling, тебя она нынче не тронет.

КОНЕЦ

Content

Юлия Монакова
Артистка

Часть 1. Поступление

Часть 2. Я. Люблю. Тебя. Ялта…

Часть 3. Выстрелившие ружья

Часть 4. Чужая любовь

Эпилог