Елена Сантьяго

Унесенные ветрами надежд

Моим сестрам Анне и Улле

Бросайся в море там, где волны бьют сильнее!

Иоганн Вольфганг фон Гете Фауст, II

© Elena Santiago, 2012

© Blanvalet Verlag, München, a division of Verlagsgruppe Random House GmbH, München, Germany, 2012

© John Hamilton Design, обложка, 2016

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2016

Часть первая

Лондон и Рейли-Манор

Январь и февраль 1649 года

1

Элизабет содрогнулась от ужаса. Взгляд девушки невольно устремился к эшафоту, и ей снова захотелось убежать отсюда, чтобы больше ничего не видеть. Уже при подъезде к дворцу один вид эшафота вызвал у нее отвращение. Высокий, обитый черной материей помост был подобен огромному гробу.

– Какой позор! – с дрожью в голосе сказал отец Элизабет.

Лорд Рейли, бледный, с окаменевшим лицом, казалось, был близок к тому, чтобы потерять самообладание, и с трудом сохранял спокойствие перед тем, что невозможно было постичь.

– Славу Англии этот спектакль, конечно, не умножит, – согласился с ним Гарольд Данмор, хозяин плантации. Скрестив руки на груди и наморщив лоб, он, однако, наблюдал за происходящим на эшафоте с определенным интересом.

Элизабет зябко повела плечами и сильнее запахнулась в подбитую мехом накидку. В этот январский день было холодно, резкие порывы ледяного ветра снова и снова били ей в лицо. Она держалась поближе к отцу, хотя испытывала непреодолимое желание убежать отсюда как можно дальше. Скорее бы все это закончилось!

Прошел уже почти час с того момента, как короля через дверь с окошками вывели из Банкетного зала прямо на эшафот. Очевидно, это было пожелание короля Карла – обратиться с последним словом к своему народу, – однако его кровный враг Кромвель знал, как не допустить этого. Пространство вокруг эшафота было заполнено войсками. Кавалерия и пехота окружили место казни вплоть до примыкавшей улицы, так что собравшаяся толпа не смогла бы понять, что хотел сказать король. Карл I уже довольно продолжительное время говорил с епископом и полковниками, сопровождавшими его на последнем пути. Писарь старательно записывал каждое слово короля. Немногочисленные сановники, с несчастным видом стоявшие у эшафота, почтительно склонили головы. Палач и его подручный, спрятав лица под темными масками, держались позади в ожидании, когда наступит момент, чтобы исполнить свои обязанности.

Из окон Банкетного зала высовывались зеваки – высокопоставленные чиновники, духовные лица и пэры, перебежавшие на сторону Кромвеля и получившие в награду за это возможность увидеть, как закончит жизнь английский монарх.

Осанка короля была исполнена достоинства. Он стоял, выпрямившись и гордо подняв голову.

Один из полковников во время речи короля неловко сдвинулся с места и толкнул стол, на котором лежал топор палача. По толпе прошел ропот, когда неуклюжий офицер поспешно схватился за топор, чтобы не дать ему упасть.

Карл I прервал свою речь и, казалось, сделал какое-то шутливое замечание, вызвавшее на лице полковника вымученную улыбку.

Затем король еще некоторое время продолжал говорить, пока наконец не остановился и велел епископу подать шляпу, которую он сам надел себе на голову. После этого он обратился к палачу и что-то ему сказал. А потом, явно по просьбе палача, король спрятал свои длинные волосы под шляпу, чтобы они не мешали обезглавить его.

Отец Элизабет мучительно застонал.

– Черт возьми, – пораженно произнес Гарольд Данмор, – этот король действительно бесстрашно смотрит смерти в глаза!

Его сын Роберт шагнул к Элизабет и схватил ее за руку, как будто желая утешить.

Такие невольные жесты были вполне в его характере. Она с благодарностью ответила на рукопожатие Роберта, и ей на какой-то миг даже стала приятна его забота. Хотя девушке все еще с трудом верилось, что она вот уже две недели обручена с ним. Обладавший привлекательной внешностью, загоревший под карибским солнцем, Роберт резко выделялся на фоне всех этих бледнолицых особ в зимней Англии.

– Возможно, тебе лучше не смотреть на это зрелище, – посоветовал он Элизабет. – То, что сейчас будет, не для девушки.

– Ничего подобного, – возразил его отец Гарольд. – Элизабет не такая, как эти изнеженные плаксы! У девушки, которая в мужском седле галопом скачет на лошади по полям, хватит мужества, чтобы увидеть, как умирает ее король. Неужели она проделала вместе с нами весь этот путь сюда от Рейли-Манора, чтобы в последний момент лишить своего сочувствия и участия бедного Карла?

Элизабет вздернула подбородок и смело посмотрела на своего будущего свекра.

– Разумеется, я не отведу взгляда!

Она не сочла нужным объяснять, что на самом деле приехала сюда не для того, чтобы король почувствовал, что умирает не в одиночестве среди врагов, а лишь потому, что была нужна своему отцу. У него в этот тяжкий час не осталось больше никого, кто поддержал бы его. Элизабет знала, что отец буквально умирал от тоски и страха. Честь и достоинство вынуждали его оставаться на стороне своего короля, однако заповеди разума требовали, чтобы он, оказавшись в столь безнадежном положении, не ставил на карту как собственную жизнь, так и жизнь своих близких. «Круглоголовые» во главе с Оливером Кромвелем беспощадно расправлялись со всеми роялистами, которые продолжали открыто выступать против новых власть имущих. Ее отец был вынужден соблюдать осторожность, несмотря на то что его сердце разрывалось от горя. Если бы это было возможно, он пожертвовал бы своей жизнью и вышел бы на эшафот вместо Карла, положив голову на плаху. Однако теперь ему не оставалось ничего иного, как вытерпеть все до конца в этот самый тяжкий для его повелителя час. Пусть даже Карл не мог больше говорить со своими друзьями и соратниками, но видел и знал, что он не один.

Элизабет отняла у Роберта свою руку, подошла к отцу и обняла его за талию. Тот почти не обратил на нее внимания. Застыв от горя и ужаса, он неотрывно смотрел на мрачное возвышение.

Король снял с себя накидку и орден Подвязки, отдав последний епископу. Затем снял с себя камзол и снова завернулся в накидку. Не медля больше ни секунды, он опустился на колени перед плахой и, воздев руки к небу, произнес свою последнюю молитву. Наконец он опустил голову на плаху. Палач взял в руки свой топор и приготовился. Король вытянул руку в сторону – это был, безусловно, заранее согласованный сигнал, – и палач, размахнувшись, изо всех сил обрушил топор на беззащитную шею. Палач знал свое дело. Голова отлетела от тела после первого же удара.

Толпа в один голос издала глухой подавленный стон, словно превратилась в какое-то единое существо, подвергающееся мучениям. Лорд Рейли, донельзя удрученный, тоже глухо вскрикнул. Элизабет почувствовала, как вздрогнул ее отец. Кровь ярко-красными брызгами разлетелась вокруг тела короля, упавшего на эшафот, а помощник палача схватил за волосы подкатившуюся к его ногам голову и высоко поднял ее.

– Это голова изменника! – торжественно провозгласил он, показав толпе свой страшный трофей, из которого струилась кровь.

Лорд Рейли высвободился из объятий дочери и рванулся вперед, вздымая кулаки к небу.

– Кромвель, ты – проклятый мерзавец! Чтоб тебе изжариться в аду! – воскликнул он, однако его возглас потонул в общем крике.

При виде окровавленной головы толпа разразилась громкими воплями. Началась толчея. Возбужденные люди устремились к эшафоту, оттеснили солдат в сторону и проложили себе дорогу к возвышению. Крики ярости, плач и протяжные стоны были громче, чем все команды, и толпу уже невозможно было удержать. В то время как тело короля вместе с его окровавленной головой поспешно положили в обитый черным бархатом гроб и понесли в замок, зрители, сумевшие протолкнуться поближе, принялись смачивать свои платки в луже крови: одни – с плачем, другие – с язвительным хохотом, в зависимости от своих политических убеждений.

Роберт Данмор удивленно взирал на это действо.

– Боже мой, зачем они это делают?

– Некоторые из них, несомненно, надеются неплохо заработать на этом, – сказал его отец.

– Как это – заработать? – осведомился изумленный Роберт.

Однако Гарольд Данмор уже отвернулся от эшафота, чтобы покинуть место казни. То, что произошло, было для него делом решенным. Роберт, пожав плечами, отправился вслед за ним. Уходя, он пробормотал себе под нос:

– Неужели это торговцы реликвиями? Хм, вполне может быть. Сумасшедших людей хватает везде, а в Англии – больше, чем где-либо.

Элизабет вытянула шею, оглядываясь в поисках своего отца. Ее оттеснила от него бушующая толпа. Роберт и ее будущий свекор тоже исчезли из виду. Она стояла, зажатая между злобными зеваками, которые осыпа́ли друг друга дикими ругательствами. «Круглоголовые» яростно ругали сторонников Стюартов, а те зло отвечали им, и повсюду начали вспыхивать первые драки. Элизабет толкали со всех сторон, ей было трудно дышать, и она боялась, что ее сейчас собьют на землю и растопчут. Уже мгновение спустя непосредственно рядом с ней вспыхнула ссора, перешедшая в драку не на жизнь, а на смерть. Какой-то доведенный до невменяемого состояния мужчина, в котором без труда можно было узнать пуританина, поскольку он носил простую черную одежду и был строго причесан, замахнулся толстой палкой на разодетого в бархат и кружева джентльмена. Последний с криком «Смерть убийцам короля!» стал защищаться и, обнажив шпагу, хотел уже сделать выпад, чтобы сразить противника, однако его толкнули в спину, он уронил оружие и продолжил драться кулаками.

Из-за сутолоки Элизабет не смогла отскочить в сторону и под натиском чужих тел оказалась между дерущимися людьми. По ней чуть не попал дубинкой «круглоголовый». Грубый толчок в спину заставил ее полететь вперед, и она лишь чудом избежала удара. Кто-то схватил ее за воротник и потащил прочь, подальше от разъяренных противников. Девушку скорее несли, чем вели за собой, и она чувствовала, как ее ноги волочились по земле. К тому же какое-то время она ничего не видела, потому что капюшон ее накидки надвинулся ей на глаза.

Где-то в стороне от толпы ее поставили на ноги. Элизабет поспешно освободилась от капюшона, закрывавшего ей обзор. И теперь прямо перед собой увидела голубые глаза, такие яркие, каких ей до сих пор никогда не приходилось видеть.

– Считайте, что в этот раз опять обошлось, – сказал молодой мужчина. Он все еще держал девушку за плечи, так, на всякий случай, чтобы убедиться, что она может самостоятельно стоять на ногах.

Ее лицо было бледным как мел, и на нем отражались весь ужас и страх от пережитого. Она чуть-чуть пошатнулась и, глубоко вздохнув, произнесла дрожащим голосом:

– Да, еще немного, и… Я вам так обязана, сэр!

– Хайнес. Дункан Хайнес, к вашим услугам. – Он снял шляпу и вежливо поклонился, по-прежнему поддерживая ее другой рукой.

Мало ли чего. Эти нежные благородные создания имели обыкновение падать в обморок в самый неподходящий момент, независимо от того, что было причиной – страшные события или же слишком туго затянутый корсет. Поскольку в данном случае имело место совпадение первого и второго, то было чудом, что она вообще еще держалась на ногах.

Он с любопытством разглядывал ее. Красивая девушка, пусть даже несколько своеобразная. Круто изогнутые брови, немного раскосые глаза цвета бирюзы, обрамленные густыми ресницами. Ее волнистые волосы медового цвета являли странную противоположность темным бровям и ее коже, легкий оливковый оттенок которой был весьма далек от белоснежного идеала красоты английских леди. Чувственный изгиб верхней губы контрастировал с четко выраженным подбородком, а нежные, по-детски округлые щеки, казалось, несколько смягчали ровный, почти римских очертаний нос.

Несомненно, эта особа была исполнена противоположностей, но при этом, несмотря на довольно высокий рост, ее едва ли можно было считать взрослой. Дункан прикинул, что ей лет шестнадцать, самое большее – семнадцать. Ее имени он не знал, но ему было известно, что она – единственная дочь Джеймса Рейли, потому что перед этим видел их вдвоем, к тому же девушка весьма походила на своего отца.

Виконт Рейли из-за своего непримиримого отношения к новому режиму за последние месяцы все больше и больше попадал под прицел доносчиков Кромвеля. За то, что он, как многие другие, верные королю пэры, еще не попал в тюрьму, виконт, кроме прочего, очевидно, должен был благодарить то обстоятельство, что во времена своей юности они с Кромвелем были в хороших отношениях. К тому же Джеймс Рейли, пусть даже не по своей воле, не оказал открытую поддержку королю во время переворота – он лично не находился с ним на поле брани и не рекрутировал войска для короля Карла. Первое было для него невозможно по состоянию здоровья (говорили, что у него слабое сердце), а второе объяснялось его ограниченными финансовыми возможностями. Хотя виконт, по слухам, был вполне обеспеченным человеком – одно владение Рейли-Манор со всеми поместьями стоило значительную сумму, однако и капитал, и состояние на тот момент, когда король был полностью зависим от поддержки богатых пэров, принадлежали не Джеймсу, а его престарелому отцу. Старик же в течение длительного времени упорно отказывался поддержать и без того проигранное дело Карла Стюарта. Когда старший Рейли скончался, монарх окончательно утратил власть, поэтому Джеймс так и не успел доказать верность своему королю.

Девушка сняла руку Дункана со своего плеча и вымученно улыбнулась.

– Ничего, уже все в порядке, – вежливо произнесла она, поднимаясь на цыпочки и оглядываясь вокруг.

Дункан прокашлялся.

– Разумеется, вы прибыли на это ужасное место не одна, – деловито заметил он. – Могу ли я вам помочь в поисках ваших сопровождающих, миссис…

– Элизабет Рейли. Я здесь с моим отцом, – пояснила девушка и после едва заметного колебания добавила: – И с моим женихом Робертом, а также моим будущим свекром, Гарольдом Данмором.

Дункан предпочел не выказывать своего удивления. Он, правда, слышал, что оба Данмора уже прибыли из Барбадоса в Лондон, – мир тесен, тем более если плавать по одному и тому же маршруту, однако о настоящей цели их путешествия он до сих пор ничего не знал. Дункан предполагал, что они находятся здесь по той же причине, что и молодой Уильям Норингэм, по его сведениям, тоже владелец плантаций на Барбадосе, – а именно, чтобы улучшить торговлю сахаром, от которой зависело существование их всех. Дункан предполагал, что Гарольд Данмор хотел представить своего сына новым власть имущим, дабы во времена бурных политических волнений обеспечить тому спокойное экономическое развитие и дальнейшее поддержание жизненно важных для него связей по ведению поставок. То, что Гарольд сверх этого – а возможно, даже исключительно ради этого – намеревался выгодно женить своего единственного сына и наследника, было неожиданной новостью.

– Трудно поверить, что ваш жених оставил вас одну в этой толпе, – задумчиво произнес Дункан. – Если бы я не оказался так быстро в нужном месте, вы легко лишились бы жизни под ударом дубинки!

– Роберт только на какой-то момент потерял меня из виду, – попыталась защитить своего будущего супруга девушка.

Дункан насмешливо поднял брови.

– Представить себе такое невозможно! Какой мужчина будет смотреть куда-то в сторону, если такая девушка, как вы, стоит рядом с ним?

Элизабет покраснела, услышав комплимент, но это лишь прибавило ей красоты. Затем девушка внимательно посмотрела на него, и то, что она увидела, ей явно понравилось. Он заметил, как задрожали ее ресницы, когда она опустила глаза, а в уголках губ появилась легкая улыбка.

– Ну да, как-никак в тот момент королю отрубали голову, поэтому все взоры были прикованы к нему, – произнесла она.

Он с удивлением понял, что она позволила себе пошутить. И довольно дерзко, потому что за такую шутку приверженцы короля за волосы потащили бы ее к Тауэру. В следующее мгновение девушка осознала меру своей дерзости и покраснела еще сильнее. Дункан же, ценивший хорошую шутку, наоборот, запрокинул голову и громко рассмеялся. От него не укрылось, что Элизабет облегченно вздохнула. Выражение, промелькнувшее на ее лице, выдавало угрызения совести. Наверное, она подумала о своем отце и была рада, что он не услышал ее неудачную шутку в адрес Карла Стюарта.

– Король тоже посчитал бы это смешным, можете быть уверены, – заявил Дункан с широкой ухмылкой.

Она улыбнулась, сначала робко, затем открыто и настолько обаятельно, что Дункан не мог оторвать от нее глаз. Если уже до этого она показалась ему очень привлекательной, то улыбка превратила ее в трогательную юную сирену с горящими глазами, которые напомнили ему чистые синевато-зеленые глубины Карибского моря.

Но уже в следующее мгновение улыбка девушки погасла.

– Я должна вернуться к отцу, – сказала она немного жалобным голосом. – Он определенно волнуется!

Дункану показалось, что девушка скорее беспокоится о своем отце. Конечно, именно по этой причине она и сопровождала виконта к месту казни. У них двоих никого из родных не осталось, потому что всего лишь за несколько лет несчастья и болезни ужасным образом почти полностью уничтожили их семью. Сначала супруга виконта и его три сына умерли от оспы. Затем его уже замужняя дочь скончалась при родах, а еще одна – из-за заражения крови. То, что недавно умер старый виконт, не казалось таким уж трагическим событием – в конце концов, тот достиг весьма почтенного возраста.

Короче говоря, судьба жестоко обошлась с семьей Рейли, и Дункан знал о каждом из ее ударов.

Он взял девушку под руку и мягко произнес:

– Идемте, нам нужно поискать виконта. Я останусь с вами, пока мы его не найдем.

– Откуда вы знаете, что мой отец – виконт? Вы с ним знакомы?

– Признаться, довольно поверхностно, – ответил Дункан. Он не считал нужным подробно объяснять ей, на чем основывалось их знакомство.

– У вас такой вид, словно вы прибыли из тропиков, – вырвалось у Элизабет. И она тут же прикусила себе язык. – Простите, сэр, с моей стороны это было неприлично.

– Неужели по моему виду действительно можно определить, откуда я сюда явился? – с интересом спросил он. – Что привело вас к мысли, что я прибыл из тропиков?

Она хихикнула, а он через толстую ткань накидки почувствовал ее тонкую талию, затянутую в тесный корсет. Он все еще держал ее за руку, пока они медленно обходили уже постепенно успокаивающуюся и начавшую разбредаться толпу и высматривали виконта и Данморов. Дункан старательно обводил Элизабет вокруг куч конского навоза, от которых на холоде поднимался пар.

– Вы такой загорелый, – непринужденно ответила Элизабет. – Точно такой же, как мой жених и его отец. Они приехали с Барбадоса. Он находится в Карибском море, возле островов Вест-Индии. – В ее голосе зазвучали мечтательные нотки. – Там круглый год лето и никогда не бывает холодно!

– Я знаю, – сказал Дункан. – Я сам часто бываю там. Можно даже сказать, что это моя родина.

– Вы живете там на одном из островов?

– Нет. Мой дом – море.

Он почувствовал на себе ее любопытный взгляд.

– Вы моряк, сэр? Капитан?

Дункан кивнул.

– У меня есть корабль «Элиза».

– Если вы уже бывали на Барбадосе, то должны знать Данморов!

– Не больше, чем вашего отца, – сказал Дункан. – Собственно говоря, только по фамилии.

Толпа между тем уже почти полностью разошлась, однако в воздухе по-прежнему ощущался резкий запах огромного количества потных тел, а также крови и смерти. На площадь опустился туман, который подобно влажному одеялу укрыл площадь и черный эшафот на ней. Зеваки, выглядывавшие из окон Банкетного зала, удалились, большинство из них ушло праздновать свой триумф, а другие отправились оплакивать короля. Сам Дункан при виде этого недостойного спектакля не чувствовал ни ненависти, ни радости – одно лишь отвращение из-за такого издевательства над человеком, и без того уже лишенным власти. И конечно, в его душе поселилась тревога, потому что никто не мог предсказать, каким образом наступившие перемены отразятся на его торговых делах.

Дункан задумчиво разглядывал выступающее из тумана роскошное строение – самую новую часть Уайтхолла. Вместе с сооруженным перед ним эшафотом здание, казалось, одновременно символизировало и взлет, и падение дома Стюартов. Карл І вознес себя на всю высоту безграничной власти, распустил парламент и хотел самолично издавать и исполнять законы. К сожалению, он поздно понял, что зашел слишком далеко, и вскоре сам стал жертвой превышения власти со стороны других людей. Его убили на основании инсценированного показательного процесса, а также антиконституционного приговора. Это был неслыханный акт своеволия, который заставлял сомневаться, что в Англии когда-нибудь снова наступит мир, к которому так горячо призывали все. Каждый, кто в последующие недели и месяцы не вынужден был жить в этой части мира, мог считать себя счастливым. Несмотря на то что его корабль всего лишь несколько дней назад бросил здесь свой якорь, Дункану вдруг очень сильно захотелось уйти назад, в море.

– Там, на той стороне! – воскликнула Элизабет. – Отец там!

Дункан проследил за ее взглядом и увидел бессильно опиравшегося на карету виконта, которого поддерживал молодой Данмор. Последний явно пытался успокоить его. Гарольд Данмор нетерпеливо прохаживался взад-вперед и смотрел по сторонам, явно выискивая кого-то среди горожан. Когда его взгляд упал на Элизабет, он остановился и, выпрямившись, помахал ей рукой.

– Сюда, дитя мое! Твоему отцу плохо.

– Боже мой! – вырвалось у Элизабет, которая поспешно бросилась к ним.

– Прощайте, миледи, – сказал Дункан, однако девушка уже не слышала его.

У Гарольда Данмора был рассерженный вид.

– Ты где была все это время?

Элизабет, ничего не ответив, торопливо проскочила мимо него к отцу, который, увидев дочь, облегченно вздохнул и выдавил из себя вымученную улыбку.

– Лиззи! Хвала Небу, с тобой ничего не случилось. А я уже было начал беспокоиться. – Он говорил медленно, каждое слово давалось ему с трудом. Лицо виконта стало почти таким же белым, как и кружева на его воротнике. А губы посинели, как и в тот раз, когда… Элизабет заставила себя не думать об этом.

– Сделай глубокий вдох, отец! – умоляюще попросила девушка.

Роберт, который все еще поддерживал виконта, мешал Элизабет. Она отодвинула руки молодого человека и быстро расстегнула воротник рубашки виконта, чтобы ему было легче дышать.

– Дыши глубоко, – настойчиво повторила она, обращаясь к отцу. То же самое просил его сделать доктор в прошлом году, когда у виконта случился второй тяжелый приступ.

Оглядевшись вокруг, девушка добавила:

– Ему нужно лечь. – Затем вопросительно посмотрела на Роберта: – Эта карета – кому она принадлежит?

Тот беспомощно пожал плечами:

– Не имею ни малейшего понятия. Она все время стояла здесь.

Его отец подошел к ним ближе и, услышав их разговор, грубо приказал одетому в ливрею кучеру:

– Открой дверь!

– Сэр, карета принадлежит моему господину! – запротестовал кучер.

Гарольд холодно посмотрел на него и процедил сквозь зубы:

– Это лорд Рейли, и, если его сейчас же не положить в карету, он умрет. И именно ты будешь в этом виноват. Так что можешь выбирать, что для тебя лучше – быть повешенным за смерть этого джентльмена или же быть наказанным своим хозяином.

Кучер поспешно слез с облучка, чтобы открыть дверь. С его помощью Гарольд и Роберт втащили тяжело дышащего виконта внутрь кареты, где он лег на одну из двух мягких скамеек. Элизабет, не обращая внимания на свои пышные юбки, опустилась на колени рядом с ним и стала веером обмахивать его лицо.

– Мы должны немедленно позвать врача, – сказала она, исполненная тревоги.

– Роберт, чего ты ждешь? – воскликнул Гарольд Данмор, обращаясь к сыну.

– Но я ведь не знаю, где…

– Поспрашивай других, – оборвал его отец.

Роберт увидел умоляющий взгляд Элизабет и выпрямился.

– Конечно, – сказал он. – Я постараюсь сделать все, что смогу.

Он быстрым шагом устремился прочь и исчез в тумане.

– Что это за парень, с которым ты перед этим разговаривала? – спросил Гарольд.

Он стоял снаружи на брусчатке и через открытую дверь кареты смотрел на девушку. Она уловила в его голосе неодобрение и упрямо вздернула подбородок.

– Какой-то капитан. Он спас меня, когда я оказалась в гуще разъяренной толпы. В давке я потеряла отца из виду, а вы и Роберт ушли так быстро, что я не успела последовать за вами.

– Извини, что я не смог лучше оберегать тебя, – произнес виконт слабым голосом. Элизабет с облегчением увидела, что его дыхание стало ровнее.

– А где этот добрый человек, который помог тебе? Я хочу высказать ему свою благодарность.

– Он ушел, как только увидел нас, – объяснил Гарольд, стоявший на улице. – Разумеется, он намеревался пофлиртовать с вашей дочерью и сразу же сбежал, увидев, что она находится под защитой мужчин.

– Нет, это было не так, – резко возразила Элизабет. – Дункан Хайнес – джентльмен, который…

– Ты сказала… Дункан Хайнес? – Ее отец слегка приподнялся. Казалось, что на его лице появилось выражение недовольства. – Это имя мне знакомо.

– Мне тоже, – мрачно заявил Гарольд Данмор.

Элизабет наморщила лоб.

– Да, может быть. Он сказал, что часто поднимает свои паруса в Карибике. И твоя фамилия тоже была ему знакома, отец. Может быть, вы раньше уже встречались.

Виконт пожал плечами и замолчал, словно это его больше не интересовало. Но иначе повел себя Гарольд Данмор. Плантатор скривился, будто надкусил лимон.

– Каждый знает этого типа, по крайней мере те, кто живет на Карибских островах, – сказал Данмор. – Он курсирует между Антильскими островами и заходит в любой порт, в котором есть что взять. Однако главным образом он плавает вокруг Наветренных островов и нападает на корабли других капитанов.

Глаза Элизабет расширились. Ей вдруг показалось, что она чувствует приближающуюся опасность.

– Какие корабли? Английские? – спросила она.

Гарольд коротко рассмеялся.

– Боже мой, конечно нет. На такое он вряд ли решился бы. Впрочем, неизвестно, что еще будет, ведь этот тип так одержим добычей денег, что совершенно забыл о совести. До сих пор он ограничивался галеонами испанцев в Карибике и захватывал их, будучи капером с благословения короны. – Гарольд снова засмеялся, и на этот раз в его смехе прозвучало злорадство. – Однако теперь короны больше нет. Клянусь всеми чертями, это поставит парня в затруднительное положение! Тот, кто без разрешения морского флота выходит в плавание как капер и набивает себе карманы, является обычным преступником! Хотя он и так был им все это время.

– Мистер Данмор прав, – бессильно пробормотал отец девушки. – Этот человек опасен.

Элизабет почувствовала, как мороз пробежал у нее по коже.

– Разве Дункан Хайнес – пират?

– Один из самых худших, которые когда-либо поднимали паруса в Карибике. Жестокий пират без совести и чести, которого нужно повесить! Лучше всего не встречаться с ним.

– Но он ведь спас мне жизнь, – возразила Элизабет.

– И эту жизнь он в любое другое время может отнять у тебя. Есть только одно место, где он должен находиться, – в самом глубоком аду.

2

Дункан Хайнес думал о своем будущем, когда через неделю явился в служебный кабинет Адмиралтейства, чтобы представиться там, поскольку не знал, что его ожидает. Из-за смены власти в Лондоне, вызванной переворотом, он счел благоразумным несколько месяцев держаться подальше от своей старой родины. Рассказы друзей-моряков и письма, которые нерегулярно доходили до него, не позволяли надеяться на что-то хорошее. «Круглоголовые», судя по тому, что говорили люди, не имели никаких более срочных дел, как отстранять от рычагов власти людей, когда-то хранивших верность королю. Те, кто служил в старом Адмиралтействе и не перебежал на сторону Кромвеля, были либо заменены своими, либо объявлены вне закона. Многие из командующих эскадрами удалились из страны и с частью флота перебрались во Францию, чтобы служить новому королю – Карлу ІІ, сыну казненного Карла Стюарта. Другие же сохранили за собой командование флотом, который теперь назывался уже не Королевским морским флотом, а просто Парламентским флотом.

К облегчению Дункана, его принимали вежливо, чтобы не сказать, даже сердечно: он встретил намного больше внимания, чем в то время, когда ему выдали первое каперское свидетельство. Тогда его вручал какой-то служащий Королевского Адмиралтейства, пребывавший в плохом настроении. Он сомневался в способности капитанов-каперов быть честными моряками и поэтому многократно напоминал ему, что его будут ждать плохие последствия, если добытые им в качестве трофея деньги исчезнут. Единственная защита, которую он получал со стороны короны, будучи джентльменом удачи, состояла в том, что его не вешали, как только он ступал на английскую землю. Во всех других странах мира он был презренным и гнусным пиратом, которому была уготована одна дорога – на виселицу.

Господа, которые теперь беседовали с Дунканом, предложили ему кресло и приказали подать ему шерри и печенье. На беседу с ним явился лично адмирал Блейк, крепкий мужчина в возрасте около пятидесяти лет, недавно назначенный Кромвелем на должность главнокомандующего Парламентским флотом, хотя он и не обладал никакими достойными упоминания морскими навыками. Кроме него там был также адмирал Айскью, опытный моряк, служивший во время гражданской войны командиром эскадры. Ему было за тридцать, он был гладко выбрит и говорил голосом человека, привыкшего повелевать. Круг собеседников дополнял граф Эдвард Монтегю, который, несмотря на свой довольно юный возраст – ему едва исполнилось двадцать пять лет, – уже сделал себе карьеру при Адмиралтействе. Он тоже поддержал Кромвеля в гражданской войне и, кроме того, считался одним из его самых близких друзей, что вполне могло быть причиной тому, что ему предсказывали блестящее будущее на флоте.

Дункан пригубил свое шерри и вступил в разговор, который до сих пор велся только о ничего не значащих вещах. Они разговаривали друг с другом так, словно на прошлой неделе народу не была представлена истекавшая кровью голова короля, а несколько дней спустя не распустили верхнюю палату парламента – палату лордов Англии.

Дункан старался быть настороже. Ему казался странным тот факт, что на его простую просьбу об обновлении свидетельства капера, которое до сих пор было королевским, откликнулась вся элита нового командования флота. Эти люди явились сюда, чтобы лично провести беседу с ним, простым капитаном фрегата. Облегчение, испытанное им в первые минуты визита, превратилось в осторожность, и это произошло в тот самый момент, когда в помещение зашел адмирал Блейк. А после того, как адмирал приказал слуге принести ему шерри и пирожные, в Дункане пробудилось подозрение.

Разговор постепенно приближался к главной теме. Дункан заметил перемену, когда вопросы стали задавать лично ему.

– Скажите нам, мастер[1]Хайнес, как получилось, что вы стали моряком? – спросил адмирал Блейк словно бы из ничего не значащего интереса, что, впрочем, еще больше насторожило Дункана.

– Ну да, я вырос при кораблях, – ответил Дункан. – В одном местечке на юге Эссекса, на расстоянии всего лишь в полдня скачки отсюда. У моего деда с материнской стороны была там своя верфь. После смерти моих родителей я, будучи еще маленьким ребенком, попал к деду и вырос там.

– У вас есть опыт постройки кораблей?

– Небольшой.

– Но позже вы учились в высшем учебном заведении, не так ли? – На лице Блейка появилась дежурная улыбка. – В моей старой «Alma Mater»[2], как мне сказали.

То, что адмиралу было известно о его учебе в Оксфорде, могло означать только одно. И Дункан облек это в слова:

– Вы чрезвычайно хорошо осведомлены о таком незначительном капитане, как я, милорд.

Блейк покачал головой.

– Незначительный – слишком скромное слово, имеющее отношение к такому человеку, как вы. К тому же оно не соответствует действительности, иначе как могло получиться, что ваша слава опередила вас?

– Если вы имеете в виду «Санта-Виолу», то это был просто счастливый случай, который выпадает моряку-каперу далеко не каждый день.

Когда Дункан захватывал этот трофей, у него было больше везения, чем разума. Испанский галеон, груженный серебром из мексиканских рудников, после тяжелого шторма потерял маневренность, а три четверти экипажа валялись в гамаках, страдая от приступов лихорадки. Их запасы воды испортились, а остальные корабли эскадры расшвырял ветер или же они затонули.

Дункан высадил выживших испанцев на шлюпках перед побережьем Тортуги, а разбитый галеон, не подлежащий восстановлению, отправил в дрейф. Правда, перед этим он снял с него сундуки, набитые серебром, а потом направился обратно в Англию. Честно говоря, ему даже не надо было срывать этот плод – он сам упал ему в руки. Королю его обусловленная законом часть добычи попала как раз вовремя – Карл тогда установил союзнические отношения с шотландцами, чтобы с их помощью напасть на свой народ, а для продолжения этой кровавой войны ему был нужен каждый пенни.

Дункан смущенно прокашлялся. Если подумать, то, наверное, с его стороны было не совсем уместно называть эту добычу «счастливым случаем», поскольку для Кромвеля это, естественно, было не в радость, ведь деньги утекли в карманы его кровного врага.

– Нам известно, что вы совершаете плавания преимущественно в районе Антильских островов, – дружелюбно произнес молодой граф. – Судя по тому, что дошло до наших ушей, среди английских капитанов не так уж много таких, которые великолепно ориентируются в Карибике.

«Ни одного, кроме меня», – подумал Дункан, однако промолчал, ожидая, что будет дальше.

– Говорят, что у вас под парусами прекрасный корабль, быстрый фрегат с тремя дюжинами пушек на борту, не так ли? По слухам, вы отбили его у какого-то француза.

Что ж, они действительно были очень хорошо осведомлены о нем. Подозрительность Дункана постепенно сменялась интересом. Эти люди явно нуждались в нем, а то, о чем сейчас шла речь, для них было весьма важным.

– Ну да, но перед этим тот парень хотел отобрать у меня мой корабль. – Дункан ухмыльнулся. – Он был пиратом.

Последнее слово было ключевым и послужило сигналом к тому, чтобы наконец-то перейти к делу.

– Мистер Хайнес, вы, конечно, отдаете себе отчет, что Англия с этого момента является республикой, – сказал граф как бы между прочим.

– До меня доходили подобные слухи, – сухо ответил Дункан.

Мужчины рассмеялись. Граф, усмехнувшись, откинулся на спинку кресла и сделал глоток шерри. Адмирал Блейк сложил ладони, и на его лице появилось сосредоточенное выражение.

– Мы не хотим больше ходить вокруг да около, мастер Хайнес. Англии нужны такие люди, как вы. Храбрые мужчины, знающие толк в мореплавании. Те, кто при виде вражеских пушек не бросаются наутек, а изъявляют готовность поставить на службу империи свое мужество и умение даже в самых отдаленных уголках земли.

– Например, в Карибике? – сдержанно поинтересовался Дункан, хотя на самом деле он уже почти был готов лопнуть от любопытства.

Граф улыбнулся и отставил бокал в сторону.

– Я вижу, мы понимаем друг друга.

Генерал Айскью, который до сих пор был немногословен, поправил свою красную перевязь, очень красиво прилегавшую к его коричневому камзолу, и с твердостью в голосе произнес:

– А теперь поговорим о том, что вы можете сделать для своей страны.

3

Приблизительно в то же самое время еще один молодой человек находился на важном обсуждении. В отличие от капитана фрегата Хайнеса, он был удостоен далеко не такого сердечного приема. Там не было ни шерри, ни пирожных, а только формальное приветствие со стороны чиновника, представляющего недееспособный парламент. Он предложил молодому человеку присесть на табурет, тогда как сам остался стоять за своим пультом для письма и, таким образом, обеспечил себе возможность спрятаться за пультом и одновременно смотреть на просителя сверху вниз.

Уильям Норингэм старался подавить в себе злость, которая поднялась в нем при виде этого надутого хлыща, возвышавшегося над ним. Он прекрасно осознавал, что в данной ситуации ему, несмотря ни на что, придется сохранять достоинство. Уже через несколько минут он понял, что этому парню, увешанному различными почетными значками и символами власти, абсолютно нечего сказать ему. Впрочем, если у этого чиновника вообще были какие-либо полномочия, то, по всей вероятности, оные ограничивались тем, чтобы отправлять наверх важные прошения и отделываться от не столь важных.

Следовательно, Уильям поступил правильно, заранее сформулировав свои возражения против работорговли в письменной форме, – по крайней мере это увеличивало его шансы и дарило надежду, что письмо попадет в нужное место. Он вытянул вперед одну ногу, потому что сидеть на табурете было неудобно.

– Работорговля, – объяснил он чиновнику, взиравшему на него со скучающим видом, – приобретает угрожающие размеры, поскольку голландцы и португальцы поставляют в колонии все больше и больше чернокожих. На Барбадосе у нас скоро будет больше черных, чем белых, и это, кажется, только начало.

– Однако разве вы только что сами не сказали, что тоже являетесь владельцем плантации сахарного тростника, на которой работают чернокожие? Как же вы всерьез можете возражать против рабовладения?

– Я хорошо обращаюсь со своими рабами, – холодно произнес Уильям. – Ни один из них не вынужден страдать. Несмотря на то что мне лично противно рабовладение, я, однако же, понимаю, что без работы чернокожих ни сахар, ни хлопок, ни табак невозможно производить в таком объеме, какой нужен для доходного хозяйства на плантации.

– Другими словами, вы, в принципе, одобряете рабовладение?

– Ни в коей мере, – непоколебимо ответил Уильям. – Но, поскольку оно уже все равно существует, нужно по меньшей мере бороться с самыми страшными его проявлениями.

И он продолжил деловым тоном:

– Вы хотя бы раз видели, как разгружается корабль с рабами?

– Нет. Как вы знаете, в Англии рабов нет.

– Ну, тогда позвольте заявить, что это самое отвратительное из зрелищ, которые только может представить христианин. Когда корабль прибывает, то как минимум четверть рабов уже мертва.

– Ах да, понимаю, – сказал чиновник. – Для вас вопрос заключается в потере ценности товара. Но разве вы вкладывали капитал в корабельные компании, чтобы у вас из-за этого мог возникнуть ущерб? – И он с важным видом покачал головой. – Тогда вам, однако, придется договариваться с начальником соответствующей фрахтовой компании, иначе вряд ли удастся переложить ответственность за такие потери на правительство.

Уильям больше не выдержал сидения на табурете для бедных. Рассерженный, он резко вскочил и воскликнул:

– Вы явно не хотите ничего понимать! Этот вид торговли людьми является не только позором, но и грехом! Это убийство невинных людей ради чистой выгоды!

– Я не глухой, милорд. Нет необходимости повышать голос. А если вы говорите о прибыли, то вам следует задуматься и о том, что ваша собственная прибыль тоже зависит от торговли чернокожими. Поскольку вы, по вашим словам, считаете своей собственностью одну из самых больших плантаций на Барбадосе, то вам, несомненно, требуется большое количество рабов, чтобы возделывать ее. Но откуда же вы возьмете их, если только не приобретете у торговцев рабами? Как же вы можете, с одной стороны, оставлять за собой право обогащаться за счет труда рабов и в то же время отнимать у работорговцев их право зарабатывать на том, что они продают вам рабов?

– Ваш упрек несправедлив. – Уильям был не из тех людей, которые закрывают глаза на явные факты, тем более на те, что имеют скандальную однозначность. – Однако это решительно не одно и то же, если человек пытается получить прибыль и при этом обращается с рабами как с людьми или же если человек обогащается и мучает рабов хуже, чем животных. Чернокожих избивают плетьми, над ними издеваются, на них выжигают клеймо и держат взаперти, как скот! Их даже без всякого суда могут повесить на ближайшем дереве или же умертвить еще худшим способом, если этого захочется владельцу. И никто не выступает против такого отношения, потому что не существует никакого закона на этот счет.

– Насколько я информирован, то в обществе преобладает мнение, что черные вообще не являются настоящими людьми, а по существу своему стоят ближе к животным. Уже одна их внешность позволяет предположить, что с таковым мнением надлежит согласиться.

Уильям тяжело вздохнул. Если это – новая Республика Англия, то дела ее плохи.

Он посчитал, что пора уже вытащить из кармана сюртука свое заранее подготовленное ходатайство, и протянул чиновнику скрепленный печатью свиток. Тот нерешительно принял свиток, глядя на него так, словно тот мог укусить его.

– Что это?

– Видите ли, я все изложил в письменном виде. В первой части прошения я изложил все с точки зрения владельцев плантации на Барбадосе, а в другой части составил проект тезисов относительно того, как можно разрешить данную проблему. Вы очень помогли бы нашим общим интересам, если бы передали это прошение выше.

– Милорд, соответствуют ли ваши тезисы мнению остальных плантаторов на Барбадосе? – спросил чиновник.

– Разумеется, – соврал Уильям, – ведь я исполняю обязанности председателя совета местного самоуправления.

Это было чистой правдой. Пусть даже он в этом качестве не мог ничего решать самостоятельно, поскольку до сих пор на Барбадосе каждый плантатор вел свои дела более или менее по собственному разумению. К тому же положение усугублялось тем, что нижняя палата парламента, как новая правящая власть, не признавала этот совет в качестве официального органа. С точки зрения английских властей, Барбадос был всего лишь одной колонией из многих. Однако в качестве производителя сахара этот остров далеко опережал все остальные, и если он сейчас не обратит внимания на определенные проблемы, то ему, вероятно, никогда больше не представится такой возможности.

– Сэр, то, что нам обязательно нужно и чего мы хотим, – это законы. Законы, обязательные для исполнения, законы, в которых было бы отрегулировано положение о том, как следует транспортировать рабов и как должно обращаться с ними, а также при каких условиях они смогут снова получить свободу.

Он специально сделал ударение на словах «законы» и «свобода», чтобы подчеркнуть их важность.

Чиновник кивнул, однако, к вящему сожалению, Уильям так и не смог понять, произвел ли он на него достаточное впечатление. Он постарался сделать все, что было в его силах, но при этом не испытывал удовлетворения. Уже выходя из помещения, он почувствовал, как у него пробуждается сомнение, поскольку чиновник небрежно отложил его письмо в сторону и углубился в чтение других писем, даже не дождавшись, когда за посетителем закроется дверь.

Уильям вдруг подумал, что его мысль о том, что прошение будет передано дальше и люди в правительстве, непосредственно ответственные за эту проблему, станут заниматься законом, который бы регулировал права рабов, была слишком наивной. Тот, кто занимался сделками, хотел иметь одно – деньги. Чем больше рабов – тем больше денег. Следовательно, и дальше рабов будут как можно больше набивать в корабль, потому что фрахтовые помещения были дорогими. Потери при перевозке входили в расчет, поскольку в любое время можно было получить новые поставки в неограниченном количестве. Об этом заботились уже португальцы, которые вместе с продажными вождями племен угоняли бесконечные потоки людей из центральной части континента на побережье, где велась торговля рабами, так что голландцам нужно было всего лишь загнать их на свои корабли. По какой же причине английские торговцы должны были поступать по-другому, если они тоже поняли, насколько это выгодно? Почему они сами себе должны связывать руки какими-то законами? Большие торговые компании, имевшие огромные привилегии и бесконечную власть, держали политику на поводке – в конце концов, везде царила одна лишь сила и этой силой была власть денег.

На улице было холодно и сыро. Постоянно моросящий дождь и ледяной февральский ветер только усиливали желание Уильяма как можно быстрее повернуться к Англии спиной. Его старания получить справедливое законодательство в отношении рабства были не единственной целью путешествия. Но другая цель была уже давно выполнена: после смерти бабушки ему пришлось заниматься делами по оформлению ее наследства. Меньше чем за три недели он нашел покупателя для их родового поместья и продал самые ценные вещи. А больше, за исключением некоторых второстепенных денежных переводов, делать было нечего.

Он поднял воротник и стал прилагать героические усилия к тому, чтобы не озвучить свое замерзание лязганьем собственных зубов, и быстрым шагом устремился к наемной карете, ожидавшей его на другой стороне улицы. По его мнению, холод был самой скверной вещью на свете. Как вообще люди могут выносить его такое длительное время?

Он был сыт Англией по горло. Никогда, ни единого раза у него не возникало чувства тоски по родине – да и откуда ему взяться, если Уильям едва ли помнил то время, когда он еще жил здесь. Он даже не знал, сколько ему было лет – три или четыре года? – когда его родители вместе с ним уплыли на паруснике в Карибику.

У него был лишь один родной дом – Барбадос, остров на ветру.

4

Фелисити, кузина Элизабет, перелистывала записки некоего Ричарда Хакли. Некоторые пассажи из книги настолько захватывали ее, что у девушки время от времени вырывались возгласы – то ужаса, то восхищения.

– Боже мой, Лиззи, представь себе, недалеко от Барбадоса есть остров, на котором живут людоеды! А что мы будем делать, если они тайно нападут на Барбадос, когда у них закончится еда?

Элизабет, которая уже многократно перечитала записки Хакли и множество других отчетов о путешествиях и тоже задавалась подобным вопросом, отложила в сторону свое чтиво – смертельно скучный трактат «Руководство для юной невесты» – и встала с кресла, чтобы подойти к окну.

– Этого они не сделают. Их нам бояться не надо. Роберт рассказывал, что они не решаются переплывать на Барбадос. Кроме того, там довольно большое расстояние между Барбадосом и островами, на которых живут эти дикари. Для них это слишком далеко.

Элизабет задумчиво посмотрела в окно. Хмурое небо, затянутое облаками, с восточной стороны уже начало проясняться. Возможно, сегодня ей все-таки удастся совершить конную прогулку и тогда ветер выгонит у нее из головы неприятные мысли.

– О, Лиззи, я так волнуюсь! – Фелисити отложила книгу Хакли в сторону и присоединилась к Элизабет, стоявшей у окна. – Еще два дня! И наконец наступит долгожданный момент! Ты что, не радуешься?

«Почему два дня? Еще ведь целых три», – хотела возразить Элизабет, но затем сообразила, что Фелисити имеет в виду не отъезд, а свадьбу. Все это время Элизабет изо всех сил старалась не думать ни об отъезде, ни о свадьбе. Одна мысль о том, что совсем скоро она станет замужней женщиной и ей придется уплыть за океан со своим супругом, рождала в ее душе чувство чего-то пугающе бесповоротного и окончательного. Девушка уже сейчас очень скучала по своему отцу, а при мысли, что она надолго покинет его и, может, вообще никогда уже не увидит, у нее сжималось все внутри. Разрешение взять с собой свою кузину хотя и придало ей уверенности, однако не избавило от страха перед предстоящим прощанием.

Элизабет пританцовывала вокруг свадебного платья, которое висело на стене и представляло собой роскошное убранство из светлого шелка с тесным корсетом, вышитыми рукавами с буфами, а также юбкой с кринолином, который позволял легкому материалу красиво развеваться от легчайшего дуновения.

– Ты будешь выглядеть словно фея из сказки! И пахнуть так же, как она!

Фелисити принюхалась к материи, в которую швеи перед раскройкой на несколько недель заворачивали ароматные мешочки с цветами. Затем она упорхнула дальше, сначала к туфелькам, украшенным жемчужным бисером и серебряными пряжками. Затем внимательно рассмотрела украшение для волос – ленту из ляпис-лазури, которая покоилась на синем бархате и блестела, соревнуясь с глазами невесты. Девушка пощупала фату, чулки и белую нижнюю юбку, с энтузиазмом комментируя разные незначительные и второстепенные детали, хотя уже предварительно как минимум раза три рассмотрела их очень тщательно. Восторг Фелисити по поводу всего, что было связано с предстоящей свадьбой, был безграничным, пусть даже виконт с самого начала подчеркнул, что это будет скромный праздник с простой церемонией в узком кругу и незначительным количеством приглашенных гостей.

Элизабет самой хотелось, чтобы было именно так. Ее мать и сестры умерли только в прошлом году, и, учитывая эти обстоятельства, большое празднование казалось ей неуместным. И если бы из-за «круглоголовых» ей не пришлось так срочно вступать в этот политически обусловленный брак, то она, конечно, ни за что не вышла бы замуж, тем более за человека, которого она почти не знала. При этом, как она сама себе признавалась, могло быть намного хуже. Роберт Данмор был не из дворян, однако имел хорошее образование и очень состоятельных родителей. Кроме того, он был вполне представительным мужчиной – высоким, худощавым и с довольно приятным лицом – и вызывал тайные восхищенные взгляды у всех служанок в поместье Рейли-Манор, включая старую повариху. Да и Фелисити при каждой возможности восторженно отзывалась о будущем супруге Элизабет и при этом в очень цветистых выражениях описывала мечты о вечной любви, потому что ничего иного и не могло быть между двумя такими красивыми людьми.

Внизу в холле висела картина, на которой был изображен посланец богов с золотистыми локонами. Именно на него был поразительно похож Роберт, так что складывалось впечатление, будто он лично позировал художнику. Кроме того, ее будущий муж был дружелюбным и приятным человеком, он часто просто подходил к ней или брал ее за руку, чтобы пожать ее. Однажды, когда они вдвоем в библиотеке рассматривали большой глобус, Роберт наклонился к ней и поцеловал ее в шею. Ее охватил приятный мягкий трепет, и если бы в этот момент за дверью не послышались твердые шаги его отца, то он, вероятно, позволил бы себе еще больше.

– Скоро, – прошептал он ей на ухо, коснувшись при этом своими губами ее волос. – Скоро ты будешь моей!

У нее после этого еще долго учащенно билось сердце.

А в остальном у них до сих пор еще не было ни одной возможности побыть наедине. Где бы ни находился Роберт, в большинстве случаев тут же где-то рядом был и его отец. Очень редко бывало такое, чтобы он упускал Роберта из виду. Однажды Элизабет в шутку спросила его об этом, на что он, предварительно убедившись, что его отец не услышит их, со смехом ответил:

– Когда-то в детстве я чуть не утонул. И с тех пор отец боится, что со мной может что-то приключиться, прежде чем я сделаю его дедушкой. Ты должна знать, что самое большое его желание – это основание династии, и чем быстрее, тем лучше.

При этих словах в душе у Элизабет зародилось какое-то нехорошее чувство, причем она сомневалась, было ли это связано с мыслью о том, что ей вскоре предстоит стать матерью, или же ей стало неприятно, оттого что Гарольд Данмор, возможно, вскоре так же строго будет контролировать ее, как и своего собственного сына.

– Я хочу покататься верхом, – коротко и решительно сказала она Фелисити.

Ее кузина капризно надула губы.

– Ах, на улице так неуютно. Давай лучше сыграем в пике. Или помузицируем.

– Это мы сможем сделать и сегодня вечером, когда стемнеет.

Элизабет не хотела отказываться от верховой прогулки. Осталось так мало времени, чтобы она могла насладиться скачкой по привычной местности. Девушка оделась для верховой езды и спустилась вниз. В холле сквозь неплотно закрытую дверь библиотеки она услышала голоса – голос жениха и будущего свекра.

– …Можешь делать что хочешь, но до тех пор ты будешь держать себя в руках! Мы поняли друг друга? – донеслись до нее слова Гарольда Данмора.

– Ладно, – ответил Роберт, голос которого показался ей рассерженным.

Без сомнения, все в молодом человеке противилось тому, что отец так часто порицает его, в конце концов, он уже давно не был зеленым юнцом, как-никак ему исполнился двадцать один год. Что касается самой Элизабет, которой было семнадцать, то ее отец не обращался с ней, как с ребенком, даже наоборот: иногда ей казалось, что она тут самая взрослая, а виконт находится под ее покровительством.

По дороге к конюшне ей встретился отец, высокие сапоги которого были испачканы глиной, а лицо покраснело от холода. Вокруг него с лаем прыгали собаки, тут же смолкнувшие по его приказу.

– Лиззи. – Виконт улыбнулся, и она с облегчением увидела, что он успел хорошо отдохнуть и пришел в себя. Последний сердечный приступ заставил девушку всерьез опасаться за его жизнь, однако, к ее радости, он уже через несколько дней стал таким же, как и прежде. – Ты хочешь прогуляться верхом?

Она кивнула.

– Обязательно, ведь мне на многие недели придется от этого отказаться.

Он погладил дочь по волосам, а затем, поддавшись чувствам, нежно обнял ее.

– Мне ужасно будет не хватать тебя, дитя мое.

Элизабет почувствовала комок в горле. Нет, сейчас она не будет плакать, потому что знает, что этим разобьет ему сердце. Когда один из его лондонских поручителей приехал сюда с депешей от Гарольда Данмора, он только после долгих колебаний принял решение выслушать плантатора. Именно Элизабет придала ему мужества и ускорила это дело – в любом случае лишь после того, как она впервые увидела Роберта и решила, что он, по крайней мере, хотя бы внешне воплощал все, что можно найти в мужчине и о чем могла мечтать молодая женщина. Она знала, что дела в поместье Рейли-Манор шли не лучшим образом. Денег, впрочем, было достаточно, поместье давало неплохие доходы, однако у виконта были враги в парламенте, поскольку он до самого конца последовательно и неуклонно поддерживал и защищал дело короля, а не своевременно перебежал к республиканцам. Ему уже доложили, что сейчас в парламенте обсуждается вопрос о его аресте. Выдать свою дочь за стойкого пуританина и породниться с таким человеком, как Гарольд Данмор, казалось ему единственно разумным выходом.

Все участники получали от этого выгоду – виконт, которому теперь не нужно было опасаться, что его обвинят в измене, и Данморы, которые, благодаря щедрому приданому невесты, могли прикупить себе еще больше земли на Барбадосе. Да и, в конце концов, сама Элизабет, которая могла достойно выйти замуж.

Виконт испытующе посмотрел на дочь.

– Ты уверена, что мы поступаем правильно? Всего лишь одно твое слово – и я поверну все вспять!

– Конечно, уверена. Я едва могу дождаться, чтобы увидеть Карибику. Подумай только, там не бывает зимы! Я смогу целый год напролет совершать ежедневные конные прогулки!

– А… Роберт? Как ты думаешь, будет ли он хорошо относиться к тебе? – Отец посмотрел на нее с некоторой озабоченностью.

Так открыто он до сих пор еще не затрагивал эту тему, однако Элизабет без труда развеяла опасения, касавшиеся ее будущего супруга:

– Роберт – мягкосердечный и приятный человек. Правда, его отец немного… ну да, в общем, он довольно строгий, но ведь я выхожу замуж не за него, а за Роберта. Я действительно к нему хорошо отношусь. И конечно же, у нас на Барбадосе будет прекрасная жизнь! – Она одарила отца сияющей улыбкой и была довольна тем, что ей удалось вызвать у него впечатление счастливого ожидания, потому что виконт ответил на ее улыбку с явным облегчением.

– Ну, иди уже, катайся, – с нежностью сказал он. – А то еще замерзнешь!

Виконт свистом подозвал собак и неторопливо пошел к дому. Элизабет смотрела ему вслед, и сердце ее переполнялось любовью и тоской. Затем она повернулась и отправилась на конюшню.

Конюх уже оседлал Жемчужину. Элизабет протянула белой кобыле сморщенное яблоко, и уже в следующее мгновение оно исчезло. Затем она вывела Жемчужину из стойла и привычным прыжком уселась в седло. Девушка знала, что за ее спиной шепчутся о том, что она любит скакать в мужском седле. Отец тоже поначалу пытался отговорить ее, однако он всегда был слишком мягок, чтобы противиться воле и настойчивости любимой дочери.

Конечно, она тоже беспокоилась о том, что ее новая семья, особенно ее будущий свекор, возможно, будут осуждать и даже запрещать ей скакать верхом, однако, к ее удивлению, Гарольд Данмор лишь пожал плечами и сказал, что его абсолютно не интересует, каким образом женщина сидит верхом на лошади. Решающим при этом является только то, чтобы она хорошо выглядела и не упала с лошади. И что он лично позаботится о том, чтобы у кобылы во время путешествия за океан было все необходимое, в конце концов, он сумел перевезти через океан живыми и здоровыми уже с полдюжины лошадей.

Элизабет пустила Жемчужину шагом через двор, затем поскакала по лугу, обсаженному яблонями, и вскоре добралась до дорожки для верховой езды, которая вела к морю. Когда она выехала на простор, то пустила кобылу рысью. Через какое-то время ей этого показалось мало, она сжала пятками бока Жемчужины и бодро воскликнула:

– Но! Но, девочка моя!

Быстрым галопом она помчалась вперед. Ее путь пролегал мимо густых рощ, лугов и кустарников. Слегка холмистая местность с маленькими речками и ручьями посреди зеленых пастбищ и лесов была ее домом. Она знала здесь каждый уголок и даже вслепую нашла бы дорогу вниз, к побережью. То тут, то там из-за за каменных оград и живых изгородей выглядывали коттеджи, окруженные вспаханными полями и лугами для выпаса скота, а маленькие деревушки обрамляли дорогу. Между тем небо прояснилось еще больше, облака почти полностью улетучились. Из печных труб поднимались клубы дыма, устремляясь в ясное зимнее небо. Элизабет скакала через деревню, осматривалась по сторонам и при этом ощущала какое-то странное чувство потери. То из-за одной, то из-за другой двери выглядывали местные жители, провожая ее взглядом, а некоторые дружески махали ей руками. Дочку виконта здесь любили, хотя и шушукались о ее неслыханной манере скакать верхом в мужском седле и даже говорили, что ей не хватает приличия.

Элизабет услышала шум моря и почувствовала его запах, а когда позади осталось последнее поселение, она увидела море. Волны с шумом разбивались о скалистый берег, а ледяной ветер приносил с собой соленый привкус взлетающего вверх прибоя. При виде моря она невольно подумала о пирате и о том странном чувстве, которое проснулось в ней, когда она узнала о его каперских походах. То была смесь чего-то завораживающего и дрожи от страха. Казалось, будто она ступает на неизвестный путь, когда не знаешь, скрывает ли он опасность или какое-то предначертание. К своему огорчению, с того самого дня в Лондоне она часто вспоминала о нем. Девушка пыталась представить себе, какой он человек. Есть ли у него семья и где он живет, когда находится не на своем корабле. При этом она, скорее всего, никогда больше не увидит его. И тем более было излишним ломать себе голову, думая о нем.

Она скакала по знакомой дороге, мимо галечных холмов, мимо густого кустарника, пока перед ней не показался заброшенный коттедж, наполовину скрытый зарослями можжевельника. К своему удивлению, Элизабет увидела дым, выходящий из трубы и поднимающийся вверх. Уже давно старый, нуждавшийся в ремонте домик был необитаем. Во время своих конных прогулок она часто приезжала сюда и давала Жемчужине попастись на траве, а сама в это время садилась на каменную ограду веранды, чтобы полюбоваться морем.

Она удивилась, слезла с лошади и, взяв Жемчужину под уздцы, повела ее рядом с собой. Приблизившись к дому, Элизабет увидела какого-то мужчину, который между одичавшими кустами роз рубил дрова. Он стоял спиной к ней, и его распахнутая рубашка трепетала на ветру. Темные волосы были связаны пучком на затылке, а рукава были закатаны выше локтей. Между лопатками ткань его рубашки потемнела от пота, и, когда он, в последний раз взмахнув топором, чуть-чуть повернулся в сторону, чтобы поставить новое полено на деревянный пенек, она увидела, что его лицо тоже было залито потом.

У нее вырвался испуганный вскрик, когда она узнала его.

Это был капитан Дункан Хайнес! На какое-то мгновение Элизабет показалось, что она сошла с ума и что это его фантом, вызванный ею самой из-за собственных глупых мыслей. Однако он услышал ее и резко повернулся, обескураженный не меньше, чем она. С удивленной улыбкой на лице Дункан медленно подошел к ней. Топор он небрежно держал в руке, а другой рукой взял край своей рубашки и вытер лицо. Он коротко поклонился ей, нисколько не смущаясь тем, что его рубашка была распахнута настолько широко, что полностью открывала грудь и живот.

– Леди Элизабет!

– Приветствую вас, мастер Хайнес, – заикаясь, пролепетала она.

Ее сердце внезапно забилось так сильно, что она почувствовала его частое биение в горле. Он показался ей еще выше ростом и шире в плечах, чем в ее воспоминаниях. Мужчина приветливо произнес:

– Чем я обязан чести вашего визита?

Элизабет старалась не смотреть на его широкую грудь и на рельефную мускулатуру живота. Его тело было таким же темно-коричневым от загара, как и лицо, которое из-за бороды казалось еще темнее. Белизна его блестящих зубов очень резко выделялась на фоне загорелого лица. Она глубоко вздохнула и сосредоточилась, лихорадочно пытаясь найти подходящий ответ и надеясь, что ее волнение останется незаметным.

– Визитом это назвать нельзя, поскольку я даже не знала, что вы пребываете здесь. Во время моих конных прогулок я часто бывала в этих местах, однако до сих пор думала, что тут никто не живет. Мой отец ничего не говорил мне о том, что он опять сдал этот дом в аренду.

– Я не снимал этот дом. Если подходить к этому вопросу строго, то я нахожусь здесь без всякого разрешения.

– А почему? – удивленно спросила она.

– В этом коттедже раньше жила моя семья. Этот дом моих родителей.

– Действительно? – Элизабет недоверчиво покачала головой. – Как тесен мир! – Она улыбнулась, все еще немного дрожа и стараясь привести в порядок свои смятенные чувства.

– Значит, вы хотели посетить этот дом только ради воспоминаний? Я убеждена, что мой отец ничего не имеет против.

– Ну, на вашем месте я бы не был так уверен в этом.

Она удивленно взглянула на него:

– Что вы имеете в виду?

Он посмотрел на нее в упор и холодно произнес:

– Ваш отец когда-то приказал выгнать отсюда моих родителей.

– А зачем ему это было нужно?

– По той самой причине, по которой раньше многие семьи теряли свой дом, – они не могли заплатить за аренду. Тогда были плохие времена. Несколько лет подряд случались неурожаи, у людей нечего было есть. И не было денег. Мой отец был всего лишь простым рыбаком, который зависел от того, купит ли кто-нибудь у него улов или нет. Мои мать и бабушка выращивали овощи и фрукты для жителей деревни, однако и их никто не мог купить, хотя люди страдали от голода. Ни у кого не было ни единого пенни. И все же, несмотря на это, за аренду, конечно, нужно было платить. Сначала у нас отобрали нашего старого коня, затем – повозку, а позже – инструменты для полевых работ. Когда этого тоже стало недостаточно, у нас конфисковали съестные припасы, которые мы берегли на зиму. И в конце концов мы остались без крыши над головой. Однажды здесь появился надзиратель вашего отца в сопровождении вооруженных людей, которые выгнали нас отсюда ударами палок. Моя бабушка попыталась сопротивляться одному из них, и ее избили так сильно, что она через три дня умерла от побоев.

Элизабет была в шоке. Однако затем она решительно покачала головой:

– Мой отец никогда бы не допустил этого! Он всегда хорошо обращается со своими арендаторами! К тому же в то время Рейли-Манор со всеми сдаваемыми в аренду дворами принадлежал еще моему деду.

– Который тогда находился на войне и передал управление вашему отцу, – невозмутимо сказал Дункан.

– Я не потерплю, чтобы вы так говорили о моем отце! – сурово произнесла Элизабет.

– Тогда я, пожалуй, буду лучше молчать. – Дункан пожал плечами и отвернулся, чтобы опять заняться своими дровами.

Она рассердилась, возмущенная тем, что он просто взял и повернулся к ней спиной.

– Подождите! – приказным тоном воскликнула Элизабет и, когда он не остановился, пошла вслед за ним, мысленно ругая его за неотесанное поведение.

Но Дункан, не обращая на нее внимания, поставил на чурбан полено и расколол его топором. Потом еще и еще. Он колол дрова совершенно спокойно, как будто рядом никого не было. Щепки летели вверх и даже падали на ее накидку и волосы, но ему до этого не было никакого дела.

– А что произошло после смерти вашей бабушки? – решила не отступать Элизабет.

– Нечто намного худшее.

– Что именно?

Он ничего не ответил, и это еще больше вывело девушку из себя.

– Почему вы молчите? – настойчиво допытывалась она. – Даже если вы ничего не скажете мне, я могу спросить у моего отца. Он, конечно, знает…

– Можете не сомневаться, – сказал Дункан.

– Значит, вы точно так же могли бы сказать об этом сами!

– Должен признать, что я допустил ошибку. Не стоило говорить об этом, как и не нужно было приходить сюда.

– Я катаюсь здесь верхом уже несколько лет!

– Я имею в виду не вас. Просто забудьте все, что я наговорил. Все это древние истории, и никому не будет пользы, если снова оживить их. Я очень прошу вас, оставьте их в покое.

Элизабет пришлось взять себя в руки, чтобы не обрушить на него град других вопросов. Ей очень хотелось узнать, как получилось, что его семью выгнали отсюда, и какой поворот в его жизни произошел после этого. Она была убеждена, что для всего происшедшего имеется убедительное объяснение. Без сомнений, только какой-нибудь трагический поворот и недоразумения были причиной того, что бабушка Дункана Хайнеса умерла таким страшным образом. Впрочем, что бы там ни случилось, а она, Элизабет, разузнает все.

Дункан взмахнул топором, разрубил последнее полено и бросил дрова к остальным в одну кучу. Затем оценивающе посмотрел на результат своей работы.

– Мне кажется, этого хватит. – Он недовольно скривил лицо. – Собственно говоря, это глупо, что я стою здесь и рублю дрова, потому что времени для того, чтобы протопить дом, у меня нет. Я просто хотел посмотреть, будет ли еще топиться камин, понимаете? Когда-то мой отец собственноручно сложил камин и трубу из камня. – Он указал на каменную трубу, которая возвышалась над полуразрушенной старой крышей из дранки.

– Время не смогло ничего сделать с ним, я всего лишь достал из трубы пару птичьих гнезд. Тяга все еще безукоризненная, но, естественно, остальная часть дома уже ни на что не годится.

Он поднял с земли чехол для топора и аккуратно вложил туда топор. И только теперь Элизабет увидела, что это был не какой-нибудь простой инструмент. Блестящее, остро отточенное лезвие и изящная отполированная ручка скорее делали его похожим на какое-то оружие, чем на инструмент ремесленника. И точно так, как оружие, Дункан засунул этот топор за пояс, затем заправил рубашку в брюки, а сверху надел камзол, который он до того повесил на старую яблоню.

Элизабет невольно спросила себя, сколько ему может быть лет. Жизнь оставила первые следы на его лице. Оно было выдублено не только ветром и погодой – на нем отразилось также и то, что он успел пережить, как хорошее, так и плохое. В уголках его глаз лучились морщинки, которые могли образоваться от смеха и от яркого солнечного света, а вокруг его рта и у основания носа выделялись более глубокие бороздки, которые при легком образе жизни, конечно, не были бы такими заметными. Это было открытое лицо, с дерзко выдававшимся носом, резко очерченным подбородком и чистым широким лбом. Как и вся фигура, лицо мужчины свидетельствовало о его жажде действий и силе. От него исходило некое притяжение, порождавшее вполне определенное желание, – хотелось, чтобы этот человек стал твоим другом. Хотя бы ради того, чтобы не иметь в его лице врага.

Все это время он молча смотрел на Элизабет, которая не сводила с него пристального взгляда.

– А вы скоро отправляетесь в путешествие, не так ли? – неожиданно спросил Дункан.

Она растерянно кивнула.

– Послезавтра свадьба. А на следующий день мы на корабле отправимся на Барбадос. Наши морские сундуки уже упакованы.

– Мы? Вы имеете в виду себя и Данморов?

– Да, конечно, и, кроме того, Фелисити. Она – моя кузина второй степени родства, которая уже два года живет у нас в качестве моей личной служанки и подружки. Вся ее семья погибла в бурях гражданской войны, а ее дом сожгли. Она согласна уехать со мной, и я очень этому рада.

Элизабет умолчала о тех ужасах, которые пришлось пережить Фелисити и ее семье при нападении шотландских мародеров. Война потребовала страшных жертв с обеих сторон и оставила после себя неистребимую ненависть и вражду. Фелисити всем сердцем любила виконта, однако, в отличие от него, радовалась казни короля, потому что считала, что он несет ответственность за потерю ее семьи и дома. То, что она воспринимала как необходимость, для Джеймса Рейли означало жалкий конец всего того, за что он боролся. Фелисити была благодарна виконту за возможность повернуться спиной к этой дилемме и за разрешение сопровождать Элизабет.

– Конечно, вы рады, ведь вам не придется отправляться в путешествие без человека, которому можно доверять.

– И Жемчужина поедет со мной, – вырвалось у Элизабет, и девушка, невольно покраснев, добавила: – Ах… это не человек. Речь идет о моей лошади.

На лице Дункана промелькнула улыбка, которая сразу же превратилась в широкую ухмылку. На его правой щеке появилась глубокая ямочка.

– Вот эта маленькая красавица? – Он подошел к Жемчужине и потрепал ее по холке. В ответ кобыла тихо фыркнула и потянулась головой к его руке, словно желая, чтобы он еще ее почесал.

– Будем надеяться, что она хорошо перенесет путешествие, – сказала Элизабет. – Такое плавание через океан – это не прогулка. Ни для людей, ни тем более для животных.

Он повернулся к девушке и спросил:

– Какой корабль доставит вас на Барбадос?

– «Эйндховен». – Элизабет глубоко вздохнула, потому что вдруг стала нервничать, когда он очутился так близко возле нее.

Она уловила запах его тела, свежего пота, легкий аромат сандалового дерева и чего-то иного, незнакомого, что смущало ее. Это ощущение было подобно тому, которое уже вызвало у нее беспокойство во время их первой встречи, только теперь оно было намного сильнее. И снова она почувствовала, как сильно забилось у нее сердце.

– «Эйндховен» – это голландский фрахтовый корабль, на котором добрались сюда Данморы, – быстро сказала она. – А капитана зовут…

– Вандемеер. Никлас Вандемеер.

– Вы его знаете?

– Конечно, мы с ним добрые друзья. Можно сказать, что Антильские острова являются своего рода деревней, а капитаны торговых кораблей ходят в море чаще всего под голландским флагом. И потому все друг друга знают и общаются, по крайней мере те из них, которым удалось остаться на плаву, несмотря на штормы, пиратов и войны.

– Такие плавания в открытом море, наверное, очень опасны? – спросила Элизабет. Девушка уже многое слышала об опасностях морских путешествий. К тому же она прочитала немало книг с описаниями приключений на морях, в которых рассказывалось о яростных ветрах и высоких, как башня, волнах, о потонувших кораблях, нагруженных золотом, о кровожадных корсарах и бунтующих матросах.

– В любом случае они опаснее, чем путешествие по суше, – сказал Дункан. – Однако в настоящее время вероятность прибытия намного выше, чем вероятность остаться в море. – В его глазах мелькнула насмешка.

– Вы имеете в виду, что мне не стоит беспокоиться?

Лицо Дункана приобрело деловое выражение.

– Это зависит от того, о чем беспокоиться. Естественно, не о том, что корабль сойдет с курса. Никлас – великолепный капитан и один из самых лучших навигаторов, с которыми я знаком. Он знает этот маршрут, как никто другой. В отличие от других штурманов, которые иногда умудрялись проходить мимо цели в ста милях от нее, поскольку не умели правильно обращаться с квадрантом.

– А что такое квадрант?

– Это навигационный прибор. Пусть вам больше расскажет Никлас, когда вы будете на борту. Он, конечно, с удовольствием его покажет и объяснит, что это такое.

– Я определенно так и сделаю, – согласилась Элизабет, одолеваемая возрастающим любопытством. Она так мало знала о мореплавании, хотя прочитала все книги, которые ей удалось раздобыть за те несколько недель, которые прошли со времени прибытия Данморов. Она забрасывала Роберта вопросами и просила рассказать ей побольше о морских путешествиях, однако тот знал не особенно много.

– На корабле довольно неудобно, там грязно и тесно, – вот и все, что он рассказал ей. – Ах да, и еда там очень скверная. Лучше всего спать как можно больше, тогда вояж быстрее закончится.

Она вспомнила, как Роберт поспешно оглянулся по сторонам, чтобы убедиться, что никто не наблюдает за ними, а затем на мгновение притянул ее к себе и прижал свои губы к ее уху.

– Обратная поездка будет далеко не такой скучной, как поездка сюда, – хрипло прошептал молодой человек и приник своим ртом к ее рту.

Элизабет на миг растерялась, восприняв его слова как некое обещание, которое еще предстояло сдержать, и почувствовала, как от волнения подпрыгнуло сердце. А потом из соседней комнаты до них донеслись чьи-то голоса.

– А вы тоже возвращаетесь в Карибику? – спросила она капитана.

Элизабет вдруг ощутила своеобразную, едва заметную тоску в своих собственных словах, словно на самом деле она пыталась спросить, увидятся ли они когда-нибудь еще.

– Уже скоро, – сказал он, отходя на шаг в сторону, так что теперь она могла смотреть поверх вала из обломков скал, который отгораживал дом от моря, на бухту. Там Элизабет увидела привязанную канатом к причалу шлюпку, на которой Дункан, наверное, добрался сюда. Чуть дальше в море на якоре стоял корабль, паруса которого были зарифлены, и он качался на волнах, которые в этот день были намного спокойнее, чем за все последнее время. Элизабет ничего не понимала в кораблях, но это судно с тремя высокими мачтами, с далеко выдающимся вперед бугшпритом и узким корпусом показалось ей гордым и красивым.

– Так это он? – оживившись, спросила она. – Ваша «Элиза»?

– Вы не забыли названия моего корабля, – с удивлением заметил он.

– Как бы я могла? – Девушка улыбнулась. – В конце концов, его зовут почти так, как меня.

Он пристально посмотрел на нее, словно в первый раз обратил внимание на схожесть имени и названия.

– Да, действительно. Что за странное совпадение?

– «Элиза» – это звучит как-то по-французски. Почему вы дали вашему кораблю такое имя?

Дункан засмеялся, у него на щеке снова появилась ямочка, и он стал выглядеть значительно моложе, чем был на самом деле.

– Корабль уже так назывался, когда достался мне. Мне понравилось название, поэтому я сохранил его. – И добавил, поясняя: – Раньше этот корабль принадлежал одному французу.

– Вы его… захватили? – Элизабет на мгновение затаила дыхание, и перед ее мысленным взором пронеслись картины: насильственный захват корабля, яростно размахивающий саблей Дункан, который громким голосом отдает приказ о взятии судна на абордаж, а затем прыгает через фальшборт на палубу и принимается убивать своих врагов.

– Это был честный бой. В любом случае с того момента, когда мы открыли ответный огонь.

– Значит, вы отобрали его у пиратов?

– Aye[3], так я и сделал.

– А что случилось с командой корабля?

– Несколько человек из них приняли решение продолжать плавание под моим флагом, они перешли на нашу сторону. Остальные… ну, их высадили в полубаркасы и отправили в плавание.

– Как, посреди океана?

– Что ж, до следующего побережья действительно было довольно далеко, – согласился Дункан. – Но у них были вода и компас, а это даже больше, чем они выделяли экипажам тех кораблей, которые они захватывали до сих пор. – Он пожал плечами, затем невозмутимо добавил: – Если они добрались до суши, значит, им очень сильно повезло.

– Похоже, что вам было абсолютно все равно!

– Не спорю, – невозмутимо ответил Дункан. – Но именно так обычно и поступают в подобных ситуациях. А в данном случае этим отвратительным мерзавцам вообще крупно повезло, потому что мы могли бы послать их прогуляться по доске[4]. Так что они легко отделались.

Элизабет невольно вздрогнула.

– Что означает «послать прогуляться по доске»?

– Если кто-то идет на прогулку по доске через борт, он попадает в компанию к рыбам, – сухо пояснил Дункан. – По крайней мере на оставшееся время своей жизни, которая с того момента становится очень короткой.

Его лицо стало серьезным, и он продолжил:

– Жизнь на море не только тяжелая, но чаще всего и очень жестокая, миледи. Это постоянная битва. Против природы, против все время меняющейся погоды, против судьбы. В любой день человек может подвергнуться испытанию в борьбе с бушующим штормом или оказаться на дне моря. А порой море может осчастливить нас длительным штилем и неделями голода и жажды.

Он рукой пригладил свои влажные от пота волосы и надел на голову шляпу.

– И, естественно, мы также сражаемся против экипажей чужих кораблей, которые не хотят сдаваться нам. Это борьба не на жизнь, а на смерть, и победить в ней может только тот, кто сильнее.

Его голос казался спокойным, однако в нем звучала стальная решимость, которая одновременно отпугивала и притягивала Элизабет. Без сомнения, он лично убивал людей, посылал их на прогулку по доске, и они тонули в страшных мучениях. Он топил корабли и высаживал матросов в открытом море на лодках, предоставляя их судьбе. И все это было по одной-единственной причине – в результате он получал свою добычу – деньги. Он был ничем не лучше любого иного пирата. Она вспомнила слова Гарольда Данмора: «Лучше просто избегать встречи с ним».

– Мне пора уезжать, – сказала она, однако не двинулась с места.

– Мне тоже, – как бы мимоходом ответил он. – Нам пора прощаться. Не хотите ли вы сказать одинокому моряку «прощай» по старому доброму обычаю, Элизабет? – Он протянул руку и коснулся ее щеки.

– По какому еще обычаю? – с трудом выдавила она вопрос.

Его мозолистые пальцы, словно огонь, горели на ее коже. Внутренний голос приказывал ей скорее садиться на лошадь и галопом мчаться оттуда так, словно за ней гнался сам дьявол. Но она не могла даже пошевелиться, как будто какая-то неведомая сила приковала ее к этому месту.

Все, что она слышала о нем, было правдой. Дункан Хайнес действительно был опасным человеком. Она с ужасом осознала это, когда он подошел к ней и остановился так близко, что между ними вряд ли можно было просунуть ладонь. От запаха, исходившего от мужчины, у нее даже перехватило дыхание. Однако это было ничто по сравнению с тем ознобом, который начал бить Элизабет, когда он взял ее за подбородок большим и указательным пальцем и приподнял лицо девушки таким образом, что она была вынуждена смотреть ему прямо в глаза. Лицо Дункана скрывалось в тени полей шляпы, отчего его глаза казались темными как ночь.

Невольно ее взгляд остановился на его губах, которые были совсем близко от ее лица. Она была бессильна против жара, который вдруг начал охватывать ее всю, чего раньше с ней никогда не бывало. От его дыхания перед их лицами образовалось облако и окутало их обоих. Ее пульс учащенно забился, и она начала дрожать.

– Это такая традиция, – хрипло прошептал он. – Моряк перед выходом из порта на прощание должен поцеловать девушку. И этот поцелуй, как говорят, он должен взять с собой на память в свое путешествие, ибо это повышает его шансы однажды вернуться домой целым и невредимым.

– Я обручена, – прошептала Элизабет.

– Я знаю, – улыбнувшись, ответил он. – Не беспокойтесь, я не собираюсь на вас жениться. Я только поцелую вас.

Она даже не попыталась уклониться от него, когда Дункан обхватил ее обеими руками, и без возражения стерпела, когда он приник губами к ее губам – сначала нежно, затем требовательно. Его поцелуй с привкусом дыма и соли разрушил все ее предыдущие впечатления об этом, и уже в следующее мгновение, позабыв о растерянности и смущении, Элизабет почувствовала, как на нее словно бы перебросилась какая-то искра и разожгла в ней пожар. Ничего не остановило ее от того, чтобы поддаться этому настойчивому горячему желанию, о котором Элизабет даже не смогла бы сказать – было ли оно ее собственным или же она подчинилась желанию мужчины. Она полностью отдалась этому поцелую и ответила на него с такой безудержной страстью, как будто никогда ничего другого себе не желала. Когда его руки скользнули к ней под накидку и коснулись ее груди, она опомнилась.

– Нет! – воскликнула Элизабет, оттолкнув его. – Вы не должны этого делать!

Он тут же отступил назад.

– Разумеется, нет. Простите меня за мое нахальное поведение. Я слишком долго был в море, а там очень быстро забываешь приличные манеры.

Возбужденная до боли, Элизабет попятилась от него, с трудом переводя дыхание. Она все еще была далека от того, чтобы снова обрести ясный рассудок. Когда девушка поспешно села на лошадь, Дункан, скрестив руки на груди, стоял рядом и выжидающе смотрел на нее. Его лицо казалось бесстрастным. У Элизабет появилось ощущение, что ей надлежит что-то сказать, но в голову ничего не приходило. Поэтому она просто сказала: «Прощайте», – и погнала Жемчужину вперед.

Для того чтобы повернуть на дорогу, ей пришлось проехать мимо него. Он посмотрел ей в глаза долгим взглядом.

– Я должен вернуться на корабль. Но если вы завтра в это же время приедете сюда, я расскажу вам, что произошло с моими родителями.

Он отвернулся прежде, чем она успела ответить, и широким шагом направился к побережью. Она растерянно провожала взглядом его быстро удалявшуюся фигуру.

5

После ужина она заглянула в кабинет отца и завела разговор о Дункане Хайнесе.

– Отец, ты ведь помнишь того капитана, который спас мне жизнь перед Банкетным залом? Когда мы позже сидели с тобой в карете, ты сказал, что он опасен. Почему ты так думаешь?

Джеймс Рейли пододвинул к себе свою шкатулку с нюхательным табаком и открыл ее.

– Зачем тебе это знать?

Элизабет, заранее придумавшая объяснение, сказала:

– Ну, он все-таки спас мне жизнь. И он вел себя по отношению ко мне как истинный джентльмен. «До сегодняшнего вечера», – мысленно добавила она. – И поэтому мне очень хочется знать, в чем же остальном провинился этот человек.

Ее отец взял щепотку табаку и шумно втянул ее в ноздрю.

– Это все старые истории, – сказал он.

– Почему ты так плохо думаешь о нем?

– Ты ведь слышала, что сказал Гарольд Данмор? Этот человек – пират.

– Он – капер, – возразила Элизабет.

За это время она уже навела справки, подробно расспросив одного из писарей своего отца, который был необычно умным и начитанным человеком. От него она также получила книги о морских путешествиях и чужих странах.

– Пираты грабят корабли, как им вздумается, не обращая внимания на национальность. А он ведь действовал по заданию короны и нападал только на вражеские корабли.

Помолчав, Элизабет повторила свой вопрос:

– В чем ты можешь упрекнуть этого человека? И вообще, откуда ты его знаешь?

Ее отец принял еще щепотку нюхательного табака, а затем тщательно промокнул нос носовым платком из тонкого шелка.

– Это все случилось так давно, что я уже почти ничего не помню. Насколько я знаю, его родители арендовали один из наших домов с подворьем где-то внизу, у моря. Если мне не изменяет память, там когда-то возник спор по поводу аренды, и они выселились. Тогда мне пришлось выселить некоторых арендаторов. Это были трудные времена… Я не мог делать исключений ни для кого, это было бы несправедливо. Что там точно случилось, я уже не помню. Как будто бы произошел какой-то несчастный случай и кто-то из упомянутой семьи погиб.

– Несчастный случай?

– Да, что-то вроде стечения неудачных обстоятельств… Но не спрашивай меня о подробностях, потому что я их не помню. С тех пор прошло уже определенно лет двадцать пять, а может быть, и больше.

– И это все? Неужели ты ничего не помнишь?

Виконт лишь пожал плечами, затем взял из стопки документов какой-то журнал и раскрыл его. У Элизабет сложилось впечатление, что отец очень хорошо помнит эту историю, но не хочет говорить о ней. Возможно, его нежелание касаться этого случая объяснялось тем, что ему не хотелось выставлять себя в плохом свете.

Девушка буквально сгорала от желания узнать больше, однако не знала, к кому ей обратиться и расспросить. Вероятно, об этом знали старые слуги, но все они были преданы виконту и никогда бы не проболтались о том, о чем не хотел говорить их хозяин. А то, что упомянутый несчастный случай действительно произошел по причине трагических обстоятельств, не вызывало никаких сомнений.

Позже, уже вечером, она вместе с Фелисити сидела в своих покоях перед камином. Огонь уже почти догорел. Одна из девочек-служанок положила в постель Элизабет разогретый кирпич. Уже пора было идти спать. Фелисити целый день была занята только тем, что подвергала ревизии сундуки со своими пожитками, которые хотела взять с собой в дорогу. Она старалась запихнуть туда побольше, поэтому постоянно что-то укладывала и перекладывала по-новому.

– Разве можно обойтись только одним сундуком? – вопрошала она, жалуясь своей кузине.

– Их два, – рассеянно произнесла Элизабет, думая совершенно о другом: «Мне ни в коем случае не следует завтра ехать к старому коттеджу!»

– Два для нас обеих, – поправила ее кузина, – значит, по одному на человека! Но для одного твоего приданого и множества подарков невесте нам нужно иметь не менее четырех. Или пяти!

– Да.

– Что да? Это означает, что ты со мной согласна?

– Нет, – сказала Элизабет, погруженная в свои мысли. Ее любопытство не могло служить оправданием для пробудившегося в ней желания находиться в обществе этого человека. Он поцеловал ее. И ее щеки начинали гореть, как только она об этом вспоминала.

– Почему нет? – настаивала на своем Фелисити.

– Почему что?

– Почему ты считаешь, что двух сундуков нам будет достаточно?

– Потому что они огромные. Кроме того, мы еще возьмем с собой вёрджинел[5], а он такой же большой, как и сундук.

– А как же все наше прекрасное постельное белье? А столовое серебро?

– У Данморов этого белья полным-полно. Да и столовое серебро у них тоже есть. Так зачем же нам тащить с собой больше, чем нужно? Каждое дополнительное место багажа будет отнимать у нас место в каюте, – сказала Элизабет.

Во всяком случае, именно так ей объяснил Роберт. На борту корабля будет очень тесно, там буквально негде повернуться. Поэтому очень важно брать с собой только то, без чего нельзя обойтись. Ее приданое позволяло ей обойтись без столового серебра и постельного белья. Оно состояло из золотых монет, которые не занимали много места.

Нет, теперь она больше не будет думать об этом капитане. Она и без того не собиралась еще раз выезжать на конную прогулку, и уже сегодня в мыслях попрощалась с имением Рейли-Манор. Даже если Дункан Хайнес и расскажет ей, что плохого сделал виконт его семье, то кого теперь, через столько лет, это будет волновать? Все равно ведь уже ничего нельзя изменить. А если ее отцу действительно есть в чем себя упрекнуть, то ей лучше об этом не знать, иначе ее доверие к нему будет потеряно. А она ни за что не хотела, чтобы между ней и отцом что-то стояло.

Она не даст Дункану Хайнесу ни единой возможности посеять раздор между ней и ее отцом!

– Мы можем оставить вёрджинел здесь, а вместо него взять с собой серебро и белье, – предложила Фелисити.

– Хм, – только и произнесла Элизабет.

Но, с другой стороны, кому будет вред от того, если она еще раз выйдет на конную прогулку? Она могла бы выслушать этого капера, и тогда все до сих пор не высказанные упреки станут очевидными. А она, в свою очередь, смогла бы вынести свой собственный приговор. Возможно, все было далеко не так, как хотел заставить ее верить Дункан Хайнес.

– Ты уверена? – с сомнением спросила Фелисити.

Элизабет кивнула, сначала робко, но затем решительно.

Она его выслушает!

Ночью ей снилось, что она снова увиделась с Дунканом Хайнесом. Она потребовала, чтобы он рассказал ей все о своем прошлом, однако тот с бесстыжей решительностью потребовал от нее, чтобы она сначала поцеловала его. В тот момент, когда она это сделала, Фелисити, спящая рядом с ней в кровати, вдруг громко застонала:

– Зеркало! Мы забыли зеркало!

Элизабет чувствовала последствия возбуждения, которое осталось у нее после этого сна. Ей очень захотелось, чтобы сон продолжился именно с того места, где он закончился, однако остаток ночи был заполнен всего лишь дикими, никак не связанными друг с другом картинами, которые она после пробуждения даже вспомнить толком не могла.

На протяжении всего дня девушка была замкнутой и молчаливой. Она старалась не попадаться на глаза своей кузине и отцу, но прежде всего Данморам, которые большую часть времени теперь проводили в гостиной, если не уходили в свои спальни, чтобы отдохнуть. Для них обоих в поместье Рейли-Манор делать было нечего, оставалось только скучать. Время от времени они выезжали с виконтом на конную охоту, однако это занятие, учитывая зимнюю погоду, вряд ли доставляло им наслаждение.

Вынужденное безделье особенно донимало Гарольда. Он часто беспокойно ходил из угла в угол, а затем неожиданно останавливался и начинал удивленно озираться вокруг, словно вдруг обнаружил, что находится не там, где надо. И все чаще и чаще он употреблял такие обороты речи, как «Вот когда мы снова вернемся на Барбадос…» или «Вот когда все снова пойдет своим привычным путем…». На время своего отсутствия он назначил управляющим плантацией надзирателя, который, по словам Гарольда, был довольно способным человеком, а потому ему не стоило особенно беспокоиться. И тем не менее ни от кого не могло укрыться то, с каким нетерпением он ожидает отъезда.

Готовясь к конной прогулке, Элизабет едва сдерживала свое волнение. Фелисити внимательно посмотрела на нее и, наморщив лоб, поинтересовалась:

– Ты действительно хочешь еще раз прокатиться?

– Да, – коротко ответила Элизабет.

Одеваясь для верховой езды, она чувствовала на себе удивленные взгляды кузины. Сегодня Элизабет по непонятным причинам предпочла надеть свежевыстиранные вещи и уделила своей прическе больше внимания, чем обычно.

– Ты нервничаешь по поводу завтрашнего дня? – с сочувствием спросила Фелисити.

Элизабет кивнула. О завтрашнем дне она вообще уже не думала. Свадьба казалась ей такой же далекой, как и Барбадос. Ей стало легче, когда она наконец вывела Жемчужину из стойла и села на нее верхом. Словно обретя свободу, она галопом помчалась по полям, глубоко вдыхая чистый зимний воздух. В это послеобеденное время погода была лучше, чем накануне. Дождя не было, высохшая наполовину земля была твердой, а небо – голубым. На полпути ее вдруг охватило сильное беспокойство – нечто вроде предчувствия, предвкушение каких-то событий, повлиять на которые было невозможно. Казалось, что вместе с этим предчувствием у нее появляется странная уверенность – еще есть время, чтобы все вернуть назад. Стоит просто развернуть лошадь в противоположную сторону. Немедленно и решительно. И тогда ничего с ней не будет. Ее жизнь пойдет по запланированному пути, и ничего не нарушит этот порядок.

Однако она не повернула назад, а наоборот, стала подгонять Жемчужину, пуская ее в быстрый галоп, и каждый гулкий удар копыта был еще одним шагом в неизвестность. Топот копыт, казалось, сливался с гулким биением ее сердца. Затем она подъехала к коттеджу. И снова дым кольцами выходил из трубы, и снова Дункан стоял там и рубил дрова. Все было так, как будто вчерашний день не закончился и ее не было здесь всего лишь несколько мгновений. Но вот она появилась здесь снова. Он поднял взгляд, когда она, придержав лошадь, остановилась возле одного из яблоневых деревьев и соскочила с лошади, и тут же подошел ближе, беззаботно оставив свой топор.

– Ты приехала, – сказал он.

Это доверительное обращение прозвучало, словно ласка. Элизабет с бьющимся сердцем кивнула ему. Поводья Жемчужины выпали у нее из руки, и кобыла сразу же медленным шагом отправилась пастись на луг.

– Я хочу услышать эту историю, – сказала Элизабет. К ее досаде, голос стал каким-то хриплым, однако Дункан, казалось, этого не замечал. Он остановился прямо перед ней, в распахнутой рубашке, и его коричневая от загара грудь была мокрой от пота. Его запах ударил ей в нос, и у нее от возбуждения закружилась голова. Она поняла, что для нее главной была не история. Она хотела… Она сама не знала, чего хотела. Зато знал он. Он коснулся своей большой теплой ладонью ее щеки. Она почувствовала мозоли на его руке. Его ищущий взгляд, казалось, зажег внутри нее пламя.

– Ты знаешь, что нам теперь придется попрощаться еще раз, aye? Вчера было не в счет, потому что считается только последний день.

Она не отстранилась от него, когда он притянул ее к себе и наклонился, чтобы поцеловать. Ее сердце почти разрывалось – так сладко было чувствовать рядом этого мужчину и пребывать в плену его крепких объятий. Элизабет ответила на его поцелуй со всей страстью и, возможно, даже более пылко, чем накануне. Она не отбросила его руку, которая неожиданно и с каким-то само собой разумеющимся бесстыдством стала двигаться по ее телу и исследовать те места, к которым еще никогда не прикасался мужчина. Он расстегнул накидку, погладил ее по корсажу, сдвинул его вниз и большим пальцем коснулся ее соска. Она застонала, не отрываясь от его губ, и напряглась в крепком объятии, когда его другая рука стала скользить все ниже и ниже, задрала ее юбки и залезла между ее ног. Она сдавленно вскрикнула, когда он погрузил свой палец в ее скользкую горячую влагу.

«Нет, – подумала Элизабет, опьяненная наслаждением, которое дарили ей его прикосновения. – Нет, он не должен этого делать! Это грех, это измена и предательство!» Она должна запретить ему делать это, тут же, немедленно! Однако эта мысль улетучилась еще до того, как она ее осознала. У нее не было сил защищаться от него, пока он делал с ней это. Она еще никогда не чувствовала ничего подобного и была убеждена, что больше не сможет испытать таких ощущений, как здесь и сейчас.

Он не прекращал целовать и гладить ее, и она не знала, сколько это продолжалось, потому что время потеряло всякое значение. Значение имело только ощущение, что она стремится навстречу великолепной, замечательной цели, которая находится в непосредственной близости. В какой-то момент он убрал руку, и Элизабет, словно сквозь пелену, почувствовала, что он возится со своей одеждой. Затем она потеряла почву под ногами и почти перестала соображать, что происходит. Ей показалось, что она каким-то таинственным образом взлетает от земли к небу, но потом поняла, что Дункан приподнял ее обеими руками, крепко сцепив пальцы у нее под бедрами, и прижал ее спиной к дереву. Ей не оставалось ничего другого, кроме как обнять его за шею. Мир перевернулся, когда что-то горячее и дрожащее прижалось к ее мягкой влаге, затем протолкнулось вперед и проложило себе дорогу внутрь нее. Она запрокинула голову и закричала, сотрясаемая резкими судорогами наслаждения и исполнения желания, в то время как нижняя часть ее живота, пульсируя, судорожно обхватила непрошеного гостя, прежде чем она по-настоящему поняла, что с нею происходит. Он мощно и быстро входил в нее, удерживая ее на весу безо всякого напряжения, словно она ничего не весила. Ее затуманенный разум молниеносно прояснился.

– Нет! – закричала она, напрягаясь и беспомощно обнимая его шею. – Перестань!

Однако с таким же успехом она могла приказывать морю прекратить движение волн. Дункан даже не слышал ее. Его тело, как молот, входило в нее, а затем он выгнул спину и испустил подавленный крик, за которым последовал продолжительный стон. Она почувствовала конвульсивное подергивание внутри себя, с которым он излился в нее, а затем сделал шумный выдох. Застыв от ужаса, она закрыла глаза, когда он медленно дал ей сползти по нему вниз и при этом выскользнул из нее.

Элизабет ничего не могла сказать. Она неподвижно стояла на месте, все еще прислонившись спиной к дереву, а ее взгляд был прикован к следам ног на глинистой почве. Краем глаза она уловила, что Жемчужина пасется всего лишь в дюжине шагов от нее. Дункан нерешительно протянул руку, подтянул ее корсет вверх и поправил на ней накидку.

– Я боюсь, что в пылу битвы мы несколько забылись. – Он осторожно погладил ее по голове. – Что с тобой? – спросил он.

Именно в этот момент она вышла из оцепенения. Говорить было не о чем. Оставалось только убежать, все остальное только ухудшило бы ситуацию, указав на ее позор. С развевающимися юбками она помчалась к Жемчужине, запрыгнула в седло и ударила кобылу пятками по бокам.

– Но! – закричала она. – Вперед!

Испуганная такой непривычной спешкой, кобыла встала на дыбы, однако Элизабет уже крепко держала поводья в руке. Она снова ударила пятками по бокам Жемчужины, взяла ее в шенкеля и заставила прыгнуть вперед, так что та буквально полетела галопом через поля, прочь от моря и от мужчины, который одновременно был и свидетелем, и виновником самого страшного позора в ее жизни.

Все ее тело горело от стыда, а в голове было пусто, словно ее кто-то вымел веником. Шок из-за случившегося парализовал ее разум. И лишь после того, как позади остались деревни и она снова направилась в сторону Рейли-Манор, девушка взяла себя в руки. Ей нужно было подумать, как вести себя, когда она снова окажется дома. Должна быть какая-то видимая причина тому, что она в столь смущенном состоянии. Не говоря уже о растрепанном виде, разорванном спереди корсете и следах на одежде. Когда она увидела пятна на юбке, то прокляла себя за свою глубочайшую глупость. Почему она не сообразила, что ей предстоит, когда он поднял ее на руки? В конце концов, она выросла в деревне и достаточно часто собственными глазами видела, как спариваются животные. Пусть даже у них это выглядело несколько по-иному, но сам процесс все равно был точно таким же.

В какой-то момент она подумала о том, что можно было бы прямо заявить, что Дункан Хайнес напал на нее и изнасиловал. И каждый, без сомнения, поверил бы ей на слово, ведь его корабль стоял на якоре у побережья, а владелец находился в той местности, где она обычно каталась верхом. К тому же все считали его наглым и бессовестным. Однако эту мысль она отбросила сразу же. Его схватят и повесят, и тогда его смерть будет на ее совести. Нет, нельзя сказать, что она не желала ему смерти – ее гнев на него был безграничным, и чем больше Элизабет размышляла, тем сильнее злилась на него. Он обошелся с ней как с какой-то проституткой, не хватало только еще, чтобы он предложил ей за это деньги!

Однако, что бы ни думала Элизабет, она осознавала, что виновата во всем была только одна-единственная особа – она сама. Ей нужно было сразу остановить его, уже вчера, когда он заявил о придуманной моряками традиции. Но вместо этого она снова поехала к нему, накликав на себя беду. Она не только позволила ему ласкать себя, а даже сама бросилась ему на шею. Она воспламенилась и сгорела, словно фитиль, подожженный с двух сторон. Дункан не виноват. Это она, похотливая, сладострастная и безнравственная, совершенно забыла обо всех приличиях. Для нее оказалось достаточно одного поцелуя и нежных поглаживаний, чтобы она потеряла контроль над собой. Задним числом ей стало понятно, что она искала с ним следующей встречи только затем, чтобы утолить лихорадочную потребность вновь упасть в его объятия. А он всего лишь взял то, что она ему преподнесла. Осознание этого поступка было настолько болезненным для нее, что Элизабет всхлипнула. Однако девушка, проклиная себя, понимала, что другого она не заслужила и что ей придется принять меры к тому, чтобы об этом никто не узнал.

Элизабет снова села в седло и всю дорогу домой думала о том, как разрешить свою самую острую проблему. Она остановила Жемчужину на краю небольшого леса у незаметного ручья. Была всего лишь одна возможность надежно устранить все следы. Она осмотрелась по сторонам, но нигде не было видно ни единого человека. Уже смеркалось, все люди сидели в тепле, никто по такой погоде не задерживался долго на улице. Она быстро стянула с себя всю свою одежду, застирала в ручье предательские пятна, а затем снова оделась. Ее тело дрожало от холода, зубы стучали, а пальцы на ощупь казались ледяными сосульками. Однако этого было недостаточно. С чувством презрения к смерти она сняла с себя сапоги и бросила их в ручей, затем смочила волосы и лицо и на мгновение опустила в воду свою накидку. После этого Элизабет натянула мокрые сапоги и поспешно села на лошадь. Кобыла испуганно заплясала, потому что ледяная вода с накидки стала стекать на нее, но, когда Элизабет ласково заговорила с ней, Жемчужина успокоилась и перешла на равномерную рысь. До дома было уже недалеко, не больше половины мили, однако, добравшись наконец до господского дома, Элизабет совсем окоченела.

Домашний слуга сохранил самообладание, когда она ворвалась в холл. Ему уже приходилось видеть Элизабет в таком виде после возвращения с конной прогулки. Он сразу же позвонил в колокольчик и вызвал служанку.

– Горячую ванну! Быстро! – крикнул он.

Напуганные шумом, в холле сразу же появились хозяин дома и Данморы.

– Что случилось? – озабоченно спросил виконт. – Ты снова упала с лошади?

Элизабет, лязгая зубами, кивнула. Служанка стащила с нее размякшие в воде сапоги и набросила ей на плечи одеяло.

– Боже мой! – воскликнул Роберт.

– Ничего со мной не случилось. Я не первый раз падаю с лошади. Такое бывает, когда преодолеваешь препятствие. Как ни глупо, но в этот раз я упала в ручей. Горячая ванна быстро приведет меня в порядок.

– Ты уверена?

– Совершенно уверена.

Гарольд Данмор стоял у подножия лестницы, и, направляясь вверх, она вынуждена была пройти мимо него. В его взгляде, как ей показалось, она увидела восхищение. Опустив глаза, Элизабет прошмыгнула мимо. Ее босые ноги шлепали по холодному камню, она бежала так быстро, как только могла. Наверху ей навстречу вышла Фелисити, держа в руках подбитое мехом одеяло.

– Что ты творишь! Накануне твоей свадьбы! Ты что, смерти своей хочешь?

«Именно это я и заслужила», – подумала Элизабет, злясь на себя саму. Она больше часа просидела в бадье для купания, служанки несколько раз доливали туда горячую воду, в то время как Элизабет исступленно намыливала свое тело и терла его щеткой, как будто могла смыть с себя пережитый ею позор. Фелисити мыла ей волосы пахучим мылом с лавандой, снова и снова упрекая Элизабет в легкомыслии.

– Это все оттого, что девушка скачет в мужском седле! – ругалась она.

Элизабет чуть не зашлась истерическим смехом, услышав невольную двусмысленность, прозвучавшую в устах кузины. Однако она сдержалась и, опустив голову, молча уставилась на воду, от которой поднимался горячий пар. Мокрые волосы свисали вниз, скрывая ее лицо. Казалось, все обошлось. Никто не спросил ее, почему она так расстроена, ведь на ее теле нет даже царапины. Все вокруг думали, что единственной причиной ее столь странного поведения была предстоящая свадьба с Робертом Данмором. Робость, наивная боязливость невесты, неуверенность в себе… А если причина не в этом, то наверняка все объясняется дальним путешествием, в которое она вот-вот отправится, разлучившись с отцом. Хороших причин было достаточно.

И, таким образом, на следующий день ее засунули в шелковое свадебное платье и обвешали украшениями. Ее волосы закрутили в твердые локоны и украсили вышитой фатой. Под тихий звон колоколов домашней часовенки началась свадебная церемония. Отец торжественно вывел ее к алтарю, где священник посредством нескончаемых монотонных латинских слов совершил обряд венчания. Стоящего рядом с ней жениха в голубом бархатном свадебном костюме Элизабет едва воспринимала, и даже торжественная брачная клятва доносилась до ее ушей как будто издали. Ее собственную клятву она скорее прошептала, чем произнесла вслух, а посреди клятвы сбилась, и ей пришлось начать все заново.

– Я, Элизабет Мери Катарина Рейли, согласна, чтобы ты, Роберт Гарольд Генри Данмор, стал моим венчанным супругом. Я клянусь почитать и любить тебя с этого дня до тех пор, пока смерть не разлучит нас. – Она не могла поднять взгляд на него, однако, к счастью, казалось, что никто от нее этого и не ожидал. О чем в этот момент думал Роберт, она не знала, но, прислушавшись к себе, поняла, что ее это нисколько не волнует. Они обменялись кольцами, и священник благословил их брачный союз.

Когда после окончания свадебной мессы немногочисленные собравшиеся гости под новый колокольный звон стали выходить из церкви, неожиданно начавшийся мелкий моросящий дождь вывел Элизабет из оцепенения и она в первый раз посмотрела на Роберта. У него был счастливый и расслабленный вид, и его улыбка делала его похожим на сияющего молодого бога, даже красивее, чем на картине. Мокрый от дождя, он нагнулся к ней, чтобы поцеловать.

– Теперь мы муж и жена! Наконец-то!

Элизабет заставила себя улыбнуться в ответ. Это был контракт, который следовало соблюдать. Она взяла на себя обязательства, которые ей придется выполнять. Что бы для этого ни пришлось сделать, она вытерпит все, потому что тем самым спасет своего отца. Вчерашнее происшествие было не в счет. Все прошло, и она выбросит этот эпизод из своей памяти.

В холле отец отвел ее в сторону.

– Ты счастлива, Лиззи?

– Да, конечно, – утвердительно произнесла она.

– Это чудесно.

Виконт остановился. Казалось, он хотел сказать еще что-то, но его перебили. Группка гостей со смехом приблизилась к ним и заключила их в свой круг.

Последовавшее за этим празднество в банкетном зале господского дома сопровождалось беспрерывным шумом дождя. Час за часом он стучал в окна, словно монотонное сопровождение скрипок и флейт, звучавших на этом празднике. Музыканты играли в течение всего праздничного обеда, однако из уважения к умершим в прошлом году никто не танцевал. Музыка звучала только для того, чтобы немного развлечь гостей. Последние получили полное удовольствие, потому что виконт приказал подавать на столы все, что было приготовлено в кухне. Гостям сервировали супы и паштеты, рыбу из моря и окружающих прудов, устриц, дичь, птицу, свинину и говядину, колбасу, разные запеканки, сытные сладкие пудинги, пирожные – и все это в многочисленных вариантах. Гости с большим воодушевлением вкушали предложенное им угощение. Из многочисленных блюд праздничного обеда Элизабет попросила положить себе на тарелку лишь несколько кусочков – ей было не до еды. Позже она вряд ли могла бы сказать, что и в какой последовательности вносили слуги на подносах и досках для нарезки жаркого. Она помнила только миндальный крем, несколько ложек которого съела. Зато пила Элизабет больше, чем ей могло бы пойти на пользу. Шерри, вино, ликер – ей было все равно, и всегда, когда слуга обходил гостей с графином, чтобы доливать напитки, она с готовностью подставляла свой бокал.

Роберт раз за разом выпивал вместе с ней. Его радость действовала заразительно, и он, словно магнитом, притягивал к себе благосклонные взгляды гостей. Он оживленно болтал с присутствующими, блистая остроумием, а его шутливые замечания вызывали дружный смех. Его отец, казалось, тоже был в наилучшем настроении, хотя Элизабет пришла к выводу, что Гарольд Данмор не воспринимает реплики своего сына как очень забавные. Время от времени Элизабет чувствовала на себе его взгляд, и тогда старалась придать своему лицу благовоспитанное выражение, что ей, разогретой вином, удавалось не очень-то легко.

Общество за столом состояло из нескольких давних друзей виконта, некоторых соседей, старост окрестных сел, священника, а также кузины виконта вместе с ее семьей – в общей сложности приглашенных гостей было около двух дюжин.

Ко времени отхода ко сну женщины собрались отвести Элизабет в покои невесты, в то время как Роберта сопровождало большинство присутствовавших здесь господ. Возгласы и смех наполняли ночной, освещенный свечами зал и заглушали музыку.

Элизабет, от алкоголя чувствовавшая себя, как в тумане, и уже не совсем уверенно стоявшая на ногах, была заключена в кружок хихикающих женщин, возглавляемых Фелисити. Весело перемигиваясь, они затолкнули ее в спальню, где все было подготовлено к первой брачной ночи. В камине полыхал огонь, на сковородке, стоявшей на углях, горели пахучие травы, а кровать была убрана самым тщательным образом. Ароматные белоснежные простыни, пуховые подушки, полог над кроватью из камчатной ткани – тут виконт предоставил полную свободу действий Фелисити, зная о ее склонности к роскошным украшениям. В конце концов, это была первая брачная ночь его единственного оставшегося в живых ребенка и, кроме того, последняя удобная постель на долгое время. Фелисити и остальные дамы окружили ее, чтобы помочь раздеться, в то время как в коридоре перед дверью ожидали мужчины, отпуская пошлые шуточки.

Наконец ее раздели до рубашки. Женщины причесали ей волосы, шепча свои советы на ухо и щипая ее за щеки, прежде чем удалиться и предоставить поле боя жениху. Роберт зашел в комнату тоже в одной рубашке. Он вежливо вытеснил из комнаты смеющихся гостей и захлопнул дверь у них перед носом. Несколько неприличных шуток и смех донеслись из коридора, а затем гости удалились и молодожены остались одни.

Роберт убедился в том, что задвижка на двери надежно закрыта, и, улыбнувшись, повернулся к Элизабет.

– Я радовался этому целый день, – признался он слегка заплетающимся языком, поскольку, как и она, слишком часто заглядывал в свой бокал. – Нет, уже на протяжении нескольких недель! Я не мог думать ни о чем другом, ты знаешь это? – Сделав несколько шагов, он приблизился к ней и притянул к себе. Его объятия были нежными и одновременно настойчивыми. Его волосы и тело были свежевымытыми, и от него приятно пахло.

– Ты рада, что ты теперь моя жена?

Элизабет молча кивнула – а что ей еще оставалось делать? И, помедлив, неуверенно ответила на его объятия.

– Ты такая красивая!

Он поцеловал ее в висок, затем в щеку, а его руки в это время нежно гладили ее по спине. В конце концов его губы нашли ее рот, и с этого момента поцелуй Роберта сразу же стал требовательным. Элизабет ожидала, что ее сейчас охватит такая же безумная страсть, которую она почувствовала, когда ее целовал Дункан – черт бы забрал к себе его черную душу! – однако ничего подобного не произошло. От Роберта сильно разило алкоголем, и, кроме того, он с такой настойчивостью приник к ее губам, что ей просто не хватало воздуха. И все же она не осталась безучастной, ибо почувствовала робкое, но ощутимое возбуждение, которое постепенно усиливалось под ласкавшими ее руками. Сама она не делала ничего, кроме того, что обнимала его, в то время как его руки скользили по ее телу. Она не боялась предстоящей близости, ее скорее переполняло любопытство, смешанное с ожиданием, – как это будет с ним? Она лихорадочно жаждала испытать такие же ощущения, как накануне с Дунканом.

Когда он перестал целовать ее, она почувствовала облегчение. Затем он затащил ее в кровать и вжал в простыни, одной рукой задрав свою рубашку, а второй – ее, и так до тех пор, пока ее голое тело не открылось его взгляду. У нее даже не осталось времени, чтобы почувствовать стыд. Застонав, Роберт лег рядом. Ей казалось, что вся комната вращается вокруг нее, она потеряла всякую ориентацию и не могла понять, отчего это происходит – то ли из-за слишком большого количества выпитого вина, то ли из-за его языка, которым он касался ее груди, крепко присосавшись к одной из них, в то время как его рука проникла к ней между ног. Элизабет застонала и напряглась, ей тоже очень хотелось схватиться за него, однако она не решалась, потому что он мог, наверное, посчитать ее бесстыдницей. Но затем Роберт взял ее руку, провел ею по своему телу и настойчиво прижал ее пальцы к своему упругому молоту, так что тот, горячий и твердый, очутился у нее в ладони. Она испуганно отдернула руку, однако затем все же робко сжала его, ощущая его толщину и твердость. Видеть она ничего не могла, потому что задранная ночная рубашка и плечи Роберта перекрывали ей поле зрения. Когда он залез на нее и раздвинул ей ноги, она на миг окаменела и ей больше всего захотелось оттолкнуть его.

– Не бойся, – прошептал он ей в ухо.

Он начал ощупывать ее, его пальцы исследовали и расширяли ее до тех пор, пока она наконец не была готова принять его. Затем он вонзился в нее, но это было совсем не то, как с Дунканом. Тело Роберта оказалось неожиданно тяжелым. Ее вожделение росло постепенно и очень медленно, толчок за толчком, и именно тогда, когда она уже была близка к вершине наслаждения, Роберт со стоном закончил свое дело. После этого он обмяк и остался лежать на ней неподвижно, отвернув лицо в сторону и почти полностью накрыв ее своим телом так, что она еле могла дышать.

– Это было прекрасно, – услышала она его бормотание. – Я люблю тебя.

Она моментально протрезвела и затаила дыхание – может, он ждет, что она скажет ему то же самое? Как он смог полюбить ее после нескольких коротких недель, за которые у них едва была возможность оставаться наедине? Или же этот акт, который они только что совершили, мог заставить мужчину воспылать к ней любовью? «Вряд ли, – подумала она с горькой иронией, – по крайней мере если судить по тому, как Дункан повел себя после этого».

Что случилось с Робертом, почему он не двигается? Она с трудом сделала глубокий вдох, ожидая, что он заметит, как ей тяжело, и скатится с нее, однако муж лишь глухо фыркнул, а затем даже начал похрапывать. Элизабет, не веря себе, уставилась поверх его плеча в потолок. Он уснул!

Она осторожно потрясла его, но в ответ услышала лишь недовольный стон. Роберт так и не проснулся, и она, обеими руками упершись ему в грудь, спихнула его в сторону, чтобы вылезти из-под него. Жидкость между ее ногами напомнила ей о том, что произошло с ней при встрече с Дунканом, и в ее сознании невольно всплыло сравнение. И это сравнение было не в пользу ее супруга. Но тем не менее Элизабет была счастлива, что Роберт хотя бы не был с ней груб и что она получила удовольствие от акта, пусть даже в конце ей не хватило того опьяняющего чувства, которое Дункану удалось вызвать в ней всего за несколько секунд. Но, наверное, в этом не было ничего необычного, скорее наоборот. Ее тетка перед тем, как к ней зашел Роберт, успела шепнуть, чтобы она не огорчалась:

– Только мужчины получают от этого удовольствие, но так уж оно и есть. Закрой глаза и думай о чем-нибудь хорошем, тогда это быстрее закончится.

Элизабет с облегчением подумала, что в этом не было необходимости. Роберт проявил себя с лучшей стороны, и она могла быть довольной. В следующий раз, конечно, будет лучше. Она свернулась калачиком рядом со своим храпящим супругом, еще какое-то время в полудреме смотрела на догорающий в камине огонь, а потом наконец уснула.

Часть вторая

В море

Весна 1649 года

6

Гарольд Данмор стоял у поручней на главной палубе, подставив ветру лицо. После того как они неделю назад отплыли из Портсмута, корабль «Эйндховен» продвигался вперед на удивление быстро, хотя иногда на этом отрезке морского пути плавание проходило чуть медленнее обычного. Последнее объяснялось тем, что на широтах, которые лежали между западным дрейфовым ветром на севере и пассатами на юге, воздушные потоки все время меняли направление и ветер, казалось, сам толком не знал, в какую сторону ему дуть. Гарольд не ожидал, что у них будет такая хорошая скорость. Они уже оставили позади себя южный мыс Португалии, верхушку Европы. По оценке Гарольда, они уже находились на уровне берберийского побережья, а значит, вскоре достигнут Мадейры. Там они в последний раз наберут провиант и воду, прежде чем под ветрами-пассатами пересекут открытую Атлантику.

Задержка в связи с заходом в порт Гавра сначала рассердила Гарольда, однако затем оказалось, что от присоединившихся к ним пассажиров все же есть некоторая польза. Речь шла о четырех французских дамах, одежды которых были чище, чем их помыслы. Их отделанные кружевами платья и подбитые бархатом накидки не могли никого ввести в заблуждение по поводу того, откуда они родом и каким ремеслом занимаются. Заведения, где они до сих пор работали, возможно, и были более изысканными, чем нищие квартиры некоторых проституток в Биллингсгейте, но только в этом и состояло их единственное отличие. Гарольд до сих пор не мог понять, что заставило их покинуть Париж, этот Вавилон греха, хотя два или три раза уже разговаривал с одной из них. Вивьен была самой молодой и самой участливой среди этих дам и довольно сносно говорила на английском языке, однако и она не выдала причины их решения выехать из Парижа. Она лишь намекнула, что их отъезд носил весьма срочный характер. По приказу мадемуазель Клер, рыжеволосой девицы исключительной красоты, – их хозяйки, путешествовавшей вместе с ними, – они еле-еле успели упаковать свои сундуки и забраться в карету. В Гавре они ожидали следующий корабль Вест-Индийской компании и тогда-то встретили капитана Вандемеера. Тот как раз находился на пути в Портсмут, но пообещал им, что на обратном пути на Антиллы еще раз причалит в Гавре и возьмет их с собой. Женщины хотели попытать счастья на Барбадосе, как объяснила Вивьен. Она ласково улыбнулась Гарольду и спросила, не знает ли он, будет у нее и ее подруг возможность открыть там дом изысканного гостеприимства, чтобы начать новую жизнь.

– Конечно! – весело ответил Гарольд.

И это соответствовало действительности. Столица Барбадоса росла очень быстро. Бриджтаун, сонное гнездо с немногочисленными жителями, за последние пару лет превратился в переполненный людьми город. Везде, будто грибы после дождя, появлялись кабаки и бордели, причем такие, что трудно было себе представить более грязные и сомнительные заведения. Французские девочки своим присутствием значительно украсят город, если говорить об уровне развлечений, и, конечно, смогут затмить все, что там имелось до сих пор. Гарольд уже сам убедился в этом. Женщины проживали вместе в одной из кают, которые находились на юте – кормовой части верхней палубы – и предназначались для тех немногих пассажиров, которые были в состоянии хорошо заплатить за себя. Вивьен за приличное вознаграждение взяла его с собой туда ночью в то время, как ее три подруги случайно или намеренно остались на палубе. Она удовлетворила его, стоя на коленях. Там все равно не было кроватей – на борту пассажиры спали в подвесных гамаках, кроме капитана, у которого в нише каюты, алькове, имелась своя койка.

– Ты далеко пойдешь, – сказал он ей после этого.

Гарольд украдкой посмотрел на Фелисити, которая стояла возле капитана Вандемеера на юте. Он заметил, что она боготворила капитана, который, судя по всему, затронул ее душу. В свою очередь, капитан, похоже, испытывал к девушке такие же чувства. Вандемеер был крепким добродушным мужчиной, едва достигшим тридцати лет и овдовевшим два года назад, явно не чуждавшимся женских красот, и, прежде всего, если речь шла о прелестях такой молодой женщины, как Фелисити.

От нее исходила определенная чувственная невинность, хотя Гарольд был убежден, что у нее уже имелся некоторый собственный опыт. И вообще, этой девушкой просто приятно было любоваться, и этого никто не мог оспорить. Ее жизнерадостное лицо в форме сердечка, блестящие черные локоны и пышное тело, которое не могла скрыть даже бесформенная накидка, притягивали взгляды всех мужчин. Ей было девятнадцать лет, тот прекрасный возраст, когда было самое время выходить замуж. Едва успев увидеть Никласа Вандемеера в первый раз, она тут же забросила свои сети и пустила в ход все свое обаяние. Капитан же, со своей стороны, не упускал ни одной возможности, чтобы сделать шаг навстречу этой симпатичной девушке. Такое развитие событий было вполне на руку Гарольду. Это удержит Фелисити от того, чтобы слишком забивать себе голову по поводу Элизабет.

Лицо Гарольда омрачилось, когда он вспомнил об этом. Он не совсем понял, что произошло между Робертом и Фелисити два дня назад, но то, что все же кое-что произошло, не подлежало сомнению. Естественно, Роберт утверждал, что ничего не было, всего лишь милая беседа между ним и кузиной его жены, ведь она теперь является кем-то вроде его сестры. Однако Гарольд подозревал, что между ними случилась ссора – если даже не кое-что похуже! – иначе Фелисити не стала бы столь упорно избегать Роберта с тех пор. По поводу причины ссоры Гарольд иллюзий себе не строил. Под вопросом было лишь то, скажет она об этом Элизабет или же будет хранить молчание. Однако и эти размышления, в принципе, были мелочью. Это был всего лишь вопрос времени, пока Элизабет поймет, куда она влипла, выйдя за Роберта замуж. Однако до того времени…

Значит, это открытие надо оттягивать как можно дольше. Шансы для этого были хорошими, потому что Элизабет редко показывалась на виду: морская болезнь крепко держала ее в своих лапах, она больше не могла отходить от неизбежного помойного ведра дальше чем на пару шагов и не хотела, чтобы остальные видели ее в таком бедственном состоянии. До сих пор она всего лишь один раз участвовала в общем обеде в большой каюте, единственном повседневном событии, которое давало ощущение цивилизации пассажирам, находящимся в зловонной деревянной тюрьме, болтающейся на волнах. Что касается Гарольда, то он тоже не слишком высоко ценил эти скорее формальные, чем действительно задушевные встречи, однако это все же было лучше, чем сидеть в тесных вонючих каютах. Лично он делил свою каюту со своим сыном, а также с двумя купцами из Нидерландской Вест-Индийской компании, под эгидой которой и плавал этот корабль. Один из них, зять капитана, представлял собой болтливый жирный мешок с очень интенсивными по запаху затруднениями в пищеварении, которые временами делали невозможным вхождение в каюту, хотя там и был люк для проветривания.

На корме корабля находились также помещения офицеров и священника, который одновременно выполнял работу писаря, а также каюта врача, бывшего на самом деле ученым медиком, а не простым цирюльником, как это обычно бывало на кораблях. Но он тоже не мог что-либо предпринять против продолжающейся морской болезни Элизабет, находившейся в одной каюте с Фелисити. Если судить объективно, то девушки имели самое лучшее жилье, не считая, естественно, Уильяма Норингэма. Тому разрешили во время плавания жить в капитанской каюте у его хорошего друга Вандемеера – в просторном и почти комфортабельном помещении с большими окнами и открытой галереей.

Норингэм! Уже только при одной мысли о нем у Гарольда сжимался желудок. Во время плавания в Англию он с трудом выносил многонедельное пребывание в тесном пространстве в компании с этим человеком. Когда «Эйндховен» целых три дня стоял на якоре в Роттердаме для того, чтобы выгрузить часть взятого с Антильских островов груза, прежде чем продолжить плавание в Портсмут, Гарольд, недолго думая, убивал время в городе. Каждый день, который он мог проводить подальше от Норингэма, был для него хорошим днем. Однако тот, кто хотел уплыть с Барбадоса в Англию, не имел возможности выбирать себе транспортное средство из тех, которые курсировали в этом направлении. Английские корабли добирались до острова только изредка и случайно, не говоря уже о том, что на них было еще грязнее и теснее, чем на кораблях Вест-Индийской компании голландцев, которые, несмотря ни на что, прибывали туда регулярно. Некоторые из английских парусников вообще не имели дополнительных кают. Там даже офицеры вынуждены были располагаться на батарейной палубе, между пушками, вместе с солдатами и матросами.

До Гарольда доносились крики дежурного офицера, отдававшего приказы команде. Он едва понимал хоть слово из этих гортанных возгласов и был уверен, что многие из оборванных парней, происходивших из бог знает каких стран, понимали его не лучше, однако все, казалось, шло как по маслу – в любом случае никто из команды не стоял с глупым видом, раздумывая, что ему делать. Плетка-девятихвостка, очевидно, быстро выбила из них пустые размышления. Лентяев в команде не терпели, и при малейших признаках склонности к отлыниванию удары были неизбежным следствием. Даже присутствие женщин на борту не удерживало капитана от того, чтобы сохранять дисциплину на борту привычным способом. Каждую пару дней одного из матросов привязывали к мачте и пороли плетью, в то время как остальные должны были созерцать это зрелище. Лишь таким образом обеспечивалось то, что матросы, которых на корабле вкалывало больше сотни, не слишком часто восставали против своей участи. Об остальном заботились ром и эль. И того, и другого матросы ежедневно получали приличную порцию, чтобы легче переносить трудную жизнь. Жизнь, которую очень немногие из них выбрали добровольно: Гарольд прикинул, что изо всех этих оборванных, покрытых шрамами мужчин половина, если не больше, была схвачена и доставлена сюда патрулями – по крайней мере это было обычной практикой в Англии. Их хватали там, где только можно было незаметно схватить человека. Их подстерегали перед кабаками или в темных углах, поили или оглушали, а затем связывали и в состоянии беззащитных тюков затаскивали в трюмы больших кораблей, плававших через океан. Как только корабль снимался с якоря, они уже никуда не могли убежать. Есть давали только тем, кто соглашался работать. И наступало время, когда они смирялись со своей судьбой и становились частью этой грубой, готовой к насилию банды, которая называла себя экипажем или командой. Они учились выдерживать все трудности мореплавания, а некоторые из них даже начинали любить эту жизнь под парусами, несмотря на то, что из сотни человек, выходящих в море, зачастую обратную поездку выдерживали меньше половины. Испорченная еда, нехватка воды, лихорадка, падения, побои, заражение крови, воинственные атаки, стычки, ураганы – всего этого на морях было достаточно, чтобы сделать пребывание матроса на корабле крайне опасным.

С тех пор как корабль «Эйндховен» вышел из Портсмута, Гарольд уже дважды стал свидетелем того, как мертвецов опускали за борт, а ведь самая опасная часть плавания еще даже не началась. Поспешное отпевание умерших и заупокойную службу, которую священник на борту корабля провел на рассвете, вряд ли заметил кто-то из пассажиров. Они наверняка не видели, как безжизненные тела, зашитые в свои гамаки, были выброшены за борт. Ну что ж, в следующий раз они, без сомнения, точно заметят это, потому что у них будет больше возможностей, – во время плавания в Англию среди членов команды умерло почти тридцать человек, так что на обратном пути вряд ли будет по-другому.

Задумавшись о своем, Гарольд смотрел на воду и наблюдал, как волны, вспениваясь, разделяются надвое под бугшпритом и с постоянным плеском растекаются вдоль бортов корабля. Над ним под ветром раздувался большой грубый полотняный парус, и это сопровождалось глухим треском натягивающихся канатов. Солнце светило ярко, рисуя зыбкий узор из света и теней на досках палубы. Воздух в этих южных широтах уже стал заметно теплее. Ужасный холод Англии порядком поднадоел ему, и Гарольд глубоко вздохнул. Если бы так всегда было и дальше, то подобное путешествие можно было бы легко выдержать! Однако, как он вынужден был вскоре после этого констатировать, надежда эта была тщетной.

Наверху, на кормовой части верхней палубы, появился Роберт и о чем-то заговорил с рыжеволосой проституткой. Клер, обворожительно улыбаясь, вслушивалась в то, что говорил ей Роберт, однако затем покачала головой. Роберт наполовину отвернулся от нее, словно собираясь идти назад к каютам. Вид у него был разочарованный. Гарольд вздохнул. Судя по всему, ему еще придется хлебнуть с ним горя.

7

Фелисити осталась стоять в одиночестве у поручней на юте. Капитан вернулся к себе на пассажирскую палубу. Как всегда, он остановится там перед массивным столом, чтобы изучать свою морскую карту, изрисованную какими-то непонятными дикими линиями и значками. После этого – что он тоже делал регулярно – он станет разговаривать с унтер-офицером, стоявшим за штурвалом. Фелисити не могла понять, каким образом можно управлять огромным кораблем с помощью такого до смешного маленького штурвала, однако капитан показал ей из окна своей кабины настоящий корабельный руль, огромный и мощный, который был связан со штурвалом на палубе какими-то штангами и тросами.

Фелисити хотелось стоять рядом с капитаном на палубе долгие часы, хотя бы для того, чтобы наблюдать, как садится солнце. В красноватом сиянии солнечных лучей, отражавшихся от позолоченной резьбы по дереву вокруг кормы, все вокруг казалось объятым пламенем, и ее душа пылала точно так же, потому что в эти драгоценные мгновения капитан нежно держал ее за руку. К сожалению, это длилось недолго, и он поспешно покидал ее, чтобы выполнить свою следующую задачу. Ему постоянно приходилось изучать карты, отдавать приказы, проверять курс, смотреть в подзорную трубу, совещаться со своими офицерами и инспектировать корабль. К великому сожалению Фелисити, ей нечасто выдавалась возможность оставаться с капитаном наедине. Кроме того, такие разговоры с глазу на глаз всегда были слишком короткими. Он очень серьезно относился к своим обязанностям, что, в принципе, нельзя было переоценивать, – в конце концов, от этого зависела жизнь всех людей на корабле. То, что он, однако, часть своего недолгого свободного времени был вынужден тратить на беседы с голландскими купцами о погоде и о торговых делах, очень мешало Фелисити, тем более что она едва понимала хоть слово из этих разговоров. В ожидании своего капитана она, сидя позади, вынуждена была вежливо молчать, мечтая об окончании этих никому не нужных бесед. Она терпеть не могла этих одетых в черное сукно занудных денежных мешков, и прежде всего самого толстого из них, который в первый же вечер, во время ужина, ни с того ни с сего и ни от кого не скрываясь, стал лапать ее за коленку. Она возмущенно посмотрела на него, вследствие чего он оставил следующие попытки, однако она постоянно чувствовала его взгляд на себе. То же самое касалось офицеров и даже священника, хотя все они – и по отдельности, и поголовно, как знала Фелисити, – придерживались убеждения, что женщины на борту не приносят ничего, кроме несчастья. Тем не менее, едва завидев Фелисити, они уже не спускали с нее глаз. И, надо сказать, мужчины никоим образом не смотрели на нее так, словно хотели выбросить за борт, чтобы избавиться, а очень даже наоборот. Единственным мужчиной на борту, который не рассматривал ее с однозначным интересом, был Гарольд. Ей все еще было очень трудно называть его так, как называла его Лиззи, которая все же была рада, что ей не нужно называть его «отцом», потому что он наотрез отказался от такого обращения и настоял на том, чтобы к нему обращались по имени.

– Для вас обеих я – Гарольд, и никто иной, – заявил он, и по выражению его лица было видно, что он не потерпит никаких возражений. К тому же они были бы и бессмысленными.

Когда он наблюдал за Фелисити, в глазах его светилось не мужское восхищение, а скорее выжидательная озабоченность. В особенности тогда, когда вблизи нее находился Роберт. Роберт, которого лучше бы забрал черт! Неужели Гарольд всерьез мог предполагать, что она могла бы…

Фелисити быстро отбросила эту мысль, потому что она была слишком абсурдной. Каждый, у кого были глаза, должен был заметить, что она была не из тех, кто с жиру бесится.

Или, если уж на то пошло, определенно не по отношению к Роберту. Тот ведь как-никак был для нее кем-то вроде деверя, что само по себе уже не представляло ничего хорошего. Бедная Лиззи, если бы она только знала! Фелисити часто подумывала, сказать ли кузине об этом, однако до сих пор доказательства были слишком слабыми. Вот если бы Роберт вместе с одной из француженок исчез в их каюте… Однако те до сих пор отметали его притязания – в конце концов, все на борту знали, что он только-только женился и что его молодая жена из-за морской болезни испытывает такие приступы тошноты, что рвет до изнеможения.

Женщины водили к себе, в свою сколоченную из досок будку, которая словно в насмешку именовалась каютой, всех мужчин, которые имели постоянный доступ к юту. У них уже побывали штурман, плотник, доктор, даже один из этих денежных мешков и другие. От Фелисити не укрылось, что эта рыжая стерва попыталась сделать то же самое с капитаном. По крайней мере за обедом она строила ему глазки, на что он ответил благосклонным подмигиванием. Однако Фелисити недреманным оком бдительно следила за тем, чтобы между ними действительно не произошло ничего большего. Она даже ночью не спала, когда знала, что он находится на палубе вместе с дежурным офицером.

Именно поэтому она заметила, как Гарольд однажды отправился в каюту вместе с Вивьен. Он, наверное, думал, что никто этого не увидит, поскольку дело происходило глубокой темной ночью, однако на следующее утро Фелисити услышала, как Вивьен обсуждала этот визит с тремя остальными женщинами. Французский язык Фелисити был безукоризненным, ведь она буквально впитала его с материнским молоком – ее кормилица была родом из Лангедока.

Последнее лишь доказывало, что все мужчины (естественно, за исключением капитана!) были беспомощны перед своими низменными инстинктами, даже такой пожилой и женатый мужчина, как Гарольд. Хотя по-настоящему старым в свои сорок семь лет он не был. Это был высокий крепкий мужчина с загорелым, по-мужски привлекательным лицом. Да, Фелисити могла бы даже утверждать, что он более привлекателен, чем его сын. Роберт во многих смыслах казался ей слишком скользким и слишком незрелым. Его красивое лицо с первого взгляда вызывало симпатию, однако на Фелисити всегда намного бо́льшее впечатление производили угловатость и сила мужчин.

В этом свете Гарольд и Роберт Данморы не только по характеру, но и чисто внешне были совершенно разными. Роберт, будучи на ширину ладони выше своего отца, был намного худощавее Гарольда. Он был светловолосый, а Гарольд – брюнет, так что разница была почти такой же, как между ясным днем и темной ночью. Роберт как-то за обедом рассказывал о том, что он своими светлыми волосами и худощавой фигурой пошел в мать, которая, по его словам, в юности была знаменитой красавицей. При этих словах Фелисити не смогла удержаться от кислой улыбки. Ей вдруг пришло на ум, что Роберт напоминает ей кого-то, хотя она не могла точно сказать, кого именно. И лишь позже, когда она вытянулась в своем гамаке в каюте, которую делила с Лиззи, и уже засыпала, ее осенило: Роберт был таким же сияющим красавцем, как молодой Нарцисс из греческой легенды, который, влюбившись в свое собственное отражение, был вынужден восхищаться самим собой веки вечные.

Ах, уж лучше бы он сделал это! Такую склонность было бы намного легче выносить, чем то болезненное влечение, которое ему намного труднее было подавлять в себе. Если он вообще всерьез прилагал к этому усилия. Фелисити смотрела в серо-голубую воду, которая с шумом и плеском билась в деревянные борта корабля, в то время как «Эйндховен» неутомимо прокладывал себе путь по волнам океана. Роберт уже два раза подбирался к ней. В первый раз, четыре дня назад, он, стоя рядом, принялся отпускать ей комплименты, хвалил ее нежную кожу и красивые глаза и как бы нечаянно погладил по руке выше локтя. Фелисити сначала не могла в это поверить, однако, едва до нее дошло, в чем дело, она испуганно убежала. Во второй раз, а сие было не далее как вчера, он пожаловался ей на одиночество и все еще продолжающуюся болезнь Лиззи. После этого он прижался своим бедром к ее бедру и погладил ее по руке. Фелисити будто парализовало, она уставилась на его пальцы, прежде чем успела отдернуть руку, словно обожглась.

– Ты что делаешь? – прошипела она. – Ты почему прикасаешься ко мне?

Его взгляд казался невинным.

– А что тут такого? Мы ведь просто разговариваем! В чем, собственно, ты меня подозреваешь? Я всего лишь по-братски прикоснулся к твоей руке.

С тех пор она старалась не приближаться к нему, по крайней мере в те моменты, когда была одна.

Девушка еще раз бросила взгляд на палубу. Роберт, который только что стоял там с рыжеволосой Клер, исчез. Гарольд с мрачным лицом пошел к трапу на верхнюю палубу. Фелисити поняла, что ничего хорошего это не предвещает.

8

Элизабет уже много дней испытывала лишь одно желание – умереть. Она слышала о том, что некоторые люди переносят плавание на кораблях хуже, чем другие, да и в книгах тоже читала, что морская болезнь в отдельных случаях может быть очень стойкой и продолжительной. Однако того, что ее самочувствие при этом будет таким отвратительным, девушка не ожидала. Она даже представить себе не могла, что целыми днями будет мучиться от приступов тошноты, а постоянные позывы к рвоте напрочь отобьют желание даже смотреть на еду. Если же ей удавалось проглотить хоть что-нибудь, то все это сразу возвращалось наружу, едва только ветер становился чуть-чуть сильнее и «Эйндховен» попадал на более высокую волну. Поначалу Фелисити, как верная наперсница, составляла ей компанию и почти не выходила из маленькой каюты, однако наступил момент, когда она тоже больше не смогла выносить это и сбежала на палубу, где воздух был посвежее, а общество – приятнее.

Элизабет сидела на своем сундуке для одежды, пододвинув к ногам ведро, и держалась рукой за живот, который болел от непрекращающихся спазмов. Ее волосы небрежными прядями свисали на лицо, хотя Фелисити утром основательно расчесала их щеткой и аккуратно подколола наверх. Элизабет не могла больше выносить удушливую жару и стащила чепчик с головы, чем неотвратимо разрушила прическу. Однако какая теперь разница, что будет с ее волосами, если она находится в столь жалком состоянии? И вонь тоже была невообразимой. Едкие запахи пота, мочи и экскрементов смешивались с резкими испарениями смолы, и получалась такая удушливая смесь, от которой она, едва успев зайти в каюту, даже попятилась, чтобы вновь оказаться снаружи. Однако ей пришлось быстро понять, что после нескольких дней пребывания на борту так вонять будут не только похожие на хижины надстройки, находящиеся рядом с уборными, которые располагались на корме, но и сами обитатели кают. Не исключая и ее саму.

Фелисити утверждала, что все это не составляет и половины той ужасной вони, которую ветер иногда доносил с носа на корму корабля. Там, на баке, жили матросы. Они размещались в своих гамаках между пушками на промежуточной палубе и, когда им требовалось облегчиться, вынуждены были у всех на виду садиться на корточки в гальюне под бугшпритом.

– Ты представляешь, большинство из них находится на борту не по своей воле, – взволнованным голосом сообщила ей Фелисити. – Это всякие головорезы и другое отребье, которых осудили к службе на корабле. Или же пьяницы и любители проституток, которых отловили в темных переулках.

– Откуда ты это знаешь?

– Никлас мне сказал, – ответила кузина и тут же поправила себя: – Капитан. – А затем, содрогнувшись, добавила: – Его деверь, богатый торговец, вчера за обедом сказал, что эти парни такие грубые и бесстыдные, что постоянно приходится кого-нибудь из них наказывать плетьми. Оттуда и доносятся те крики, которые мы слышим иногда в передней части корабля. Капитану приходится выставлять часовых, иначе кому-то из них может взбрести в голову подняться сюда, на верхнюю палубу, и перерезать нам глотки, пока мы спим!

Каким бы образом ни была набрана команда и какими бы ни были эти люди, их грубое громкое пение и похабные крики только усиливали впечатление Элизабет, что она находится в какой-то затхлой тюрьме. И хотя матросам строго-настрого запрещалось выходить на ют, то есть кормовую часть верхней палубы, поскольку она предназначалась исключительно для капитана, офицеров и пассажиров, этого было мало, чтобы изменить ситуацию к лучшему.

Что касается вони, то Элизабет отнюдь не чувствовала себя пахучей розой. Может быть, она воняла еще сильнее, чем все остальные люди на борту, поскольку была вынуждена постоянно держать перед собой ведро для рвоты, и тошнотворный запах пропитал всю ее одежду до последней нитки. Поначалу она еще бегала к поручням корабля, однако быстро оставила эту затею. Дело в том, что ветер тут имел одно подлое обыкновение – внезапно дуть человеку в лицо, не говоря уже о том, что каждый раз целый ряд зрителей становился свидетелем ее слабости. С той поры она предпочитала скрывать свои страдания.

Доведенная до крайности, Элизабет была готова на все ради того, чтобы иметь возможность хотя бы один раз искупаться! Однако такой роскоши на борту корабля Вест-Индийской компании не было предусмотрено. Правда, где-то в глубинах трюмов находились несколько шаек для мытья. Элизабет вчера сама их видела, когда на какое-то время почувствовала себя лучше, то есть достаточно сильной, чтобы бороться с тошнотой и сойти вниз в трюм корабля, чтобы посмотреть на Жемчужину. Роберт настоял на том, чтобы сопровождать ее, и она была такой глупой, что даже испытала чувство благодарности к нему. До того, как обнаружила, что его больше интересовало собственное самочувствие, чем состояние ослабевшей от морской болезни жены.

– Ну давай, – ласково прошептал он ей, запихивая ее в темный угол, где между сундуками с товаром и бочками находилось множество мешков с кормом. – Я сделаю так, что ты забудешь свою болезнь! Это пойдет тебе на пользу! Это пойдет на пользу нам обоим!

Ее протест он подавил с помощью поцелуев, имевших вкус бренди, и, пока она боролась с новым приступом тошноты, он толкнул ее на мешки, задрал на ней юбки и, не церемонясь, поспешно выполнил свой супружеский долг. У Элизабет все еще горели щеки от стыда и унижения, когда она вспоминала об этом, а хуже всего было то, что это видели некоторые из матросов. Они находились в средней части корабля, под палубой вокруг трапа, ведущего вниз, и, обступив трап, стали громко кричать и свистеть, когда они вместе с Робертом снова возвращались наверх.

Всего лишь через пару часов, когда стемнело и другие пассажиры находились за ужином, Роберт еще раз подкрался к ней. Он накинулся на нее подобным же образом, и в этот раз у него получилось даже быстрее. Элизабет, понимая, что ее просто использовали, чувствовала себя опозоренной. Возмущенная поведением супруга, она со страхом спросила себя: неужели это его обычный способ выполнять супружескую обязанность? Еще больше ее волновал вопрос о том, как часто это будет повторяться. Чувствуя себя усталой, она прилегла и закрыла глаза. В голову пришла мысль о том, чтобы съесть хотя бы кусок сухаря, который утром ей принесла Фелисити.

– Никлас… хм, то есть капитан, сказал, чтобы ты попыталась съесть сухарь. Люди, которые сильно страдают от морской болезни, довольно хорошо переносят это.

Элизабет осторожно понюхала сухарь. Он пах, как сухой застарелый хлеб, даже немного заплесневелый. Свежей еды на «Эйндховене» почти не было, и это прежде всего касалось свежего мяса, потому что его можно было перевозить с собой только в живом виде. И хотя на борту было много кур и коз – первых держали на комель-блоке, а вторых – в грузовом трюме, где даже были устроены стойла, – животные предназначались не для того, чтобы исчезнуть в желудках матросов или пассажиров. Чтобы прокормить более сотни человек, понадобилось бы огромное количество животных, которое просто не поместилось бы на корабле. Поэтому кур здесь держали ради яиц, а козы давали молоко, которое кок использовал, чтобы разнообразить пищу для привилегированных пассажиров, размещенных на юте. Матросы, как рассказала Фелисити, чаще всего получали одно и то же: вяленую треску, бобы или овсяную кашу, иногда солонину и, естественно, достаточно сухарей. Сухарей, очевидно, хватало всем, и их можно было получить в любое время.

Если она съест маленький кусочек, то наверняка будет больше шансов, что он останется в ее желудке. Элизабет осторожно сгрызла пару кусочков. На вкус они были как солома. Но зато, по крайней мере, ей не стало плохо уже от первых крошек. Исполненная надежды, девушка снова откусила от сухаря и стала жевать. Когда открылась дверь и в каюту вошел Роберт, спокойствие Элизабет моментально улетучилось. Она выпрямилась и словно одеревенела.

– Как у тебя дела? – осведомился он.

– Не особенно.

– Мне так жаль! Я надеялся, что ты сможешь есть хотя бы сухари. Все говорят, что если человек может сохранить в себе сухарь, то ему скоро будет лучше. К тому же, я слышал, редко кто болеет морской болезнью дольше одной или двух недель. Поэтому, конечно, скоро твоя болезнь закончится! Тебе ведь вчера лучше стало или я ошибаюсь?

Она не дала обмануть себя его участливому тону. За это время Элизабет уже научилась читать его мысли по выражению лица, пусть даже сейчас оно было слабо различимым, потому что в каюту почти не проникал свет из-за задраенных иллюминаторов.

– Я устала и хотела немножко полежать, – сказала Элизабет.

Она замерла, когда он подошел ближе. Его высокая фигура, казалось, полностью заполнила тесную каюту. Стоявшие друг на друге сундуки и – к счастью, пока что пустое – ведро, которое в перевернутом виде одновременно служило в качестве стула, не давали ей свободно двигаться. Роберт же просто отодвинул ведро в сторону и протиснулся поближе к Элизабет.

– Дай я хоть раз взгляну на тебя, мое бедное сокровище. Хм… кажется, тебе уже не так и плохо, правда? Ты посмотри, ты даже съела сухарь. Это хороший знак! Нет никаких сомнений, что ты начинаешь выздоравливать.

Он рукой убрал ей волосы с лица. Казалось, ни запах, исходивший от нее, ни ее неухоженный вид и немытое тело не смущали его. Улыбка Роберта, как и всегда, была солнечной и открытой, однако Элизабет чувствовала некоторое напряжение, скрывавшееся за нею. Она догадывалась, что именно побудило его прийти сюда, – и тут же получила подтверждение своей догадки. Едва он положил свою руку на ее бедро и подбадривающе погладил ее, все стало ясно.

– Роберт, – тихо произнесла она. – Я не в таком состоянии, чтобы заниматься этим.

– Глупости, – сразу же сказал он. – Вчера же получилось. И разве это не было прекрасно? – Он наклонился, чтобы поцеловать ее, однако Элизабет увернулась от него.

– Пожалуйста, не надо!

– Ты – моя жена! – Его голос стал строгим.

Элизабет была настолько возмущена, что полностью забыла про свои проблемы с желудком.

– Ты хочешь сказать, что это моя обязанность – снова и снова терпеть то же самое, хотя я очень плохо чувствую себя?

Он вздрогнул, и, как ей показалось, на его лице промелькнула неуверенность. Однако уже в следующее мгновение он выпрямился и заявил:

– Дорогая, я хочу тебя, и я имею на это полное право. Кроме того, я тебя люблю. – Его голос снова стал вкрадчивым: – Все будет очень быстро!

– Оставь это! – Элизабет, разозлившись, решительно отбросила его руку и вскочила на ноги. – Я не хочу! Здесь… грязно и тесно! Здесь все вокруг воняет. Здесь нет кровати, обстановка просто невыносима, и это мучительно! Ты слышишь? Мне вполне хватило вчерашнего. У меня нет никакого желания. Это самое последнее, чего бы я сейчас желала. Уйди, пожалуйста, Роберт!

Но этим самым она лишь раззадорила его. Он схватил ее, усадил к себе на колени и так крепко прижал к своему телу, что у нее перехватило дыхание. Одновременно он настолько резко рванул ее за одежду, что порвал корсет. Элизабет с ужасом заметила, что он уже обнажил нижнюю часть живота, твердо намереваясь добиться своего. Однако она отчаянно сопротивлялась и удерживала обеими руками юбки, одновременно пытаясь локтем отодвинуть его подальше от себя.

– Нет! – Она брыкалась, пытаясь высвободиться из его железных объятий.

– Проклятие! – прохрипел он. В конце концов он столкнул ее со своих коленей, да так, что она упала на пол.

Прежде чем она успела подняться на ноги, он грубо схватил ее за волосы и подтащил к себе так, что его напряженный мужской стержень очутился прямо перед ее лицом.

– Мне подойдет и такой способ, – пробормотал он, в то время как она стояла перед ним на коленях, не в силах отклониться назад из-за его грубой хватки. – Это сэкономит усилия и тебе, и мне и даже будет происходить быстрее. Ты должна научиться уважать мои желания. Зачем же тогда я на тебе женился?

Чем бы это все могло закончиться, неизвестно, потому что в следующее мгновение дверь со скрипом распахнулась и в каюте раздался резкий, как нож, голос Гарольда:

– Отпусти ее.

Он говорил не особенно громко, однако Роберт вздрогнул, словно его кто-то ударил. Он отпустил ее волосы, из-за чего она, опрокинувшись, отлетела назад. Ее тут же стошнило, а вслед за этим началась рвота. Элизабет подобрала юбки и отползла чуть в сторону, чтобы между ней и Робертом было некоторое расстояние. Однако он, недолго думая, решил удрать. В два прыжка он выскочил из каюты, и Элизабет услышала стук его каблуков на дощатой палубе, а затем на ступеньках трапа. В открытой двери, позади Гарольда, стояла Фелисити.

– Ради бога, Лиззи! – вне себя от страха воскликнула кузина.

Гарольд схватил Элизабет за руку и помог ей подняться. Его лицо было перекошено от злости. Она смотрела на свекра со смешанным чувством страха и стыда, потому что не знала, на кого направлена его ярость – на сына или на нее. Однако затем она упрямо вздернула подбородок и вызывающе посмотрела на него. В конце концов, ей не в чем себя упрекнуть. В глазах Гарольда горели злобные огоньки, и она чувствовала, как дрожит его рука. От напряжения он, казалось, вибрировал, как туго натянутый смычок скрипки.

– Все в порядке? – коротко поинтересовался он.

Она робко кивнула и с облегчением увидела, что злится он не на нее, а на своего сына. Мужчина протянул руку и осторожно убрал волосы с ее лица. Сделав глубокий выдох, он указал на сундук, на котором только что сидел Роберт.

– Садись. А то еще упадешь. Ты белая, как простыня.

Элизабет послушно села и при этом заметила, как трясутся ее колени. Гарольд был прав, она была близка к обмороку. Фелисити протиснулась мимо него и подошла к ней. Она поспешно вытащила из своей сумки бутылочку с нюхательной солью, чтобы поднести к носу Элизабет. Однако та сразу же отодвинула бутылочку в сторону, потому что едкий запах опять заставил взбунтоваться ее желудок.

– Тебе требуется приличная еда, хороший обед, – не терпящим возражений тоном заявил Гарольд. – Если ты ничего не будешь есть, то умрешь с голоду. Я велю повару приготовить тебе куриный бульон. Он помогает против любых видов заболеваний.

– Суп из курицы – прекрасное лечебное средство, – поспешно согласилась Фелисити. – Он действительно пойдет тебе на пользу, Лиззи.

– Да я наверняка его вырву. – Элизабет ненавидела саму себя за свой голос, глухой и жалкий. Когда же она успела превратиться в такое убогое создание? – Но я все равно попытаюсь съесть его. Хуже, чем сейчас, уже ни в коем случае не будет.

Фелисити наморщила лоб.

– Для бульона нужно зарезать курицу, – сказала она. – А я слышала, что куры здесь только для того, чтобы нести яйца.

– Куриный суп будет, – заявил Гарольд, словно у него в этом не было ни малейшего сомнения. Он подошел к двери, затем обернулся к ним и пристально посмотрел на Элизабет. – А что касается остального, то я поговорю с Робертом. Не беспокойся.

Когда он ушел, Элизабет шумно вздохнула. Фелисити погладила ее по голове.

– Мне так жаль, – сокрушенно произнесла она. – Мне надо было появиться здесь раньше, но я думала… – Она умолкла на полуслове и после небольшой паузы с подавленным видом добавила: – Ну да, поскольку вы женаты… Но ведь Гарольд успел вовремя, чтобы… – Она села рядом с Элизабет и пожала ее руку. – Роберт… он такой… необычайно сильно поддающийся низменным инстинктам, так мне кажется.

– Разве не все мужчины такие? – Элизабет не могла удержаться, чтобы не подумать о Дункане и вспомнить о том поспешном, бестактном и выполненном в безоглядном темпе акте возле старого коттеджа. В принципе, он почти так же приступил к делу, как и Роберт. Вот только разница была в том, что с Дунканом она чувствовала себя по-другому.

Фелисити решительно покачала головой.

– Ни в коем случае! – воскликнула она. – Никлас не такой! Он бы никогда так… так не набросился бы на женщину. Хотя он тоже, без сомнения, за все эти недели, проведенные в море, временами страдает от одиночества.

– А что мне думать по поводу того, что Гарольд прикажет сварить для меня куриный суп? – спросила Элизабет, неожиданно меняя тему.

– Он беспокоится о твоем самочувствии, – заявила Фелисити, но это прозвучало так, словно она сама не особенно верила в сказанное. – Собственно говоря, мне это тоже кажется странным. Как его последнее замечание. Создается впечатление, что… он собирается держать Роберта подальше от тебя. Признаться, я думала, что он скорее будет защищать… интересы Роберта. В конце концов, ты – супруга Роберта и он… в принципе, имеет право на… ну, вот на это.

Затем, немного помолчав, она утешительно добавила:

– Не беспокойся, в дальнейшем я буду лучше присматривать за тобой. Муж там или нет, но я не допущу, чтобы он вновь попытался… сблизиться с тобой при таких недостойных условиях. – Она испытующе посмотрела на Элизабет. – Сейчас ты выглядишь получше. Могу даже поклясться, что твои щеки приобрели нормальный цвет.

Элизабет встала, все еще немного покачиваясь, но уже решительно. Ее желудок хотел было запротестовать против такого движения, однако она игнорировала его изо всех сил.

– Где мой гребешок? И мне нужен тазик с водой, чтобы я могла умыться.

– О, это звучит обнадеживающе! – обрадовавшись, воскликнула Фелисити. – Узнаю мою любимую подругу Лиззи.

– Твоя Лиззи достаточно долго сидела здесь одна, только в обществе ведра и своих страданий. Самое время теперь выйти на свежий воздух.

9

Гарольду не пришлось долго разыскивать Роберта. Кормовая часть палубы легко просматривалась, и ее всю можно было быстро обойти. Если бы Роберт действительно хотел спрятаться, он нашел бы какой-нибудь закуток на нижних палубах – там было достаточно укромных мест, где человек довольно долго мог скрываться и его никто не обнаружил бы. Он же удалился на одну палубу ниже, ближе к кабестану, что перед кают-компанией, где с упрямым выражением лица прислонился к стенке позади рулевой рубки. Он стоял, скрестив руки на груди и тупо уставившись на свою обувь.

– Проклятый идиот! – набросился на него Гарольд.

– Я имею на это право, – огрызнулся побагровевший Роберт. Казалось, он понимал свою вину, хотя и старался произвести совсем иное впечатление. – Она – моя жена, и в ее обязанности входит…

– Замолчи! – рявкнул Гарольд.

Он даже не пытался скрыть злость и, чтобы придать вес своему приказу, влепил Роберту звонкую пощечину, причем с такой силой, что у него заболела ладонь, словно обожженная. Что до Роберта, то он лишь обиженно потер щеку.

Гарольда переполняло желание задать Роберту настоящую крепкую взбучку. Если бы у него сейчас в руках была плетка, то она, без всяких сомнений, была бы использована им по назначению. У него в голове даже мелькнула мысль – как часто он пускал ее в ход и как странно, что уже столько недель он не пользуется ею. Причем в такой момент, как сейчас! Отсутствие плетки Гарольд ощущал почти как физическую боль. Чем крепче наказывать тех, кто этого заслуживает, тем скорее у них выработается уважение к нему. Пара хорошо направленных ударов плеткой – и Роберт, этот непутевый охотник за юбками, держал бы себя в руках все оставшееся время их путешествия. И тогда не пришлось бы долго и обстоятельно объяснять этому идиоту, как надлежит вести себя.

– Как ты думаешь, что она сделает в первую очередь, когда мы причалим к Мадейре? – прошипел Гарольд, обращаясь к сыну.

Роберт отнял руку от своей щеки и озабоченно посмотрел на Гарольда.

– Ты имеешь в виду… что она может попытаться вернуться назад? – И его лицо тут же просветлело: – Но ведь ее приданое у нас. А это – самое важное!

– Давай, кричи погромче, чтобы тебя слышали все на корабле!

– Но, отец…

– Отец, отец, – передразнил его Гарольд. – Может быть, ты хоть один-единственный раз попытаешься использовать свои мозги, а не то, что у тебя в штанах? Я разве недостаточно ясно объяснил, что нам нужно на самом деле? Ну?!

– Наследник, который будет продолжать нашу династию, – ответил Роберт голосом, похожим на монотонный звук шарманки. Его слова прозвучали почти как молитва, которую он довольно часто слышал и поэтому мог, не раздумывая, тут же повторить ее.

Гарольд заскрипел зубами.

– Заметь, ты сам сказал это, – добавил он с ледяным сарказмом.

– Но, отец, ты все время повторяешь мне и рассказываешь, что нам нужен наследник, но ведь твой наследник – это я! – Роберт снова перешел на жалобный тон, который только испытывал терпение Гарольда и еще сильнее раздражал его.

Однако разум взял верх над желанием крикнуть в лицо своему сыну постыдную правду: много лет назад он, Гарольд, отказался от надежды, что Роберт когда-нибудь окажется достойным того, чтобы продолжить дело жизни своего отца и сохранить его приличествующим образом. И однажды – теперь он уже не смог бы сказать точно, когда это произошло, – он вынужден был признать, что из Роберта никогда не получится настоящий хозяин поместья. Он был пригоден только для одного-единственного дела – заниматься любовью со всеми женщинами, которые только попадались ему на пути. И Гарольду казалось, что Роберт никогда в жизни не имел никаких иных интересов, настоящих интересов, которые были бы полезны для дела. Для этого молодого человека главным было то, с какой бабой он переспит в следующий раз. Ну и, кроме того, его интересовали охота и бессмысленное коллекционирование пистолетов и стрельба из них.

– Ошибочно думать только в пределах одного поколения, – холодно произнес Гарольд. – Нам нужно планировать далеко на будущее. Уже сейчас нам принадлежит почти четверть обрабатываемой земли на Барбадосе. До того, как я когда-нибудь умру, это должна быть как минимум половина земли. А моему внуку когда-нибудь будет принадлежать вся земля. Не только поместье Rainbow Falls[6], а весь остров.

Роберт поперхнулся. Ему было понятно, что сказал отец: он определенно был совсем не тем человеком, который мог бы добавить к семейному состоянию недостающую половину. Да, он был даже не в состоянии просто выдержать пару дней на плантации, не говоря уже о том, чтобы основательно проверить записи в бухгалтерских книгах или проконтролировать поступление товаров, хотя это ни в коей мере не могло чрезмерно напрячь его способности.

Мальчик – и по этому поводу Гарольд Данмор не строил ни малейших иллюзий – просто оказался жалким неудачником. Однако он был его плотью и кровью, его единственным законным сыном – и, насколько Гарольд мог припомнить, единственным вообще. Сыну стоило только внести свой вклад в то, чтобы длившаяся долгие десятилетия мучительная работа была не напрасной. Пусть даже этот его вклад заключался в том, чтобы он размножался многообещающим образом. Гарольд не потерпит, если Роберт перечеркнет тщательно подготовленный план, особенно учитывая, чего это стоило ему. Отсутствие хозяина в Рейнбоу-Фоллз в течение нескольких месяцев, неприятное и тяжелое путешествие, тщательный подбор подходящей кандидатуры – все это потребовало немалых усилий. Будущая невестка должна была быть не просто какой-то там девушкой. Таких здесь, на Барбадосе, имелось великое множество – в основном это были ирландские девушки, попавшие на остров по долговому контракту, – и среди них даже встречались девственницы, что, впрочем, в большинстве случаев длилось недолго. У него самого было несколько таких служанок, однако ему никогда бы не пришло в голову сделать одну из них супругой Роберта. Нет, у него были совершенно четкие представления о том, какой должна быть мать будущего владельца плантации и поместья Рейнбоу-Фоллз, и посему его выбор весьма скоро пал на Элизабет Рейли. У нее было то, что у лошадей называют «породой». Он даже мысли не допускал, чтобы сравнивать ее с этими бескровными созданиями из хорошего дома, которые на лондонских балах встречались с джентльменами-дворянами.

Элизабет была не только леди с первоклассным генеалогическим древом, она прежде всего была сильной и необычайно смелой. К тому же эта девушка обладала незаурядным умом, ясным взглядом на вещи и железной волей. Она излучала неукротимую страсть не только в телесном смысле, но и как человек, который, не раздумывая, отдаст все силы на дело, которое для него является самым важным. Если его внуки унаследуют хотя бы половину ее способностей, то Гарольду больше не придется беспокоиться о продолжении того, что он успел создать и собирается создавать в дальнейшем. То, что она, кроме всего, принесла с собой огромное приданое, было как бы карамельной заливкой для торта. Гарольд, все это время постоянно наблюдавший за ней, пришел к выводу, что он выбрал бы ее даже без денег.

– Но, отец, если мы хотим наследника, я должен исполнять свой супружеский долг. – Роберт посмотрел на отца, словно ожидая аплодисментов. Очевидно, он сам считал этот аргумент очень хитрым.

Гарольд ответил на его взгляд сердитой репликой:

– От того, что ты пытался сделать с ней, наследники не родятся.

Роберт покраснел так, что румянец на щеках проступил даже сквозь загар.

– Это было… Собственно, я хотел…

– Ты оставишь ее в покое, – грубо перебил его Гарольд. – Если ты и дальше будешь навязывать ей свою волю без оглядки на обстоятельства и ее самочувствие, то она рано или поздно сбежит назад в Англию. А потом можешь считать, что это было самое длительное время, когда у тебя была супруга!

– Но в первую брачную ночь ей понравилось, – возразил Роберт. Он не хотел так быстро сдаваться. – Сначала она этого боялась, но затем ей самой стало нравиться!

В Гарольде снова пробудилось желание надавать сыну тумаков. Судя по всему, этот балбес ничего не хотел понимать.

– Сейчас, за все время этого плавания, ты к ней больше не подойдешь. Во всяком случае, не с теми намерениями, чтобы залезть к ней под юбку, как к какой-то ирландской сучке. Ты будешь обращаться с ней вежливо и внимательно, как с леди. Так, как заслуживает будущая мать твоего сына.

– Но как же у нее будет ребенок, если я не…

– По крайней мере будь любезен, потерпи, пока мы не прибудем домой, где вашим супружеским ложем будет настоящая кровать, а не грязный сундук или вонючий мешок с кормом.

И снова Роберт покраснел.

– А если тебе так уж невмоготу, то можешь воспользоваться одной из француженок. Но горе тебе, если ты сделаешь это посреди дня. Как только мы снова окажемся на Барбадосе, ты можешь поступать там так, как хочешь, самое главное – чтобы это происходило не у нее на глазах. Я был бы последним человеком, если бы запретил тебе это.

И Гарольд как бы между прочим добавил:

– Но если ты еще раз попробуешь ухлестывать за Фелисити, я буду пороть тебя плеткой до тех пор, пока у тебя на спине не останется ни кусочка кожи.

В этот раз кровь схлынула со щек Роберта. Лишь отпечаток руки от пощечины ярко горел на фоне внезапной бледности. Роберт хорошо знал, что его отец никогда не произносит пустых угроз. И все же он сделал попытку, пусть даже слабую, как-то возразить:

– Отец, я бы никогда… Я дорожу Фелисити как своей собственной кузиной…

Однако Гарольд уже повернулся, чтобы пойти в кают-компанию, где находились некоторые из пассажиров. Для него разговор был закончен. Своего сына он просто оставил стоять на месте.

10

Уильям Норингэм проклинал себя за то, что выбрал неподходящий момент, чтобы воспользоваться уборной. Ему пришлось терпеливо сидеть среди вонючих испарений, пока Гарольд Данмор закончит свою карающую проповедь, и это было жестоким испытанием. Но еще неприятнее было бы навлечь на себя гнев Данморов, неожиданно появившись перед ними и тем самым дав понять, что он слышал каждое их слово. Так что он предпочел пару лишних минут вдыхать вонь. А она действительно была ужасной! Половина пассажиров страдала от поноса, и никто из них даже не старался посмотреть на то, что он оставляет после себя, не говоря уже о том, чтобы, воспользовавшись ведром, опорожнить его. Там, откуда прибыли эти пассажиры, имелись слуги, которые заботились об уборке того, что оставляли после себя их господа. Здесь же, на борту, никто из них не чувствовал себя в ответе за это. Так что вонючая бочка наполнялась до тех пор, пока капитан или кто-то из офицеров не вызывал на бак матроса и давал ему приказ забрать полную емкость и принести пустую. Устанавливалось это ведро для фекалий в одной из сколоченных из грубых досок будок, которую плотники в начале плавания соорудили недалеко от кают-компании. Это пришлось сделать из уважения к чувству стыда пассажиров, в особенности дам. Размещавшиеся на корме моряки обычно в такой роскоши не нуждались – они обходились ведром, стоявшим в углу на открытой палубе, а простым матросам было еще лучше: они испражнялись прямо в гальюн или в трюмное пространство.

Принимая во внимание болезнетворные испарения отвратительных испражнений, Уильям с удовольствием последовал бы примеру матросов, однако присутствие дам, естественно, исключало такое поведение. Услышав удаляющиеся шаги, он, не мешкая ни секунды, покинул уборную. Роберт, услышав скрип двери, резко повернулся и скривился, увидев Уильяма.

– Ты, – презрительно произнес Роберт. – Ну что, достаточно услышал?

– Вы не говорили ни о чем таком, чего бы я не знал, – заявил Уильям, и это соответствовало действительности. – Это корабль. И тут не так уж много можно утаить.

Роберт сжал кулаки. Покрасневший от злости, он, казалось, готов был немедленно кинуться в драку. Обычно он не особенно выказывал свое раздражение, поскольку привык давать выход накопившимся чувствам иным способом, но если его выводили из себя, то мог и ударить. Несколько слуг и рабов в поместье Рейнбоу-Фоллз имели несчастье убедиться в этом, но, естественно, то были мелочи по сравнению с жестокостью, с которой обращался с ними его отец.

Уильям спокойно смотрел на Роберта. Молодой человек мог раздувать щеки сколько душе угодно, но вступить в единоборство против более сильного он никогда не решится, для этого у него не хватит мужества. Они оба знали, что Уильям лучше ездит верхом и более метко стреляет, а от тяжелой работы на плантациях сахарного тростника его кулаки стали крепкими, как дерево. Да и плечи у него были намного шире, чем у Роберта. И, кроме того, он был на пару лет старше и, соответственно, опытнее. Он отвернулся и пошел к трапу, чтобы подняться на ют.

Наверху у поручней он увидел Элизабет Данмор. С момента отплытия на прошлой неделе они виделись редко, потому что она из-за своей тяжелой морской болезни большую часть времени проводила в своей каюте. Он с некоторой робостью приблизился к ней и поклонился.

– К вашим услугам, миледи! Как приятно видеть вас снова в добром здравии.

Она от неожиданности резко повернулась к нему:

– Лорд Норингэм! – Ее улыбка была несколько вымученной. – В добром здравии – это преувеличение. Сейчас это не более чем попытка вернуться к норме. Но все-таки я уже довольно много минут выдержала здесь, а это намного больше, чем мне удавалось раньше. – Она указала на фок-мачту, стоявшую перед ними, и добавила: – Столько же времени, сколько понадобилось матросам там, наверху, чтобы поднять этот парус.

Уильям проследил за ее взглядом. Высоко над ними по вантам, словно муравьи, ползали матросы. Они передвигались по реям под громкие команды боцмана, чтобы поднять брамсель.

– Это внушает надежду, – сказал он. – Они уже давно выполняют свою работу. Может быть, вы сегодня даже будете присутствовать на обеде в каюте капитана.

– Я не хочу слишком рано радоваться, – возразила она. – Но в любом случае я себе это запланировала.

Он незаметно посмотрел на нее. Ее лицо было бледным от перенесенных тягот, и, без сомнения, она даже потеряла в весе. В ней трудно было узнать ту цветущую юную девушку, которая в Портсмуте вместе с Данморами взошла на борт корабля «Эйндховен». Однако ее подбородок был воинственно вздернут, а храбро подставленное ветру лицо свидетельствовало о том, что она не так-то легко сдастся. В этом тоже выражалась ее жизненная позиция, которая, разумеется, очень понадобится ей, если принять во внимание, в какую семью она попала, выйдя замуж.

– Вы уже давно живете на Барбадосе? – спросила его Элизабет.

– Почти всю мою жизнь. Мои родители прибыли туда еще в первый год колонизации.

– Значит, более двадцати лет назад?

Уильям кивнул:

– Сначала мой отец. Он находился в поисках земли, пригодной для возделывания. Раньше в Англии наша семья обладала значительными земельными наделами, однако мирная жизнь при правлении Карла была едва ли возможна. Если он не развязывал очередную войну или не распускал парламент, то требовал денег и солдат. Страна буквально истекала кровью в междоусобных войнах. Люди становились все беднее, и уже почти не оставалось достаточно еды для всех.

– Многие крестьяне вообще не могли платить за аренду, ведь так? – Элизабет внимательно смотрела на него, как будто для нее ответ на этот вопрос был очень важен.

– Да, вы правы. И наступило время, когда моему отцу все это надоело. Однажды какой-то путешественник с восторгом рассказал ему о возможностях, которые открываются на островах Вест-Индии, и мой отец отправился туда, чтобы собственными глазами на все посмотреть. В то время Барбадос был еще совершенно безлюдным.

– А разве там раньше не жили туземцы?

– В то время – уже нет. Говорят, что они сбежали от людоедов, но и тех тоже не было на Барбадосе, когда мой отец впервые ступил на этот остров. Возможно, они и жили там раньше, но, когда у них закончилась еда, переселились.

Элизабет засмеялась, и Уильям, словно очарованный, увидел, как при этом изменилось ее лицо. Она вдруг стала иной – такой, что было просто невозможно не восхищаться ею. Она показалась ему более смышленой и внимательной, чем все остальные женщины, которых он до сих пор знал. Казалось, что в теле этой девушки заключена какая-то особая энергия, – таким живым был интерес, светившийся в ее взгляде, и такой естественной была ее радость.

– Короче говоря, когда мой отец попал на Барбадос вместе с парой дюжин других искателей приключений, желавших поселиться там, то обнаружил идеальные условия для земледелия. В те годы первые колонисты Америки начали зарабатывать на табаке целые состояния, и отец тоже хотел поступить так же. Он вернулся в Англию и продал наше имение, кроме последнего фамильного дома, в котором еще недавно жила моя бабушка. Затем он забрал с собой мою мать, мою сестру Анну и меня, посадил на фрахтовый корабль вместе со всеми нашими пожитками. Вот так я попал на Барбадос.

– Значит, можно сказать, что там ваша родина?

– Никакая иная страна не могла бы быть ближе моему сердцу, – сказал Уильям. Его самого удивила глубина чувств, охвативших его при этом. Это ощущение было даже сильнее, чем та тоска, которая недавно овладела им в Лондоне, когда ему надоели холод и безрадостность английского климата и такое же неприветливое окружение.

– С тех пор я всего лишь дважды посетил Англию, – сказал он. – Один раз после смерти моего отца – пять лет назад, когда мне пришлось поехать туда, чтобы уладить вопросы, связанные с наследством, а второй раз – несколько недель назад. Моя бабушка умерла в конце прошлого года, и я, решив вопросы наследства, продал нашу старую семейную резиденцию. Тем самым оборвалась последняя ниточка, связывавшая меня с Англией.

Элизабет задумчиво кивнула. Ветер развевал один из ее локонов прямо перед глазами девушки. Она нетерпеливо смахнула волосы с лица и заправила прядь за ухо. Ее жест показался Уильяму одновременно и решительным, и импульсивным.

– И вы никогда не скучали по Англии? – поинтересовалась она.

– Я был еще маленьким, когда мы приехали на Барбадос. Таким маленьким, что почти не помню этого путешествия. – Уильям рассмеялся. – Но я, как бы там ни было, помню, что моей маме все время было плохо. При этом она клялась всем вокруг, что никогда больше ее нога не ступит на борт корабля.

– Ох! – Элизабет состроила забавную гримаску. – Мне уже чуть-чуть легче, оттого что я, как выяснилось, не единственная, кого сразила морская болезнь.

– У моей матери, очевидно, отягчающим обстоятельством было то, что она во время плавания уже была беременной. Этого ребенка она потеряла позже, а вскоре и сама умерла.

Он тут же пожалел, что сказал ей об этом, потому что Элизабет взглянула на него с ужасом. Очевидно, ее испугала даже сама мысль о ее собственной беременности. Он торопливо сменил тему:

– Посмотрите, это, случайно, не кок? Он имеет довольно злобный вид, не так ли?

Элизабет повернулась в указанном направлении, и они вместе стали наблюдать за тем, как толстый моряк в забрызганной жиром одежде вскарабкался по трапу и, остановившись перед вахтенным офицером, коротко, но почтительно поприветствовал его, притронувшись к своей шапочке. Затем он пошел далее к трапу, который вел к возвышению на корме. Кок действительно выглядел очень сердитым. Сразу же после этого они потеряли его из виду, однако было невозможно не слышать, как он стал возиться там возле клетки с курами.

Над их головами раздалось дикое кудахтанье, которое так же резко оборвалось. Когда кок спустился вниз по трапу, в его руке безжизненно болталась курица. Кок выплюнул через борт коричневую струю жевательного табака, а потом, широко расставляя ноги, прошел мимо Элизабет и Уильяма. При этом он бормотал себе под нос какое-то голландское ругательство.

Для Уильяма это ругательство показалось похожим на проклятие, в котором попадались такие слова, как «женщина», «корабль» и «суп», – по всей видимости, причиной дурного настроения кока было именно сочетание этих трех вещей. Детали этой взаимосвязи остались, однако, невыясненными.

– Это, наверное, мой ужин, – сказала Элизабет. – Мой свекор непременно хочет, чтобы мне приготовили куриный суп для укрепления моих желудочных нервов.

Ее голос прозвучал неуверенно. По ней было видно, что она еще не преодолела свой страх, вызванный словами Уильяма.

– А где находится ваша плантация на Барбадосе? – спросила она, словно пытаясь обратиться к другим мыслям.

– Недалеко от Хоултауна, это на западной стороне острова.

– Вы там до сих пор выращиваете табак?

– Нет, мы в последние годы полностью перешли на сахарный тростник, как и большинство других плантаторов. На севере и востоке острова все еще есть поля табака и индиго, однако они тоже постепенно сокращаются. Конкуренция в Вирджинии слишком сильна, там, кажется, табак растет лучше, чем на Барбадосе.

– А у вас тоже есть дом в Бриджтауне, как у Данморов?

– Нет, мы, то есть моя мачеха, сестра и я, живем в поместье Summer Hill[7]. Так же называется и наша плантация. Мы чувствуем себя там очень хорошо. Три года назад я распорядился построить новый дом.

– Может быть, я когда-нибудь смогу нанести вам визит. – Элизабет остановилась, потому что ей пришло в голову, что она, возможно, переступает границы приличия, и добавила: – Вместе с моим супругом.

– В любое время, – ответил Уильям, чуть заметно смутившись. – Если, конечно, ваш супруг найдет дорогу в Саммер-Хилл.

– Что вы хотите этим сказать? – удивилась она. – Неужели ваше поместье находится в каком-то потаенном месте?

Виновато улыбаясь, Уильям покачал головой:

– Извините, мое замечание было глупым. Конечно, не найти Саммер-Хилл невозможно, потому что на острове не так уж много хорошо укрепленных дорог. Нет, я имел в виду скорее определенные… определенные внутренние предубеждения. Вы должны знать, что между Данморами и Норингэмами… как бы это сказать… установились не совсем дружеские отношения. – И храбро добавил: – Они не особенно любят друг друга.

– А почему?

Уильям пожал плечами.

– Этого уже никто точно не знает, – сказал он. – По всей видимости, эта неприязнь коренится где-то глубоко в прошлом. Однажды мать обмолвилась, что между отцом и Гарольдом Данмором когда-то возникла ужасная ссора, но из-за чего – она мне так и не сказала. С тех пор Данморы относятся к нам с неприязнью. Конечно, на таком острове, как Барбадос, совершенно избегать друг друга невозможно, тем более когда такие люди, как Данморы и Норингэмы, имеют общие интересы. Мы покупаем товары у одних и тех же продавцов, ходим в одну и ту же церковь. Мы встречаемся на общих праздниках, и у нас есть общие друзья. У Роберта и у меня был один и тот же учитель, а стрелять и фехтовать мы научились у одного и того же оружейного мастера. Все довольно хорошо знают друг друга, потому что остров не особенно велик.

– Неужели Роберт никогда не говорил с вами о возможной причине такой вражды?

– Вражда – это слишком сильно сказано. Норингэмы, вообще-то, ничего не имеют против Данморов. «За исключением того, что Гарольд – презирающий людей деспотичный автократ, – добавил он мысленно, – а Роберт – бабник и развратник».

Но вслух он продолжил:

– Это скорее как бы… холодная дистанция.

На этом довольно осторожном описании отношений Уильям и остановился. Элизабет вскоре сама поймет, что ей полезно было знать о Данморах. С одним из неприятных аспектов она уже познакомилась, да и остальные вскоре раскроются.

– Роберт просто придерживается той же позиции в наших отношениях, что и его отец, – он не любит меня и не делает из этого тайны. Честно говоря, я, со своей стороны, не могу сказать, что когда-либо искал его дружбы. Но тем не менее я от всего сердца приглашаю вас в Саммер-Хилл, в любое удобное время, когда вам этого захочется. Анна будет в восторге от женского общества. Ей часто бывает одиноко там, наверху, в холмах. Она определенно обрадуется, что у нее появится подруга.

– Я приеду в гости к вашей сестре, – сказала она, и Уильяму показалось, что она говорит совершенно серьезно и ее решение не зависит от того, что по этому поводу будут думать ее свекор и супруг. – Если Роберт не захочет поехать со мной, то меня может сопровождать моя кузина Фелисити.

– Мы ей будем рады так же, как и вам.

Кузина как раз стояла справа по борту под натянутым над частью юта тентом, спасавшим пассажиров от солнца. Темные локоны Фелисити растрепались на ветру, а милое круглое личико порозовело от морского воздуха. С нею была одна из француженок. Они вели оживленную беседу на родном языке француженки. Время от времени Фелисити начинала хихикать, а затем смущенно оглядывалась по сторонам. Казалось, что молодая француженка разболтала ей какую-то пикантную тайну.

Гарольд Данмор взошел по трапу на палубу. На его лице появилось хмурое выражение, когда он увидел обеих молодых женщин. Уильям знал, что настроение Данмора испортится окончательно, едва он заметит, в каком обществе находится его невестка.

Не будь рядом с ним Элизабет, он быстро ушел бы отсюда, но Уильям не мог позволить себе просто так взять и оставить даму в одиночестве. Поэтому он не сдвинулся с места.

Гарольд шел прямо к ним, не обращая больше внимания на Фелисити и француженку.

– Похоже, тебе стало лучше, – приветливо сказал он Элизабет и одновременно одарил Уильяма таким взглядом, что того бросило в озноб.

Казалось, какие-то потаенные мысли омрачали его настроение и он вынужден был скрывать это за фасадом притворного дружелюбия.

– Капитан по моей просьбе приказал коку подать к ужину свежий куриный суп.

– Спасибо большое, – сказала удивленная Элизабет.

– Как я вижу, лорд Норингэм взял на себя задачу составить тебе компанию.

– Да, это было очень любезно с его стороны. Он пригласил Фелисити и меня приехать в гости к его сестре Анне.

– Какая предупредительность! Посмотрим, захочешь ли ты воспользоваться этим приглашением.

– Обязательно воспользуюсь. Я слышала, что общественная жизнь на Барбадосе для молодых женщин немного… ограничена.

На это Данмор ничего не ответил, однако его злость можно было буквально пощупать. Когда же взор Гарольда переместился на Фелисити и француженку, в его глазах вновь вспыхнула ярость. Казалось, потребность низвергнуть на кого-нибудь гром и молнии и сурово наказать едва не душила его. Кулаки мужчины сжимались и разжимались, словно ему было очень трудно сдерживать себя. В конце концов он резко выдохнул и отвернулся от них.

– Увидимся за обедом, – коротко бросил он через плечо, прежде чем уйти вниз по трапу.

– Да, – с грустью произнесла Элизабет, поворачиваясь к Уильяму Норингэму, – теперь я понимаю, что вы имели в виду. Похоже, он и в самом деле не может терпеть вас.

– Рано или поздно можно научиться как-то жить с этим.

– А может, стоит научиться забывать старые раздоры и снова сблизиться по-дружески?

– Никогда не нужно терять надежду, – с улыбкой сказал Уильям.

– Я сделаю все возможное, чтобы ваша семья и Данморы похоронили свою старую вражду! – заявила она.

На это Уильям ничего не ответил, потому что знал, что некоторые вещи, как ни старайся, изменить невозможно. Вздохнув, он надолго погрузился в размышления. Открытое приветливое лицо Элизабет, притягательная сила ее высокой фигуры и храбрая беззаботность замечаний произвели на него настолько сильное впечатление, что он полностью забыл о времени.

Целая стая дельфинов появилась в море. Они, играя, показывались на поверхности воды, выпрыгивали высоко в воздух и тут же, описав блистающую серебром дугу, уходили в воду, прорываясь через волны, которые поднимал корабль. Искусство дельфинов не могло оставить равнодушной Элизабет, которая раньше не видела ничего подобного.

– Вы посмотрите! – возбужденно воскликнула она. – Они как будто танцуют!

Ее восторг согрел Уильяму сердце, и его симпатия к этой юной женщине еще больше усилилась, причем настолько, что ему пришлось призвать себя к осторожности. Однако он ни на один-единственный миг не захотел бы отказаться от общества Элизабет.

И лишь когда матрос, который стоял наверху фок-мачты в своей смотровой бочке, громко закричал, что на горизонте появилась земля, внимание Уильяма было отвлечено от девушки.

На горизонте обозначилась береговая линия Мадейры.

11

Приблизительно через пять недель корабль «Эйндховен» попал в мертвый штиль и очутился посреди гладкого, как стекло, моря. Некоторое время перед этим корабль шел очень хорошо, ветер буквально нес их вперед, а паруса были надуты так сильно, что едва не рвались от силы пассата, уносившего их на юг. Затем погода изменилась и корабль отнесло в сторону. Капитану Вандемееру понадобилось несколько дней, чтобы опять вывести корабль на нужный курс. Элизабет волей-неволей осознала, насколько опасен их путь и какой силой обладает океан, в бесконечных просторах которого «Эйндховен» был не более чем мельчайшей пылинкой, беззащитной перед стихиями. А затем корабль попал в штилевой пояс, которого все боялись, – в зону вблизи экватора, где почти не бывало ветров. «Эйндховен» уже больше недели еле-еле продвигался вперед, подталкиваемый только слабым ветерком, чтобы в конце концов попасть в абсолютный штиль.

За это время запасы воды значительно уменьшились. На юте все чаще и чаще стали жаловаться по поводу того, насколько малыми были порции питьевой воды, которую раздавали пассажирам, и насколько отвратительным и гнилым был ее вкус. От соленой еды, состоявшей из вяленой трески, солонины и сушеных бобов, жажда только усиливалась. Тем не менее оставшиеся запасы воды пришлось строго контролировать, чтобы люди, находящиеся на корабле, не остались совсем без питья. Фелисити по секрету сказала Элизабет, что капитан в такое время особенно должен опасаться бунта команды. Матросам могло взбрести в голову, что бесполезных, с их точки зрения, пассажиров лучше выбросить за борт. Или отправить туда же находящихся в грузовом трюме животных, каждое из которых расходовало значительно больше воды, чем человек.

Когда Элизабет услышала это, она тут же обратилась к капитану, исполненная беспокойства, что ее Жемчужина может подвергнуться опасности. Однако Никлас Вандемеер сказал, что пока повода для беспокойства нет и что ему уже приходилось проводить «Эйндховен» через штилевой пояс, причем еще с меньшими запасами воды. При этом не пришлось жертвовать ни человеческой жизнью, ни жизнью животных. Ей не оставалось ничего иного, кроме как поверить ему. Но выделенную ей порцию воды она с той поры пила с особой осторожностью, экономя каждый глоток, чтобы ее хватало на целый день, потому что обнаружила, что жажда становилась намного сильнее, если она выпивала всю порцию за один раз. Как бы там ни было, за это время Элизабет полностью преодолела морскую болезнь. С того дня, когда свекор приказал накормить ее куриным супом, у нее больше ни разу не было рвоты.

Но вместе с тем пророческим образом подтвердилась мысль, пришедшая ей на ум во время разговора с Уильямом Норингэмом, – тогда у нее внезапно появилось предчувствие, что она, возможно, беременна. Сначала у нее не выходил из головы рассказ Уильяма о своей матери. Потом Элизабет стала считать дни до того момента, когда у нее должны были начаться месячные. Обычно все происходило очень точно и крайне редко случалось, чтобы ей приходилось ожидать их на день дольше. Когда месячные не наступили в первый раз, она отнесла это на счет утомленности от дороги и плохого состояния здоровья. Однако затем ей с каждым днем становилось все лучше и лучше, она снова могла есть, и вся еда оставалась в ней. Она могла теперь целыми часами стоять у поручней или сидеть на одном из сундуков, которые были привязаны канатами к палубе перед каютами, и смотреть на волнующееся море. Теперь даже сильная качка корабля не приводила ее желудок в беспокойное состояние. В то время как то один, то другой пассажир при волнении на море вынужден был бороться с приступами тошноты, Элизабет, казалось, теперь была свободна от этого, как будто ее длившиеся неделями страдания после отплытия из порта выработали у нее иммунитет против морской болезни.

Но месячных у нее все же не было. В конце концов на это обратила внимание даже Фелисити – как бы там ни было, они вместе делили тесное пространство маленькой каюты и скрыть что-либо друг от друга было просто невозможно.

Однажды утром, когда Элизабет хотела надеть рубашку, кузина произнесла вслух то, что она думала сама:

– Ты в положении, – сказала Фелисити. Это прозвучало как бы между прочим.

Элизабет вздрогнула и не решилась что-либо ответить.

– У тебя уже два раза подряд не было месячных. – Окруженная сумеречным утренним светом, пробивавшимся через иллюминатор их каюты, Фелисити сидела на одном из сундуков и расчесывала свои длинные волосы.

Несмотря на ранний утренний час, уже было очень душно, а воздух был неприятно спертым и таким плотным, что его, казалось, можно было резать на части.

Элизабет натянула рубашку через голову, чтобы не отвечать.

– От кого ребенок? – пожелала узнать Фелисити.

У Элизабет так сильно задрожали руки, что она не смогла справиться со шнуровкой своего корсета.

– Я не знаю, что ты имеешь в виду. От кого же, как не от Роберта…

– Не будь смешной, – перебила ее Фелисити. – Я точно знаю, когда это случилось. В конце концов, это я помогала тебе раздеваться после твоей последней конной прогулки… той самой. И я видела, как ты мылась в бадье. Лиззи, меня не обманешь. Я догадалась, что случилось. Не забудь, что произошло со мной в прошлом году.

Элизабет поперхнулась. Фелисити никогда не говорила о том, что случилось с ней при нападении шотландцев. Она лишь знала от своего отца, что мужчины сделали с Фелисити нечто очень плохое. Служанки шептались об изнасиловании, однако Элизабет боялась досаждать Фелисити вопросами о деталях происшедшего, тем более что ни от кого не могло укрыться, что Фелисити просто хочет забыть о том, что произошло. Поскольку в остальном – телесно и духовно – ее кузина производила впечатление вполне нормального, здорового человека и намного сильнее страдала от потери своих родителей, убитых мародерами, Элизабет в конце концов убедилась, что Фелисити пришла в себя после унижения и позора.

Однако теперь, пристально посмотрев на свою кузину, сидящую перед ней на дорожном сундуке, Элизабет вдруг с горечью осознала свою ошибку. Потная, немытая, в вонючем нижнем белье, исхудавшая от плохой пищи, со слипшимися прядями, вяло свисавшими вдоль лица, и грязными босыми ногами, Фелисити мало чем напоминала себя прежнюю, однако все это не могло отвлечь внимания Элизабет от дикого гнева, горевшего в ее глазах. Воспоминание о том, что с ней сделали шотландцы, доводили ее до ярости. Будучи молодой и здоровой, Фелисити довольно быстро преодолела физические последствия случившегося, однако в ее душе остались глубокие раны, которые, возможно, никогда не заживут.

Молчание длилось так долго, что Элизабет больше не выдержала.

– Меня не изнасиловали, если ты это имеешь в виду, – сказала она упавшим голосом.

– Я знаю. Да сохранит меня Бог, но я знаю эти признаки, а у тебя ничего такого не было.

Элизабет испугалась, увидев страдание в глазах своей кузины.

– Мы… мы никогда не говорили о том, что с тобой произошло, – запинаясь, произнесла она. – Когда твои родители… И когда ты… Отец сказал, что это будет ненужным мучением для тебя, что лучше не спрашивать, не растравливать твою душу… Но я часто спрашивала себя, как… – Она замолчала, не имея сил сказать это вслух.

– Их было трое. Один из них схватил меня и швырнул на пол. Он взял меня силой и при этом обеими руками держал мою голову так, чтобы я видела, как второй шотландец перерезал моей матери горло, а третий пронзил мечом моего отца. Потом эти двое присоединились к тому первому выродку и тоже стали меня насиловать. На них была кровь моих родителей и моя собственная кровь, и они творили со мной такие отвратительные вещи, что не хватит слов, чтобы описать их.

Прерывающимся голосом Фелисити добавила:

– В конце концов боль стала такой страшной, что я потеряла сознание. Когда я снова пришла в себя, они уже убежали.

– О боже, – прошептала Элизабет. – Я ведь не знала…

– Нет, конечно нет. Да и как? Ведь твой отец не хотел, чтобы я об этом говорила. «Все пройдет», – так он сказал. И еще: «Король в этом не виноват, дитя мое». И он снова и снова повторял и утверждал, что эта проклятая свинья Стюарт не виноват в том, что оплаченные им шотландские банды убийц вырезали всю мою семью, а у меня самой отняли честь. И еще он сказал: «Не говори с моей дочерью об этом, потому что она милая, невинная девочка, которая и без того очень страдает из-за смерти своей любимой матери и своих сестер».

Лицо Фелисити изменилось, и она с горечью произнесла:

– Поэтому я обязана была хранить молчание о том, что случилось со мной.

И снова повисла тяжелая тишина. Корабль мягко покачивался из стороны в сторону, и это было едва заметно в скованном штилем океане.

– Ты… ты сердишься на меня? – после довольно продолжительной паузы робко спросила Элизабет.

Фелисити устало покачала головой.

– Нет, ради Бога, не на тебя! На твоего отца я, верно, была обижена, но однажды я поняла, что и он ни в чем не виноват. Не он несет ответственность за мои страдания, а этот проклятый король. И конечно, шотландцы. Но в первую очередь те мерзавцы, которые так поступили со мной и с моими родителями. Каждый день я взывала к Богу, молясь о том, чтобы все они вместе попали в ад. Именно поэтому, когда король взошел на эшафот, у меня текли слезы благодарности.

Она замолчала, а затем призналась:

– Я желала того же твоему отцу, Лиззи.

Элизабет все еще не могла постичь всю глубину этого откровения, когда кузина вернулась к началу их разговора:

– Что касается твоего состояния, то у меня в этом нет ни малейшего сомнения. Скорее сомнение есть в том, как это могло случиться. Или, точнее говоря, из-за кого. Кто это был?

– Почему же ты спрашиваешь меня об этом только сейчас? – невольно вырвалось у Элизабет. И, чуть успокоившись, она добавила: – Почему ты сразу не поинтересовалась на этот счет, хотя, по твоим словам, для тебя все было понятно?

– Я не хотела, чтобы на твоей свадьбе случилось еще что-нибудь, – просто ответила Фелисити. – Я все отдала бы за то, чтобы навсегда покинуть Англию. Мне было тяжело выносить присутствие твоего отца. Со временем, может быть, это отношение и улучшилось бы – как я уже сказала, я осознала, что это не его вина, – однако разум и чувства зачастую противоречат друг другу. У меня было лишь одно желание – убраться из Англии как можно дальше. Лучше всего – на другой конец света. Поэтому я сделала вид, что ни о чем не догадалась. Свадьба, первая брачная ночь, отъезд – все должно было пройти, как запланировано. Так оно и было…

Она подняла взгляд на Элизабет.

– Это был тот капитан, правда?

Элизабет смогла лишь удрученно посмотреть на свою кузину.

– Лиззи, я видела твое лицо, когда ты мне рассказывала, как он спас тебя в толпе возле эшафота. Кроме того, я слышала, как ты расспрашивала своего отца о нем.

– Ты подслушивала?

– Дверь была наполовину открыта. Лиззи, ты действительно очень дерзкая девочка! Мне начинает казаться, что у тебя есть пагубная склонность к авантюризму.

И Фелисити снова перешла на свой привычный легкий тон, который был причиной того, что многие считали ее поверхностной и наивной девушкой, интересовавшейся только красивыми платьями и другими безобидными вещами, которые, как предполагал весь мир, радуют сердце женщины.

– Один Бог знает, как сильно я ненавижу себя за эту роковую ошибку, – сокрушенно произнесла Элизабет.

Однако Фелисити снова удалось удивить ее.

– Да не стыдись ты этого! – неожиданно заявила она. – И тем более не мучайся из-за Роберта. Храни свои воспоминания о капере, не испытывая угрызений совести. Если, конечно, это радостные воспоминания.

Элизабет почувствовала, как кровь прилила к ее щекам.

– У меня будет ребенок, а я не знаю, кто его отец. Что же тут радостного?

– Много чего, – возразила Фелисити. – Потому что существует достаточно большая вероятность, что это – не Роберт.

– Ты хочешь, наверное, сообщить мне что-то о Роберте? – спросила Элизабет. – Неужели то, что он по ночам ходит к девочкам-француженкам?

– Ох… Значит, ты знаешь…

– Не могу сказать, что меня это радует, однако я благодарна ему хотя бы за то, что он оставил меня в покое.

Фелисити обратилась к другим проблемам, которые, хотя и не были настолько серьезными, но угнетали ее не меньше. Она подняла подол своей нижней юбки и понюхала его:

– Тьфу! Мне кажется, я была не слишком осторожной в уборной. От меня несет, как от клоаки. Напомни мне, чтобы я спросила капитана Вандемеера, сможет ли его кок нагреть котел морской воды. Я просто должна постирать себе несколько вещей, пусть даже на них потом образуется соляная корка.

Она тяжело вздохнула, а затем понюхала свои волосы.

– Ах, что бы я только не отдала за горячую ванну! – Она с убитым видом отпустила прядь своих волос, которую держала в руках. – Как все это ужасно! Никлас сказал, что если находишься в море долгое время, то потом уже не чувствуешь вони. Человек становится просто тупым в этом отношении. Мне еще до этого далеко. Наверное, мы скорее доберемся до цели, прежде чем я потеряю свой нюх.

Элизабет чувствовала себя точно так же. Она с юта наблюдала за матросами, которые мылись перед воскресной мессой. Они на полубаке выливали на себя морскую воду, а затем натирали руки и ноги старыми корочками от сала. Это помогало против трещин на коже и даже якобы от самых плохих испарений тела. Однако очень мало кто из них прилагал усилия к тому, чтобы причесать свои буйно разросшиеся волосы, сбрить всклокоченную бороду или сменить изношенную одежду, – у большинства из них просто не было сменной одежды. Почти все они были ходячими рассадниками вшей и блох. Те из матросов, которые умели плавать, время от времени прыгали со спущенной на воду и привязанной к кораблю шлюпки в море, чтобы погрузиться в него полностью и смыть с тела пот и грязь. Затем они спокойно вскарабкивались снова на борт и удили рыбу, которой пополняли свое убогое меню.

Между тем «Эйндховен» продолжал стоять на месте из-за штиля, который держался уже много дней, а шлюпка находилась у него в фарватере, привязанная канатом. У матросов практически не осталось работы, кроме того, чтобы ежедневно драить палубы. Некоторые латали паруса и плели канаты, канониры выполняли свои обычные упражнения и иногда по приказу артиллерийского офицера стреляли из пушек боевыми зарядами, однако большую часть времени команда сидела без дела под лишенными парусов мачтами и реями. Они играли в кости и карты или ссорились, что время от времени приводило к кровавым стычкам, имевшим печальные последствия: наказание плетьми производилось чаще, чем раньше. Почти каждый день с баков доносились глухие крики истязаемых. Один раз кто-то из матросов даже погиб в поножовщине, а еще шесть умерли от болезней, причем, как объяснил капитан, от заражения крови, от непрекращающегося кашля и тяжелого поноса.

Из-за усиливающейся жары смертность среди членов команды возросла – лишь за последние три дня четыре тела были преданы морю.

Фелисити промокнула капельки пота между грудями и озабоченно произнесла:

– Никлас сказал, что надвигается ужасная непогода.

Элизабет заметила, что в последнее время кузина стала называть капитана только по имени, хотя, к огорчению Фелисити, ей пока не удалось установить с ним доверительные отношения. Всего один раз, как она недавно поведала Элизабет с горящими глазами, он даже положил ей руку на плечи. В другой раз он поцеловал ей руку. И не только это – он даже поцеловал ей кончики пальцев. В третий раз он уже был близок к тому, чтобы наконец по-настоящему поцеловать ее. Она уже почти почувствовала его губы на своих, но в последний момент стоявший на руле унтер-офицер обратился к нему с каким-то абсолютно неважным вопросом. И постоянно кому-то что-нибудь требовалось от капитана, даже во время этого штиля, когда не нужно ни маневрировать парусами, ни делать прокладку курса.

– Никлас даже говорил о сильном шторме, – продолжала Фелисити.

– Сейчас нет никакого ветра, – с сомнением возразила Элизабет. – Как он может предвидеть шторм?

– Никлас считает, что у моряка это в крови. Он сказал, что приближение непогоды просто чувствуется в воздухе. Тропические штормы часто возникают как будто из ниоткуда. Вот только что море было гладким и спокойным, а в следующий момент поднимается ветер, который в одно мгновение превращается в ураган.

Элизабет не хотелось в это верить по-настоящему. Уже много дней их окружало гладкое, как зеркало, свинцовое море, простиравшееся к горизонту. С тех пор даже малейший ветерок не коснулся парусов «Эйндховена».

Одевшись, они вместе вышли на палубу. Солнце больше не палило с неба, как за день перед этим, и действительно поднялся свежий ветер. Элизабет глубоко вздохнула, наблюдая за матросами, которые по приказу капитана поднимали паруса. «Эйндховен» снова начал движение – сначала медленно, а затем с все возрастающей скоростью. Он плыл все быстрее, а потом стал просто лететь по волнам. Рассекая носом верхушки волн, корабль то поднимался вверх, то падал вниз и вместе с ветром несся по волнам, разбрызгивая во все стороны морскую пену.

Никлас Вандемеер, широко расставив ноги, стоял на мостике и беспрерывно отдавал команды. Время от времени он подходил к пассажирам и предупреждал, что надвигается непогода и что им лучше бы уйти в каюты и надежно закрепить все свое имущество. Роберт и Гарольд Данморы не стали долго раздумывать, чтобы последовать этому совету.

– Во время плавания в Англию мы тоже попали в шторм, – сказал Роберт Элизабет. – Ты и Фелисити должны все плотно упаковать, потому что при сильном волнении ничего невозможно уберечь от воды.

– Ты считаешь, что волны будут такими высокими, что захлестнут даже верхнюю палубу? – с тревогой спросила Элизабет супруга.

Роберт кивнул.

– Да, вода заливает все и проникает даже в малейшие уголки. Иногда бывают такие волны с опрокидывающимся гребнем, что приходится привязываться, чтобы не быть смытым за борт. – Он схватил ее за руку. – Но не беспокойся. Я буду защищать тебя.

Его улыбка была настолько исполнена любви и казалась такой успокаивающей, что она непроизвольно ответила на его пожатие. Все прошлые недели Элизабет старательно избегала Роберта, так что он даже перестал повторять свои попытки сблизиться с ней тем образом, который был неприятен ей и отталкивал ее. Без сомнения, это была заслуга его отца, очень бдительно следившего за тем, чтобы Роберт больше не приставал к ней.

Однако забот у Элизабет от этого меньше не стало. То, что уже сейчас у нее появилось достаточно причин, чтобы избегать собственного мужа, не обещало для нее ничего хорошего в будущем. Не говоря уже об угрызениях совести, мучивших ее из-за роковой ошибки с Дунканом Хайнесом. Один лишь тот факт, что она сама не знала, от кого забеременела, приводил ее в отчаяние.

На этом фоне Элизабет воспринимала почти как облегчение то, что Роберт по ночам пользовался услугами французских девочек. Фелисити однажды с изрядным презрением высказала мнение, что все мужчины, независимо от того, женаты они или нет, беспомощны перед своими низменными инстинктами и вынуждены регулярно удовлетворять свои потребности у проституток. Однако вместе с тем она подчеркнула, что Никлас Вандемеер не опускается до такого рода аморальных извращений, поскольку он для этого, даже будучи настоящим образцом мужчины, слишком рассудителен и благоразумен.

Элизабет не хотела думать о том, что все, сказанное ее кузиной о мужчинах, может означать для ее дальнейшей совместной жизни с Робертом. Она пыталась внушить себе, что все будет хорошо, как только она обретет свой новый дом на Барбадосе.

В первой половине дня ветер постепенно усилился. Когда они вместе с остальными пассажирами сидели в кают-компании на скамейках, стоявших вдоль стены, и поглощали обычную скудную еду, состоявшую из чечевицы, солонины и корабельных сухарей, корабль стало раскачивать все больше и больше. Еда выплескивалась через края мисок, и пассажиры были вынуждены упираться ногами и спинами в стенки, чтобы не болтаться на скамейках взад и вперед.

Ветер уже не шумел, а яростно выл. Через деревянные стенки каюты было слышно, как хлопают паруса и скрипит корпус корабля под ударами волн, в то время как «Эйндховен» падал с одного высокого гребня волны в очередную впадину между волнами.

Корабль шел под всеми парусами. Никлас Вандемеер стоял, наклонившись над большим столом с разложенными на нем картами, и с помощью навигационных инструментов проводил вычисление курса. Он объяснил, что нужно воспользоваться ветром, пока еще можно. Иногда, как сказал он, удается таким образом убежать от шторма, хотя в данном случае это вряд ли можно предполагать.

– А это может стать ураганом? – спросила одна из молодых француженок на ломаном английском языке. – Такой тропический шторм, при котором могут потонуть даже большие корабли? – Она испуганно посмотрела на капитана.

– Ну, не будем говорить об этом, чтобы не накликать беду. Такой крепкий корабль, как «Эйндховен», конечно, не уйдет под воду, да и ураганы бывают не каждый день, – ответил Никлас, однако серьезное выражение его лица свидетельствовало о том, что за небрежным тоном капитана скрывается ложь.

Купцы встревоженно переглянулись.

– Нам нужно быстро посмотреть на состояние груза, – заявил дядя капитана. Он и его партнер поспешно встали и, раскачиваясь, неверным шагом вышли из каюты. Элизабет перепугалась.

– Моя лошадь! – Она резко вскочила на ноги. – Я должна позаботиться о Жемчужине!

Гарольд Данмор удержал ее за руку.

– Я уже замостил отсек достаточным количеством соломы и подвязал лошадь под живот. Эта подпруга будет удерживать ее со всех сторон. Больше мы ничего сделать не в состоянии.

Удивленная такой предусмотрительностью и вниманием, Элизабет взглянула на своего свекра.

– Я благодарю вас, – сказала она несколько беспомощно.

Он молча кивнул и неохотно отпустил ее руку. Робкая тень улыбки, казалось, на какой-то момент смягчила грубые черты его лица, однако затем он снова погрузился в тяжелое молчание.

Шторм начался быстрее, чем его ожидали. Едва юнга, обслуживающий пассажирские каюты, успел убрать использованную посуду и остатки еды, как Вандемеер поспешно вышел наружу и громким голосом отдал команду взять часть парусов на рифы. Элизабет не выдержала дальнейшего пребывания в душной каюте. Она встала и устремилась к двери.

– Ты куда? – взволнованно спросила Фелисити.

– Я посмотрю, как там Жемчужина.

– Оставь это, – заявил Гарольд Данмор тоном, не терпящим возражений. – Я же сказал, что привязал ее. Кроме того, ты не должна одна спускаться в трюм. Там полно всякого сброда.

Но Элизабет уже стояла у двери и, судя по всему, не собиралась отказываться от своего намерения.

– Я буду осторожной.

Со своего места поднялся Уильям Норингэм.

– Я провожу вас, Элизабет.

Гарольд, бросив на него злобный взгляд, процедил сквозь зубы:

– Мы не нуждаемся в том, чтобы кто-то, воображающий себя важной персоной, заботился о нас.

Он тоже вскочил на ноги и при этом оттолкнул Уильяма, так что тот снова упал на скамейку. Молодой плантатор возмущенно пожал плечами, однако ничего не сказал.

Элизабет последовала за Гарольдом по большому трапу от кормы корабля к люку грузового трюма. Порывистый ветер трепал юбки Элизабет. Над ними на ветру громко хлопал парус на фок-мачте, часть команды уже висела на вантах, чтобы взять парус на гитовы. Остальные занимались тем, что поспешно привязывали канатами находящиеся на корабле шлюпки.

Гарольд пошел вперед в трюм корабля, освещая Элизабет путь фонарем, который он держал в высоко поднятой руке. Они шли мимо вонючих помещений для команды и многочисленных тюков и сундуков груза, пока не добрались до переднего трюма, где в своих отсеках были привязаны животные. Элизабет уже много раз проклинала себя, что вообще взяла Жемчужину с собой. В тесном отсеке кобыла была вынуждена беспомощно переносить болтанку корабля. День и ночь она находилась в тесноте, без единого проблеска света, без всякой возможности следовать своему инстинкту, который повелевал ей как можно быстрее убежать из этого места. Лошадь фыркнула и подняла голову, когда Элизабет подошла к ней. Вокруг ее губ была засохшая пена, а к ее ноздрям присохла грязная и липкая кровь. Она, очевидно, до крови растерла морду о необструганные доски своей тюрьмы. И шерсть на ней выглядела не лучшим образом – свалявшаяся, без блеска и разъеденная насекомыми. Жемчужина выглядела как старая кляча, которую отправляют на живодерню. Элизабет чуть не расплакалась от растерянности и злости. Она протиснулась мимо Жемчужины в ее тесный отсек и стала искать скребницу, однако свекор тут же сказал свое веское слово:

– Ты ее увидела, и этого достаточно!

– Но я хочу…

– Нет, – властно произнес он. – Сейчас мы пойдем наверх. Я не имею ни малейшего желания болтаться в этой вонючей дыре несколько часов.

– Я могу остаться здесь одна и позаботиться о Жемчужине!

– Нет, не можешь, – повелительным тоном заявил Гарольд. – Если лошадь испугается, она просто-напросто растопчет тебя копытами. Хотя, возможно, эти дикие безбожные матросы из кубрика еще раньше перережут тебе горло. Они сразу же нападут на тебя, как только ты останешься здесь одна. Как ты думаешь, что им придет в голову, когда они обнаружат тебя здесь? У многих из них уже много месяцев не было женщины!

Элизабет испуганно вздрогнула. Перед ее мысленным взором возникли кровавые картины издевательств над ее кузиной. Ее собственной фантазии, конечно, даже приблизительно не хватило на то, чтобы представить себе все детали, однако слова Фелисити настолько глубоко отпечатались в ее душе, что она почти ощущала опасность, о которой говорил Гарольд.

Он схватил ее за руку и крепко сжал:

– А сейчас идем, дитя мое!

В этот момент, как будто стремясь подчеркнуть его слова, корабль, подхваченный резким порывом ветра, со скрипом лег на борт. Жемчужина испуганно заржала, потеряв равновесие, однако опоясывающие ее ремни не дали ей упасть на бок. Гарольд захлопнул дверь стойла и потащил Элизабет за собой вверх на палубу. Из-за усиливающейся качки им пришлось крепко держаться за поручни трапа, но их все равно швыряло во все стороны, и они лишь с большим трудом добрались до верхней палубы. Ветер достиг силы урагана. От его резких порывов волосы Элизабет растрепались, упав ей на лицо, а юбки раздулись так, что ее чуть не унесло с палубы. Но Гарольд по-прежнему держал ее за руку и тащил на ют. Через пару минут она вырвала свою руку из его хватки.

– Я могу уже сама!

Шторм неистовствовал, однако она не поддавалась. Держась обеими руками за поручни трапа, Элизабет следовала за своим свекром, который под порывами ветра тоже едва удерживал равновесие, но упрямо шел назад, к кают-компании.

– Я ухожу в мою каюту! – крикнул Гарольд навстречу бушующему ветру.

Она кивнула и только собралась поблагодарить его, как он уже, не говоря больше ни слова, повернулся и стал карабкаться по трапу к своей надстройке.

Вместо того чтобы вернуться в кают-компанию, Элизабет остановилась на пути к рулевой рубке и уцепилась за рукоятку кабестана. Ее распущенные волосы развевались на холодном ветру. Свежий воздух имел привкус соли и дождя. Рулевой стоял у штурвала с искаженным от напряжения лицом. Элизабет увидела, что он с двух сторон привязан к кораблю канатами. Она содрогнулась при виде рулевого – ведь это не обещало ничего хорошего в ближайшие часы, однако вместе с тем ее охватило какое-то неведомое до сих пор возбуждение, яростное и неудержимое. Она ощутила дикое чувство свободы. Весь мир вокруг нее превратился в безграничную, заполненную штормом ширь, а от горизонта к ней надвигались бушующие, необузданные чудовища, которые собрались вокруг «Эйндховена» в виде пенных великанов, словно желая проглотить корабль в любой момент.

Никлас Вандемеер стоял у шканцев и громко отдавал приказы, которые боцман орал дальше команде, поддерживая свой голос пронзительным свистком. Матросы брали на рифы остальные паруса, закрепляя их для безопасности кофель-нагелями[8]. «Эйндховен» с шумом падал между высокими волнами, и его нос настолько глубоко погружался в воду, что Элизабет приходилось держаться за поручни изо всех сил, чтобы ее не снесло с палубы.

Начался дождь. Потоки воды, похожие на водопад, обрушились на корабль одновременно со всех сторон. От сильных порывов ветра образовалась непроницаемая стена дождя, и палуба превратилась в смертельно опасный наклонный спуск. Огромная волна, выше, чем все остальные, с грохотом перелетела через поручни и залила проход, ведущий к штурманской рубке. Элизабет на какой-то момент очутилась по колено в бурной воде и, судорожно хватая ртом воздух, громко вскрикнула, впрочем, скорее от неожиданности, чем от страха. Она так крепко держалась за ручки кабестана, что от напряжения у нее стали дрожать руки.

– Будет лучше, если вы уйдете в каюту, миледи! – крикнул ей рулевой через плечо.

Однако игра стихии – бушующего моря – полностью захватила бесстрашную девушку. Она, затаив дыхание, смотрела на вызывавшие ужас волны, эти огромные водяные горы, которые были почти в два раза выше корабля и каждый раз подбрасывали его вверх, будто скорлупу ореха. Они швыряли судно из стороны в сторону, словно оно было детской игрушкой. Фок-мачта гнулась с возмущенным треском, а Вандемеер продолжал орать свои дальнейшие приказы. Капитан тоже был привязан к кораблю канатом, обвив его вокруг бедер.

Небо приобрело какую-то странную враждебную окраску, оно буквально полыхало смесью пурпурного и зеленого цветов. Зеленоватым оттенком светилось также приближавшееся к кораблю чудовище, которое с громким ревом резко вздымалось из моря и жадно разевало свою пенящуюся пасть над «Эйндховеном».

Элизабет несколькими длинными прыжками добралась до кают-компании и только успела захлопнуть за собой дверь, как огромная волна с грохотом ударила по надстройкам. Корабль бросило в сторону, и он настолько сильно лег на бок, что Элизабет упала на пол и беспомощно заскользила по каюте. В то время как она отчаянно пыталась зацепиться за что-нибудь, до нее донеслись вопли француженок. Мужчины ругались, а один из них дрожащим и заикающимся голосом читал молитву. Вновь раздался заполнивший воздух грохот. Он был таким мощным, что даже шум урагана не мог перекрыть его. Это было нечто похожее на стон умирающего живого существа, который сопровождался предупреждающим гулом.

– Ради Бога, что это было? – закричала Фелисити.

Корабль накренился так сильно, что боковая стена каюты превратилась в пол, на который упали или скатились все пассажиры. Одна из француженок с криком повалилась на Элизабет, которая все еще со стонами пыталась уцепиться за что-нибудь. Дверь с грохотом распахнулась от удара следующей волны, и лавина воды, пенящаяся и серо-зеленая под светом подвешенной к потолку лампы, ворвалась в помещение, захватила людей и расшвыряла их в разные стороны так, что больше никто не мог понять, где низ, а где верх каюты. Люди цеплялись друг за друга, ударяясь телами, и каждый из них боролся за то, чтобы удержать голову над водой и с жадностью вдохнуть воздух.

– Рубить мачту! Рубить! – донесся через грохот бури голос капитана. – Топоры сюда!

Лампа с шипением потухла в потоках воды, хлынувшей обратно из каюты. В этот момент все смогли увидеть через проем выбитой волной двери, что произошло. Грот-мачта подломилась с одной стороны и теперь лишь беспомощно висела на канатах. Сейчас она могла увлечь вращающийся вокруг себя корабль вместе со всеми людьми вниз – во всепоглощающую пучину.

12

Корабль «Элиза» тоже попал в этот тропический шторм, однако он находился довольно далеко от его центра. Но тем не менее ураганные порывы ветра были такими сильными, что у Дункана Хайнеса и его команды хватало работы, чтобы спасти свой корабль от опрокидывания. Один из матросов при сворачивании топселя[9]упал в море и исчез в бурных волнах еще до того, как остальные поняли, что случилось. Другой пострадал при работе с поворотной лебедкой – белый шквал сбил его с ног и сбросил в шпигат, а пушка, которую он должен был закрепить, рухнула на него. Матрос потерял много крови, вытекшей у него изо рта, пока один из матросов смог затащить его под палубу.

Но все же им удалось идти под парусами, «Элиза» взлетала на гребне волн и падала с них, скользя глубоко вниз и сразу же вновь взлетая вверх, словно воздушный змей. Лихорадочно дрожа от волнения, Дункан наблюдал за кипящим морем и надвигающимися на корабль волнами с пенящимися гребнями. Вдруг словно из ниоткуда над бурлящей водой появился альбатрос, глаза которого, казалось, были сделаны из неподвижного темного стекла. В следующее мгновение, будто существо из иного мира, он умчался прочь, широко раскинув огромные крылья. Бурлящий хаос, казалось, совсем не трогал его. Прямо перед следующей водяной горой он взмыл наверх и исчез из виду. Дункан ликующе рассмеялся. Ему уже приходилось бывать во многих штормах под парусами, но он мог поклясться, что «Элиза» еще никогда не неслась так быстро и на таком крепком ветру, как в этот раз. Корабельный юнга чуть не выпал за борт, забрасывая поплавок лага[10].

Дикое чувство триумфа охватило Дункана, но оно прошло уже в следующее мгновение, когда под одним из новых порывов ветра стеньга[11]с громким треском вырвалась из своего крепления и, словно огромный, раскачивающийся из стороны в сторону буревестник, унеслась прочь, однако только до бугшприта, где она и застряла. Корабль сразу же потерял управление, и, когда чуть позже огромные, величиной с дом, волны обрушились на него, у Дункана мелькнула мысль, что команда не только потеряет «Элизу», но и сама уйдет на дно вместе с ней.

Дункан отвязал канат, которым он привязал себя за пояс к кораблю, и побежал по вздыбленной палубе на нос, хватаясь при каждом ударе волн обеими руками за все, что только попадалось ему на пути. Вместе с одним из матросов он вскарабкался на бугшприт, и они ножами и топорами начали обрезать запутавшиеся канаты. Находясь на расстоянии ширины ладони от бушующего моря и несколько раз чуть не упав в воду, мужчины со страшной силой крушили все, до чего могли добраться, пока не вырезали остатки стеньги из клубка канатов, и им снова наконец удалось поставить кливер[12]. Это было очень вовремя, потому что корабль уже повернулся бортом к ветру и раскачивался, словно старый пьяница, перед тем как впасть в бессознательное состояние. Дункан затаил дыхание. Следующая волна уже начинала вздыматься со стороны кормы. Казалось, что парус очень неохотно наполняется ветром, но вдруг он одним рывком надулся, и корабль, вновь выйдя на нужное направление, пошел своим курсом. Теперь ветер подгонял его, вместо того чтобы бросать из стороны в сторону. Им еще раз повезло: похоже, они спаслись от шторма.

Под порывами ураганного ветра Дункан с трудом пробрался через палубу. Один раз он поскользнулся и чуть не вылетел за борт. Боцман Джон Иверс вовремя успел бросить ему канат, и Дункану удалось схватить его. Дункан снова с трудом встал на ноги, вежливо поблагодарил боцмана и окинул быстрым взглядом нанесенный бурей ущерб. Два матроса погибли (раненый не выжил), полдюжины были ранены, и один из старослужащих опытных матросов получил тяжелую травму головы. Человек находился в бессознательном состоянии, и у него было сильное кровотечение – кровь лилась из ран, словно его зарезали. Один из матросов уже занимался тем, чтобы как-то перевязать его. На палубе царил хаос, однако все повреждения носили поверхностный характер. Много парусины было порвано, несколько частей рангоута сломано, междудонное пространство до отказа залито водой, но со всем этим можно было справиться.

Рулевой едва держался на ногах. Дункан приказал сменить его и выделил других людей для откачки воды. Вой ветра потихоньку стих и лишь временами возобновлялся, а через какое-то время пенящиеся воды снова приобрели приемлемый вид. Резкие порывы ветра сменились постоянным сильным бризом. А затем опять показалось солнце и Дункан смог взять новый пеленг и вывести корабль на правильный курс.

Некоторое время они шли курсом фордевинд[13], и вокруг корабля, насколько хватало глаз, было все более успокаивающееся море. Где-то в полдень впередсмотрящий крикнул с мачты:

– Корабль по курсу!

Дункан взял подзорную трубу. Может быть, ему повезет и это будет испанский корабль, отбившийся из-за шторма от своего конвоя. Им не помешала бы пара бухт канатов, да и от серебра он, конечно, не отказался бы. В подзорную трубу Дункан увидел сигнал бедствия на фок-мачте. Грот-мачта была сломана, а все шпигаты забиты изорванным такелажем. Корабль еле двигался вперед, почти потеряв маневренность, и на нем виднелись лишь уцелевшие обрывки парусов. По всей вероятности, корпус корабля тоже был поврежден. Это торговое судно вряд ли смогло бы оказать сопротивление, однако там нечего было грабить, по крайней мере Дункану: потерпевший бедствие корабль был «Эйндховеном».

13

Клер Дюбуа нашла себе место на юте «Элизы», откуда довольно хорошо просматривалась остальная часть корабля, тогда как она сама оставалась незаметной. Укрытием это вряд ли можно было назвать, однако легкая поворотная палубная пушка, за которой она уселась на бухту каната, давала возможность спрятаться от чужих глаз. Впрочем, ей не особенно хотелось избегать общения с матросами. Ее не смущало то, что окружающие все время пялились на нее. В конце концов, она жила за счет своей привлекательной внешности. Природная красота была ее капиталом, а для того, чтобы получать прибыль, нужно было демонстрировать этот капитал, даже если, будучи женщиной, при этом следовало соблюдать необходимую осторожность. Клер посоветовала своим девушкам подыскать себе защитников. Вивьен приняла решение в пользу энергичного боцмана Джона Иверса, Клотильда выбрала себе штурмана, отмеченного многочисленными боевыми шрамами, полученными в сражениях, Антуанетта – провиантмейстра, добродушного толстяка, который время от времени в качестве подарка преподносил ей свежее яйцо. Лично Клер держалась бы за капитана, однако до сих пор тот не проявлял к ней никакого интереса. Так что ей пришлось охранять себя самостоятельно, для чего у нее с собой всегда был наготове небольшой нож, который она прятала за подвязкой чулка. Если Элизабет и Фелисити относились к разряду «приличных женщин», то Клер и ее девушки вряд ли могли претендовать на добродетельное целомудрие. Матросы на борту этого фрегата, без сомнений, думали так же. Дикие и непредсказуемые парни, что соответствовало их разбойничьей натуре, привыкли брать себе то, что им хочется, и при этом долго не раздумывали. Они были безоговорочно преданы своему капитану и выполняли бы каждый из его приказов до последнего вздоха, однако на остальной мир им было просто наплевать. Это делало их намного опаснее, чем порабощенных матросов на корабле «Эйндховен».

Конечно, у Клер и ее девушек была возможность продолжить плавание на более крупном и удобном «Эйндховене», однако под вопросом было то, сможет ли этот корабль Вест-Индийской компании, пострадавший в шторме и почти неподвижный, вообще доплыть до Барбадоса. Им и так очень сильно повезло, что они не утонули, а еще больше повезло, что появился другой корабль, который смог взять себе пассажиров.

Вандемеер принял решение добраться до ближайшего побережья, чтобы вытащить там «Эйндховен» на мель и отремонтировать его для дальнейшего плавания. Если бы Клер и ее девушки остались на борту, то они, без сомнения, очутились бы на каком-нибудь безымянном, забытом Богом острове, может быть, даже на таком, где жили каннибалы. При любых обстоятельствах это затянулось бы еще на несколько бесконечных недель и они добрались бы до более-менее цивилизованной цели только в том случае, если бы им не помешали штормы или пираты, а с последними в этих широтах нужно было считаться всегда, о чем нетрудно было догадаться, судя по внезапному появлению корабля «Элиза».

Следовательно, для Клер даже не возникало вопроса, стоило ли оставаться на «Эйндховене». Да и зачем, если она и ее девочки за значительно более короткое время и со значительно меньшим риском могли продолжить плавание на «Элизе»? Правда, это обошлось ей в изрядную сумму – этот Дункан Хайнес и в самом деле был истинным бандитом, – но денег у нее было достаточно. Конечно, она, несмотря ни на что, отчаянно торговалась с ним, как старая базарная баба, что в душе доставило ей огромную радость, особенно потому, что он тоже явно получал от этого удовольствие. Напротив, торговля между Хайнесом и старым Данмором проходила далеко не так успешно. Холерический плантатор чуть не схватил капитана за горло из-за его бессовестных требований, однако, поскольку ему было трудно отвергнуть руку, которая могла помочь ему, он был вынужден подчиниться и заплатить ту цену, которую назначил ему Хайнес. Особенно унизительно, очевидно, для Гарольда Данмора было то, что он во время сих переговоров вынужден был сидеть на табурете перед Дунканом Хайнесом, словно слабый старикашка, – во время шторма он сломал себе ногу и был обречен на неподвижность. В отличие от других пассажиров, он даже не смог спуститься по веревочной лестнице в шлюпку и подняться оттуда на «Элизу», а вынужден был терпеть то, что его перегружали с корабля на корабль при помощи лебедки, опутав ремнями, как и кобылу его невестки. И это тоже нанесло сильный удар по его честолюбию.

Не говоря уже о том, что ему при каждом простом движении нужна была помощь собственного сына. И, соответственно, он ворчал и ругался с утра до вечера, томимый болями и нетерпением, так что все, кроме несчастного Роберта, обходили его десятой дорогой. Но тем не менее Клер хорошо ладила с Данмором-старшим. Время от времени она заглядывала к нему в каюту, где хранились карты и где он вынужденно находился большую часть времени. Клер интересовалась его самочувствием, спрашивала о том, могла ли она для него что-нибудь принести, хотя он в большинстве случаев отклонял ее помощь, иногда даже довольно грубо. Однако ей следовало помнить о своем деле и о личном влиянии Гарольда на Барбадосе, где он, судя по тому, что она узнала, пользовался большим авторитетом. В нужное время он вспомнит, что она относилась к нему любезно и почтительно, хотя ей не всегда это давалось легко. В Гарольде Данморе было нечто такое, что вызывало у нее подспудный страх, который она ощущала, если мужчина обладал непредсказуемым характером.

Намного проще было общаться с Уильямом Норингэмом, тоже имевшим политическое влияние, но при этом остававшимся намного любезнее, чем Гарольд Данмор, который, судя по всему, терпеть не мог молодого лорда и даже, казалось, ненавидел его – наверное, один Бог знал почему. Но и это Клер обязательно выяснит, как она выяснила почти все об остальных людях на борту. Зачастую ей давалось это до смешного просто, потому что некоторые вещи были настолько явными, что не вызывали никаких вопросов, в них не было даже налета тайны. Как, например, то, что Фелисити была безнадежно влюблена в Никласа Вандемеера, причем сверх всякой меры. Она даже залилась слезами, когда наступил час прощания с ним. Она так рыдала, что от слез почти ничего не видела, и поэтому при переходе с корабля на корабль свалилась с забортного трапа в воду, что развеселило матросов с обоих кораблей, а также вызвало их похотливые взгляды – когда девушку выловили из воды, то под мокрыми одеяниями отчетливо стал виден каждый волнующий изгиб ее тела. Клер, поразмыслив, утвердилась в своем намерении предложить этой девушке свою защиту, если та на своей новой родине столкнется с неприятными обстоятельствами.

Для нее не было тайной и то, что несчастный Роберт Данмор не имел права прикасаться к своей юной жене, потому что это запретил ему его же собственный отец. Данная ситуация уже принесла Клер изрядную сумму, потому что, естественно, она требовала оплату за то, что молодой Данмор усмирял свой пыл с ней и ее девочками. А он делал это часто, бывало даже по нескольку раз в день. Его половой инстинкт был неисчерпаем и безграничен, казалось, что он буквально одержим этим и просто не может спокойно смотреть ни на одну женщину, проходившую мимо него, не испытывая при этом желания залезть к ней под юбку. Клер знала нескольких таких мужчин. Они отличались от остальных клиентов, которые приходили к ней, чтобы получить удовольствие, тем, что их гнал непреодолимый внутренний инстинкт, иногда доводивший их до полного разорения. До этого Роберт Данмор, конечно, не дойдет. Во-первых, потому что благодаря своей женитьбе он получил чрезвычайно выгодное приданое, а во-вторых, он сын богатого плантатора и на Барбадосе у него есть возможность иметь достаточно красивых женщин и девушек, причем так часто, как он сам хочет. У его отца было большое количество молодых служанок, каждая из которых должна была удовлетворять похоть Роберта, когда ему только заблагорассудится. Его приятный внешний вид и вкрадчивые манеры, без сомнения, очень помогали ему добиться цели, не наталкиваясь на сопротивление, которое, естественно, встречалось крайне редко. За исключением его собственной невесты, этой чванливой английской леди, которая уже через короткое время стала отвергать его притязания. Несмотря на свой юный возраст, Элизабет Данмор отличалась своеобразным упрямством и неустрашимостью, и это даже вызывало у Клер своего рода невольное восхищение. Этой девушке даже удалось добиться того, что Данмор-старший начал усмирять свою злость. В ее присутствии он вел себя более сдержанно и старался контролировать свое поведение, подавляя приступы злобы и ярости. По нему было видно, что он хотел, чтобы у Элизабет сохранилось хорошее впечатление от них, прежде чем она по-настоящему войдет в эту семью. Что касается Роберта, то там, очевидно, все уже было потеряно, как говорится, и хмель, и солод пропали впустую, зато, может быть, остальная часть семьи в лице супруги Гарольда, матери Роберта, окажется более приятной. Впрочем, о Марте Данмор Клер удалось узнать совсем немного, хотя она и пыталась расспросить о ней обоих мужчин.

– Мать? Она… Ну, мать как мать, – однажды ответил Роберт на вопрос Клер.

Она заметила, что он сразу же смутился и, словно маленький мальчик, убежал из ее каюты, не утолив своей похоти. Поразмыслив, Клер решила, что открыла еще одну его тайну: страсть Роберта, обычно такая неиссякаемая, моментально охлаждалась, едва разговор касался его матери. Этот факт Клер присовокупила к уже имеющемуся у нее объему информации, которую она тщательно собирала, ибо руководствовалась принципом: любое знание когда-нибудь да пригодится.

Так, например, она не сомневалась, что непременно воспользуется информацией об Элизабет Данмор и Дункане Хайнесе, – это лишь вопрос времени. Капитан лично помог молодой женщине перейти на борт корабля «Элиза» и по всем правилам вежливости поцеловал ей руку, так как она была дамой из высшего света. Клер, в этот момент уже находившаяся на палубе, услышала несколько слов, которыми они обменялись друг с другом.

– Для меня настоящая радость, что мне позволено снова прийти вам на помощь, – учтиво произнес Дункан, помогая Элизабет сойти с веревочного трапа на палубу.

Но почему же при этих словах лицо Элизабет стало пунцовым и она так поспешно отступила в сторону, словно хотела убежать от него?

Вслед за ней на борт вскарабкался Роберт, и он тоже не особенно обрадовался, увидев капитана.

– Мастер Хайнес, – сказал он с мрачным выражением лица и коротко кивнул.

Позже Клер, воспользовавшись моментом, спросила его:

– Ты знаешь этого пирата?

– Смотря что подразумевается под словом «знать». Он – мерзавец и головорез. Нападает на честных торговцев, грабит их и прикарманивает себе их богатства.

– Но ведь он грабит только испанцев и французов, не так ли?

– А кто за это может поручиться? Когда они гниют на дне моря, никто уже ничего другого не скажет.

Настоящей причиной такого отношения скорее было то, что от услуг Дункана Хайнеса, как партнера по торговле, ни один плантатор на Барбадосе не мог отказаться, хотя его методы ведения сделок часто вызывали недовольство, особенно в той части, которая касалась его доли. Изрядную часть своих доходов он получал от перевозки сахара и табака в Англию. Плантаторы на Барбадосе вследствие быстрого расширения возделываемых земель массово производили сахар, но не всегда могли ожидать захода к ним достаточного количества фрахтовых кораблей, а потому вынуждены были пользоваться любой возможностью, чтобы избавиться от своих запасов.

– Неужели Хайнес недостаточно платит вам за ваш сахар? – полюбопытствовала Клер у Роберта.

– Он вообще ничего за это не платит. Это он заставляет платить себе, причем по-королевски. Зато с голландцами, которые привозят на Барбадос большое количество приличных товаров из Европы и обменивают их на наш сахар, получается реальный равноценный обмен. Но этот жадный до денег пират высасывает из нас кровь до последней капли своими наглыми методами торговли. Он забирает сахар с собой и ничего не оставляет взамен этого. Вообще ничего, – подчеркнул Роберт.

– А почему же вы тогда торгуете с ним, если не получаете за это ни единого су? – с сомнением спросила Клер.

Она узнала, что Хайнес брал сахар на условиях комиссионной продажи и продавал его в Лондоне по собственному разумению. От полученной прибыли он оставлял себе долю – и, по мнению Роберта, неслыханно большую. Еще одну часть денег он превращал в золото и серебро, которое отдавал живущим в Лондоне поручителям плантаторов или же при своем следующем визите на Барбадос отдавал плантаторам. На остаток денег он закупал в Англии товары, которые привозил на Барбадос.

На вопрос Клер, какие товары имел в виду Роберт, тот ответил, что Хайнес привозил плантаторам те товары, которые они заказывали целенаправленно и которыми не торговали голландцы. То ли потому, что их было трудно достать, то ли потому, что их транспортировка была слишком сложной и дорогой. Это могли быть картины и произведения искусства или же благородные украшения, ценные бокалы, лампы, редкие материалы и кружева, мебель, книги и тому подобное. Хайнес даже перевез на остров двух породистых лошадей – вот почему он, не раздумывая, выделил часть грузового трюма для лошади супруги Роберта, естественно, за очень большую дополнительную плату. Короче говоря, он занимался тем, что делало жизнь более роскошной и более приятной, в то время как голландцы взяли на себя поставку товаров повседневной необходимости. Они везли на Барбадос полотно, шерсть, кожу, дерево, кирпичи, инструменты, смолу, мясо в виде привозимого на забой и выращивание крупного рогатого скота, зерно, соль, вино и бобовые.

Роберт скорее с неудовольствием признал, что Хайнес всегда осуществлял свои поставки надежно и в полном объеме. Он никогда не терял своего груза ни во время поездки в Англию, ни на обратном пути. Кроме того, он брал на себя и другой риск – часть выручки за сахар привозил на остров в виде серебряных стерлингов, хотя вывоз денег был ограниченным, поскольку Англия не хотела выпускать свои богатства за пределы страны, тем более в колонии, потому что это могло способствовать укреплению их независимости. На Барбадосе постоянно не хватало наличных денег, и купцы вынуждены были рассчитываться за многие товары, обменивая их на сахар и табак, или производить расчеты на основе их стоимости.

Иногда возвращение Хайнеса несколько затягивалось, потому что он между делом периодически занимался каперством, и, захватив соответствующий трофей, легко заполучал в несколько раз больше, чем приносили ему торговые сделки с плантаторами. Впрочем, до сих пор он всегда возвращался на остров.

– Признаться, я вообще не понимаю, что ты имеешь против него, – сказала Клер, внимательно выслушав Роберта. – Мне бы понравились такие деловые партнеры!

Однако Роберта, похоже, волновало только то, как много денег Хайнес кладет в свой собственный карман. Когда Клер лаконично заметила, что плантаторы сами могли бы оснастить корабль и за общий счет отправляли бы его в плавание между Англией и Антильскими островами, Роберт лишь скривил лицо в недовольной гримасе.

Клер стало ясно, почему эта, собственно говоря, логичная возможность исключалась для плантаторов. Опытных капитанов, которые ходили в плавание по океану и при этом постоянно рисковали жизнью, было немного. Не имея перспектив на богатую прибыль, некоторые из них предпочли бы лучше провести свою жизнь на суше.

По всей вероятности, было еще кое-что, что влекло Дункана Хайнеса на Барбадос, однако Роберт умолчал об этом. От Клер не укрылось, что молодой человек собрался было рассказать ей о других товарах, но в последний момент опомнился и замолчал. Она была неглупой женщиной, и ей не нужно было долго раздумывать, чтобы самой догадаться, что речь могла идти только об оружии, но Клер и словом не обмолвилась об этом. Эта информация тоже могла стать весьма полезной. Клер была убеждена в том, что на свете не было ничего более ценного, чем те знания, которыми можно поделиться лишь с немногими людьми, прежде всего с теми, кто обладал властью и влиянием. Имея такую информацию, всегда можно было обеспечить себе защиту и безопасность. Клер тихо улыбнулась про себя, вспоминая разговор с Робертом. Бедный мальчик! Он так дословно, как молитву, повторял все злобные тирады своего отца, что у нее невольно появился вопрос – а был ли у него свой собственный разум?

Клер вытянула ноги. Сидеть на бухте каната было не очень удобно, пусть даже она была не такой твердой, как доски. Стул, который она могла бы взять с собой на палубу, здесь найти было невозможно. В кают-компании с пристроенным помещением для карт имелись лишь прибитые к палубе скамейки и два кресла, тоже прикрученные к палубе. Но зато они были очень удобными. И вообще, вся обстановка в каюте капитана, без сомнения, выдавала определенную склонность к роскоши: здесь даже было встроенное в стенку зеркало, а матрац на прибитой к стенке койке был обтянут свежей белой льняной тканью.

О таких излишествах пассажиры в своем помещении, которое им выделили, могли только мечтать. Они ночевали под палубой в передней части грузового трюма, где с помощью двух перегородок из вонючей парусины кое-как было сделано два отсека: один – для мужчин, другой – для женщин. Их гамаки висели так близко друг к другу, что самое малейшее движение одного них заставляло его натолкнуться на спящего рядом соседа. Кроме того, всю ночь были слышны нежелательные звуки с батарейной палубы, где спали члены команды. Их ночные стоны, храп и шумное испускание газов из кишечника, а также смех, проклятия, похабные шутки и ссоры собирались в один неисчерпаемый источник всего, что мешало людям отдыхать ночью и практически делало этот отдых невозможным. Все пассажиры страдали от недостатка сна, из-за чего они зачастую даже днем засыпали на скамейках в кают-компании и только при следующей качке корабля испуганно просыпались.

Между тем солнце клонилось к горизонту. Как всегда, в этих тропических широтах до наступления полной темноты проходило очень мало времени. Ночь иногда наступала так быстро, что не было времени даже зажечь лампу.

Клер прислонилась спиной к креплению палубной пушки. Эта штука была жесткой и большой, и она подумала о том, что лучше, наверное, вернуться в каюту. Может быть, они вообще не придут? Однако затем она услышала легкие шаги и облегченно вздохнула. Элизабет покинула свою каюту и поднялась на ют. Ее юбки шелестели на ветру, когда она заняла свое привычное место. Она часто целыми часами стояла здесь, наверху, устремив свой взор на море, словно там было видно что-то, чего никто, кроме нее, не знал. В этот раз молодая женщина недолго будет стоять тут одна. Клер узнала об этом от Вивьен, а та – от Джона Иверса, получившего приказ стоять на страже и никого не пускать на ют, – естественно, кроме человека, от которого исходил этот приказ.

Вскоре Клер услышала его твердые шаги. Спрятавшись в тени за бортовой пушкой, она навострила уши.

Элизабет повернулась и, увидев Дункана Хайнеса, смешалась от неожиданности. Больше всего ей хотелось убежать подальше, однако на корабле для этого возможности были весьма ограничены. Уйти с дороги у него она не могла, разве что ей пришлось бы для этого прыгнуть за борт. На миг она даже почувствовала какой-то внутренний импульс – поступить именно так. Она попыталась протиснуться мимо него, однако он перегородил ей дорогу.

– Лиззи, – тихо произнес он.

– Пропусти меня.

Однако Дункан не собирался отходить в сторону. Его массивная фигура стояла у нее на пути, и она поняла, что шансов убежать нет. В свете вечернего солнца его лицо, казалось, было погружено в жидкий огонь, а глаза загадочно горели глубоким синим цветом, как блуждающие огни. Рубашка была широко распахнута, точно так же, как в тот день, когда… Элизабет прикусила губу. Сейчас она не должна думать об этом.

И без того за последние недели ей было достаточно трудно напускать на себя равнодушный вид в его присутствии. На корабле «Элиза» было так тесно, что ей едва удавалось не попадаться ему на глаза. Бо́льшую часть времени она боролась со своим внутренним смятением, стараясь просто смотреть куда-нибудь в сторону или беседовать с кем-нибудь. Таким образом Элизабет даже разговорилась с голландскими купцами, как и с француженками, жизненные истории которых она за это время узнала до мельчайших подробностей. Они вместе играли в пике и болтали о моде. От голландцев она узнала очень много о транспортировке товаров, от Уильяма Норингэма – обо всем, что только можно было знать относительно возделывания сахарного тростника, а также о том, чем занимались его мачеха и сестра. С Уильямом ей нравилось разговаривать больше всего, однако, поскольку эти разговоры постоянно проходили в пределах слышимости и под недовольными взглядами ее свекра, радость от этого общения была ограниченной. Достаточно часто ей очень хотелось вскочить и выйти из каюты на палубу к поручням, однако на палубу она выходила только тогда, когда могла быть уверена, что там нет Дункана. Например, в вечерние часы после ужина, когда он изучал морские карты, разложенные на большом столе, или болтал с другими пассажирами. Конечно, она могла бы в любое время удрать в трюм, однако тесное смрадное пространство выдерживать было очень трудно. Достаточно и того, что ей каждую ночь приходилось спускаться в трюм, чтобы переночевать там.

– Мы скоро будем на месте, – сказал Дункан, отвлекая ее от мятущихся мыслей.

Она удивленно воззрилась на него.

– Ты имеешь в виду – на Барбадосе? – спросила она.

Он кивнул.

– Это уже недалеко.

– О, как замечательно! – воскликнула Элизабет, испытывая огромное облегчение.

Однако одновременно с этим она все же почувствовала неясное ощущение какой-то пустоты, словно от предстоящего прощания. Она сама себя укоряла за это, потому что их плавание со всеми передрягами было действительно не тем занятием, которое кому-то могло понравиться. И все же… Широкое море, покрытое пенными волнами, бесконечность горизонта, огромный красный огненный шар, в который солнце превращалось каждый вечер… И сюда же относились, хотя и непростительным образом, ее тайные мысли об этом бессовестном пирате. Каждый раз, стоило ей лишь увидеть его, ее охватывал жар. Когда же она тайком, против своей воли, наблюдала за тем, как он, обнаженный по пояс, поднимался на такелаж или, выпрямившись и заложив руки за спину, стоял у шканцев и смотрел оттуда вдаль, словно повелитель, окидывающий взором свою империю, мысли начинали лихорадочно метаться в ее голове. Это было своеобразное волшебство: ей казалось, что, глядя в морскую даль, Дункан пытается увидеть свою возлюбленную, которой он безгранично предан. Смотрел ли он так когда-нибудь на самом деле на какую-либо женщину?

– Я не могу отпустить тебя, не поговорив с тобой еще раз, – сказал он.

– Не существует ничего, о чем бы мы могли разговаривать с тобой. – Она угрожающе посмотрела на него. – Если ты прикоснешься ко мне, я закричу!

– Не бойся. – Его голос звучал сердито. – За прошлые недели и дни невозможно было не заметить, что тебе вполне хватило того, что ты использовала меня только один-единственный раз.

– Что? – возмутилась она. – Это я-то тебя использовала?

– А как иначе? Зачем же тогда тебе во второй раз захотелось приехать к старому коттеджу? Разве не для того, чтобы перед своей свадьбой еще раз по-настоящему попробовать кого-нибудь другого? Я тебя пригласил, ты помнишь? И ты тут же появилась.

– Как ты смеешь!

– Как я могу не сметь?

– Все было не так! – вырвалось у Элизабет. – Это было… Это было совершенно по-другому! – Она всхлипнула, лихорадочно подбирая слова. Она не имела ни малейшего понятия, что должна сказать, но ни в коем случае не могла стерпеть то, что он про нее так думал.

– Ты хотела этого, как дикарка, и тут же получила свое, стоило нам только начать, – заявил он.

От его грубых слов она вздрогнула, а затем обеспокоенно прислушалась и посмотрела в направлении трапа. Он говорил тихо, однако ей показалось, что их кто-то подслушивает.

– Там кто-то есть, – прошептала она.

– Я поставил перед трапом Джона Иверса, потому что хотел поговорить с тобой без помех.

– Я уже сказала, что нам не о чем говорить! – Элизабет со злости хотела оттолкнуть его, однако он схватил ее обеими руками за плечи и прижал спиной к поручням. Он настойчиво смотрел ей в лицо.

– Если это было не так… то как же это было?

– Я не знаю, – пробормотала она. – Я была… Ты был таким… Я хотела выслушать твою историю.

– Какую историю? – обескураженно спросил он.

– Историю о твоей семье. Ты пообещал рассказать ее мне, и только поэтому я во второй раз поехала к коттеджу.

Он покачал головой, затем недоверчиво рассмеялся.

– Неужели ты говоришь это всерьез? Единственное, чего ты хотела от меня, было то, что я и сделал с тобой.

Она хотела ударить его по лицу, но, когда ее рука взметнулась вверх, Дункан небрежным движением перехватил ее и крепко удержал в своей.

– Оставь это, – властно произнес он. – Ты лишь сама себе сделаешь больно.

– Ты – проклятый мерзавец! – воскликнула Элизабет дрожащим голосом.

Она была готова вот-вот расплакаться и ненавидела себя за это. Но еще больше она ненавидела его, потому что он так разговаривал с ней и совершенно безо всякого труда проникал в ее тайные мысли, за которые ей было стыдно, как никогда еще за всю свою предыдущую жизнь.

– Ты что, плачешь? – спросил он. – У тебя такой вид, словно то был первый раз в твоей жизни.

Ее подавленное всхлипывание заставило его внимательнее посмотреть на нее.

– Боже мой, – медленно произнес он.

– Я… Я сказала, что не хочу этого, но ты не послушал, – заикаясь, сказала она. – Ты был таким настойчивым… Все получилось так быстро, что я не смогла… А я всего лишь хотела…

– Послушать историю, – тихо продолжил он ее фразу после того, как она замолчала.

Элизабет кивнула, опустив взгляд. Она знала, что это была далеко не вся правда. Даже не наполовину.

– Лиззи, – пробормотал он. – Я очень сожалею. У меня и в мыслях не было, что ты… наивна и неопытна.

– Что тебе от меня надо? – раздраженно спросила она. – Зачем тебе еще раз вытаскивать все это на свет божий, хотя нам с тобой лучше просто забыть обо всем?

– Черт возьми, если бы я сам это знал!

Он отпустил ее и вцепился обеими руками в свои волосы, так что они буйными прядями стали торчать во все стороны, придавая ему вид дикого льва. Когда Элизабет хотела воспользоваться возможностью и ускользнуть от него, он снова схватил ее за руки.

– Не уходи!

– Что тебе от меня надо? – снова спросила она.

Его глаза сверкали в лучах заходящего солнца.

– Того, чего ты хочешь тоже.

Он прижал свою руку к ее щеке, нежно и крепко одновременно. И, как уже было однажды, ей в нос ударил его запах – запах соли, пота и мужчины. У нее перехватило дыхание, и она попыталась отвернуться.

– Я хочу забыть тебя.

Его рука прикоснулась к ее волосам, нежно погладила их, и она невольно подняла взгляд на него.

– Ты врешь.

– Я замужем, – сказала она.

Это должно было прозвучать холодно и сухо, но чувствовалось, что все это ближе к отчаянию.

– Замужем за мужчиной, который не прикасается к тебе, зато вовсю спит с француженками, да так, словно от этого зависит его жизнь, – мягко пошутил он.

– Откуда ты это знаешь? – раздраженно спросила она.

– Это – корабль, а я – его капитан, – сказал Дункан, словно этот факт был достаточным основанием для того, чтобы он знал все и обо всем, что происходило на борту. Возможно, это было правдой, однако не давало ему права вмешиваться в ее жизнь таким бесцеремонным образом.

– Это не твое дело, – резко произнесла Элизабет.

Дункан испытующе посмотрел на нее.

– Ты совершила ошибку, выйдя за него замуж, – заявил он.

– Очевидно, мне свойственно постоянно делать не то, что следует.

Он помедлил, затем кивнул, словно это был достойный внимания вывод.

– Все мы делаем ошибки, – добавил он. – И я, наверное, еще больше, чем ты.

Это признание, однако, не удержало его от того, чтобы подсунуть свою ладонь ей под подбородок и поднять его вверх. И как-то сразу он очутился в опасной близости от нее. Она хотела отстраниться, но позади нее было лишь море. Солнце, чей огромный красно-золотистый диск, дрожа, опускался в океан и, казалось, при этом зажигал все небо, словно коснулось кожи Элизабет. Однако она знала, что ощущаемый ею жар был вовсе не от солнечных лучей, а от близости Дункана. Когда он нагнулся к ней и она почувствовала его дыхание на своих губах, ей удалось лишь прошептать:

– А если нас кто-то увидит?

– Никто нас не увидит. Я схожу с ума от тебя, и ты снова должна быть моей, Лиззи.

– Нет, мы не имеем права так поступать, – запротестовала она, однако это прозвучало не очень убедительно.

Не обращая внимания на возражения, он поцеловал ее, сначала нежно, а потом со всей страстью. При этом он обнял Элизабет и прижал ее к боковой стене надстройки. Его руки проникли к ней под одежду, обхватили ее бедра, а поцелуй стал таким всепоглощающим, что в ней разгорелось пламя и она почувствовала, как сгорает в нем.

Клер в своем укрытии затаила дыхание. Черт побери, такого с ней давно уже не было – ей даже самой стало жарко от возбуждения, хотя она без движения сидела на жесткой бухте каната и никто к ней даже не прикасался. Капитан и благородная девица, кто бы мог такое подумать? Причем они не тратили времени на долгие разговоры. Какую бы антипатию эта девица ни испытывала раньше по отношению к пирату, но под напором его поцелуев ее сопротивление растаяло, как сливочное масло на солнце. Если, конечно, она вообще сопротивлялась. Скорее, судя по звукам, она безвольно отдалась ему. И даже получила огромное удовольствие, насколько Клер могла судить по ее стонам и слабым приглушенным вскрикам. Неужели этот тип зажал ей рот? Но, возможно, он закрыл его поцелуем. Впрочем, что касается поцелуев, то они не входили в ее услуги. Клер берегла их для настоящих любовников, для тех мужчин, которые завоевывали ее сердце. А таких у нее было всего два за всю жизнь – и при этом она узнала от них, что чувствует женщина, когда твое сердце, подаренное другому человеку, рвут на куски и бездумно втаптывают ногами в пыль.

В любом случае девушка была легкой добычей для Дункана Хайнеса. Она была юной и неопытной, как ребенок, который не умеет держать свои чувства под контролем. Любовный акт закончился, и теперь Клер слышала только постепенно успокаивающиеся вздохи и шуршание одежды, которую они поправляли на себе. Затем все стихло. Интересно, они все еще держат друг друга в объятиях? Может быть, он гладит ее по голове, как делают мужчины с женщинами, которые им нравятся? Клер попыталась представить себе это, однако картина получилась размытой. Через минуту она услышала торопливые удаляющиеся шаги – это Элизабет уходила с палубы. И сразу же после этого послышался голос Джона Иверса.

– Ну что? – тихо позвал боцман. – Ты справился?

– Пока что да, – ответил Хайнес. Это должно было прозвучать небрежно, однако Клер уловила в его голосе какую-то безнадежную беспомощность.

Хайнес остался стоять у поручней, и Клер даже слышала его дыхание. Иверс удалился, и его больше не было слышно. Через какое-то время Хайнес глубоко вздохнул.

– Черт возьми, – глухо произнес он. – Проклятье, проклятье…

После этого он удалился в направлении трапа и сошел вниз.

Клер осталась сидеть на юте за палубной пушкой. Пылающее небо постепенно превращалось в усеянную звездами бархатную черноту. Клер попыталась определить созвездия, но не смогла различить их, хотя Роберт однажды объяснил ей все и даже сказал, как они называются. Ей припомнилось, что при этом он гладил ее по волосам. Иногда он делал такие доверительные вещи, но поскольку его другая рука в это время шарила у нее под юбкой, то она не придавала этому особого значения. Роберт также рассказывал о том, что в северном полушарии земли видны совсем другие созвездия, не такие, как на юге. Интересно, неужели здесь уже появились южные звезды?

Нет, это невозможно, ведь для этого им нужно было пересечь экватор, но тот находился пока намного южнее.

Мир сошел с ума. Роберту не разрешалось спать со своей женой, и он занимался этим за деньги с проститутками, а его верная супруга, чья нежная женская натура не должна была страдать от похоти своего супруга, самозабвенно отдавалась пирату прямо на палубе! Интересно, что подумал бы Гарольд Данмор, если бы узнал об этом? Клер чуть не подавилась от своего же хихиканья. Ее даже охватил озноб, несмотря на тепло тропической ночи. Через некоторое время у нее закрылись глаза и она уснула.

14

Элизабет этой ночью снова приснился шторм. После того как ураган чуть вдребезги не разбил «Эйндховен» и не увлек их всех в пучину, ей часто стали сниться кошмары, в которых волны высотой с башню сметают ее с палубы корабля. В то время как вокруг нее бушевала вода, она пыталась уцепиться за что-нибудь, но руки у нее все время срывались, и это продолжалось до тех пор, пока под ними не оставалась одна пустота. В этот раз во сне она была уже на корабле «Элиза», и снова вокруг поднимались огромные волны, грозя поглотить ее. Посреди пенящейся пучины вод она искала Дункана. Однако как она ни старалась увидеть его, капитана нигде не было видно.

– Мы добрались! Мы добрались!

От этого крика Элизабет испуганно проснулась и моментально пришла в себя. Фелисити стояла рядом с ее гамаком и так трясла его, что Элизабет чуть не выпала оттуда.

– Барбадос на горизонте! Идем, ты должна это видеть!

Элизабет с трудом выбралась из гамака, при этом стараясь не встречаться взглядом с Фелисити. Снаружи только что взошло солнце. На востоке небо уже было освещено его яркими лучами, тогда как на западе оставалось пока матово-серым после отступающей ночи. У большинства пассажиров, собравшихся у поручней, на лицах еще виднелись остатки сна. Элизабет, быстро оглянувшись по сторонам, пришла к выводу, что все они были точно такими же заспанными и усталыми, как и она сама. Растрепанные волосы, мятая, вся в пятнах одежда и противный кислый запах, исходящий от тел, – все это говорило о том, что они вынуждены были бороться с одними и теми же трудностями. И как бы мимоходом у нее в голове пронеслась мысль, что вчера ночью ее нисколько не смущало то, что она на протяжении стольких недель вынуждена была обходиться без ванной и свежей одежды. Вчера ей было совершенно все равно, как она пахла и выглядела. Та страсть, которую она ощущала в объятиях Дункана, была сильнее ее.

Она украдкой осмотрелась вокруг, ища его глазами. К ее облегчению, Дункан находился на безопасном удалении от нее – стоял на носу корабля и держал перед глазами подзорную трубу. В следующее мгновение он опустил трубу и обернулся на верхнюю палубу, словно почувствовал на себе взгляд Элизабет. Некоторое время он смотрел на нее, а затем отвернулся и громко отдал приказ.

Элизабет почувствовала, как жар приливает к ее щекам. Кровь внезапно с такой силой устремилась по ее жилам, что ей пришлось судорожно хватать ртом воздух, словно она пробежала большую дистанцию. Она поспешно оглянулась, беспокоясь о том, что кто-нибудь по ее лицу догадается, что она сотворила накануне вечером, однако никто, кроме Фелисити, не смотрел на нее. Кузина, несомненно, ломала себе голову над тем, почему Элизабет вчера так рано отправилась спать, да и спала, не снимая платья. И еще кое-кто наблюдал за ней – Клер Дюбуа. Красивая рыжеволосая француженка с каким-то повышенным любопытством посматривала на нее, и это беспокоило Элизабет. С подчеркнутым равнодушием она направилась к поручням и, таким образом, ушла из-под взглядов Клер, встав между одним из голландцев и Уильямом Норингэмом. Последний радостно приветствовал ее:

– Доброе утро, миледи! Наша цель уже не так далека! Вы только посмотрите!

Ее взгляд последовал в том направлении, куда указывала его протянутая рука. Вдали виднелась какая-то синеватая тень, в которой пока что трудно было угадать землю. Но вот солнце поднялось выше и осветило все вокруг. От горизонта во всю ширь раскинулось небо, сияющее яркой голубизной. Море сверкало бирюзовым светом и было таким чистым и прозрачным, что под водной поверхностью можно было видеть стремительно проносящихся рыб, серебристые тела которых напоминали стрелы.

На палубе раздался возглас удивления, когда косяк рыб внезапно пронизал поверхность воды и поднялся в воздух, раскинув плавники, как крылья, что делало этих рыб похожими на некую помесь рыб и птиц. Элизабет, словно зачарованная, с восторгом наблюдала за улетавшими созданиями, быстрыми, как молния. Она читала о том, что в тропических водах водятся такие морские существа, однако до сих пор ей не доводилось наблюдать их. А теперь у нее просто перехватило дыхание – настолько потрясающим было это зрелище.

От яркого бирюзового цвета воды Элизабет ощутила резь в глазах и прикрыла их ладонью. «Элиза» на всех парусах продолжала стремительно приближаться к размытой тени на горизонте, и постепенно перед пассажирами стало вырисовываться побережье Барбадоса. Поросший сочной зеленью, обрамленный белыми пляжами и окруженный пенящимися волнами, остров вздымался из розового известкового ракушечника, который связывал его с глубинами моря. Элизабет невольно вздохнула, потому что пейзаж был настолько прекрасен, что у нее даже стало тесно в груди.

Роберт оттолкнул Уильяма Норингэма в сторону и, придвинувшись к Элизабет, обнял ее за плечи.

– Вот твой новый дом. Разве он не прекрасен, Лиззи?

Его рука была легкой, и он не пытался приставать к ней, однако она вздрогнула, как будто кто-то внезапно пробудил ее от сна.

– Да, – сказала она тихо, – он прекрасен.

И она не удержалась от того, чтобы еще раз посмотреть на нос корабля. Там стоял Дункан, и, словно по какому-то тайному согласию, их взгляды снова встретились. Она не могла рассмотреть выражение его лица, потому что ей мешало яркое солнце. Но тем не менее ей показалось, что он смотрит на нее совсем не так, как на море.

Часть третья

Барбадос

Позднее лето 1651 года

15

Элизабет направила Жемчужину через густые заросли папоротника и высокого кустарника, мимо низко свисающих с веток лиан и похожих на ходули растопыренных корней огромного дерева. Деирдре следовала за ней, правда медленнее, на невысоком мерине – одном из скаковых коней Роберта, – который, по его мнению, уже слишком состарился.

Молодая ирландка была служанкой в доме Данморов, имевшей долговой рабочий контракт на несколько лет, и таких людей на Барбадосе было очень много. Элизабет за два с половиной года, которые она прожила на Барбадосе, успела полюбить эту девушку. Из всех домашних служанок Деирдре была самой приятной для нее. Она говорила немного, все свои задания выполняла быстро и аккуратно и никогда не жаловалась, даже в тех случаях, когда Элизабет, как это часто бывало, принимала неожиданное решение устроить конную прогулку или поехать искупаться, для чего ей требовалось сопровождение.

Медно-рыжие волосы непокорными локонами падали девушке на лицо. Нос, усеянный веснушками, покраснел от солнца, а загорелое плечо, которое выглядывало из сползшей рубашки, было оцарапано о низко свисающие ветви. Она выглядела одновременно чувственно и невинно, и Элизабет, глядя на нее, могла представить, какое впечатление она сама могла бы произвести на постороннего наблюдателя, – молодая женщина сидела на лошади с широко расставленными ногами, ее плечи и лодыжки были оголены, пышные волосы распущены, а лицо усеяно мелкими жемчужинами пота.

Только что прошел дождь, и лес был наполнен быстро испаряющейся влагой, смешанной с ароматом растений. Пар, который поднимался от земли, казался плотным и тяжелым, как и туман, наполненный запахом пряностей и состоявший из мириад мельчайших капелек. Рой комаров вился на просеке перед ними, и Элизабет прихлопнула двух жадных кровососов, которые хотели усесться к ней на руку.

Она на короткое время остановила Жемчужину, чтобы полюбоваться огромным ярко-пурпурным цветком. Вокруг цветов кружились стаи колибри, которые пили из них нектар и так быстро махали своими маленькими крылышками, что те сливались в воздухе в мерцающую тень. Среди густых зарослей можно было увидеть множество прекрасных уголков и получить радость от их созерцания. Мысль о том, что все больше и больше этих пышных тропических лесов становятся жертвами топоров плантаторов, внушала страх Элизабет. Все эти огромные мощные деревья с их переплетающимися ветвями, росли здесь сотни лет, однако теперь стали помехой для расползающихся во все стороны плантаций сахарного тростника.

Элизабет смахнула влажные волосы с лица и поправила корсет. Она уже распустила его насколько могла, больше расшнуровать его было нельзя, иначе рубашка начала бы трепетать на ветру и показалась бы голая кожа, которая могла привлечь еще больше комаров. Не говоря уже о нежелательных взглядах.

Добропорядочные жены давно живущих на острове плантаторов с недовольством взирали на Элизабет и ее привычку скакать в мужском седле с подобранными юбками. Надежда, что на Барбадосе с этим будет несколько свободнее, разбилась вскоре после ее прибытия туда. Пусть даже Бриджтаун в остальном был настоящим Вавилоном греха, однако самозваные блюстители нравственности высоко держали знамя пуританских идеалов и усердно защищали их от всяческих вредных влияний, независимо от того, исходили они от роялистских происков или от бессовестных, имевших ни нравственности, ни уважения женщин из своих же собственных рядов.

Элизабет знала, что она, благодаря тому, что ее свекор был влиятельной особой на острове, находилась в привилегированном положении. Так же, как и в Англии, где она не особо обращала внимание на общественное мнение, здесь, на Барбадосе, ей не нужно было налаживать хорошие отношения с апостолами морали или самоуверенными сплетницами. Ни ее отец, ни теперь уже Гарольд Данмор не делали ей никаких предписаний. Гарольд все равно большую часть времени находился в поместье Рейнбоу-Фоллз, где с утра до вечера надзирал за рабочими и добычей сахара, а в городе бывал редко.

Однажды Элизабет, находясь на званом ужине, случайно услышала из соседней комнаты, как одна из жен плантаторов обратилась к Гарольду, заговорив с ним о несколько свободной манере поведения его невестки. Гарольд, усмехнувшись, решительно заявил, что тот, для кого нравы на острове кажутся недостаточно строгими, пусть просто переселится подальше отсюда, к фанатикам – в Новую Англию. Лично он переселился из Англии на Барбадос, чтобы жить, как свободный человек в свободной стране, и то же самое право он признает за своими родственниками. И действительно, Гарольд так и поступал. Он не запрещал ей конные прогулки. Возможно, он также считал, что эти небольшие вольности послужат некоторой компенсацией за эскапады Роберта.

С его ведома она даже научилась плавать под руководством Деирдре, поскольку обнаружила, что на таком острове, как Барбадос, умение плавать является очень полезным навыком и, помимо того, очень приятным времяпрепровождением. Естественно, Элизабет делала это не у всех на виду, а в одной потаенной бухте, подальше от поселений, где она беззаботно могла выскользнуть из своей одежды и прыгнуть в кристально чистую воду без того, чтобы по этому поводу стал шептаться и возмущаться целый свет.

Вот и сегодня в послеобеденное время они с Деирдре вдоволь наплавались. Освежившись телом и душой, они на обратном пути совершили еще и дополнительную прогулку, потому что Элизабет не хотелось так рано возвращаться в Бриджтаун. Ей было не по себе от мысли о предстоящем празднике и об ожидаемых почетных гостях в их строгих одеяниях. К счастью, на праздник были приглашены также Уильям и Анна Норингэмы и их мачеха, леди Гэрриет, которые все же были здесь неким лучом света. Однако остальные гости, как и всегда, с презрением будут взирать на нее и Роберта и шептаться у них за спиной. Хотя, надо признать, некоторые из сплетен действительно были вызваны дерзким поведением Элизабет. Однако бо́льшая часть слухов все же была связана с поведением Роберта. Тот вообще даже не пытался скрывать свои похождения и связи. Не проходило и недели, когда Элизабет тем или иным образом узнавала, что его видели с очередной женщиной. Служанки, проститутки, даже дочери из хороших семей – ни одна красивая молодая женщина не могла чувствовать себя в безопасности, оказавшись рядом с Робертом Данмором. Благодаря своему обаянию и сияющей улыбке он легко покорял их. Поговаривали, что уже как минимум полдюжины отпрысков появилось по всему острову от этих краткосрочных любовных связей, а Роберт, как и Гарольд, игнорировал этот факт. До сих пор Данмор-младший не опасался никаких последствий, за исключением одного-единственного раза, когда он совратил и обрюхатил самую младшую дочь одного богатого плантатора. Девушка через полгода умерла при родах, и ребенок умер вместе с ней. Отец этой девушки, будучи вне себя от горя и гнева, попытался застрелить Роберта, однако промахнулся. После этого он хотел расправиться с ним при помощи шпаги, однако в поединке с Робертом потерпел неудачу и получил тяжелую рану.

Когда плантатор оправился от последствий ранения, они с женой навсегда покинули Барбадос. Гарольд Данмор через подставное лицо выкупил соседскую плантацию и тем самым увеличил свои и без того огромные земельные владения.

Этот случай послужил для Элизабет горьким уроком не только в том, что касалось неисправимого характера Роберта, но и привел ее к неутешительному выводу, что даже самый недостойный поступок Данморов лишь приводит к их дополнительному обогащению. Возможно, Гарольд Данмор действительно уповал на то, что Роберт, женившись, станет вести себя прилично. Элизабет тоже некоторое время верила, что они смогут наладить нормальную семейную жизнь. Именно поэтому она преодолела свое отвращение к нему и после рождения Джонатана снова стала спать с ним, надеясь, что он прекратит свои амурные похождения и станет любящим отцом семейства. Эта надежда разбилась навсегда, когда скандальная история с бедной девушкой стала достоянием общественности.

Другую, не менее наивную надежду Элизабет похоронила за многие месяцы до этого печального случая: вплоть до самых родов она верила, что Дункан все-таки заберет ее с этого острова и увезет куда-нибудь, все равно куда. За это время Элизабет уже сама перестала понимать, как она могла быть такой глупой, вообразив себе нечто подобное. Нельзя сказать, что капер старался держаться подальше от Барбадоса. На самом деле Дункан Хайнес на протяжении последних двух лет более-менее регулярно появлялся на острове. Он в обычной для себя манере обделывал свои темные дела с плантаторами и получал свою прибыль. Однако он избегал встречаться с Элизабет, а если они, что время от времени происходило, встречались по какому-либо общественному поводу на приеме, то он после вежливого приветствия тут же быстро отходил в сторону. А в последнее время именно Элизабет карала его своим невниманием и, как только видела его, даже издали, быстро уходила подальше от того места.

– Осторожно! – воскликнула Деирдре. – Там, впереди, в кустах…

Элизабет резко дернула поводья и в последний момент сумела остановить Жемчужину, не дав ей испугаться, потому что перед ними в кустах раздался треск и оттуда выскочил дикий кабан, весь покрытый листьями. Правда, он тут же с хрюканьем убежал. Элизабет щелкнула языком и стала гладить Жемчужину между ушами, пока кобыла не перестала нервно пританцовывать. Мерин стоически не сдвинулся с места. Его мало волновала здешняя фауна, потому что он родился и вырос на острове. Элизабет направила кобылу в объезд густого кустарника и затем выехала на открытое пространство. Она натянула удила Жемчужины и остановилась, чтобы насладиться пейзажем. Деирдре, однако, обеспокоенно посмотрела на небо и на положение солнца.

– Уже пора, – констатировала она.

– Я знаю, – со вздохом сказала Элизабет. – Еще пару мгновений. Несколько минут уже не сыграют роли.

Ветер дул здесь сильнее и был приятнее, он высушил ее мокрые после плавания волосы и остудил покрытую потом кожу. Перед Элизабет открылся вид на бухту, от которого у нее захватило дух. Извилистая тропинка вела от холма вниз к Бриджтауну. Отсюда город казался чем-то вроде широкой, сужающейся по краям россыпи игрушечных кубиков глинистого цвета, местами вложенных один в другой, с возвышающейся посреди поселения колокольней, а также складскими помещениями, расположенными вдоль доков. Движущийся лес мачт вырастал из гавани. Там стояли на якорях корабли всевозможных размеров – от еле держащихся на воде старых развалин так называемых «продавцов душ» весьма сомнительного происхождения до огромных купеческих кораблей с позолоченными палубными надстройками на корме и тщательно вырезанными и пестро раскрашенными фигурами на носу корабля.

За это время Барбадос, благодаря постоянно растущему экспорту сахара, стал излюбленным местом торговли, а также местом, куда сползались искатели счастья и всякий сброд. Среди них было довольно много таких, с которыми лучше бы не встречаться в темноте. В порту, как казалось Элизабет, было больше кабаков, чем в любом другом месте на свете, и самым известным заведением было «Chez Clair»[14].

Дом этот отличался тем, что был похож на яркую цветную кляксу. Он был выкрашен в яркий красно-коралловый цвет, и его можно было увидеть издалека, так что морякам, жаждущим удовольствий и попадавшим сюда со всех концов света, не приходилось тратить время на поиски заведения, предлагавшего вполне определенные услуги.

Взгляд Элизабет невольно упал на полукруглую бухту порта, и вскоре среди многочисленных кораблей она обнаружила изящный силуэт «Элизы». Она не сомневалась, что его капитан, этот мерзавец, был одним из постоянных и важных гостей Клер Дюбуа, а за поставки изысканных товаров, которые он привозил на Барбадос по заказу француженки, ему щедро платили натурой, и, возможно, оплату осуществляла лично рыжеволосая хозяйка этих апартаментов.

– Там, внизу, на якоре стоит «Эйндховен», – сказала Деирдре, протянув руку в сторону корабля Вест-Индийской компании, находившегося на краю бухты. – Придет ли на сегодняшний праздник мастер Вандемеер?

– Придет. Готова поспорить на что угодно, – сказала Элизабет, чей взгляд все еще был прикован к «Элизе».

– Прекрасно! – беззаботно воскликнула Деирдре. – Мисс Фелисити будет вне себя от счастья!

Элизабет решительно отвела взгляд от порта и одновременно пришпорила Жемчужину, чтобы та бежала быстрее. Мерин неторопливо следовал за кобылой и немного отстал. Элизабет проскакала мимо холма, поросшего пальмами, и приблизилась к внешней черте городка.

В поле ее зрения возник городской дом Данморов. Построенный не более трех лет назад, он был совсем новым, когда Элизабет поселилась в нем. Красота окрашенной в ярко-белый цвет виллы немного примирила ее и Фелисити с тяготами их дальнего пути. «Данмор-Холл», как все немного эвфемистически называли эту усадьбу, конечно, не мог заменить Элизабет ее родных апартаментов в Рейли-Манор, однако в этих широтах жилище Данморов было олицетворением максимального комфорта. Ни у кого на острове не было такого просторного и хорошо обставленного дома. Окруженный каменным забором выше человеческого роста, дом снаружи казался приземистым и несколько грубоватым из-за своих маленьких окон, однако, войдя в просторный внутренний двор, посетитель имел возможность полюбоваться щедрой архитектурой. Вход и большие парадные двери, обрамленные колоннами, размашисто спланированные помещения, лоджии на верхнем этаже, довольно широкие со стороны внутреннего двора, – все это производило приятное впечатление. К тому же повсюду росли яркие цветы, аромат и вид которых были усладой для глаз и обоняния. Кухня находилась в отдельном здании, так же как и конюшни для лошадей, и каретные сараи. Что касается слуг, то они проживали в отдельной части дома.

Свекор Элизабет тщательно, вплоть до мельчайших деталей, сам спланировал строительство этой прекрасной усадьбы и заплатил за нее целое состояние. Как он сам признавался, ему хотелось создать нечто такое, чего хватило бы на несколько поколений. Для него был немаловажен и такой аспект, как авторитет семьи, которого она заслуживает, поэтому шикарный дом должен был соответствовать тому положению, которое занимали Данморы в обществе. Тем более удивляло Элизабет то, что сам он редко находился в доме, явно предпочитая бо́льшую часть времени проводить на плантации Рейнбоу-Фоллз. Нельзя сказать, что его отсутствие было неприятно для нее или еще кого-то в этом доме. Слуги дрожали, боясь его гнева, и то же самое относилось к Роберту, который чаще всего старался куда-нибудь спрятаться, как только отец возвращался домой.

Даже Марта сразу же удалялась в свою комнату, сославшись на мигрень, едва обнаруживала присутствие супруга. Что до Элизабет, то она, как и Фелисити, всегда находила отговорку, если нужно было избежать его общества.

Элизабет доставляло почти физическое неудобство, когда Данмор-старший, поглощенный своими раздумьями, молча сидел, уставившись перед собой, чтобы затем неожиданно обратиться к ней с каким-то абсолютно необязательным вопросом, вроде того, как идут дела у ребенка или довольна ли она всем.

Бывало и такое, что он резко вскакивал и по ничтожному поводу начинал громко и злобно орать на всех. Иногда он хватал плетку, чтобы наказать кого-то из слуг прямо на глазах у всей семьи, и при этом достаточной причиной было то, чтобы хлеб оказался слишком твердым или несчастная служанка уронила пару капель вина на стол. Тогда все сидели с опущенными головами, уставившись в стол, и молчали, хотя Элизабет было очень трудно сохранять сдержанность перед лицом такой жестокости. Она знала, что у Данмора было право избивать слуг, работавших по контракту, – они считались его крепостными, пока действовал трудовой контракт, – не говоря уже о рабах, которые были его собственностью и с которыми он мог поступать, как ему заблагорассудится. Но Элизабет ненавидела жестокосердие, она с трудом переносила сцены, когда была вынуждена наблюдать, как унижают подневольных людей. Ее отталкивало то, что он всегда носил на поясе плетку, чтобы при любом удобном случае она была у него под рукой.

Вся семья вздыхала с облегчением, когда он снова уезжал верхом в поместье Рейнбоу-Фоллз. Роберт же, в свою очередь, будучи в вынужденном порядке проводить часть недели на плантации, потому что он должен был когда-нибудь унаследовать ее, радовался каждый раз, когда ему разрешали возвратиться назад, в Данмор-Холл.

Элизабет уже как-то свыклась с Робертом, насколько это могло быть возможно для них обоих. Собственно, они просто оставляли друг друга в покое, во всяком случае, на большую часть времени. Если он слишком увлекался развратом, то по этому поводу время от времени бывали ссоры. Элизабет боялась того дня, когда Джонатан станет достаточно взрослым, чтобы понять, что вытворяет его отец. Она уже сейчас беспокоилась о том, что его детская душа может от этого пострадать.

Если же она пыталась жаловаться Роберту на его поведение, то он упрекал ее в том, что всему виной лишь ее холодность по отношению к нему. Он не уставал повторять, что вынужден получать от других женщин то, в чем отказывает ему собственная жена. Причем все это высказывалось на полном серьезе. Выражение его лица и тон ясно показывали, насколько остро он чувствует ее пренебрежение к себе и как ему трудно согласиться с тем, что у него нет права на супружескую неверность, если его жена совершенно равнодушна к нему. Он даже осмелился дойти до заявления, что любит ее и не может понять, почему она не отвечает на его чувства. Вследствие этого их отношения были весьма хрупкими и неустойчивыми, однако каким-то непостижимым образом им все-таки удавалось сохранять своего рода перемирие. Малыша Роберт действительно любил и с удовольствием занимался им, если время от времени ему удавалось сосредоточиться на роли отца, что, как правило, длилось не особенно долго, на что Элизабет, однако, не жаловалась. У Джонатана совершенно определенно не чувствовалось недостатка в обществе. Кто-то постоянно находился рядом, с ним играли, его всячески ублажали, и прежде всего это были Марта и Фелисити, которые соперничали друг с другом в умении избаловать ребенка. Если же их не было, то под рукой всегда оказывалась Деирдре, которая с обязательным постоянством появлялась на месте, если кому-то нужно было позаботиться о малыше. Кроме того, время от времени в доме появлялась бывшая кормилица Джонатана Миранда, искренне привязанная к мальчику.

Элизабет повернулась к девушке. Деирдре перед последним поворотом сократила дистанцию, вцепившись в поводья своего старого мерина. В седле она держалась не очень хорошо и все время боялась упасть с коня.

– Ваша одежда, миледи, – несмело произнесла она.

Элизабет оглядела себя и увидела неприятный сюрприз. Ее рубашка широко распахнулась, да так, что значительно открыла ее грудь, на что не решилась бы даже самая легкомысленная девица с Барбадоса, не говоря уже о том, чтобы при этом скакать верхом в мужском седле. Остановив лошадь в тени тамариндового дерева, она поспешно поправила свою одежду, потуже зашнуровала корсет и завязала волосы в узел.

– Так сойдет? – спросила Элизабет.

Деирдре кивнула. Сама она уже на опушке леса привела в порядок одежду – застегнула до самой шеи бесформенную, похожую на халат рубашку, опустила, как и полагалось, до щиколоток юбки и заплела волосы в аккуратную косу. Кроме того, на голове у нее снова красовалась грубая соломенная шляпа с широкими полями, под которыми почти полностью скрывалось ее узкое молодое лицо. Лишь на пляже и в джунглях кажущееся бесцветным и незаметным создание вдруг преображалось в симпатичную молодую фею с большими глазами, грациозным телом и длинными волнистыми волосами. Просто чудо, что Роберт до сих пор не обратил на нее внимания. Однако Элизабет тут же мысленно поправила себя. Конечно, Деирдре, несомненно, бросилась ему в глаза. Не может быть такого, чтобы он не заметил, какая она очаровательная девушка! По всей видимости, он просто еще не нашел удобного случая, чтобы заняться девушкой вплотную. Однако Элизабет и за это не могла поручиться.

На площадке перед Данмор-Холлом они спрыгнули с лошадей и передали их конюху. Везде мельтешили слуги, которые таскали между кухней и главным домом бочки, мешки, кружки, миски и тазы. Эта кутерьма продолжалась уже несколько дней. Состав обычных слуг, чтобы справиться с подготовкой к празднику, был увеличен за счет нескольких рабочих и рабов с плантации Рейнбоу-Фоллз.

За последние недели ее свекровь не говорила ни о чем другом, кроме как о блюдах праздничного стола. Элизабет за короткое время выучила все меню наизусть. На стол должны были подаваться говядина, мясо козленка, овечьи окорока, поросенок на вертеле, спина дикой свиньи, жареные куры, гуси и утки, а кроме того, рыба, устрицы и крабы во всех вариантах, не говоря уже о всевозможных овощах и фруктах, которые в жареном, пареном, сыром, взбитом, толченом или глазированном виде должны были служить в качестве гарнира. А во время еды и после нее будут галлонами подаваться алкогольные напитки, что, без сомнения, подвигнет целый ряд гостей к тому, чтобы напиться до беспамятства и к более позднему часу валяться под столами. И при всем этом действе должны были играть музыканты, причем самые лучшие, которых Гарольду только удалось найти на острове.

Марта Данмор стояла перед кухней, под черной от копоти дверной балкой, и с чрезвычайно сосредоточенным видом наблюдала за всем, что там творилось. Она взмокла от пота, ее волосы, в которых уже серебрилась седина, были влажными и прядями свисали на лицо, а на щеках виднелись многочисленные красные пятна. Ее голубые, похожие на фарфоровые глаза были наполнены слезами. Увидев Элизабет, она тут же поспешила к ней.

– Пропала филейная часть туши быка, – сказала она, скрестив руки под своей пышной грудью. – Что мне теперь делать?

Ее голос, в котором звучало бессилие, начал слегка срываться.

– А что случилось? – осведомилась Элизабет скорее из вежливости, хотя на самом деле ее это мало волновало.

Со свекровью отношения у нее были далеко не самые сердечные. Марта по своему характеру все время находилась в состоянии между какой-то старательностью и истерикой, причем ее поведение чаще всего было отмечено печатью определенного недовольства и нерешительности. Зачастую Элизабет даже казалось, что ее свекровь тайно наблюдает за ней. Иногда она чувствовала на себе ее косые взгляды, а когда поворачивалась к Марте, то та приобретала виноватый и почти испуганный, но тем не менее упрямый вид, словно она узнала что-то очень для себя важное, чего заранее ожидала, и при этом именно в такой форме.

– Один из рабов забрал это мясо, – сообщила ей Марта.

– Кто?

– Акин. – Марта с преувеличенным отчаянием стала заламывать руки. – И надо же, чтобы это был именно он!

– Что ты имеешь в виду, сказав «именно он»? – спросила Элизабет без особого интереса.

Марта, понизив голос, пояснила:

– Он мятежник. Во всяком случае, так недавно сказал Гарольд. Он считает, что Акин еще причинит нам очень много неприятностей.

До сих пор Элизабет не часто встречалась с рабами. В Данмор-Холле работали почти исключительно ирландские и английские слуги, которые либо были осуждены, получив наказание в виде принудительных работ, либо должны были отрабатывать свои долговые контракты. Двое рабов вместе с конюхом ухаживали за лошадьми, а в кухне пожилая чернокожая рабыня помогала готовить еду. Все остальные рабы Данморов находились на плантации Рейнбоу-Фоллз, где Элизабет до сих пор была всего лишь один раз, когда Роберт показывал ей плантацию. А второй раз она проезжала мимо плантации во время конной прогулки. Признаться, в Рейнбоу-Фоллз ее ничто не привлекало, потому что там она не чувствовала себя как дома. Был там всего лишь один примитивный деревянный дом, пара сараев для переработки сахара, один ряд безрадостных хижин, в которых жили слуги, отрабатывавшие свои долги, и еще более жалкие помещения – жилье рабов. Все это было окружено обширными, насколько хватало взгляда, полями сахарного тростника.

Элизабет вздохнула и заставила себя задать следующий вопрос, поскольку ее свекровь явно ожидала от нее больше участия:

– А что именно сделал этот Акин с мясом?

– Он его подарил.

– Правда? – обескураженно спросила Элизабет. – Кому?

– Всем. Рабам и слугам. А те все это мясо уже сожрали. – Марта испуганно оглянулась по сторонам: – Не сомневаюсь, Гарольд заметит, что не будет хватать бычьего окорока, – пожаловалась она.

– А что побудило чернокожего сотворить такое?

Марта пожала плечами:

– Да кто его знает, что думают эти негры.

Деирдре, стоявшая позади них, кашлянула:

– Наверное, потому, что рабам и слугам сегодня обещали выдать мясо.

– Ну и что случилось с этим обещанным мясом? – спросила Элизабет.

– Ничего не дали. Может быть, поэтому он и рассердился.

– У него не было никакой причины поступать подобным образом! – возразила Марта. Ее щеки побагровели. – Я обещала им только баранину. И я вовремя заказала ее, но торговец не смог поставить мясо сюда, так что это была не моя вина.

– Ты наказала Акина?

– Нет, пока что нет. – Марта опустила голову. – Я объяснила ему, что у него будут большие неприятности, но он только молча уставился на меня и не проронил ни слова, как будто его это не волнует. Некоторые из этих чернокожих просто притворяются, что они ничего не понимают. У них такой метод. Единственное, что они понимают всегда, – это язык плетки. Этого мерзавца надо было бы сразу же отхлестать плетьми, однако тут ведь нет надзирателя. А сама я, увы, не смогла этого сделать, не умею я обращаться с плеткой.

И испуганно добавила:

– Гарольду я ничего не сказала, потому что боюсь, как бы он не убил этого человека прямо на месте, а это, как ты понимаешь, испортит нам весь праздник.

Элизабет даже не сомневалась, что Гарольд наказал бы этого Акина драконовским способом. Однажды, когда она во время своей поездки к Норингэмам проезжала мимо Рейнбоу-Фоллз, то видела, как он собственноручно стегал плеткой одного из чернокожих. Она услышала удары еще за несколько десятков шагов, а крики истязаемого мужчины буквально звенели у нее в ушах. Это напомнило ей жестокие наказания матросов на корабле «Эйндховен». Она поскакала дальше так быстро, как только могла, и с тех пор держалась подальше от плантации. Для своих поездок к Норингэмам она теперь выбирала другую дорогу, которая далеко огибала плантацию Рейнбоу-Фоллз. Она слышала, что некоторых рабов владельцы избивали настолько жестоко, что те умирали от последствий побоев, а иногда, если проступки рабов были более серьезными, их просто вешали на ближайшем дереве. Одна лишь мысль об этом вызывала у Элизабет тошноту. И она решительно сказала Марте:

– Лучше всего оставить это при себе. Придумай для Гарольда какую-нибудь отговорку.

– Какую отговорку?

– Скажи ему, что бычья нога испортилась. – Элизабет на какой-то момент задумалась. – Нет, это было бы слишком просто. Скажи, что нога выпала у торговца из рук, упала в воду и какая-то хищная рыба схватила это мясо. Самые невероятные отговорки зачастую являются самыми лучшими.

Марта ошарашенно уставилась на невестку:

– Хищная рыба? Да он никогда этому не поверит.

Элизабет наморщила лоб. Наверное, Марта права. Ее свекровь врать не умела.

– Я скажу ему сама, – после небольшой паузы заявила она и, пожав плечами, указала на широко открытую дверь кухни, откуда доносился щекочущий ноздри аромат жареного мяса. – При всем этом изобилии никто не обратит внимания на то, что пары кусков мяса не будет хватать.

Элизабет огляделась по сторонам:

– А где, собственно, Гарольд?

– Он переодевается к сегодняшнему вечеру. Я тоже хочу привести себя в порядок. Посмотри на меня – я вся потная, как свинья, потому что сильно разнервничалась. – Женщина, тяжело вздохнув, смахнула волосы со своего разгоряченного лица и с грустью произнесла: – Все было бы прекрасно, если бы только не этот проклятый Акин.

– А где он сейчас? – поинтересовалась Элизабет.

– Я отослала его назад, в Рейнбоу-Фоллз, – сказала Марта, и тут же ее внимание переключилось на что-то другое. – Эй, ты! – крикнула она иссиня-черному, обнаженному по пояс рабу, на котором из одежды были только потрепанные полотняные бриджи, и махнула рукой, словно хотела отогнать его. – Что ты делаешь с этим сыром! Скажи, чтобы тебе помогли его тащить, иначе он сразу очутится в грязи!

Элизабет использовала эту возможность, чтобы вместе с Деирдре исчезнуть в доме. Деирдре ушла в каморку для слуг, а Элизабет торопливо побежала на верхний этаж в свою спальню, которую она, как и в прежние времена, делила с Фелисити.

– Момми! – восторженно завопил Джонатан.

– Сокровище мое, иди сюда! – Она высоко подняла сынишку и поцеловала, а затем начала кружиться с ним по комнате.

Его восторженные крики наполнили ее сердце любовью. Он обхватил своими ручонками шею матери и ответил на ее объятия, но тут же начал вертеться и потребовал, чтобы его посадили назад, к игрушкам. Окинув их беглым взглядом, Элизабет заметила новую игрушку – подвижного клоуна с ярко разрисованным телом и длинными руками и ногами, подвешенными на ниточках. Без сомнения, это был еще один подарок от Гарольда, который баловал мальчика сверх всякой разумной меры.

– Когда Роберт был еще маленьким, Гарольд так никогда не делал, – однажды доверительно сказала Марта Элизабет. – Иногда мне кажется, что он хочет исправить свои ошибки, уделяя внимание твоему ребенку.

Она остановилась в задумчивости, а затем добавила:

– Может быть, это потому, что малыш больше похож на него, чем Роберт.

Элизабет кивнула в ответ и с трудом выдавила из себя несколько слов, надеясь, что Марта не заметила страха, охватившего ее. То, что у ее сына были темные волосы, обнаружилось сразу же после рождения. Поскольку и у нее, и у Роберта волосы были светлые, то окружающие, из тех, кто мог позволить себе высказаться по этому поводу, констатировали схожесть ребенка с его черноволосым дедом. Некоторое время Элизабет отчаянно старалась поверить в эту возможность, в особенности на протяжении тех месяцев, когда она пыталась вести нормальную супружескую жизнь с Робертом. Она не хотела ничего иного, как быть с ним в настоящих семейных отношениях. Родители, которые держатся друг друга и воспитывают своего ребенка.

Оглядываясь назад, Элизабет думала о том, что судьба сыграла с ней злую шутку: приблизительно в то же самое время, когда Роберт снова начал охотиться за другими женщинами, она обнаружила, что не он, а Дункан был настоящим отцом Джонатана. Об этом можно было судить по тому, как он смотрел на нее – широко открытыми, сияющими голубыми глазами. Глазами Дункана. И, кроме того, у ребенка была его улыбка, при которой у него на правой щеке появлялась симпатичная ямка. В этот момент он был похож на Дункана настолько роковым образом, что Элизабет вынуждена была заставлять себя сдерживаться и не оглядываться нервно по сторонам, чтобы убедиться, что никто этого не заметил.

Чем старше становился малыш, тем больше она обнаруживала в нем сходства с Дунканом. Тот же упрямо задранный подбородок, если ему что-то не нравилось. Та же манера весело запрокидывать голову, когда он чему-то радовался, и та же целеустремленность, с которой он стремился выполнить свои желания. За детским упрямством уже сейчас можно было заметить холодную отвагу, что позволяло думать, что в более поздние годы в нем, вполне возможно, проявятся черты, которые ей не нравились. Например, пренебрежение к интересам других. Однако Элизабет была исполнена решимости предотвратить это. Никогда на ее сыне не должно отрицательно сказаться то, что его отец был пиратом.

Она погладила малыша по голове, позволила ему продемонстрировать ей клоуна на веревочках и, как и полагается, выразила свой восторг по поводу того, как бодро дергаются ручки и ножки куклы. Тем временем Фелисити оживленно болтала о тех гостях, которых они ожидали, а также о последних сплетнях на острове, но прежде всего – о платьях, которые они заказали, собственно говоря, ради сегодняшнего вечера у швеи-служанки Анны Норингэм.

Кузина Элизабет хорошо прижилась на Барбадосе. Для нее настоящим благословением стало решение покинуть Англию. Фелисити, в отличие от многих других новоприбывших на остров, очень легко перенесла переход к тропическому климату, очень влажному и жаркому. В Данмор-Холле были созданы комфортные условия, какие только можно было себе представить, для любой работы тут имелись слуги, а что касается погоды, то здесь почти всегда сияло солнце. И, кроме того, с ней рядом были Элизабет и маленький Джонатан, на которого она могла излить всю свою нежную любовь. Жизнь быстро наладилась, и время проходило в приятном и размеренном ритме. До сих пор Фелисити как-то не хватало общественного разнообразия, но и это постепенно менялось. Благодаря растущему благосостоянию на острове, плантаторы побогаче все чаще стали устраивать праздники, как это делал сегодня Гарольд Данмор по поводу своего пятидесятилетнего юбилея. А через две недели праздник будут давать уже Норингэмы, и на этом празднике должно быть провозглашено обручение Анны Норингэм.

– Посмотри-ка сюда, – сказала Фелисити, вертясь перед зеркалом. – Как тебе это нравится?

Это было дымчато-серой, из тончайших кружев вуалью в испанском стиле.

– Очень красиво, – машинально ответила Элизабет. В вопросах моды она постоянно чувствовала свою несостоятельность и зачастую спрашивала себя, зачем Фелисити вообще спрашивает ее мнение, если она ничего полезного посоветовать не может. Соответственно, Фелисити чаще всего сама же и отвечала на возникавшие у нее вопросы, так же, как и в этот раз:

– Я не знаю, – медленно произнесла кузина, наморщив лоб. – Сама по себе эта мантилья выглядит прекрасно. Однако к этому платью…

Платье было из светло-золотистого китайского шелка, пышно украшенное кружевами, а снизу его поддерживала широкая испанская юбка с кринолином из китового уса, которая составила бы честь любой придворной даме. Элизабет категорически отказалась натягивать на свои бедра такую вещь, посчитав, что женщина в нем будет выглядеть как бочка. Не говоря уже о трудностях при ходьбе.

Элизабет все еще стояла на коленях на полу перед Джонатаном. Она быстренько поцеловала его мягкие локоны и встала, решив звонком вызвать к себе Деирдре, чтобы та забрала у нее Джонатана. Пришла пора и ей наконец выбраться из пропотевших вещей и переодеться к празднику.

– Кстати, «Эйндховен» стоит в порту. Твой капитан опять здесь.

Фелисити отложила в сторону мантилью и, глядя в зеркало, широко открытыми глазами уставилась на Элизабет.

– Ох, – слабым голосом прошептала та, – и ты говоришь мне об этом только сейчас?

Фелисити побежала к двери. Плоские каблуки ее шелковых туфель шлепали по полу, и она чуть не поскользнулась на натертом воском полу.

– Мы должны послать к нему на корабль слугу! Пригласить его! – воскликнула она.

– Он в любом случае придет сюда! До сих пор он являлся в Данмор-Холл каждый раз, когда был на Барбадосе! – крикнула Элизабет ей вслед, однако Фелисити уже умчалась вниз.

– Кап’тан, – сказал Джонатан. – Колабль?

Мальчик поднял глаза на Элизабет и одарил ее широкой улыбкой с ямочкой на щеке. Его глаза были такими же синими, как Карибское море.

16

Банкет, к облегчению Элизабет, закончился быстрее, чем ожидалось.

Гости, числом более двух дюжин, уже после третьего блюда, сытые и довольно отрыгивающие, сидели вокруг длинного стола, изготовленного из испанского кедра, и больше налегали на алкоголь, чем на еду. Кругом валялись обгрызенные кости и подносы с пропитанными жиром салфетками и остатками пищи. А выпивки здесь было больше чем достаточно. Шерри, вино, ром и пунш лились рекой. После десерта мужчины зажгли свои табачные трубки, после чего застольное общество оказалось сидящим в густом дыму, и для доброй половины присутствующих тут женщин это послужило хорошим поводом для того, чтобы удалиться и отдохнуть или слегка освежиться. Женщинам, гостившим здесь, для этой цели подготовили целое помещение на втором этаже, и несколько служанок было отослано им в помощь. Среди них находилась также Деирдре.

Какая-то чернокожая девочка обмахивала большим опахалом толстую потную матрону, пытаясь охладить ее. Другая служанка мыла какой-то женщине ноги. Две служанки обходили гостей и подавали им холодный лимонад. Элизабет попросила Деирдре ослабить шнуровку ее корсета, мысленно проклиная при этом моду, которая вынуждала носить ужасную одежду, ограничивающую ее свободу. Насколько легче было мужчинам! При этом она невольно вспомнила о Дункане, когда встретила его у старого полуразрушенного коттеджа – в распахнутой рубахе и небрежно сидящих штанах. «О да, – подумала она с горькой иронией, – именно штаны сидели на нем небрежно».

Она не знала, сердиться ли ей или, наоборот, радоваться тому, что в этот вечер он не появился среди гостей. Время от времени она бросала взгляд в сторону двери в ожидании того, что он все же придет. Естественно, Дункан тоже был приглашен, хотя в доме Данморов его вряд ли можно было считать желанным гостем. Но Гарольд, будучи купцом по натуре, был слишком озабочен своими делами, чтобы потерять одного из своих важнейших партнеров по торговле. Все плантаторы старались доверить капитану каперского корабля свой урожай, потому что иначе они вряд ли получили бы в обмен такие товары, которых они жаждали, а также серебро. То же самое относилось и к Гарольду Данмору. В последнее время ходили слухи, что положение с торговлей еще больше усложнится, потому что Кромвель собирался запретить английским колониям вести торговлю с голландцами и издал соответствующий указ. На островах повсеместно шла речь об этом новом указе английского правительства.

– Так удобно? – спросила ее Деирдре, немного ослабив шнуровку на платье Элизабет.

Элизабет подняла глаза.

– Да, спасибо. Иди теперь снова к Джонатану. Хорошо? Можешь лечь поспать. Здесь хватает служанок, которые будут помогать го́стьям.

Молодая ирландка с благодарностью кивнула. С самого рассвета она была на ногах, и теперь, видя, как она устала, Элизабет испытывала угрызения совести. Посмотрев ей вслед, Элизабет подумала о том, как же мало она знает об этой девушке, которая никогда не рассказывала о своей прошлой жизни в Ирландии.

Деирдре всегда с такой любовью, нежностью и пониманием обращалась с Джонатаном, как будто это был ее собственный ребенок. Элизабет невольно задалась вопросом, что же заставило эту девушку заключить трудовой договор на такое длительное время? Может быть, она страдала от голода или потеряла свою семью?

В большинстве своем так называемые долговые контракты или контракты на повинность заключались на срок в семь лет. Многие из рабочих умирали раньше, и прежде всего те, которым пришлось работать на полях. Другие, доживавшие до окончания своей службы, имели право снова вернуться домой. Однако это удавалось лишь немногим, потому что тех жалких карманных денег, которые они получали после выполнения контракта, даже не хватало на обратный переезд через океан, тем более что зачастую вместо денег рабочим платили сахаром. Женщины попадали в портовые притоны, где им не оставалось ничего иного, как продавать свое тело. Мужчины, в отличие от них, имели возможность наняться на один из кораблей и отработать свой переезд в качестве матроса. Для большинства же долговых работников и служанок возвращение на родину не было привлекательной альтернативой, к которой стоило стремиться. У себя на родине, в Старом Свете, их редко ожидало лучшее будущее, и поэтому многие из них оставались на Антильских островах и здесь пытались заработать себе на жизнь. Интересно, о каком будущем мечтала Деирдре?

Шум голосов в покоях стал тише. Приглашенные женщины снова отправились вниз, на первый этаж. Тем временем заиграла музыка, приглашая гостей танцевать, и ее звуки разнеслись по всему дому. Какая-то жирная супруга плантатора все еще сидела в кресле возле окна. Она запрокинула голову и храпела от всей души, явно опьяненная слишком большим количеством еды и выпитого шерри. Две юные девушки, дочери владельца плантации из Сант-Эндрю, хихикая, о чем-то шептались. Еще две женщины, увлеченные оживленной беседой, как раз выходили из комнаты, чтобы составить общество остальным гостям.

Элизабет встала со стула, на котором сидела, и с наслаждением потянулась. Ей было жарко, нижняя юбка приклеилась к телу, а корсет, все еще туго затянутый, не давал свободно дышать. Больше всего ей хотелось снять с себя праздничный наряд и уйти в свою комнату, чтобы побыстрее улечься в постель. Однако до сих пор ей все еще не удалось поговорить с Норингэмами, которые тоже были в числе гостей, как и будущий супруг Анны Джордж Пенн, крепкий плантатор в возрасте сорока одного года, который два года назад на северо-востоке острова подготовил себе плодородную плантацию и стал возделывать табак. Он был закоренелым роялистом и, когда Кромвель окончательно захватил власть, как и многие его единомышленники, покинул Англию, чтобы попытать счастья в колониях.

Его жена умерла во время плавания через океан, и вот уже около полугода он ухаживал за Анной. Это не было большой любовью, как поведала Анна во время доверительной беседы с Элизабет, но Джордж ей нравился, а ввиду довольно скудного выбора мужчин брачного возраста на Барбадосе это значило уже куда больше, чем могли надеяться другие молодые женщины.

Элизабет выпила немного лимонада, однако напиток, который совсем недавно был холодным, уже стал теплым и неприятным. Она отставила бокал в сторону и пошла вниз.

В большом зале все собрались на танцы. На свободной площадке началось оживленное движение. Пары образовывали ряды, в которых партнеры по танцу стояли друг напротив друга и после нескольких оборотов менялись партнерами, стоявшими по диагонали. Мужчины резво вертели женщин вокруг себя, и все очень старались соблюсти последовательность шагов, чтобы хорошо выглядеть. Однако, учитывая, что большинство из них уже были в подпитии, не обошлось без того, чтобы танцоры постоянно не спотыкались о свои или чужие ноги. Но все воспринимали это с юмором. Пары с ликующим визгом кружились в танце, и смех не утихал. Посреди волнующейся толпы Элизабет увидела счастливое лицо Фелисити. Кузина плыла в объятиях Никласа Вандемеера, который с сияющим видом смотрел на свою партнершу сверху вниз, прежде чем с явной неохотой передал ее следующему танцору. Роберт тоже был среди танцующих. Он держал в объятиях одну из девушек, которые перед этим хихикали вместе на втором этаже. Ее волосы разметались, щеки горели, когда он самозабвенно вел ее в танце. И Роберт смеялся так беззаботно, что Элизабет даже ощутила укол ревности.

На пути в патио она встретила свекра, который разговаривал с двумя плантаторами. Трое мужчин пыхтели трубками и громко спорили. Проходя мимо, она услышала обрывки фраз и поняла, о чем идет речь: они говорили о том самом проклятом новом законе английского правительства и целом ряде предписаний, которые запрещали заморским колониям Англии вести торговлю с другими нациями. И теперь они были обязаны поставлять свои товары только в Англию. Этот так называемый «Акт о навигации» был у всех на устах, поэтому люди на Барбадосе, возмущенные нынешним положением дел, соревновались в предложениях, как можно с ним бороться.

– Англия очень далеко, – сказал Бенджамин Саттон, седобородый мужчина из города Санкт-Томас. – Мы просто будем делать то, что делали раньше. Мы будем вести торговлю с теми, кто платит нам больше и надежно снабжает обменным товаром, – то есть с голландцами.

– Без вопросов, – поддержал его Гарольд Данмор. Он сделал затяжку из своей трубки и шумно выпустил дым: – Чего же теперь ожидает английское правительство? Что мы будем отдавать наш сахар по разорительным ценам и получать за это векселя, за которые невозможно ничего купить?

– Лучше было бы поставлять сюда больше рабов, – поддержал его Джереми Уинстон, худой мужчина в возрасте за пятьдесят лет, чьи большие зубы, желтые от табака, придавали ему вид печальной лошади. – А раз мы их получаем от голландцев, значит, голландцы и будут получать наш сахар.

Как и Гарольд Данмор, Уинстон и Саттон входили в совет Барбадоса, причем Уинстон, который принадлежал к роялистам, сохранял за собой введенный еще королем пост губернатора. Однако судьбы острова уже добрый десяток лет решались на собрании совета, членами которого были все свободные плантаторы. Последнее официальное действие на посту губернатора для Уинстона состояло в том, чтобы провозгласить королем Карла II, однако в этом он натолкнулся на сопротивление и возмущение лагеря пуритан, широко представленных на острове. Впрочем, волнение последних вскоре улеглось, потому что никакого практического влияния на повседневную жизнь провозглашение короля не имело. Плантации надо было расширять и засаживать, а сахар – продавать, и только это принималось в расчет.

– Что же этот куцый парламент хочет сделать с нами, находясь на другом краю света? – спросил Саттон своих собеседников.

– Ну да, они могут послать к нам свой проклятый морской флот, чтобы мы признали верховенство Соединенного королевства, – сказал губернатор, тем самым дав пищу для размышлений.

– Тогда мы найдем средства и способы послать их к черту, – коротко заявил Гарольд Данмор.

У Саттона появилось предложение:

– Может быть, нам стоит своевременно позаботиться о поддержке, например, со стороны других колоний? В конце концов, у них та же самая проблема, что и у нас.

– Об этом мы поговорим через две недели в поместье Саммер-Хилл, на нашем следующем заседании совета, когда нам придется принимать решение по этому поводу. А сегодня я хочу праздновать, – сказал Гарольд.

Его взгляд упал на Элизабет, и он, отделившись от мужчин, направился к ней.

– Ты развлекаешься, дитя мое? – поинтересовался он, вопросительно взглянув на нее.

Она заставила себя улыбнуться:

– О да, праздник удался.

Он, казалось, поверил ей так же, как и поверил лжи об исчезнувшем бычьем окороке.

– Ты прекрасно выглядишь в этом новом платье.

Ее удивило, что он заметил такую мелочь, как ее новый наряд.

– Спасибо большое, – сказала она, пребывая в смущении от комплимента, непривычно прозвучавшего в устах свекра. Она прикоснулась к голубому шелку и немножко стыдливо улыбнулась: – Если бы только оно не было таким неудобным.

Он засмеялся и при этом, к удивлению Элизабет, стал как будто моложе.

– Как по мне, то пускай бы женщины не мучили себя этими корсетами и… – Он посмотрел на танцевальную площадку, словно ища кого-то, и пояснил: – Я имею в виду штуку, которую носит и Фелисити в том числе. Как называются эти чудовищные бочки под юбками?

– Их называют verdugado[15]. Собственно говоря, их носят пока только в Испании. – Элизабет улыбнулась ему в ответ. – Смешно то, что у тебя перед глазами стоит та же картина, как и у меня. Я тоже подумала о бочке.

Гарольд кивнул и вдруг сразу же приобрел озабоченный вид.

– А где Роберт? – неожиданно спросил он.

– Перед этим я видела, как он танцевал, – ответила Элизабет, ощущая неясную тревогу.

– С кем?

– Мне кажется, с Амалией Смит. Но это могла быть и другая девушка.

– Он должен был танцевать с тобой.

– О, пожалуйста, Гарольд, я действительно не хотела бы…

Однако он уже отвернулся и широким шагом направился к танцевальной площадке. Элизабет смотрела ему вслед с чувством стыда. Ей стало легче, когда она увидела у подножия лестницы Анну Норингэм и Джорджа Пенна. Она поспешно подошла к ним.

– А вот и ты! – воскликнула Анна и, схватив Элизабет за руки, приветливо улыбнулась ей.

Ее заостренное и обычно довольно бледное лицо порозовело, что придало ей свежий и симпатичный вид. Это впечатление еще больше усиливалось благодаря платью абрикосового цвета, сшитого из воздушного шелка. Ее волосы, такого же орехового цвета, как и глаза, были закручены над ушами в красивые, похожие на штопор спирали, которые, пружиня, свисали ей на плечи. Анна с наигранным ужасом схватила один из локонов и скривилась в гримаске.

– Ужасно, правда? За эту прическу я должна благодарить Мэгги. Она упорно утверждает, что такие прически теперь носят при дворе.

Мэгги, ее новая горничная, прибывшая на остров месяц назад, обладала очень нужными и востребованными качествами: она была искусной швеей, модисткой и шила не только для Анны Норингэм, но также для Элизабет и Фелисити наряды, в которых и красовались дамы в этот вечер. Ее сослали на остров, потому что она якобы украла рулон материи, что Мэгги решительно опровергала, обвиняя людей, доставивших ее сюда, в своем похищении. Тем не менее она чувствовала себя на Барбадосе довольно хорошо и была благодарна Богу за то, что для нее заключение в тюрьму было заменено работой на Антильских островах. Ей просто посчастливилось, когда Норингэмы изъявили желание выкупить ее принудительный контракт: на острове все знали, что в поместье Саммер-Хилл со слугами обращались лучше, чем где-либо.

Будущий супруг Анны, Джордж, стоял рядом с ней и с несчастным выражением лица дергал себя за высокий воротник, который для тропического климата был так же малопригоден, как и его тяжелый бархатный сюртук, который, наверное, был в моде не менее двадцати лет назад. Очевидно, он считал, что солидная одежда должна была компенсировать то, что ему не хватало для авторитета в обществе. Хотя Джордж имел титул баронета, родом он был из крестьян и ничему другому не научился, кроме как возделывать землю. Однако в этом деле он разбирался отлично: его плантации процветали.

– А где твой брат? – спросила Элизабет Анну. – Я его сегодня вообще еще не видела!

– Уильям уже уехал, он попросил меня извиниться перед тобой, – смущенно произнесла Анна. – У матери разболелась голова, и он повез ее домой.

– Очень жаль, – сказала Элизабет. Выражение лица Анны указывало на то, что леди Гэрриет только изобразила болезнь.

Между Данморами и Норингэмами существовала молчаливая, но весьма ощутимая антипатия. Исходила она, по мнению Элизабет, скорее со стороны Данморов, однако, когда она спрашивала об этом свою свекровь или Роберта, они возражали, говоря, что все это ей просто кажется. Конечно, они не особенно любят Норингэмов, но это все только оттого, что «чванливая шайка» (именно так выразилась Марта) смотрит на Данморов сверху вниз и презрительно относится к ним в обществе, считая выскочками. На вопрос, почему же они тогда приглашают друг друга в гости и на приемах ведут милые беседы, Марта пожала плечами и, скривив лицо, ответила, что они ни в коем случае не хотят доставлять удовольствия этим высокомерным дворянам выглядеть более независимо, чем Данморы.

Элизабет было жаль, что Уильям уже ушел, потому что в его обществе ей всегда было интересно и приятно. Он был очень умным собеседником, умел шутить и быть вежливым одновременно. Его присутствие на подобных приемах для нее зачастую было единственным лучом света, тем более что им чаще всего удавалось перекинуться не больше, чем парой слов. В отличие от Данморов она не хотела, чтобы Джордж думал, что им пренебрегают. И даже теперь по его лицу было видно, что он чувствует себя не в своей тарелке. Элизабет также заметила наполовину расстроенную, наполовину благодарную улыбку Анны и мягко произнесла:

– Не обижайтесь, что я снова оставляю вас одних, однако мне нужно немножко подышать свежим воздухом.

Внутренний двор, как и холл, был освещен множеством свечей. То тут, то там стояли небольшие группы мужчин, курящих свои трубки, и женщин с бокалами пунша в руках. Пряный запах табачного дыма смешивался с острым ароматом рома, но сильнее всего ощущался пьянящий аромат франжипани, которые росли вдоль каменной ограды и белые цветки которых мерцали в свете фонарей.

Элизабет остановилась во дворе и посмотрела на звездное небо. Как всегда, оно очаровало ее своим великолепием.

Погруженная в мысли, она подошла к фонтану, находившемуся посреди внутреннего двора, и села на его каменное ограждение. Она вынула шпильки из волос и тряхнула влажными от жары локонами, затем сняла с себя туфли, которые, как и платье, тоже были новыми и в которых было не менее тесно, чем в платье. Она закатала кружевной рукав и протянула руку к плещущейся воде. Фонтан имел классическую форму пасти льва, из которой лилась вода, – это был дорогой импорт, благодарить за который нужно было Дункана Хайнеса. Вода приятно холодила кожу. Ее рука, которая и без того загорела под солнцем до коричневого цвета, как смазанный маслом кокосовый орех, под водой казалась совсем черной. Одно лишь обручальное кольцо на пальце блестело, словно хотело напомнить, что в ее жизни все еще было кое-что, что ей нужно терпеть, хочет она этого или нет.

Несколько болтавших между собой женщин приближались к фонтану, а с ними и проповедник Мартин, чьи громогласные воскресные проповеди уже неоднократно портили Элизабет настроение. Особенно продолжительными и упорными были его выступления против искушений разврата, которые исходили единственно от женщин. Элизабет чувствовала, что он говорил это с особенным нажимом и при этом неоднократно посматривал в ее сторону. Она даже не стала ждать, пока гости подойдут к фонтану. Игнорируя презрительные взгляды, она поспешно вскочила и убежала со двора. С ослабленным корсетом, распущенными волосами и босая, Элизабет, несомненно, снова предоставила дамам и преподобному хороший повод для разговоров, однако сие весьма мало заботило ее.

Она пошла назад, в дом, и вышла с противоположной его стороны, затем миновала конюшни и сараи и направилась к побережью. Молодая женщина ощущала почти болезненную потребность побыть в одиночестве. Вокруг царила тишина, нигде не было ни души – просто благословение. Глинистая тропинка вела по склону, поросшему дюнной травой, вниз, к морю. До воды было недалеко, вряд ли больше, чем четверть мили. Где-то вдали, там, где находились ближайшие поселения, мерцали фонари – слабый свет в темноте. Гавань, широкий полукруг которой находился по другую сторону следующего холма, отсюда не была видна, но и туда было тоже рукой подать. Шум прибоя раздавался в ночи, то усиливаясь, то слабея, – шуршание и плеск волн, постоянно повторяющиеся в своем приходе и уходе. Песок под ногами Элизабет был еще теплым от дневной жары. Время от времени она наступала на камешки или ракушки, однако ее это не смущало.

Было темно, но темнота не была непроницаемой. Огромное количество мерцающих звезд едва освещало ночь, однако свет факелов, горевших на наружных стенах виллы, сопровождал Элизабет на ее пути. Чем больше она удалялась от дома, тем слабее становился свет, но она все же могла видеть дорогу. Впрочем, она нашла бы ее даже вслепую, потому что часто ходила сюда на пляж с Джонатаном, чтобы показать ему ракушки и улиток. Он любил плескаться в мелких волнах или бросать камешки в воду. Иногда она приказывала слуге покатать ее и малыша на лодке, чтобы полюбоваться летучими рыбами, которые буквально кишели вокруг острова. Джонатан каждый раз приходил в восторг, когда рыбы пробивали водную гладь и взлетали высоко в воздух. Один раз на прогулку с ними пошел Роберт. Он держал малыша на коленях, опустив подбородок на голову Джонатана, и в его глазах светилась нежность. Тогда Элизабет молилась, чтобы стереть из своей памяти воспоминания о Дункане. Она поклялась себе научиться любить Роберта, если ей в будущем Бог пошлет такие же послеобеденные часы, как этот. Она, он и Джонатан – одна семья.

Она так отчаянно желала наконец-то стать счастливой с ним. Однако немного погодя его похождения возобновились, и с тех пор не прошло ни единого дня, когда бы она не думала о Дункане. Ни единого.

Дункан видел, как она вышла из дома и направилась в сторону побережья. Он тут же отказался от своего плана идти на праздник и последовал за ней, правда, на достаточно большом удалении, чтобы она не заметила его. При этом он не переставал удивляться, как ей это удается – пройти всю дорогу, ни разу не упав. Наверное, у нее было зрение, как у кошки. Сам он то и дело спотыкался, подавляя вырывавшиеся от досады ругательства, и в конце концов споткнулся-таки и упал на землю. Поднявшись, он некоторое время стоял на месте, чтобы сориентироваться. Не надо было ему так много пить у Клер.

Плеск волн у близкого побережья подсказал ему правильный путь, а затем он увидел Элизабет. Она сидела на песке между двух пальм, и он мог различить в слабом фосфоресцирующем свете, исходившем от воды, лишь неясные очертания ее фигуры. Услышав его шаги, она резко вскочила и воскликнула:

– Кто здесь? Назовите себя, а то вам плохо придется!

– Хотел бы я это видеть, – сказал он и добавил: – В случае крайней необходимости.

– Проклятье, Дункан! – вскричала Элизабет. – С чего это тебе в голову пришло подкрадываться ко мне?

– Извини, я не хотел тебя испугать!

Она набрала полную пригоршню песка и швырнула в него. Он получил всю порцию песка в лицо, потому что не успел своевременно заметить ее движение.

– Лиззи, послушай, прекрати! Я ведь извинился!

Она лишь сердито фыркнула.

Дункан вытащил из кисета, висевшего на поясе, трубку, набил ее табаком, а затем с помощью небольшого кресала, которое он постоянно таскал с собой, зажег кусочек хлопчатобумажного фитиля. Эти движения Дункан совершал в темноте с такой же уверенностью, как и заряжал свой двуствольный пистолет, который всегда висел у него на поясе, когда он находился на Барбадосе. По его мнению, на острове было слишком много азартных людей, которые, почуяв близкую добычу, готовы были идти по трупам. Тяжело нагруженный корабль «Элиза» привлекал к себе многочисленные жадные взгляды сразу же, как только становился на якорь в порту, так что осторожность капера была небезосновательной. К тому же Дункан прекрасно помнил, как он сам когда-то без зазрения совести присвоил себе этот фрегат.

Элизабет скрестила руки на груди. В зыбком свете фитиля он увидел, что она смотрит на него с непроницаемым выражением лица. Он молча проклинал себя за то, что дал волю своему сердцу. Самым разумным сейчас было бы развернуться и исчезнуть. И вообще, он допустил большую ошибку, решившись пойти сюда вслед за ней. До сих пор во всем, что касалось этой женщины, он делал только ошибки. Одну за другой, почти с закономерной неотвратимостью. Он опустился на корточки, нащипал пригоршню сухого прибрежного дикорастущего овса, сложил его в кучку вместе с высохшими обрывками водорослей и, добавив немного трухлого плавника, зажег все это с помощью фитиля.

– Зачем ты пошел вслед за мной? – спросила Элизабет.

Несмотря на старание сохранять спокойствие, у нее не получалось владеть своим голосом так же хорошо, как выражением лица. Дункан уловил в нем едва заметную дрожь.

Он стал дуть в разгорающийся жар, пока над костром не появились маленькие язычки пламени.

– Я хотел пойти на праздник, а затем увидел, как ты ушла оттуда. И тогда я решил, что не помешает узнать, как у тебя дела.

– Да, в качестве моего защитника у тебя уже есть определенный опыт, не так ли?

– Собственно говоря, я только хотел поговорить с тобой.

Она сердито взглянула на него.

– О чем?

О боже, он не мог сказать ей этого! Пока что нет. Помолчав немного, Дункан беспомощно пробормотал:

– Это… это было так давно, Лиззи.

– И ты пришел сюда, чтобы сказать мне это?

– Нет, я просто искал слова, которые прозвучали бы не слишком глупо.

– Но они все же глупые.

Он вздохнул.

– Господи, да. Лиззи… – Он прокашлялся. – За последние два года я старался не попадаться тебе на глаза.

Элизабет, не собираясь облегчать ему задачу, выжидательно молчала.

– Нельзя сказать, что я не хотел тебя, Лиззи. Каждый раз, когда я видел тебя, я… Больше всего мне хотелось… – Он умолк, потому что не нашел нужных слов.

– И чего же тебе хотелось бы? – Она вздернула подбородок. – Еще раз с удовольствием заняться со мной любовью? В память о добрых, старых временах?

– Ну, приблизительно так, – сразу же согласился он.

Вообще-то, это было не совсем то, что он хотел сказать ей, но в любом случае соответствовало действительности.

– Ты замужем, – подчеркнул он, словно это когда-либо мешало ему. – И у тебя ребенок, как я слышал. При этих обстоятельствах я считал, что будет лучше…

– Больше не хотеть меня?

Он заметил ее высоко закатанные рукава и небрежно зашнурованный корсет. Ее разметавшиеся волосы лежали на оголенных плечах. Огонь от костра бросал беспокойные тени на нежную кожу, видневшуюся в слишком глубоком вырезе платья.

– Не хотеть тебя больше? – повторил он хриплым голосом.

Дункан осознавал, что, даже если бы он дожил до ста лет, ему никогда не удалось бы держаться от нее подальше. Уже подходя к ней, он понимал, что совершает еще одну ошибку, причем еще более глупую, чем за все последнее время, однако в том, что касалось Элизабет, он и в этот раз явно не был хозяином своих решений. Он бросил горящую трубку на песок и протянул руки, чтобы схватить Элизабет. Она жестоко ударила его по лицу. Один раз, другой, и это получилось так быстро, что он даже не успел уклониться. Он схватил ее за плечи:

– Черт возьми, Лиззи…

Однако она уже больше не сопротивлялась, а сама неудержимо набросилась на него, и ее губы прижались к его губам быстрее, чем он успел закончить фразу. Она обхватила его обеими руками, разорвала на нем рубашку и громко застонала, не отрывая своих губ от его рта. Дикая необузданная страсть охватила и его, и он ничего так сильно не желал, как немедленно овладеть этой женщиной. По крайней мере в этот раз у них в распоряжении был мягкий песок, на котором можно было лежать. Крепко обнявшись, они опустились на землю. Он понял, что она готова ко всему, и, не раздумывая ни секунды, овладел ею. За кратчайшее время они достигли вершины блаженства. Ее приглушенные вскрики еще звучали у него в ушах, когда он, глубоко вздохнув, тяжело обмяк и спрятал лицо в ее волосах, которые пахли солнцем и лавандой. Под своей грудью он чувствовал учащенное биение ее сердца.

– Мне нечем дышать, – сдавленным голосом произнесла она.

Дункан оперся на локти, но остался лежать на ней.

– Так лучше? – спросил он, все еще тяжело дыша.

– Нет, – сказала она, отвернувшись.

– Проклятье, Лиззи! Взгляни на меня.

Она зажмурилась. Он нежно поцеловал ее в лоб.

– Послушай, мне очень жаль, что у нас всегда вот так происходит. Как-то… сломя голову. А вообще-то, мне это не свойственно, Лиззи. Собственно говоря, любовь – это такое дело, которое я предпочитаю делать не торопясь.

– А какое отношение к любви имеет это?

Он заметил, что они коснулись скользкой темы, и быстро сменил ее.

– Мне хотелось бы просто делать все медленнее. Так, чтобы тебе было приятнее.

– И к чему это приведет?

– Ну, для начала только к тому, что мы вдвоем получим больше удовольствия.

Он чувствовал, что она собирается задать следующий вопрос, однако Элизабет промолчала и продолжала неотрывно смотреть на него. Ее широко открытые глаза влажно блестели, словно от невыплаканных слез. На него накатилась волна нежности, он почувствовал почти непреодолимое желание отбросить всю свою осторожность и высказать ей все, что всегда не давало ему быть с ней слишком откровенным, потому что было неразумным и абсолютно невозможным: он хотел сказать ей, что она должна упаковать свои вещи и уехать с ним. Но разве это разумно – постоянно прибавлять к своим, уже совершенным тяжелым ошибкам новые, еще худшие. Одно уже то, что он лежал здесь, рядом с ней, было огромной глупостью. Он понял всю двусмысленность своего положения и подавил желание выругаться.

В этой неприятной ситуации он не знал, чем помочь себе, кроме как поцеловать ее. Он осторожно прильнул к ее губам долгим чувственным поцелуем, нежно погладил ее шею, плечи и грудь и при этом совершенно никуда не торопился. Одновременно он медленно и осторожно двигался, скорее скользящими движениями, а не толчками, хотя ему уже через короткое время стало трудно сдерживать себя, потому что чувствовал, как быстро растет ее возбуждение. Она тихо застонала, когда он остановился и сполз вниз по ее телу.

– Что ты собираешься делать? – задыхаясь, еле слышно спросила она.

– Подожди… – Он задрал ее юбки как можно выше. – Черт возьми, что это здесь у нас?

Он уселся на корточки и, не веря своим глазам, воскликнул:

– Ты носишь нож за подвязкой чулка?

– Я же говорила, что тебе может не поздоровиться.

Дункан рассмеялся и ощупал маленькие ножны.

– Из-за вот этого? Но он же очень маленький.

– Зато острый, как скальпель.

Дункан вовремя спохватился и не задал вопрос, кто подал ей эту мысль – прятать нож за подвязкой чулка. Эта идея могла принадлежать только Клер Дюбуа. Он знал, что она таким образом защищала себя от нежелательных приставаний.

– А ты умеешь обращаться с этой штукой? – спросил Дункан.

– Мне пока что не приходилось испробовать его в деле, – призналась она.

– Может быть, мне стоило бы показать тебе, как им пользоваться?

– Хорошо, – согласилась она.

– Тогда я тебе объясню. – Он расстегнул узкую подвязку и снял нож, а затем поцеловал внутреннюю сторону ее обнаженного бедра и добавил: – Потом.

Элизабет не знала, сколько времени прошло. Огонь все еще пылал, Дункан подкинул в него еще плавника. Всего лишь за пару шагов от них волны бились о берег, а над ними простиралось звездное небо, до которого, казалось, можно было дотянуться рукой. В воздухе витал запах дыма, водорослей и влажного песка. Нежный бриз касался их тел, разгоряченных любовью.

Ее переполняло чувство какой-то нереальности, словно это не она лежала здесь в объятиях своего любовника, а какая-то незнакомая чужая женщина, которую она до сих пор не знала. Вся горечь и обиды улетучились, она чувствовала себя легкой, почти невесомой, освобожденной от какого бы то ни было бремени. Пока она лежит здесь, с ней ничего не может случиться, все неприятности были где-то очень далеко. Ей казалось, что она попала в рай, пусть даже всего лишь на короткое время. В отличие от предыдущих интимных встреч с ним, она в этот раз не чувствовала ни стыда, ни раскаяния, лишь неотвратимость того, что произошло между ними. То, что они совершили вдвоем, связывало их каким-то роковым образом, и Элизабет осознавала это. Она уткнулась носом в ямочку под его подбородком и жадно вдыхала в себя запах любимого мужчины, который невозможно было перепутать ни с каким другим и благодаря которому она вслепую могла бы найти его. От него пахло ромом, который он выпил, табаком, сандаловым деревом, солью и потом.

Странно, какой мягкой была его кожа в этом месте, всего лишь на расстоянии нескольких пальцев от нижней части его подбородка, который царапался, словно грубая щетка. Касаясь губами этого нежного углубления, она вдруг подумала, что это противоречие весьма характерно для всего его существа. Он был для нее как бы загадкой, которую можно было разгадать только по частям, и всегда, когда ей казалось, что разгадана одна часть, тут же появлялись другие, которых она раньше еще не видела.

– Как долго мы уже находимся здесь? – спросила Элизабет, когда ей показалось, что уже прошла половина вечности.

– Приблизительно полтора часа. – Его гортань вибрировала под ее губами, и она поцеловала это место.

– Мне нужно возвращаться, – сказала она.

– Значит, нужно.

Вот и все. Он не сказал: «Брось его и уезжай со мной, все равно куда». А просто лишь: «Значит, нужно». Она прислушалась к своему внутреннему голосу, но не почувствовала никакой обиды. И лишь горьковато-сладкое ощущение потери заполнило ее душу еще до того, как он ушел.

Они дали друг другу то, что им хотелось, не больше и не меньше. Не было никаких требований, никаких запросов. Да, ей нужно было возвращаться назад, без Дункана. Они жили в разных мирах. То, что она была матерью его сына, ничего не меняло, или, точнее говоря, именно из-за этого она ничего не могла изменить. Жизнь, которую она хотела для Джонатана, ничего общего не имела с жизнью его отца. И с этой мыслью Элизабет окончательно вернулась из рая в действительность. Она со вздохом высвободилась из объятий Дункана и села на песок.

– О небеса, я вся в песке!

– Давай я помогу тебе.

Он тщательно выбил песок из ее юбок, зашнуровал корсет, а затем вытащил гребешок из сумки, висевшей у него на поясе, и осторожно расчесал ее растрепанные волосы. Она обратила внимание, что он избегал ее взгляда, и это больно кольнуло ее в сердце, потому что дистанция между ними восстановилась слишком быстро. Впрочем, она не подала виду и только шутливо сказала:

– Спасибо! Когда ты потеряешь работу в качестве пирата, я смогу рекомендовать тебя на должность камердинера.

К ее изумлению, он обнял ее и крепко прижал к себе.

– Элизабет, я должен тебе кое-что сказать. Собственно говоря, именно поэтому я и пошел вслед за тобой. Я хотел, чтобы ты услышала это от меня, а не от кого-нибудь чужого. Пожалуйста, не надо меня ненавидеть за то, что я скажу тебе это только сейчас. Я не мог ничего сказать раньше, потому что ты злилась на меня. Я хотел сначала привести в порядок наши отношения с тобой.

Его голос был серьезным и каким-то печальным. Ее сердце сжалось от страха.

– Что случилось, Дункан?

– Твой отец умер.

Дункан крепко держал ее в объятиях, хотя она кричала, плакала и била кулаками его в грудь, требуя, чтобы он убрался к черту. Когда ее плач прекратился, он, хотя она об этом и не просила, рассказал ей все, что знал. Виконт умер от сердечного приступа четыре месяца назад и был похоронен без огласки. Для поместья Рейли-Манор был назначен управляющий, о чем виконт распорядился еще тогда, когда был жив.

Элизабет молча дослушала до конца рассказ Дункана, когда они возвращались в Данмор-Холл. Когда он спросил ее, чувствует ли она себя теперь лучше, она ничего не ответила. Элизабет была противна себе, потому что валялась в песке и отдавалась Дункану самым бессовестным образом, как готовая на все послушная проститутка, хотя он, собственно, просто хотел сообщить ей, что ее отец умер. Ею овладела холодная ярость, потому что он специально отложил эту новость на потом, чтобы сначала получить удовольствие. Она напрочь забыла о том, что он всегда думает только о себе. Чувства других людей значили для него не больше, чем грязь. С какой стати его стала бы волновать смерть ее отца? Наоборот, известие о его смерти, скорее всего, доставило Дункану огромное удовольствие! В конце концов, он ненавидел виконта с самого своего детства. Элизабет с горечью вспомнила о том, что она до сих пор не узнала всю подоплеку этой ненависти. Свою таинственную историю он ей так и не рассказал. Впрочем, Элизабет тоже не хотела слушать ее. Да и какую роль это играло теперь, когда ее отца уже не было в живых?

В своих письмах, а она за последние два года получила от отца всего лишь два письма, он никогда не жаловался на свое здоровье, зато, как всегда, в присущем ему полушутливом стиле подчеркивал, как его радует то, что она чувствует себя хорошо на Антильских островах. Отец не раз повторял, что очень счастлив, зная, что его внук растет в мирной обстановке.

Элизабет ответила ему, что хочет вскоре увидеть его, на что он в своем втором и, как оказалось, последнем письме ответил, что она когда-нибудь, когда Джонатан подрастет, может быть, найдет возможность сопроводить сына на родину, чтобы тот мог познакомиться со своим старым дедом. При чтении этих несколько меланхолических строк она уже тогда чувствовала, что больше никогда не увидит отца, однако ей не хотелось в это верить.

– Лиззи, – тихо произнес Дункан и взял ее за руку, однако она резко вырвала ее.

– Оставь меня.

– Мне очень жаль.

– Чего тебе жаль? – набросилась она на него. – Что мой отец мертв? Или того, что ты предпочел использовать возможность, чтобы опять заняться со мной любовью, а не сообщить мне о смерти отца? «Привести в порядок наши с тобой отношения»! – передразнила она его. – Я должна была предчувствовать, что тебе нужно было только одно – получить свое удовольствие.

– Что ж, мне действительно надо было сразу же сказать тебе об этом, – согласился он, словно это объясняло его поведение и, кроме того, даже извиняло его.

Охваченная печалью и гневом, Элизабет погрузилась в молчание и упрямо игнорировала любую попытку Дункана смягчить ее своими примирительными словами.

Вдали, в ночной тьме, появились огни и обозначили очертания поместья Данмор-Холл. Факелы, которые горели по углам внешней каменной ограды и по обе стороны ворот, образовывали в темноте мерцающую линию.

– Будет лучше, если ты сейчас исчезнешь, – холодно сказала она. – Иначе кому-нибудь может взбрести в голову, что мы имеем какое-то отношение друг к другу.

Он остановился, а она пошла дальше. Вот так просто было все это. И так тяжело.

Конюх, который этой ночью охранял наружные ворота, открыл ей калитку. Элизабет, не говоря ни слова, поспешно прошла мимо него, в то время как он поклонился ей и пожелал доброй ночи. Если даже его и удивило, что молодая леди в темноте куда-то ходила за пределы поместья, то он не подал виду.

Ей повезло: проходя мимо конюшен и помещений для слуг в дом, она не встретила никого из гостей или членов своей семьи. На пути ей попались только две домашние служанки и один слуга. У всех троих был разгоряченный и усталый вид. Девочки несли кружки, наполненные пуншем, а слуга тащил бочонок шерри. Увидев Элизабет, они вежливо поздоровались с ней, а затем торопливо пошли дальше. Веселье все еще было в разгаре. Пьяный смех и пение иногда даже заглушали музыку, и это свидетельствовало о том, что праздник удался. Люди еще долго будут говорить о нем.

Элизабет прошмыгнула вверх по задней лестнице, которой обычно пользовались слуги. Ей хотелось лишь одного – забраться в кровать, натянуть одеяло на голову и заплакать.

17

Деирдре проснулась от какого-то звука. Она прислушалась, вглядываясь в темноту, но услышала только спокойное дыхание Джонатана. Малыш лежал в своей кроватке под противомоскитной сеткой и спал глубоко и крепко. Даже ураган не разбудил бы его, и уж никак не шумное веселье внизу, в праздничном зале. Деирдре тоже сразу же уснула, как только свернулась клубочком на своей соломенной циновке рядом с детской кроваткой.

В другом углу комнаты храпела Миранда – бывшая кормилица малыша, жирная португалка, которая утверждала, что выкормила своим молоком уже восемь детей, не считая своих собственных десяти. Она уже снова жила в своей хижине в Ойстинсе, потому что Джонатана давно отлучили от груди, однако Элизабет время от времени приглашала Миранду сюда, как сейчас, по поводу праздника, чтобы на время всей этой суматохи иметь еще одну няньку для малыша.

Деирдре снова откинулась на свою циновку и закрыла глаза, однако сразу же села и посмотрела на дверь. Кто-то открывал ее.

– Кто там? – прошептала она.

– Деирдре, – тихо позвал кто-то.

Она вздрогнула, потому что через мгновение догадалась, кому принадлежал голос.

– Выйди, я хочу с тобой поговорить, – приказал Роберт Данмор.

Девушке не оставалось ничего другого – он был явно пьян и мог завалиться к ней в каморку, не обращая внимания на то, что она была не одна. Деирдре ни в коем случае не хотела допустить того, чтобы Джонатан проснулся и увидел, что здесь происходит. У нее сразу же возникло подозрение, что Роберт это знал совершенно четко и поэтому делал ставку на то, что она выйдет к нему. Она поспешно встала и вышла из комнаты.

– Пожалуйста, господин, оставьте меня в покое. Ребенок спит, а кормилица…

Однако Роберт Данмор уже схватил ее за руку и вытащил из комнаты в узкую галерею, которая находилась над внешним двором с той стороны, где стояли кареты и повозки гостей. Там, внизу, никого не было, кроме, возможно, пары дремлющих кучеров, которые не могли видеть, что происходит наверху.

– Деирдре, ты такая сладенькая, я хочу просто поцеловать тебя, ничего больше!

Он притянул ее к себе и подавил ее протест поцелуем. От него одуряюще несло ромом и трубочным табаком. Одной рукой он держал ее, а второй стал задирать ее юбку вверх. Она в ужасе заметила, что нижняя часть его тела уже была обнажена. Он явно хотел взять ее тут же, на месте.

Ей уже несколько раз приходилось выдерживать от него подобное, и чаще всего тогда, когда ему было скучно или под рукой не было никакой другой женщины. Но при этом он все же старался, чтобы этого никто не заметил. В этот раз было по-другому: дверь в комнатушку все еще оставалась открытой! Из-за непроглядной темноты ничего не было видно на расстоянии руки, однако музыка была недостаточно громкой, чтобы заглушить шум. Малыш мог проснуться, да и кормилица тоже.

– Ты не имеешь права сопротивляться, – когда-то, в первые дни ее пребывания в Данмор-Холле, предупредила ее Роза, пожилая служанка. – И, прежде всего, ты не имеешь права никому об этом рассказывать. Если это станет известно, тебя убьют.

Деирдре была в шоке и спросила, что это означает. Так она узнала, что уже бесследно исчезли две ирландские девушки: обе они отказали молодому господину. Одна – потому что всего лишь месяц назад потеряла своего мужа и ожидала от него ребенка, а вторая – потому что ей едва исполнилось пятнадцать лет и она была девственницей. Просто отказать Роберту было мало, ибо он продолжал свои приставания до тех пор, пока девушки не пожаловались матери молодого господина. И ровно через день обе исчезли. Говорили, что они сбежали. Однако никто с тех пор больше их не видел.

Его возбужденный мужской стержень уперся в ее тело, однако оказался недостаточно твердым, чтобы проникнуть в нее. Наверное, Роберт слишком много выпил. Он выругался, схватил ее за руку и прижал к себе так, чтобы ее пальцы обхватили его плоть.

– Давай, давай, – выдохнул он, – помоги же мне.

Из детской комнаты послышался тихий плач. Это проснулся Джонатан. Но Роберт, казалось, не замечал этого. Он почти раздавил пальцы Деирдре, пытаясь сильнее возбудить себя. Другой рукой он мял ее груди, снова и снова целуя ее и прижимая своим телом к дверному проему комнаты.

– Лиззи, – бормотал он прерывающимся голосом, чуть не плача. – Пожалуйста, пусти меня! Я всего лишь хочу… Я так люблю тебя!

Она содрогнулась от ужаса, когда он так заговорил. Его молот стал мягче, вместо того чтобы затвердеть, и Роберт громко всхлипнул, но при этом не прекращал своих попыток. Очевидно, старая Роза была права, сказав ей, что его постоянная похоть на самом деле болезнь, с которой он не может справиться. Подобно тому, как алкоголик, который всегда жаждет добраться до следующей кружки рома, четко осознавая, что когда-то от этого погибнет. В какой-то момент она даже пожалела его, но затем услышала сонный голос Джонатана:

– Момми?

Деирдре поспешно высвободилась из требовательной хватки Роберта, однако он тут же схватил ее и крепко сжал в своих объятиях.

– Ты, проклятая сучка, принадлежишь мне!

Ее сопротивление только исправило то, что у него раньше не получалось. Роберт стал поворачивать ее, пока она не оказалась повернутой к нему спиной. Затем он толкнул ее к стене и задрал юбки такими умелыми движениями, словно проделывал их уже десятки раз. Девушка задержала дыхание и перестала сопротивляться. Если она просто позволит ему продолжать начатое, то наверняка это скорее закончится. Может быть, малыш уже уснул.

– Проклятье! Что это такое? – вдруг раздался громкий голос Гарольда Данмора.

В следующее мгновение Деирдре была свободной. Гарольд оторвал Роберта от нее, тот отлетел назад и еле успел уцепиться за ограждение галереи. Еще чуть-чуть, и он сорвался бы вниз. Деирдре, низко опустив голову, поспешно натянула одежду, чтобы скрыть от глаз хозяина обнаженное тело. Горячая краска стыда залила ее лицо, потому что господин застал ее полуголой. У него с собой был фонарь, и, без сомнения, он увидел все, что только что хотел сделать с ней Роберт. Ее охватил ужас, когда он поставил фонарь на поперечную балку ограждения и вытащил из-за пояса свернутую плетку. Даже во время праздника он не отказался от привычки носить ее с собой.

– Ты, отвратительный кусок дерьма! – заорал на нее Гарольд Данмор. На его висках проступили толстые, как веревки, жилы, а его лицо побагровело от злобы. – Становись на колени!

– Пожалуйста, – умоляющим голосом произнесла Деирдре. – Дверь…

Одним пинком он захлопнул дверь. Внутри послышался плач Джонатана, затем успокаивающее бормотание Миранды, которая взяла его на руки. А в следующий момент плетка уже опустилась на плечи Деирдре. Она, как было приказано, опустилась на колени и закрыла лицо поднятыми вверх руками. Твердая кожа плетки со свистом впивалась ей в шею, затылок и руки, снова и снова. Девушка изо всех сил старалась не кричать, но ей не удалось сдержать крик, потому что боль оказалась намного сильнее, чем она могла себе представить. До сих пор ей удавалось избегать хозяйского гнева, потому что она знала, что лучше не попадаться ему на глаза, когда он находился в доме. Однако она видела на других слугах, что с ними делали удары плетки. Кровавые обрывки кожи, мокнущие воспаленные рубцы фиолетового цвета, которые уменьшались только через несколько недель.

– Что случилось? – услышала она женский голос.

Элизабет. О боже, теперь и она узнает, что здесь произошло. Деирдре охватил панический страх. Она не решалась поднять голову и по-прежнему стояла на коленях, прижав руки к лицу, чтобы защитить его от ударов.

«Он убьет меня, – подумала она. – Он не допустит, чтобы я и дальше жила с ней и Робертом под одной крышей. Моя жизнь теперь не стоит и пенни».

Элизабет встала между девушкой и свекром.

– Прекрати! – крикнула она, вне себя от ярости. А затем, обращаясь к Деирдре, сказала: – Быстро уходи в свою комнату!

– Ты хочешь, чтобы я избил тебя вместо нее? – вскричал Гарольд.

Он поднял плетку, щелкнул ею, а затем нанес удар. Кончик твердой кожи попал по колонне прямо рядом с Элизабет. То ли он специально промахнулся, то ли так у него получилось, но это возымело губительное действие. Элизабет в ужасе вскрикнула и вскинула руки, точно так же, как и Деирдре.

– Отец! – плачущим голосом жалобно воскликнул Роберт. – Что ты тут делаешь?

– Уйди с глаз моих! – заорал на него Гарольд.

Роберту не надо было повторять дважды. Он, шатаясь, удалился, и сразу же после этого внизу раздался звук захлопывающейся двери. Гарольд постукивал ручкой плетки по своей руке. Его гнев, казалось, отчасти испарился. Он сильно ударил ногой Деирдре, которая все еще не решалась подняться.

– Исчезни. Тобой я займусь позже.

Молодая ирландка с трудом выпрямилась и поспешно ушла, а Элизабет, вместо того чтобы тоже последовать за ней, вскинув голову, осталась стоять перед свекром. Ее сердце бешено колотилось, руки и ноги дрожали от испытанного минуту назад шока, однако она не отступила ни на шаг.

– Ты хочешь показать спектакль своим гостям? Тогда ударь меня! Ну давай, этим людям очень понравится! – Она указала вниз, на двор, где уже собралось с полдюжины гостей, которые, широко открыв глаза, с любопытством смотрели на галерею.

Гарольд с гримасой отвращения на лице свернул плетку и сунул ее обратно за пояс.

– Если бы я захотел ударить тебя, то ты бы уже попробовала плетки. А эта проститутка действительно заслуживала того, чтобы ее избили.

– Потому что Роберт приставал к ней? – презрительно сказала она. – Тогда тебе пришлось бы выпороть плеткой половину женщин на Барбадосе.

Гарольд заметно побледнел.

– Прикуси свой язык, – процедил он сквозь зубы.

Она понизила голос, чтобы гости во дворе не могли больше услышать ее.

– Я говорю правду, и ты это знаешь. Девушка не заслужила наказания, потому что во всем виноват один Роберт.

На лице Данмора-старшего появилось мучительное выражение, но затем его челюсти заработали, как жернова, и он резко тряхнул головой.

– Плетка – это слишком мало для нее, вообще-то, ее надо заклеймить и выставить к позорному столбу. Эту тварь недостаточно наказать, потому что она уже опять побывала у проклятых папистов.

Ирландцы были католиками и принадлежали к той вере, которую тут все презирали. Вследствие этого у них не было своей церкви на Барбадосе. До Элизабет доходили слухи, что некоторые из них собираются в тайных местах, в лесах, где объявленный вне закона пастор по имени Эдмонд, которого якобы никто никогда не видел, читает им мессу по римскому ритуалу. То, что Деирдре тоже ходила на такие встречи, Элизабет услышала впервые. До сих пор она даже не знала, соответствуют ли вообще действительности все эти сплетни о богослужении в джунглях.

– Я не собираюсь терпеть в своем доме происки папистов, – закончил Гарольд.

Он сплюнул, снова скривившись в гримасе. Затем он посмотрел на Элизабет. По его лицу было видно, что в нем происходит внутренняя борьба.

– Извини, что напугал тебя, – выдавил он наконец. – Я… Нельзя было поднимать на тебя плетку.

С этими словами он резко повернулся и ушел.

На следующее утро Деирдре, собрав свои немногочисленные пожитки, сбежала. Старая Роза расплакалась, когда Элизабет пришла к ней и спросила, куда подевалась Деирдре.

– Это знает одно только Небо! – всхлипывала она. – Я молюсь за душу бедной девочки.

– Она спряталась у папистов в джунглях?

Старая женщина перекрестилась.

– Не спрашивайте меня, миледи, я не могу этого сказать. Я знаю только одно: она точно не вернется назад.

18

После этих событий прошла неделя. Жизнь продолжалась, словно ничего и не случилось. Элизабет знала, что Дункан все еще был на Барбадосе, однако больше его не видела. Зато Фелисити почти ежедневно встречалась с Никласом Вандемеером. Она или наносила ему визиты на корабль, или же он приходил в гости в Данмор-Холл, или же они договаривались о совместной прогулке по побережью в Бриджтауне. При этих встречах обязательно присутствовали либо Марта, либо старая Роза, потому что правила хорошего тона запрещали молодым незамужним женщинам из приличных семей встречаться с мужчиной без сопровождающей их пожилой дамы.

Встречи в присутствии Марты Фелисити находила не особенно приятными, поскольку хозяйке Данмор-Холла были чужды любые представления о соответствующей приличию сдержанности. Она была склонна к бесконечной болтовне, раздражала голландского капитана всяческими наивными вопросами и даже не стеснялась бросать на него восхищенные взгляды, в то время как Фелисити, кипя от возмущения, сидела рядом, не успевая вставить ни слова. В конце концов злость на Марту взяла верх над желанием видеться с Никласом в ее компании, и по этой причине она через несколько дней начала планировать свои свидания таким образом, что Марта не могла присутствовать на них, хотя бы по той причине, что она в это время или играла с дружившими с ней дамами в пике, или бывала на примерке у закройщицы, или же как раз предавалась послеобеденному сну. От Розы, которая стала сопровождать Фелисити, избавиться было легче. Чаще всего получалось так, что старая ирландка срочно вынуждена была отправляться за какими-то покупками для Фелисити и задерживалась за этим занятием дольше, чем было нужно. Короче говоря, Фелисити словно витала в облаках, и ничто не могло омрачить ее радостного настроения, даже известие о смерти виконта, которое поступило в дом Данморов на следующий день после праздника, но уже в официальном порядке: Дункан Хайнес приказал своему боцману Джону Иверсу доставить в Данмор-Холл послание, в котором он вкратце сообщил о кончине лорда Рейли и передал его дочери свое сердечное соболезнование.

Элизабет на несколько дней полностью удалилась от всех и даже еду приказала относить в ее комнату. Молодая женщина избегала встреч с остальными членами своей семьи, за исключением Джонатана и Фелисити. Она должна была прийти в себя не только после смерти своего отца, но и после событий той злосчастной ночи, которая, если оглянуться назад, оказалась воплощением рокового стечения обстоятельств. Она сама в очередной раз совершила супружескую измену, а немного погодя Роберт попытался изнасиловать Деирдре. Стремление Гарольда с помощью плетки устранить то, что невозможно было описать словами, способствовало возникновению еще одной горящей пропасти в этом хитросплетении позора и стыда.

Элизабет целыми днями сидела в полудреме в кресле или лежала в гамаке. Глубоко погрузившись в свои мысли, она смотрела на дрожащие полоски солнечного света, пробивающиеся сквозь щели в ставнях, или вслушивалась в то, как барабанили по крыше капли дождя, который ежедневно шел в ранние утренние часы, насыщая воздух душной влагой, превращавшейся в пар. Иногда она вытаскивала свое кресло-качалку на лоджию и, бездумно уставившись вниз, смотрела на внутренний дворик, на бормочущий фонтан до тех пор, пока ей не начинало казаться, что этот каменный лев – Дункан и что он пожирает ее вместе с кожей и волосами. Иногда эта архаичная морда приобретала черты Роберта, охваченного отчаянием, чтобы сразу же после этого стать похожей на лицо его отца, чей злобный облик заставлял думать о несчастье и смерти.

Робкие попытки Фелисити как-то утешить ее отскакивали от Элизабет, как те же капли дождя, который день за днем ливнем обрушивался на Данмор-Холл и накрывал окружающий мир туманом, состоявшим из мельчайших капелек, таких тяжелых, что кожа от них становилась влажной, словно тряпка, полностью напитавшаяся водой.

Она велела ирландским служанкам наполнять себе деревянную бадью для купания и целыми часами лежала в воде, пока ей не начинало казаться, что тело растворяется изнутри. Из еды, которую Марта приказывала относить ей в комнату, она ела очень мало, главным образом фрукты и немножко рыбы.

По ночам она зажигала свечи и, отбросив противомоскитную сетку, смотрела на комаров, которые появлялись из темноты и приближались к свету, чтобы танцевать вокруг него, словно существа из другого мира, до тех пор, пока Фелисити, проснувшись, не начинала жаловаться, что надоедливое жужжание мешает ей спать.

Однажды, тоже ночью, Элизабет вытащила письменные принадлежности из своего сундука и начала писать письмо Дункану, однако уже, написав несколько строчек, прекратила это занятие, потому что не знала, что должна была сказать ему. У нее появилось ощущение, что то, что соединяло их обоих, было тем же, что их разделяло, и как тому, так и другому, казалось, было присуще то, что невозможно высказать словами. Вместо этого она написала письмо своему отцу, в котором поведала обо всем начиная со дня своей первой встречи с Дунканом. Она ничего не пропускала, и слова буквально текли с ее пера на бумагу вместе с потоком слез, так что чернила расплывались и прочесть написанное было невозможно. В конце концов Элизабет порвала каждую отдельную страничку и стала жечь узкие полоски бумаги на пламени свечи, пока от них не осталось ничего, кроме хрупких корочек пушистого пепла.

Когда через четыре дня Элизабет вышла из своих покоев, она сделала вид, что все преодолела. Она завтракала, обедала и ужинала вместе с семьей, вела себя любезно с Робертом и предупредительно – с Гарольдом, когда тот приезжал из поместья Рейнбоу-Фоллз, чтобы провести воскресенье в Данмор-Холле. Она занималась вышиванием, играла на вёрджинеле, словно для нее опять стало важным дать себе возможность ощущать маленькие радости повседневного бытия. При этом единственное, чего ей хотелось по-настоящему, это видеть Джонатана. Она проводила с ним почти все свое время, пока от его смеха не становилось легче и открытая рана в ее душе переставала напоминать о себе. Постепенно к Элизабет стали возвращаться ощущения, что жизнь продолжается.

Через неделю она уже снова отправилась на конную прогулку, теперь уже в одиночку, без Деирдре. Разумеется, она не могла обижаться на девушку. Элизабет еще раз спросила Розу, не знает ли та, где спряталась Деирдре, причем подчеркнула, что она об этом никому не скажет, однако старая служанка снова залилась слезами и спрятала лицо в фартук.

– Кто знает, жива ли бедная девушка вообще? Ее опозорили. У нее больше нет будущего!

При мысли о том, что Деирдре могла сделать что-то с собой, у Элизабет стало тяжело на сердце. В Бриджтауне она расспрашивала ирландцев о ней, но никто не видел молодую ирландку и не знал, где прячутся паписты. У Элизабет, правда, сложилось впечатление, что некоторые из них знали больше, чем другие, однако они не изъявляли желания дать ей какие-либо справки.

Отправившись в маленькую уединенную бухту, чтобы поплавать там, она поневоле вспомнила о Деирдре, о ее рассеченных плетью руках, о разорванной коже на шее и затылке девушки, и ее злость на свекра усилилась. Она злилась и на Роберта, который один был виноват во всем. Гарольд еще раз извинился перед ней за то, что замахнулся на нее плеткой, однако остался при своем мнении, что Деирдре заслужила порку. Элизабет было трудно ставить под сомнение его законное право повелевать слугами в доме, поскольку он был его хозяином, однако она никогда не одобряла такие жестокие наказания.

Ей пришло в голову, что Гарольд, без сомнения, живет надеждой, что однажды возьмет с собой внука в Рейнбоу-Фоллз, чтобы научить его там работе плантатора, объяснить мальчику свое собственное разумение по поводу обращения с людьми, и прежде всего с такими, кто полностью находится в его власти. При одной только мысли о том, что Джонатан тоже когда-нибудь сможет избивать рабов, у Элизабет сжалось сердце. В нужное время, поклялась она себе, ей придется предотвратить это.

На второй неделе после праздника Элизабет впервые наблюдала за прибытием корабля работорговцев. На протяжении двух с половиной лет, которые она прожила на Барбадосе, три или четыре таких корабля становились на якорь в гавани, однако ей доводилось только слышать об этом, но сама она еще ни разу не видела их в непосредственной близости, как сейчас. Элизабет не знала точно, сколько рабов на Барбадосе, но слышала, будто их количество уже значительно превышает количество белых. Впрочем, несмотря на это, плантаторы заявляли, что подневольных работников не так много, как, собственно говоря, требовалось.

Привозили сюда рабов голландцы и португальцы, которые ловили чернокожих на западном побережье Африки и доставляли их в колонии, до сих пор, главным образом, в Бразилию, но со временем все больше и больше стали возить их на американские плантации в Вирджинию, на Бермуды и на острова Вест-Индии. Барбадос, как недавно заявил Гарольд, находится на правильном пути и вскоре станет настоящей рабовладельческой колонией. Постоянные поставки рабов позволят плантаторам заменить работников, отбывавших трудовую повинность за долги, неграми, которые были намного старательнее, а самое главное – выносливее. Через несколько лет, как предсказывал он – по сравнению с начальной ситуацией на Антильских островах, – будет как минимум в десять раз больше негров, чем белых, и именно сейчас на Барбадосе происходит перестройка, которая создает предпосылки для этого. Если до сих пор корабли с рабами прибывали поодиночке и попадали сюда скорее случайно, чем по расчету – большинство транспортов все еще шло в Бразилию и на испанские Антильские острова, – то в будущем они в организованном порядке регулярно будут причаливать также и к Барбадосу.

– Причиной этого является сахар, – говорил он поучительным тоном. – Мир хочет больше сахара. Ему требуются тонны сахара, и его долго еще будет недостаточно. Лишнего сахара не бывает. В Европе люди пьют все больше и больше чая и кофе, и, кроме того, в некоторых местах появилось новое пойло, которое изготовляется из какао-бобов. И во все это нужно добавлять сахар, сахар, сахар. А его поставляем мы. Но производство сахара будет бесперебойным только в том случае, если у нас будет достаточно рабов. Чем больше рабов, тем больше сахара, тем больше денег – вот такой очень простой расчет. И при этом все станут богатыми, на этом можно зарабатывать колоссальные деньги. На сахаре, на кофе, на чае, на рабах… Каждый получает прибыль.

«Каждый, кроме рабов», – подумала Элизабет, однако не сказала ничего, потому что Гарольд всегда очень вспыльчиво реагировал на любые возражения.

В тот октябрьский день после обеда, когда Элизабет наблюдала за прибытием голландских транспортных судов, в Бриджтауне был базарный день. Стояла ужасная духота, палящее солнце потихоньку поглощало целые облака пара, оставшиеся после затянувшегося моросящего дождя, дороги частью все еще были покрыты грязью. Над площадью воздух дрожал от жары, и смесь звуков и запахов, казалось, сгущала его. Кучера, ругаясь, направляли свои тяжело нагруженные повозки в город. Торговцы толкали тачки через мост, раскинувшийся над протекавшей посреди города речкой.

Потные тела прокладывали себе дорогу мимо продававшихся тут мелочей – вырезанных из дерева бытовых предметов, кособоких корзин из камыша, глиняной посуды и растянутых на рамах кож, от которых исходил неприятный запах. Тут же рядом находились лотки со съедобной всячиной, преимущественно рыбой, чаще всего свежего улова, однако среди нее, судя по запаху, попадалась и рыба, пойманная за день до этого. Кроме того, здесь продавались манго, кокосовые орехи, дыни и разнообразные корнеплоды. Куры кудахтали в своих клетках и дико били крыльями, как только их передавали новым хозяевам.

Кого только не было на этом рынке! Давно живущие на острове жены плантаторов, как, например, Марта Данмор и Изабель Саттон, стояли рядом с оборванными матросами, которым разрешили выйти на сушу и которые искали развлечений. Несколько девочек Клер Дюбуа тоже фланировали здесь в поисках приключений – в элегантных платьях с глубокими вырезами, с зонтиками от солнца над искусно накрученными локонами, в сопровождении нескольких маленьких чернокожих служанок, которые должны были носить за ними их покупки. Два лакея с трудом тащили украшенные кистями крытые носилки, и когда Элизабет заглянула в них, то увидела, что там сидит древняя, одетая в черное старуха, которая спала с открытым ртом.

Тут же, на рынке, толкалось множество буканьеров – орда оборванных, зато вооруженных до зубов странных типов, прибывших сюда с Тортуги, где они охотились на диких коров, мясо и кожи которых продавали на Антиллы. В отдельном углу происходили петушиные бои, и множество посетителей базара собралось вокруг шумного зрелища, делая ставки и подбадривающими возгласами подзадоривая своих фаворитов. Зачастую на базарной площади не обходилось без драк, вспыхивавших то тут, то там.

Фелисити и Никлас Вандемеер остановились перед одним из прилавков, чтобы рассмотреть ковер восточной работы, узор которого радовал глаз всеми цветами радуги. Они представляли собой красивую пару: Фелисити – в воздушном платье из светлой хлопчатобумажной ткани и в соломенной шляпке, с которой свисали разноцветные шелковые ленты, и голландский капитан – в жилетке, подчеркивавшей его фигуру, плотно облегавших его ноги брюках и с блестящими сабельными ножнами, висевшими сбоку на поясе.

Здесь пахло рыбой, гниющими отбросами, фекалиями и потом, но в воздухе также витал вкусный запах тушеного мяса и рыбы, доносившийся из уличной кухни под соломенной крышей, которую установил хозяин кабака. К этому запаху присоединялся аромат спелых фруктов, разложенных одной из мулаток на большом столе, и бергамотового масла, которое продавал с лотка, подвешенного на животе, какой-то торговец сонного вида.

Вся эта очень живописная идиллия моментально закончилась, когда объявили о прибытии корабля с рабами. Кто-то громко крикнул со стороны порта, что прибыли новые негры, другой человек передал это известие дальше – и уже со всех сторон поднялся исполненный ожидания гул голосов: каждый хотел попасть на причал и наблюдать за выгрузкой рабов. Элизабет вместе с Мартой вынуждены были двигаться вместе с толпой в сторону берега.

Корабль имел запущенный вид, такелаж наполовину сгнил, а корпус был грязным и обшарпанным – никакого сравнения с постоянно начищенной «Элизой» и с ухоженным «Эйндховеном», который после тяжелой аварии в позапрошлом году был основательно отремонтирован и получил новую мачту и свежие паруса. Люди, стоявшие на берегу, с ожиданием смотрели на корабль. Они видели, как открылся люк грузового трюма и оттуда целыми толпами начали выгонять чернокожих, большинство из которых были мужчины, но среди них попадались и женщины. Они были голыми, какими их создал Бог.

Адская вонь от экскрементов ощущалась даже на таком расстоянии. Один из надзирателей взмахнул дубинкой и погнал человеческий груз к поручням, где рабов одного за другим сгоняли по веревочной лестнице в лодку, которая отвозила их на берег. Люди сидели на корточках, опустив головы с коротко стриженными и странно похожими на шерсть волосами. Когда шлюпка подошла ближе, стало видно, что многие из них покрыты воспаленными рубцами от ударов плетей. Их тела были худыми, а некоторые по-настоящему истощенными.

– Нам сначала придется их с большим трудом приводить в порядок, – сердито сказал своей жене один из плантаторов, стоявший в нескольких шагах от Элизабет.

Между тем из открытого грузового люка корабля начали на веревках вытаскивать какие-то странные темные тюки. И лишь чуть позже Элизабет сообразила, что это были мертвые негры, числом около половины дюжины.

– Да ведь там есть и мертвецы, – испуганно произнесла жена плантатора.

– И это только те, которые подохли последними, – сказал ее муж. – Остальных выбросили акулам еще в океане. Четверть груза дохнет чаще всего еще во время плавания, и это в среднем. Бывает и больше. Последний транспорт доставил сюда только половину. Сегодня все выглядит очень хорошо, поскольку их выжило довольно много.

– А почему так много рабов умирает?

Плантатор вздохнул, словно его жена не могла задать ему вопрос более глупый.

– Они все время находятся в трюме, прикованные цепью, восемь недель, а то и больше. Так что случаются потери. А теперь замолчи. Вон их ведут!

Шлюпка подошла к причалу, и надзиратели, осыпая рабов ударами, стали гнать их на берег. Жалкую колонну тут же окружили морщившие носы зеваки. Все они жаждали сенсаций и не хотели упустить ни малейшей подробности. Между тем баркас опять отчалил в направлении корабля, где как минимум осталось столько рабов, что они могли поместиться еще в две лодки, которые должны были перевезти их на берег. Элизабет в ужасе наблюдала за происходящим, как и Фелисити, которая вместе с Никласом Вандемеером присоединилась к ней и Марте.

– Бедные люди, – сказала Фелисити.

– Они невероятно крепкие, – ответила Марта. – Они могут вынести намного больше, чем белые.

Однако теперь было лучше видно, насколько измучены и истощены чернокожие невольники в действительности. Их кости проступали из-под кожи, так что можно было пересчитать ребра, грязные тела испещрены шрамами и кровавыми нарывами, а глаза глубоко запали.

Элизабет увидела, что одна из женщин, которую прогнали мимо нее, была на позднем сроке беременности. Когда она споткнулась и упала на колени, надсмотрщик ударил ее палкой. Женщина всхлипнула и с трудом поднялась на ноги, защищая обеими руками свой круглый живот. Вместе с другими рабами женщину загнали в огороженный загон, который Элизабет хотя и видела раньше, однако думала, что он предназначен для крупного рогатого скота. В одном углу находилось возвышение, предназначение которого стало понятным сразу же: один из работорговцев провозгласил, что через час начнется аукцион по продаже рабов. До тех пор плантаторы имели возможность присмотреть себе товар и уже сделать предварительный выбор.

– О, я уверена, что Гарольд тоже захотел бы поучаствовать, – взволнованно произнесла Марта. – Он наверняка очень рассердится, узнав, что пропустил аукцион.

Однако ее беспокойство не имело под собой оснований. Элизабет увидела, что ее свекор уже стоял перед загоном. Не сходя с коня, он рассматривал чернокожих, которые сидели на корточках за забором. Наконец он слез с лошади и подошел к торговцу, чтобы поговорить с ним. Вместе с некоторыми плантаторами ему разрешили зайти в загон, после чего торговец стал подводить к нему по одному рабу. Он рывком поднимал их на ноги, заставлял открыть рот, попрыгать, повернуться направо и налево или показать гениталии, а также, по желанию потенциального покупателя, остальные признаки, которые могли представлять для последнего интерес.

– Это бесчеловечно, – сказала Элизабет, все еще охваченная ужасом.

Никлас Вандемеер повернулся к ней. На его лице тоже отразилось отвращение.

– Вот это и есть причина тому, почему я не участвую в такого рода торговле, – признался он. – На мой корабль рабы не попадают.

Элизабет запретила себе напомнить ему, что на его корабле принудительную службу исполняли похищенные люди, потому что торговля рабами действительно была намного хуже. Продавать людей, как скот, – голыми, беззащитными, лишенными всякого достоинства, сведя их до состояния собственности других людей, которые без всяких помех могли распоряжаться их жизнью и смертью, – это могло быть только против Божьих заповедей! Однако Марта, отвечая на замечание Никласа, тут же высказала то, что она где-то услышала и теперь выдавала за свою мысль:

– Собственно говоря, чернокожие не являются настоящими людьми. В любом случае они не такие, как мы. Говорят, что они скорее являются животными. Уже потому, что выглядят так. И они не понимают, что им говорят.

Рассуждения такого рода продолжались еще некоторое время. Элизабет едва сдерживалась и хотела уже резко оборвать речи своей свекрови, но тут ее взгляд упал на одного чернокожего, который не сидел на корточках в загоне, а стоял в стороне и чего-то ждал. На вид ему было лет около двадцати. Он был огромного, приблизительно семи футов, роста. В отличие от жалких изможденных фигур в загоне он был мускулистым. На его щеках виднелся целый ряд равномерных и давно уже заживших рубцов, как будто эти порезы нанесли ему специально. Он наблюдал за происходящим с нарочито спокойным видом, но, если присмотреться повнимательнее, можно было увидеть в его взоре пылающий огонь.

– Кто это? – спросила Элизабет свекровь, потому что только сейчас ей бросилось в глаза, что этот человек держал под уздцы белого в яблоках коня Гарольда. Марта взглянула туда, куда смотрела Элизабет:

– О, про него, как мне кажется, я тебе уже рассказывала. Это Акин.

Акин неподвижным взглядом смотрел на жалких чернокожих невольников. Они молча сидели на корточках под палящим солнцем, втянув головы в плечи и прикрыв свои голые тела чем попало. Никто из них не решался сказать ни слова, а большинство из страха перед побоями даже не решалось поднять глаза. Для белых людей они действительно были почти животными, и, как животных, их теперь продавали одного за другим.

Часть зрителей уже удалилась. Было слишком жарко, чтобы долго стоять на солнце, которое постепенно достигло зенита. Белая хозяйка ушла, как и молодые женщины, а также голландский капитан. Остался лишь один хозяин, который в позе повелителя стоял внутри загона и отдавал приказы.

А в этом деле хозяин был мастером. Он всегда сохранял за собой последнее слово, если речь шла о чернокожем рабе, которого он хотел купить. Все рабы были молодыми, высокими, с крепкими фигурами. Конечно, сейчас, после плавания, они были исхудавшими и слабыми, однако это вскоре изменится, как это было и с Акином. Пять лет назад, когда его привезли сюда, у него едва хватило сил заползти в загон, однако хозяин с первого взгляда определил, что парень от природы наделен прекрасными данными, и купил его на аукционе. Причем за такую сумму, которую он еще никогда прежде не выкладывал ни за одного из рабов, и почти столько же, сколько мастер Норингэм из Саммер-Хилла заплатил за своего однорукого негра, чье умение в приготовлении сахара считалось непревзойденным. На острове говорили, что он стоит столько же золота, сколько весит сам. Акин безучастно наблюдал за чернокожими, которых согнали в угол загона. Их было около дюжины. Это была новая собственность господина. Что ж, им могло повезти и меньше. Правда, ударов будет перепадать достаточно, надсмотрщик был жестоким и беспощадным, да и сам хозяин проявлял не меньше жестокости. Он любил лично пускать в ход плеть, причем с редким вдохновением, равного которому надо было еще поискать. Но в отличие от надсмотрщика, который получал удовольствие, избивая кого-нибудь, хозяин делал это только из внутренней потребности наказать кого-либо. Малейшая ошибка неизбежно влекла за собой удары плетью. Достаточно было даже нечаянно опрокинутого горшка, не говоря уже о таких обычных проступках, как лень и непослушание, воровство и драки, вплоть до попытки побега. Хотя до сих пор лишь один раб попытался сбежать, а потом умер от побоев, потому что в качестве наказания ему назначили сто ударов плетью. Всех остальных рабов заставили смотреть на эту казнь. Хозяин лично сек раба плетью, от первого до последнего удара, причем его силы не иссякли до самого конца, хотя ладонь была в кровь истерта жесткой рукояткой плети и пот ручьями стекал со лба. Негр, потеряв сознание, уже давно лежал, как изодранный тюк, в пыли, а хозяин все хлестал и хлестал его не переставая. Вот таким он был, Гарольд Данмор.

Зато, как было известно Акину, он не делал других вещей, которые иные хозяева плантаций проделывали со своими рабами постоянно. Он не спал с черными женщинами и запретил делать это надзирателю и своему сыну. Перед нынешним надзирателем на плантации был другой, который нарушил этот запрет. Хозяин застукал его с черной рабыней и на месте застрелил обоих, заявив, что не потерпит черно-белых ублюдков в поместье Рейнбоу-Фоллз. Он совершил это в присутствии своего сына Роберта. И с тех пор тот ни разу даже не пытался прикоснуться и овладеть чернокожей девушкой.

И еще одно отличало этого хозяина от других плантаторов – он не заставлял своих рабов помирать с голоду, они всегда получали достаточно еды. Жратва, правда, была однообразной и состояла главным образом из маниока, бобов, маиса и бататов, зато этого всегда было много. Время от времени рабы получали манго, папайю, финики и кокосовые орехи, а также рыбу, крабов и мясо черепах, конечно, не особенно часто, но как раз достаточно, чтобы сохранять силы. Все рабы в поместье Рейнбоу-Фоллз питались неплохо. Хозяин не хотел, чтобы кто-нибудь из них из-за недостатка еды стал слишком слабым и по этой причине во время работы рубил бы меньше сахарного тростника. По той же самой причине он всегда заботился о том, чтобы после наказания плетью раны невольника были обязательно обработаны.

Хозяин часто подчеркивал, что на всем острове у него меньше потерь среди рабов, чем у кого бы то ни было.

За одним исключением: Уильям Норингэм на протяжении года потерял еще меньше рабов. Однако же и урожай у Норингэмов был поменьше, поскольку их рабы не так сильно боялись наказания и меньше напрягались, работая на плантации. Многие невольники предпочли бы, чтобы их хозяином был Норингэм, потому что у него не только было достаточно еды, но и почти не бывало наказаний.

Но Акин ни за что не поменялся бы местом ни с одним из рабов плантации Саммер-Хилл. Он хотел быть там, где гнев в его сердце и теле легче всего мог найти себе пищу, чтобы в день свободы совершить то, что предрек ему оракул. Так пророчествовал Абасс, потому что он был бабалаво. Свой меч Акин посвятит Огоуну, повелителю огня, железа, крови и войны, и тогда в день свободы этот меч выпьет целое море крови.

19

Дункан сидел в задней комнате «Дома Клер», откинувшись на спинку стула и положив ноги на грубо сколоченный стол. Погрузившись в свои мысли, он держал перед собой кружку рома.

Низенький стул был неудобным даже при нормальном положении тела, и Дункан подумал о том, что он зря явился сюда. Зачем он вообще так рано вышел на берег, вместо того чтобы уютно качаться в своем гамаке на «Элизе» до самого захода солнца или лежать в алькове? Воздух был душным и таким жарким, что в какой-то момент ему захотелось пойти к морю и охладиться, однако уже одна необходимость идти на побережье и раздеваться показалась ему слишком утомительной.

Выходящие на море ставни задней комнаты были закрыты, и через щели между поперечными планками на пол падали узкие полоски солнечного света, разделявшие комнату на части. Земля все еще была мокрой после недавнего ливня. Здесь не было оконных стекол, которые могли бы задержать дождь, поэтому он прокладывал себе дорогу через любую щель и наполнял окрестности влагой, которая, как только показывалось солнце, затем неизбежно превращалась в пар – вездесущий, горячий, выжимающий из людей пот.

Дверь в соседний зал, где продавали спиртные напитки на розлив, была полуоткрыта, и там тоже царила полусонная атмосфера. Несколько любителей выпивки уже нашли друг друга и сидели на табуретах вокруг стола, играя в карты и подкрепляя себя ромом, однако большинство клиентов придет сюда только с наступлением сумерек, когда страшная дневная жара сменится прохладой. Тогда извилистые переулки за доками, где вплотную друг к другу стояли таверны, игровые дома и бордели, наполнятся шумными моряками, для которых ночь обычно заканчивалась лишь на рассвете. В верхних помещениях тоже почти ничего не происходило. Несколько изголодавшихся по любви мужчин появились после обеда, поднялись по узкой лестнице, ведущей из прихожей на верхний этаж, к спальням, но и они тоже быстро ушли. Двое из них были еще наверху и забавлялись с девушками, однако эти тоже надолго не задержатся. Больше времени здесь уделяли только тем клиентам, которые хорошо платили. Это были офицеры, плантаторы или их надзиратели, а остальным это удовольствие было не по карману. У Клер были свои принципы: платить надо было вперед, и только серебром, а достаточно серебра на острове имелось лишь у богатых людей.

Дункан убил комара, севшего ему на грудь. Дождь и последовавшая за ним парная духота привлекали тысячи этих бестий из топких болот, и некоторые уголки острова были буквально заражены ими. Его лично комары кусали редко, но от других людей он слышал, что от комариных укусов бывают такие же опухоли и нарывы, как от чумы. Он лениво стер с живота каплю рома, которая упала, когда он ставил свой бокал. Он почувствовал какое-то непонятное беспокойство и подумал, не пойти ли ему наверх.

Девицы Клер были чистыми, да и сама хозяйка только что с любезной улыбкой сообщила ему, что она, после того как удовлетворит следующего клиента, будет свободна. Уже два года время от времени они устраивали встречи, проходившие к взаимному удовольствию. Она была умелой, предупредительной и могла дать мужчине ощущение, что ему тут рады.

Но это короткое беспокойство исчезло так же быстро, как и появилось. Жар в его душе не могла погасить даже Клер. К тому же после этого он будет чувствовать себя еще хуже, потому что желанное удовлетворение превратится в горечь с привкусом гнили, едва он снова натянет штаны. Некоторые вещи невозможно купить. Дункан сделал большой глоток рома и тихо выругался про себя.

В таком состоянии его и нашла Клер Дюбуа, когда немного погодя зашла в заднюю комнату. Она опустилась на один из табуретов, стоявших вокруг стола, и вытянула ноги. Затем со вздохом задрала юбку и поправила подвязки чулок.

– Фу, сегодня действительно душно, правда?

– Это Карибика, – коротко сказал Дункан.

Он смотрел, как она расправляла юбки на своих стройных ногах, а затем поправляла прическу, нимало не смущаясь его присутствия. Она была действительно наслаждением для глаз с ее белой, как фарфор, кожей, рыжими волосами и слегка раскосыми зелеными глазами. Ее хрупкую красоту можно было назвать выдающейся, потому что она не поддавалась времени, словно безупречная картина. Он невольно сравнил ее с Элизабет, мысленно представив светлые непокорные локоны, глаза цвета бирюзы и кожу, которая под солнцем приобрела цвет темного меда. Как он недавно обнаружил, ее тело было полностью загорелым. Видимо, где-то имелось местечко, куда она постоянно ездила, чтобы подставить себя солнцу, не обращая внимания на то, что ее благородная бледность при этом уйдет к чертям. Серебряный футляр для ножа в пламени костра выделялся на ее коже, как белое пятно. И ее полные груди были такими темными, что розовые соски казались светлее, чем остальная кожа. Он вспомнил их последнюю встречу и ощутил нарастающее возбуждение.

Клер вопросительно улыбнулась.

– Ну что, ты не передумал? – спросила она.

Нет, это было не одно и то же. Он не чувствовал ни малейшего желания лечь с ней в постель.

– Сегодня – нет, – после небольшой паузы сказал Дункан.

Клер не обиделась на него. За прошедшие два с половиной года они стали хорошими друзьями, которые понимали друг друга без лишних слов.

– Ты завтра пойдешь на собрание плантаторов? – поинтересовалась она, чтобы сменить тему.

– Посмотрим, – уклончиво ответил Дункан.

– Я знаю, что ты туда пойдешь.

– Зачем тогда спрашиваешь?

Он заметил, что она наморщила лоб, и ему стало ясно почему. Она наверняка почувствовала, что он о чем-то умалчивает. Дункану казалось, что у этой женщины был особый нюх на тайны. Когда у нее складывалось впечатление, что от нее скрывают что-то важное, она могла, словно собака, идущая по кровавому следу, вцепиться даже в то, что оставалось невысказанным.

– У тебя есть какие-то планы или как? – не отставала от него Клер. Ее голос звучал с подчеркнутым равнодушием, однако Дункан не дал обмануть себя. Он подавил ухмылку:

– У меня всегда есть планы.

– Но в этот раз они какие-то особенные, да? – Губы женщины растянулись в льстивой улыбке, а ее французский акцент стал очень заметным. – Ну давай, говори, ты же знаешь, какая я любопытная. Я ведь никому больше не расскажу.

И, без сомнения, это было правдой. С секретной информацией она никогда не обращалась легкомысленно. Она выдавала ее только в исключительных случаях – если считала это правильным и если это приносило ей прибыль. Пару секретов она ему уже доверила, в том числе о деле с Робертом Данмором, который незадолго до этого заглядывал сюда. Удивительно, что Дункан еще ничего об этом не знал, хотя достаточно часто бывал на острове.

– До сих пор он занимался этим главным образом со служанками из Данмор-Холла, – рассказала Клер сегодня после обеда. – У него, как говорится, в употреблении было сразу несколько женщин. Однако недавно там что-то произошло. Одна из ирландских служанок внезапно исчезла, как я слышала, и никто не знает, где она. С тех пор ему приходится удовлетворять свою похоть в другом месте. Его отец запретил ему пользоваться домашними служанками. А поскольку Данмору-младшему также запрещено пользоваться чернокожими рабынями на плантации, что было всегда, то остальных интрижек, которые случаются с ним время от времени на острове, ему не хватает. В результате ему приходится посещать мой дом. – Она покачала головой и, щелкнув языком, добавила: – И надо сказать, довольно часто. За последние две недели он побывал здесь определенно раз десять.

– Наверное, он в этом нуждается.

– Да, разумеется. – Голос Клер звучал по-деловому. – Он, как мне кажется, очень зависит от этого.

Дункан рассмеялся, приняв ее слова за шутку. Однако Клер продолжала совершенно серьезно:

– Это как наваждение, это – зависимость. Он – несчастный человек, Дункан, он ничего не может с этим сделать. И жена к себе не подпускает, значит, ему нужно избавляться от этого в другом месте.

Услышанное наполнило Дункана каким-то абсурдным удовлетворением, но вместе с тем он почувствовал и презрение.

– Некоторые проблемы мужчина может решить самостоятельно и тем самым помочь себе, – пренебрежительно произнес он. – Спроси-ка об этом матросов с моего корабля, там им приходится обходиться целыми месяцами без баб.

– Согласна, но есть и разница, потому что до этого у Данмора-младшего была целая куча женщин в пределах досягаемости, которыми он мог воспользоваться в любой момент. А эта благородная мадам из Англии уже давно не спит с ним, так что же ему делать?

Дункан, внезапно обозлившись, вскочил, но удержался от грубого ответа, который вертелся у него на языке, потому что почувствовал, что Клер смотрит на него как-то странно, словно выжидая чего-то. У него даже сложилось впечатление, что женщина ждала от него именно такой реакции.

– Однажды для Роберта это плохо кончится, – продолжила Клер.

– С чего ты это взяла? – спросил он.

– Он сам сказал. Совсем недавно. «Клер, – заявил он, – однажды все это для меня плохо кончится». А когда я задала ему тот же вопрос, что и ты только что, а именно – почему он так думает, – Роберт ответил, что это знание он чувствует очень глубоко в себе. И добавил, что каким-то необъяснимым образом он всегда знал, что умрет рано, а в последнее время это предчувствие превратилось почти в уверенность. Он сказал: «Я чувствую себя словно догорающий фитиль, и только тогда, когда я занимаюсь любовью, я забываю, что моя жизнь скоро закончится».

– Он спятил, – убежденно произнес Дункан.

– Скорее всего да, – согласилась с ним Клер, однако Дункану показалось, что в ее голосе был какой-то оттенок сочувствия.

– Может быть, он умрет от «французской болезни», если будет продолжать так и дальше, – сказал Дункан.

– О, ты же знаешь, я никогда не буду заниматься этим с мужчиной, который не есть полностью чистым, mon ami![16] И не называй это, пожалуйста, «французской болезнью», хорошо?

Она пристально посмотрела на него, и ему показалось, что в ее глазах появился какой-то особенный блеск.

– Ты был бы рад, если бы он умер?

– А почему я должен радоваться? – немного раздраженно спросил Дункан.

– Потому что тогда у тебя был бы неограниченный доступ к его вдове! – Ее зеленые глаза вдруг полыхнули огнем.

Он сел прямо и убрал ноги со стола.

– Если ты собралась что-то сказать мне, то выкладывай сразу, не тяни кота за хвост.

– Почему так неласково? – с приторной любезностью воскликнула Клер. – Мне просто хочется поговорить с тобой. Я могла бы, например, очень много рассказать тебе об этих плантаторах, которые завтра соберутся у Норингэмов. Я знаю почти всех, во всяком случае тех из них, кто имеет решающее слово в совете. Бенджамин Саттон. Джереми Уинстон. Все, у которых есть имя и чин. Ты не имеешь ни малейшего понятия, сколько у них слабых сторон и маленьких глупых секретов. А в постели они болтают обо всем. Даже могущественный Гарольд Данмор. Мы немного познакомились с ним во время плавания, ты это знаешь? Иногда он по ночам приходит сюда. Он пользуется черной лестницей и никогда не задерживается надолго. Для него это просто сделка, как и для меня. Но он иногда благодарен за то, что может излить передо мной свою душу. Между прочим, я знаю, что он ненавидит тебя, потому что ты – бессовестный и проклятый Богом пират. – И с извиняющимся видом добавила: – Проклятый Богом – это его выражение.

– Я знаю, что он терпеть не может меня. Так было всегда, поэтому ты не сказала мне ничего нового. Он легко может высчитать, что при наших сделках я зарабатываю больше, чем он, и это не дает ему покоя. Вот он и ненавидит меня. А что он тебе еще рассказывает? Из действительно важных вещей?

Клер капризно скривила рот, и Дункан вздохнул:

– Ну ладно, я скажу тебе, что я планирую, а ты скажешь мне, что ты знаешь о Данморе. Но признайся сначала, каким образом тебе удалось узнать про Элизабет и меня?

– Я, так сказать, буквально сидела у ваших ног, когда вы занимались этим на корабле.

Он испытующе посмотрел на нее, однако она не произнесла больше ни слова. Что ж, если Клер не сделала никаких намеков по поводу их последней встречи с Элизабет, значит, она действительно о ней не знает. Конечно, то, что Клер стала свидетелем их встречи на «Элизе», было достаточно плохо, как и то, что она за последние два года ни разу не обмолвилась об этом. В любом случае это свидетельствовало о том, что женщина надеялась извлечь из полученной информации определенную выгоду для себя. Пусть даже только выгоду, подразумевающую обмен на другие сведения, что, как ему показалось, она и собиралась сделать сейчас. Тем не менее он повел бы себя скрытно, если бы не был уверен, что она будет молчать, потому что, в конце концов, ей самой пойдет на пользу, если он добьется успеха. Он отпил еще глоток рома, а затем начал рассказывать Клер о своих планах.

20

Элизабет, Анна и Фелисити сидели на веранде господского дома и убивали время за разговорами. Здесь, в тени толстых каменных стен, было легче переносить палящую послеобеденную жару, и к тому же время от времени сюда задувал слабый бриз со стороны моря, который приносил с собой хотя бы впечатление свежести.

Леди Гэрриет вышла из дома и объявила, что наступило время послеобеденного чая. Она была сестрой родной матери Анны и Уильяма. Та, будучи первой леди Норингэм, умерла еще в первый год своего пребывания на Барбадосе, а ее муж после подобающего в соответствии с приличиями времени траура женился на Гэрриет, которая усыновила детей и растила их так, словно они были ее собственными. Обладая благословенным и ненавязчивым чувством любезности, леди Гэрриет Норингэм была воплощением идеальной хозяйки. В ее ухоженной внешности, казалось, отражалась изысканная и благородная культура всего поместья. Она играла на вёрджинеле и была начитанной, а кушанья, которые готовили служанки под ее присмотром, легко могли конкурировать с блюдами лондонского дворянского дома.

Однако Элизабет знала, что Норингэмы, как и другие плантаторы на острове, начали свою жизнь здесь в бедности и тяжелых лишениях. Как и Данморы, они принадлежали к числу первых поселенцев и прямо посреди диких джунглей начали обрабатывать землю, делая ее плодородной. У них не было ничего, кроме их выносливости, непреклонной воли и решимости создать себе здесь новую родину. Их первыми домами на Барбадосе были грубо сколоченные из бревен хижины с только одной комнатой, нецивилизованные и битком набитые вредными насекомыми. Чтобы их не сгрызли муравьи, они спали в гамаках и во всех углах хижины расставляли плошки с тлеющими углями, чтобы отгонять рои комаров.

Сидя сегодня, спустя более двадцати лет, на веранде Саммер-Хилла, вряд ли можно было представить, что начало жизни здесь было таким мучительным, если не обращать внимания на мелочи, которые почти не изменились со времен начала колонизации острова. Например, из-за неистребимых муравьев ножки стола все еще приходилось ставить в миски, наполненные водой с уксусом.

Мулатка Силия, которая работала в доме в качестве личной служанки Анны, налила им чай и подала печенье. Босоногая, с вежливой улыбкой на полных губах, она бесшумно двигалась вокруг стола, уверенно и крепко держа в своих худых пальцах ручку чайника. Ее лицо оливкового цвета отличалось трогательной экзотической красотой, а глаза, обрамленные густыми ресницами, светились, как янтарь. На ней было свободное, похожее на халат платье из набивного ситца, которое скорее скрывало, чем подчеркивало изящные формы гибкого молодого тела. Однако шея девушки, похожая на лебединую, красивая линия ее груди и узкие щиколотки были ярким образцом внешнего совершенства. На нее, казалось, едва ли можно было наглядеться досыта, и создавалось впечатление, что она окружена каким-то особым волшебством. Анна рассказала Элизабет, что леди Гэрриет нашла Силию в джунглях, когда та была совсем маленькой девочкой. Одна из рабынь в Саммер-Хилле удочерила ее, и, когда она подросла настолько, что могла работать, ее забрали в дом в качестве служанки.

Чай и печенье были очень вкусными. Настроение Элизабет, чувствовавшей себя здесь свободно и расслабленно, было прекрасным. Она даже поймала себя на том, что глубоко вздыхает от приятного удовлетворения. По сравнению с Данмор-Холлом это был оазис мира и покоя. Она гостила в Саммер-Хилле уже три дня и все больше и больше наслаждалась своим пребыванием здесь. Фелисити непрерывно болтала, однако умиротворенная Элизабет воспринимала ее речь как милое бормотание ручья, которое только подчеркивало царящие тут тишину и спокойствие. Ей необязательно было понимать, о чем говорит кузина, достаточно было просто кивнуть в ответ. Если Фелисити вопросительно повышала голос, то Элизабет делала какое-нибудь заинтересованное замечание, а потом вновь возвращалась к своим мыслям, позволяя себе думать о чем-то другом, в то время как слова Фелисити однообразно текли дальше. Разговор главным образом вращался вокруг того, что Никласа Вандемеера ожидали на собрании плантаторов, назначенном на следующий день, поскольку его интересы, как капитана торгового корабля, тоже были непосредственно затронуты ожидаемыми решениями. На праздник обручения, который должен был последовать за собранием, он тоже был приглашен, потому что являлся хорошим другом Уильяма.

Однако же на самом деле, как доверительно сообщила Фелисити Элизабет, он тайно прибудет сюда уже сегодня вечером, потому что возможность встретиться с Фелисити без надзора Марты или старой Розы вряд ли снова так быстро представится. Ниже Саммер-Хилла находился участок побережья, где он будет ожидать ее с наступлением темноты. Следовательно, нескончаемая болтовня Фелисити в первую очередь была признаком ее нервозности. Она постоянно смотрела на небо, словно желая проверить, не наступила ли уже темнота, хотя до сумерек оставалось еще несколько часов.

Анна тоже нервничала, но у нее это проявлялось в необычной молчаливости. Ее предстоящее обручение с Джорджем Пенном вселяло в нее тревогу, и она постоянно думала о своем будущем. С одной стороны, она от всей души желала, чтобы у нее была своя собственная семья, с другой же – девушка не без опасения спрашивала себя, будет ли она чувствовать себя на плантации Пенна так же хорошо, как в Саммер-Хилле. Несколько месяцев назад она говорила об этом с Элизабет и с определенным фатализмом заметила, что тот, кто не рискует, не выигрывает, однако Элизабет чувствовала, что Анна до сих пор носит в себе свой страх.

Сама же она по мере сил пыталась хотя бы на время выбросить из головы свои собственные проблемы, что у нее на удивление хорошо получалось. Поместье Саммер-Хилл оказывало на Элизабет своеобразное успокаивающее действие, и все ее заботы на этой удаленной плантации казались не такими значительными, как это было еще несколько дней назад. Ранним утром швея-ирландка Мегги завершила работу над платьями, в которых они завтра пойдут на праздник. Во время примерки женщины смеялись и пили холодный лимонад. Элизабет чувствовала себя веселой и довольной, чего уже давно с ней не бывало. На некоторое время ей даже удалось не думать о Дункане.

Уильям Норингэм, приехавший с полей сахарного тростника, тоже был в приподнятом настроении. На нем не было жилетки, а рубашку он небрежно заправил в штаны, покрытые пятнами от патоки. Его темные волосы непокорными прядями падали на лоб, а открытое молодое лицо сияло от восторга.

– Новая мельница работает безупречно! – сообщил он.

– Это же прекрасно, дорогой мой! – радостно откликнулась леди Гэрриет. При этом в ее голосе звучало столько радости, будто бы не было на свете ничего более важного, чем новая мельница.

Когда же Уильям, потный и грязный после работы, стал подниматься по ступенькам на веранду и с его сапог посыпались комья земли, она любезным тоном мягко произнесла:

– У тебя такой вид, словно ты выполнял тяжелую работу, мой мальчик.

Тот покраснел и посмотрел на себя.

– О, черт возьми! Извините. Я просто хотел побыстрее сообщить, как хорошо работает мельница. Это была самая лучшая покупка за последние несколько лет.

Не садясь за стол, он взял чайник, налил чай в чашку и жадными глотками выпил все до последней капли. После этого он обратился к Элизабет:

– Я мог бы показать вам мельницу, если, конечно, у вас есть желание.

– А почему бы нет? – ответила Элизабет, радуясь перспективе прогуляться с Уильямом.

Леди Гэрриет, наморщив лоб, заметила:

– Это могла бы взять на себя и Силия.

– Ох… – Щеки Уильяма стали еще темнее, словно до него только сейчас дошло, что его мысли могут быть неправильно истолкованы. – Естественно.

Элизабет смущенно смотрела в свой чай. Она не подумала ничего плохого, услышав предложение Уильяма, и спокойно приняла его. Но, вероятно, Гэрриет усмотрела в этом нечто большее.

Двусмысленность этого момента быстро улетучилась, Уильям поспешно вернулся на работу, а женщины стали говорить о предстоящем празднике. Когда ближе к вечеру тени стали длиннее, Элизабет извинилась перед остальными, сказав, что ей хочется немножко прогуляться. Анна тут же встала, чтобы сопровождать ее, однако Элизабет заявила, что ей хотелось бы побыть одной. Анна с полным пониманием кивнула. Поскольку Элизабет всего лишь две недели назад узнала о смерти своего отца, ей разрешались одиночные прогулки, хотя Норингэмам не нравилось, что она уходила одна, без сопровождения.

Элизабет зашла в комнату, которую она делила с Анной и Фелисити, и взяла свою соломенную шляпу.

Глухой рокот барабанов, доносившийся сюда от хижин рабов, вызвал у нее какое-то мечтательное настроение. Голова ее была легкой и пустой, как будто она освободилась от всех мыслей, которые мешали ей в полной мере наслаждаться жизнью. Аромат цветов пьянил и пробуждал в ней желание просто идти через джунгли и слиться с природой в единое целое. Она чувствовала себя так, словно какой-то странный неугомонный дух овладел ею. Тишина дня, казалось, была готова поглотить все вокруг. В прохладном, не имевшем окон холле дома Силия подметала выложенный каменными плитами пол. Когда Элизабет проходила мимо нее, она, подняв глаза, вежливо спросила:

– Вы хотите, чтобы я показала вам новый пресс для сахарного тростника?

Увидев недоуменное выражение лица Элизабет, она пояснила:

– Мастер Норингэм сказал, что если вы захотите, то я должна это сделать.

Пресс для сахарного тростника не особенно интересовал Элизабет. В поместье Рейнбоу-Фоллз тоже имелась такая штука, и стоило увидеть один раз, как упряжные животные, тупо опустив головы, ходят по бесконечному кругу, вращая мельницу, чтобы понять стоящие за этим принципы. Она уже хотела было вежливо отклонить предложение мулатки, однако в последний момент передумала.

– Ты можешь показать мне хижины негров, – импульсивно сказала Элизабет. Там она еще никогда не бывала, а ей очень хотелось посмотреть, в какой обстановке живут невольники.

Силия удивленно, даже несколько недоверчиво посмотрела на нее.

– Но ведь рабы еще на работе.

– Да, я понимаю. Тогда, наверное, придется в другой раз…

– Нет, нет, – поспешно произнесла Силия, – я могу показать вам все! Просто идемте со мной!

Она отставила метлу в угол и с готовностью пошла вперед, а Элизабет нерешительно последовала за ней. Утоптанная тропинка, которая вилась между широколистными пальмами и деревьями папайи, вела мимо сараев, мельницы, сахароварни и складов. Таким образом, Элизабет все же увидела новую мельницу, которую в Рейнбоу-Фоллз вращали мулы. Тяжелый запах крупного рогатого скота висел над всей местностью, рой мух жужжал вокруг животных. От находящейся рядом сахароварни исходил невыносимый жар. Он шел от каменной печи, отапливаемой остатками сахарного тростника, и огромных медных котлов, в которых кипела булькающая патока. Между облаками дыма и пара двигались черные тела – это были рабы, почти полностью обнаженные, за исключением набедренных повязок. Их кожа блестела от пота, а глаза были красными от едкого дыма. Неподалеку стоял Уильям, который разговаривал с одним из работников. Он радостно помахал рукой, когда Элизабет и Силия проходили мимо, однако сразу же после этого его позвал старый однорукий чернокожий раб, и он исчез в невыносимом мареве сахароварни.

Дорога вела дальше в сторону плантации сахарного тростника, который, словно сплошной зеленый лес, закрывал поле зрения сразу в двух направлениях – на север, где находилась самая большая плантация, и на юг, где тоже было достаточно большое количество засаженных моргенов земли. С восточной стороны находилось море, а к западу простирались девственные джунгли. Дорога в Бриджтаун, которая, собственно, представляла собой вряд ли что-то большее, чем просто многократные следы от проезжавших повозок, проходила совсем рядом с побережьем, как и другая дорога, которая вела в Хоултаун – следующее большое поселение.

В поле было видно добрую дюжину рабов и ирландских батраков, занятых работой. Они рубили блестевшими на солнце мачете стволы тростника и бросали их в кучу. Чернокожие пели, взмахивая огромными ножами, и это было странное пение, исполненное гортанных звуков, но при всей чужеродности этой мелодии в ней присутствовал какой-то почти гипнотический ритм.

Надсмотрщик Норингэмов, тучный мужчина лет сорока, в разодранной соломенной шляпе и серой от грязи рубашке, дремал, сидя в тени скалы. У него за щеками было полно жевательного табака, и из открытого рта стекала тонкая, как нитка, струйка коричневой слюны. Когда Элизабет и Силия проходили мимо него, он поднял руку и в вежливом приветствии приложил ее к голове, а потом, смачно сплюнув табак и машинально сделав несколько новых жевательных движений, снова задремал.

Дорога, по которой вслед за мулаткой шла Элизабет, вела мимо жилищ рабочих – покрытых соломой деревянных хижин, сооруженных в едином, довольно простом стиле: с низкими дверями и без всяких украшений. На расстоянии броска камня от них стояли хижины рабов, ничем не отличающиеся от хижин долговых работников. Они находились на краю полей, расположенных к северу от господского дома, и были отделены от плантации сахарного тростника всего лишь небольшой просекой.

– А почему хижины рабов стоят отдельно от жилищ остальных рабочих? – поинтересовалась Элизабет.

– Потому что белые и мы не должны находиться вместе, – ответила Силия таким тоном, как будто вопрос Элизабет был одним из самых глупых, который она когда-либо слышала.

Это «мы» осталось на слуху у Элизабет – кажется, Силия относила себя скорее к чернокожим, чем к белым. Какая же все-таки это, наверное, странная жизнь – быть рожденной с цветом кожи, который удерживает тебя, словно в плену, между двумя мирами! В отличие от долговых работников, у рабов не было права на свободу, потому что никакой временный контракт не ограничивал власть, которую имел над ними их хозяин. Они всю свою жизнь оставались рабами. В том числе и Силия, потому что она, хотя и была наполовину белой, все равно считалась чернокожей, а потому являлась собственностью хозяина плантации.

Перед одной из хижин в пыли на корточках сидел старый негр, державший между скрещенными ногами барабан – обтянутое козьей кожей устройство, которое в верхней части было широким, а в нижней – узким. С помощью палки он выбивал глухие, разносящиеся на приличное расстояние звуки. Быстрые удары чередовались с медленными, сильные – с более мягкими. И, словно эхо, в подобной же манере где-то вдалеке их повторял другой барабан.

Заметив Элизабет и Силию, чернокожий отставил барабан в сторону. Затем он взял длинную цепочку, на которую были нанизаны ракушки, и бросил ее перед собой таким образом, что ее разомкнутые концы остались лежать перед его ногами. После этого он стал внимательно рассматривать ракушки и тихонько напевать какую-то песню на чужом гортанном языке.

– Что делает этот человек? – шепотом спросила Элизабет мулатку.

– Он просит богов показать ему будущее, – ответила Силия и добавила, поясняя: – Он принадлежит к племени йоруба, которые верят во многих богов. Его зовут Абасс, он – бабалаво и умеет читать оду.

– А кто такой бабалаво? Что-то вроде прорицателя?

Силия неопределенно кивнула.

– Он вызывает ориша, которые знают дорогу с того света сюда. Они могут сказать нам, что будет и что нас ждет.

При ее последних словах Элизабет охватил озноб, происхождение которого она не могла объяснить. Она посмотрела на старика. Тот поднял глаза, их взгляды встретились, и на какое-то мгновение Элизабет непостижимым образом почувствовала себя так, словно ее уже нет, словно время на какой-то миг остановилось, чтобы уступить место чему-то чужеродному, для которого не было обозначения. Откуда-то издалека снова послышался глухой звук барабанов.

Старик, прислушиваясь, поднял голову, но при этом не оторвал взгляда от глаз Элизабет и слегка приподнял рукой цепочку с раковинами. Его темное, как дубленая кожа, лицо, курчавые седые волосы и вся худощавая фигура, казалось, превратились в тень и слились со стеной хижины. Элизабет зажмурилась и снова открыла глаза, чтобы призрак исчез и она вернулась в реальность. Затаив дыхание, она внимательно посмотрела на бабалаво и поняла, что загадочное мгновение закончилось. Где-то плакал ребенок, было слышно, как ругается какая-то женщина. А старик опустил глаза и отложил цепочку в сторону.

Высокие стебли тростника снова с шорохом качались на ветру, барабаны умолкли.

Акин подождал, пока белая женщина удалилась от старика, и ловко выбрался из хижины. Положив руку на костлявое плечо Абасса, он спросил:

– Что ты увидел?

– Смерть белого мужчины.

– Когда?

– Уже до наступления восхода солнца через один день.

Акин напрягся. На его лице отразилось дикое удовлетворение. Силия испуганно вскрикнула. Она боялась. Акин подошел к ней и посмотрел на нее сверху вниз.

– Не бойся. Ориша будут с нами. Огоун выкует наш меч и будет пить кровь белых мужчин.

– Одного белого мужчины, – вставил Абасс своим тонким старческим голосом.

Акин, наморщив лоб, обернулся к нему:

– Но…

– Про других я ничего не вижу. Пока что ничего. Но мы снова спросим оракула.

– Скоро? – требовательно спросил Акин.

Абасс кивнул, опустив веки.

– В час восходящего месяца. – И добавил, обращаясь к Силии: – Ты должна быть готова.

От страха у нее сжалось сердце и больше всего захотелось убежать отсюда. Однако это было бы бессмысленно, потому что где бы она ни находилась, боги все равно найдут ее.

21

Дункан вытащил на берег лодку, на которой добрался сюда, когда вокруг уже стемнело. Шлюпка Вандемеера находилась в некотором удалении от причала, который принадлежал Саммер-Хилл.

Дункан стал взбираться вверх по холму так же быстро, как и отдал приказ спустить шлюпку на воду, когда увидел, что Никлас отправился на своей лодке в сторону Хоултауна. О чем бы тот сегодня вечером, накануне принятия решений, ни намеревался поговорить с Уильямом Норингэмом, он хотел быть при этом. Его аргументы были такими же убедительными, как и аргументы Никласа. Важно было лишь высказать их до того, как Уильям Норингэм укрепится на своей позиции, от которой в дальнейшем не сможет отказаться. Его голос на собрании имел самый большой вес. Плантаторы послушаются Норингэма даже скорее, чем Гарольда Данмора, который при наличии противоречивых интересов знал только одно – собственную выгоду. Из-под ног Дункана сорвалось несколько камешков, которые с шумом покатились вниз по склону.

– Кто здесь? – услышал он взволнованный голос Никласа Вандемеера.

Дункан застыл на месте и слился с темнотой.

– Ты что-то услышал, любимый?

Это был голос Фелисити. Он звучал так, словно она задыхалась. Так, словно они вдвоем… Дункан ухмыльнулся. Он беспокоился напрасно. Вандемеер прибыл сюда не для того, чтобы вести предварительные переговоры с председателем совета острова, а для любовного свидания на пляже.

– Наверное, всего лишь какой-то краб, – сказал Вандемеер после недолгого молчания.

Он тихо засмеялся, затем приглушенным голосом сказал:

– Сколько лент я еще должен расшнуровать, чтобы добраться до твоей голой кожи?

– Ой, это… Ах! Что ты делаешь? – Фелисити тяжело дышала.

– А разве ты не хочешь? – требовательно спросил Вандемеер.

Вместо ответа послышалось учащенное дыхание. Дункан уселся на один из камней, чтобы не привлекать к себе больше внимания. Ему не оставалось ничего другого, кроме как подождать.

22

Элизабет беспокойно ворочалась на своем ложе, не находя сна. Уже была, наверное, полночь или, может, даже позже. Чтобы легче дышалось, она распахнула ставни, не обращая внимания на опасность привлечь комаров. Полная круглая луна светила прямо в окно.

Наверное, она не могла уснуть из-за барабанов. Эти вибрирующие звуки, казалось, заставляли ночь жить своей собственной жизнью. Их слабое эхо оказывало какое-то магическое воздействие на Элизабет, словно звало ее куда-то.

Она спрашивала Уильяма, что означает этот барабанный бой чернокожих. Уильям объяснил ей, что чернокожие делают себе барабаны из пустых высушенных калебасов и иногда танцуют под их дробь. Это является частью их религии, и если запретить им следовать обычаям племени, то, значит, отнять у них веру.

Терпимость была вполне в его характере, поэтому Элизабет уже не удивлялась. Она знала, что на других плантациях с невольниками обращаются далеко не так великодушно. Обычно за рабами не признавали права на религиозность. Правда, в единичных случаях были попытки со стороны священников крестить чернокожих и научить их молитве «Отче наш», однако большинство плантаторов противились таким устремлениям, поскольку негры для них казались не совсем людьми, достойными церковного благословения. Так что лучше уж пускай себе бьют в барабаны и проводят свои странные ритуалы, если, конечно, они перед этим добросовестно выполнили свою работу.

Элизабет, не в силах уснуть, не выдержала и, встав с постели, подошла к открытому окну. Далекий рокот барабанов сливался с постоянным шумом прибоя и шепотом ветра в деревьях. Звуки и запахи близких джунглей наполняли ночь. Постоянный треск цикад. Крик обезьяны – какой-то протяжный, словно из чужого мира. Затем снова был слышен только рокот барабанов. Она глубоко втянула в себя воздух и вновь ощутила непонятное беспокойство, которое охватило ее днем, когда она была возле хижин рабов. Элизабет бросила короткий взгляд на кровать Анны, однако оттуда, кроме ритмичного дыхания, не доносилось больше никаких звуков. Недолго думая, она выбралась из комнаты и потихоньку спустилась по лестнице. В доме было тихо. Слуги находились в своих комнатах, и остальные обитатели Саммер-Хилла спали глубоким и крепким сном. Естественно, за исключением Фелисити, которая все еще не вернулась со свидания. И не считая рабов, которые там, далеко, возле полей сахарного тростника, били в свои барабаны. Интересно, танцевали ли они под барабаны в эту ночь?

Каменный пол в холле холодил ее босые ноги. Она на мгновение задумалась, не вернуться ли снова наверх и обуться, однако что-то подталкивало ее поскорее покинуть дом. Она нажала на тяжелую деревянную дверь и быстро вышла на улицу, в ночь. Было темно, но не так, чтобы ничего не различать. Луна заливала все вокруг матово-серебристым светом. Летучие мыши, трепеща крыльями, с шипением проносились мимо, отчего Элизабет испуганно вздрагивала, однако они исчезали так же быстро, как и появлялись. Ночь была исполнена тайн, и ей казалось, что шорох и бормотание листвы заманивают ее все глубже и глубже в темноту.

Элизабет пошла по тропинке, ведущей к полям сахарного тростника и жилью рабов. Сейчас эта тропа показалась ей намного длиннее, чем днем. Дорога словно не хотела заканчиваться, однако она, не раздумывая, шла по ней, мимо темных сараев сахароварни, мельницы и окружавших круглую площадь хижин ирландцев. Нигде не было видно ни души. Налетевший порыв бриза напомнил, что на ней нет ничего, кроме ночной рубашки, однако Элизабет это не волновало. Ее охватило какое-то странное безразличие, но вместе с тем все ее чувства обострились особенным образом, чего с ней еще никогда не случалось.

Ночной ветер, казалось, сливался с шепотом растений, чтобы указывать ей дорогу. Здесь, в тени тесно растущих деревьев, было темнее, чем перед господским домом, но у молодой женщины появилось ощущение, что какая-то часть ее существа знает, куда следует идти. Рокот барабанов стал теперь громче, и на их фоне слышались громкие возгласы. А вскоре она увидела чернокожих. Они собрались при свете факелов перед одной из построенных ими же хижин, там, где днем сидел бабалаво. Он тоже находился среди них. Элизабет увидела, как он бил в барабан – огромный инструмент, намного больше, чем тот, которым он пользовался днем.

Чернокожие танцевали и пели под ритмичный звук барабанов, их темные, блестящие от пота тела изгибались в такт ударам. Они, казалось, повторяли одни и те же непонятные слова, звучавшие как бесконечное продолжение гортанных звуков. Пение смолкло, как и рокот барабанов, словно они знали, что им нельзя петь слишком громко, иначе даже их щедрый господин запретит им петь и танцевать, поскольку они мешают его ночному отдыху.

Среди чернокожих Элизабет увидела и Акина. Ее, собственно, должно было бы удивить, что он находится здесь. В конце концов, он принадлежал плантатору поместья Рейнбоу-Фоллз, которое находилось в получасе ходьбы отсюда. Однако непонятным образом ей показалось, что то, что он танцует и поет здесь, не должно удивлять ее. Его фигура казалась гигантской. Налитые силой ноги с топотом двигались взад и вперед, голова дергалась из стороны в сторону, как будто Акин напрочь забыл о мире вокруг себя. И только теперь Элизабет заметила мулатку. Она стояла немного в стороне от происходящего – с безвольно повисшими руками и распущенными волосами. Ее голова склонилась к одному плечу, словно она уснула стоя.

Внезапно один из мужчин прыгнул вперед. В его левой руке что-то трепыхалось, и лишь со второго взгляда Элизабет увидела, что это какое-то маленькое животное, наверное кролик.

В своем правом кулаке мужчина зажал мачете, которое уже в следующее мгновение опустил на зверька и прикончил его.

Под непрерывное пение заклинаний бабалаво мужчина выпустил кровь из кролика в пыль перед Силией, затем провел мертвым зверьком по ее голым рукам и вымазал их кровью. Удары барабана стали чаще, и вдруг мулатка тоже начала двигаться. Она дергалась, выбрасывая руки перед собой и вращая головой, так что волосы разметались во все стороны, и при этом она издавала странные крики, которые, казалось, не могли исходить из человеческого горла.

Элизабет содрогнулась. Она чувствовала дрожь Силии в своих собственных конечностях, но это был не страх, а ожидание. Затем все это прекратилось. Силия стояла перед ними неподвижно, и все ее тело напряглось, как тетива лука. Ее глаза янтарного цвета блестели в лунном сиянии.

Она что-то сказала повелительным тоном, и все чернокожие моментально стихли и замерли. Элизабет чувствовала себя, как во сне, ноги и руки не слушались ее, а губы шевелились помимо ее воли, бормоча вслед за Силией те же слова, которые произносила она. Они не звучали, как чужие, потому что шли из глубины ее души и одновременно из бесконечности ночи.

«День придет.

Белых людей много, но нас еще больше. Леса будут пить их кровь. Небо услышит их крики. Огонь будет пожирать их кости. Случится все это еще до следующей большой луны.

День придет».

Силия испустила жалобный крик, и Элизабет тоже закричала, потому что в ней самой и вокруг нее все, казалось, растворялось, чтобы затем, лишь мгновением позже, уплотниться до состояния обычного мира, почти так, как будто она внезапно проснулась от какого-то страшного кошмара. И, возможно, это действительно было всего лишь сном, потому что чернокожие исчезли и только Силия по-прежнему была здесь. Девушка вытерла руки какой-то разодранной тряпкой и приблизилась к ней.

– Миледи, что вы здесь делаете?

Элизабет ошеломленно посмотрела на мулатку.

– Я… Я не знаю. А где остальные?

– Какие остальные?

– Рабы. Они ведь только что были здесь!

– Вы ошибаетесь. Они уже давно спят. Зачем вы пришли сюда?

– Барабаны… Я слышала, что ты сказала.

– О чем вы говорите, миледи?

– О том, что сказала ты… День придет…

Из ее уст эти слова прозвучали как-то бессмысленно. Словно из какого-то сна. И пока Элизабет произносила их, они вдруг расползлись на нитки, будто туман на ветру, и она уже не помнила, что было дальше. Может быть, ей действительно все это приснилось? Неужели у людей, страдающих лунатизмом, бывают именно такие ощущения? Она слышала о том, что с некоторыми случается нечто подобное. Люди бродят во сне и не могут отличить явь от сна. Все, казалось, переливалось из одного в другое.

– А что у тебя на руках? – спросила Элизабет.

– О, это животный жир, смешанный с травами, помогает от москитов. К сожалению, они меня без этого сожрут живьем.

– Но… эта барабанная дробь… – Элизабет попыталась справиться со своими смятенными чувствами. – Я ведь слышала их все это время. Зачем вы это делаете? Зачем вы вызываете ваших богов? Что они говорят вам?

Мулатка обхватила себя руками, словно пытаясь защититься.

– Это не мои боги. Я крещена и воспитана в христианской вере. Языческие ритуалы чернокожих меня не волнуют.

Элизабет хотела спросить что-то еще, но вдруг ощутила внутри себя странную пустоту. Она почувствовала себя покинутой и одинокой.

– Мне очень жаль, – тихо произнесла она, не понимая, за что извиняется, но тем не менее уверенная в том, что поступает правильно.

– Мне очень жаль, – повторила Элизабет, медленно отступая назад, на тропинку.

Утоптанная глинистая почва была жесткой, валявшиеся везде остатки сахарного тростника кололи босые ноги. Где-то в кустарнике квакала лягушка. Элизабет вздрогнула от громкого звука.

Она отвернулась от мулатки и торопливо пошла дальше, спотыкаясь в ночи. У нее было лишь одно желание – уйти отсюда подальше, иначе, если она останется здесь, нечто чужеродное догонит и проглотит ее, – именно такое ощущение вдруг появилось у нее. Элизабет пустилась бежать, упала, вскочила и снова побежала дальше. Она бежала до тех пор, пока не натолкнулась на кого-то, кто крепко схватил и обнял ее. Ее крик заглушила чья-то ладонь, зажавшая ей рот.

– Ради Бога, Лиззи!

Это был Дункан. Она на бегу налетела на него и только теперь заметила, что он с трудом удерживает равновесие. Облегченный всхлип вырвался у нее.

– Дункан!

– Тсс-с! Все хорошо. Что там произошло? Неужели чернокожие?..

– Нет, – перебила она его. – Нет, нет, нет!

И она безудержно расплакалась, не в силах остановиться. Он держал ее в своих объятиях, прижимая ее голову к своей груди, до тех пор, пока ее всхлипывания не прекратились и она не перестала плакать. Сейчас она лишь изредка шмыгала носом и прерывисто дышала. Чувствуя слабость во всем теле, Элизабет разрешила ему вести себя по тропинке, а затем он потянул ее вниз, чтобы смогла сесть, прислонившись к дереву. Дункан опустился на корточки рядом с ней и обнял рукой за плечи.

– Черт возьми, Лиззи! Что ты там потеряла?

Она вытерла слезы и вздернула подбородок.

– То же самое я могла бы спросить у тебя.

– Я услышал, как ты кричишь.

– Откуда ты узнал, что это была я?

– Я не сразу догадался, – признался он. – Лишь тогда, когда увидел тебя.

– А почему ты, собственно, сейчас находишься здесь? Собрание будет только завтра.

– Может быть, я хотел перед этим увидеть тебя.

– Ты врешь.

– Ты не можешь этого знать.

На это она ничего не ответила. В темноте перед ними возникли мерцающие, плывущие по воздуху точки, словно опустившиеся на землю маленькие звезды. Тысячи светлячков, которые встретились в брачном хороводе. Над их головами в кроне дерева раздалось какое-то шипение, наверное, это была змея. Элизабет втянула голову в плечи и сильнее прижалась к Дункану, который обнял ее, как бы защищая, и заботливо произнес:

– Не беспокойся, я буду беречь тебя. А сейчас расскажи, что там произошло.

– Не имею даже малейшего понятия, – призналась Элизабет.

Она противилась колдовскому действию его близости. Теплое сильное тело Дункана, к которому она прижималась, действовало на нее разрушительным образом, однако она не имела права еще раз стать жертвой его притягательной силы.

– Я не могла уснуть из-за не прекращавшегося ни на минуту грохота барабанов. В конце концов я встала и пошла к хижинам рабов. Там я увидела чернокожих. И возле них стояла Силия, которая… В общем, она была какой-то странной. Мне показалось, что она как будто превратилась в кого-то… другого. Затем все, что мне привиделось, внезапно исчезло. Все исчезли. Наверное, мне это просто приснилось…

– Ты имеешь в виду, что ты гуляла во сне? Как лунатик?

– Да, – с облегчением произнесла Элизабет. – Это, конечно, из-за полнолуния!

Она невольно прижалась к нему, но тут же отстранилась. Нет, она не имела права снова и снова повторять одну и ту же ошибку!

– Ты все еще злишься на меня, Лиззи?

Она ненадолго задумалась.

– Нет, – после паузы сказала она.

– Вот и хорошо. Тем не менее я хотел тебе сказать, что мне очень жаль. Извини, я повел себя как бесчестный мерзавец. Наверное, у меня судьба такая – постоянно показывать тебе мои низкие стороны характера.

Она почувствовала, что это не совсем шутка.

– Неужели у тебя есть и другие стороны? – произнесла она, стараясь, чтобы ее голос звучал несколько легкомысленно и небрежно, однако этот вопрос тоже выходил за пределы шутки.

Дункан, казалось, почувствовал это, потому что его ответ прозвучал серьезно.

– Обо мне говорят множество плохих вещей, – объяснил он. – Говорят, что я – подлый пират и убийца, бессовестный авантюрист и любитель сделок, который добивается только своей выгоды. Человек без морали, чести и совести.

– А разве это не так?

– Отчасти, конечно, правда. Люди умирали от моей руки, однако это всегда было в бою. Да, я, без сомнения, пират, я отнимаю у других людей корабли и имущество, высаживаю их в лодки в открытом море. Если они по этой причине умерли, то я, очевидно, являюсь их убийцей. И патент капера вряд ли в этом что-то может изменить. Но точнее остальных, разумеется, попадает в цель упрек в совершении выгодных сделок, потому что эти сделки стали главным источником моих доходов. Последний корабль я захватил полтора года назад, и только потому, что его капитан первым открыл огонь. С тех пор я занимаюсь только торговлей, главным образом с Барбадосом. Разница между доходами и расходами такова, что некоторые люди здесь могут воспринимать ее как мошенническую. Однако я человек не без совести. О некоторых вещах в своей жизни я сожалел, как только сделал их.

– А о том, что было между нами, ты тоже сожалеешь? – спросила Элизабет.

– А ты?

– Я первая спросила.

– Тут ты права, – сказал Дункан и продолжал говорить безо всяких колебаний: – Нет, об этом я не сожалею. Хотя и должен был.

– Почему? Потому что я замужем?

Он рассмеялся:

– В отношениях с женщинами меня никогда это не останавливало. – Он покачал головой. – Нет, этому есть иные причины.

Ее охватила дрожь.

– Это как-то связано с той историей? В прошлом…

– Когда ты появилась у коттеджа, я должен был бы прогнать тебя, – сказал он. – Я подумал, что ты просто хочешь использовать меня, но то же самое мне хотелось сделать с тобой.

– Я не хотела… У меня до тебя никогда не было другого мужчины!

– Да, но тогда я этого еще не знал. – Дункан помедлил, подыскивая слова. – Взять тебя прямо там, на улице, быстро и бесцеремонно, как последнюю проститутку, – вот таким низким способом. Я видел в этом возможность отплатить твоему отцу за ту несправедливость, которую он учинил по отношению к моей семье.

Элизабет хотела возмутиться и защитить своего отца. Он ведь не сделал ничего плохого! Отец сказал ей, что это был несчастный случай! Но она сдержалась и молча ждала, что хотел сказать ей Дункан.

– Ты знаешь, я ему, так сказать, объявил об этом заранее. В том году, когда умерли твоя мать и сестры, я пошел к нему и представился, сказав, что я был тем самым маленьким мальчиком, чьих родителей он прогнал со своей земли. Я спросил его, как он себя чувствует, перенося такие страдания. Он схватился за сердце и начал тяжело дышать. Однако затем он задрал подбородок и предложил мне сатисфакцию. – Дункан невесело улыбнулся. – Я повернулся и ушел прочь, но перед этим я сказал ему, что это слишком легко для него, потому что то, что он сделал с моей семьей, невозможно возместить быстрой смертью какого-то старика. Однако у него ведь есть еще и красивая молодая дочь. И с этими словами я оставил его.

Элизабет судорожно вздохнула.

– Как ты мог быть таким жестоким?

– Выслушай меня до конца, Лиззи, – попросил Дункан. – Это был всего лишь один эпизод из той истории. По-настоящему самое важное произошло намного раньше, двадцать семь лет назад. Тогда мне было четыре года. Я тебе уже рассказывал, с чего все началось. Надзиратель твоего отца с помощью пары батраков ударами палок выгнал моих родителей и бабушку из нашего коттеджа, потому что мы задолжали за аренду. Бабушку при этом избили так, что она вскоре умерла.

– Это был несчастный случай! – категорически возразила Элизабет. – Мой отец сам так сказал!

– Нет, это не был несчастный случай. Я ведь находился рядом и все видел, и эта картина до сих пор стоит перед моими глазами. Они избили ее, потому что она замешкалась и не могла быстро выйти из дома. Один удар попал в голову, после чего она потеряла сознание и уже больше не пришла в себя.

Дункан вздохнул и тихим голосом продолжил свое повествование:

– Мы спрятались у родственников моего отца в ближайшей деревне, однако они тоже были такими же бедняками, как и мы, и ничем не могли помочь нам. Мы все страдали от голода. Я до сих пор помню это болезненное ощущение в животе. Голод – это очень больно, Лиззи. Если бы нам хотя бы разрешили остаться в коттедже и пользоваться лодкой… Мы могли бы ловить рыбу или хотя бы собирать яблоки в саду… Но… Мы ели солому, Лиззи. А моя мать была на последних месяцах беременности.

Элизабет, потрясенная до глубины души, смотрела на него расширенными глазами. Лицо Дункана, освещенное луной, казалось твердым и неподвижным.

– Мой отец ни за что не допустил бы, чтобы его арендаторы так страдали от нужды!

– Ну, нам было сказано, что он не может поступить по-другому, поскольку этого требует справедливость.

Элизабет вспомнила, что отец действительно упоминал нечто подобное. И вдруг ей стало холодно.

– И это еще не все, – сказал Дункан. – Моя мать боялась, что мы все умрем с голоду. И она придумала план, как попросить у виконта милости. Таким образом, она, не предупредив отца, который ни за что не потерпел бы такого, мужественно отправилась в поместье Рейли-Манор, чтобы броситься в пыль к ногам твоего отца. Так она и сделала, когда он как раз возвращался с охоты. Он сбил ее на землю и просто растоптал лошадью. Моя мать умерла на месте.

Элизабет словно окаменела. Она даже говорить не могла. Значит, вот каким был несчастный случай, о котором говорил ей отец! И только она хотела сказать об этом Дункану, как он опередил ее:

– Мой отец словно сошел с ума от горя и гнева. Он вооружился вертелом и хотел убить им виконта. Однако твой отец был намного быстрее, чем мой, – тогда виконт был умелым фехтовальщиком, а мой отец – голодным, исхудавшим рыбаком, который мог упасть от дуновения ветра. Виконт просто заколол его, как готовую для забоя скотину. Мой отец истек кровью у его ног.

Элизабет больше всего хотелось закрыть уши руками. Как же ей вынести все, что она услышала о своем родном отце?

– Я понимаю, что ты, наверное, ужасно ненавидишь его, – с трудом вымолвила она. – Но я ведь тебе ничего плохого не сделала.

– Ты думаешь, что я этого не знаю? Однако в тот момент, когда ты появилась возле старого коттеджа и смотрела на меня так, словно я спустился с небес, я не мог думать ни о чем ином, кроме как использовать эту ситуацию. Мне показалось, что это удачный момент, чтобы отомстить твоему отцу, все равно каким способом.

– Я никогда не обожествляла тебя! – возмущенно возразила Элизабет.

– Лиззи, тебе очень хотелось сделать это со мной, я знаю, что говорю, хотя редко встречал такое у женщин. Я и вправду думал, что ты перед свадьбой хочешь, чтобы тебя еще разок поимели по-настоящему.

– О! – Она, разозлившись, попыталась оттолкнуть его от себя. – Отпусти меня, ты, жалкий, самодовольный, противный, вонючий… – Ей уже не хватало слов, которыми она могла бы достойным образом описать его.

– Все это уже закончилось, Лиззи, – сказал Дункан, не обращая внимания на ее попытки высвободиться из его объятий.

Как и прежде, он крепко обнимал ее за плечи.

– Мне стало немного легче, когда умерли твоя мать и сестры. И когда твой отец после смены власти вынужден был бояться за свою жизнь. Я все время знал, как обстоят его дела. И в тот момент, когда до меня дошла весть о его смерти, я навсегда покончил с прошлым.

Элизабет в смятенных чувствах слушала его рассказ. Как он мог с облегчением воспринимать то, что разрывало ей сердце? Хотя, как он не смог бы воспринимать это иначе после всего, что произошло с его семьей? С му́кой в сердце она прибегла к спасительному чувству, которое сейчас было ближе всего ей, – к своему гневу.

– Значит, я могу считать себя счастливой, что ты той ночью на берегу занимался со мной любовью не из чувства мести, а только лишь из похоти? – язвительно произнесла она.

– Похоть у меня всегда играла большую роль, – парировал он.

– А как насчет того раза, на корабле? Тебе это тоже нужно было только для твоей мести?

Дункан тихо застонал.

– Лиззи, нам обязательно сейчас вспоминать ту давнюю историю?

– Да! Если хочешь быть честным, тогда будь им до конца! Итак, зачем ты еще раз сделал это со мной на корабле?

– Если я тебе скажу, это может обидеть тебя.

Она презрительно засмеялась:

– Для этого нужно, чтобы я испытывала к тебе более глубокие чувства, а их, конечно, у меня нет. Я абсолютно равнодушна к тебе и надеюсь, что ты не внушил себе, что у меня есть такая слабость.

И, немного помолчав, грубо добавила:

– Единственное, что меня в тебе привлекало, так это твой х…

От этого похабного слова у нее самой зазвенело в ушах, но ей было приятно именно таким образом поставить его на место. Она получила удовольствие, увидев, как он при этом вздрогнул.

– Ну и чудесно, – сказал Дункан. Голос его приобрел агрессивный оттенок. – По крайней мере ты хотя бы раз в этом откровенно призналась. Если ты действительно хочешь знать, то эту встречу на «Элизе» я подстроил, потому что хотел доказать тебе и себе, что я могу иметь тебя в любое время, когда и где мне только этого захочется. Точно так же, как и любую другую женщину.

Элизабет онемела от ужаса.

– И ты говоришь мне такое прямо в лицо?

– Ты же сама непременно хотела это услышать.

Она хотела вскочить, однако он удержал ее.

– Подожди, на самом деле это было не так. Или, по крайней мере, не совсем так! Собственно, то, что я тебе сейчас сказал, было лишь предлогом.

– Предлогом?

– Да, потому что мне нужно было какое-нибудь оправдание, чтобы я не выглядел таким чертовски слабым в своих собственных глазах. – Он некоторое время помолчал, прежде чем закончить ироническим тоном: – Я, кажется, безнадежно влюбился в тебя.

Она подняла голову.

– Там кто-то идет.

Дункан сразу же вскочил на ноги и помог ей встать.

– Тут кто-нибудь есть?

Это был голос Уильяма Норингэма. У него с собой был фонарь, мерцающий свет которого появился позади ближайшего поворота тропы.

– Он не должен видеть нас вместе, – прошептала Элизабет.

– Не беспокойся, – прошептал Дункан в ответ. Он наклонился к ней и плотно прижался своими губами к ее рту, прежде чем она успела отстраниться. – Меня уже нет. Поговорим в другой раз.

Она молча застыла посреди дороги, а Дункан поспешно скрылся в кустах.

– Это я, Уильям! – крикнула Элизабет. – Боюсь, что я заблудилась.

В этот момент Уильям появился перед ней. Его худощавая фигура в светлой рубашке казалась привидением, а на его лице, освещенном фонарем, читались озабоченность и одновременно облегчение.

– Элизабет, ради Бога! Что вы здесь делаете, когда все спят! Я ищу вас все это время. Фелисити разбудила меня. Она проснулась, а вас не было.

– О, действительно? Хм, я просто хотела прогуляться и подышать ночным воздухом, но, наверное, сбилась с пути. Хорошо, что вы меня нашли.

– Да, видимо, так оно и есть. Кто знает, кто здесь шатается ночью вблизи джунглей!

Он заботливо подал ей руку, чтобы она могла опереться на нее, и они вместе пошли к дому.

23

Гарольд Данмор стоял в тени качающегося волнами сахарного тростника в поместье Саммер-Хилл, который рос длинными, прямыми, как по шнуру, рядами, насколько хватало глаз. Душная жара висела над полем, и шелест высоких тонких стеблей был похож на дыхание огромного живого существа. Оно вздыхало и двигалось при каждом дуновении ветра. Немного дальше трудились рабы, которые, склонившись, ритмично срубали мачете один стебель за другим, и всегда максимально близко к почве, чтобы вскоре здесь мог вырасти новый побег для следующего урожая.

Гарольд любил запах и шум плантаций сахарного тростника. Он часто проводил в поле целые дни напролет и помогал работать. Он гордился тем, что мог нарубить такое же количество сахарного тростника, как и его крепкие рабы. Не так много, как самые лучшие из них, но, в конце концов, он уже был не молод. Однако Гарольд выдерживал достаточно долго и мог, если ему нужно было, успевать за ними, прежде всего за проклятым ирландским сбродом, который всегда, где только можно, пытался улизнуть от работы в поле. Чернокожие однозначно были лучше. В то время как ирландцы, отрабатывавшие у него долговую повинность, зачастую уже в первый год умирали от всяких болезней, чернокожие без труда выдерживали все тяготы климата, и поэтому он был рад, что на последнем аукционе ему удалось купить десять настоящих роскошных экземпляров. Правда, по безбожной цене, однако рабы этих денег стоили.

Гарольд внимательно рассматривал рабов Уильяма Норингэма. Все были довольно упитанны, но работали медленно. А зачем работать быстрее, если никто не стоял сзади них с плеткой? Правда, в Саммер-Хилле был один надзиратель, однако этот мягкотелый толстяк предпочитал просиживать все время с чернокожей проституткой в своем блокхаусе или играл своим незаконнорожденным детям-мулатам песни на флейте. Звуки флейты, разносившиеся над полем, отвлекали негров от работы. Некоторые из них даже выходили из ряда и со смехом прыгали в такт музыке. Гарольд непроизвольно схватился за рукоять своей плетки, но уже в следующее мгновение его пальцы неохотно расслабились – в конце концов, это не его, а чужая собственность.

С недовольным видом он поплелся к мельнице, где выжимали сок из тростника. Эта мельница была предметом его жгучей зависти к Норингэму. Всего лишь пять лет назад они совместно с другими плантаторами пользовались одним и тем же прессом, до тех пор пока Норингэм не купил себе первую собственную мельницу.

Гарольд вынужден был тянуться за ним – нельзя было показывать, что он может довольствоваться меньшим. А теперь этот мерзавец вновь запустил в эксплуатацию новую мельницу. Пресс, находившийся в хижине, покрытой соломой, был совершенно новеньким, его привезли всего пару дней назад, и сразу было видно, что он выдавливал вдвое больше сахара из тростника, чем пресс в Рейнбоу-Фоллз. Шестеренки на валах свидетельствовали о высокой точности обработки. Складывалось впечатление, что процесс выжимки сахара происходит как бы играючи, – настолько легко и равномерно вращался большой круглый вал посередине пресса, а оба мула, которые были запряжены в далеко торчащие в стороны оглобли, не напрягались так сильно, как животные в Рейнбоу-Фоллз. Работа на мельнице Данморов время от времени стопорилась из-за мельчайших нарушений – от того, что слишком много тростника попадало в пресс или проклятые валы выскакивали из своих цапф, а иногда по той простой причине, что один из мулов в своем упрямстве вдруг останавливался.

Гарольд смотрел на жидкое золото, которое текло из пресса через приемную воронку в испарительные котлы. Это был источник богатства острова. Он наблюдал, как постоянный поток сахара смешивался в бассейне с поташем, прежде чем сок шел на варку в медный котел, а остальные части растений были удалены.

В других котлах эта жидкость подвергалась дальнейшему кипячению и последующей очистке, до тех пор, пока ее в конце концов не сливали в конусообразные деревянные корыта, где сахар должен был застыть. Жара, исходящая от огромной каменной печи, была страшной, она не позволяла дышать и выгоняла пот из всех пор. Гарольду это не мешало, он давно привык к тяжелым условиям производства. Свою жилетку он снял сразу же после приезда, намереваясь надеть ее позже, перед заседанием.

В сахароварне, которая была открыта со всех сторон и состояла, собственно, только из опор и крытой камышом крыши, работало с полдюжины чернокожих. Старый однорукий раб присматривал за котлами. Насколько было известно Гарольду, Норингэм, как и он сам, нашел своего мастера сахароварения среди опытных, давно работавших здесь чернокожих. Норингэм в отношении своих рабов поступал всегда так, словно хотел для них только самого лучшего, но если речь шла о коммерции, то он был чем угодно, только не безобидной овечкой.

Гарольд, некоторое время наблюдавший за работниками соседа, оценил опытным взглядом количество вырабатываемого сахара и пришел к выводу, что в Рейнбоу-Фоллз тоже нужна новая мельница для сахарного тростника. Конечно, вряд ли ему удастся избежать отчаянной торговли с Дунканом Хайнесом, которому придется заказать пресс, – на голландцев Данмор-старший никогда не рассчитывал, если речь шла об очень дорогих вещах и особых пожеланиях. Дункан Хайнес, черт бы побрал его черную душу, наоборот, где угодно нашел бы необходимые валы для пресса, пусть даже ему пришлось бы дать отдельный заказ на их изготовление. Конечно, за такую кучу денег, которую берет с них этот ростовщик, его можно и нужно было бы повесить. Гарольд бросил последний злобный взгляд на пресс, затем повернулся к сахароварне спиной и направился в господский дом.

Перед одной из хижин, где жили рабы, играли маленькие дети, что было довольно редким зрелищем. Правда, чернокожие размножались регулярно, если среди них было достаточно женщин, однако большинство детей умирало сразу же после рождения. В качестве вложения капитала они никуда не годились. Гарольд пошел дальше, но через несколько шагов остановился как вкопанный.

Какая-то молодая женщина развешивала мокрое потрепанное белье на веревке, которая была натянута между двумя пальмами. Одета она была так, как и остальные рабыни, а именно в бесформенное и бесцветное неокрашенное платье из грубого хлопка, похожее на мешок, в котором имелись отверстия для головы и рук и которое прикрывало колени. Ее волосы, стянутые в пучок на затылке, не были такими же курчавыми, как у чернокожих, а лишь слегка волнистыми. Ее кожа имела цвет светлой корицы. Она была мулаткой, одной из немногих внебрачных детей рабов, которые родились и выросли на острове. Гарольд видел ее несколько раз в Бриджтауне, в обществе Анны Норингэм, которая шла впереди, а эта девушка несла покупки вслед за ней. Она работала в доме Норингэмов. Однажды он подошел к ней поближе, потому что ему хотелось посмотреть, была ли она больше белой или черной, однако даже его долгий испытующий взгляд не смог дать ему исчерпывающего ответа на этот вопрос. В девушке соединились цвета обеих рас. Он знал, что ее имя – Силия, так ее звала Анна. Вероятно, ее сегодня отослали в поселение рабов, подальше от чужих глаз, чтобы она не привлекала к себе взгляды похотливых сыновей плантаторов. При мысли о Роберте Гарольд болезненно скривился. События той ночи, когда он праздновал свой день рождения, до сих пор еще жгли его, как кислота.

Он не заметил, как приблизился к девушке. Она услышала его шаги и повернулась.

– Сэр? – Силия присела в почтительном реверансе, опустив голову и потупив глаза.

– Ты останешься сегодня здесь, – сказал он. Это был больше приказ, чем вопрос.

Она молча кивнула.

– Если сюда придет мой сын…

Пока он подыскивал нужные слова, чтобы продолжить фразу, девушка поспешно произнесла:

– Я останусь в хижине, тогда он не сможет меня увидеть.

Гарольд потянулся к плетке, выхватил ее из-за пояса и размахнулся. Прямо перед ее глазами щелкнул шнур, сплетенный из крепкой витой буйволовой шкуры.

– Я рассеку твое лицо, если он приблизится к тебе.

Силия испуганно отшатнулась, словно от бросившейся на нее ядовитой змеи.

– Я буду остерегаться его, сэр. Клянусь Богом!

– Если он притронется к тебе, а ты подпустишь его к себе, я тебя убью!

Она только кивнула. От страха ее лицо стало похоже на маску.

Данмор повернулся, оставив ее на месте, чтобы продолжить свой путь к господскому дому. Едва повернувшись к ней спиной, он усилием воли заставил себя больше не думать о ней. Какой бы светлой ни была ее кожа, все равно эта девушка – всего лишь негритянка.

Он потер левое бедро, которое все еще побаливало. Иногда, когда ему приходилось долго стоять на ногах, он чувствовал последствия перелома, который случился с ним на корабле «Эйндховен». Он прижал пальцы к месту, которое, несмотря на таящуюся где-то под ним боль, было каким-то странно онемевшим, и ему показалось, что оно вообще не является частью его тела. Продолжая идти, Гарольд думал о предстоящем собрании. На кону было очень многое. Может быть, все, что он создал здесь, на острове. Он вспомнил, как все начиналось, о тех смутных годах в Лондоне, где он жил у своей матери до того, как ему исполнилось семнадцать лет. Она была проституткой, пропила свои мозги и медленно догнивала от последствий сифилиса. Гарольд даже сегодня, спустя столько лет, не смог бы ответить, почему он ждал, пока она умрет сама по себе, хотя вонь, исходившая от нее, постоянное пьяное нытье и крики, которые она издавала в состоянии горячечного бреда, могли свести с ума даже более сильного человека, чем он.

Тогда Гарольд работал грузчиком у старого своенравного торговца табаком, которому также помогал в конторе, и при этом схватывал на лету все, что нужно было знать о торговле табаком. Это продолжалось до тех пор, пока он наконец – по заданию того же торговца – не уплыл на паруснике на Барбадос в качестве участника экспедиции. Тогда все вокруг только и говорили о том, что на острове можно освоить новые территории, которые могли бы быть пригодными для посадки табака, что сулило немалую выгоду.

Вместе с несколькими склонными к авантюризму торговцами он внимательно обследовал Барбадос. Почва на острове, густо заросшем джунглями, была плодородной, а жаркий влажный климат идеально подходил для выращивания табака. Враждебно настроенных туземцев, которые могли бы оспаривать у них остров, там не было, поскольку Барбадос до сих пор оставался необитаемым. Когда Гарольд вернулся в Лондон с этой хорошей вестью, старый торговец, у которого он работал, умер от лихорадки, забравшей у него последние силы. Контора была закрыта, а имущество, которое находилось на складах, продано. Но Гарольд знал о припрятанных золотых запасах торговца, которые, по его глубокому убеждению, теперь по праву принадлежали только ему одному. В конце концов, именно он был тем, кто отныне будет продолжать дело жизни этого человека и кто уже направил его в нужное русло. Через три дня после его возвращения умерла и мать Гарольда, словно решив хотя бы в конце своей жизни оказать любезность сыну. А уже через неделю после этого он со своим золотом взошел на палубу ближайшего корабля, который отправлялся в Карибику.

Консорциум купцов, получивших от короля право пользования островом, состоял из нескольких дюжин неустрашимых первопроходцев, которых Гарольд рассматривал как людей, равных ему. Они вместе осушили болотистые места, с помощью еще пары десятков долговых рабочих и рабов построили ряд хижин и укрепленный порт, а также отвоевали у разросшихся на острове джунглей пространство для выращивания табака, индиго и хлопка. Они работали не покладая рук, днем и ночью, и каждый из них захватывал себе многообещающие куски земли и обрабатывал их до тех пор, когда после долгих и мучительных месяцев первые урожаи вернули как минимум часть затрат.

С тех времен прошло больше двадцати лет, и большинство плантаторов в последующие годы худо-бедно приспособилось к такой жизни. Когда некоторые из них умирали, Гарольд скупал их землю, если она граничила с его собственным наделом. Марта была вдовой одного из таких плантаторов, и он, женившись на ней, таким образом бесплатно заполучил большой кусок земли. Он хорошо помнил те трудные времена с их бесконечными мучениями, голодом, нуждой и неурожаями. Многие из первых поселенцев не выдержали, сдались и ради здоровья своих семей вернулись в Англию. Другие же собирались это сделать. Гарольд тоже не был исключением, потому что Марта постоянно настаивала на возвращении, жалуясь на трудную жизнь, устраивала истерики и требовала, чтобы он отвез ее «домой в Англию», как она выражалась. Однако он выдержал все.

Дальнейшее развитие было уже неудержимым. Оглядываясь назад, Гарольд до сих пор удивлялся тому, что сахарный тростник, казалось, буквально за одну ночь стал главным растением на Барбадосе, хотя развитие производства до первого урожая, заслуживающего внимания, и получения muscovado[17], который можно было продавать, заняло несколько лет.

Сегодня он наряду с Норингэмом был самым богатым и могущественным плантатором на острове. Он гордился тем, что ему удалось создать, и был готов убить каждого, кто попытался бы отнять это у него. Остальные думали точно так же, как и он. Они все слишком много вложили в дело тяжкого труда, чтобы просто так взять и отдать то, чего они этим трудом достигли. Значит, следовало готовить остров к бою. Сегодня на собрании они будут об этом говорить.

Его лицо помрачнело, когда он вышел на дорогу за последним полем сахарного тростника и перед ним открылся вид на большой господский дом Норингэмов. Это было длинное здание с двумя более короткими крыльями, направленными в сторону плантации. Просторная веранда на фронтальной стороне была обращена к морю. Колонны, на которые она опиралась, были выдержаны в дорическом стиле, почти как в греческих храмах, которые Гарольду доводилось видеть на картинах. Побеленные стены дома были такими светлыми, что слепили глаза, когда солнце светило прямо на дом. Тем не менее этот большой, представительный дом не мог сравниться с Данмор-Холлом.

Вблизи дома он увидел леди Гэрриет Норингэм, срезавшую цветущие побеги с дерева, наверное, для украшения стола. Гарольд знал, что она любила украшения из цветов. И снова его рука напряглась в желании потянуться к рукоятке плети. Это было машинальное движение, почти рефлекс, и он ничего не мог с этим поделать. У него даже возник вопрос – не бросается ли это в глаза другим людям, и если да, то что они думают по этому поводу? Однако затем он из упрямства попытался убедить себя, что это не играет никакой роли, потому что его никогда не заботило, что подумают о нем остальные. Он знал, что его не любили, скорее побаивались. Но кому это нужно, если у него была другая, лучшая возможность иметь власть над людьми? В молодые годы он пару раз слепо поверил в любовь и в то, что способен сам дарить ее, но жизнь очень быстро излечила его от этого.

Леди Гэрриет постарела, отметил про себя Гарольд, и с какой-то холодной безучастностью даже почувствовал странное удовлетворение от этого. Жизнь на острове обошлась с ней не особенно ласково. Ее когда-то стройная фигура стала худой, грудь под элегантным шелковым платьем – жалкой и плоской, а ключицы над вырезом платья – костлявыми. Ее волосы полностью поседели. Зато лицо, воплощение старательно оберегаемой бледности, казалось нестареющим, что удивило Гарольда, поскольку морщины вокруг глаз и уголков губ было невозможно не заметить. Пока он размышлял об этом странном противоречии, она, улыбнувшись, повернулась к дому и что-то крикнула, но Гарольд не расслышал. Проследив за ее взглядом, он увидел появившихся на веранде Анну и Элизабет. Элизабет гостила в Саммер-Хилле уже несколько дней, якобы для того, чтобы помогать Анне при подготовке к празднику обручения, однако Гарольд знал, что она просто использует возможность сбежать из Бриджтауна, и прежде всего – из Данмор-Холла. Она даже оставила маленького сына на попечение кормилицы, что делала очень редко. Смерть ее отца и происшествие, случившееся ночью две недели назад, очень сильно сказались на ней. Несколько дней подряд она вообще не выходила из своей комнаты. Гарольд вновь посмотрел на невестку и запретил себе дальше думать о ней, потому что это снова вызвало бы у него мысли о Роберте, а он не мог вынести этого в данный момент. Вздохнув, он вытащил из кармана часы и с облегчением увидел, что наконец-то наступило время. Словно подтверждая его мысль, в следующий момент на улице появился чернокожий с колокольчиком и провозгласил:

– Свободные плантаторы Барбадоса зовут на собрание! Собрание начинается!

Гарольд засунул часы в чехол и пошел к дому.

24

Уильям Норингэм, который стоял, прислонившись к колонне, оттолкнулся от нее и коротко поклонился дамам:

– Прошу прощения, меня призывает долг.

Прежде чем удалиться, он улыбнулся сначала Элизабет, затем своей сестре. Собрание плантаторов должно было проходить на открытом воздухе, в большом дворе, между двумя боковыми крыльями дома, под парусиновым навесом от солнца.

– Уильям так добр, – сказала Анна со смешанным чувством гордости и сострадания. – Он всегда очень старается сделать все правильно. И при этом никогда не думает о себе!

Элизабет посмотрела вслед Уильяму. Прямая спина, задумчивое, немного озабоченное лицо, обращенное к ней в профиль, – казалось, даже его внешний вид подтверждал слова сестры, которая искренне сочувствовала ему. Затем неожиданно на его лоб упала прядь волос, немного смягчив выражение серьезности и снова придав его лицу моложавый вид, что очень нравилось Элизабет, которая чаще видела Уильяма в постоянной заботе о благе других людей. Поскольку через несколько часов должен был начаться праздник обручения, он уже сейчас надел свой праздничный костюм, шелковую жилетку, кружевное жабо, а также короткие штаны до колен из бархата и туфли с серебряными пряжками.

Элизабет невольно спросила себя, как оденется на собрание Дункан. Она еще никогда не видела его в праздничной одежде. И тут же немедленно запретила себе думать о нем. Она решила в дальнейшем действовать так, словно его просто не существовало.

Со всех сторон сюда шли мужчины, которые до этого находились за пределами дома. Никлас Вандемеер тоже пришел с побережья, ведя под руку Фелисити, а за ними, словно на буксире, плелась Марта, вечная блюстительница нравственности. Капитан коротко поклонился дамам, а затем торопливо направился к тыльной стороне дома. Оттуда слышались возбужденные голоса, казалось, что некоторые участники уже заранее, еще до предстоящих дебатов, яростно обсуждали «Акт о навигации» Кромвеля.

На веранду зашла Фелисити, разгоряченная, с порозовевшими щеками. На ее плече небрежно лежала ручка соломенного зонтика, который она носила с собой в качестве защиты от солнца. В этот раз она отказалась от жесткой объемной нижней юбки и выглядела прелестно в своем украшенном рюшами, развевающемся шелковом платье.

Марта, тоже принарядившаяся, таяла от жары. Ее лицо, несмотря на зонтик от солнца, было красным, как вареный омар, а обширное декольте представляло собой море пота. Роскошное платье из темно-синего сатина с огромным количеством жемчужин на подоле было насквозь пропитано потом.

Роберт прибыл вместе со своими родителями приблизительно час назад и за это короткое время успел выпить так много, что разволновавшейся Марте пришлось умолять его взять себя в руки. Однако Роберт лишь закатил глаза, утверждая, что у него все под контролем и он сам знает, сколько спиртного может позволить себе.

Он сидел на веранде с наполовину пустым бокалом шерри перед собой, подперев голову рукой и глядя в пустоту. Его светлые волосы падали на лицо, и Элизабет в который раз отметила про себя, какой же он все-таки красивый. Чисто внешне Роберт, как и прежде, был подобен посланцу богов на картине в холле Рейли-Манор, мифическому сияющему творению, который неизбежно привлекал к себе восхищенные взгляды. Высокий, безукоризненно одетый и благословенный этим лицом, Роберт излучал такую притягательную силу, что никого не могло удивить, как быстро большинство женщин начинало боготворить его.

– Если ты хочешь принять участие в заседании, то тебе уже сейчас надо идти туда, – осторожно произнесла Элизабет.

– Да, твой отец тоже пожелал бы этого, – добавила Марта с боязливым выражением на дородном лице.

Роберт, не двигаясь, продолжал молча смотреть куда-то перед собой. Затем он вдруг поднял глаза.

– Джонатан спрашивал про тебя, – сказал он. – Мальчик скучает…

Это неожиданное замечание заставило Элизабет вздрогнуть. До сих пор она не брала малыша с собой к Норингэмам, потому что считала, что в обстановке, к которой он привык, ему будет лучше. Кроме того, ее визиты в Саммер-Хилл никогда не продолжались больше двух или трех дней.

– Я завтра уже вернусь домой, – сказала она, чувствуя себя виноватой.

Роберт выпрямился, встал, заставив стул скрипнуть. Внезапно его лицо осунулось и стало выглядеть очень усталым.

– Да ладно. Кстати, я еще хотел тебе сказать, что сожалею. – И поспешно добавил: – Смерть отца, наверное, была тяжелым ударом для тебя.

Он имел в виду совсем другое, и они оба знали это.

– Я благодарю тебя за соболезнование, – сказала Элизабет. А затем с растущим беспокойством наблюдала, как он уходит с веранды, чтобы во дворе присоединиться к остальным плантаторам.

– Бедный мальчик, – выразительно вздохнула Марта.

Ее слова прозвучали как утверждение, требующее сочувствия, и, хотя Элизабет точно не знала, на что намекает свекровь, она понимала, что ей нужно ответить, пусть даже для того, чтобы сменить тему.

– И что может дать это собрание?

– Бог его знает. Я лишь надеюсь, что они не придумают никаких глупостей. Хотя бы таких, которые приведут к тому, что англичане будут обстреливать нас из пушек. – Марта развернула свой веер и стала обмахиваться. Она так потела, что на платье, особенно под мышками, красовались огромные пятна и почти не было видно сухих мест. Ловким движением она схватила бокал с шерри, который пил Роберт, и двумя глотками осушила его, а затем кивнула служанке, ожидавшей на почтительном удалении.

– Принеси-ка мне еще, – повелительным тоном сказала она.

– Конечно, мадам.

Служанка, молодая худощавая ирландка неопределенного возраста и с лицом огородного пугала, поспешно удалилась. По крайней мере на нее Роберт не обратит внимания.

Элизабет проклинала себя за то, что рассматривала каждую женщину только с точки зрения безопасности от ее мужа. Однако с тех пор, как Гарольд отхлестал плетью Деирдре, она жила в постоянном страхе, что нечто подобное может повториться. Интересно, что сделал бы ее свекор, если бы когда-нибудь узнал о ней и Дункане? Элизабет, содрогнувшись, прогнала эту мысль из головы. На веранде появилась леди Гэрриет.

– Все ли здесь соответствует вашим желаниям? – учтиво поинтересовалась она. – Элизабет? Марта, могу ли я приказать подать тебе еще что-нибудь?

– Нет, – коротко ответила Марта.

Элизабет смутилась, услышав грубый ответ свекрови, однако леди Гэрриет лишь любезно кивнула и снова исчезла в доме.

Марта непримиримо уставилась в пустоту, а когда Элизабет спросила ее, все ли в порядке, она промолчала и лишь пожала плечами. Элизабет чувствовала себя в присутствии Марты так неуютно, что не могла больше сидеть рядом с ней. Она извинилась и встала, чтобы пойти в дом. Наверху, в спальне Анны, она нашла свою подругу и кузину Фелисити. Анна лежала в постели, а Фелисити стояла рядом с ней и обмахивала ее веером.

– О, Лиззи, – жалобно произнесла Фелисити. – Это так ужасно!

– Что случилось?

– Ты только подумай, Джордж Пенн… – Фелисити понизила голос. Наверное, для того, чтобы никто случайно не услышал, что она собиралась сказать о будущем супруге Анны. – Оказывается, он держит в доме негритянку. Для… – Теперь она говорила так тихо, что ее голос перешел в шепот: – Ну, ты знаешь… для чего.

Элизабет смущенно посмотрела на Анну, которая закрыла глаза тыльной стороной ладони. «Неужели она всерьез полагала, что Джордж в этом отношении хоть чем-то отличается от большинства плантаторов на острове? По крайней мере от тех, которые не женаты», – подумала Элизабет. Лично она не знала ни единого мужчины, о котором не говорили бы, что он укладывает к себе в постель ирландских или чернокожих девушек. Элизабет, чтобы как-то успокоить Анну, сказала:

– Однако он сразу же прекратит все это, как только ты станешь его женой! А эту… чернокожую служанку можно будет продать на другую плантацию.

Но она сама поняла, насколько неубедительно прозвучали ее слова.

Фелисити усиленно махала веером, который представлял собой целое сооружение из шелковой бумаги, неудачно разрисованное какими-то пальмами. Такими же веерами, сделанными ее руками, Фелисити одарила всех дам в своем ближайшем окружении.

– Лиззи, если бы только это! Ты даже не представляешь, что нам удалось разузнать! У этой чернокожей есть ребенок от Джорджа, а скоро должен родиться второй!

Анна залилась слезами. Ее острый подбородок задрожал, когда она стала безудержно рыдать. Слезы сбегали по ее пальцам, увлажняя щеки и шею. Все ее тело сотрясалось от подавляемого страдания.

Элизабет, нервно сглотнув, спросила:

– Скажи, ты все еще хочешь выйти за него замуж?

– Конечно хочет! – ответила Фелисити вместо Анны. – А кто ей тогда еще достанется? – И, понизив голос, она доверительно добавила: – Большинство детей чернокожих рабов все равно умирают. Лиззи, поговори с ней, иначе она, чего доброго, еще отменит обручение!

Вздохнув, Фелисити подошла к двери:

– Я просто умираю от любопытства, какое платье будет сегодня на Мэри Уинстон. Я перед этим видела, как подъезжает ее карета. Пойду-ка я посмотрю.

И она, что-то напевая про себя, прошествовала мимо Элизабет, оставив после себя шлейф легкого весеннего аромата каких-то новых духов. Фелисити пребывала в наилучшем настроении. Ее встреча с Никласом Вандемеером накануне ночью прошла к ее полному удовлетворению, о чем она доверительно сообщила Элизабет.

– Я думаю, что он скоро попросит моей руки, – шепнула она кузине. – Мы так любим друг друга!

Однако о том, где она собирается в будущем жить в качестве супруги капитана, пока что ничего не говорилось.

Элизабет подошла к Анне и погладила ее по голове.

– Анна, бедняжка! Что же ты теперь будешь делать?

– Если бы я только знала! – вырвалось у подруги. – А ведь я так радовалась, что буду женой и матерью! Но он уже… У него уже…

– Ты не можешь сравнивать одно с другим. Это как бы… Все мужчины перед вступлением в брак должны перебеситься. Они… общаются с проститутками и производят на свет внебрачных детей. Самое главное – чтобы после женитьбы они прекращали заниматься этим! – И беспомощно добавила: – Хотя, наверное, даже этого не всегда можно ожидать, будучи замужней женщиной.

Анна отняла руку от своего заплаканного лица.

– О, Лиззи! – воскликнула она, с трудом подавляя слезы. – Мне очень жаль! Я тут рыдаю, а ты… – И она замолчала.

– Ну, ничего. Ты знаешь, женщина способна многое выдержать, в том числе и это. По-настоящему плохо, конечно, когда ты любишь своего мужа. Однако любовь редко бывает причиной вступления в брак. Просто нельзя слишком многого ожидать от брака, и тогда не придется разочаровываться.

Анна выпрямилась и уголком простыни вытерла лицо, а затем вопросительно подняла глаза на Элизабет.

– Ты когда-то любила Роберта?

Элизабет даже не пыталась соврать подруге. Она молча покачала головой. Анна вздохнула:

– Я думаю, что Фелисити права. Я должна рассматривать наш союз прагматично. Просто у меня не было большого выбора. Только Джордж… А мне уже двадцать восемь, и если я не выйду замуж сейчас, то, наверное, ничего больше не получится. Я закончу свои дни, как старая дева, без детей и без собственного дома. Жизнь здесь, в Саммер-Хилл, несомненно, приятна. Однако это не то, чего бы я могла пожелать себе на старости лет, – сухо добавила она, не скрывая сарказма. – Если еще раньше я не умру от скуки.

Она умолкла, а потом, посмотрев на Элизабет, спросила:

– Если бы ты опять стояла перед выбором, ты бы поступила так же? Я имею в виду, вышла бы ты снова замуж за Роберта?

«Нет, – подумала Элизабет. – Нашлось бы иное решение для того, чтобы защитить отца и Рейли-Манор от “круглоголовых”». Однако вслух она сказала:

– Да, конечно. Тогда это был единственный приемлемый вариант. Мой отец находился в трудном политическом положении, под сомнение была поставлена его верность правительству. Ему сообщили по секрету, что вскоре он будет арестован. Наши земли были бы конфискованы парламентом, а отца бросили бы в Тауэр. – Она помолчала, а затем продолжила, но уже с большей убедительностью: – Да, я снова поступила бы точно так же.

Анна, вздохнув, заметила:

– И у тебя ведь есть Джонатан. Малыш, конечно, служит тебе наградой за многое! – Теперь ее голос звучал уже не так убито.

– Да, так и есть, – подтвердила Элизабет, стараясь не смотреть на подругу.

Ей хотелось закричать: «Не делай этого! Не ставь себя в такую зависимость, когда ты не можешь оценить, куда она тебя заведет!» Однако она промолчала, потому что не хотела, чтобы из-за нее у Анны появились новые сомнения. И кто знает, может быть, Джордж Пенн станет именно тем мужчиной, который сделает Анну счастливой? И кто она такая, чтобы позволять себе судить об этом? Если ее собственный брак был сплошной катастрофой, то у других он необязательно должен закончиться тем же. Анна со своим великодушным характером и чувством юмора уж как-нибудь заставит Джорджа делать все правильно, и ему не останется ничего иного, кроме как любить ее и носить на руках.

– Я пойду на этот риск, – сказала Анна, словно прочитав мысли Элизабет.

Элизабет взяла ее руки в свои и со всей искренностью произнесла:

– Желаю тебе столько счастья, сколько есть на свете!

– Спасибо тебе, Лиззи. Ты такая чудесная подруга! А что касается внебрачных детей, которых произвел на свет Джордж, я постараюсь принять меры, чтобы их окрестили и воспитывали, как христиан. Может быть, потом, когда они подрастут, мы возьмем их в дом в качестве слуг. Так же, как и Силию. Тогда их жизнь не будет такой трудной.

– Конечно. – Перед мысленным взором Элизабет появилась картина – светлокожая мулатка среди танцующих чернокожих на просеке, ее тело содрогается в такт ударов барабана, и она вся в теплой крови жертвенного животного. «День наступит», – послышался ей хриплый голос, а затем эта картина исчезла.

Элизабет молча смотрела на выбеленную стену за кроватью Анны.

– Что случилось? – спросила Анна.

– Ничего.

Анна встала с постели и подошла к зеркалу, украшавшему одну из стен.

– Самое время, чтобы я привела себя в порядок. – Она скорчила гримасу своему отражению в зеркале. – Не всем надо видеть, что творится у меня в душе. И уж тем более не Джорджу.

Она схватила Элизабет за руку и повернулась к ней лицом, которое было покрыто красными пятнами.

– Ты на моей стороне? Я имею в виду, ты будешь помогать мне на празднике сегодня? Тогда я не буду чувствовать себя такой одинокой.

– Ты можешь рассчитывать на меня. Что бы ни случилось, я всегда буду на твоей стороне!

25

Во дворе между крыльями господского дома полным ходом шла дискуссия среди плантаторов. Это была идея Джереми Уинстона – провести заседание совета в Саммер-Хилле, вместо того чтобы, как обычно, проводить его в Доме собраний в Бриджтауне. Слуги-ирландцы все время приносили новые напитки, однако, несмотря на растянутые для защиты от солнца льняные паруса, жара, выжимавшая пот из людей, была невыносимой.

Открыл заседание Уинстон, поскольку являлся губернатором. По правую руку от него сидел Уильям Норингэм, бывший председателем совета местного самоуправления, а слева – Гарольд Данмор, заместитель председателя и спикер самой большой до сих пор фракции – именно той, которая была настроена на конфронтацию. Почти все крупные плантаторы поддерживали его мнение: ни в коем случае не признавать «Акт о навигации» Кромвеля. Гарольд Данмор вообще считал, что этот документ нужно просто порвать.

– Мы и дальше продолжим вести торговлю с голландцами. Но если английские капитаны торговых кораблей будут покупать у нас сахар на тех же условиях и поставлять сюда достаточно рабов, то почему бы и нет? Но до тех пор, пока мы не получим соответствующих гарантий, мы не будем подчиняться этому новому бредовому закону.

– Но что мы будем делать, если они пришлют сюда военные корабли? – бросил реплику Бенджамин Саттон. Он сидел на удалении нескольких стульев от Гарольда Данмора. Весь мокрый от пота, он осушил уже третий бокал вина, посему говорил не совсем разборчиво. Он разделял мнение Данмора, однако испытывал страх перед ударной силой англичан.

– Мы это тоже должны брать в расчет, – поддержал его Уильям Норингэм.

Данмор грохнул кулаком по столу, словно хотел разбить вдребезги это возражение.

– Значит, мы должны соответственно подготовиться! – заявил угрожающим тоном. Его лицо приобрело багровый цвет. Его жилетка висела на спинке стула позади него, из-под распахнутой рубашки выглядывала поросшая темными волосами грудь. Свернутая плеть, которая была заткнута за пояс так, что ее мог видеть каждый, словно символизировала его готовность к применению насилия.

– Барбадос – это остров, и безопасно высадиться на сушу можно всего лишь в нескольких местах, иначе можно попасть в очень коварный прибой или налететь на риф. Нам нужно будет всего лишь выставить пару пушек в стратегически важных местах.

– А если они будут обстреливать нас с моря? – спросил один из плантаторов.

– Дальность выстрела их пушек, конечно, не превышает дальности наших, – пустил в ход свой козырь Гарольд Данмор.

– Тут вы очень сильно ошибаетесь, – заявил Дункан Хайнес. – Пушки на флагманском корабле парламентского флота самые лучшие и самые новые, какие только есть в мире.

Откинувшись на спинку стула, он сидел на противоположном конце длинного стола. Его рубашка тоже была распахнута, но почти до пояса, так что все могли видеть темно-коричневую от загара грудь капера. Шляпу свою он надвинул на лицо, а глаза за ее полями были сонно опущены. Он производил впечатление не очень заинтересованного человека, как будто все происходящее не особенно касалось его.

– Они ведь не пришлют к нам сразу свой флагманский корабль, – возразил Данмор, с ходу отбрасывая эту мысль. – А те несколько фрегатов, которые появятся здесь, мы разнесем в пух и прах!

– Мистер Данмор, вы удивляете меня, – мягко произнес Дункан. – Я всегда думал, что вы – непоколебимый сторонник Кромвеля. А теперь вы хотите воевать против «круглоголовых», как будто перекрасивший свою шерсть роялист.

Рука Данмора, лежавшая на рукояти плети, дернулась, все увидели это и от стыда отвели глаза в сторону. Однако Данмор, казалось, не обратил на это внимания. Он выпрямился и, вскинув голову, заявил:

– Когда речь идет о свободе Барбадоса, политические убеждения больше не имеют права играть какую-либо роль. Выживание всех нас зависит от того, будем ли мы иметь право вести свободную торговлю. Неужели хоть кто-то из вас готов утверждать противоположное?

Некоторые из плантаторов смущенно посмотрели друг на друга, некоторые беспомощно пожали плечами.

Многие из них были роялистами, которые и без того отказывались подчиняться Кромвелю. Уильям Норингэм и Никлас Вандемеер тоже переглянулись между собой. Дункан застыл, увидев это. У голландца все же была возможность переговорить с Норингэмом до заседания. Теперь только не хватало, чтобы они вдвоем переметнулись на сторону Данмора и стали выступать за войну, – и тогда эта стратегия будет принята. Однако, к его облегчению, Норингэм избрал курс, который Дункану казался правильным.

– Я хочу предложить более умеренное направление, – сказал молодой лорд.

Данмор буквально сверлил его злобным взглядом, однако Уильям Норингэм невозмутимо продолжал говорить. Он встал, чтобы подчеркнуть важность своего выступления, что, впрочем, удалось ему без проблем. Он стоял прямо и строго, и на лице его было крайне серьезное выражение.

– Я считаю, – сказал Уильям, – что мы должны провести переговоры и для этой цели подготовить обширный список требований, от выполнения которых будет зависеть наше согласие с новым парламентом и с «Актами о навигации».

– И какими же они будут? – оживившись, поинтересовался Бенджамин Саттон.

– Прием сахара на наших условиях, – сразу же заявил один из плантаторов.

– Регулярные поставки рабов! – выкрикнул другой.

– Не повышать цены на импорт, – добавил еще один.

Гарольд Данмор презрительно рассмеялся:

– Вы что, всерьез полагаете, что ваши требования хоть чуть-чуть интересуют «круглоголовых»? Пока мы будем готовиться к переговорам, они с моря расстреляют в пух и прах все, что находится в пределах дальности пушечного выстрела, а затем высадят на сушу вооруженные войска и лишат власти наш совет плантаторов. Вы и опомниться не успеете, как они назначат нового губернатора, а землю распределят между верными новому правительству плантаторами. И с того момента сахар будет возделываться и грузиться на корабли только по правилам Объединенного королевства. Нас неизбежно ожидает именно такое развитие событий, если мы не продемонстрируем нашу силу! Единственной альтернативой было бы немедленное подчинение парламенту, выполнение «Акта о навигации» и в будущем – покупка товаров только с английских фрахтовых кораблей. И, что еще хуже, нас вынудят отправлять весь наш сахар, на нашу же погибель, исключительно в Англию, а взамен будут диктовать свои цены.

Данмор сделал глубокий вдох и, прищурившись, посмотрел вокруг.

– Разве вы этого хотите? Неужели хоть один из нас этого хочет? Мы должны выставить пушки на боевые позиции, независимо от того, хотим мы вести войну или нет. Кроме того, нам нужно набрать из населения гражданское ополчение и вооружить его мушкетами. – Ожидая аплодисментов, Данмор переводил взгляд с одного плантатора на другого. – Мы просто перестреляем «круглоголовых»!

Раздались возбужденные возгласы. Некоторые из присутствующих вскочили со своих мест и принялись поливать Кромвеля ругательствами, как ненавистного убийцу короля. Другие, более ощущавшие свою принадлежность к пуританам, вели себя спокойнее, однако и они склонялись к тому, чтобы разделить убеждения Данмора. Тот рассчитал правильно: когда речь шла о торговле и выгоде, любая политическая лояльность отметалась, утрачивая свое значение.

Дункан, внимательно наблюдавший за происходящим, несмотря на его расслабленный вид, решил, что наступил нужный момент для того, чтобы он внес свое предложение.

– Я хочу тоже кое-что сказать! – громко заявил он.

Прошло несколько мгновений, прежде чем воцарилась тишина. Друг за другом плантаторы садились на свои стулья. Слуга в очередной раз обошел стол и подлил присутствующим шерри и вина. Некоторые плантаторы предпочли ром, и среди них был Роберт Данмор, который остекленевшими глазами следил за дебатами. Его светлые волосы были мокрыми от пота, а лицо отекло.

– Говорите, мастер Хайнес, – потребовал Уильям Норингэм, обращаясь к Дункану.

– Я мог бы оказать поддержку совету при ведении переговоров, – сказал Дункан. – Я знаю господ из Адмиралтейства по прежним переговорам и знаю также, что они не заинтересованы в войне. – Он искоса посмотрел на Гарольда Данмора. – Даже если некоторые из присутствующих здесь хотят в это верить.

Под напряженными взглядами плантаторов он встал со своего стула и снял шляпу, дабы все могли видеть его лицо. Если уж он отстаивал что-то, то хотел выглядеть убедительно.

– Давайте же сначала посмотрим, чего они хотят добиться с помощью этого «Акта о навигации», – продолжил Дункан.

– Проклятое эмбарго! – нетерпеливо крикнул один из плантаторов.

– Разумеется. Но только в том, что касается торговли с неанглийскими кораблями. И, наоборот, торговля должна быть разрешена, если товары доставляются английскими кораблями или же отправляются фрахтом на английских кораблях. Однако положение в настоящий момент все же является таковым, что, во-первых, недостаточное количество английских кораблей совершает плавание к этому острову, а во-вторых, их цены на фрахт разорительны для нас. Причиной этого является то, что у них по сравнению с голландскими кораблями случается больше потерь на море, по крайней мере на этом маршруте.

– И они не привезут нам рабов! – выкрикнул один из плантаторов.

Остальные утвердительно забормотали. Торговля рабами все еще преимущественно находилась в руках голландцев и португальцев. Таким образом, как можно было в достаточных объемах сохранить или даже расширить производство сахара при условии соблюдения «Акта о навигации»?

Однако Дункан продолжал говорить, будто не слышал этого аргумента.

– Да, это факт, что Англия провозгласила законы о торговле с колониями, но до сих пор была не в состоянии поддерживать эту торговлю хотя бы на удовлетворительном уровне. И здесь я вижу для Барбадоса возможность взять это дело в свои руки. Почему бы плантаторам острова не попытаться создать новый торговый консорциум? Барбадос мог бы сам оснастить свои суда и организовать фрахтовую линию. Если это будет происходить под эгидой Объединенного Королевства, то одновременно будет исполняться закон и гарантироваться безопасная торговля, а значит, как результат, – прибыль. И прибыль эту, прежде всего, можно будет увеличивать.

Дункан обвел всех пристальным взглядом и закончил свое выступление словами:

– Если это является условием для признания парламента и «Акта о навигации», то этого у нас никто не отнимет.

Плантаторы воззрились на него, то там, то тут послышались одобрительные реплики.

– Мастер Хайнес, мне представляется, что данное предложение является содержательным, – задумчиво произнес Уильям Норингэм.

Один только Никлас Вандемеер отрицательно покачал головой. Разумеется, его мало вдохновила идея Дункана.

– А я думал, что мы друзья, – сказал он Дункану так тихо, что это слышали лишь они вдвоем. На его лице отразились недоумение и разочарование.

– Ты еще будешь мне благодарен за это, – так же тихо ответил Дункан.

Гарольд Данмор снова ударил кулаком по столу, требуя внимания.

– При всем уважении к предложению мастера Хайнеса, – он не сказал, а буквально выплюнул это имя, словно у него во рту был яд, – я вынужден заметить следующее. Правильно и достаточно ли продумано это предложение? Давайте еще раз посмотрим на Англию. Там есть огромная компания – «East India Company»[18], так же как в Голландии уже сейчас существует Вест-Индийская торговая компания. У этих торговых компаний больше власти и денег, чем могут себе представить собранные в одну кучу Кромвель и его сторонники. Сколько времени понадобится, пока в Англии завоюет авторитет еще одна торговая компания, созданная на голландский манер? Они будут завозить чай и пряности из Индии, табак и хлопок – из Вирджинии, а сахар – с Барбадоса. А мы тогда будем всего лишь работниками на принудительных работах, собирающими для наших лондонских владельцев земли урожай с полей и давящими сок из тростника! И в знак благодарности мы должны быть счастливы за ту милостыню, которую нам выделят! Мы больше не будем хозяевами ни тому, что мы продаем, ни тому, что мы покупаем. И никто на этом острове тогда не сможет сказать ни слова, никоим образом.

Он потряс кулаком:

– Я говорю, что мы должны бороться за свою свободу! За независимость Барбадоса!

Роберт Данмор вскочил.

– Свободу Барбадосу! – воскликнул он. Прозвучало это несколько невнятно, однако эффекта не снизило. Некоторые плантаторы поддержали его. Раздались громкие крики:

– Свободу Барбадосу!

Дункан со вздохом опустился на свой стул.

Уильям Норингэм поднял обе руки.

– Господа, успокойтесь же! Давайте вместе еще раз обо всем основательно подумаем!

Спокойствие вернулось не сразу, шум голосов продолжался еще некоторое время. Дункан, решив предпринять последнюю попытку, сказал:

– Чем, интересно, может навредить попытка вести переговоры в соответствии с моими предложениями? То, что будет существовать английская Вест-Индийская компания, еще не решено. Если вам с помощью кораблей удастся вовремя наладить торговлю между Барбадосом и Англией, то это не значит, что другие тут же войдут в незнакомую и, возможно, очень убыточную зону. Вы должны знать, что среди капитанов английских торговых кораблей найдется не очень много таких, которые могут совершать плавание по данному маршруту. Этому нужно еще учиться. И, разумеется, я и здесь готов полностью поддержать начинание и предоставить мои способности на службу доброму делу. В интересах Барбадоса.

– Почему вы не называете настоящей причины вашей готовности? – воскликнул Гарольд Данмор. Он буквально кипел от злости, лицо его покрылось багровыми пятнами, а на виске пульсировала толстая жилка. – У вас ведь на уме одни только деньги!

– А что, у кого-то из присутствующих здесь на уме что-то иное? – ухмыльнувшись, спросил Дункан.

Данмор выхватил свою плеть, однако, учитывая расстояние между ним и Дунканом, этот жест выглядел беспомощным и смешным. Гарольд, дико вращая глазами, переводил взгляд с одного плантатора на другого.

– Разве вы не видите, что этот человек хочет обвести всех вас вокруг пальца? Хотя бы один из вас имеет представление, во что обойдется такая афера? Кто должен собрать средства, чтобы оснастить все эти корабли, которые нужны нам для процветающей торговли сахаром? И разве у нас в этом запланированном консорциуме имеются опытные охотники за рабами, готовые по нашему заданию плавать в Африку вместо голландцев и португальцев и ловить всех черных, которые понадобятся нам в последующие годы? Я еще раз повторяю: мы должны выдвинуть пушки на боевые позиции и готовиться к войне!

– Ну, тогда вам нужно поторопиться. Когда я в последний раз отчаливал от Англии, там уже сосредоточивалась часть военного флота, чтобы выйти в море и отправиться к Антильским островам. Как вы знаете, я некоторое время нахожусь здесь, следовательно, скоро их паруса появятся на горизонте. – Дункан сделал эффектную паузу и добавил: – А до тех пор вам следует очень хорошо подумать над тем, каким будет ваш ответ на новый закон.

Роберт Данмор зло уставился на него и воскликнул:

– Какой же вы жалкий трус! – И, обращаясь ко всем, добавил заплетающимся языком: – И вы тоже трусы! Что одни, что другие!

– Роберт, – успокаивающе произнес Уильям, – уймись. Мы здесь не для того, чтобы оскорблять друг друга.

– А ты – самый большой трус! – рявкнул Роберт. Внезапно он бросился к Уильяму и стал наносить ему удары обеими руками. Несколько ударов попало в Уильяма, прежде чем он успел поднять руки и защититься.

– Я точно знаю, чего ты хочешь на самом деле! – крикнул Роберт. – Ты волочишься за моей женой! Ты хочешь Элизабет!

Уильям побледнел:

– Возьми свои слова обратно!

Но Роберт даже не подумал об этом, он снова набросился на него, продолжая наносить удар за ударом, однако в этот раз Уильям принял меры и сумел противостоять распалившемуся Данмору-младшему. Отразив очередной удар Роберта, он сам нанес прямой удар в подбородок противника и тем самым уложил его на землю. Гарольд схватился было за плеть, однако взгляды людей, стоявших вокруг него, не дали ему воспользоваться ею. Испытывая неловкость, он пошел к сыну, чтобы помочь ему встать на ноги. Роберт стонал и держался за болевший подбородок. Затем он бросил на Уильяма исполненный ненависти взгляд, на который тот ответил с холодным презрением.

– Я предлагаю всем немного охладиться и через час встретиться здесь снова, чтобы принять голосованием обсуждаемые возможности, – поспешно сказал Джереми Уинстон.

На это предложение все присутствующие согласились без расхождений во мнениях. И после этого собрание быстро разошлось.

Как и ожидалось, голосование показало значительный перевес сторонников предложения Дункана Хайнеса. Многие члены совета были только рады этому. Они просто хотели сохранить мир, в то время как другие, главным образом придерживающиеся роялистских настроений, не боялись войны с морским флотом Кромвеля и склонны были следовать за Гарольдом Данмором. Однако последние находились в явном меньшинстве.

Тем не менее тревогой были охвачены все, потому что никто не мог сказать, чем закончится дело, если командующий флотом Кромвеля вдруг не захочет вести переговоры, а сразу же потребует безоговорочного подчинения себе.

Гарольд Данмор после голосования заявил, что они еще пожалеют о том, что сделали ставки на страдающего манией величия авантюриста, который даже не имеет права голоса в совете. План создания своей собственной торговой компании не просто нереален, а является идиотским, и все здесь присутствующие войдут в историю как люди, лижущие сапоги Кромвеля.

Открытым остался также вопрос о том, какие требования должны быть составной частью переговоров. Уильям Норингэм заявил, что он готов сформулировать конституцию и добиться ее признания, и добавил, что он работает над ней уже многие годы. Услышав это, Гарольд Данмор разразился презрительным смехом. Даже Дункан Хайнес при этом заявлении Норингэма скептически наморщил лоб.

Праздник обручения, который начался ранним вечером и в котором приняла участие ровно дюжина гостей, тоже не очень удался. Было похоже на то, что раздраженное настроение, с которым члены совета закрыли собрание после голосования, положило начало последовавшим за этим несчастьям.

Над обществом, казалось, уже висел дамоклов меч предстоящей войны с родной страной.

Гарольд Данмор с окаменевшим лицом сидел в углу. Никто не решался подойти к нему, кроме слуги, который постоянно подливал ему спиртное. К еде он совсем не притронулся.

Роберт же был по-настоящему пьян. Продолжительный послеобеденный сон, на который уговорила его мать, не протрезвил его. Иногда Элизабет чувствовала на себе его мечтательный взгляд, отчего ей становилось все страшнее и страшнее. Марта все время крутилась вокруг сына, умоляя наконец-то прекратить пить, однако он лишь делал вид, что готов послушаться, но, как только она смотрела в сторону, продолжал пить. На его подбородке была ссадина от удара Уильяма, и время от времени он ощупывал его и при этом плаксиво кривил лицо.

У Норингэма тоже остались синяки от драки. Правый глаз Уильяма заплыл, и, не было сомнений, на следующий день этот кровоподтек будет сиять всеми цветами радуги.

Остальные гости вели себя более чем сдержанно, находясь скорее в подавленном, чем хорошем настроении, хотя меню из множества блюд, которыми их угощала леди Гэрриет, не оставляло желать ничего лучшего. Скрипки и флейты звучали как-то нерадостно, а большинство плантаторов, казалось, думало только о том, как бы быстрее напиться. Даже их жены и дочери имели озабоченный вид. Ни у кого не было желания танцевать.

О том, что произошло на собрании плантаторов, Элизабет узнала от Фелисити, которая, со своей стороны, постепенно выпытала все у своего голландского капитана. Хайнес не был приглашен на праздник, однако «Элиза» все еще стояла на якоре у побережья. Элизабет непрерывно думала о нем и не могла ничего поделать с собой. Как и за день до этого, молодая женщина испытывала странное беспокойство, словно ей предстояло пережить какое-то решающее событие, но она еще не знала, какое именно.

Никлас Вандемеер, друг Уильяма, был среди приглашенных гостей. Однако, как и остальные, чувствовал себя не лучшим образом. Скорое прибытие английского военного флота превращало каждый день, который он проводил на Барбадосе, в непредсказуемый риск. Если уж английские пушки откроют огонь, то, без всяких сомнений, сначала по голландским кораблям, потому что «Акт о навигации» в первую очередь был направлен против нидерландского торгового флота. Вандемеер большую часть времени с хмурым лицом молча расхаживал взад-вперед по комнате, направив взгляд куда-то в пустоту. Фелисити, которая, как собачка, все время находилась рядом с ним, тоже была не в состоянии поднять ему настроение, хотя старалась изо всех сил.

Анна сидела рядом с Джорджем Пенном за длинным столом, пытаясь придать своему лицу счастливое выражение, однако обмануть ни его, ни кого бы то ни было другого не могла. Ее улыбка казалась словно приклеенной к лицу, а радость – искусственной. Жених Анны, который сидел рядом с ней, словно деревянный идол, тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Его приятное, хотя и чуточку помятое лицо имело удрученное выражение. Для такого влажного и душного климата он, как и на прошлый праздник, был слишком тепло одет, поскольку носил одну и ту же одежду. Джордж буквально купался в собственном поту, как и большинство присутствовавших на помолвке гостей.

Одна лишь леди Гэрриет, находившаяся в прекрасном настроении, казалась свежей, словно роса. Ее безукоризненно ухоженная внешность великолепным образом сочеталась с сердечной любезностью, и лишь благодаря ее стараниям праздник вообще мог продолжаться столь долго. Тем не менее первые гости стали прощаться уже до полуночи. Некоторые из них, жившие в пэррише Святого Джеймса, расположенного не очень далеко от усадьбы Норингэмов, отправились домой. Слуги освещали им путь фонарями. Остальные разошлись по приготовленным для них спальням, приказав слугам принести им ночные горшки, тазы для умывания и напитки на ночь. Данморы тоже остались ночевать здесь.

После того как все гости удалились, Никлас Вандемеер и Фелисити на прощание встретились на веранде, где они, спрятавшись за одной из колонн, страстно целовались и обнимали друг друга. Марта уже удалилась спать, Гэрриет и Анна заботились об оставшихся переночевать гостях. Поэтому лишь одна Элизабет увидела это тайное свидание. По просьбе Фелисити она стояла на страже, чтобы влюбленным никто не мешал.

Элизабет прислонилась спиной к широкой двустворчатой двери, отделявшей большое помещение от холла. Было темно, горела лишь мерцающая ночная лампа, освещавшая проход к веранде. Вокруг дома трещали цикады, а где-то вдали кричала ночная птица. Элизабет показалось, что она опять слышит глухой рокот барабанов. Через некоторое время она услышала, как Фелисити вздохнула последний раз, а затем из ночной тьмы появилась крепкая фигура Вандемеера. Его силуэт еще несколько мгновений был четко виден на фоне ночного неба, светлого от сияния луны, а потом и он исчез во тьме.

– Я так боюсь, что он тоже будет втянут в войну, – прошептала Фелисити, вытирая слезы, когда они вдвоем с Элизабет тихонько пробирались наверх.

– Все непременно будет хорошо, – сказала Элизабет, хотя сама с трудом в это верила.

Позже, когда они легли в постели, Элизабет еще долго молча смотрела в темноту комнаты. Прошлой ночью ей едва удалось заснуть, поэтому сейчас она должна была бы устать до смерти, однако нервы ее буквально вибрировали. Элизабет вынуждена была усилием воли заставить себя лежать спокойно.

Какой-то шорох у двери испугал ее, и она выпрыгнула из постели, прежде чем вообще успела сообразить, кто так поздно может беспокоить ее. Сердце колотилось так, словно выбивало барабанную дробь, потому что она была убеждена, что это – Дункан. Она видела его сегодня очень короткое время, после окончания заседания совета, но они так и не поговорили, он лишь кивнул ей издали. Потом к нему подошли Никлас Вандемеер и Уильям Норингэм, закрыв его от ее взглядов. Сразу же после голосования Дункан исчез, однако «Элиза» все еще стояла на якоре в бухте. Он вернулся к ней! Она тихо открыла дверь и испуганно вздрогнула, увидев в неверном свете горящего в коридоре ночника Роберта, стоявшего перед ней. Он схватил ее и выволок в коридор, где прижал к стенке и обхватил обеими руками.

– Роберт, прекрати! – Элизабет попыталась оттолкнуть его, однако он был слишком силен, чтобы она могла противостоять ему.

– Лиззи, я тебя люблю! – воскликнул он и попытался стащить с нее ночную рубашку.

Она с ужасом заметила, что он плачет и в то же время не прекращает раздевать ее.

– Роберт, ради Бога, не делай этого! Ты разбудишь весь дом!

– Неужели ты не можешь хоть немного любить меня! Неужели я тебе так противен? Я ведь твой муж! – Его голос звучал прерывисто и как-то гнусаво, словно Роберт уже не мог владеть им.

– Роберт, давай поговорим об этом завтра!

– Лиззи, пусти меня… – Его рука проникла к ней между ног, и это вызвало у нее такую злобу, что она нашла в себе силы, чтобы резко оттолкнуть его.

– Я же сказала – завтра! А сейчас прекрати наконец, иначе ты разбудишь и свою мать тоже!

Его хватка ослабела, и ей удалось вырваться.

Где-то в коридоре открылась дверь, и, когда Роберт испуганно обернулся на звук, Элизабет использовала возможность и убежала в спальню к Анне. Она поспешно задвинула запор на двери. Из коридора послышались какие-то приглушенные голоса, которых она не могла разобрать. Глубоко вздохнув, она пошла назад к своей постели. Из темноты послышался шепот Анны:

– Это был твой муж?

– Да, – тихо ответила Элизабет.

– Я не знала, что все так плохо.

«Если бы ты знала, как это плохо», – подумала Элизабет.

Ее мысли перенеслись к Деирдре, которая, истекая кровью, стояла на коленях на полу. Она вспомнила о девочке, которая умерла, рожая ребенка от Роберта, а затем подумала о Дункане и о том, как она лежала в его объятиях и сгорала от его поцелуев, словно свеча на ветру. А потом она снова увидела перед собой плачущего Роберта, который униженно просил любви и которого она оттолкнула, потому что не могла выносить этого. В следующее мгновение Элизабет тоже расплакалась.

Да, существовало много видов вины. И все они были плохими.

26

Силия подготовила себе место для ночевки в одном из пустых бараков. Чернокожие рабы предпочитали спать в своих круглых хижинах из глины и тростника, чего Силия не понимала, но и не спрашивала об этом. Во многих вещах чернокожие оставались для нее загадкой, пусть даже она жила среди них, пока ей не исполнилось пять лет. Она спала вместе с ними на тростниковых циновках, пела их африканские песни и научилась их языку, однако уже в этом раннем детстве леди Гэрриет время от времени забирала ее в господский дом. Хозяйка была озабочена тем, чтобы на ее воспитании не сказались одни только языческие обычаи рабов, странные боги которых разговаривали с ними с того света, а иногда и вовсе вселялись в их тела.

Силия подумала о белой женщине, вспомнила их разговор прошлой ночью. Акин страшно разозлился и предпочел бы убить эту белую женщину, однако старый Абасс заявил, что по воле самого Огоуна она должна жить, ибо тоже является частью того, что скоро свершится. По предсказанию оракула этой ночью белый мужчина умрет, о чем возвестят барабаны. Силия лежала на циновке, но не спала. Она боялась того, что должно было свершиться. Когда дверь хижины открылась, она просто осталась лежать, потому что все было предначертано заранее.

Роберт Данмор, спотыкаясь, зашел в темное тесное помещение. Фонарь, который мужчина нес с собой, он скорее уронил на пол, чем поставил, и тот, чудом не разбившись, после короткого мигания стал гореть снова. Роберт опустился на колени рядом с циновкой Силии, и его отравленное спиртным дыхание ударило ей в нос, когда он склонился над ней.

– Лиззи, – пробормотал он заплетающимся языком. – Я тебя люблю. – Его руки гладили ее тело, стягивали с нее рубашку, без труда разрывая тонкое полотно, а его рот лихорадочно искал ее губы.

– Сэр, вам нельзя этого делать! – воскликнула девушка и оттолкнула его. – Вы знаете, что нас покарают смертью, если мы это сделаем!

– Ну, пусти же меня!

– Я – не Элизабет! – Она увернулась от его хватки. – Я – Силия! Вы слышите? Исчезайте побыстрее, пока вас никто не услышал.

– Ты – не черная, – пробормотал он. – Не черная!

– Нет, я не черная, но я и не белая! А теперь уходите.

– Я могу заплатить, – с трудом произнес он. – У меня тут есть кое-что для тебя. Подожди.

Он стал рыться по всем карманам, а потом ткнул ей что-то в руку.

– Вот видишь? Можешь оставить это себе. Это для тебя. А теперь я хочу… я хочу…

Широко разинув рот, он вдруг застонал и стал дрожать всем телом. Силия, глядя на трясущегося от возбуждения Роберта, поняла, что он уже не в состоянии управлять своими мыслями и чувствами. Он был одержим злыми духами, и никакие уговоры не могли удержать его от насилия над ней. У нее не было права кричать, потому что тогда она умрет. Он тоже не имел права взять ее, потому что и в этом случае она должна будет умереть.

Не помня себя от страха, Силия укусила его за плечо, однако это, казалось, только еще больше распалило Роберта. Отбиваясь, она укусила его еще раз и стала бить кулаками по плечам. И вдруг он затих. Девушка удивленно вздохнула, сначала легко и осторожно, потому что подумала, что он притворяется, чтобы она перестала сопротивляться и ему все же удалось овладеть ею. Однако затем она услышала его тихий храп. На самом деле он просто уснул.

27

Луна исчезла за горизонтом, и вскоре после этого забрезжил рассвет. Над полями сахарного тростника небо окрасилось в серый цвет, хотя на нем по-прежнему угадывались синеватые тени ночи. Внизу, на побережье, вышагивали цапли, а сухопутные крабы искали себе укрытие в густых зарослях, чтобы выспаться там днем. Закукарекали первые петухи, завели свой утренний концерт певчие птицы. Низко висевшие тучи, которые по большей части скопились над холмами в центре острова, пролились дождем. Однако и на побережье небо открыло свои шлюзы, поэтому все вокруг было насквозь мокрым. Огромные деревья в ближних джунглях замедляли падение дождевых капель, но все равно везде и отовсюду капало, накрывая землю влажной пеленой. Звери забрались в свои укрытия в густом кустарнике, птицы снова умолкли, спрятав голову под крылья. Однако стоило дождю прекратиться, как вода тут же исчезла, потому что земля и поля впитывали влагу подобно губке. Над островом поднялись густые облака тумана – это появившееся солнце своим теплом превратило влагу в пар.

Как всегда, надзирателя разбудила его чернокожая подруга: пора было сгонять рабов на плантацию. Работа здесь начиналась при восходе солнца, а заканчивалась на закате. Женщина подошла к очагу в углу деревянной хижины, бросила в котел крупу для овсяной каши. Она была толстой, как морж, но не только от хорошей еды, а и потому, что носила в себе ребенка – уже третьего, который был у нее от надзирателя. Он был приличным мужчиной, редко бил ее и детей, а остальных рабов наказывал только в том случае, если без этого нельзя было обойтись. Кроме того, он был веселым человеком. Не было такого дня, чтобы он не смеялся вместе с детьми или же не брал флейту, чтобы поиграть для них.

Накануне он особенно устал, поскольку в честь обручения молодой хозяйки получил и принес домой праздничное угощение – жареное мясо и ром, чем, разумеется, поделился со своей сожительницей. На ее первые попытки разбудить его он отреагировал коротким хрюканьем и повернулся на другой бок. Она сама, без сомнения, тоже хотела бы остаться в кровати, однако знала, что он потом свалит вину на нее, если проспит. Поэтому она еще раз потрясла его за плечи, после чего он с ворчанием поднялся на ноги и пошел к двери, чтобы облегчиться.

Надсмотрщик мочился на мокром от дождя утреннем воздухе и зевал, посматривая сонным взглядом по сторонам. На той стороне, где была мельница, он увидел нечто, чего там раньше не было, и это было похоже на небрежно брошенный пучок выжатого жома из сахарного тростника – багассы, который болтался на поворотной балке. Надсмотрщик сердито направился туда, намереваясь переложить багассу в общую кучу. Когда же он рассмотрел, что это было на самом деле, то бросился бежать. Глина на тропинке во время последнего дождя превратилась в месиво, мужчина поскользнулся и упал. Он поднялся на ноги, не обращая внимания на то, что сверху донизу измазался грязью, и подошел поближе.

На мельнице висело человеческое тело. Это был мужчина. С пропитавшихся кровью светлых волос капала вода. Это был Роберт Данмор, и он, без сомнения, был мертв.

Часть четвертая

Барбадос

Позднее лето и осень 1651 года

28

Покойника уложили на смертный одр в господском доме, после того как работники, отбывавшие трудовую повинность, по приказу Норингэмов отнесли его туда. Они тщательно вымыли труп, прикрыли глубокую рану на затылке и переодели тело в чистую одежду. Сейчас, когда Роберт лежал там, казалось, что он только что уснул, и лицо его было прекрасным, словно лицо падшего ангела. Вокруг него горели свечи, зажженные одним из ирландских слуг.

Марта молча сидела в кресле возле мертвого сына, погрузившись в свои мысли. После того как женщина несколько минут кричала высоким голосом, она охрипла. Она снова пыталась кричать, но это уже было невозможно. И с тех пор она плакала молча, что было еще ужаснее. Тело ее содрогалось, словно под ударами плети, а лицо стало таким отекшим и красным, как будто его обожгли кипятком.

Элизабет, словно окаменев, стояла у ног лежавшего на смертном одре мужа и смотрела на него. Многочисленные соболезнования она выслушала безучастно. Точно так же, как она иногда во время их совместной жизни молила Бога помочь ей полюбить Роберта, Элизабет сейчас мысленно просила дать ей возможность оплакивать его. Ибо молодая женщина подозревала, какое странное впечатление произведет на окружающих то обстоятельство, что она не в состоянии выразить свою печаль более эмоционально. Одновременно она ненавидела себя за то, что в этой ситуации вообще тратит душевные силы, размышляя, что о ней могут подумать другие. Марта, для которой обычно было очень важно, что будут говорить о ней люди, уже не волновалась на этот счет. Она совершенно не обращала внимания на то, что от нее несло, как от животного, что ее седые волосы жидкими прядями свисали до бедер, что ее ночная рубашка была запятнана рвотой (когда ей сообщили о смерти сына, ее стошнило), что ее голые ступни были мозолистыми, желтыми и грязными. Она просто сидела здесь, сотрясаясь от ужаса и печали, словно, кроме нее и мертвого Роберта, никого больше на свете не существовало.

В какой-то момент Элизабет не выдержала. Она покинула дом и вышла на улицу, чтобы послушать, есть ли какие-то новости. Мулатка исчезла. Ни один из долговых слуг, ни один из рабов якобы ничего не видел и не слышал, однако было понятно, что исчезновение Силии было связано со смертью Роберта. Гэрриет решительно заявила, что Силия не могла причинить вреда ни единой живой душе, однако факты говорили сами за себя. В хижине, в которой мулатка провела прошлую ночь, была найдена разорванная, покрытая пятнами крови рубашка, а под ней – кольцо, принадлежавшее Роберту. Это было не ценное украшение, а дешевая побрякушка из тех, которыми он обычно одаривал женщин, приглянувшихся ему. Он всегда носил несколько таких колец с собой. Элизабет часто видела, как он, поигрывая, звенел ими. Однажды он даже дал Джонатану браслет, который ей потом пришлось отнимать у малыша, чтобы тот не засунул его в рот. Разумеется, она не могла не догадываться, зачем Роберт носит с собой эти дешевые безделушки.

Бенджамин Саттон, у которого часто сбега́ли рабы, сразу же организовал поисковые группы. На одной из ближайших плантаций он попросил дополнительно легавых собак и разослал на поиски несколько групп мужчин. Гарольд, не колеблясь и не медля ни минуты, сразу же присоединился к одной из таких групп. Сейчас он был похож скорее на тень самого себя, однако в его глазах Элизабет увидела нечто такое, от чего ее сердце буквально заледенело. За смерть Роберта, и это было ясно, кому-то придется дорого заплатить.

Джордж Пенн вместе с несколькими другими плантаторами занялся созданием и вооружением местного гражданского ополчения. Необходимо было готовиться ко всему, на тот случай, если запланированные переговоры закончатся неудачно. Кроме того, следовало провести военные учения и обсудить стратегию боя, о чем Джордж по привычке многословно, с подробностями сообщил всем, при этом напомнив о своем военном опыте, приобретенном в битве у Марстон-Мура. Так что поиск сбежавшей убийцы, какой бы достойной сожаления ни была смерть бедного молодого Данмора, Пенну вынужденным образом пришлось предоставить другим людям. Судьба и благополучие острова для него всегда были на первом месте, и ради этого он готов был принести себя в жертву. Большинство гостей, которые остались ночевать в поместье, использовали эту возможность, чтобы исчезнуть вместе с ним.

Элизабет показалось, что Анну вполне устроило то, что Джордж принес ей свои извинения и уехал. Бледная, погруженная в себя, она сидела на веранде с вышиванием на коленях. Правда, рукоделие не могло отвлечь ее, потому что у нее слишком сильно дрожали пальцы. Когда Элизабет подошла к ней, она подняла на нее глаза, окруженные темными тенями, и глухо произнесла:

– Что бы там ни произошло, я уверена, что вины Силии тут нет!

«Эта девушка действительно ни в чем не виновата, – тут же мысленно согласилась с ней Элизабет. – Вина исключительно моя. Я не должна была прогонять его».

Анна, как будто прочитав мысли Элизабет, энергично покачала головой, но не решилась что-либо сказать, потому что ее мачеха сидела рядом с ней. Леди Гэрриет поддержала Анну:

– Силия такая милая и богобоязненная девочка!

Перед мысленным взором Элизабет возникла картина: ноги, отбивающие такт по земле, залитые лунным светом тела, одно из которых испачкано кровью жертвенного животного. Затем все это исчезло и осталось какое-то странное замешательство, с которым Элизабет не могла справиться. Она устало прислонилась к колонне, в тени которой прошлой ночью Фелисити прощалась со своим капитаном. «Эйндховен» вышел в море сразу же на рассвете, приблизительно в то время, когда надзиратель нашел Роберта. Вандемеер, как и остальные капитаны голландских торговых кораблей, хотел до своего окончательного отплытия стать на якорь в гавани Бриджтауна и набрать как можно больше товаров.

Вандемеер ничего не мог знать об убийстве, что делало его отъезд еще болезненнее для Фелисити, потому что ей, как она с горьким плачем призналась, сейчас как никогда была нужна его поддержка. При этом она ни в коем случае не оплакивала Роберта, даже из сочувствия к Элизабет, поскольку знала, что траур кузины был весьма умеренным. Ее же личное горе, скорее всего, было вызвано тем обстоятельством, что она осознавала всю серьезность неумолимо надвигающихся перемен. Фелисити, конечно, понимала, что такие переломные моменты находятся за пределами влияния кого-либо из них. Короче говоря, она испытывала безграничный страх перед будущим. Война уже однажды отняла у Фелисити все, что она любила, оставив ей лишь оскверненные тело и душу. Она спряталась в спальне Анны, где сидела в гамаке с непроницаемым выражением лица. Вытянув руку, она время от времени отталкивалась от стены, чем приводила гамак в раскачивающееся движение.

В какой-то момент Марта тоже позволила увести себя от смертного одра и уложить в постель. Леди Гэрриет приготовила для нее питье, в которое добавила лауданум[19], после чего Марта вскоре стала спокойнее.

Леди Гэрриет сидела возле нее, держа за руку, пока та не уснула. Марта не сопротивлялась. Ввиду такого ужасного события ее ненависть к Норингэмам, казалось, уже не имела никакого значения.

Сразу же после обеда на плантацию прибыл Дункан Хайнес со своим первым помощником Джоном Иверсом. Леди Гэрриет приказала приготовить им обед и подать напитки, пока Дункан будет беседовать с Уильямом Норингэмом и Джереми Уинстоном.

Элизабет старалась не смотреть в сторону мужчин, однако она все время чувствовала на себе беспокойные взгляды Дункана. Ей было понятно, что он просто горел желанием поговорить с ней о том, что здесь произошло. Однако она не знала, что должна сказать ему. Чувство вины одолевало молодую женщину, стоило ей всего лишь посмотреть на него.

Когда тени стали длиннее, Уильям Норингэм приказал своим слугам завернуть тело Роберта в саван и отвезти его на повозке в Бриджтаун. Ему не хотелось дольше хранить в своем доме мертвеца. Отпевание все равно нужно было проводить на следующий день, и при такой погоде затягивать с этим было нельзя.

Едва лишь повозка выехала со двора, как одна из поисковых групп вернулась в Саммер-Хилл. В ее составе были Бенджамин Саттон и двое долговых работников. Потные, исцарапанные ветками, с красными от долгой ходьбы по бездорожью лицами, они выглядели крайне уставшими. Обе собаки, которые были у них с собой, натягивали поводки. Вывалив языки, животные учащенно дышали, а их бока ходили ходуном от жары. Саттон приказным тоном потребовал воды. Один из двоих слуг толкал перед собой девушку со связанными руками. Они нашли Силию.

Вид у нее был страшный, лицо разбито и изранено, а ноги кровоточили от укусов собак. Когда слуга толкнул ее на площадку перед господским домом, она лишь с трудом удержалась на ногах. Ее растрепанные волосы прядями свисали на лицо, а глаза расширились от страха и боли.

– Это была не я! – дрожащим голосом воскликнула мулатка. Но ее едва можно было услышать, потому что губы девушки распухли от побоев, а из носа текла кровь.

Саттон издевательски рассмеялся:

– Прибереги дыхание для криков, потому что вон с той стороны уже идет Данмор.

И действительно, к ним подошел Гарольд Данмор, тоже уставший и потный, как и двое других мужчин из его поисковой группы.

Он сразу же подозвал к себе надзирателя Норингэмов.

– Привяжи эту проститутку вон к тому дереву. А затем бей ее, пока не сдохнет!

Надсмотрщик сглотнул слюну и неуверенно посмотрел по сторонам. Тогда Гарольд Данмор сам приступил к делу. Он схватил мулатку и за волосы потащил ее к пальме, где умелыми движениями привязал к дереву. Она не могла сопротивляться его дикой силе и лишь с рыданиями опустилась на колени и сжалась в комок.

– Умоляю вас! Я же этого не делала!

Он выдернул из-за пояса плеть и со свистом обрушил ее на девушку. Громкие крики Силии заставили жильцов и гостей господского дома выскочить на площадку. Элизабет оказалась быстрее, чем другие, и сразу сообразила, что нужно делать. Слишком свежи и ярки были воспоминания о том, как он избивал Деирдре, поэтому ей казалось, что сама судьба требует от нее теперь любой ценой предотвратить то, что могло повториться вновь. Не колеблясь, Элизабет бросилась на своего свекра и отвела его плеть в сторону.

Гарольд отреагировал, как человек, которого охватило безумие, – позже он пытался оправдать это тем, что не понял, что это была именно она, что он якобы просто хотел отбиться от какого-то нападавшего человека.

Издав громкий вопль, он одним-единственным ударом кулака сбил Элизабет с ног. Она упала в пыль, схватившись за живот. Удар попал ей в диафрагму, и она не могла дышать. В следующее мгновение в глазах у нее потемнело, и Элизабет утратила способность сознательно воспринимать окружающую действительность. Откуда-то доносились крики женщин: Анны, Фелисити и леди Гэрриет. Словно сквозь туман, Элизабет видела, как Дункан с диким криком набросился на ее свекра и повалил его на землю. Когда Гарольд, сидя на земле, схватился за свой кинжал, Дункан вытащил пистолет и взвел курок.

– Только попытайся!

Уильям, увидев, как Элизабет жадно хватает ртом воздух и стонет, пытаясь сделать вдох, наклонился к ней со словами:

– О, Боже всемогущий, Элизабет! – А потом поднял ее на руки и понес к дому. Через плечо он бросил Гарольду: – Если вы еще раз притронетесь к моей собственности, я вызову вас на дуэль.

– Ну да, – обеспокоенно сказал Саттон Гарольду. – Тут он прав, совсем прав. Мулатка принадлежит ему.

Он повернулся к Джереми Уинстону:

– Но надо ее хотя бы посадить в тюрьму, aye? Ты, как представитель государственной власти, мог бы арестовать ее.

Джереми Уинстон поспешно кивнул, явно обрадованный тем, что таким простым и одновременно элегантным способом может внести свой вклад в решение данной проблемы.

– Это правда! Мы должны посадить ее под замок и произвести над ней судебный процесс, как и над любым убийцей. А после этого мы ее повесим, как и полагается. Тогда мы будем правы перед буквой закона. Да, точно. Так мы и сделаем. – Он еще раз кивнул, очень довольный собой и своим решением.

Гарольд Данмор сидел на земле, вытянув ноги и наклонив голову к коленям. Бешеная злоба покинула его. Когда он с помощью Уинстона тяжело поднялся, все увидели, что он дрожит.

Женщины пошли вслед за Уильямом в дом, а жалобный плач Фелисити был слышен еще некоторое время. По приказу Уинстона надсмотрщик Норингэмов отвязал мулатку от пальмы.

– Было бы лучше, если бы вы дали мне двух мужчин для ее охраны, – сказал ему Уинстон. – Они должны следить, чтобы все было правильно. Тогда никто не сможет утверждать, что кто-то противоправно посягнул на чужое имущество.

Саттон выразил свой восторг от такой дальновидной предусмотрительности. Он собрал своих собак и кивнул присутствующим, прежде чем, насвистывая, отправиться в дорогу.

Дункан Хайнес со стыдом наблюдал, как слуги под надзором Уинстона погнали перед собой связанную мулатку, которая тихо плакала. От ударов плетки одежда на ней была разорвана и по ее спине стекала кровь.

Гарольд Данмор горящим взглядом смотрел ей вслед.

29

Перед своим отъездом Гарольд Данмор пришел к Элизабет, чтобы извиниться перед ней за нанесенный ей удар. Он сказал, что не помнил себя, что после смерти Роберта больше не мог здраво мыслить и отличать, где друг, а где враг. С окаменевшим лицом он стоял перед ней, унижаясь в присутствии Норингэмов, которые обступили Элизабет, словно желая защитить ее, как будто она была ребенком. Гарольд чувствовал, как яд ненависти бродит в нем с такой силой, что у него туманится разум. Но тем не менее он взял на себя это унижение, потому что тот момент, когда она, скорчившись, лежала перед ним на земле, тщетно пытаясь вдохнуть воздух, был хуже, чем ситуация, когда он, готовый к покаянию, стоял перед ней, а Норингэмы смотрели на него, как на бешеную собаку.

– Прости меня, – сказал он еще раз, отвернув голову в сторону, чтобы избежать их взглядов.

Элизабет молча кивнула, и он, повернувшись, ушел.

Марту, которая все еще находилась под воздействием лауданума, две служанки затащили в карету. Фелисити вместе со своим багажом тоже находилась там, ожидая отъезда. Элизабет собиралась приехать на следующий день – из-за удара в живот ей нужен был покой, однако она хотела прибыть на похороны вовремя. Она передала это Гарольду через Фелисити, которая даже не скрывала, что и сама предпочла бы остаться в Саммер-Хилле еще на один день.

Снаружи перед домом Гарольд увидел Дункана Хайнеса. Их взгляды встретились. Резко повернувшись, Гарольд пошел к своей карете.

* * *

Дункан подождал, пока карета удалилась, а затем вошел в дом. Одного взгляда на Элизабет было достаточно, чтобы увидеть, что она совсем плоха. И пока она будет находиться в этом состоянии, ему не удастся поговорить с ней. Кроме того, Анна Норингэм не спускала с нее глаз, и даже у Уильяма, казалось, не было других дел, кроме как составлять ей общество.

Не без иронии Дункан подумал, что смерть ее мужа воздвигла между ними больше препятствий, чем устранила.

Не надо было быть особо наблюдательным, чтобы не заметить ее страданий, испытываемых от чувства вины. Конечно, большинство людей связало бы это подавленное состояние с ее трауром, но это быстро бы закончилось, если бы их увидели вдвоем. Тогда не потребовалось бы большой прозорливости, чтобы сделать определенные выводы. Поэтому он высказал ей свои соболезнования с безопасного расстояния, стоя перед открытой дверью, и она поблагодарила его безучастным голосом, даже не взглянув на него. Анна стояла позади нее, положив обе руки на плечи Элизабет. Дункан извинился и коротко попрощался, прежде чем Анна успела о чем-то подумать. Уильям Норингэм, который, как всегда, взвалил на свои плечи заботы всего мира, попрощался с ним у лодочного причала.

– Мы, конечно, скоро увидимся снова, – сказал он.

– Самое позднее, когда «круглоголовые» начнут палить из всех пушек, – согласился Дункан наполовину в шутку, наполовину всерьез. Легкая улыбка показалась в уголках рта Уильяма, но он тут же снова стал серьезным.

– Убийство Роберта Данмора легло тяжелым грузом на Саммер-Хилл, – сказал Уильям. – На моей земле пролилась кровь, и я чувствую свою ответственность. Но тем не менее все мои надежды направлены на то, что невиновность Силии все-таки будет доказана. Она с самого детства жила у нас, и вся моя семья всем сердцем любит ее.

– Определенно, никто не будет торопиться собирать доказательства, оправдывающие ее, после того как уже имеющиеся доказательства в общем и в отдельности говорят против нее, – откровенно сказал Дункан.

Уильям кивнул, озабоченно наморщив лоб.

– Я лично еще раз расспрошу всех слуг, работников и рабов. Может быть, все же кто-то из них хоть что-нибудь видел.

– Вы пойдете на похороны?

– Конечно.

– В особой дружбе, по всей видимости, вы не состояли. Или я не прав? – Дункан выжидающе посмотрел на Уильяма. – Больше того, вчера на собрании мне показалось, что вы с Робертом в состоянии сильной вражды. Вы таки довольно крепко ударили его.

Уильям сокрушенно пожал плечами.

– Поверьте, это такое дело, о котором я в величайшей мере сожалею. Если бы я мог сделать так, чтобы этого не произошло, то сделал бы это немедленно.

– А поскольку это невозможно, то бесполезно ломать над этим голову. Нельзя быть другом каждому.

– Тем не менее мне очень больно, что Роберт умер, будучи таким молодым, а прежде всего – таким образом.

– Некоторые сказали бы, что он, судя по его образу жизни, заслужил этого, – заметил Дункан.

– Хороший христианин вряд ли такое скажет.

– Конечно, – лаконично ответил Дункан. И уже более серьезно добавил: – Может быть, такой была его судьба. Говорят, что ход некоторых вещей уже давно предопределен звездами.

– Я не высокого мнения об астрологии.

– Я – тоже, – ухмыльнулся Дункан, – это скорее такая поговорка. Можно спокойно назвать это Божьим провидением. То, что греки называют «pronoia».

– Вы знаете древнегреческий язык? – удивленно спросил Уильям Норингэм.

– А вы, наверное, думали, что у пиратов есть иммунитет против любой формы образования? – насмешливо произнес Дункан, ответив вопросом на вопрос.

Уильям покраснел.

– Ну…

Дункан помог ему выйти из неловкого положения, вернувшись к судьбе Роберта.

– Иногда людей подталкивает определенная тоска по смерти, – задумчиво произнес он. – Мне кажется, Роберт был таким человеком. Он всегда жил так, словно у него не будет завтрашнего дня. И однажды это действительно произошло.

– Откуда вы знаете? Вы были знакомы с Робертом?

– Не сказал бы, что хорошо. – Дункан вспомнил о том, что Роберт говорил Клер: «Однажды все это для меня плохо кончится. Я чувствую себя как догорающий фитиль».

Уильям казался несколько озадаченным.

– Знаете, это вполне может быть правдой. Я имею в виду то, что он носил в себе тоску по смерти. Ни от кого из его окружения не укрылось, что в последние годы он был очень… несчастлив.

– Его брак был явно не самым лучшим, – сказал Дункан.

Уильям пожал плечами, и его лицо приобрело замкнутое выражение.

– Разумеется, леди Элизабет упрекать в этом нельзя, – сказал он довольно сухо.

Именно такой реакции и ожидал от него Дункан. Однако от этого настроение его не улучшилось. Этот юный рыцарь без страха и упрека однозначно был влюблен в Элизабет. Уже во время плавания многие заметили, что он симпатизирует Элизабет. Да и Роберт на вчерашнем собрании, не в силах сдержать свою злость, неспроста упрекнул Уильяма в том, что он волочится за его женой. А ввиду последнего развития событий никого не удивит, если Уильям по истечении времени траура попросит ее руки. И против этого Гарольд Данмор не сможет ничего поделать. Да и сам Дункан тоже.

– Я мог бы забрать ее на «Элизу» и доставить в Бриджпорт, – сказал Дункан. – Тогда ей не придется ехать туда верхом.

– Но она сама хочет ехать верхом. – По лицу Уильяма было видно, что предложение Дункана ему не по душе. – Я уже предложил отвезти ее домой в карете, естественно, с Анной в качестве сопровождения. Однако она отказалась.

Дункан не смог подавить в себе какое-то жалкое чувство удовлетворения, возникшее у него при этих словах. Он прикоснулся к своей шляпе и, примирительно улыбнувшись Уильяму Норингэму, сказал на прощание:

– Ваше сердце находится на правильном месте. Постарайтесь, чтобы оно всегда оставалось там.

На следующее утро Уильям настоял на том, чтобы двое его слуг сопровождали Элизабет во время поездки в Бриджтаун. Из-за этого ей понадобилось почти в два раза больше времени, чем обычно, потому что приходилось все время удерживать Жемчужину, заставляя ее идти шагом, иначе слугам пришлось бы бежать, чтобы успевать за ней. Слуги поспешно шагали то впереди, то рядом с ней, опустив головы, прикрытые оборванными шляпами.

Их жилистые тела под серой хлопковой одеждой были мокрыми от пота. Воздух был таким душным, что, казалось, его можно было резать ножом. Над полями тростника пищали целые полчища комаров, и некоторые из них садились на Элизабет.

Она нетерпеливо прихлопывала этих мучителей, прежде чем те успевали присосаться к ней. Пара из них уже напилась крови где-то в другом месте, и комары под ее ладонями превратились в красные пятна. Когда Элизабет увидела вдали белые каменные стены Данмор-Холла, то ей больше всего захотелось сразу же развернуться и поехать назад. Все внутри у нее сжалось в болезненный комок.

Над воротами висел траурный креп. Элизабет передала Жемчужину слуге-конюху, прежде чем нерешительно зайти в дом. Там царила гнетущая тишина. Ее свекор и свекровь молча, с бледными лицами сидели в гостиной. Они были одеты в траурную одежду и, казалось, ждали лишь того, чтобы наконец наступило время выходить на похороны. Когда Элизабет появилась в двери, Марта едва подняла глаза. Лицо женщины настолько распухло от слез, что ее с трудом можно было узнать.

– Да, вот и ты, – сказал Гарольд и опустил глаза, когда она посмотрела на него. Его лицо было неподвижным, как маска.

Элизабет прокашлялась:

– Я пойду переоденусь.

Фелисити с плачем заключила ее в свои объятия, когда она зашла в комнату.

– Наконец-то! Я уже едва тут выдерживаю. Здесь чувствуешь себя как в склепе! Будто мало того, что Никласу скоро надо будет отплывать. – Она робко посмотрела на Элизабет. – Как ты себя чувствуешь?

Элизабет лишь пожала плечами и подошла к детской кроватке, где спал Джонатан. Маленькое тельце свернулось в дышащий клубочек, ножки были подтянуты к животу, а лицо повернуто в сторону. Мальчик держал во рту большой палец. Элизабет протянула руку, чтобы вытащить палец, однако затем передумала. Ей не хотелось нарушать его сон.

– Миранда хорошо смотрела за ним?

Фелисити кивнула. Она уже переоделась для церемонии похорон и выглядела чужой и строгой в своем черном одеянии.

Элизабет заметила, что она накинула на себя серую мантилью, ту самую, которая не очень-то подходила к ее яркому бальному платью.

Траурная одежда для Элизабет уже была приготовлена. У нее имелось лишь одно это платье, которое она надевала всякий раз, когда нужно было идти на похороны. Оно было слишком тесное и жало под мышками, а жесткая ткань так царапалась, что ей становилось не по себе уже от одного его вида. Последний раз она надевала его в прошлом месяце на похороны одной женщины, которая умерла от чахотки, а перед этим был мальчик, заразившийся малярией. Люди из церковной епархии, с семьями которых были близко знакомы Данморы, умирали постоянно.

Позже Элизабет уже не помнила, о чем она, если не считать этих случаев смерти, думала по дороге к часовне. И отходную молитву она прослушала в состоянии какой-то странной отрешенности, и даже не подняла взгляд, когда проповедник Мартин во время своей проповеди обратился со словами сочувствия и соболезнования к родным умершего.

Как и ожидалось, на кладбище Святого Михаэля собралось множество людей. После богослужения все они, опустив головы, стояли вокруг открытой могилы и смотрели, как гроб опускают в землю. Мужчины сняли шляпы, а женщины сложили руки на груди.

Марта уже частично обрела голос и непрерывно плакала. Ее плач был похож на сдавленный писк животного, которого подвергали мучениям. Гарольд, чье лицо стало угловатым и словно окаменело, поддерживал свою дрожащую всем телом жену, а с другой стороны ее поддерживала Элизабет. Солнце стояло очень высоко и, несмотря на шляпу, обжигало ей лицо и слепило так, что она, когда вокруг нее стали раздаваться всхлипы, не могла понять, кто там так оплакивал ее мертвого мужа.

Фелисити стояла позади нее, держа малыша на руках. Она одела его в маленький черный костюмчик и черную шляпку, полагавшиеся в соответствии с трагическим поводом. Он плакал навзрыд уже только потому, что плакала его бабушка. В конце концов мальчик потянулся к своей матери, ища у нее утешения. Элизабет взяла его на руки, радуясь, что может отстраниться от свекрови. Она держала Джонатана таким образом, чтобы спрятать лицо за сыном, а он обеими ручонками обнял ее за шею и пугливо прижался к ней.

По другую сторону могилы она увидела во втором ряду присутствующих на траурной церемонии Норингэмов. На леди Гэрриет была черная вуаль, Анна же в своем траурном одеянии выглядела как худенькая черная мышка. Уильям, высокий, худощавый, как всегда, был на высоте, и этого впечатления не могла изменить не очень тщательно подобранная одежда. Он беспокойно вертел шляпу в руках и смотрел сверху вниз на гроб, на который преподобный Мартин только что бросил полную лопату земли.

– Из земли мы вышли, и в землю мы вернемся. Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху. Бог дал, Бог взял. Да святится имя Господне!

Марта издала хриплый крик и потеряла сознание. Пока Гарольд поддерживал жену, комья земли громко стучали о крышку гроба. И наступил момент, когда было сказано последнее «аминь» и печальное собрание стало расходиться. Все было кончено.

30

В то время как Роберта предавали земле, на плантации Данмора все, казалось, шло своим привычным чередом.

Акин напряг мускулы и глубокими сильными вдохами наполнил воздухом легкие. Мачете спокойно и надежно лежало в его руке, как и всегда, когда он рубил тростник. Стебель за стеблем, один за другим. Он прорубался через зеленую чащу без всяких усилий, так легко, словно это была вода, расступавшаяся перед ним. Острые края, места срезов и листья кололи его ладони и предплечья, однако ран, которые оставались после этого, он давно уже не чувствовал. Зеленый лес, почти в два раза выше его самого, наклонялся и выпрямлялся с таинственным шорохом, словно скрывал ответы на все вопросы. Мужчины рядом с ним продолжали стоически работать в привычном ритме; их головы большую часть времени были опущены вниз, кроме тех, кто понимал язык барабанов. Эти рабы часто посматривали на Акина, бросая на него вопросительные взгляды, ибо знали, что именно он подаст знак.

А затем наступило нужное время. Надсмотрщик стоял на краю поля, и его отвлекал на себя один чернокожий, который срубил тростник слишком высоко. Надсмотрщик схватил плеть. Громкий щелчок кожи по черной спине, а в ответ – мучительный стон. Пробил час. Страшный крик Акина, проникавший до мозга костей, стал сигналом.

Все рабы одновременно набросились на надсмотрщика. Тот, которому он как раз дал попробовать плеть, оказался быстрее, чем остальные. Он схватил мачете, которое перед этим вынужден был по приказу надсмотрщика отложить в сторону, и прыгнул к своему мучителю. Тот успел лишь изрыгнуть ругательство, прежде чем нож вонзился в его тело. В то время как он, ничего не понимая, смотрел на свои внутренности, вылезшие наружу, и трясущимися руками пытался удержать их, другие рабы подбежали к нему. Два, три, четыре мачете обрушились на него, разрубили на куски его голову, руки, лицо. Удары мачете не убили его – пока не убили. Он еще находился в сознании, когда упал на землю лицом вверх. Кровь лилась из его рта, а Акин, стоя над ним, смотрел на него сверху вниз.

– Он останется лежать так, – сказал он. – Чтобы у него было время все понять.

Он внимательно огляделся по сторонам. Некоторые из чернокожих, которые не принадлежали к племени йоруба, испуганно сбились в кучку и смотрели на него расширенными от ужаса глазами.

– Вы свободны, – сказал Акин. – Можете идти куда хотите. Кто хочет, может идти со мной – сражаться.

Рабы переглянулись. Трое из них ушли, а остальные пять остались на месте.

Рабы из племени йоруба собрались вокруг Акина. Двое или трое из них стали пинать ногами умирающего надсмотрщика, который, хрипя, пытался что-то сказать, однако из-за продолжающегося кровотечения изо рта у него ничего не вышло. Ирландские работники, которых было четверо, сбились в кучку. На их лицах был написан сплошной ужас. Похоже, они уже видели себя болтающимися на виселице.

– Вы тоже можете уходить или оставаться, – сказал Акин.

– Это безумие, – сказал один из ирландцев, у которого, как было известно Акину, контракт заканчивался будущей весной.

Двое других ирландцев, потупившись, отвернулись – они были так же мало готовы к борьбе, как и первый. Лишь четвертый решительно вскинул голову. Это был девятнадцатилетний ирландец с коричнево-рыжими, как ржавчина, волосами, носивший имя Иан. У него впереди было целых пять лет принудительной работы, и все считали его не способным к обучению и чересчур упрямым. Его так часто избивали плетью и Гарольд Данмор, и надсмотрщик, что спина парня сплошь покрылась плохо заживающими рубцами.

– Я с вами, – коротко сказал он, даже не посмотрев на соотечественников, которые поспешно скрылись в кустах.

Акин нагнулся к надсмотрщику и забрал у него пистолет, огниво, трут, фитиль и пороховницу, чтобы заткнуть все это себе за пояс. Он знал, как обращаться с этими вещами. Он достаточно часто наблюдал, как надсмотрщик заряжал ружье и, тренируясь, взводил курок, а иногда, если ему хотелось, даже проделывал с ружьем упражнения по стрельбе – в большинстве случаев по воскресеньям, когда хозяин пребывал у своей семьи в Бриджтауне. Однажды для собственного развлечения надсмотрщик приказал привязать раба к дереву, поставил ему на голову тыкву и выстрелил. При этом раб потерял одно ухо. Через несколько дней рана воспалилась, а неделю спустя этот человек умер. Хозяину надсмотрщик сказал, что раб неосторожно обращался с мачете.

Акин задумчиво смотрел на полумертвого надсмотрщика. Он пытался прикинуть, сколько еще ему осталось жить, чтобы подумать о своих делах и о том, что с ним произошло. Наверное, с полчаса. После короткого размышления он нагнулся к мужчине и отрезал ему одно ухо. Рабы с молчаливым одобрением наблюдали за действиями Акина. Крик надсмотрщика утонул в кровавом кашле.

Все чернокожие, которые остались здесь, а их было, включая йоруба, с добрую дюжину, последовали за Акином к хижинам, где сразу же раздались взволнованные крики, когда там появились забрызганные кровью рабы. Некоторые из них испытывали страх, однако большинство знало, что этот день настанет, и стояли спокойно, когда Акин обратился к ним:

– Если каждый чернокожий на острове убьет хотя бы одного белого, то мы будем свободными и эта страна будет в наших руках. Чем больше каждый из них убьет белых, тем быстрее все это произойдет.

Затем они все вместе отправились к баракам рабочих. Здесь они встретили других рабов и долговых рабочих, которые уже знали обо всем. Один из трех мужчин, убежавших с поля, уже рассказал им о смерти надсмотрщика. Из семи рабочих, отбывавших трудовую повинность и работавших на мельнице и сахароварне, пятеро присоединились к рабам, а двое предпочли действовать по своему разумению.

Акин разрезал на мулах упряжь и ударами палок прогнал их прочь. После этого он занялся уничтожением мельницы. Действуя рычагом, он поднял крепление поперечной балки и вместе с двумя другими рабами, используя балку как таран, выбил валы из их креплений. После этого он приказал людям отнести валы к ближайшему пруду и бросить их в воду. Там, под пологом лиан, их вряд ли когда-то найдут. Запасы тростника и сахара он тоже приказал бросить туда же – урожай как минимум за два месяца был уничтожен.

Рабы разломали деревянные лотки для стока патоки и превратили медные котлы в бесформенные груды металла. А потом, опять используя балку в качестве тарана, они разрушили печи. Однако Акин проследил, чтобы огонь не погас, потому что он был им еще нужен. Он зажег пучок листьев и пошел на поля, чтобы поджечь их. Остальные мужчины поступили так же. Сухие стебли быстро загорелись, и огонь с неимоверной скоростью стал пожирать все остальное, в мгновение ока превратив всю окрестность в целое море пламени и дыма.

Возбужденные и решительно настроенные, рабы ворвались в дом и выбили дверь шкафа, в котором, как они подозревали, хранились мачете. Они не ошиблись, внутри действительно были мачете, а кроме них, кое-что еще, чего рабы не ожидали: добрая дюжина винтовок с блестящими стволами, которые были выставлены в ряд на стеллаже, а в выдвижном ящике под ними находились мешочки с порохом и коробки с пулями.

Акин раздал оружие своим людям и показал, как обращаться с ним, а затем поджег один из фитилей. Прежде чем поджечь дом, он быстро огляделся по сторонам. Хотя он уже пять лет жил на плантации, но внутри дома еще никогда не бывал. Хозяин делил дом со своим надсмотрщиком, а иногда тут бывал и его сын. Акин удивился скудности обстановки – совсем недавно, когда его направили в качестве помощника на праздник, он видел, в каком роскошном дворце живет его хозяин в Бриджтауне.

Ничего из того, что он увидел в этой хижине, не свидетельствовало о богатстве. Здесь было всего лишь три помещения, и в каждом из них к потолку был подвешен гамак. Простыни были изношенными и грязными. Мебель состояла из нескольких неуклюжих табуретов, древних сундуков и грубо сколоченного стола, на котором лежали стопки бумаги и какие-то фолианты. По всей видимости, хозяин вел здесь бухгалтерию плантации. Акин один раз слышал, как хозяин говорил об этом с надсмотрщиком: «Аккуратная бухгалтерия – это половина прибыли». Торговцы рабами тоже имели бухгалтерские книги, в которые они записывали свою прибыль, когда продавали чернокожих с аукциона.

Акин подошел к столу и поднес тлеющий фитиль к бумаге. Он недолго смотрел, как все загорелось, затем взглянул на поднимавшийся кверху дым и подул на разлетающиеся хлопья пепла. После этого бросил горящий фитиль на одну из кроватей. Матрац, набитый соломой, за какие-то мгновения загорелся и заполнил помещение вонючим дымом.

Акин повернулся и покинул дом.

Измазанные сажей и кровью, они, не останавливаясь, двинулись дальше. Дымное небо над ними окрасилось в черный цвет. Рабы оставили позади себя уже мертвого надсмотрщика, прошли на достаточном удалении мимо горящих полей и пересекли часть джунглей в восточном направлении, пока не добрались до следующей плантации.

Это была маленькая плантация, всего лишь в несколько моргенов[20]земли.

Хозяин этой плантации владел пятью рабами, которых он по любому поводу имел обыкновение наказывать самым зверским образом. Одного из них, почти еще ребенка, он голым привязал между двумя деревьями и обмазал патокой. Огромные красные муравьи не заставили себя долго ждать. Мальчик был сплошь покрыт ими, они забрались ему в глаза, рот, нос и задний проход. Наполовину сожранный ими и почти парализованный их ядом, он уже почти ничего не соображал, когда его отвязали и стали поливать водой из колодца.

Плантатор выскочил из дома, вскинув ружье, но Акин успел выстрелить ему в грудь. А затем они изрубили мачете всех, кто еще был в доме, – жену плантатора, его обоих сыновей-подростков и дочь, которая кричала так пронзительно, что у Акина еще долго звенело в ушах. Однако древнюю старуху, мать плантатора, они оставили в живых. Она была слепой и уже не могла ходить. Когда Акин зашел к ней в комнату, она смотрела выцветшими глазами в пустоту и что-то лепетала себе под нос. Акин прислушался к ее ломкому голосу, и ему показалось, что та сказала:

– Я теперь могу пойти домой?

«Домой», – снова и снова звучало у него в ушах. Дикая скачка по выжженным солнцем равнинам Ойо. Голос отца, звавшего его. Задорный смех братьев, когда они по вечерам сидели у костра. Его родина, преданная своими же вождями. Нет, его дома больше не существовало. Но он сам создаст свой дом. Боги – ориша – были везде, и день свободы близок.

31

Гарольд был вне себя от ярости, услышав новость о восстании рабов. Двое из долговых рабочих из Рейнбоу-Фоллз немедленно отправились в Бриджтаун. Они бежали без остановки и добрались в Данмор-Холл, тяжело дыша, мокрые от пота.

– Большой чернокожий, – с трудом сказал старший из них, которому оставалось отработать всего лишь полгода, – это он – предводитель!

Гарольд стоял, словно изваяние. В своем черном камзоле, побледневший, он выглядел так, как будто жизнь совсем покинула его. Его рука обхватила ручку плети, косточки пальцев побелели от напряжения, однако он пересилил себя, поскольку было понятно, что этот долговой работник заслужил не наказания, а награды.

– Расскажи точно, что произошло! – властным голосом приказал он работнику.

– Мы были на сборе урожая. Надсмотрщик ударил плетью одного из негров, и этот Акин страшно закричал, а тот, кого бил надзиратель, схватил мачете и убил надсмотрщика. Затем все набросились на него, распороли ему живот сверху донизу и изрубили всего. Но я слышал, как он еще хрипел.

Рабочий с надеждой добавил:

– Может быть, он еще живой.

Другой долговой рабочий покачал головой.

– Нет, не живой.

Потом первый едва слышно продолжил:

– Акин сказал, что мы должны или сражаться вместе с ним, или удирать. Мы предпочли второе. Мы также предупредили людей на мельнице, а затем сразу же побежали сюда.

– Скажите на кухне, чтобы вам дали выпить, – велел Гарольд уже на ходу.

Он торопился, чтобы собрать как можно больше своих людей. Двух слуг он послал к живущим в городе хозяевам плантаций, чтобы предупредить их. Он беспокойно ходил по двору взад и вперед, ожидая прибытия подкрепления.

Признаться, он всегда боялся, что наступит такой день. Будучи уверенным в том, что нужно лично контролировать свои владения и имущество, Гарольд взял на себя ответственность и нес ее, чего бы это ему ни стоило. Однако совершенно иного мнения придерживались остальные плантаторы, которые из страха перед восстаниями и из отвращения к чернокожим рабам предпочитали оставаться в Бриджтауне в своем окружении, предоставив надсмотрщикам издевательство над невольниками и добычу сахара. Ленивые и важные, они сидели в своих городских домах, набивая жирные животы. Он же, наоборот, работал как проклятый шесть дней в неделю и не мог позволить себе отдыха, кроме как в воскресенье. Ему было трудно даже представить себе этот отдых. Если бы все шло так, как хотел Гарольд, его бы абсолютно не волновало, что будет с их плантациями.

Однако, как его это ни угнетало, он не мог поддаться этому желанию. Без помощи достаточного количества вооруженных мужчин подавить восстание не удастся. Он был убежден, что Акин доведет дело до конца. Раб возьмет оружие из дома, а уж как с ним обращаться, он знает. Однажды Гарольд заметил, как чернокожий наблюдал за надсмотрщиком, когда тот чистил и заряжал ружье. Это стоило Акину десяти ударов плетьми, которые он вынес, не проронив ни звука, как и все порки до того и после. Гарольд даже в какой-то степени уважал Акина за это. Сила характера – его собственная и других людей – в глазах Гарольда всегда заслуживала глубокого уважения. И среди окружавших его людей было очень мало таких, которых он за это мог признать равными себе.

Гэрриет была таким человеком. И ее сын тоже, пусть даже у него не было ее настойчивости и целеустремленности. А еще этот проклятый пират, Дункан Хайнес, который умел в любой момент спрятать свою железную волю за ухмылкой. Ну и, естественно, Элизабет. Та была сильнее, чем все остальные, вместе взятые, и, возможно, даже сильнее, чем он сам. Ее жизненная энергия и неукротимое упорство казались ему иногда такими несокрушимыми, словно ее окружала аура.

Думая о ней, он чувствовал ее взгляды. Это было странное, почти жуткое ощущение, чему он иногда удивлялся, а позже сдался и перестал думать об этом. Он нерешительно обернулся и увидел, что Элизабет с малышом на руках стоит наверху у поручней лоджии. Молодая женщина встревоженно смотрела на него сверху вниз.

– Что случилось? – крикнула она.

– Восстание негров, – коротко ответил Гарольд.

Ее рот округлился в испуганном «Ох!», а затем она отступила назад, в тень лоджии, чтобы, наверное, сразу же рассказать об этом своей кузине.

Прибыли первые плантаторы в сопровождении своих долговых рабочих. Джереми Уинстон был среди них; он мобилизовал небольшую группу вооруженных солдат, некогда входивших в военное подразделение, организованное при его вступлении на пост губернатора, дабы защищать королевскую собственность от испанцев. Джордж Пенн, который жил не в Бриджтауне, а на своей плантации на севере, потому что был скорее крестьянином, чем городским человеком, тоже прибыл с ними. Поскольку он как раз занимался мобилизацией гражданского ополчения для обороны острова от «круглоголовых», то со вчерашнего дня находился в городе. Мобилизованные им за это время рекруты сразу же прибыли вместе с ним в качестве подкрепления. С помощью этих войск плантаторы надеялись обуздать чернокожих. Гарольд приказал запрячь своего серого в яблоках коня, и сразу же после этого был дан сигнал отправляться в поход. Выезжая вместе с другими людьми со двора, он еще раз оглянулся. Элизабет и Фелисити стояли на лоджии и смотрели ему вслед.

Элизабет тревожилась, хотя и понимала, что могло быть и хуже. По крайней мере Норингэмам опасность не грозила. Они после похорон не вернулись в Саммер-Хилл, а все еще находились в городе. Они хотели узнать, как чувствует себя находящаяся в тюрьме Силия, а после этого зайти к семье, с которой они дружили. Элизабет послала одну из служанок с сообщением, чтобы предупредить их.

Джонатан сидел на циновке в своей комнатке и играл с деревянной куклой. Он не уставал дергать за веревочку, чтобы потешная фигурка вскидывала руки и ноги.

– Клоун, – сказал он громко и без ошибок. И, сияя, улыбнулся ей. Элизабет заставила себя ответить улыбкой на его улыбку. Она была рада, что сынишка, судя по всему, уже преодолел тяжелое впечатление от похорон.

Но не Фелисити. Она молча лежала на своей кровати, угрюмо уставившись в потолок. Корабль «Эйндховен», все еще стоявший на якоре в бухте Карлайсл Бэй, вот-вот должен был выйти в море. Фелисити объяснила, что не знает, чего она больше боится – того, что Никлас Вандемеер поднимет паруса и уплывет, не попрощавшись с ней, или того, что он попадет в зону досягаемости английских пушек. Уже появились первые слухи о том, что британский парламентский флот начал захватывать голландские корабли. Среди людей, пришедших на похороны, был кто-то, кто слышал от какого-то моряка, который только вчера прибыл сюда, что «круглоголовые» потопили голландский корабль, перевозивший рабов. На его борту было около двухсот человек. Все до единого утонули.

Малыш утомился и начал хныкать. Элизабет взяла его на руки и стала качать, пока он не уснул. Уложив его в кроватку, она, скрестив руки на груди, стала ходить по комнате безостановочно, словно подгоняемая какой-то мыслью. В конце концов потребность в движении взяла верх.

– Я поеду на конную прогулку, – сказала она Фелисити, которая дремала с закрытыми глазами.

Кузина испуганно вскочила.

– Да как ты можешь! – воскликнула она. – Ты же сегодня похоронила мужа!

Элизабет упрямо вскинула голову.

– От того, что я буду сидеть дома, он сюда не вернется.

– Не делай этого! Ты можешь попасть в руки восставших рабов!

Однако Элизабет уже переодевалась для верховой езды. С оглядкой на свой статус вдовы она все же набросила на себя тонкую черную накидку с пришитым к ней капюшоном. Как только она окажется достаточно далеко от города, она снимет накидку и засунет ее в седельную сумку.

Когда она, спускаясь вниз, проходила мимо спальни Марты и Гарольда, дверь их покоев внезапно распахнулась и перед ней появилась свекровь. От неожиданности Элизабет вздрогнула, но еще больше ее напугала Марта, выглядевшая ужасно. Глаза женщины глубоко запали, лицо распухло от постоянных рыданий, волосы представляли собой дико всклокоченную седую массу, черное платье, которое она после похорон так и не сняла, было помятым и грязным. От нее сильно разило потом и алкоголем. Из комнаты тоже доносился запах перегара. Очевидно, Марта уже некоторое время изрядно угощалась ромом.

– Ты куда собралась? – спросила свекровь заплетающимся языком.

Элизабет помедлила, потому что сама себе показалась бессердечной и бессовестной, но затем все же решительно сказала:

– Я поеду на конную прогулку. Если я не подышу свежим воздухом, то сойду с ума.

К ее удивлению, Марта согласно кивнула.

– Да, поезжай. Скачи подальше отсюда. Скачи от него.

– От кого? – испуганно спросила Элизабет. – От Роберта? Но он же… – Она недоуменно замолчала.

– От Роберта? – повторила Марта непослушным языком. – Да, от Роберта. Ты для него не хорошая. И ни для кого. Ты принесла нам несчастье. Уходи, оставь нас в покое.

Она внезапно вскинула руку, словно хотела ударить невестку, и Элизабет невольно отшатнулась назад. Но Марта всего лишь схватилась за дверь и громко захлопнула ее перед носом невестки.

Напрасно Элизабет старалась подавить чувство потерянности и одиночества. Ей стало немного легче, когда она уже сидела в седле и мчалась, обгоняя ветер, через поселение. Как всегда, любопытные взгляды преследовали ее, но сегодня она чувствовала презрение людей сильнее, чем обычно. Но, возможно, это было только плодом ее воображения. Ей следовало прекратить обращать так много внимания на мнение других людей. Ничего с ней не случится, если кто-то будет смотреть на нее искоса. Однако потом ей вспомнилась женщина, которую в прошлом году покарали за супружескую измену. Она была молодой и жизнелюбивой, а ее муж, наоборот, – старым, уродливым и к тому же склонным к насилию. Она хотела избавиться от брака, устроенного ее родителями, и сбежать отсюда вместе с любовником. Они вдвоем уже отнесли свои пожитки на португальский фрахтовый корабль, однако ее муж выследил беглецов еще до отправления корабля и притащил их к судье. Приговор был суровым – женщине остригли волосы и натянули на нее маску позора. Целый день она стояла так под палящим солнцем, привязанная к позорному столбу, под насмешливыми и издевательскими взглядами прохожих. Правда, были среди горожан и те, кто сочувствовал ей. А теперь ее уже нет. Прошлой весной у нее случился выкидыш, отчего она и умерла. Ходили слухи, что ее муж просто оставил ее истекать кровью, никого не позвав на помощь.

Элизабет не хотелось думать о плохом, но отбросить эти мысли не получалось. Интересно, ее бы тоже наказали, если бы застали с Дунканом? Но разве тогда не нужно было бы наказать и Роберта? Впрочем, за все время своего пребывания на острове ей никогда не доводилось слышать, чтобы здесь когда-либо наказывали мужа из-за супружеской измены. Но, как бы там ни было, ей повезло, потому что она осталась неразоблаченной. Однако это касалось только общественного порицания. Мысль о том, что она отказала своему мужу незадолго до его смерти, терзала Элизабет, превратившись в тяжелый груз, отягощавший ее воспоминания. Этот поступок дополнил нестираемую картину позора, связанную с ее личными ошибками, состоявшими в ее собственных супружеских изменах. Прошлой ночью она снова и снова просыпалась от кошмаров, в которых ей снился Роберт, умолявший любить его. И каждый раз она со злостью отказывала ему, а когда после этого отворачивалась от него, он снова подходил к ней с другой стороны, но уже будучи мертвецом. Кровь сочилась из его мокрых светлых волос, а его прозрачные глаза были похожи на замерзшее стекло и смотрели ей прямо в глубину ее нечистой души.

– Что ты наделала? – жалобно спрашивал он. – Почему ты бросила меня одного? Это все твоя вина! Это из-за тебя мне пришлось умереть!

Элизабет, задыхаясь, просыпалась, металась из стороны в сторону, прижимая кулаки к своим глазам, однако не могла избавиться от этого видения. А затем ей приснился Дункан, и в этом сне она отдавалась ему и, когда он брал ее, стонала не от страха, а от наслаждения. Жгучее чувство стыда, которое осталось у нее после пробуждения, лишь ухудшило ее состояние.

Она прижала пятки к бокам Жемчужины, когда выехала на открытое пространство. Дорога пролегала мимо Ойстинса, группы дряхлых хижин на юге города, которую даже трудно было назвать деревней. В непосредственной близости от побережья стояло несколько сараев, в которых сушился табак. Имелся здесь и причал для лодок. А еще, как и в каждом поселении на острове, – обязательный кабак, в котором плантаторы и свободные рабочие из ближайшего окружения собирались, чтобы выпить и поиграть в кости.

В небольшом загоне на окраине паслось с полдюжины коз, а на огороженном дворе что-то клевали куры. Рядом стояла хижина с маленькой верандой, на которой сидела толстая темноволосая женщина. Это была Миранда, кормилица Джонатана. Ее муж выращивал табак, и они вдвоем обрабатывали крошечную плантацию. Кроме того, они держали всяких мелких животных, которых в базарные дни продавали в городе.

Элизабет слезла с лошади, привязала Жемчужину в тени пальмы и пошла через дорогу к Миранде. Она порылась в своей сумке и нашла там несколько монет, которые отдала женщине. Португалка засунула деньги в вырез своего платья и улыбнулась, показав белые зубы.

– Ром? – спросила она.

Элизабет поблагодарила, но отрицательно покачала головой. Она уселась на ступеньки веранды рядом с Мирандой.

– В Сант-Джеймсе восстание рабов, может быть, оно распространится и сюда. Вам нужно быть осторожными – тебе и твоему мужу.

И вдруг она почувствовала, как устала. Она еще некоторое время молча сидела рядом с Мирандой, глядя далеко в море. Солнце переместилось на запад и висело уже ниже, чем тогда, когда она отправилась в дорогу, однако Элизабет потеряла всякое ощущение времени. В какой-то момент она поднялась, попрощалась с Мирандой и пошла к Жемчужине.

Садясь на лошадь, она снова почувствовала усталость и решила, что пора возвращаться. В какой-нибудь другой день, в более ранний час, она поехала бы и дальше, может быть, даже до скалистого побережья на востоке острова, где о скалы разбивался мощный прибой Атлантики.

Она напилась воды из бурдюка, который возила с собой, а затем направила Жемчужину через рощу, состоявшую из растрепанных ветром пальм, вниз, к побережью, где находилась чудесная маленькая бухта. Мелкий белый песок там имел нежный розовый оттенок то ли от лучей заходящего солнца, то ли от коралловой извести, которая связывала остров с морским дном. Волны, пенясь, бились о пологий берег. Элизабет бросила поводья Жемчужины на одну из скал, обрамлявших бухту, и, погладив кобылу по крупу, разделась и медленно зашла в воду. Вода была приятно освежающей, хотя она вряд ли была холоднее, чем воздух. Элизабет бросилась в волны прибоя и, преодолевая их сопротивление, выплыла далеко вперед, а потом легла на спину и предоставила волнам подгонять ее к берегу. Небо прямо над ней было насыщенного синего цвета, который в западной стороне переходил в огненно-красный цвет. Она задумалась о том, есть ли где-нибудь на свете страна, которая больше походила на рай, чем эта. Англия с ее бесконечными тусклыми, серыми зимами и долгими дождливыми летними днями была совершенно не такой, как избалованный солнцем Барбадос, поэтому старая родина казалась ей уже совсем чужой, когда она изредка вспоминала о ней. И снова Элизабет попыталась вспомнить, как ледяной ветер дул ей в лицо, как холодный дождь оставлял на ее волосах капли воды и как мерзли ее руки и ноги после зимних верховых выездов в родовом поместье. Она попыталась вызвать в памяти свою любовь к пейзажам юности, напомнить себе, что Рейли-Манор был ее домом и что там находились ее корни, но видела себя посреди шумящего и пенящегося океана, запах которого доставлял ей ни с чем не сравнимое удовольствие. Она чувствовала себя одним целым с этим магическим миром тропиков, который сразу же захватил и увлек ее за собой, как только она попала на остров.

Элизабет затаила дыхание и нырнула в прозрачную глубину. Она видела искаженные подводной перспективой изящные ветви кораллов на морском дне, а между ними – колеблющиеся водные растения самых разных оттенков. Стайка маленьких светящихся рыбок метнулась к ней, но, словно заколдованная, остановилась над коралловой отмелью, а потом умчалась дальше. Черепаха, огромная, как бочка, величественно проплыла мимо.

Элизабет оставалась под водой до тех пор, пока не почувствовала, что ее легкие вот-вот разорвутся. Она была очарована прекрасным пестрым разнообразием, открывшимся перед ней. Наконец она с неохотой поднялась на поверхность и, отфыркиваясь, высунула голову из воды. Затем она побрела на берег, отряхивая с себя воду, как озорной щенок, так что брызги летели во все стороны. Обеими руками она отжала воду из волос и достала из седельной сумки гребешок и щетку. Она взяла себе в обыкновение постоянно возить их с собой, когда выезжала поплавать, а также полотенце, чтобы вытираться. Она расчесала мокрые волосы, вытерла тело полотенцем, натянула на себя нижнюю юбку, а затем легла на плоскую, теплую от солнца скалу.

У нее еще оставалось немного времени, чтобы отдохнуть. Всего лишь четверть часа… Элизабет закрыла глаза и расслабилась, стараясь ни о чем не думать. Было так хорошо лежать здесь, чувствуя вечернее солнце на лице, а нежный ветер – на коже.

Когда она снова проснулась, солнце уже село, а над ней на фоне вечернего неба возвышалась фигура какого-то человека. Не успел стихнуть ее испуганный вскрик, как она поняла, что никакая опасность ей не угрожает. Но тем сильнее она разозлилась.

– Тебе всегда нужно так меня пугать? – набросилась она на Дункана.

Однако он был зол не меньше, чем она.

– Ты что себе, собственно, позволяешь? Что ты здесь делаешь?

Она слезла вниз со скалы и приглушенно ругнулась, ударившись пальцем о камень.

– Я всего лишь на минутку прилегла отдохнуть.

Однако, судя по сумеркам, прошло не менее часа. Как бы там ни было, она могла бы попросить у Миранды фонарь и ей не пришлось бы искать дорогу домой во тьме. Но все же ей не хотелось думать о том, какую тревогу, наверное, испытывает сейчас Фелисити. Не говоря уже о том, какой скандал поднимет Гарольд, если заметит, что ее нет дома. Ей оставалось лишь надеяться, что Фелисити ее не выдаст. Но, с другой стороны, этого вряд ли можно было ожидать от кузины. Намного вероятнее то, что она будет орать благим матом, потому что, как всегда, навоображает себе самое плохое, что, однако, в связи с восстанием рабов было не таким уж и большим преувеличением. Дункан сказал вслух то, что вертелось у нее на языке:

– Можешь считать, что тебе крупно повезло, если они еще не послали вслед за тобой поисковую группу.

Она уже стояла рядом с Жемчужиной и натягивала на себя корсет и платье. Чтобы не тратить время, Элизабет не стала возиться со шнуровкой и просто накинула его на себя как попало, лишь бы побыстрее.

– А как ты вообще дошел до того, чтобы опять следить за мной? – Она посмотрела через плечо и увидела неподалеку его коня.

Необъяснимая злоба охватила ее, когда она узнала эту лошадь. Это была арабская лошадь, которую он в прошлом году доставил в грузовом трюме «Элизы» сюда, на Барбадос, для Клер Дюбуа.

Она одним прыжком взлетела в седло и направила Жемчужину вверх по склону на тропинку. Дункан тоже сел на коня и последовал за ней. Она не хотела оглядываться, однако любопытство, толкавшее ее посмотреть, как он выглядит в седле, оказалось сильнее. К ее огорчению, Дункан безукоризненно сидел в седле, наверное, в своей жизни ему довелось много ездить верхом. Элизабет посчитала это удивительным, поскольку, судя по тому, что он рассказывал о своем детстве, его семья была бедной и постоянно голодала. А позже Дункан отправился в море – и где бы он там научился ездить верхом? А затем ей на ум пришли и другие противоречия. Его речь, достаточно грамотная, и его, несомненно, хорошие манеры (если, конечно, он снисходил до того, чтобы демонстрировать их), а также умение держаться на людях – все это свидетельствовало о том, что у Дункана имелся опыт общения с высшим светом. У него не было абсолютно ничего от бедного крестьянского ребенка. Она одернула себя, вспомнив, что ее это не должно касаться и что ей абсолютно нет до него дела, однако остававшиеся открытыми вопросы не давали ей покоя. Она придержала Жемчужину, чтобы он мог сократить дистанцию и чтобы арабская лошадь шла шагом рядом с ней. Пока Элизабет искала по возможности безобидный и не очень фамильярный повод, чтобы начать разговор, он опередил ее:

– Лиззи, рабы сожгли Рейнбоу-Фоллз. Они зарезали надсмотрщика, как животное. Поля погибли в пламени так же, как хижины и бараки. Они разрушили мельницу и уничтожили весь урожай.

Она в ужасе посмотрела на него. Несмотря на сгущавшиеся сумерки, ей удалось разглядеть выражение его лица. У Дункана был деловой и сосредоточенный вид, как у человека, который говорил правду, не связывая с этим никаких особых ожиданий. Она же чувствовала, что не в состоянии разумно мыслить.

– Откуда ты все это знаешь? – Это был единственный вопрос, который ей удалось выдавить из себя.

– Несколько человек из поисковой команды уже вернулись назад и рассказали о том, что случилось, я встретил их в городе. Остальные все еще прочесывают леса, и среди них находится твой свекор. Я помчался сюда так быстро, как только мог.

– Зачем? – спросила она. – Я имею в виду, зачем ты так спешишь рассказать мне все это? – И она с подозрением добавила: – Если ты вообразил, что я сейчас могла бы…

Он грубо перебил ее:

– Черт возьми, Лиззи, я уже начинаю выходить из себя! Можно подумать, что у меня на уме нет ничего иного, как только залезть к тебе под юбку! – Он на мгновение умолк, как будто опомнившись, и добавил: – Ну да, конечно, было бы враньем полностью исключать это, но в данном случае мои мотивы являются абсолютно благородными. Я беспокоился о тебе. В конце концов, здесь, на острове, начинается настоящий ад.

Его тон приобрел насмешливый оттенок, и это снова был тот Дункан, какого она знала. А еще Элизабет чувствовала, что он честен с ней.

– А откуда ты узнал, где меня искать?

– Я этого не знал. Зато твоя дорогая кузина рассказала мне все. Когда она заметила, что ты все еще не вернулась, то стала расспрашивать всех, в каком направлении ты поскакала. Затем она прибежала в порт, попросила переправить ее на «Элизу» и заявила мне, чтобы я немедленно отправился искать тебя, иначе ты определенно станешь жертвой восставших рабов.

– Ох, – только и сказала Элизабет, и в голосе ее было весьма мало восторга. Она ожидала чего угодно, только не того, что Фелисити возьмется за эту проблему подобным образом.

– Ее желание было для меня приказом. Я взял взаймы коня и сразу же бросился на поиски. В конце концов я обнаружил Жемчужину и сразу же после этого тебя саму – как спящую русалку, которая по ошибке вышла на берег.

– Мне нельзя было засыпать, – недовольно произнесла она.

Дункан с подозрением посмотрел на нее:

– Твоя кузина знает о нас?

Элизабет почувствовала, как к ее щекам прилила краска, и была рада, что в постепенно сгущающихся сумерках он вряд ли заметит ее смущение.

– Мы с ней не говорим о тебе. А в первый раз, тогда еще, перед моей свадьбой, она все заметила. Она догадалась, что я в тебя… В общем, что это произошло. Да и потом, на корабле… Мне кажется, что тогда она тоже все поняла, хотя мы никогда не затрагивали эту тему. Однако в последний раз, ночью на пляже… Впрочем, нет, я не думаю, что она что-то заметила.

Элизабет кивнула, словно хотела убедить себя в том, что так все и было, но тут же поняла, что и сама не очень-то верит в это. Тот факт, что Фелисити обратилась за помощью к Дункану Хайнесу, попросив его разыскать ее, говорил о противоположном.

– Даже если бы она все знала о нас, – подчеркнула Элизабет, – то сейчас об этом уже не стоит и говорить, потому что теперь для нас с тобой все закончилось раз и навсегда. – И сердито добавила: – Должна заметить, что Фелисити не имела права о чем-нибудь спрашивать тебя.

– О, поначалу у нее даже не было таких намерений, – сказал Дункан, в голосе которого прозвучала слабая насмешка. – Сперва она хотела подключить к поискам Никласа. Дело в том, что с этой целью твоя кузина отправилась на «Эйндховен». А там ей сказали, что добрый Никлас ужинает на «Элизе», и она моментально использовала это как предлог, чтобы отправиться туда и передать свою просьбу относительно поисков мне. Очевидно, она посчитала, что я для этого гожусь лучше.

– Только ничего не воображай себе. Без сомнения, она лишь хотела обсудить некоторые детали моего исчезновения с глазу на глаз с капитаном Вандемеером.

Дункан запрокинул голову и громко расхохотался, а Элизабет против своей воли, зараженная его весельем, не смогла подавить легкое хихиканье, но тут же испуганно замолчала. Как она могла смеяться, ведь только позапрошлой ночью погиб Роберт. Земля на его могиле еще не высохла, а она катается здесь со своим любовником в темноте и смеется над его шутками. Смена ее настроения была такой резкой, что в глазах у нее даже появились слезы – слезы злости и ненависти к себе самой.

– Прекрати! – крикнула она Дункану.

И в следующее мгновение разрыдалась. Ее тоска так неожиданно и с такой дикой силой вырвалась из нее, что она задрожала всем телом. Охваченная внезапной слабостью, Элизабет почти не могла держаться в седле. Она едва поняла, что Дункан соскочил с лошади и снял ее с седла. Она рыдала над своим горем, а он в это время обнимал ее обеими руками и, утешая, крепко прижимал к себе.

– Он мертв, – всхлипывала она. – Роберт мертв!

На его могиле она не могла выдавить из себя ни слезинки, зато теперь слезы лились целым потоком. Дункан держал ее в своих объятиях, прижавшись своей щекой к ее виску.

– Это все моя вина! – всхлипывая, сказала она.

– Глупости.

– Отнюдь, я не имела права прогонять его! Если бы я только…

– Не надо, Лиззи, – перебил ее Дункан.

– Да ведь это правда! Ночью, когда он… Он же пришел ко мне и хотел… А я… я ему отказала… Я ему отказала, как и всегда в эти два последних года…

Заикаясь и плача, она пыталась объяснить ему, какие отношения сложились у них с мужем, однако Дункан приложил ей палец к губам.

– Тихо, тебе не в чем упрекать себя, так что оставь это!

– Как ты так можешь говорить! Я совершила супружескую измену!

– Дитя мое, уже во время вашего плавания он ни дня не продержался без того, чтобы не коситься на чужие юбки. Я совершенно точно знаю, что он тогда на борту корабля почти ежедневно имел дело с француженками. И не только на «Элизе», но даже на «Эйндховене». Ему пришлось заплатить француженкам столько денег за это удовольствие, что Клер смеется над ним в кулачок до сегодняшнего дня. И от тебя не могло укрыться, что он творил здесь, на Барбадосе. И этим он занимался всегда.

– Роберт был болен, он в этом не виноват!

– Может быть, и так, но факт остается фактом: твой супруг постоянно изменял тебе, пусть даже он стал жертвой своей болезни. Однажды это должно было случиться. В один только этот день в Саммер-Хилле было с полдюжины мужчин, которые имели достаточно мотивов для его убийства.

Элизабет была настолько потрясена, что даже перестала плакать.

– Ты думаешь, что Силия, возможно, вовсе… не сделала этого?

Дункан тихо рассмеялся.

– Лиззи, у всех плантаторов, приглашенных на собрание и на обручение, есть жены и дочери. Или сестры, невестки, племянницы, внучки… А Роберт побывал с ними всеми. Ну, может, и не с каждой, но ты ведь понимаешь, что я имею в виду.

Элизабет вспомнила о девушке, которая умерла, рожая ребенка от Роберта. Об отце этой девушки, который пытался убить Роберта. Дункан смахнул с ее лба все еще влажные волосы.

– Нет никаких сомнений, что большинство из них с явным облегчением восприняло известие о смерти Данмора-младшего. Причин желать, чтобы его забрала чума или еще что похуже, хватало у всех, в той или иной степени. И у них всех была возможность расправиться с ним. Так что перестань наконец винить себя.

Элизабет задумалась, и через какое-то время ее печаль отошла на второй план. Дункан был прав, еще не доказано, что убийство совершила именно Силия! Возможно, молодая мулатка просто убежала от страха или от стыда, когда Роберт попытался силой получить от нее то, что она не хотела ему дать. Анна рассказывала Элизабет, что у Силии в Саммер-Хилл была довольно спокойная жизнь. «Она была не такой», – говорила Анна, и в ее словах звучала невысказанная горечь, касавшаяся черной наложницы Джорджа Пенна. У Элизабет по коже пробежал холодок, и она невольно поежилась.

– Тебе холодно? – спросил Дункан.

Он крепче обнял ее, и на какое-то мгновение она поддалась его близости, чувствуя себя защищенной рядом с ним. Однако затем, опомнившись, Элизабет словно окаменела. Она опять взялась за старое! Молодая женщина повела плечами, высвобождаясь из его объятий.

– Мне нужно ехать дальше. Уже почти темно.

– В ближайшем доме нам нужно будет попросить фонарь, – согласился Дункан, помогая ей сесть на лошадь.

– Я попрошу фонарь, – сказала она. – И поеду дальше одна. Дорогу я знаю хорошо, и у меня отличное зрение. Я прекрасно вижу даже в темноте.

– Я знаю. – Он удержал ее руку, когда она хотела взяться за поводья. – Лиззи, я хочу видеть тебя.

– Нет, – ответила она.

– Я еще не рассказал свою историю до конца.

– Я больше не хочу слышать твою историю.

– Врешь, – с нежностью произнес Дункан. Он пристально посмотрел на нее и провел большим пальцем руки по тыльной стороне ее кисти. – Лиззи, ты – моя. За это время ты уже должна была понять, что…

– Прекрати! – перебила его Элизабет. – Мой муж только что умер.

– Когда я последний раз лежал с тобой, он был еще жив. Как его смерть может изменить то, что у нас с тобой уже было? – Он отпустил ее руку. – На самом деле ты всегда была моей.

Она больше не хотела слушать его и ударила Жемчужину пятками по бокам. Кобыла пошла рысью, а затем сразу же перешла в галоп. Элизабет придержала лошадь только тогда, когда была уверена, что Дункан уже не может видеть ее.

Когда она добралась до Данмор-Холла, там царила сонная тишина. Не чувствовалось никакого волнения, связанного с восстанием рабов.

В городе, казалось, горело больше факелов, чем обычно, однако здесь, на окраине поселения, все было тихо, как всегда в такое время. Между тем уже совсем стемнело. Привратник почтительно поклонился, открывая перед ней ворота. На ее вопрос он ответил, что хозяин еще не вернулся. От служанки она узнала, что Фелисити тоже нет дома. Юнга с корабля принес известие, что Фелисити останется на ночь у своей подруги Мэри Уинстон. Поскольку Элизабет знала, что Фелисити не особенно любила дочку губернатора, было понятно, что она проведет ночь у Никласа на «Эйндховене». Возможно, она тем самым навсегда потеряет свое доброе имя, однако Элизабет была не в том состоянии, чтобы переживать еще и по этому поводу, не говоря уже о том, чтобы ломать голову, придумывая какие-то оправдания поведению кузины. Ее полностью занимали собственные проблемы. К ее большому облегчению, Джонатан спокойно спал в своей кроватке. Фелисити приказала одной из служанок остаться с ним в его комнатке.

Марта, очевидно, забылась пьяным сном. Домашняя служанка после некоторого замешательства призналась, что хозяйка вечером потребовала дать ей еще больше лекарства, а затем прилегла отдохнуть. То, как при этом служанка потупилась, не оставляло ни малейшего сомнения, какое именно «лекарство» она имела в виду. Элизабет отослала девушку прочь и разделась. Она легла в постель и, слушая равномерное дыхание своего ребенка, попыталась обдумать события последних дней. Однако усталость и напряжение были настолько сильными, что она сразу же провалилась в сон, едва успев задуть свечу. Этой ночью ее сон был глубоким и без сновидений.

32

В поместье Рейнбоу-Фоллз царил хаос. Поля выгорели почти полностью, за исключением некоторых уголков, от хижин остались только кучи пепла, а блокхаус превратился в гору черных, все еще дымившихся балок. Сахарная мельница и сахароварня были уничтожены так основательно, что лишь покрытые сажей контуры строения на земле говорили о том, что они когда-то стояли там.

Гарольд Данмор, как зверь, метался между дымящимися развалинами. В его мыслях царил мрак. Он спрашивал себя, испытывал ли он когда-либо в жизни такое отчаяние, как сегодня, и пришел к выводу, что еще никогда с ним не случалось подобного ужаса. Естественно, за исключением того дня, когда Гэрриет пришла к нему и раскрыла ему правду. Свою правду, а не его. Тот день был еще хуже, чем сегодняшний, потому что тогда он уже ничего больше не мог изменить. В конце концов, ущерб, причиненный восставшими рабами, можно было компенсировать, а усадьбу – восстановить. Для этого ему требовались лишь здравый человеческий рассудок, тяжелая работа и деньги. Все это у него было. Своих рабов он обязательно поймает, а тех, которых он в наказание забьет плетью до смерти, заменит другими, как только в порт придет следующий корабль с невольниками. Да и новую мельницу для тростника он уже все равно собирался купить.

Что касается полей, то он, к своему удивлению, обнаружил, что пожар не уничтожил тростник, а лишь освободил поле от превратившихся в сухую солому частей растений. Сами же голые стебли везде торчали из пепла, – очевидно, огонь не слишком сильно повредил их. Гарольд для пробы срубил один стебель и обследовал его – и он показался ему вполне пригодным для переработки. Нужно попробовать выдавить сок из нескольких растений и сварить его. Если патока будет в порядке, то он прикажет собрать весь урожай как можно быстрее, чтобы исключить потерю тростника, оставшегося без листьев.

Да и в остальном его положение было не таким уж безнадежным. У него все еще оставался Данмор-Холл, а семья – жена, невестка и внук – осталась в живых. Другим владельцам плантаций повезло меньше. Две семьи были полностью уничтожены, их дома – сожжены. Речь шла о мелких рабовладельцах, бедных, как церковные мыши, чьи небольшие плантации вряд ли могли прокормить как хозяев, так и рабов. Зато их земля непосредственно граничила с Рейнбоу-Фоллз, а потому уже очень скоро будет принадлежать ему. Когда Гарольд, размышляя о своей ситуации, дошел до этого пункта, он принял решение, что больше никогда не будет поддаваться. Ничему и никому. И в то же время он чувствовал, как в нем растет приступ бешенства.

Он много часов прочесывал лес со своей поисковой командой. Они с собаками на поводках пошли по следу черных мародеров, однако те успели затеряться в глубине джунглей.

Сильные потоки дождя не только затушили огонь, но и смыли все следы. В других частях острова пока что было спокойно и восстаний, подобных этому, не произошло. Беглецы не смогут прятаться вечно. Их будут искать и дальше, а когда найдут, то повесят.

Большинство участников поисковых команд уже давно вернулись в Бриджтаун. Некоторые мужчины отправились на отдаленные плантации, чтобы предотвратить новые нападения. Гарольд Данмор по окончании поисковой экспедиции тщательно осмотрел пепелище Рейнбоу-Фоллз в надежде найти пригодные к использованию вещи, однако вскоре отказался от своего намерения. Спасать там было нечего. Он мог бы отправиться домой, но решил привлечь к ответственности тех, кто был зачинщиком восстания. Он точно знал, где находится настоящее гнездо бунта и кто является подстрекателем. План – поднять восстание в Рейнбоу-Фоллз – возник не в мозгу Акина, он исходил от старого раба, который пожирал свой хлеб-милостыню у Норингэмов в Саммер-Хилле. Гарольд забыл, как его зовут, однако знал, как тот выглядит. Один раз, когда они с Акином и надсмотрщиком отвозили сахар в порт, он повстречался им в Бриджтауне, на берегу. Старик о чем-то коротко поговорил с Акином на своем странном гортанном языке, а потом надсмотрщик свистком позвал Акина обратно. Оба чернокожих как-то странно переглянулись. Гарольд наблюдал за ними с растущим беспокойством, однако тогда не обратил особого внимания на происходящее, что, как он сейчас, оглядываясь назад, понял, однозначно было ошибкой. Туда, в Саммер-Хилл, тянулись все нити, и именно там был спланирован бунт. Гарольд знал это так, как будто Акин сам рассказал ему об этом. Некоторые вещи бывают понятными без каких бы то ни было объяснений и доказательств.

Уже совсем стемнело, но у него с собой был фонарь. И, кроме того, он мог бы найти дорогу к плантации Норингэмов с завязанными глазами.

33

Уильям патрулировал местность, держа ружье наготове. Шпага висела у него на поясе. Ему казалась абсурдной сама мысль ходить вооруженным по своей собственной земле. До сих пор он чувствовал себя в Саммер-Хилле в полной безопасности. Здесь был его дом, здесь он вырос. Он еще очень хорошо помнил старый блокхаус с подвесными гамаками, помнил кусачих красных муравьев, которых надо было остерегаться, и призрачно развевавшиеся на ветру противомоскитные сетки, которыми закрывались на ночь окна. Он помнил маленькую, низенькую, пропитанную дымом хижину-кухню, в которой ирландская кухарка всегда держала наготове разные сладости для него и Анны. Запах земли на полях был ему также знаком, как и темные, мокрые от пота фигуры рабов, раньше казавшиеся ему великанами, исконными существами огромной силы и выносливости, казавшиеся неуязвимыми и вездесущими. Он играл у них на виду, пока они рубили тростник, а когда они вечерами били в барабаны перед своими хижинами, он самозабвенно танцевал под эти звуки в кустах. Его мать – Гэрриет никогда не была для него кем-то иным, а не его матерью, потому что он едва помнил первую леди Норингэм, – постоянно напоминала ему о том, что нужно вести себя осторожнее, потому что ходили слухи о чернокожих, которые… В этом месте она умолкала, а вместо нее продолжал говорить отец Уильяма, который зачастую говорил не то, что, собственно, имела в виду она, а совсем противоположное.

– Наши негры – хорошие слуги, Гэрриет. Они почитают и уважают нас и за своих хозяев пойдут даже в огонь!

Уильям снова и снова вспоминал слова своего отца, проходя теперь по полям и осматриваясь вокруг. Однако все было спокойно. Рабы ушли в свои хижины, никто не убежал, никто не отлынивал от работы. И лишь рабочие, отбывавшие повинность, оставались на улице дольше обычного, о чем-то споря между собой, но и они тоже ушли отдыхать после того, как Уильям приказал им разойтись.

Один из них, которому поручали выступать от имени всех долговых рабочих, хотел знать все о восстании рабов и расспрашивал, правда ли, что чернокожие убили не только хозяев плантации и их семьи, но и белых рабочих. Уильям попытался успокоить людей, снова и снова заверяя, что им не угрожает никакая опасность, однако по недовольным и встревоженным лицам рабочих нетрудно было понять, что убедить их не удалось. Некоторые из них ворчали, что было бы справедливо хотя бы на ночь выдать им мачете, – на тот случай, если чернокожие все же придут сюда. И Уильяму пришлось, что он делал крайне редко, довольно властно и в резких выражениях разогнать людей по хижинам и заявить, что он сам позаботится об их безопасности.

И он сдержал свое слово. Уже приближалась полночь. В свете фонаря, который он нес с собой, танцевали надоедливые комары, однако он непоколебимо продолжал свой патрульный обход. Из темноты слышалось пение цикад, становившееся то тише, то громче. Воздух был свежим. От резкой вони гари, которая ранним вечером отравляла местность к юго-востоку от Хоултауна, ничего уже не осталось. То, что не смыл дождь, развеял ветер.

Внезапно со стороны хижин, где жили рабы, донеслись необычные звуки. Уильям резко остановился. Прислушавшись, он различил возбужденные голоса, а потом раздался какой-то сдавленный крик. Он бросился бежать туда и уже через несколько мгновений был возле хижин.

Мужчина крепкого телосложения, похожий на быка, выволок старого Абасса и привязал его к дереву. Это был Гарольд Данмор. Он ловкими движениями размотал свою плеть, в то время как остальные чернокожие стояли чуть поодаль и смотрели на него расширенными от ужаса глазами. Однако кожаная плетка лишь один раз попала по Абассу, а затем раздался выстрел. Глина под ногами Данмора разлетелась грязными брызгами, несколько кусков грязи взлетели так высоко, что сбили шляпу с его головы.

– Бросьте плеть на землю, Данмор, – холодно произнес Уильям, опуская пистолет.

Данмор резко повернулся к нему. Его глаза на измазанном сажей лице дико вращались, он, как безумный, скалил зубы, и Уильям с содроганием понял, что этот человек не совсем в своем уме. Смерть сына и потеря рабов, а также последнего урожая, очевидно, свели его с ума. Однако затем его искаженное злобой лицо разгладилось, а взгляд стал вполне осмысленным. Лишь глаза его как-то неестественно горели, и Уильям даже отшатнулся. Данмор уронил плеть на землю и схватился за пистолет, который висел у него в чехле на поясе.

– Ты напрасно потратил свой порох, – издевательски сказал он. – Тебе не повезло, что ты плохо прицелился.

Уильям еще раз взвел курок своего пистолета и направил его на Данмора.

– Я никогда не промахиваюсь, – совершенно спокойно произнес Уильям. – Будьте уверены, что от следующего выстрела прольется кровь. Мое оружие – самое лучшее из того, что умеют сейчас делать оружейники, потому что у этого пистолета два ствола и каждый из них стреляет так же хорошо, как и другой.

Лицо Данмора вновь исказилось. Он стоял, опустив руки. Его кулаки судорожно сжимались и разжимались. Озлобленный и отчаявшийся, он сейчас походил на загнанного хищного зверя, который не может решить, что ему делать – нападать или убегать. В конце концов он не сделал ни того, ни другого и стал объяснять, почему оказался здесь.

– У меня есть веская причина предполагать, что тут, на твоей земле, прячутся мои чернокожие. – Он указал подбородком на связанного старика. – Если бы ты так грубо не прервал меня, я бы уже выбил из него правду. Ты не мог не заметить, что это один из тех черных, которые будоражат других рабов своими странными заклинаниями. Этот старик – зачинщик бунта, и я не сомневаюсь, что ему известно, где спряталась вся банда.

– Где бы ни были ваши рабы, на моей земле их точно нет, – ответил Уильям.

– Чтобы установить это, сначала нужно как следует допросить старика!

– Я уже один раз предупреждал вас, чтобы вы не прикасались к моей собственности, – оборвал его Уильям. Кивнув, он приказал рабам: – Отвяжите Абасса и обработайте ему раны.

Теперь среди них появился и надсмотрщик. В распахнутой рубашке, открывающей тучное бледное тело, в кое-как подвязанных штанах, он с убитым видом смотрел, как Уильям целится из пистолета в Данмора.

– Что случилось? – тяжело дыша, срывающимся голосом спросил он.

– Наш гость как раз собирался уходить, – с подчеркнутым спокойствием сказал Уильям.

Гарольд Данмор поднял свою шляпу и стряхнул с нее грязь.

– Можешь не сомневаться, я все равно их найду. Я тебя знаю с тех пор, когда ты был еще мальчиком, Уильям Норингэм, и я, конечно, не дам тебе сделать из меня дурака. Если хотя бы один из моих рабов прячется в Саммер-Хилле, я сумею взять тебя за горло.

– Исчезните. – Уильям поднял оружие. – Или же я прикажу своему надсмотрщику, чтобы он гнал вас отсюда вашей же собственной плетью.

– Ну, это мы еще посмотрим. – Данмор хотел нагнуться, чтобы схватить свою плеть, однако Уильям успел прыгнуть вперед и оттолкнул ее ногой. Он упер ствол пистолета в грудь Данмора и оттеснил его назад.

– Прочь с моей земли! – решительно произнес он.

Надсмотрщик поднял плеть и щелкнул ею.

Данмор наконец-то подчинился приказу Уильяма. Он резко повернулся, поднял свой фонарь, который перед этим поставил на землю, и широким шагом пошел прочь.

В последующие дни на плантациях в центральной части страны обстановка оставалась спокойной, опасность распространения восстания рабов, казалось, пока что миновала. Однако беглых рабов так и не удалось найти – они как сквозь землю провалились, не оставив после себя ни единого следа. Однажды несколько долговых работников якобы видели их севернее Спайтстауна, а в другой раз один из плантаторов в Санкт-Эндрю вроде бы видел, как они пробирались по лесам, но все усилия высланной туда поисковой группы были тщетны.

Постепенно жизнь вернулась в будничную колею, люди, как и прежде, занялись своими повседневными делами. Для них было очевидно, что восстание носило локальный характер, а его причина заключалась в том, что Гарольд Данмор слишком жестоко обращался со своими рабами. В конце концов, бунт вспыхнул на его плантации, затронув ближайших соседей, и затих в тот же день. Всем было известно, что Гарольд всегда слишком поспешно хватался за плетку и даже собственноручно забил до смерти нескольких своих рабов, а его надсмотрщик был еще худшим живодером, который получал удовольствие, истязая людей.

Нечто подобное было известно о двух других хозяевах плантаций, чьи семьи и поля стали жертвами беглых чернокожих. Эти два плантатора издевались над своими рабами, часто даже просто так, ради удовольствия. С этой точки зрения, по убеждениям множества плантаторов, волею судьбы такое случилось именно с этими хозяевами. Некоторые из них открыто насмехались над Гарольдом Данмором, поскольку он слишком возгордился своими успехами. Элизабет во время воскресной мессы заметила несколько злорадных взглядов, брошенных в сторону ее свекра.

После пожара он почти все время занимался только тем, что закупал строительные материалы, инструменты, а также новых слуг и рабов, чтобы восстановить Рейнбоу-Фоллз. Он работал как одержимый и никогда не жаловался. Приступы бешенства у него стали несколько реже. Он всего лишь один-единственный раз раскричался в доме, узнав, что одна из служанок принесла Марте ром уже ранним утром, однако, прежде чем он успел избить служанку, Элизабет вступилась за нее, сказав:

– Девушка ни в чем не виновата. Она всего лишь выполнила приказ. Марта уже скоро снова придет в себя, однако пока она нуждается в успокоительных средствах. Я раздобуду немного лауданума, он поможет ей лучше, чем ром. И я лично позабочусь о том, чтобы она не принимала его слишком много, хорошо?

Гарольд опомнился, а потом недовольно кивнул. После этого он отдал общее распоряжение всем слугам, чтобы приказы его супруги, если они будут связаны с алкоголем, не выполнялись. Таким образом, для него вопрос был решен.

По вечерам Гарольд, согнувшись, сидел в кресле совершенно обессиленный. На его лице была печать усталости, истощения и горя. Только изредка его лицо расслаблялось, да и то лишь тогда, когда Джонатан, улыбаясь, называл его grandpa[21].

Это было новое слово, которое малыш научился произносить пару дней назад. Элизабет не сказала об этом Гарольду, чтобы сделать свекру приятный сюрприз, и это ей удалось. Первый раз за многие недели в его глазах появилось нечто похожее на радость.

На его лице также появилось выражение удовлетворения, когда он услышал, что мулатка Силия судом была обвинена в подлом убийстве Роберта и что ее осудили на смертную казнь через повешение. Вскоре должен был быть провозглашен срок исполнения казни. Элизабет удалилась в свою комнату, когда узнала об этом, потому что была не в состоянии разделить удовлетворение Гарольда. Даже если Силия действительно совершила убийство, то смертный приговор показался Элизабет бессмысленным уничтожением юной жизни, которая все равно не сможет оживить Роберта. К тому же она снова почувствовала собственную вину, вернувшись к мысли о том, что, если бы она в ту роковую ночь не отказала Роберту, он, конечно, не пошел бы к Силии. Эти мучительные размышления привели к тому, что Элизабет невольно стала думать о Дункане, чего она так старательно старалась не делать в последнее время. Одни лишь обязанности, которых становилось все больше и больше, помогали ей отвлечься от этих мыслей. Поскольку Марта большую часть дня проводила в полусонном состоянии в своей затемненной спальне, Элизабет вынуждена была заниматься различными женскими домашними делами. В конце концов, кто-то ведь должен был позаботиться о том, чтобы в Данмор-Холле сохранялся обычный распорядок дня. Она составляла меню на неделю и ходила со слугой на рынок, чтобы сделать необходимые закупки, и, кроме того, ей приходилось надзирать за служанками, которые убирали в доме и стирали. Все это означало больше работы и ответственности, чем она могла себе представить, и впервые Элизабет почувствовала уважение к своей свекрови. Условием безукоризненного функционирования огромного домашнего хозяйства были тщательное планирование и контроль. Внимание Элизабет было отвлечено этими делами в таком до сих пор неведомом ей объеме, что она вынуждена была пересмотреть режим дня, чтобы разделить свое время между конными прогулками и занятиями с ребенком.

Дополнительно к этому она заботилась о Марте. Она смотрела за тем, чтобы ее свекровь регулярно ела, мылась и надевала свежую одежду. Она также добилась, чтобы Марта принимала ванну. Марта выносила все это, словно в летаргии, с каким-то самоуглубленным взглядом, причем ее послушание имело своей причиной то, что Элизабет предварительно разрешила ей принимать немножко больше лауданума. Это было условием Марты, которая заявила, что лишь тогда она разрешит усадить себя в деревянную ванну и мыть себе волосы. После этого она немедленно уползала в постель.

Рассчитывать на поддержку и помощь со стороны Фелисити Элизабет могла лишь в ограниченном объеме, потому что та могла думать только о своем капитане. Она и дальше продолжала встречаться с ним, чаще всего после наступления темноты на побережье, где их не сразу можно было обнаружить. Однажды вечером она вернулась домой вся в слезах и рассказала Элизабет, что теперь дело действительно обстояло серьезно и что Никлас на самом деле должен скоро отплыть. Английский флот вот-вот появится у берегов острова.

34

Весь Бриджтаун охватило волнение. То, что раньше было лишь слухом, теперь находило единогласное подтверждение с разных сторон. Рыбаки, приплывшие из Сент-Кристофера, сообщили, что между Антильскими островами курсирует соединение морского флота Англии, состоящее из не менее двух дюжин английских военных кораблей.

На острове началась лихорадочная деятельность. На позиции вдоль линии побережья вывозили пушки и нацеливали их на пригодные для прохода судов фарватеры. Гражданское ополчение под командованием Джереми Уинстона и Джорджа Пенна получило пополнение в несколько дюжин мужчин, способных носить оружие, которых стали усиленно обучать стрельбе. Состоялось еще одно собрание свободных плантаторов, потому что теперь нужно было добиться единого мнения всех лиц, имевших право голоса. Командование военно-морского флота во главе с адмиралом Айскью, который командовал английским флагманским кораблем, должно было сделать первый шаг, после чего плантаторам предстояло принять решение относительно дальнейших действий. Однако в любом случае все понимали, что нужно быть готовыми ко всему, даже к самому худшему – высадке на остров английских сухопутных войск.

Гарольд Данмор держался как можно дальше от деятельности гражданского ополчения, а также не присутствовал на совещаниях городского совета, потому что его внимание целиком поглощала забота о Рейнбоу-Фоллз. Он хотел побыстрее собрать оставшийся после пожара сахарный тростник, и поэтому все долговые рабочие, даже те, которые были в Данмор-Холле, в том числе домашние служанки и помощницы поваров, вышли на плантацию рубить тростник. В Данмор-Холле остались один лишь конюх и служанка Роза, которая была слишком стара для полевых работ.

Гарольд сразу же после пожара приказал сколотить на плантации барак для рабочих, в котором были вынуждены спать все, независимо от того, нравилось им это или нет. Тот, кто ворчал или недостаточно усердно работал, немедленно знакомился с его новой плеткой, которая, как говорили, наносила намного болезненнее раны, чем старая. У Гарольда, казалось, не было никаких иных мыслей, кроме тех, что могли бы скорее вернуть Рейнбоу-Фоллз к состоянию его былого процветания. Уже в следующем году, как он пророчески заявил Элизабет и Фелисити за их последним совместным обедом, состоявшимся несколько дней назад, на всех полях опять будет стоять тростник высотой в человеческий рост. А к тому времени, добавил он, новая мельница будет готова к работе. Между тем у него уже было соглашение с Саттоном о временном использовании его мельницы. А зачем тогда человеку нужны друзья, как не в беде? И в голосе Гарольда, и в выражении его лица была такая одержимость, что Фелисити как-то после обеда сказала Элизабет:

– Я начинаю по-настоящему бояться этого человека.

В ответ Элизабет лишь беспомощно пожала плечами. Она не забыла, каким жестоким он может быть. Да, она была вынуждена восхищаться активной деятельностью этого человека, его суровой самодисциплиной и неисчерпаемой энергией, но при этом все же остерегалась его.

После того как Гарольд отправил почти всех слуг на работу на плантацию, Данмор-Холл казался осиротевшим. Марта практически не выходила из своей спальни, Фелисити целыми днями прихорашивалась, собираясь на свидание с Никласом Вандемеером, а Элизабет занималась Джонатаном и своими обычными домашними делами. Гарольд оставлял ей на хозяйство денег больше чем достаточно, так что ей ни разу не пришлось воспользоваться своими карманными деньгами. И вскоре она заметила, что эта жизнь начинает нравиться ей. Иногда Элизабет вызывала в дом Миранду, чтобы Джонатан всегда был под присмотром, если она сама бывала слишком занята. Но при всей своей занятости она сразу обратила внимание на то, что настроение и атмосфера на Барбадосе становятся все напряженнее. Однажды утром, когда Элизабет с Пэдди отправились на рынок, чтобы купить свежей рыбы, люди начали метаться по рыночной площади, а кто-то во весь голос закричал:

– Англичане приближаются! Военный флот уже здесь!

После этого началась паника. Однако вскоре оказалось, что это всего лишь было соединение, состоявшее из четырех голландских торговых кораблей, которое избежало встречи с английским флотом, имея в запасе целый день. Экипажи судов принесли известие, что парламентский флот захватил около дюжины голландских торговых кораблей между Антильскими островами, – на этом времена мирной торговли закончились. Голландцы поспешно разгрузили корабли, набрали свежей воды и запас еды, загрузили трюмы таким количеством сахара, какое только смогли получить, и в тот же день снова отплыли.

Когда Элизабет вернулась с рынка, Фелисити, рыдая, сообщила, что Никлас Вандемеер в полдень тоже будет отправляться в море и у нее почти не остается времени попрощаться с ним. Самое позднее на следующее утро тут появится английский флот, и тогда люди на Барбадосе больше не смогут чувствовать себя в безопасности. Впервые Элизабет ощутила страх перед возможной войной.

35

Дункан обнаружил, что калитка во внешней каменной ограде Данмор-Холла не закрыта на ключ. Вероятнее всего, то, что он слышал, было правдой – в доме почти не осталось слуг, потому что Гарольд Данмор забрал их с собой в Рейнбоу-Фоллз после того, как от него сбежали все рабы и большая часть долговых работников. Перед конюшней в тени кареты дремал худой старик конюх. Он испуганно вскочил, когда Дункан толкнул его носком сапога.

– Где твоя хозяйка? – спросил Дункан.

– Ох, э-э… которая? – заикаясь, спросил слуга.

– А которая из них сейчас здесь?

Конюх поперхнулся, ему явно что-то пришло в голову, и это было важнее, чем вопрос незваного гостя.

– Пожалуйста, не говорите хозяину, что я уснул. Просто было так тепло, а я очень… – Он стал искать подходящее слово.

– Устал? – подсказал ему Дункан.

Мужчина поспешно закивал.

– Твоя хозяйка, – напомнил ему Дункан.

– Если вы имеете в виду миссис Марту, то она… – слуга шмыгнул носом, – она отдыхает, и ее нельзя беспокоить. А мисс Фелисити, она… э-э… ее нет дома. Она в гостях у мисс Мэри Уинстон. – Его лицо просветлело. – Значит, остается только миледи.

– Почему ты ее так называешь? – осведомился Дункан. Поскольку Элизабет вышла замуж за Роберта, она, хотя и была дочерью виконта, потеряла дворянство и перешла в более низкое сословие, став мещанкой, однако слуга, казалось, этого не понимал.

– Потому что она – леди, – удивленно сказал старик, словно это было самым понятным из всех объяснений.

Из домика, где находилась кухня, выглянула заспанная старуха. Дункан узнал ее: это была Роза, ирландская служанка, которая часто сопровождала Фелисити на ее свидания с Никласом Вандемеером. Кроме последних нескольких встреч, когда Фелисити, насколько знал Дункан, прекрасно провела время без присмотра этой пожилой женщины.

– Я думаю, что нанесу визит миледи, – сказал Дункан старику. – А ты можешь сопроводить меня к ней.

– Ох… Но… Я не знаю… – Слуга неуверенно пожал плечами.

Он исподлобья смотрел на гостя, который, хотя и был одет очень прилично – в шляпе, украшенной перьями, и блестевшей золотом шелковой жилетке, – но явился сюда вооруженным: на поясе у него красовался пистолет опасного вида, а также довольно импозантная шпага.

– Да ладно, Пэдди, – послышался сверху голос Элизабет. – Это капитан Хайнес. Он, наверное, принес мне известия из Англии, от управителя моего покойного отца.

– Так точно, – скромно произнес Дункан и, прикрыв рукой глаза от солнца, направил свой взгляд на Элизабет.

Она стояла на лоджии верхнего этажа и смотрела на него сверху вниз. На руках у нее был маленький мальчик, который обхватил ее за шею обеими руками и положил свою головку на ее плечо. Она была в небрежно зашнурованном корсете и рубашке с глубоким вырезом и рукавами в три четверти. Через тонкий муслин юбки, доходящей до щиколоток, можно было увидеть очертания ее длинных стройных ног. Ее волнистые, выгоревшие на солнце волосы ниспадали ей на плечи.

– Проводи мастера Хайнеса в патио и попроси Розу принести нам лимонад. – С этими словами она повернулась и исчезла внутри дома.

Педди указал Дункану дорогу через большой холл во внутренний двор, заполненный ароматом цветов. Посреди квадрата, образованного обрамляющими вход колоннами, находился фонтанчик, из которого с плеском лилась вода. Дункан узнал этот фонтан работы лондонского каменотеса, который обошелся Гарольду Данмору в приличную сумму денег. Этот человек отказывал себе почти во всем, жил в самых примитивных условиях на своей плантации и работал до изнеможения, однако то, что могли увидеть люди, должно было быть самым лучшим – дом, карета, фонтан и щедро усаженный франжипани внутренний двор. И прекрасная невестка-дворянка. Дункан уселся на край фонтана и поднес руку к прохладной струе воды, но затем, увидев Элизабет, выходящую из дома, тут же вскочил на ноги. Он поклонился ей:

– Миледи.

Ее лицо ничего не выражало.

– Мастер Хайнес.

Она все еще держала мальчика на руках. Малыш повернулся к гостю и с любопытством уставился на него. Он засунул большой палец руки в рот, а свободной рукой держался за шею матери. Контраст между темными волнистыми волосами ребенка и волосами Элизабет, имевшими медовый оттенок, явно бросался в глаза.

– Это твой сын? – спросил Дункан.

– Разумеется, – сказала она и добавила: – Джонатан.

– Сколько ему лет? – Внезапно Дункан почувствовал, как заколотилось его сердце.

Элизабет посмотрела мужчине прямо в глаза.

– Первого ноября ему будет два года.

Дункан, поперхнувшись, онемел, не в силах произнести ни слова. Он изумленно уставился на ребенка и только после довольно продолжительной паузы сказал:

– Он… может быть, он… Да?

Элизабет молча кивнула, но тут же бросила озабоченный взгляд через плечо и предупредила:

– Пожалуйста, не говори сейчас ничего.

Появилась Роза с подносом, на котором стояли два бокала и графин. Она поставила поднос на стол между колоннами и сделала книксен.

– Мне еще что-нибудь принести, миледи?

– Спасибо, можешь идти, Роза. Ты свободна до конца дня. То же самое относится и к Педди. Но он обязательно должен закрыть ворота на задвижку.

Старуха кивнула и удалилась.

Элизабет подошла к столу и поставила ребенка на землю, чтобы наполнить бокалы. Мальчик обхватил колени матери и робко посмотрел на высокого незнакомого мужчину. Элизабет осторожно убрала его руки со своих колен и опустилась рядом с ним на корточки.

– Вот, сокровище мое, пей. – Она протянула ему один из бокалов, который он тут же схватил своими пухлыми ручонками и приставил ко рту.

Элизабет помогла ему напиться. Ребенок явно испытывал большую жажду, потому что его маленькая грудь быстро поднималась и опускалась, а из бокала раздавалось довольное бульканье. Элизабет вытерла малышу губы.

– Хорошо?

– Хорошо, – подтвердил Джонатан. Он склонил голову к плечу и удостоил незнакомца робкой улыбкой, которая, когда Дункан невольно улыбнулся в ответ, стала очень широкой. На правой щеке мальчика обозначилась глубокая ямочка, а его сияющие синие глаза, обрамленные темными ресницами, стали словно зеркалами собственной души Дункана.

– О, Боже всемогущий, – потрясенно произнес он.

– Пожалуйста, не пугай его, – предупреждающе сказала Элизабет. – И, прежде всего, не говори слишком явно об этом в его присутствии. Он, к твоему сведению, пока еще не очень хорошо говорит, зато все понимает. И позже, по самому незначительному поводу, вполне может повторить что-нибудь.

– Понимаю. – Дункан с трудом вдохнул и взял второй бокал. Он отпил пару глотков, стараясь придать своему лицу веселое беззаботное выражение, потому что ребенок внимательно смотрел на него.

– Ты не боишься, что… это кому-нибудь бросится в глаза? – осторожно поинтересовался он.

– Боюсь постоянно, – ответила Элизабет. – Особенно в тех случаях, когда ты шляешься где-то поблизости и служишь предметом сравнения. Ты, конечно, понимаешь, почему я не особенно стремлюсь к этому.

– О! Ну да, с этой точки зрения… Но все же ты не можешь упрекнуть меня ни в чем, потому что я не имел об этом ни малейшего понятия.

Ее губы скривились в насмешливой улыбке.

– Ты совершенно точно знал, что у меня есть сын. Следовательно, ты уже давно мог задать себе вопрос, который пришел тебе на ум только сейчас.

– Я… не мог, я этого не знал, потому что думал, что он значительно моложе.

– А почему бы ему быть моложе?

Дункан смущенно пожал плечами, подумав о том, как могла возникнуть такая ошибка. Он вспомнил, что узнал о ребенке от Клер, которую навестил после того, как не был на острове более полугода. Они лежали вместе в постели, в ее любовном гнездышке, украшенном бархатными занавесками, латунными подсвечниками и разными дорогими безделушками, на верхнем этаже тогда еще нового «Дома Клер».

Когда он утолил свою потребность, разговор как-то незаметно перешел на его торговые сделки с плантаторами, потом – на Данморов, и лишь после этого у него наконец появился предлог как бы между прочим спросить о молодой супруге Роберта. В ответ на это Клер, пожав плечами, сказала, что дела у Элизабет, конечно, идут хорошо, после того как она благополучно пережила рождение своего первенца, продолжателя рода Данморов. Дункан все еще помнил, как больно кольнуло в сердце, когда он узнал, что Элизабет родила ребенка.

– Когда это было? – спросил он, но Клер уже пыталась отвлечь его от темы весьма соблазнительным способом.

Француженка опять пожала плечами и жадно прильнула к нему.

– Пару недель назад. Это что, так важно? Женщины на острове постоянно рожают детей, а те умирают так же быстро, как и появляются. Плохо переносят климат, les enfants miserables[22].

Что касается даты рождения ребенка, то она либо сознательно наврала ему, либо перепутала недели с месяцами. В то время малышу было, очевидно, уже больше полугода.

– Это, наверное, было какое-то недоразумение, – после паузы сказал Дункан, все еще не в силах осознать, что у него есть сын. – Почему ты никогда не говорила, что он – мой…

Элизабет предупреждающе приложила палец к своим губам, но Джонатан в этот момент отвлекся, заметив мотылька, которого он немедленно принял за игрушку. Малыш с любопытством потопал за пестрым мотыльком, порхавшим среди кустов.

– Ты должна была сказать мне, – настаивал на своем Дункан.

Она непонимающе посмотрела на него:

– Зачем?

Да, зачем? Что он должен был ей ответить? Что это его право – знать, что у него есть сын?

– Ты должна была сказать мне об этом, – упрямо повторил он.

– А когда? – с горечью воскликнула она. – Когда ты лежал в постели с Клер? Или в один из тех дней, когда ты так старался быть подальше от меня?

Дункан опустился на скамейку, стоявшую в тени обрамленного колоннами входа. Внезапно он почувствовал внутри себя какую-то пустоту, словно у него отняли что-то очень важное.

– И что бы ты сделал, если бы знал это? – Она посмотрела на него пронизывающим взглядом, как будто ответ на этот вопрос был для нее особенно важным.

– То, что я уже давно должен был сделать.

Он взял Элизабет за руку и усадил рядом с собой на скамейку. Тепло ее тела мгновенно передалось ему. Ее бедро прижималось к его бедру, а ее узкая ладонь почти исчезла под его мозолистыми пальцами. Удивительно, какой она была нежной, когда вот так, прижавшись к нему, сидела рядом. Он уже не один раз обращал на это внимание. Однако при этом она всегда казалась такой величественной, как королева, стоило ей удалиться на пару шагов от него. Такой далекой и недосягаемой, словно их разделяли целые миры. Но сейчас она была рядом с ним, так близко, как никогда.

– Пора мне сделать тебя своей, Лиззи.

– Где? У стенки? Или на песке, когда стемнеет? – В словах Элизабет прозвучала издевка, но он услышал в ее голосе отчаяние.

– Любым способом, какой только можно придумать. Но, прежде всего, ты должна стать моей женой.

Она глубоко вздохнула и повернулась к нему лицом. Ее глаза были невероятно широко раскрыты.

– Выходи за меня замуж, Лиззи.

Теперь, когда он это сказал, пути назад уже не было. Ему самому было немного страшно, но слова были сказаны, и он почувствовал такое облегчение, как еще никогда в жизни. Он, сияя, посмотрел на нее.

– Будь моей женой.

Ее лицо изменилось, слезы появились в глазах. Ее губы задрожали, и она сразу же начала плакать.

– Если это из-за Джонатана… – сдавленно произнесла она и умолкла.

Он покачал головой.

– Я сегодня так или иначе попросил бы тебя об этом. Как ты думаешь, зачем я пришел сюда? Да еще в таком наряде? – Дункан нежно обнял ее. – Лиззи, я уже говорил тебе, что ты принадлежишь мне. Если бы Роберт не оказал любезность, скончавшись, то мне пришлось бы, наверное, похитить тебя. В ту ночь на побережье… Собственно говоря, я уже тогда хотел строить планы вместе с тобой. Но ты в тот момент настолько обозлилась на меня, что мне пришлось отодвинуть их на более поздний срок. То же самое касается сегодняшнего дня. Как-то у меня все не получалось. Зато сейчас – действительно пора.

Она не стала вытирать слезы, которые ручьем текли по щекам, и даже не пыталась оттолкнуть его, что он оценил как первый успех. Она просто была в его объятиях и плакала. Дункан крепко держал ее и, прижавшись губами к ее волосам, продолжал говорить:

– Дорогая, я не хочу делать тебе никаких предписаний, но мне кажется, что твоя печаль заразительна. – Он осторожно отстранил ее от себя, так что она смогла увидеть малыша, который стоял перед ними, и его нижняя губа подозрительно дрожала.

– Ой-е! – Элизабет тут же протянула руки к ребенку и взяла его к себе на колени.

Дункан с удивлением увидел, что этим самым она сразу привела все в порядок. Малыш довольно прижался к матери, крепко обхватив ее пухлыми ручонками за шею.

Дункан почувствовал непривычный прилив нежности. Больше всего ему сейчас хотелось обнять их обоих сразу, и в конце концов он так и сделал, из-за чего ребенок одарил его недоуменным взглядом.

– Да, – сказал он и ласково улыбнулся. – Теперь так будет часто.

Элизабет вытерла слезы тыльной стороной ладони.

– А я, признаться, увидев тебя, задалась вопросом: на какой праздник ты собрался в этой смешной золотой жилетке?

– Ну да, строго говоря, это должно было быть нашим обручением.

Дункан внимательно посмотрел на нее:

– Ты согласна?

Она вздохнула.

– Ох, Дункан, даже если бы я была согласна… Поверь мне, я уже давно не желала ничего иного, лишь бы ты пришел и забрал меня. Но теперь… Роберт умер всего лишь пару недель назад…

– Это не играет никакой роли, – заявил он. – Забудь про время траура. Ты и малыш, вы уйдете со мной, как только я решу здесь свои вопросы.

Она отрицательно покачала головой.

– Я также должна подумать о Гарольде и Марте. Их единственный сын умер. Они потеряли свою единственную опору, они полностью уничтожены. А тут еще восстание. Все рабы сбежали, плантация уничтожена, и это очень сильно ударило по Гарольду. Ему и Марте понадобится определенное время, чтобы снова прийти в себя, и я не могу нанести им еще один удар, ни с того ни с сего покинув их. Джонатан, Фелисити и я сейчас являемся их семьей. Они очень привязаны к малышу и, кроме того, нуждаются во мне!

– Ты ошибаешься в том, что касается твоего свекра, – сказал Дункан. – Он не нуждается ни в чем и ни в ком, потому что у этого человека холодное сердце. Пока у него есть возможность махать своей плеткой, он чувствует себя великолепно. Если ему на самом деле так важна его семья, то почему же он никогда не появляется здесь? А что касается твоей свекрови, то она почти всю жизнь очень хорошо обходилась без тебя и будет обходиться и дальше, как только перестанет увлекаться алкоголем и принимать лауданум. Я слышал от людей, как на самом деле обстоят дела с ней. Между прочим, многие говорят, что она не тот человек, который долго будет чем-то потрясен. Ты же не будешь приносить себя в жертву ради своих свекра и свекрови и заставлять меня ждать?

Ему показалось, что она собралась возразить ему, и он поспешил перехватить инициативу, поцеловав ее. Однако она попыталась уклониться, и тогда Дункан удержал ее за подбородок. Джонатан переводил свой взгляд с нее на него, поглядывая на них снизу вверх:

– Поселуй?

Элизабет озабоченно посмотрела на малыша, но Дункан лишь улыбнулся:

– Ты правильно понял, сын мой.

А Элизабет он сказал:

– Он, кажется, довольно развитой парень.

– Он такой же упрямый, как и ты, – ответила она.

– О, это у него может быть и от его матери. Ну, поцелуй меня еще раз.

– Нет, – решительно заявила Элизабет. – То, что мы здесь делаем, – это легкомысленно и, прежде всего, неправильно. Это дом Гарольда, и я не могу…

– Ты права, – перебил ее Дункан. – Давай уйдем куда-нибудь в другое место.

Она вздохнула.

– Дункан, не осложняй мне жизнь.

– Дорогая, ты недооцениваешь серьезность положения. Я хочу забрать тебя с Барбадоса, потому что пребывание на острове становится небезопасным.

– Это глупости. Восстание рабов давно…

– Я говорю не о рабах, хотя и в этом вопросе тоже будет неправильно верить в то, что все в порядке, как и прежде. Лиззи, я думаю, что твой свекор способен на самые худшие дела на свете.

– Ты на что намекаешь?

– Я был неподалеку, когда он ударил тебя, и я видел его лицо, когда ты валялась перед ним в пыли.

– Он очень сожалел об этом, – заметила Элизабет. – Он принес мне свои извинения. И после того он действительно стал лучше. Он стал вести себя со мной любезнее. Он очень старается хорошо обращаться со мной.

– Тем более для меня это как раз не причина, чтобы доверять ему. Наоборот.

– Что ты этим хочешь сказать? – ошеломленно спросила она.

– Этот человек испытывает к тебе вожделение, Лиззи.

Она недоверчиво рассмеялась:

– Ты сошел с ума!

Дункан поднял брови.

– Ладно, что касается тебя, то тут, конечно, я никогда не мог трезво соображать. Однако это не искажает мой взгляд на других людей. Я вижу то, что вижу, а не воображаю себе.

Она со страхом покачала головой.

– Действительно, Дункан, в данном случае твоя фантазия сходит с ума вместе с тобой. Как ты можешь таким недостойным образом толковать потребность в утешении и отчаяние человека, получившего такие удары судьбы?

– Лиззи…

– Замолчи. Я не хочу больше слышать такую чушь!

Он заметил, что, затронув эту тему, наткнулся на ожесточенное сопротивление, и поэтому не стал настаивать.

– Ладно, давай поговорим кое о чем другом. Здесь нет никого, кто мог бы защитить вас. Когда я пришел сюда, то даже ворота были открыты. Каждый мог зайти сюда.

– Я сказала Розе, чтобы Пэдди закрыл ворота на засов. Ты сам это слышал.

– А завтра он снова все забудет и уснет во дворе. В Бриджтауне полным-полно разных подозрительных людей – буканьеров, пиратов, мошенников, воров и головорезов. Не говоря уже о том, что завтра сюда все равно прибудет английский флот, и тогда в городе будет настоящий ад.

– Значит, здесь мы с Джонатаном будем в большей безопасности, чем где-либо в другом месте, разве что… – Она, выжидая, посмотрела на него в раздумье. – Я могла бы уехать к Норингэмам в Саммер-Хилл, их поместье находится довольно далеко, а Уильям имеет навык обращения с оружием.

– Нет, – сразу же сказал Дункан.

– Не беспокойся, я все равно так не сделаю, – сказала она и со скрытой насмешкой искоса посмотрела на него: – Ты просто ревнуешь меня к Уильяму.

Дункан собрался было возразить, однако понял, что она хочет спровоцировать его.

– Ну да, я ревную, – согласился он. – Так же, как ты ревнуешь меня к Клер.

– Это неправда! – поспешно возразила Элизабет, однако сразу же уступила: – Ну ладно, значит, и я тоже. Но не воображай себе слишком много из-за этого.

Она подняла вверх обнаженное плечо, и при этом у нее был такой упрямый и одновременно соблазнительный вид, что он не смог удержаться, чтобы не нагнуться к ней и не поцеловать сначала в манящее плечо, а затем в губы.

В этот раз она не могла отговориться тем, что ребенок смотрит на них. Тот уснул у нее на руках, положив ей на грудь голову в темных локонах.

– Тебе надо уходить, – сказала она. – Марта скоро проснется, а если я сразу же не пойду к ней, как только она меня позовет, то поспешит выйти из своей комнаты.

– Я хочу тебя сегодня увидеть еще раз. Одну.

– Я не знаю, как…

– Сделай так, чтобы это было возможно. Я должен о многом поговорить с тобой. Это важно. Приходи часа через два. – Он назвал ей место, где хотел встретиться с ней, затем поцеловал ее в висок. – Не заставляй меня ждать, Лиззи.

– Это получится только в случае, если Фелисити к тому времени вернется сюда.

– А где же она?

– Она прощается с Никласом Вандемеером.

– Тогда самое позднее через час она будет снова здесь. Капитан уже готовит «Эйндховен» к выходу в море, чтобы вовремя убраться отсюда. Военный флот долго раздумывать не будет. Голландская Вест-Индийская компания сделает правильно, если постарается не попасть в ловушку Адмиралтейства.

Он нежно погладил малыша по голове. Его локоны были теплыми и мягкими на ощупь.

– Пока, – сказал он Элизабет, прежде чем погладить и ее по голове, а затем с неохотой покинуть ее.

По дороге к воротам он прошел мимо витой двойной лестницы, которая вела из холла наверх к галерее верхнего этажа. Там, наверху, за резными украшениями перил, качаясь, стояла печальная фигура, похожая на привидение, в мятой белой рубашке. Это была Марта Данмор. Она смотрела на него сверху, сначала вроде бы даже сквозь него, а затем ее застывший взгляд сосредоточился на нем.

– Что вам здесь нужно? – спросила она жалобным голосом.

Дункан торопливо ушел.

36

Элизабет взяла малыша с собой, когда отправилась в комнату к Марте. Она сунула ему в руку какую-то игрушку и усадила его в угол, чтобы он не мешал ей помогать свекрови мыться и переодеваться. Джонатану это быстро наскучило, потому что он в свои почти два года обладал ярко выраженной потребностью в движении и постоянно стремился к новым открытиям. Мальчик поднялся на ножки, бросил деревянный кораблик в сторону и подошел к столу для умывания, чтобы посмотреть, как надо ухаживать за своим телом.

– Grandma[23], – произнес он одно из своих новых слов.

Но Марта даже не услышала его. Она стояла перед зеркалом, тупо уставившись на себя, как на привидение. Ее глаза были окружены темными тенями, лицо настолько распухло, что его черты казались размытыми; рубашка, спущенная до талии, открывала голое тело с вялыми, свисающими до живота грудями. Она сильно похудела после смерти Роберта, от ее былой полноты не осталось ничего. На шее у нее была широкая золотая цепочка, которую она снимала крайне редко, – она получила ее от Гарольда в подарок на свадьбу. Блестящее золото на вялой коже выглядело угнетающе. Погруженная в свои мысли, Марта перебирала цепочку пальцами, затем перевела взгляд на Элизабет.

– Ты уходишь? – бесцветным голосом спросила она.

Рука Элизабет с зажатой в ней мокрой тряпкой для мытья застыла посреди движения.

– Что ты имеешь в виду?

– Я видела тебя. С капитаном. Он хочет забрать тебя с собой, или…

– Марта, я… – Элизабет запнулась, потому что свекровь неожиданно схватила ее за руку и резко повернула к себе, так что она из-за довольно болезненной хватки вынуждена была уронить тряпку в таз с водой. Брызги попали ей на платье и лицо. Мутная жижа имела вкус мыла, и она с трудом подавила в себе отвращение.

– Ты никогда не была доброй к нему, – сказала Марта.

Она говорила каким-то странным безучастным тоном, однако ее голос не был пьяным или неуверенным. Сегодня с самого раннего утра она не получала лауданум и поэтому, наверное, должна была находиться в более или менее ясном сознании.

– Поначалу я думала, что он, может быть, переменится, – продолжала Марта тем же монотонным голосом. – Чтобы заслужить твое хорошее отношение. Но этого не произошло. Он остался таким, каким был всегда. Тебе не удалось сделать его лучше.

– Нет. Мне это не удалось.

– И ему пришлось продолжать то, что он делал раньше. Потому что он не мог по-другому.

– Я знаю.

– А все потому, что он никогда не чувствовал, что его любили, – с непроницаемым лицом сказала Марта, словно Элизабет вообще не было здесь. – И так было всегда. Бог знает, как я старалась, но этого оказалось недостаточно.

– Каждый знает, как сильно ты любила Роберта! – возразила Элизабет.

– Бабушка хорошая, – сказал Джонатан. Он дернул Марту за рубашку, волочившуюся по полу, чтобы обратить на себя внимание и поиграть с ней. Марта даже не двинулась, и малыш, схватившись за подол, тянул рубашку до тех пор, пока та не оказалась у нее на щиколотках.

– Прекрати, – сказала Элизабет непривычно строго, пытаясь прикрыть Марту.

Малыш обиженно посмотрел на нее, однако она отодвинула его в сторону и снова сунула ему в руку его игрушечный корабль.

– Поиграй с корабликом, – сказала она.

– У меня раньше было столько любви в душе, – монотонно продолжала Марта, не отрывая взгляда от зеркала. На ее лице появилось умиротворенное выражение, и она сразу изменилась, словно ожила. Казалось, что она вспоминает давно прошедшие времена: – Мое сердце было буквально переполнено любовью. Эдвард был моей жизнью.

– Эдвард? – испуганно спросила Элизабет.

– Ну конечно. Он был всем для меня. Когда он умер, я тоже не хотела жить. Мои вещи уже были упакованы, и я хотела только одного – уехать домой. Однако затем явился Гарольд и сказал, что мы должны сойтись. – Она пожала плечами, и вялая кожа на ее руках задрожала.

Элизабет поняла все. Эдвард, наверное, был первым мужем Марты. Он умер, а после этого она вышла замуж за Гарольда. Роберт когда-то рассказывал ей об этом, но скорее мимоходом. Да и Элизабет никогда этим не интересовалась в такой мере, чтобы расспрашивать подробнее. И вдруг у нее возникло подозрение:

– Роберт был сыном Эдварда?

– Конечно нет. – Марта широко улыбнулась, словно услышав удачную шутку. Выглядело это ужасно, потому что ее губы были сухими и потрескавшимися, а зубы – пожелтевшими.

– Момми, – захныкал Джонатан. Он схватил Элизабет за подол платья и стал дергать его. Затем он поднял руки к ней: – Джонни на ручки!

Она взяла малыша на руки, посадила его к себе на бедро и с отсутствующим видом поцеловала в щеку, а он в это время залез рукой ей в волосы.

– Однажды ночью, – с застывшей улыбкой доверительно сказала ей Марта, – я пережила страшный позор. Тогда не прошел еще и год со дня смерти Эдварда. Я как раз занималась тем, что продавала все. Плантацию, долговые договоры наших работников, весь урожай. Просто все. Чтобы иметь возможность уехать домой, в Англию. Гарольд сказал, что я должна не уезжать, а выйти за него замуж. Наши земли находились рядом, и он посчитал, что мы хорошо подходим друг другу. Но я сказала «нет», я во что бы то ни стало хотела вернуться домой. И вот однажды ночью пришли мужчины. Их было трое. Двое ирландцев и один шотландец, беглые долговые работники. Они набросились на меня. – Марта засмеялась, и ее смех прозвучал так, как будто бы по дереву заскрипел песок. – Это продолжалось всю ночь, пока они не насытились мною.

Марта умолкла и посмотрела на свое отражение в зеркале затуманенными глазами.

– После этого я приняла решение выйти замуж за Гарольда. Из-за позора. И потому, что жизнь продолжалась. И потому, что он так хотел.

Она стала тихонько напевать себе что-то под нос.

– А потом появился Роберт. Он уже в колыбели был плохим. Это было у него в крови. В его чужой злой крови.

– О боже, – потрясенная признанием свекрови, прошептала Элизабет. Она со страхом смотрела на отражение Марты в зеркале. – Я думала, что ты любила Роберта!

– Я всегда любила только Эдварда. О, как сильно я его любила! – Марта стала раскачиваться взад и вперед.

– Но, когда Роберт умер…

– Тогда я оплакивала Эдварда. И тот позор, который случился со мной после его смерти. Я просто использовала возможность выплакать всю свою душу, понимаешь?

Джонатан стал нетерпеливо шлепать обеими ручонками по лицу Элизабет.

– Момми, Джонни кушать.

– Да, – машинально сказала она. – Сейчас мы пойдем в кухню. Роза обязательно приготовит нам что-нибудь. Тебе тоже надо поесть, – добавила она, обращаясь к Марте. – Ты, конечно, проголодалась.

– Я хочу лауданум, – жалобно пробормотала Марта.

– Ладно, посмотрим, – уклончиво ответила Элизабет. И, безо всякой связи с предыдущим, добавила: – А Гарольд знал, что Роберт не его… – Она осеклась на полуслове, потому что какой-то непонятный страх помешал ей.

Марта приложила палец к губам.

– Тсс, об этом говорить не будем. Нам нельзя выдавать эту тайну. Никогда.

Джонатан, заметив жест Марты, тоже прижал свой пальчик к губам:

– Тсс.

Марта взглянула на малыша так, словно увидела его в первый раз. Затем она взяла Элизабет за руку и сжала ее с неожиданной силой.

– Марта… – испуганно пролепетала Элизабет.

– Тихо. Слушай меня внимательно. – В пронзительном взгляде Марты, которым она смотрела на нее, читалась настойчивость. – Тебе нужно как можно быстрее убраться отсюда. Не медли.

– Но почему…

– Не медли, – повторила Марта. Ее хватка ослабела, она отпустила Элизабет и снова уставилась перед собой ничего не выражающим взглядом.

Элизабет, неприятно пораженная словами свекрови, смотрела на нее с удивлением и беспокойством. Она не знала, что сказать. А потом вдруг почувствовала необъяснимый страх.

37

Постоянный плеск волн о борт корабля казался Фелисити тиканьем гигантских часов, которые немилосердно отсчитывали оставшееся время. Волны беспрерывно подкатывались снова и снова, одна за другой, бились о борт корабля и двигали его, словно желая напомнить о том, что пора торопиться. Никлас, в голосе которого звучала неприкрытая настойчивость, напомнил Фелисити, что ей пора одеваться. Тот единственный час, который он пообещал ей, пробежал слишком быстро.

– Если я сейчас не выведу «Эйндховен» из гавани, мне угрожает опасность попасть прямо под пушки вашего военного флота.

– Это не наш военный флот, – возразила Фелисити, борясь со своей измятой пропотевшей рубашкой. Она сидела на краю альковной кровати, еще разгоряченная от последнего любовного акта, и была готова на все, лишь бы не отпускать от себя мужчину своего сердца.

– Как бы там ни было, они обстреляют нас и отправят на дно моря, поэтому я должен отплывать, причем как можно быстрее. Любовь моя, мне очень жаль.

Фелисити начала плакать. Она не могла поступить по-другому, хотя клялась себе, что не будет вести себя, как плаксивая девица.

– Почему ты не можешь взять меня с собой?

– Это невозможно, ты же знаешь. – Никлас обнял ее. – Но я вернусь, это я тебе обещаю.

– Но когда же? – всхлипывая, спросила она. – Если ни одному голландскому кораблю нельзя больше причаливать к острову, то это значит, что дорога сюда закрыта тебе на вечные времена!

– Я найду возможность. – Он поцеловал ее в пробор и прижал к себе. – Если я на протяжении следующего года не вернусь сюда, то ты просто приедешь ко мне.

– Ты имеешь в виду, в Голландию? – с сомнением спросила Фелисити.

– Совершенно верно. В Амстердам.

– Но… как же я буду там жить?

– Как мэфроу[24]Вандемеер.

– И кем я тогда буду? – испуганно осведомилась она. – Такой, как сейчас? Твоей… метрессой? Содержанкой?

– Нет. Моей супругой. Я хочу жениться на тебе.

– Ох… – Фелисити откинула голову и внимательно посмотрела ему в лицо, небритое и заспанное, с тяжелыми от недостатка сна веками.

Ее Никлас выглядел не лучшим образом, однако она никогда не любила его так сильно, как в это мгновение. Как это ни было глупо, но теперь она расплакалась еще сильнее, потому что чувство счастья просто навалилось на нее.

– Это твой ответ? – насмешливо спросил он ее.

– Да, – всхлипнула Фелисити. – Я имею в виду «да», я хочу за тебя замуж.

– Тогда все будет хорошо. А теперь поторопись! Тебе нужно быстрее уходить с корабля.

Он помог ей надеть корсет и собственноручно умелыми движениями зашнуровал его, прежде чем подать ей платье. Фелисити торопливо натянула платье на себя, потому что чувствовала его растущее беспокойство, и, хотя она отдала бы все на свете за то, чтобы остаться с ним, все же сознавала, что не имеет права задерживать его. Если английские военные корабли появятся здесь прежде, чем он исчезнет за горизонтом, они станут преследовать его судно и не успокоятся до тех пор, пока не уничтожат «Эйндховен». Она знала, что корабль был для Никласа всем на свете. Если он потеряет корабль, то не переживет этого. Она должна была сделать все, что было в ее силах, чтобы такого не случилось, если не хочет поставить на карту свое будущее с Никласом. А то, что такое будущее вполне возможно, для нее было вне сомнения. Ее убеждение, что у них с Никласом будет совместная жизнь, было непоколебимым. С тех пор как она впервые оказалась в его объятиях, ее уверенность в том, что они созданы друг для друга, постоянно росла, а за это время Фелисити в этом настолько убедилась, что иногда думала, что просто лопнет от счастья. Теперь лишь изредка ее мучили кровавые кошмары, в которых она, беспомощная и беззащитная, находилась во власти подлых убийц, которые изнасиловали ее и убили ее родителей. А если все же иногда ей такое снилось и она, дрожа, вся в поту, просыпалась среди ночи, то стоило ей только подумать о Никласе, как все снова становилось хорошо. А ведь она была уверена, что на всю оставшуюся жизнь будет в плену у этого темного ада, состоявшего из горя и страха. Она никогда не решалась надеяться, что однажды сможет всей душой полюбить какого-то мужчину. А это оказалось совершенно легко. Никлас помог ей преодолеть ужасы прошлого и поверить в свое счастливое будущее. Этот мужчина, который не был ни особенно красивым, ни богатым, оказался таким надежным и прямолинейным, что она воспринимала его как скалу посреди прибоя.

– Я тебя так люблю, – прошептала Фелисити.

– И я люблю тебя. Вот, возьми это как подтверждение моего обещания. – Он надел ей на палец кольцо – узкое золотое колечко с маленьким, но прекрасно отшлифованным рубином.

– Ох, – еще раз выдохнула Фелисити. Больше она не могла сказать ничего. Она потрясенно рассматривала колечко, которое показалось ей дороже, чем драгоценности в короне королевы.

Никлас коротко, но очень сердечно поцеловал ее в губы, обнял ее за плечи и провел к двери капитанской каюты. Там, на палубе, матросы, как обычно, будут с ухмылками пялиться на нее со всех сторон, однако в этот раз ей было абсолютно все равно. Никлас надел ей на палец обручальное кольцо, и не позже чем через год, считая от сегодняшнего дня, она будет его женой.

– Береги себя, – сказала она, крепко обнимая его, прежде чем он открыл дверь. Он ответил на ее объятия.

– То же самое я советую тебе. Береги себя, а также свою кузину. Дункан играет в опасную игру.

Она удивленно запрокинула голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Он… этот… Как вы это называете? Авантюрист. Азартный игрок. У него всегда в кармане есть пара запасных игральных костей, да и те меченые.

– Ты думаешь, что он ведет двойную игру с Лиззи? – удрученно спросила Фелисити.

– Я не хочу ничего утверждать, но лучше проявить осторожность, чем потом жалеть.

– Ты не доверяешь ему? А я думала, что вы с ним друзья.

– Я тоже всегда так думал, однако, очевидно, есть такие дела, из-за которых дружба прекращается, – честно ответил Никлас. – А иногда кончается даже любовь.

И вот неотвратимо наступило время прощания. Он открыл дверь. Фелисити моментально забыла все вопросы, которые касались Дункана. Она обхватила руками шею Никласа, не обращая внимания на то, что на них смотрят, и разрыдалась. Почти ослепнув от слез, Фелисити позволила ему провести себя к забортному трапу, а затем спустилась вниз, в качающуюся на волнах барку. Капитан и вся команда, наблюдая за ней, видели, что молодая женщина по-прежнему всхлипывала и едва могла подавить слезы.

Когда лодочник, которого она наняла, чтобы он доставил ее к кораблю и назад, в порт, вез ее к набережной, взгляд Фелисити остановился на «Эйндховене». Еще был слышен грохот якорной лебедки, однако его уже заглушал звук поднимаемых парусов и свистки боцмана. Паруса заполоскались на ветру, надулись и поймали подувший с востока бриз, в то время когда экипаж корабля-буксира изо всех сил работал веслами, выводя «Эйндховен» из порта под ветер. Затем канаты были отданы, буксир отошел в сторону и «Эйндховен» стал двигаться самостоятельно, величественно скользя по морской глади с туго наполненными парусами. Фелисити обхватила себя руками за плечи и смотрела вслед гордому голландскому торговому кораблю, однако видела только его размытые очертания и белые пятна вместо парусов.

38

Элизабет была готова к отъезду. Она оседлала Жемчужину для конной прогулки и с нетерпением ожидала возвращения Фелисити, в то время как Джонатан гонял по пыльному двору возмущенно кудахтавшую курицу. Он сердился, потому что ему не удавалось поймать ее, а курица, отчаявшись, громко хлопала крыльями, потому что ребенок не сдавался и не прекращал своих попыток. В конце концов курица сдалась своему слишком упорному преследователю, но со зла клюнула его в большой палец ноги, выглядывавший из открытой сандалии. Джонатан, почувствовав боль, незамедлительно расплакался. Фелисити прибыла как раз вовремя, чтобы взять рыдающего малыша на руки и утешить его. Между утешениями она стала говорить о каких-то подтасованных костях и изливаться в каких-то странных намеках о нечестных каперах, однако Элизабет не слушала кузину. Все ее мысли неотвратимо кружились вокруг того, что свекровь видела ее вместе с Дунканом. Вне себя от страха, она задавалась вопросом, оставит ли Марта при себе свое знание или же захочет поговорить об этом с Гарольдом. Элизабет пришла к выводу, что ей не стоит полагаться на молчание Марты. Поскольку свекровь уже давно находилась в состоянии болезненного смятения, ее поведение и поступки становились непредсказуемыми. То ли смерть Роберта вскрыла старые раны и затмила ее разум, то ли у нее всегда были эти склонности, а теперь они вырвались наружу, Элизабет не могла сказать. Впрочем, теперь это не имело значения, потому что при любых обстоятельствах ей вряд ли удастся скрывать и дальше свою любовь к Дункану. Что касается Розы и Пэдди, то они определенно тоже что-нибудь придумают от себя. А потом наступит время, когда начнутся разговоры.

В принципе, все уже было решено. Приход сюда Дункана – это свершившийся факт. К тому же Марта сама потребовала от нее уехать отсюда. Какими бы ни были причины, побуждавшие ее к этому, но Марта лишь подтолкнула Элизабет к принятию решения, а вернее, даже освободила ее от этого. Элизабет неожиданно поняла, что уже нет возврата, и, осознав это, сразу почувствовала глубокое облегчение. Правда, она не имела ни малейшего понятия о том, что может принести ей будущее, однако это будущее она будет разделять с Дунканом. И ничего важнее этого не существовало.

Гарольд, который жестоко относился к себе и другим, быстро преодолеет последствия ее ухода, тут Дункан тоже, разумеется, был прав. Если Гарольд и любил что-то, то только Рейнбоу-Фоллз. Необычайно поэтически звучащее название плантации доказывало то, что этот кусок земли для него значил намного больше, чем просто собрание полей, приносящих ему прибыль.

– Отец сам придумал это название, – однажды ответил Роберт на вопрос Элизабет по этому поводу. – Нет, там нет водопадов. Но мне кажется, что он когда-то видел радугу над своей землей.

Элизабет содрогнулась, потому что вспомнила о чудовищном подозрении Дункана. Она решительно отбросила эту мысль, потому что та была слишком извращенной и неприятной.

– Фелисити, я ухожу, – этим заявлением Элизабет прервала свою кузину как раз посреди фразы о бессовестных азартных игроках.

Фелисити удрученно вздохнула:

– Да, я знаю, тебе надо еще обязательно совершить конную прогулку, что действительно не представляет собой ничего нового.

– Нет, я имею в виду, что я ухожу насовсем. Уезжаю из Данмор-Холла, а также с Барбадоса.

Фелисити ошарашенно уставилась на нее.

– А куда?

– Этого я еще не знаю, – призналась Элизабет.

– Ага, – сказала Фелисити, наморщив лоб. – Однако с кем ты уходишь отсюда, ты, наверное, знаешь, не так ли?

– Ну да, с Джонни. И с тобой, если ты захочешь уйти вместе со мной. И с этим… хм… Дунканом Хайнесом.

– Ты говоришь всерьез?

– Он сегодня был здесь и предложил мне выйти за него замуж.

– Ой! – с явным беспокойством воскликнула Фелисити. – У него что, рука при этом была у тебя под юбкой?

– Нет, – рассерженно ответила Элизабет. – Ты делаешь такой вид, как будто я не могу ясно мыслить, когда он находится вблизи меня.

– Если я произвожу такое впечатление, то причиной этому является то, что ты не можешь ясно мыслить, если он находится вблизи тебя.

– Я люблю его, – упрямо сказала Элизабет.

– Это не причина, чтобы отбросить всякую осторожность!

– Я приняла решение, и я ухожу вместе с ним. Так скоро, как только будет возможность. Сейчас я встречусь с ним и мы все обсудим.

– Обещай мне, что ты сохранишь холодную голову и будешь обращать внимание на фальшивые подтасованные кости!

– Да что ты заладила про эти игральные кости?

– Надо сохранять бдительность и осторожность, – стала защищаться Фелисити, пересаживая Джонатана себе на другое бедро, поскольку он как раз вознамерился сорвать кружева с ее декольте. – Мужчины непредсказуемы. У них в рукаве может быть припрятано что угодно.

– Я по случайности знаю, что у Дункана нет игральных костей.

Фелисити покорно пожала плечами, затем прокашлялась:

– Наверное, можно представить такое, что он случайно на своем корабле проплывет мимо Голландии?

– Колабль, – сказал Джонатан, хитро улыбаясь Фелисити. – Джонни колабль.

Фелисити возвела глаза к небу:

– О, Боже, прошу тебя, не допусти, чтобы этот мальчик пошел по пятам своего мошенника-отца!

Жемчужина неслась галопом по прибрежной дороге, направляясь на восток. Мелкий песок взлетал высоко вверх и бил по голым лодыжкам Элизабет, словно плетью. Она подкатала юбки до самых колен и связала волосы в пучок, чтобы они не падали ей на глаза. Темную накидку с капюшоном, в которую она закуталась перед своим выездом, чтобы не давать новой пищи сплетникам, Элизабет давно сняла и спрятала в седельную сумку. Теплый ветер дул ей в лицо, развевал рукава ее платья и срывал с губ крики, которыми она подгоняла Жемчужину.

Тянувшиеся на много миль белые песчаные пляжи, простиравшиеся перед ней, невозможно было окинуть взглядом. На этом безлюдном побережье отсутствовали всякие признаки цивилизации. Время от времени там, где за пышными пальмовыми рощами в направлении центральной части страны находились плантации, виднелись какие-то сараи, еще реже встречалось человеческое жилье. Возделываемые сельскохозяйственные площади неудержимо разрастались, однако на острове все еще было множество моргенов густого леса, девственных джунглей, которые всего лишь несколько десятилетий назад покрывали почти всю его территорию.

Приблизительно за полмили до Ойстинса находилось место, где она должна была встретиться с Дунканом. Это была заброшенная табачная плантация, владелец которой в прошлом году вместе со своей семьей вернулся в Англию. Временно, как он сказал, но до сих пор так и не появился.

Уже издали было видно, что джунгли начали возвращать себе эту землю. На полях кустистыми метелками разросся папоротник, а дом был покрыт мхом и лианами. Хижины рабочих находились в полуразрушенном состоянии, двери были выломаны, а все вокруг тоже поросло зеленью. Через несколько лет джунгли поглотят все то, что оставил здесь после себя человек. Могучий испанский кедр накрыл тенью поместье, в котором когда-то царила оживленная жизнь. Его ствол был таким толстым, что Элизабет только со второго взгляда увидела привязанную за ним арабскую кобылу, которая, беспокойно втягивая ноздрями воздух, подняла голову, когда Жемчужина приблизилась к ней. Элизабет тщетно боролась против злости, которая охватила ее при виде скаковой лошади Клер Дюбуа. Очевидно, Дункан, едва успев выйти из Данмор-Холла, сразу же пошел к «Дому Клер», чтобы взять у француженки лошадь.

На ветке висела его жилетка, расшитая золотом. Дункан полулежал на стволе упавшего дерева, упершись спиной в торчащую ветку и надвинув шляпу низко на лицо. По всей видимости, он уснул. Возможно, он получил у Клер не только коня, но и определенные знаки внимания, что как раз и объясняло его усталость. Кипя от злости, Элизабет слезла с лошади, обвязала поводья Жемчужины вокруг ветки и решительным шагом направилась к Дункану. По ходу она сорвала пучок свисавшего с дерева испанского моха, намереваясь разросшимися в длину отростками ударить Дункана по лицу. А когда он проснется, она выльет на него всю свою злость. Однако она даже не успела как следует размахнуться. Он вскочил на ноги так быстро, что его движения как бы слились с ее собственными. Шляпа упала у него с головы, когда он перехватил поднятую руку Элизабет и удержал ее на полпути.

– Мне показалось или ты действительно хотела ударить меня? – спросил он, и в его голосе послышался мягкий укор.

Ее глаза сердито блеснули.

– Отпусти меня.

– Сейчас. Сначала я хочу поприветствовать тебя как следует. – Он взял длинные ростки, которые она сжимала в руке, отбросил их в сторону, а потом поднес ее руку к своим губам и поцеловал кончики пальцев.

– Миледи.

Она удивленно вырвала у него свою руку.

– Прибереги свои приличные манеры. Меня ты этим не обманешь. Ты грубиян и мошенник.

Он поднял брови.

– Давай-ка я угадаю. Ты как бы разозлилась на меня. Может быть, для разнообразия, ты скажешь мне причину?

Элизабет сжала кулаки, и в душе ее началась борьба. Еще чуть-чуть, и она бы повернулась и ушла. Она уже была близка к этому, однако тут Дункан возымел наглость еще и ухмыльнуться, глядя на нее. Это была та самая всезнающая, наглая улыбка, с помощью которой он демонстрировал свое верховенство, показывая ей, что именно он контролирует ситуацию. В отличие от нее, которая была беспомощна перед своей злостью. С подавленным гневным криком Элизабет толкнула его обеими руками в грудь. К ее удивлению, она даже не вывела его из равновесия. Он просто схватил ее и привлек к себе.

– Грубиян, aye? – сказал Дункан и тут же прильнул к ее губам.

Злость, которая кипела в ней мгновение назад, превратилась в безудержную страсть. Она была такой мощной и так неожиданно накатилась на нее, что у Элизабет закружилась голова. А может быть, причиной тому были его объятия: он настолько сильно обнял ее обеими руками, что у нее едва не затрещали ребра. Ее ноги оторвались от земли, когда он поднял ее на руки и прижал к дереву, на котором только что сидел.

Его щетина колола ей щеки, в нос ударил его запах – смесь соли, сандалового дерева и пота, что вызвало у нее возбуждение, которое выгнало жар из пор и заставило кровь шуметь в ушах. Ее руки дрожали, когда она, желая прикоснуться к голой коже Дункана, потащила его за рубашку. У него самого было меньше трудностей, чтобы обнажить ее тело, – он одним движением стянул с нее и без того небрежно надетую юбку и через голову снял тонкий корсет вместе с рубашкой, так что она очутилась перед ним голой. Точнее говоря, почти голой, потому что на ней еще были подвязки для чулок с маленьким кинжалом. Она хотела снять кинжал, однако он удержал ее за руку.

– Нет, оставь это. Это как-то… – казалось, ему на ум не приходило нужное слово, однако глаза его выражали то, что он имел в виду.

Он обеими руками потянулся к своему затылку, схватился за воротник рубашки и в следующий момент рывком снял и бросил ее перед собой. Элизабет молча смотрела, как рубашка пролетела по воздуху и повисла на ветке, рядом с жилеткой. Дункан отшвырнул в сторону сапоги, а потом сразу же и штаны – и она впервые увидела своего возлюбленного таким, каким его создал Бог. Когда он снимал рубашку, у него распустилась косичка, и теперь темные волосы длинными прядями падали на его лоб, спускаясь кольцами до самых плеч. Он нетерпеливо смахнул волосы с лица и подошел к Элизабет.

– Подожди, – сказала она, – я хочу… рассмотреть тебя.

Опустив руки, он стоял перед ней с раздувающимися ноздрями и растрепанными волосами, его глаза странно блестели в призрачном матово-золотистом свете, который царил под поросшими мхом деревьями. На короткое мгновение они застыли без движения, глядя друг на друга. Элизабет впитывала в себя каждую деталь его облика. Загорелая коричневая кожа, выраженные мышцы плеч и рук, широкая, поросшая курчавыми черными волосами грудная клетка, плоский мускулистый живот, тугие бедра, длинные жилистые ноги. Его вздыбленный стержень показался огромным, и ей пришлось сделать короткий вздох и вызвать в памяти тот факт, что она уже неоднократно впускала его в себя. Дункан глубоко вздохнул и робко улыбнулся:

– Тебе нравится то, что ты видишь?

– Да, – сказала она просто.

Он протянул руку и погладил ее по плечам. Она с удивлением заметила, что его пальцы дрожат. Он нервничал не меньше, чем она. Элизабет схватила его за руку и прижала к своей щеке мозолистую ладонь.

– Дункан, – сказала она тихо, наслаждаясь сладостью и нежностью этого прикосновения. Ее сердце расширилось, когда она смотрела в его глаза. Да, он был прав, она принадлежала ему, и так было с самого начала.

Его взгляд затуманился, грудь поднималась и опускалась от учащенного дыхания, когда он обнял ее. Он прижался к ней всем телом, и несколько мгновений они стояли так, прислушиваясь к своему дыханию и биению сердец, пока они не слились воедино.

– Иди сюда.

Он сел на ствол дерева и привлек ее к себе, посадив ее на себя таким образом, что она раздвинула ноги и обхватила ими его за талию. Его возбужденный зверь уперся ей в живот, она чувствовала, как он пульсирует на ее теле, и чувствовала свою собственную влагу, которая распространилась по его телу. Запах их тел смешался, и, когда Дункан начал целовать ее груди, она откинулась назад, чтобы он наконец-то взял ее.

Ее дыхание стало прерывистым, она кусала губы, наслаждаясь тем, как он неспешно входил в нее, и хотела, чтобы это происходило еще медленнее. Однако она уже чувствовала приближение вершины наслаждения, неотвратимого, как волны прибоя. Обхватив обеими руками его шею, она запрокинула голову и страстно застонала, поднимаясь и опускаясь на него в диком быстром ритме, который выбросил ее за пределы мира. Она видела над собой мерцающую зелень деревьев и небольшой кусочек синего неба, а затем вообще ничего, лишь размытые цвета. В конце концов у нее остались только одни ощущения. Она почти не помнила, как Дункан запустил руку в ее волосы и нагнулся, чтобы прижать свой рот к ее рту, как его язык начал горячий танец с ее языком. И как он в последние мгновения этого акта захватил власть над нею и, несмотря на сопротивление ее тела, стал входить в нее еще жестче и глубже, как долго длился ее оргазм, пока она не закричала и чуть не потеряла сознание в этом извержении боли и наслаждения.

– Как это, собственно, получается, что мы или ссоримся, или набрасываемся друг на друга? – спросила Элизабет, проводя указательным пальцем по внутренней стороне поросшего волосами бедра Дункана. – Почему мы не можем просто нормально поговорить друг с другом, как это делают другие люди?

Они прошли короткое расстояние к пляжу вниз и теперь сидели в тени пальмы на песке. Дункан прислонился спиной к стволу дерева, а Элизабет сидела у него между раздвинутыми ногами, положив голову ему на грудь. Ее правая рука лежала на его колене, а левая нежно гладила его ногу.

– О, но мы ведь все-таки уже разговаривали нормально, – возразил Дункан. – К примеру, в тот день, когда познакомились. Мы очень взволнованно и интересно поговорили. Ты помнишь? Ты еще пошутила над королем.

Элизабет хихикнула.

– Да, действительно. Бедняга, он в тот день немного потерял голову.

Дункан рассмеялся, и его грудь под ее головой задвигалась.

– А у вас, миледи, к тому же еще и острый язык. – Он с любовью встрепал ей волосы. – Вот видишь? Насчет поговорить все же получается. Все споры возникали только по той причине, что между нами было слишком много препятствий. В будущем такого уже не случится. Наоборот, ты заметишь, что я, в принципе, очень обходительный, миролюбивый и вызывающий доверие парень.

– Фелисити сказала, что ты играешь мечеными игровыми костями.

– Я предпочитаю играть в карты, – сказал он сухо. – И вообще, с чего она это взяла?

– Кажется, что с ней об этом говорил Никлас Вандемеер.

– Он просто злится, потому что вынужден терять очень доходные торговые связи, благодаря которым он прекрасно зарабатывал на протяжении многих лет. Времена, когда он мог вести торговлю с английскими колониями, бесповоротно закончились. Единоличное правление Соединенного Королевства бросает свою тень далеко вперед. Может вполне случиться, что этот конфликт перерастет в настоящую морскую войну.

– Фелисити сказала, что ты исключил Никласа из игры, предложив совету плантаторов себя в роли переговорщика.

Он пожал плечами:

– Если посмотреть так, то, может быть, это и правда. Но правдой является также и то, что я спас ему жизнь, а вместе с ней и его корабль. «Эйндховен» очень быстро превратился бы в щепки, если бы Никлас дал втянуть себя в конфронтацию. Адмиралтейство будет вести переговоры с советом плантаторов, но ни в коем случае не с голландцами.

– Да, это он тоже признал, как сказала Фелисити. Определенным образом она даже благодарна тебе за то, что ты вмешался. Но тем не менее Вандемеер, кажется, думает, что ты ведешь двойную игру.

– А что думаешь ты?

Элизабет помедлила.

– Я не знаю. Скажи мне, что я должна думать. Ты действительно ведешь двойную игру?

– Не с тобой, Лиззи. – Он обнял ее обеими руками и положил свой подбородок на ее плечо. – Ни в коем случае не с тобой!

– Зато с советом плантаторов, не так ли?

– Но лишь таким образом, который повернет все для нас в лучшую сторону. Если они будут делать то, что я им скажу.

– Ты знаешь что-то, чего не знают они, – медленно произнесла она. Ей пришла в голову одна мысль, и она в его объятиях повернулась к нему, но увидела его лицо лишь в профиль.

– У тебя договоренность с Адмиралтейством, да? – Элизабет не могла рассмотреть выражение его лица, однако почувствовала, что попала в точку. В ее душе поднялся бунт:

– Насколько далеко заходит эта договоренность? Она включает в себя твое предательство? Неужели ты хочешь преподнести им Барбадос на серебряном подносе?

Его тело напряглось, он был явно раздосадован.

– Кажется, ты, как и всегда, готова заподозрить меня в любых подлостях, которые только можно себе представить. Назови мне, пожалуйста, хотя бы один-единственный случай, когда я солгал тебе или сделал что-то за твоей спиной!

Она задумалась, но ничего такого не могла припомнить, кроме…

– Тот самый первый раз, у коттеджа. Ты соблазнил меня, чтобы отомстить моему отцу.

Дункан застонал:

– Мы что, опять вернулись к той теме? Я думал, что мы ее уже давно оставили в прошлом!

– Нет, не оставили, – раздраженно оборвала она его. – Ты заманил меня, пообещав рассказать свою историю, но так и не рассказал ее до конца!

– Ты же сама не захотела дослушать ее.

– Этого я не говорила! – возмутилась Элизабет.

Дункан покорно вздохнул.

– Судя по всему, мы и правда можем только ссориться или заниматься любовью. Весь вопрос в том, что у нас лучше получается.

Он нежно укусил ее за плечо, и она, к своему возмущению, почувствовала, как нарастает его желание. Его рука скользнула по ее груди и животу и остановилась между ее бедер, и она сразу же почувствовала то самое тягучее тяжелое тепло, которое всегда наваливалось на нее, когда он так прикасался к ней. У нее вырвался страстный стон, и она невольно потянулась своим телом навстречу ласкавшим ее пальцам. Однако через мгновение она пересилила себя и удержала его руку, заявив:

– Я хочу узнать все. Скажи мне наконец, какие у тебя планы с Адмиралтейством и чем кончается твоя история.

– Мои планы со времени собрания открыты для всех. Но только не средства, с помощью которых я хочу добраться до цели. И все же ничего из них даже в малейшей степени не связано с предательством. – Он вытащил наружу свою руку, находившуюся между ее бедрами, и сплел ее пальцы со своими. – А что касается моей истории, то она кончается хорошо. После смерти моих родителей я попал к моему деду, отцу моей матери, которого я до сих пор не знал. Он выгнал мою мать из дому еще до моего рождения.

– Почему?

– Потому что мой отец в его глазах был недостойным матери. Отец был всего лишь бедным рыбаком, арендатором земли, а не владельцем собственной земли. Мой дед даже пообещал убить свою дочь и моего отца, если они снова хоть раз покажутся ему на глаза. Даже в самые тяжелые времена, в самой страшной нужде моя мать не решалась попросить его о помощи. Поэтому, когда я вдруг остался один на свете, то не знал, что у меня есть еще один дед. А потом меня отвезли к нему.

– И он стал заботиться о тебе?

– Ну да, смотря что называть словом «заботиться». Ко мне приставили невыносимо чванливого и грамотного домашнего учителя, который полдня издевался надо мной, мучая меня своими нудными уроками, до смерти надоевшими мне. А в другую половину дня мой дед тащил меня на свою верфь, совал мне в руки молоток и гвозди, давал мне кучу чертежей с конструкцией корабля и учил меня всему, что я должен был знать о кораблестроении. Мне же, однако, больше хотелось испробовать эти корабли в плавании. Первый раз я сбежал от деда, когда мне было двенадцать лет. Я нанялся юнгой на речной корабль и плавал по Темзе вверх и вниз по течению. Как только моему деду удалось поймать меня, я получил самую большую порку в своей жизни. Затем несколько месяцев я делал вид, что продолжаю послушно учиться всему, а затем опять сбежал. В этот раз нанявшись юнгой для обслуживания пушек на фрегате, который плавал по Средиземному морю. Там я выдержал почти полгода. После этого опять же получил еще одну взбучку от деда, однако после этого я решительно заявил ему, что все равно убегу, потому что мне больше нравится ходить под парусами на кораблях, чем строить их. Он долго смотрел на меня, а потом сказал, что, судя по всему, я унаследовал проклятое упрямство своей матери. Это был единственный раз за все годы, когда он упомянул ее.

– Мне кажется, что твой дед был как минимум таким же упрямым, как и ты, – мягко произнесла Элизабет. Она крепко держала его руку, потому что чувствовала, как он расстроился, заговорив о своем прошлом.

– Не слишком упрямым, чтобы признаться себе, что кораблестроителя из меня не получится, – сказал Дункан. – Он заявил, что если уж я непременно хочу быть моряком, то тогда уж таким, который имеет право отдавать приказы. Вследствие этого он послал меня в Оксфорд, чтобы заложить там основу для приличной карьеры офицера в военном флоте.

– Ты получил высшее образование? – обескураженно спросила Элизабет.

– Ну да, но учился я скорее плохо, чем хорошо. Это было довольно мучительно, поскольку там в основном учили тому, как завязывать контакты с определенными влиятельными людьми. Именно поэтому так много времени уходило на такие предметы, как риторика и философия. Но для меня намного важнее были частные уроки, которые я в это время брал у одного опытного старого капитана. Он дал мне основательные знания по чтению и черчению судоходных карт, конструированию и применению навигационных инструментов, а также помог усвоить теоретические основы навигации. После этого передо мной открылся дальнейший путь: я быстро дослужился от лейтенанта до первого помощника капитана королевского фрегата. К сожалению, когда я наконец получил патент капитана корабля, началась гражданская война и тем самым все разрушила. Флот развалился, и я ушел в отставку. Однако вскоре после этого мне пригодились знания в области кораблестроения, потому что за те деньги, которые я до того времени успел заработать, мне удалось привести в порядок неплохую шхуну. С того времени, с благословения короны, я мог плавать по морям на собственном корабле и заниматься каперством.

– А твой дед еще жив?

– Нет, он умер шесть лет назад.

– А что было дальше с верфью?

– Она еще существует. Я назначил одного из бригадиров управляющим верфью и время от времени заглядываю туда, чтобы проверить, как идут дела.

– Ты легко находил общий язык с твоим дедом?

– Редко. Он был крепким человеком старой закалки, непримиримым, упрямым и разочарованным в жизни. Однако благодаря ему я стал тем, кем сейчас и являюсь, – капитаном моего собственного корабля. Кто знает, может быть, случись по-другому, я был бы просто обычным рыбаком, как мой отец. Да и в остальном нельзя сказать, что мое детство в доме деда было тяжелым. Во втором браке он был женат на женщине спокойной, нежной и очень любящей его. Она благотворно влияла на него, умела сдерживать его злость и порывистость, так что он в дни своей старости все же пытался и смог несколько исправить то, что выместил на моей матери. Его жена была дружелюбной, доброй и к нему, и ко мне и окружала нас заботой. К сожалению, и она умерла три года назад. И у меня больше нет семьи – по крайней мере в Англии. Зато теперь есть жена и сын на Барбадосе. – Дункан погладил ее по волосам и поцеловал в затылок. – Теперь ты знаешь мою историю полностью.

Элизабет почувствовала какую-то непривычную близость к нему. После всего, что он рассказал ей про свою жизнь, она увидела те стороны его души, которые раньше были от нее скрыты. И все же она считала, что было еще много чего, что нужно было узнать о нем, прежде всего о его жизни в последние годы. В какой-то момент она вновь почувствовала его возбуждение, которое не ослабело во время всего рассказа. Он в нетерпении подбадривающе поцеловал ее в шею и с улыбкой спросил:

– Так на чем мы остановились перед этим?

Элизабет повернулась к нему лицом и погладила его крепкую, теплую от солнца грудь, чтобы затем направить кончики своих пальцев все ниже и ниже:

– Мне кажется, где-то здесь.

На сей раз они располагали временем и никуда не спешили, а потому это был совершеннейший любовный акт. Когда позже Дункан держал ее в своих объятиях, она чувствовала себя настолько одурманенной им, что он даже забеспокоился. Он не привык терять контроль над своими чувствами в отношениях с женщинами, однако с Элизабет это происходило постоянно. Она, словно русалка, манила и сковывала его. Она настолько заполняла все его мысли, что ему было трудно сконцентрироваться на проблемах, которые надвигались на них, что в данной ситуации было не совсем правильно.

Он решил отложить свое предложение о женитьбе до тех пор, пока уляжется конфликт между Барбадосом и Англией, но, поскольку никто не знал, когда и чем закончится этот кризис, ему хотелось заранее решить все дела Элизабет. Тем более учитывая вероятность того, что Уильям Норингэм мог опередить его и в конце концов увести у него Элизабет. Молодой лорд обладал всеми достоинствами, которые делали его привлекательным в глазах юной вдовы. Дункан с мрачной иронией подумал о том, что если бы он сам был женщиной, то не медлил бы ни единого дня и поспешил бы откликнуться на ухаживания Уильяма Норингэма. Зачем выбирать себе в мужья ведущего опасную жизнь пирата с плохой репутацией, если можно заполучить в качестве супруга солидного, хорошо воспитанного, богатого и достойного любви и уважения мужчину – такого, как Уильям?

Да и к тому же эта история с Гарольдом Данмором. Дункан испытал настоящий шок, когда увидел, как этот человек смотрел на Элизабет после того, как сбил ее с ног. В его взгляде смешались отчаяние, злоба и сожаление, но также и тайная похоть. Данмор держал себя в руках и прятал свое тайное желание, по крайней мере он старался это делать, поскольку ему ничего другого не оставалось, но одно уже то, что этот тип испытывал такие чувства по отношению к Элизабет, доводило Дункана до бешенства. Когда он в следующий раз выйдет в море, то на борту его корабля будет она и малыш. Этот пробудившийся в нем инстинкт защитника был для Дункана чем-то новым, чего он раньше не чувствовал. Мысль о том, что у него есть сын, вызывала у него такие чувства, которые в своей архаической интенсивности беспокоили его больше, чем его же чувства по отношению к Элизабет, перед которыми он был бессилен. Ему было больно от осознания, что он по своей собственной вине потерял так много месяцев. Зато теперь он был исполнен решимости исправить все как можно быстрее.

Элизабет высвободилась из его объятий и грациозно встала. Длинноногая, полностью обнаженная, с распущенными, свисающими до талии волнистыми волосами, она стояла перед ним потная, засыпанная песком, и ее глаза на смуглом от загара лице светились бирюзовым цветом. Она была прекрасна, как языческая богиня, а он сам казался себе идиотом, потому что никак не мог оторвать от нее взгляд.

– Давай поплаваем, – предложила она.

Дункан выпрямился и тяжело закряхтел, потому что у него болела спина, – не следовало ему так долго лежать на стволах деревьев и на твердой скале, все же для таких упражнений он, наверное, действительно уже слишком стар, в отличие от Элизабет. И с закрадывающейся в душу тревогой он вдруг подумал, что ей всего лишь двадцать лет, а ему на добрую дюжину больше. Однако если он уже сейчас начнет показывать свою слабость… Исполненный железной решимости, он поднялся и пошел вслед за ней. Когда она, громко вскрикнув, прыгнула в воду вниз головой, он осторожно, не спеша зашел в волны. По крайней мере Элизабет не должна догадаться о том, что он, капитан корабля, отважный капер, боится воды. Дункан научился плавать всего лишь полгода назад, но ей об этом знать необязательно. Однако молодая женщина моментально заметила его неуверенность и неловкие движения, хотя он за это время довольно много тренировался.

– Ты держишь голову над водой, как утка, – заявила она, плавая вокруг него на спине и насмешливо ухмыляясь. – Мне кажется, ты не так уж давно научился плавать.

– Моряков, которые умеют плавать, почти не бывает. Я – один из очень немногих, – заявил Дункан и, тут же выбившись из ритма тщательно натренированных движений, нахлебался воды, – по всей видимости, он не умел одновременно разговаривать и плавать. Он услышал, как Элизабет захихикала, отфыркиваясь. Он представил, как она расхохоталась бы, если бы узнала, что он только ради нее начал учиться плавать.

Он узнал от Клер, а та, в свою очередь, узнала от Гарольда Данмора, что Элизабет регулярно ходит плавать в сопровождении служанки-ирландки и что за это время она научилась плавать, как рыба. Странно, но с той поры мысль о том, что он сам не умел плавать, не давала ему покоя и даже угнетала его. Джону Иверсу пришлось потратить изрядное количество свободных от службы часов, чтобы научить Дункана плавать.

– Плавание – вещь небезопасная, – с достоинством пояснил Дункан. – И к тому же это довольно тяжелый способ передвижения, – добавил он, однако сразу же заметил, как глупо прозвучало его утверждение, тем более что Элизабет в это время плавала вокруг него с такой легкостью, словно всю свою жизнь не занималась ничем иным, кроме плавания.

Она смеялась над ним.

– Это же очень легко. Даже Джонни уже умеет плавать.

Дункан с тревогой посмотрел на нее.

– Ты заходишь с моим сыном в воду?

Господи, лучше бы он помалкивал, потому что волна опять ударила ему в лицо и он наглотался воды. Что ж, с него довольно, решил Дункан и, прекратив бессмысленное плескание, выпрямился. Как-никак, он все же достаточно осторожен, чтобы никогда во время плавания не терять почву под ногами.

– Я сейчас заберу наши вещи и лошадей, – сказал он, отправляясь вброд назад к пляжу.

Элизабет уже не слушала его. Уверенными движениями рассекая волны, она кролем уплыла далеко в море. Когда ее голова исчезла под водой и какое-то время не появлялась на поверхности, Дункан остановился как вкопанный, готовый броситься в волны, подвергая себя смертельному риску, чтобы спасти ее от акул или других чудовищ. Однако затем он увидел, что она плавает под водой у самого дна, словно намереваясь совершить там, внизу, какое-нибудь стоящее открытие, и время от времени выныривает на поверхность. Она явно не только прекрасно плавала, но еще и великолепно ныряла. Он с облегчением вздохнул, когда ее голова снова появилась над волнами.

– Выходи из воды! – крикнул он. – У нас еще много дел!

– Дункан! – смеясь, сказала она, когда уже брела к пляжу. – Ты ненасытен!

– В данном случае я вынужден разочаровать тебя, – заявил он, хотя не мог оторвать взгляда от ее нежно колыхающейся груди, усеянной блестящими каплями воды.

Он смотрел, как Элизабет обеими руками выжимала воду из волос, как вода стекала по ее ребрам и животу на курчавый треугольник между бедрами.

Дункан прокашлялся:

– Я хочу научить тебя пользоваться оружием, чтобы ты лучше могла защитить себя. Когда мы будем после этого уезжать отсюда, ты будешь знать, как обращаться с кинжалом и пистолетом.

– Ох, – сказала она. И это прозвучало почти разочарованно.

Затем ее взгляд скользнул по его телу и задержался чуть ниже живота.

– А ты уверен, что имеешь в виду не другое оружие?

Он невольно улыбнулся. Жизнь с ней будет доставлять ему много удовольствия. И вдруг он почувствовал себя счастливым, как бы это глупо ни выглядело. Неужели это любовь? Ему не с чем было сравнить свои чувства к этой женщине, однако очень было похоже на то. Несколько лет назад Джон Иверс описал ему, какова она, настоящая любовь: «Это когда висишь на крючке и спасение невозможно, но ты не хочешь слезать с этого крючка».

Что ж, это вполне соответствовало действительности. Наверное, ему следовало бы сразу же смириться с этим и извлечь из этого максимальную пользу.

39

Силия лежала на нарах в углу своей камеры и смотрела в темноту. Звук барабанов было слышно целый вечер, иногда ближе, иногда дальше. Но теперь он стих. Она знала, что теперь уже недолго ждать, однако, возможно, для нее все будет слишком поздно.

Сначала она думала, что хозяин поможет ей. Лорд Норингэм был здесь пару раз. Он посмотрел на нее и пообещал, что обратится к губернатору и будет ходатайствовать о помиловании, что он постарается вытащить ее отсюда.

Леди Гэрриет передала ей через него чистое платье, немного белья и одеяло, и, когда он ушел, у Силии, несмотря на то, что она все знала, появился проблеск надежды. Он дал охранникам деньги, чтобы те с ней хорошо обращались. Однако он был здесь в последний раз четыре дня назад, а позавчера на службу заступили двое новых охранников. Томас и Френсис. Она знала их имена так же хорошо, как и их сексуальные предпочтения.

Тянущая боль внизу ее живота немножко стихла, однако кровотечение продолжалось. Томас и Френсис в последний раз насиловали ее вдвоем, и ее тело не выдержало. Вскоре после этого у нее начались боли, затем появилась кровь, и в конце концов произошел выкидыш. Она доползла до ведра, села на него и со стонами и плачем еле-еле выдержала эти судороги. Потом, скорчившись от боли, она дотащилась до нар, ожидая темноты и молясь, чтобы это продлилось недолго. В какой-то момент в камеру зашел Томас. Он уже из коридора увидел кровавый след и стал орать во все горло, как будто это она была виновата в том, что здесь произошло.

– Проклятье, ты что, собралась здесь и сейчас подохнуть? – ругался он.

Она ничего не ответила, и тогда он открыл зарешеченную дверь и с помощью фонаря сначала осмотрел Силию, а затем и ведро с близкого расстояния. Затем он стал ругаться еще громче и позвал Френсиса, чтобы тот тоже посмотрел на эту картину.

– Если она сдохнет, то вину возложат на нас, – озабоченно сказал Френсис. – Все увидят, что мы с ней сделали.

– Чушь! У баб может произойти выкидыш ни с того ни с сего. Можешь спросить мою старуху. У нее их было уже три, а меня даже не было и близко, когда это произошло.

– Фу, как это противно. Если бы я знал, что она на сносях, то никогда бы к ней не притронулся!

– Только не делай вид, что ты ни при чем. Ты же получил убийственное удовольствие, или нет? Ты же не меньше трех раз залезал на нее, и это всего за час.

Силия притворилась, что спит, а оба надзирателя удалились, все еще споря о том, кто виноват, и о том, что, может быть, лучше просто убить ее, а потом сказать, что она умерла сама по себе.

– Это было бы очень кстати для совета, – сказал Томас. – В конце концов, ее все равно должны повесить. А мы сэкономим им деньги за палача. Им даже не нужно будет ремонтировать виселицу.

– Но ведь может всплыть, что мы убили ее! У нас будут большие неприятности!

– Значит, нам нужно сделать это так, чтобы никто ничего не заметил. Чтобы все выглядело таким образом, будто она умерла от выкидыша. Такое бывает постоянно, я уж точно знаю. Моя старуха в прошлый раз чуть не истекла кровью.

– Хм, – задумчиво произнес Френсис. – Я слышал, что если прижать подушку к лицу, то потом никто не догадается, что человек отдал концы с чьей-то помощью.

Томас издевательски рассмеялся:

– У тебя что, есть подушка?

– Нет, тут нет. Но есть в моей постели. Принести ее?

– Кусок материи тоже сгодится. Придавить к лицу, и все закончится очень быстро. Снимай-ка свою жилетку.

– Это хорошая материя, – возразил Френсис. – Я не хочу, чтобы она испачкалась.

– Чего ты хочешь? – рассердился Томас. – Чтобы она пожаловалась на нас или чтобы она замолчала на веки вечные?

– Ты же говорил, что ей все равно никто не поверит.

– Это было до того, как из нее начала литься кровь, как из зарезанной!

Френсис помедлил, но затем с отвращением сказал:

– Ну ладно, но делать это будешь ты.

– Значит, тебе придется ее держать.

Силия услышала звуки шагов и какой-то материи. Она выпрямилась, села на нарах и закричала. Мужчины сразу же подскочили к ней. Френсис прижал ее спиной к нарам, уперся коленями в ее ноги и схватил за руки, а Томас изо всей силы прижал свернутую жилетку к ее лицу. Колючая материя отвратительно воняла потом, и уже через несколько мгновений Силия почувствовала, что теряет сознание. Томас был прав. Это кончается очень быстро.

40

Акин ждал до наступления сумерек. Звук барабанов служил ему сигналом, куда можно идти, не будучи обнаруженным. Он же предупреждал его, где нужно быть осторожным и где находятся собаки и вооруженные люди. Он отправился в дорогу один, потому что одному было легче прятаться и он меньше привлекал к себе внимание. Двое других его людей уже находились в городе. Это были Иан и Дапо. Они вышли раньше, чтобы затем присоединиться к нему.

Вблизи плантаций Акин проявлял особую осторожность. Там он передвигался, изображая усталого раба, – согнувшись и волоча ноги, из-за чего даже с близкого расстояния ничем не отличался от других рабов. Когда он оказывался в лесу, то переходил на бег. Бежал он быстро и легко, не останавливаясь даже для того, чтобы передохнуть. Приблизившись к Бриджтауну, Акин снова стал вести себя осторожнее, стараясь оставаться в тени и на каждом шагу проверяя, нет ли кого поблизости, чтобы сразу же спрятаться за деревьями и кустами, если кто-нибудь появится. На нем были темно-серая рубашка, доходящая до колен, и бриджи такого же цвета, которые позволяли его фигуре сливаться с наступающей темнотой. За поясом, под широкой рубахой, у него были спрятаны два мачете и два пистолета.

Сейчас он сидел перед каретой, где ему пришлось прятаться, прямо напротив задней стены тюрьмы. Сама она находилась в четверти мили от остальных зданий гарнизона. Это было невзрачное старое кирпичное строение без окон. Ирландец Иан днем очень точно разведал местность. В широкополой соломенной шляпе и с мешком бобов на спине он отмечал, когда происходит смена караула в гарнизоне, сколько людей несут там службу ночью, когда они совершают обходы и как они вооружены, а также то, кто из них был выделен для охраны тюрьмы.

Акин знал, что надзиратели пьют, играют в кости и курят и вообще мало внимания уделяют охране обитателей тюрьмы, особенно ночью. Это могло быть связано с тем, что, кроме мулатки, других узников в тюрьме сейчас не было. Три дня назад в камерах находились матросы, посаженные сюда после дикой драки. Их было с полдюжины, однако за это время их уже выпустили. Два дня назад там был также какой-то головорез, но он повесился у себя в камере. Двум карманным ворам, которые несколько недель сидели за решеткой, накануне каким-то чудом удалось совершить побег. Так же, как и какой-то уличной проститутке, обокравшей своего клиента и два дня пребывавшей с Силией в одной камере. Ирландец разузнал, что надзирателей можно было подкупить.

Акин был убежден в том, что лорд Норингэм уже пытался выкупить Силию. Однако в этом случае надзиратели не решились отпустить ее, даже за большую сумму денег. Во-первых, она была рабыней, во-вторых, она убила белого человека, сына одного из самых могущественных хозяев плантаций на Барбадосе. Уже был назначен день казни – через два дня Силию должны были повесить. Несколько плотников начали ремонтировать виселицу, стоявшую перед зданием гарнизона. Поперечная балка стала трухлявой и ночью обломилась.

Из темноты наискосок позади себя Акин услышал свист, напоминавший пение птицы. Это, наверное, был ирландец – только такой дурак, как он, мог не знать, что эти птицы поют по утрам. Акин ответил ему криком ночной птицы и стал ждать сигнала от Дапо, их третьего человека. Но прежде, чем этот сигнал раздался, он услышал крик Силии. Не мешкая ни секунды и не беспокоясь о том, что его могут увидеть, Акин выскочил из своего укрытия, подбежал к двери строения и одним толчком ноги распахнул ее. В помещении было пусто. На столе лежали смятые игральные карты, засаленная доска с остатками пищи, а рядом стояла бутылка рома. Он выскочил в коридор, который вел к зарешеченным камерам. Первая была пустой, вторая – тоже. В третьей камере какой-то крепкий мужчина сидел верхом на Силии, а второй прижимал что-то к ее лицу.

Мужчина, который удерживал Силию, поднял глаза и увидел Акина.

– Прокл… – Его крик перешел в бульканье, а голова откинулась назад – мачете Акина, обрушившееся на тюремщика, отделило его голову от туловища. Испуская фонтаны крови, тело надзирателя мешком осело на пол камеры.

Другой тюремщик, которого Акин ударил вторым мачете, застыл от ужаса, уставившись на окровавленный обрубок своей руки. В следующее мгновение мачете снова рассекло воздух и этого надзирателя постигла та же судьба, что и его приятеля. Пока он сползал на пол с беспомощно болтающейся полуотрезанной головой, Акин уже засунул оба мачете назад за пояс, схватил Силию, поднял ее на руки и побежал назад тем же путем, по которому пришел сюда. Иан и Дапо были на месте, они прикрывали его отход, держа наготове заряженные пистолеты.

Они ожидали встретить больше сопротивления, были готовы даже к перестрелке, однако никто не встал у них на пути. Остальные караульные из состава гарнизона находились у главного здания, в казармах или же в патрулях. В общей сложности караул состоял не более чем из полдюжины человек. Остальные спали беспробудным сном, поскольку в ожидании прибытия английского военного флота уже несколько дней с утра до вечера занимались муштрой. Однако это не означало, что беглецов никто не мог увидеть: какая-то старуха с фонарем в руке выглянула из-за угла и, посмотрев мутными глазами в темноту, спросила:

– Джемми, это ты? Ты что, опять был у проституток?

– Я не Джемми, – извиняющимся голосом сказал Иан, обменявшись паническим взглядом с Дапо. Однако женщина лишь пробормотала себе что-то под нос и просто пошла дальше.

Им все-таки удалось совершить то, что они намеревались сделать. Последние строения города уже были позади них, и они отправились по дороге на север, к холмам в центральной части страны. На безопасном удалении они остановились. Иан зажег фонарь, который был у него с собой, а Акин присел на корточки, держа Силию на руках. Она пришла в себя и тихо застонала.

– Ты можешь идти? – спросил он.

Она кивнула и хотела встать, однако тут же бессильно упала. Акин только сейчас заметил кровь, стекавшую по ее голым ногам. Она была вся забрызгана кровью надзирателей, но это была свежая кровь.

– Ты ранена, – сказал он, лихорадочно путаясь в ее одежде в поисках раны. Когда же он увидел, в чем дело, то издал тихое проклятие.

– Что случилось? – Иан подошел ближе. Его покрытое веснушками молодое лицо приобрело озабоченное выражение. – Она ранена? – Он увидел кровь и запнулся. – Это что… э-э… это ведь не месячные… Или как?

– Это был выкидыш, – сказала Силия слабым голосом.

– О, проклятье! Мне очень жаль. Я даже не знал… – Он смущенно замолчал.

– Эти люди изнасиловали тебя? – спросил Акин. – Это из-за них ты потеряла ребенка?

Силия молча кивнула.

Акин запрокинул голову и издал такой крик, от которого Иан даже отскочил в сторону. Молодой ирландец вопросительно повернулся к другому чернокожему:

– Святая матерь Божья! Это был его ребенок? – прошептал он.

Дапо кивнул.

Акин издал еще один мучительный крик, обратив свое лицо к почти полной луне, которая висела над холмами, словно огромная бледная серебряная монета. Затем он нагнулся к Силии и прижался лбом к ее лбу. Она подняла руку и погладила его по волосам.

– Я это переживу, – сказала она. – У нас может быть другой ребенок. Когда мы будем свободными.

– Да, – сказал он, кивнув, и тут же пообещал ей: – А они умрут. – Его голос вдруг стал неестественно спокойным: – Они умрут все.

Он снова бережно взял ее на руки и встал. Иан пошел вперед, освещая дорогу фонарем, Дапо шагал рядом с ним, держа заряженное ружье в руках. Они торопливо шли дальше, пока не добрались до первых полей сахарного тростника. На краю поля Иан поджег тростник, чтобы собаки-ищейки не могли найти их по запаху. Когда пламя с треском взметнулось к небу и рабы вместе с рабочими выскочили из своих хижин, ночь уже поглотила беглецов.

Побег мулатки и смерть надзирателей сначала, после наступления рассвета, остались незамеченными, потому что другое событие привлекло к себе всеобщее внимание.

В розовом свете восходящего солнца, которым был залит горизонт, появилась целая череда парусов. Солдат, дежуривший в смотровой бочке в северной части острова, заметил их первым. Он напряженно всматривался в подзорную трубу и в конце концов опознал корабли, бывшие, без сомнения, той самой английской флотилией, которую они ожидали. Он поспешно доложил об этом командиру орудийной позиции, а тот выстрелом из пушки предупредил остальные бастионы на острове. Заспанные солдаты гарнизона Бриджтауна одновременно выскочили из своих бараков и собрались на площади перед резиденцией губернатора. Джереми Уинстон в одной ночной рубашке вышел из дома с опухшим от сна лицом и всклокоченными волосами, торчавшими, как солома, во все стороны. У него в руке была шпага, и он окидывал сонным взглядом окрестности, ища «круглоголовых», достойных того, чтобы он их победил. Адъютанту пришлось объяснять, что английский флот всего лишь только показался на горизонте и что до его подхода остается не меньше часа времени.

Джордж Пенн встал перед губернатором, поприветствовал его и сделал доклад по всей форме. На нем было то же самое военное обмундирование, в котором он сражался в битве при Марстон-Муре, а сверху он напялил почерневший от пороха кожаный панцирь. Его голову венчал металлический шлем, который он, наверное, собственноручно отполировал до блеска и который теперь, в лучах восходящего солнца, так сверкал, что губернатору пришлось отвернуться, дабы не ослепнуть.

Пенна сопровождали люди, которых он рекрутировал в связи с предстоящим конфликтом и на протяжении последних недель расквартировал в гарнизонных бараках. Среди них было много свободных рабочих, несколько сотен присланных сюда плантаторами долговых работников, несколько сынов хозяев плантаций, а также огромная толпа сомнительных типов из доков, которые зарабатывали обычно деньги себе таким способом, о котором губернатор предпочитал не задумываться. Если они вообще могли представлять собой какое-то усиление для этого войска, то уж не такое, которое могло принести победу, а скорее, наоборот. Джереми Уинстон и без того уже несколько дней испытывал усиливающийся страх перед лицом будущих расходов и успел провозгласить, что все свободные плантаторы будут платить особый взнос, чтобы покрыть эти неслыханные дополнительные траты.

Джорджа Пенна такие вопросы явно не волновали. Он был совершенно в своей стихии и интенсивно потел, как всегда, мужественно перенося испытание, которое возложил на него климат этого замечательного острова. Войско, которое примаршировало к нему по его приказу, было вооружено самым авантюрным образом – пиками, аркебузами и мушкетами, а также саблями, арбалетами и даже большими луками, которые имели при себе некоторые из ополченцев. Таким же многообразным было и защитное обмундирование. Здесь можно было видеть нагрудники из кожи или металла, круглые шлемы, шишаки, тут был даже один кирасир в красных защитных латах, какие когда-то давно носили лондонские «лобстеры» при сэре Хазельринге. Впрочем, некоторые из них выглядели как оборванные голодранцы, кем они и были на самом деле.

Легкая дрожь охватила губернатора, когда он увидел эту пеструю толпу. Роялисты стояли плечом к плечу со сторонниками Кромвеля, и все эти парни сразу же поразбивали бы друг другу головы, если бы ступили на английскую землю, однако здесь и сейчас их объединял новый патриотизм. А также то, что они были ни к чему не пригодны. Губернатор приказал своему адъютанту – им являлся его племянник Юджин, который, собственно говоря, тоже ни на что не годился и которого Уинстону уже несколько лет приходилось содержать за свой счет, – подать подзорную трубу. После этого губернатор начал рассматривать горизонт, пока не поймал в линзы военный флот. Он стал считать корабли и на второй дюжине сбился со счета. Наверное, их должно быть около тридцати, причем большинство из них были огромными фрегатами с двойными рядами пушечных портов и тяжелым вооружением.

Его находившиеся во взволнованном состоянии внутренности сообщили ему, какого мнения он должен быть при таком открывшемся ему виде. Губернатор величественно сунул под мышку подзорную трубу и кивнул Юджину:

– Если у нас действительно еще есть столько времени, то нам нужно удалиться на полчаса на совещание.

41

Уильям Норингэм уже задолго до первого сигнала принял меры к отъезду. Его подготовленные для переговоров документы – разработанная конституция и различные предложения для законного урегулирования торговли рабами – он уже в чистом виде спрятал в кожаную папку. Еще до восхода солнца он приказал запрячь лошадей и упаковать имеющееся в распоряжении оружие. Он принял решение отдать все свои силы борьбе за свободу острова. Пусть его будущий шурин Джордж Пенн подвергается насмешкам, но этот человек, несомненно, храбр и решителен. Джордж не замедлил предпринять меры, и Уильям тоже был исполнен решимости внести свою лепту в эту борьбу. Никто не должен был упрекнуть его в том, что он только и умеет, что произносить красивые слова, а в случае войны не захочет воевать вместе со всеми. Он взял с собой всех двенадцать долговых работников. В обращении с оружием они опыта не имели, но в любом случае годились для усиления пехоты, хотя бы в качестве посыльных или помощников при пушках. Если, как следовало надеяться, дело не дойдет до высадки войск на остров, то они могут просто порадоваться нескольким свободным дням, как это было раньше, когда у них не было никаких иных дел, кроме их участия в военных учениях. Работа на полях и в сахароварне в то время, пока все выяснится, будет идти и дальше, но медленнее. Надсмотрщик все держал под контролем, и довольно хорошо. Его добродушная манера, правда, время от времени позволяла некоторым чернокожим отлынивать от работы, но по большому счету все работы выполнялись в предусмотренное время.

Уильям в это утро уделил себе достаточно много времени. Он облачился в свежую белую рубашку, безукоризненно сидевшую на нем шелковую жилетку скромного коричневого цвета и новые бриджи, которые сшила по его заказу Мэри, швея Анны. Его бритье и остальной утренний туалет были произведены с особенной тщательностью, он даже принял ванну, поскольку не хотел оскорблять обоняние командующего флотом неприятным запахом тела. Уильям уверенно исходил из убеждения, что первые переговоры начнутся уже сегодня. Кроме того, он планировал нанести визит в Бриджтаун и, разумеется, тоже хотел произвести хорошее впечатление. Перед отъездом он попрощался с Гэрриет и своей сестрой. Они обе были крайне озабочены. Анна умоляла его не ехать в Бриджтаун.

– Пусть они сами ведут свою войну! – воскликнула она. – Достаточно плохо уже то, что Джордж все время проводит на плацу для учений и не говорит ни о чем другом, кроме как о стрельбе!

– Это наша война, наша общая война, – серьезно сказал Уильям. – Если у нас нет возможности завоевать свою свободу как-то иначе, то придется сражаться.

Анна со слезами на глазах покачала головой.

– Это ошибка! – запротестовала она.

Однако леди Гэрриет, в отличие от Анны, подошла к нему и обняла.

– Следуй голосу своего сердца и своей совести, мальчик мой. Будь честным и сильным! Твой отец гордился бы тобой!

Они стояли на веранде и смотрели ему вслед, когда он скакал во главе своего маленького подразделения.

Когда Уильям прибыл в Бриджтаун, его встретил один из гарнизонных офицеров, сообщивший ему, что мулатку кто-то вызволил из тюрьмы и что, без сомнения, это были беглые рабы, которые ночью проникли в город. Двое охранников были зарезаны варварским образом. В тоне офицера звучал определенный упрек, словно Уильям был виноват в том, что тюремщики расстались с жизнью, а убийца теперь находится на свободе. Уильяму с трудом удалось подавить вздох облегчения, когда он услышал эту новость. Смерть надзирателей, возможно, была прискорбной, но намного хуже для него было бы видеть казнь Силии, которая не совершала преступления.

Он передал своих долговых работников под команду Джорджа Пенна, после чего отправился в Дом собраний, где уже собралось большинство плантаторов, которым предстояло создать комиссию из переговорщиков, а те, в свою очередь, должны были передать командованию флота требования совета острова. Уильям, который свое участие в комиссии считал само собой разумеющимся, неожиданно обнаружил, что большинство остальных членов совета против этого. Когда он читал свой доклад, то отдельные пункты разработанных им предложений были буквально высмеяны, и прежде всего те из них, что были связаны с вопросами урегулирования торговли рабами. Уинстон, покачав головой, с мягким укором произнес:

– Сэр, боюсь, с таким багажом мы вас в это путешествие не отправим. Конституция, которую вы тут себе придумали, – это, конечно, хорошо. Однако будет лучше, если мы сразу же и забудем это дело с ограничениями на торговлю рабами. Мы же не будем вредить сами себе!

Со всех сторон раздались возгласы, поддерживающие Уинстона. Некоторые из роялистов во весь голос потребовали выполнить условие – немедленно открыть огонь из всех стоявших на побережье орудий береговой охраны, как только английские корабли подойдут на дальность их выстрела. Может быть, трусы сразу же развернутся и исчезнут. И тогда они вообще обойдутся без комиссий и парламентеров. Тут же начались споры, собрание превратилось в хаос. В конце концов губернатор, не выдержав, ударил кулаком по столу и крикнул, чтобы все закрыли рты. Выдержав небольшую паузу, Уинстон добавил, что он, как главнокомандующий на этом острове, будет вести переговоры вместе со своим адъютантом и мастером Хайнесом, который, будучи опытным капитаном и опытным джентльменом, конечно же, сразу же установит с командующим флотом разумную основу для переговоров. Однако человека, который получил столь высокую оценку, этим утром еще никто не видел. Срочно была послана шлюпка на «Элизу», и выяснилось, что капитан в совершенном спокойствии на своем корабле ожидает, как развернутся события. Возможно, он даже спал, пока члены совета спорили, как им поступить в данной ситуации. Как бы там ни было, но Хайнес все же отказался от удобств и через час после начала обсуждения в Доме собраний присоединился к членам совета. В это же время английский флот занял свою окончательную позицию перед побережьем Карлайсл Бэй и тем самым перекрыл бухту. Теперь ни один из кораблей, все еще находившихся в гавани, не мог выйти в море, не попав на дистанцию выстрела мощных пушек, которые, однако, до сих пор не были нацелены на сушу, – ни один из кораблей не находился на огневой позиции и не был обращен бортами к берегу.

– Что нам теперь делать? – спросил губернатор у Дункана Хайнеса.

Капитан широко зевнул, прикрыв рот рукой.

– Единственное, что остается, это ждать.

Глубоко разочарованный этим заседанием, Уильям Норингэм покинул Дом собраний, не имея абсолютно никакого желания сидеть вместе с остальными и ожидать, как будет развиваться ситуация. Время ожидания, пока что-то произойдет, он хотел использовать лучшим образом, посчитав, что сейчас у него хорошие шансы поговорить с Элизабет наедине. Во-первых, Гарольд Данмор уже несколько недель неотлучно находился в Рейнбоу-Фоллз, и, кроме того, он забрал туда почти всех своих слуг. Во-вторых, весь остров был взбудоражен вестью о появлении английского военного флота.

Перед наружной каменной стеной Данмор-Холла Уильям слез с коня и долго, чуть ли не целую вечность стучал в дверь, пока ему наконец не открыли. Пожилой слуга вопрошающе посмотрел на него, и, когда Уильям вежливо попросил его разрешения поговорить с леди Элизабет, старик лишь почтительно пожал плечами, словно эти намерения его ни капли не удивили.

– Провести вас в патио? – поинтересовался он.

– Может быть, тебе следовало сначала спросить миледи Элизабет, желает ли она принять гостя. Меня зовут Уильям Норингэм, лорд Уильям Норингэм.

– Э… Да, лучше я так и сделаю.

Уильям остался ждать перед широко открытыми воротами, а слуга, который исчез в доме, через некоторое время вернулся назад.

– Вы можете зайти, – сказал слуга и провел Уильяма в прохладный холл, где его уже ожидала Элизабет.

Она озабоченно посмотрела на него.

– Вы принесли плохие новости, Уильям?

– Нет, ничего нового нет. Флот находится перед бухтой, а сейчас надо просто ждать. – Он быстро подошел к ней и взял ее за обе руки.

– Элизабет, я знаю, что вам этот момент может показаться крайне неудобным… – Он сглотнул и окинул ее внимательным взглядом. В своем простом муслиновом платье темного цвета и с распущенными волосами она была такой прекрасной и такой сверх всякой меры желанной, что ему стало страшно от собственной смелости. Он любил ее с тех пор, как увидел в первый раз почти три года назад, когда она взошла на корабль «Эйндховен», чтобы отправиться вместе с Данморами в Новый Свет. И вдруг он почувствовал себя жалким, пришедшим не вовремя и задался вопросом, достоин ли он ее вообще.

– Бедный Роберт умер не так давно, – храбро продолжил Уильям и, увидев, как она с болезненной гримасой содрогнулась, выругал себя за такой нечуткий подход. – Простите, – вырвалось у него, и, волнуясь, он еще крепче сжал ее руки. – Но я просто должен уже сейчас спросить вас!

– О чем же? – Ее смуглые от загара щеки слегка порозовели, и она стала выглядеть еще очаровательнее. – Неужели вы хотите сделать мне предложение, Уильям?

– О нет… – запинаясь, ответил он. – С моей стороны это было бы… несколько бестактно и слишком рано. Как я мог бы… Вы ведь совсем недавно стали вдовой, еще в глубоком трауре…

Он остановился и постарался сосредоточиться, потому что беспомощное заикание испугало его самого. Он глубоко вздохнул и начал все заново:

– Я хотел бы попросить вас только лишь вот о чем, Элизабет. После приличествующего времени траура мне хотелось бы иметь от вас разрешение просить вашей руки. – Он посмотрел на нее исполненным надежды взглядом, ища на ее удивленном лице хотя бы намек на согласие, однако лицо Элизабет исказилось, и на нем не было ничего, кроме ужаса.

– Нет! – вскричала молодая женщина, и Уильям содрогнулся, потому что подумал, что этот крик относится к нему, но сразу же заметил, что она смотрит куда-то через его плечо.

В следующий момент раздался выстрел, и Уильям почувствовал сильный удар в левую руку. Элизабет закричала, а Уильям резко повернулся и увидел стрелка, стоявшего в распахнутой двустворчатой двери холла.

Это был Гарольд Данмор.

Элизабет все еще ощущала горячий порыв воздуха, когда пуля просвистела мимо нее.

Она в шоке смотрела на своего свекра. Его одежда заскорузла от грязи, сапоги были измазаны в глине, смешанной с илом, загоревшее на солнце лицо приобрело бронзовый оттенок, а борода превратилась в дикую растительность. У него был такой вид, как будто ему пришлось в течение нескольких недель ночевать в джунглях, что, вероятно, и соответствовало действительности. В правой руке он держал дымящийся пистолет, а левой судорожно вытаскивал пороховницу, чтобы перезарядить оружие. Однако Уильям уже вытащил свой пистолет и прицелился в Гарольда.

– Вам лучше этого не делать, – сказал молодой лорд.

На его левой руке выше локтя расплывалось кровавое пятно.

– Вы ранены! – воскликнула Элизабет.

– Всего лишь касательное ранение, – небрежно произнес Уильям и, обращаясь к Гарольду, сказал: – То, что я имею обсудить с леди Элизабет, касается только ее и меня. Тем не менее с моей стороны было некорректно появляться здесь во время вашего отсутствия. Получается почти то же самое, что вы когда-то сделали, когда без разрешения вступили на мою землю. Я очень сожалею об этом и готов служить вам, ежели вы хотите получить удовлетворение. – Он слегка наклонил голову, словно желая придать вес своим словам. – Но ежели вы сейчас зарядите этот пистолет и еще раз выстрелите в меня, то моя пуля попадет в вас еще раньше, можете в этом не сомневаться.

Уильям подошел к Гарольду, не отводя от него пистолета, и выбил у него из руки пороховницу. Затем он вытащил из-за его пояса плетку и пояснил:

– Только из осторожности, потому что я знаю, какая у вас горячая голова.

Гарольд молча уставился на него, и его лицо, обросшее дикой бородой, стало бледным как мел. Элизабет увидела, как дрожат его руки. Однако и Уильям дрожал, несмотря на то что его голос звучал так невозмутимо, словно он был воплощением спокойствия. Не отворачиваясь от Гарольда, Уильям попятился к воротам.

– Для дуэли, достойной чести, можете прислать мне ваших секундантов, мистер Данмор. Миледи. – С последним поклоном он вышел на улицу, и в следующее мгновение послышался топот копыт его коня.

Элизабет, дрожа от озноба, обхватила себя руками. Если бы она стояла чуть-чуть правее, то пуля попала бы ей прямо в грудь. Пока она все еще пыталась прийти в себя, Гарольд подошел к ней и грубо схватил за руку.

– Что это значит? – испуганно запротестовала Элизабет.

– Сейчас увидишь, – сказал он звенящим от злобы голосом. – Я не дам тебе больше флиртовать с этим типом, пока я работаю днем и ночью, чтобы все снова привести в порядок!

– Да там вообще ничего не было! – Она уперлась пятками в пол, сопротивляясь его грубой хватке, однако он без всякого труда потащил ее за собой к лестнице, а затем по ступенькам вниз. – Он просто хотел быть любезным со мною!

Гарольд холодно рассмеялся:

– Любезным, как же. Я точно слышал, что он сказал.

– Если бы ты подождал немного, то услышал бы мой ответ! – Она вновь попыталась избавиться от его хватки, однако он крепко держал ее. – У меня даже в мыслях не было обещать ему мою благосклонность! – воскликнула Элизабет.

– Ты же все время только и ждала, что он займет место Роберта! С самого начала этот франт ничего другого не делал, как увивался вокруг тебя! – Голос Гарольда стал угрожающим: – Кто знает, может быть, Роберта убила не эта мулатка, а Норингэм. Потому что этот тип всегда хотел, чтобы ты принадлежала ему!

– Какой бред! – упавшим голосом произнесла Элизабет.

Он потащил ее по галерее в направлении спальных комнат. В коридоре стояла Фелисити, она держала на руках Джонатана и испуганно смотрела на них.

– Я услышала выстрел и подумала, что это разбойники. Я уже хотела спрятаться вместе с малышом, но затем услышала ваши голоса… Боже мой, что случилось, Лиззи? Гарольд, что ты делаешь?

Гарольд, игнорируя ее испуганный лепет, продолжал тащить Элизабет за собой и затолкнул ее в спальню. Фелисити последовала за ними. Гарольд повернулся к ней, быстрым движением схватил ребенка и вырвал его из рук Фелисити. Она вскрикнула от испуга и хотела удержать Джонатана, однако он грубо схватил ее за волосы и притянул к себе, чтобы в следующее мгновение тоже затолкнуть в спальню и повернуть ключ снаружи.

– Вам нужно некоторое время, чтобы поразмыслить о том, что бывает с бесстыдными бабами, если они не умеют держать в узде свою похоть! – крикнул он через закрытую дверь.

Испуганный плач Джонатана заглушил его грубый голос. Элизабет в ярости стала стучать кулаками в деревянную дверь:

– Открой немедленно! Отдай мне Джонни! Что ты задумал сделать с ним?

– Не беспокойся. Я о нем позабочусь! Он – Данмор, но должен понять, что за это нужно чем-то жертвовать. Так же, как и ты.

Женщины услышали его удаляющиеся шаги. Элизабет кричала, плакала и как сумасшедшая била руками в дверь. Затем она отпрянула назад, потому что снова услышала голос Гарольда, который раздавался совсем рядом. Он вернулся! Она уже хотела облегченно вздохнуть, однако следующие его слова заставили ее застыть от ужаса:

– Если вы попытаетесь удрать через черный ход, с ребенком может что-то случиться!

Сразу же после этого он снова удалился. Женщины, охваченные паникой, смотрели друг на друга. Фелисити прижала обе ладони к губам, ее лицо было белым как мел. Элизабет, не помня себя, бегала по комнате, разрываясь между желанием не обращать внимания на предупреждение Гарольда и побежать вслед за ним через лоджию и страхом, что он может осуществить свою угрозу и действительно что-нибудь сделать с ребенком. Пока она раздумывала, просветы между оконными ставнями неожиданно потемнели и снаружи раздался оглушительный грохот. Гарольд забил досками их единственный возможный путь к бегству.

– Боже всемогущий, что он там делает?

– Гарольд, ради Бога, не делай этого! – взмолилась Элизабет. Она повторяла эти слова снова и снова и, рыдая, просила его выпустить их, но ответа не было. Элизабет, еле дыша, стояла у окна и слушала удары молотка, который, казалось, с беспощадной однозначностью запечатывал их ужасную судьбу.

42

Между тем унылое ожидание в зале собраний совета закончилось. Вернулся посыльный, весь мокрый от пота.

– Они приближаются! – громко сообщил он, вбегая в зал.

Под низким потолком помещения витали густые клубы табачного дыма, потому что члены совета едва справлялись со своей нервозностью и постоянно курили трубки.

– Они приближаются! – повторил мужчина, с трудом переводя дыхание, и остановился.

– Кто приближается, ради Бога? – воскликнул Бенджамин Саттон. – Неужто солдаты?

– Этого я не знаю, – сокрушенно ответил посыльный.

– Сколько лодок ты видел? – набросился на него Саттон.

Тот снял шляпу и, прижав ее к груди, пролепетал:

– Всего одну – там сидят три человека.

Последовал общий облегченный вздох. Значит, пока что войска не начали высаживаться на остров.

– Один из них держит в руках белый флаг, – добавил посыльный, чем устранил последние сомнения: англичане послали на остров парламентеров.

Взволнованно споря, члены совета направились к причалу, где стали изливаться во всякого рода предположениях. Тем временем к берегу подходила шлюпка, на веслах которой сидели два матроса. Парус на ней уже был опущен, и, когда лодка подошла ближе, один из матросов бросил на причал канат. Офицер с белым флагом вышел из шлюпки и стал осматриваться по сторонам, пока не увидел группу знати, которая, без сомнения, ждала его прибытия. Вместо того чтобы подойти к ним, он величественно выпрямился и застыл на месте. Среди островитян сначала прошел удивленный шепот, а потом Джереми Уинстон приказал своему племяннику Юджину подойти к посланнику и поприветствовать его от имени местного совета, сказав ему: «Добро пожаловать на Барбадос». Юджин, склонный к полноте молодой мужчина, который с помощью своей скудно растущей острой бородки тщетно пытался отвлечь людей от его розовой молодости, казалось, почувствовал, что такой план ему не по силам, однако в конце концов взял себя в руки, подошел к парламентеру и обменялся с ним парой слов. Время от времени он показывал на Джереми Уинстона, который любезно улыбался и махал рукой. Офицер коротко кивнул, затем сунул в руки племяннику Уинстона какой-то свернутый в трубку документ и, к удивлению собравшихся на берегу членов городского совета, снова сел в шлюпку. Канат отвязали, весла опустили в воду, и лодка направилась в сторону флотилии, стоявшей на якоре перед бухтой. На шлюпке подняли парус, она ускорила движение, и вскоре на море цвета темной бирюзы осталось только белое пятнышко. Юджин подбежал с документом в руках к губернатору, и тот неторопливо развернул его. Потом, держа послание на расстоянии вытянутой руки и щуря глаза, он стал внимательно рассматривать его.

– Что там написано? – нетерпеливо спросил Бенджамин Саттон.

– Я не могу его прочитать, мои глаза слепит солнце, – ответил губернатор и отдал документ Саттону.

– Я узнаю́ печать, – сказал тот. – А подпись на нем принадлежит адмиралу Айскью, командующему флотом.

Послышалось почтительное бормотание. Это имя было всем знакомо. Однако Саттон не смог ничего больше рассмотреть, потому что у него были те же самые трудности – мешало слишком яркое солнце. Его рука при попытке прочесть документ все больше и больше вытягивалась вперед. Зато у Дункана Хайнеса, который внимательно следил за происходящим и заглянул Саттону через плечо, было отличное зрение. Он громко прочитал текст. Сразу же после этого воцарилось молчание, которое перешло потом в бурю негодования.

Джордж Айскью, адмирал парламентского флота, выставил им требование, которое можно было назвать беспримерным оскорблением. Он заявил, не больше и не меньше, о безоговорочном и безусловном подчинении совета, который с настоящего момента лишается всех своих задач и компетенций. У властей острова нет никакого законного основания для выполнения своих функций, поэтому их следует рассматривать как уже не существующие. С этого момента остров будет управляться напрямую парламентом из Лондона. Лишь те, кто изъявит готовность сдаться, не предъявляя никаких условий, не будут подвергнуты наказанию. Остальных же в случае неповиновения ожидают жестокие последствия.

– Это чудовищно! – вскричал Саттон.

– Возмутительно! – согласился с ним губернатор.

Это послание дополнялось приложенным к нему текстом из закона о мореплавании, в соответствии с которым запрещалось вести торговлю со всеми нациями, кроме Англии, но также и то, что теперь все объемы фрахта, покупательские цены и торговые маржи будут утверждаться официальными инстанциями нижней палаты парламента.

То тут, то там раздавались возмущенные возгласы, в ярости вздымались кулаки, и даже небо затянулось серыми дождевыми облаками – как будто в тон раздраженному настроению, которое моментально распространилось среди членов совета. И сразу же после этого по земле забарабанили первые капли дождя. Мужчинам едва удалось вернуться назад, в Дом собраний, сухими, где они тут же занялись составлением умного ответа на имперское послание. Однако почти по каждому пункту у них имелись разногласия. Одни выступали за то, чтобы немедленно заговорили пушки. Другие же, которых манила возможность избежать наказания в случае подчинения, хотели сразу же послать на флагманский корабль заявление о капитуляции.

Некоторые из членов совета категорически отказывались слушать воинственные предложения другой стороны. Не прошло и нескольких минут, как мужчины, ожесточенно спорившие между собой, готовы были размахивать кулаками.

В этот момент в зал собраний зашел Уильям Норингэм. Его левая рука висела на перевязи, что вызвало озабоченные взгляды и посыпавшиеся вслед за ними вопросы. Он отмахнулся и заявил, что заряжал пистолет и с ним произошел небольшой несчастный случай. Затем, как бы между прочим, Уильям осведомился у племянника губернатора, появился ли здесь Гарольд Данмор, однако тот отрицательно покачал головой и сказал:

– Говорят, Данмора сегодня видели в Бриджтауне, однако здесь его не было. Судя по всему, для него уже не важно, как будут развиваться события, хотя совсем недавно он заявлял, что готов проявить решительность в нашей борьбе за свободу. Еще раньше я слышал, что он вернулся на свою плантацию. Какой позор, что он никого из своих людей не выделил для общего дела, в то время как вы послали всех своих долговых работников в ополчение. Вы действительно человек слова! И человек прогресса!

Уильям чувствовал себя скорее как человек не прогресса, а упадка, но, посмотрев на членов совета, которые все еще горячо спорили друг с другом, не стал возражать. Одновременно он почувствовал на себе чей-то взгляд и повернулся. Немного в стороне от остальных сидел Дункан Хайнес и с задумчивым видом смотрел на него. По непонятной причине это вызвало у молодого Норингэма порыв тут же взять себя в руки. Он выпрямился, гордо вздернул подбородок и присоединился к другим членам совета. Ему не хотелось без боя отказываться от своей декларации. Она хорошая и правильная, и он будет отстаивать ее изо всех сил, чтобы убедить в этом других. Если убрать и перенести на другое время те пункты, которые вызывали непонимание у членов совета, то вряд ли у них будут возражения против остальных предложений. Надеясь получить одобрение, Уильям взял слово. И когда некоторые из присутствующих не стали слушать его, он получил неожиданную поддержку от Дункана Хайнеса.

– Господа, мне кажется, что у этого молодого джентльмена есть что сказать вам! Пожалуйста, уделите ему ваше драгоценное внимание! – В подкрепление своей просьбы Хайнес вытащил кинжал и изо всей силы всадил его в стол, за которым сидели собравшиеся плантаторы. Клинок, дрожа, так и остался торчать перед глазами членов совета.

В зале сразу же установилась тишина, и Уильям начал говорить.

43

Гарольд Данмор отвез своего внука к Миранде и приказал ей хорошо следить за ним, пока он не заберет его снова. Он уловил запах рома в ее дыхании и пригрозил, что выпорет ее плеткой, если она до его возвращения выпьет еще хотя бы глоток.

Муж Миранды, сморщенный лысый старик, сидел в углу бедной хижины на кресле-качалке и лишь скептически улыбнулся в ответ на слова Гарольда. В какой-то момент Гарольд засомневался, правильно ли было оставлять малыша у этой женщины, однако затем увидел, насколько доверчиво малыш пошел на руки к кормилице.

– Ми’анда, – сияя, сказал Джонатан, прежде чем спрятать лицо на ее необъятной груди.

Что-то в улыбке ребенка показалось Гарольду странным, однако у него не было ни времени, ни желания раздумывать над этим. Он быстро покинул хижину, чтобы вернуться к повозке и поехать на северо-запад. В повозке сидели Роза и Пэдди, которые почтительно потупили взор, чтобы не смотреть хозяину в глаза. Он заставил их немедленно сесть с малышом в повозку, не разрешив ничего взять с собой, а главное – ни о чем не спрашивать, хотя они, разумеется, видели, как он забивал досками окна на лоджии. Понимая, что следует дать хоть какое-то объяснение своим действиям, Гарольд сказал:

– Дамам просто нужен небольшой урок на память. Не беспокойтесь, сегодня вечером я снова приеду сюда верхом.

Гарольд привязал своего серого в яблоках коня к повозке и приказал им сидеть на ней, пока он быстро заглянет к миссис Данмор.

Марта спала с открытым ртом, одурманенная лауданумом. Казалось, она находилась в бессознательном состоянии. Она не пришла в себя, когда он нагнулся к ней и попытался заговорить, а потом стал трясти ее за плечи. Однако задерживаться возле жены он не собирался, потому как его ждали другие дела.

После того как он отвез ребенка к кормилице, Гарольд стал поторапливать мулата и мулатку. Солнце уже завершило свой дневной путь, когда повозка приехала в усадьбу Рейнбоу-Фоллз. Новый надсмотрщик довольно сурово обходился с долговыми рабочими, и они успели сделать очень много. В новом складском сарае высилась гора свежесрубленного тростника, который раз в день они отправляли на мельницу к Саттону. Гарольд приказал Розе почистить бараки. Лишь потому, что она старая и уже не годилась для полевых работ, женщине не следовало думать, что она может сидеть сложа руки. А Пэдди он поручил распрячь и напоить коней. Себе Гарольд тоже не позволил ни минуты отдыха. Несколько кусков хлеба на ходу, кружка воды из родника. В душе он был совершенно спокоен. Он четко знал, что следует делать дальше. Сам Уильям Норингэм толкнул его на этот путь. Он приказал Пэдди подать ему коня.

– Я поскачу назад, в Бриджтаун, – соврал он. – Нужно освободить молодых дам и позаботиться о миссис Данмор. Вы сегодня ночью останетесь здесь.

У Розы и Пэдди вытянулись лица, но у них, как и у остальных домашних слуг, которые вынуждены были сменить свою приятную работу в Данмор Хилл на тяжкий труд в поле, не было никакого другого выбора, кроме как последовать его приказу.

Гарольд убедился, что его пистолет заряжен, что в пороховнице есть свежий порох и что патронташ достаточно оснащен, а затем вскочил в седло и умчался прочь.

Уже во время поездки в Рейнбоу-Фоллз он обратил внимание, что барабанный бой возобновился. Накануне вечером чернокожие били в барабаны энергичнее, чем на прошлой неделе. Было похоже на то, что волнение, вызванное английским флотом, распространилось до самых последних уголков острова, так что везде царила тревога, сильная как никогда.

Подъехав к Саммер-Хилл, он внимательно прислушался и огляделся по сторонам. Временами ему казалось, что он слышит странные шорохи там, где их не должно быть. Необычный треск в кустах, слишком громкий шорох тростника в поле. Однако рокот барабанов, находившихся где-то рядом, постепенно нарастал, заглушая почти все звуки вокруг. Гарольд приблизился к хижинам рабов, принадлежавших Норингэму. Теперь он будет намного осторожнее. Кроме того, он имел неоценимое преимущество: Уильяма Норингэма в поместье не было. И, что было еще лучше, – Уильям забрал с собой всех долговых работников. Гарольд довольно улыбнулся. Толстый надсмотрщик был не в счет, у него не хватит мужества в одиночку помешать Гарольду повесить этого Абасса. Если уж кто и знал, где прячется Аким и эта мулатка-проститутка, так только старый негр.

Возле хижин, которые с их соломенными крышами и округлыми формами в темноте были похожи на маленькие холмы, царили тишина и покой. На просеке дымились остатки костра. Гарольд слез с лошади, вытащил пистолет и подкрался ближе. Он прислушался. Вокруг было тихо. Слишком тихо… И только сейчас он заметил, что барабанный бой умолк. Когда это произошло? Минут пять назад? Вряд ли барабаны замолчали раньше. Он ударил носком сапога в стену хижины, из которой в прошлый раз выволок старика, но в ответ ему была все та же тишина. Он осторожно отодвинул в сторону занавеску из грубой мешковины, заменяющую дверь. Прошло несколько мгновений, прежде чем он смог различить в темной дыре предметы, однако ничего, похожего на человека, не увидел. Старика в хижине не было.

Неприятно пораженный, однако не теряющий бдительности, Гарольд направился к следующему примитивному жилищу, которое тоже оказалось пустым. Он по очереди заглянул в каждую отдельную хижину, но нигде не обнаружил ни единого раба. Может быть, они каким-то подлым образом узнали, что он приедет сюда? Но эту мысль он отбросил в то мгновение, когда добрался до барака надзирателя. Толстый мужчина лежал на пороге. Кто-то аккуратно разрезал его камзол сверху донизу, так что из него вывалились внутренности – красно-синяя извивающаяся и отвратительно воняющая масса. Случилось это, наверное, недавно, человек еще не умер, потому что, когда Гарольд толкнул его ногой, испустил тихий стон. Но сознание он уже потерял. В любом случае говорить он уже никогда не сможет.

Сжимая рукоять пистолета обеими руками, Гарольд внимательно осмотрелся по сторонам. Он взмок от пота, хотя двигался медленно. Несмотря на охвативший его страх, смешанный с нервным возбуждением, он испытывал всепоглощающее злорадство. Этот проклятый Норингэм! Теперь у него тоже есть свое личное восстание рабов! Гарольд позволил себе громко рассмеяться – настолько он был доволен увиденным. Он снова толкнул ногой надзирателя, в этот раз уже сильнее, и ощутил при этом мрачное удовлетворение. Интересно, куда этот тип спрятал его плеть? Недолго думая, Гарольд перешагнул через умирающего и вошел в хижину. Он вздрогнул, увидев на полу другие тела – двоих детей, по всей видимости отпрысков надсмотрщика, поскольку кожа у них имела цвет светлого дерева. В шаге от них лежала их мать – жирная черная баба с вспоротым животом. Всех троих зарезали с помощью мачете. Вокруг них чернели лужи крови, которая еще не высохла. Гарольд не стал тратить время на поиски плетки. Вместо этого он сразу направился к господскому дому. Здесь тоже царила ужасная призрачная тишина. В салоне и на веранде горели фонари, их мерцающий свет слегка разбавлял темноту. В кресле на веранде сидела леди Гэрриет и читала книгу. Очевидно, она ничего не заметила и не знала, что случилось. Повстанцы, по всей вероятности, убивали быстро и бесшумно, и никто из жертв не успел даже позвать на помощь. Гарольд внимательно смотрел на Гэрриет. То, что она не подозревала о случившемся, наполняло его ощущением власти и превосходства над ней. Он засунул пистолет за пояс и подошел к ней.

– Ты испортишь глаза, – сказал он. И сразу же рассердился на себя, потому что ему в голову не пришло ничего лучше, чем это глупое замечание. Однако испуг, который был вызван его словами, был очень заметен, и это вызвало у него дьявольскую радость.

– Боже мой, Гарольд! – Женщина уронила книгу и прижала обе руки к сердцу. Ее глаза были широко раскрыты. – Ты что здесь делаешь?

– Я хотел поговорить с одним из ваших чернокожих. С тем старым типом, у которого на шее ожерелье из ракушек.

– Ты имеешь в виду Абасса?

– Совершенно верно. Но он исчез. И все остальные тоже исчезли.

Она наморщила лоб.

– Что ты подразумеваешь, когда говоришь исчезли?

– Ну, сбежали. В Саммер-Хилле нет больше ни одного чернокожего.

Она испуганно встала со своего стула.

– Тогда я должна сказать надсмотрщику…

– О нем ты тоже можешь забыть, – сухо произнес Гарольд. – Они зарезали его, как свинью. Точно так же, как его ублюдков и жирную сучку. Все валяются мертвые в его хижине.

Гэрриет пошатнулась и едва не потеряла равновесия, так что ей пришлось схватиться за колонну.

– Ты что такое говоришь? – хрипло прошептала она. С ее лица исчезла краска, оно стало бесцветным, белым, как та колонна, на которую она оперлась.

– Кто еще есть в доме? – спросил он.

– Анна здесь. И Элла, служанка. И, кроме того, Мэри, наша швея, и две черные служанки…

– Они тоже исчезли, даже не сомневайся в этом. А вы можете радоваться, что они и вам не перерезали глотки. – Он осмотрелся по сторонам. – Хотя… может быть, они лишь ждут в темноте, пока я уеду, чтобы забраться и сюда. Наверное, и пяти минут не прошло с тех пор, как они вспороли живот надсмотрщику.

Она в ужасе посмотрела на него.

– Ты имеешь в виду… Ради Бога, Гарольд!

– Гарольд, Гарольд, – передразнил он ее. – Это звучит почти так, словно ты умоляешь меня о помощи!

– Гарольд, я прошу тебя, ради любви Христоса…

– Вот только не надо говорить о любви, – грубо перебил он ее. – Ты ведь вообще не знаешь, что такое любовь. Ты помнишь? Ты утверждала, что любишь меня, но едва стоило появиться такой напомаженной обезьяне, как лорд, и поманить тебя обручальным кольцом, и я стал просто нищим выскочкой, не подходящим для тебя и твоего будущего!

– Гарольд, я не могла поступить по-другому! Дети, Анна и Уильям… Я обещала своей сестре, когда она умирала…

– Ты была обручена со мной, – жестко произнес он, оборвав ее на полуслове.

Гэрриет сжала руки и залилась слезами. Ему даже стало жалко ее. Но только чуть-чуть. Слишком удобной была возможность наконец-то свести старые счеты. Он выдернул кинжал из-за пояса, быстро подскочил к ней, схватил женщину за волосы, запрокинул ее голову и одним-единственным движением перерезал ей горло. Она упала на колени, подняв к шее дрожащие руки, а в это время кровь брызнула на ее пальцы и пропитала переднюю часть платья.

Она еще пыталась что-то сказать, однако ее рот лишь беспомощно открывался и закрывался. Затем она упала на пол и осталась лежать в постоянно расширяющейся луже крови. Ее ноги еще подергивались, а из перерезанной шеи доносился ужасный хрип, который постепенно стихал и наконец прекратился.

Гарольд вошел через открытую дверь веранды в дом.

– На сегодня достаточно, – сказала Анна. – Если ты будешь вынуждена работать все время при свете свечи, в конце концов все получится вкривь и вкось.

Мэри стояла перед ней на коленях и подкалывала подол платья, которое примеряла Анна. Ее свадебное платье. Анна рассматривала себя в снятом со стены зеркале, которое поставила на пол, чтобы таким образом лучше видеть свою фигуру. Зеркало было высотой в три фута.

Это было, конечно, одно из самых больших зеркал на всем острове, однако, когда оно висело на стене, она могла видеть в нем только верхнюю часть своего тела, но именно в этом платье она должна была видеть себя всю, чтобы оценить общее впечатление.

Мэри посмотрела вверх, зажав во рту несколько булавок. Она что-то пробормотала с закрытым ртом, что Анна истолковала как «еще немножко», затем согласно кивнула, предоставив Мэри подкалывать платье дальше. У платья была широкая юбка, и поэтому подол казался бесконечным, в отличие от верхней части платья, которая не могла похвалиться обилием материи, поскольку вырез был скандально глубоким. Анна вздохнула. Она чувствовала себя в этом платье неловко. Не то чтобы оно было недостаточно красивым и не шло ей, – наоборот, она в нем, даже со своей критической точки зрения, выглядела прелестно. Декольте отвлекало внимание от ее острого подбородка, а узкая талия прекрасно подчеркивала ее стройную фигуру. С соответствующей прической и сияющей улыбкой она действительно была бы очень красивой невестой. Волосы, конечно, она определенно приведет в порядок, а вот с улыбкой, наверное, не получится. Уже при одной мысли о свадьбе она испытывала страх. И, что еще хуже, – при мысли о Джордже тоже. Она со страхом спрашивала себя, чем это все закончится. С каждым днем, приближающим Анну к свадьбе, ее настроение становилось все хуже и хуже. За это время она почти стала склоняться к мысли, что ей не стоило даже обручаться с ним. При этом он делал все, чтобы понравиться и угодить ей. Он продал женщину, которая родила ему двоих детей, на другую плантацию, подальше от своей, и даже сделал покупателю небольшую скидку. Ребенок, который родился последним, не прожил и недели. Анна вспомнила выражение лица Джорджа, когда он рассказывал ей об этом. Он смотрел на нее сияющими от счастья глазами, в полном убеждении, что таким образом оказал ей настоящую любовную услугу.

– Джордж, – спросила она его, – что происходит у тебя в голове, когда ты вспоминаешь о том, что этот ребенок, которого ты продал, – твой собственный сын?

Он лишь отчужденно посмотрел на нее. В его глазах читалось полное непонимание, и ей пришлось отвести взгляд в сторону, потому что вынести это она просто не могла. Они никогда больше об этом не говорили. Вместо этого они назначили дату свадьбы, потому что на этом настаивал Джордж.

– Зачем ждать? – сказал он и, быстро оглянувшись, притянул ее к себе, чтобы поцеловать.

Она позволила ему это, однако не ощутила при этом никакого сердечного расположения, не говоря уже о телесной потребности. С постепенно растущим беспокойством Анна невольно подумала о браке Элизабет. Нет, Джордж не был таким похотливым козлом, как Роберт, однако ему регулярно нужна была женщина. А поскольку чернокожей женщины больше не было, он, следовательно, хотел иметь под рукой жену, поэтому не собирался откладывать свадьбу надолго.

Мэри воткнула все булавки в подол платья и выпрямилась, чтобы рассмотреть результат своего труда.

– Повернитесь вокруг себя, – попросила она Анну.

Анна послушно выполнила ее требование. При этом ее взгляд упал на зеркало. Сначала она увидела в нем только себя, красивую невесту в блестящем белом шелковом платье с украшенным жемчужинами лифом. Затем позади нее в открытой двери появилась какая-то темная фигура. Мэри, сидевшая спиной к мужчине, не могла видеть, как он подошел ближе. Она восхищенно хлопнула в ладоши:

– Какая вы красивая!

Анна резко обернулась к двери и закричала, а Мэри, которая тоже хотела повернуться, чтобы проследить за взглядом молодой хозяйки, просто не успела этого сделать. Мужчина двумя прыжками очутился рядом с ней, обхватил ее одной рукой и поднял большой окровавленный нож. Одним резким ударом он вогнал нож в ее тело, затем вытащил наружу и ударил еще раз. Затем он уронил свою жертву на пол и бросился к Анне. С неописуемым ужасом Анна узнала в нем Гарольда Данмора. Она, не переставая кричать, увернулась от него и в панике побежала к двери. Он бросился вслед за ней, однако споткнулся о тело мертвой ирландки и упал. Анна услышала его проклятие, когда, подобрав юбки, сбега́ла вниз по лестнице. Посреди лестницы лежала Элла с перерезанным горлом и широко открытыми мертвыми глазами.

– Мама! – кричала Анна. – Где ты, мама?

Выбежав через салон на веранду, она увидела вытянувшуюся на полу фигуру ее мачехи, а вокруг ее головы – огромную лужу крови, в которой отражался свет свечей. Взглянув на бледное лицо мертвой леди Гэрриет, Анна в ужасе вскрикнула и безутешно разрыдалась. Она хотела было уже наклониться к ней, как вдруг услышала топот убийцы на лестнице. Сразу же после этого он ворвался в холл, а затем в салон, и его огромная фигура вырисовалась на фоне мерцающего сияния свечей, горевших в настенных канделябрах.

Анна опять подобрала свои юбки и спрыгнула с веранды. Она буквально пролетела между кустами франжипани и скрылась в тени высоких деревьев, окружавших господский дом со стороны моря. Анна бежала в направлении рабочих сараев, жилых бараков и хижин рабов в надежде, что там она точно найдет помощь и защиту. Однако с каждым шагом ей становилось все яснее, что, кроме нее и Гарольда Данмора, на плантации не было ни единой живой души. Здесь была только тишина. Никаких барабанов, никакого пения, ни вечернего смеха, ни детских криков перед хижиной надсмотрщика. Зато она слышала позади себя, на утоптанной глиняной тропинке, громкий топот подбитых гвоздями сапог своего преследователя.

– Подожди! – крикнул Гарольд Данмор ей в спину. – Голос у него прерывался, ему не хватало дыхания. – Остановись! Я тебе ничего не сделаю! Мы просто поговорим, обещаю!

Но она, будто обезумев, бежала дальше. Анна даже перестала кричать, понимая, что ей нужно беречь силы и не сбивать дыхание. Почти стемнело, и молодая женщина рассчитывала на то, что ей, возможно, удастся спрятаться, потому что у Данмора не было с собой фонаря, но она подозревала, что ее яркое платье светится в темноте, словно факел. К тому же материя, объемная, волочащаяся по земле, слишком сильно замедляла ее бег. Она тратила силы на то, чтобы поддерживать платье, а если споткнется и упадет, то погибнет. Юбка, пришитая к талии легкими стежками, едва держалась на нескольких нитках, и Анна резкими движениями сорвала материю и буквально на ходу выпрыгнула из юбки. Это был головоломный трюк, и случилось то, чего Анна так боялась, – она упала.

Шаги приближались, они уже были почти рядом. Анна услышала тяжелое дыхание своего преследователя. Она отчаянно задрыгала ногами, снова встала и побежала дальше. Ей вновь удалось увернуться от него – на этот раз она была буквально на волосок от смерти, когда он занес свою руку с ножом. Рассвирепевший Гарольд изрыгал ругательства и проклятия, потому что в своем легком и коротком, до колен, нижнем платье Анна была намного подвижнее, чем раньше, и быстро убегала от него. Смертельный страх неожиданно придал ей выносливости. Ее ноги в тонких шелковых туфельках буквально барабанили по тропинке, и Анна даже ускорила бег. На ходу она распахнула узкий корсет, чтобы было легче дышать, и бежала все дальше сквозь опускавшуюся на землю ночь, до тех пор, пока не почувствовала, что ее легкие вот-вот разорвутся. Но даже тогда она не остановилась, не решилась замедлить движение хотя бы на шаг. В какой-то момент она свернула с тропинки, но заметила это, когда ветки стали бить ее по лицу, а сучья застревали в ее тонком шелковом платье. Здесь она уже не могла больше бежать, но стала упорно продираться через чащобу, окружавшую ее. Колючие свисающие побеги раздирали ей лицо, рвали рубашку, цеплялись за распущенные волосы. Она уже давно перестала ориентироваться в густом лесу и не знала, где находится и сколько времени прошло. Она знала лишь одно – что ей нельзя останавливаться. Ей нельзя кричать и плакать. Иначе он ее найдет. Что-то укусило ее в ногу. Ей стало больно, вскоре нога онемела и она стала все чаще и чаще спотыкаться. В боку у нее заболело, сердце заколотилось, и в конце концов она стала задыхаться. Ей надо было отдохнуть. «Только на один момент, – подумала Анна. – Я просто присяду и отдышусь, а потом пойду дальше».

У нее подвернулась нога. Она, спотыкаясь, прошла еще пару шагов, затем упала, как мешок, на землю и покатилась вниз по склону. Она катилась все дальше и дальше, будучи не в состоянии зацепиться за что-нибудь или упереться руками, потому что руки ее уже не слушались. Наконец она сильно ударилась головой о дерево и от удара моментально потеряла сознание.

44

Элизабет и Фелисити час за часом бегали по комнате, до крови разбивая себе кулаки о дверь и доски на окне. Из-за того, что они постоянно кричали, призывая на помощь, обе вскоре охрипли.

Элизабет попыталась табуретом выбить доски, однако Гарольд выполнил свою работу на совесть – доски ни на дюйм не сдвинулись с места. Когда силы покинули Элизабет, Фелисити тут же вскочила, чтобы тоже попытать счастья, но и ее усилия не увенчались успехом. В конце концов они без сил упали на кровать и принялись утешать друг друга, говоря, что скоро кто-нибудь обязательно заглянет сюда и вызволит их. Марта тоже не будет спать вечно, несмотря на выпитый лауданум, она когда-нибудь все же проснется и откроет им дверь.

Когда догорела последняя свеча, Фелисити вдруг начала дрожать и плакать. Она всхлипывала все громче и громче, пока Элизабет не выдержала и, схватив кузину за плечи, хорошенько потрясла ее.

– Мы умрем! – причитала Фелисити. – Мы никогда больше не выйдем отсюда!

Элизабет, сама наполовину обезумевшая от тревоги, принялась молиться. Она умоляла Бога, чтобы с ее ребенком ничего не случилось. «Я не хочу жить, если Джонни больше не будет рядом со мной», – подумала она. Элизабет никогда не могла понять, как женщины, у которых умерли дети, могли вернуться к нормальной жизни, как они это выдерживали – каждый день вставали, выполняли свои повседневные обязанности, а вечером шли спать. Разве можно надеяться, что после такой трагедии все снова станет хорошо? «О, Боже! – молилась она, посылая свою безмолвную мольбу в темноту. – Боже, сделай так, чтобы сюда пришел Дункан! Чтобы он вернул мне Джонни, живого и здорового».

И, словно Господь услышал ее молитвы, вскоре после этого на лестнице послышались шаги. Элизабет вскочила с постели и в темноте на ощупь пробралась к двери. Она споткнулась о табурет и упала, ругнувшись при этом совсем не по-дамски и забыв, что только что закончила свой разговор с Богом.

– На помощь! Мы здесь! – Она снова схватила в руки табурет, ударила им по двери и продолжала колотить до тех пор, пока от грохота у нее не завибрировали все кости. – Мы здесь, наверху!

Кто-то подбирался к двери, был слышен женский голос, однако Элизабет не могла разобрать ни слова, потому что ее сердце стучало настолько громко, что его удары эхом отдавались в ушах.

«Марта, – с благодарностью подумала она. – Наконец-то!»

В замочной скважине повернулся ключ, и дверь распахнулась. Перед ней стояла Деирдре. Она смотрела на Элизабет широко открытыми глазами.

Молодая долговая служанка, на которой была какая-то потрепанная накидка, отбросила назад капюшон и зашла в комнату. Она облегченно вздохнула, увидев Фелисити.

– Хвала Небу! Вы обе здоровы!

– Деирдре! – Элизабет все еще не могла опомниться. – Откуда ты здесь взялась?

Ее взгляд упал на худого молодого мужчину, стоявшего позади ирландки и держащего в руке фонарь.

– Кто это?

– Эдмонд Фитцжеральд, – сказала Деирдре. – Он пришел со мной, чтобы помочь мне освободить вас.

Мужчина снял шляпу и коротко поклонился. Он был одет просто, как батрак. Его упрямые каштановые волосы были подстрижены необычайно коротко. Его худое, покрытое веснушками лицо казалось опечаленным, но решительным. Что-то в его манере держаться указывало на то, что он не слуга. Элизабет заметила серебряный крест, висевший у него на шее, а потом вспомнила его имя. Очевидно, это был тот самый пастор, о котором говорил Гарольд. Молодой человек заметил ее взгляд и посмотрел на Элизабет со смесью гордости и смирения, однако она удостоила его лишь благодарной улыбкой на дрожащих губах.

– Откуда ты узнала, что мы тут сидим взаперти? – спросила Элизабет девушку.

– От Розы. Мы… поддерживаем связь.

– А где Джонни? – настойчиво произнесла Элизабет.

– Мистер Данмор отвез малыша к Миранде, прежде чем уехать вместе с Пэдди и Розой в Рейнбоу-Фоллз.

Элизабет облегченно вздохнула. Значит, с ее сыном все в порядке. И это было важнее всего.

Фелисити, которая подошла к Элизабет, плакала от радости.

– Добрая Роза! А где она сейчас?

– В Рейнбоу-Фоллз. – Лицо Деирдре немного расслабилось. – Боже, как я рада, что с вами ничего не случилось! Роза сказала… – Деирдре словно опомнилась и умолкла на полуслове, а затем, покачав головой, продолжила: – Но ведь теперь все хорошо.

Элизабет в порыве благодарности взволнованно схватила девушку за руку, а потом обняла ее и крепко прижала к себе.

– Моя девочка! Ты так добра! Я очень многим обязана тебе. – А затем, глядя через плечо Деирдре на молодого священника, добавила: – Не беспокойтесь, мистер Фитцжеральд, ваша тайна будет храниться надежно.

И лишь теперь Элизабет заметила, как исхудала Деирдре. Немного отстранив девушку от себя, она внимательно посмотрела на нее и с горечью воскликнула:

– Боже мой, как ты похудела! Где ты была все это время? Я разыскивала тебя в течение нескольких недель! Ты не можешь представить, как я беспокоилась о тебе!

– Я не хотела больше попадаться на глаза мистеру Данмору.

– Ох, Деирдре, я бы проследила за тем, чтобы он тебя больше не бил! – попыталась заверить ее Элизабет, хотя, уже произнося эти слова, она понимала, что вряд ли смогла бы предотвратить побои.

В конце концов, один раз она уже опоздала.

– Ты должна уехать к себе домой, на родину, – возбужденно заявила Элизабет. – Я оплачу поездку и дам тебе с собой достаточно денег. А долговой контракт я порву, и ты станешь свободной.

Деирдре ошеломленно уставилась на нее и, нервно сглотнув, спросила:

– Вы действительно сделаете это для меня?

– В любое время.

Платье Деирдре было жестким от грязи, ее исхудавшее лицо хранило на себе печать полной лишений жизни. Рыжие волосы, раньше ухоженные и блестящие, стали тусклыми и спутанными, но, когда девушка робко ответила на улыбку Элизабет, она снова показалась молодой хозяйке очень привлекательной. Элизабет заметила, как часто взгляды молодого пастора останавливаются на Деирдре. Она узнала выражение отчаянного самоотречения в его глазах. Но он быстро опустил глаза и шагнул назад.

– Нам пора идти, Деирдре. Здесь, в городе, слишком опасно находиться. Кто-нибудь может узнать нас.

Он надел шляпу, причем так, что его лицо оказалось полностью скрыто за полями. Теперь он выглядел как простой рабочий. Он коротко поклонился Элизабет:

– Миледи. Идем, Деирдре. Наша задача выполнена.

Деирдре присоединилась к нему и, оглянувшись, сказала:

– Прощайте, миледи. Всего хорошего вам и мисс Фелисити! Пожалуйста, поцелуйте за меня малыша, мне его очень не хватает!

– А где я могу найти тебя? – спросила Элизабет.

Деирдре, уже стоя на лестнице, едва заметно покачала головой. На ее лице отражалась безнадежность.

– Я благодарю тебя! – крикнула ей вслед Элизабет. – И вас тоже, мистер Фитцжеральд!

Их шаги затихли, и мерцающий свет фонаря вместе с ними исчез в темноте.

Деирдре шла вслед за Эдмондом по двору к калитке. В усадьбе было пусто, а ворота стояли открытыми нараспашку, каждый мог зайти сюда.

– Странно, – сказала Деирдре, подходя ближе к Эдмонду.

– Что тут странного? – спросил он, обернувшись к ней.

Она, наморщив лоб, указала рукой на ворота.

– А ворота были открыты, когда мы пришли сюда?

– Признаться, я не обратил на это внимания, – ответил Эдмонд и ускорил шаг. – Теперь тебе лучше? Я имею в виду после того, как ты помогла ей.

– Это было самое малое, что я могла сделать, – заметила Деирдре. – Она ведь тоже мне помогала.

– Ей не удалось удержать своего мужа от того, чтобы он не цеплялся к тебе.

– Это была не ее вина.

– Если послушать тебя, так это вообще не было ничьей виной.

Деирдре уловила в голосе Эдмонда горечь и искоса посмотрела на него. Торопливо идя рядом с ним, девушка увидела на его лице уже знакомое ей выражение. С одной стороны, он, казалось, был рассержен, а с другой, одновременно с этим раздражением каким-то странным образом проявлял беспокойство о ней. Поначалу она думала, что он с присущей ему чуткостью заботится обо всех заблудших душах, нашедших дорогу к нему на холмы. Он молился вместе с каждым ирландцем или шотландцем, которые смогли пробраться в его тайное место, а тем, кто оставался там, предоставлял укрытие. Он постоянно рисковал собственной жизнью, независимо от того, вел ли он богослужение или помогал тем, кто сбежал от своих хозяев, как и сама Деирдре. Они все тут были вне закона, поэтому их жизни не будут стоить и пенни, если их когда-нибудь схватят.

Он привел ее в тайное убежище, где жили также остальные сбежавшие долговые рабочие вместе с беглыми рабами, однако уже после следующего богослужения в кое-как сколоченном из досок сарае в лесу, который он называл часовней, появилась проблема, для решения которой ему понадобилась ее помощь. Одну из долговых служанок избил и прогнал хозяин, потому что она была на поздних сроках беременности. То, что этот мужчина сам был причиной ее позора, его не беспокоило. До того, как Эдмонд привел ее в лагерь беглецов, она родила прямо в той часовне. Ребенок умер вскоре после родов, а женщина была слишком слабой, чтобы встать и уйти. Ее крепко держала в своих лапах лихорадка, и никто не мог сказать, выживет ли она. В этой ситуации Эдмонд попросил помощи у Деирдре, и она с готовностью ее оказала. Они вместе дежурили у больной, вливали ей в рот воду и делали холодные компрессы, молились вместе с женщиной и даже пообещали передать ее родителям весточку от нее.

Они старались как могли, чтобы облегчить ей жизнь, до тех пор, пока смерть при следующем дожде не заглянула в душную и полную жужжащих комаров тесноту часовни и забрала с собой женщину. Они похоронили ее, предав тело земле прямо рядом с бедным младенцем, которого Эдмонд успел окрестить, прежде чем тот издал последний вздох. Они вместе стояли у могилы, в то время как капли дождя падали на них с крон деревьев и превращали все вокруг в густой влажный туман. Деирдре плакала, когда Эдмонд читал молитвы из псаломника:

– «Господь есть пастырь мой, и у меня все будет в достатке. Он выведет меня на зеленую лужайку и проведет к свежей воде. Он наполнит мою душу, он приведет меня на путь праведный во имя свое. И если я уже иду по долине тени смертной, я не боюсь несчастий; доброта и сердечная теплота будут следовать за мной всю мою жизнь…»

Ее израненная душа болела, она чувствовала себя жалкой, слабой и одинокой. Позже она не могла объяснить, почему, ища утешения, прижалась к нему.

Он обнял ее рукой за плечи, по-братски, как будто защищая, после чего она прижалась к нему еще теснее и обхватила обеими руками за талию. Немного помедлив, он тоже обнял ее, и так, держа ее в объятиях, остался стоять рядом с ней под дождем. Она чувствовала тепло его тела и продолжала плакать, но с этого момента у нее на сердце было не так больно, как раньше.

С тех пор между ними ничего больше не было, хотя они виделись часто, и не только на богослужении или на исповеди. Всегда находились какие-то дела, в которых она могла помочь ему. Например, чтобы навести порядок в часовне. Или при изготовлении свечей, когда один из долговых работников приносил с собой восковые огарки, или при удалении лиан, которые влезали через оба узких окошка внутрь жалкой маленькой деревянной церквушки. И всегда она была готова помочь ему, а он всегда с готовностью принимал ее помощь. И при этом он обходился с ней настолько предупредительно и с таким почтением, что у нее возникало чувство, что она ценный и уважаемый человек. Вся та грязь и нищета, в которой они вдвоем жили, прячась от всего мира, в такие моменты были делом второстепенным. Когда Деирдре находилась рядом с ним, она в душе чувствовала себя святой.

Он широким шагом шел вперед, мрачно вглядываясь в темноту и держа перед собой фонарь. Деирдре с удовольствием взяла бы его под руку, потому что ей очень хотелось быть ближе к нему, однако на такую степень доверительности по отношению к Эдмонду она не могла решиться снова. Одновременно она подозревала, что его огорчение связано со всем тем злом, которое случилось с ней в Данмор-Холле. Казалось, что это больше задевает его, чем ее саму.

– Эдмонд, ты идешь слишком быстро, – сказала Деирдре, еле переводя дух. – Мы ведь уже достаточно далеко от Бриджтауна!

Он сразу же замедлил шаг и виновато улыбнулся ей:

– Прости. Я неосмотрительный глупец.

В это мгновение она поняла, что чувствовала все это время. Боже, она любила его.

45

Элизабет на ощупь прошла в темноте в комнату Фелисити, которая находилась рядом с ее комнатой, и после долгих поисков наконец нашла ночную свечку. Столько же времени ей понадобилось, чтобы отыскать кресало, хотя Фелисити очень точно описала ей, где что лежит. Ее кузина могла бы и сама принести их, однако наотрез отказалась ходить в кромешной тьме. Элизабет не стала упрекать ее из-за этого, поскольку видела, что Фелисити находится на пределе своих сил. Одной лишь темной комнаты было достаточно, чтобы в ней ожили все ужасы прошлого. Наконец Элизабет зажгла свечу и вернулась в свою спальню. Фелисити спрыгнула с кровати.

– Слава Богу! – с облегчением выдохнула она.

Она выглядела ужасно. Ее волосы были спутаны, платье пропотело и помялось, а под глазами залегли глубокие тени. Элизабет, глядя на нее, могла лишь предположить, что и она тоже вряд ли была воплощением свежести. Однако это весьма мало заботило ее. Ей хотелось убежать отсюда, причем как можно быстрее, не считаясь с тем, что на улице стоит непроглядная тьма, а на острове происходит бунт. В этот момент она думала только о своем ребенке, которого нужно было забрать, и ничто другое ее не волновало. Оставалось еще лишь одно дело.

– Нам нужно пойти посмотреть на Марту, прежде чем мы уйдем.

Фелисити неохотно кивнула.

– Да, очевидно, придется. Но я все-таки выскажу ей мое мнение! Эта женщина все время спала, пока мы тут тряслись от страха в ожидании смерти! – И вдруг она вздрогнула: – Что это было?

Элизабет тоже услышала какой-то шум и скрип деревянных половиц.

– Это Марта. Она вышла из своей комнаты.

Фелисити облегченно вздохнула, затем презрительно сказала:

– Естественно. Теперь, когда все завершилось и нас освободили, она наконец-то очнулась от наркотического сна!

Дверь в спальню Марты была открыта, как и окно, что можно было заметить, только войдя внутрь комнаты. Белая занавеска от комаров призрачно развевалась на ветру. И прямо перед ней вырисовывалась огромная фигура, темная, как ночь. Это был чернокожий, и, когда он повернулся к ней, Элизабет узнала его. Это был Акин.

Фелисити издала пронзительный крик и отпрянула назад, в коридор. Элизабет, словно окаменев, осталась стоять. Ее тело, казалось, не хотело повиноваться ей, и она не могла двинуться с места. Поймав на себе взгляд Акина, она вспомнила ту ночь. «День настал», – пронеслось у нее в голове. Она не знала, почему эти слова врезались ей в память, но все вдруг стало казаться предельно ясным. Словно загипнотизированная, она смотрела на Акина, видела белизну белков его глаз, зарубцевавшиеся шрамы на его щеках, иссиня-черный блеск кожи. Он был босой и почти голый, на нем были лишь потрепанные бриджи, которые носили все рабы на полях. На его теле перекрещивались два ремня для оружия, тяжело набитые гильзами для патронов, чехлами для ножей и чехлом для короткоствольного ружья. Он глубоко вздохнул, затем повернулся и в следующее мгновение просто исчез, оставив после себя абсолютную тишину. Тонкая занавеска трепетала на сквозняке.

На кровати лежала Марта, неподвижная и молчаливая. Простыня, укрывавшая ее, была натянута до подбородка, однако Элизабет даже не потребовалось бы отбрасывать ее, чтобы удостовериться в том, что ее свекровь мертва. Рот женщины был широко открыт, язык вывалился почти до подбородка, а глаза буквально выкатились из орбит и казались стеклянными, застывшими во время борьбы со смертью. Элизабет осторожно приподняла один из уголков простыни и сразу же увидела следы удушения на шее Марты. Да и петля, которой она была удушена, все еще была здесь – золотая цепь, которую она всегда носила с такой гордостью. Это был подарок Гарольда на их свадьбу.

– Боже мой! – потрясенно прошептала Фелисити, которая решилась вернуться в комнату. – Она разве… О Боже всемогущий! Чернокожий убил ее!

Она снова начала всхлипывать и, ища поддержки, бросилась в объятия Элизабет. В этот момент со стороны порта раздался пушечный выстрел, и сразу же после этого издали донесся отчаянный крик множества мужчин.

– Это был орудийный огонь! – с трудом произнесла Элизабет.

Фелисити громко заплакала.

– Ради Бога, неужели сейчас начнется война? Сколько же еще испытаний приготовила нам судьба?

Элизабет уже находилась на пути к лестнице. Никакое восстание рабов и никакая война не помешают ей забрать своего ребенка назад.

Часть пятая

Барбадос

Осень и зима 1651 года

46

Дункан беспрерывно ругался, переправляясь с «Элизы» на берег. Неожиданный пушечный выстрел, который донесся с орудийной позиции выше бухты, поставил под сомнения все его планы. Позже он узнал, что с командиром бастиона случился конфуз: при проверке заряда произошел непроизвольный выстрел.

Сказать, куда попало ядро, было трудно, как и то, был ли нанесен какой-то ущерб и, если да, насколько тяжелыми могли быть последствия. Это можно было определить лишь с наступлением рассвета. Возможно, этот нечаянный выстрел повлечет за собой войну еще до того, как начнутся переговоры. И действительно, ответ парламентского флота не заставил себя долго ждать: вдали на море появились вспышки выстрелов, и сразу же после этого земля затряслась от близкого попадания множества ядер. Но когда Дункан прислушался к этим звукам, он, к своему облегчению, обнаружил, что пушки флота стреляли выше городских построек, скорее с намерением продемонстрировать свою силу, чем разрушить город. Тем не менее в поселении начался настоящий ад, люди испуганно метались по улицам, не понимая, что происходит. Вместо того чтобы плыть назад, к «Элизе», Дункан заглянул в «Дом Клер», чтобы несколько отвлечься за кружкой рома.

Перед столом для разлива царил неописуемый хаос. Мужчины, бранясь между собой, боролись за лучшие места.

Облака дыма от трубочного табака затянули помещение и смешались с резким запахом пота и рома. Отовсюду слышались громкие угрозы подвергнуть «круглоголовых» Кромвеля самым ужасным мучениям, если те решатся хотя бы ступить ногой на землю острова. Несколько сильно подвыпивших солдат, собравшихся у барной стойки, горячо обсуждали возможность под покровом ночи выйти на лодке в море и с помощью смоляных факелов поджечь флагманский корабль. Один из них даже хвастался, что научился от своего деда изготавливать «греческий огонь», а от него даже сырое дерево горит, словно фитиль.

Те, которые собрались вокруг столов для игры в кости и карты, были пьяны не меньше. От подогретых алкоголем и донельзя раздраженных мужчин исходила явная угроза насилия. Какой-то моряк, куражась, выплюнул жевательный табак прямо под ноги Дункану, после чего вызывающе ухмыльнулся. Дункан распахнул камзол и показал моряку свой пистолет. Вивьен, которая сидела возле одного из двух карточных столов, радостно кивнула ему. Дункан ответил на приветствие, хотя настроение у него явно было подпорчено, и попросил служанку подать ему кружку рома.

Огромный мужчина спустился по лестнице вниз. У него был только один глаз, пустая глазница была прикрыта черной повязкой. Его уродливое лицо и мускулистое тело были сплошь покрыты бледными шрамами. Кулаки здоровяка были величиной с детскую голову, а туловище, прикрытое пятнистой жилеткой, напоминало по форме бочку. Звали его Жаком, и он был телохранителем Клер. Независимо от того, где и с кем она была, он всегда находился неподалеку, чтобы вовремя прийти на помощь своей хозяйке.

Позади него вниз по лестнице спустилась, словно фея, Клер Дюбуа. В платье с неприлично глубоким декольте и в таком тесном корсете, что ее грудь почти полностью вываливалась наружу, она моментально привлекла к себе взгляды всех мужчин, которые принялись шумно обсуждать ее прелести. Ее рыжие волнистые волосы были очень красиво уложены в прическу в греческом стиле, а прекрасное, как на гемме, лицо украшала счастливая, почти эйфорическая улыбка. Очевидно, дела у нее шли блестяще. Самые богатые клиенты сейчас стояли в очереди за интимными услугами Клер.

– Это все из-за войны, и даже прежде, чем она успела начаться по-настоящему, – объяснила она Дункану в обед, когда он зашел к ней для короткого обмена информацией. – Весь мир хочет праздновать, словно завтрашнего дня уже не будет. И за это люди готовы заплатить.

«Дом Клер» был настоящим золотым прииском, но не только в том, что касалось клиентов, но и в отношении определенной информации, которая на этом острове ценилась весьма высоко. Что бы ни случилось или что бы ни должно было случиться, Клер всегда была одной из первых, кто знал об этом. Именно благодаря ей Дункану стало известно, что четыре португальских корабля, которые стояли на якоре в гавани, возможно, в одну из ближайших ночей попытаются совершить вооруженный прорыв блокады по краю бухты. Несколько капитанов французских судов подумывали о том, чтобы присоединиться к парламентскому флоту и делать с ним общее дело, предложив адмиралу предоставить в его распоряжение огневую мощь своих кораблей. Юджин Уинстон, племянник губернатора, вынашивал планы, как с помощью заговора сместить своего дядю и выдать его адмиралу Айскью, в надежде на то, что в качестве платы за такую услугу его могут назначить новым губернатором или хотя бы председателем совета. Возможно, у Клер появились и другие новости, которыми она могла поделиться с Дунканом. Во всяком случае, судя по выражению ее лица, он мог на это рассчитывать.

С помощью нескольких точных пинков Жак проложил своей хозяйке дорогу через зал. Одному из моряков, который осмелился протянуть руку к Клер, чтобы пощупать ее, огромный француз обрушил на голову свой здоровенный кулак, после чего приставучий кавалер возвел глаза к прокопченному потолку и свалился без чувств. Жак перешагнул через него и убрал с дороги еще нескольких выпивох. Перед Дунканом он отошел в сторону и освободил место для Клер.

– Есть о чем поговорить, – громко сказала она Дункану, перекрывая общий шум. – Может, пойдем наверх?

Дункан покачал головой. Времена, когда он предпочитал ее в постели, закончились.

– Лучше выйдем за дверь.

Они вместе вышли на улицу. В переулке в нескольких шагах от них лежали два вдрызг пьяных человека, которые загораживали им дорогу. Клер кивнула Жаку, после чего француз схватил одновременно за воротники оба бесчувственных тела и отволок их в сторону. Возмущающегося ночного гостя, который при этом попался ему под ноги, он небрежным ударом уложил на землю и бросил в кучу к остальным. В следующее мгновение оглушительный артиллерийский выстрел разрезал тишину ночи. Визг и свист заставили их вздрогнуть – пушечное ядро пролетело почти над головами, самое большее двенадцать футов над крышей кабака.

– Mon dieu![25] – вскрикнула Клер.

– Не стоит так волноваться. Это всего лишь для деморализации, – успокоил ее Дункан. – Они специально прицелились слишком высоко. Командир, который там, наверху, возле бастиона, тоже заметил это, и они больше не стреляют. Тем более что в темноте они не могут видеть ни единого английского корабля. – Он испытующе посмотрел на нее. – Какие у тебя есть для меня новости?

– Eh bien[26], ты ведь обязательно хотел немедленно знать, если будет что сказать о Гарольде Данморе. Так вот, он сегодня был здесь, сразу же после открытия заведения. Он был весь в грязи, дышал, как загнанный зверь, а его одежда была забрызгана кровью. Я в шутку спросила его, не зарезал ли он свинью. На что он ответил: «Нет, нескольких». Я, наверное, смотрела на него довольно недоверчиво, после чего он сказал, что двое или трое беглых рабов напали на него, а он сотворил над ними короткий процесс.

– Жаль, что их нападение не увенчалось успехом. А что он хотел от тебя?

Клер иронично подняла бровь:

– То же самое, что и остальные. Но у него ничего не получилось. Я заявила ему, что он должен прийти в другой раз, однако он вдруг потерял самообладание и расплакался, как маленький мальчик. А потом Данмор сказал: «Я не хотел этого делать. Ничего не хотел. Я точно буду проклят навеки». А я ответила: «Mon cher[27], мы все попадем в ад, и кого это волнует? После я спросила его, за что же конкретно он попадет в ад. Но он лишь бормотал что-то о том, что нужно «довести игру до конца», и вскоре ушел. Я думала, что Данмор хочет еще поиграть в карты, но он исчез.

Дункан крайне обеспокоился. Он решил немедленно убедиться, все ли в порядке с Элизабет. Данмору он больше не доверял, особенно после рассказа Клер о его странном поведении.

– Ты куда собрался? – обиженно спросила Клер, когда он, перешагнув через какого-то пьяницу, стал уходить. – Как ты можешь уйти, не сказав мне ни слова?

– Сожалею, однако я вынужден… – И вдруг он остановился как вкопанный. Там, с другой стороны, из-за угла вылетел конь, и в седле сидела Элизабет.

Ее распущенные волосы развевались на ветру, юбки были задраны до колен, и выглядела она, словно Немезида на лошади. Она твердой рукой остановила кобылу и спрыгнула с седла раньше, чем Жемчужина остановилась. Ее глаза метали молнии гнева, в то время как она переводила свой взгляд с Дункана на Клер.

– Ты жалкий поганец! Я так и думала!

– А я хотел поехать к тебе, посмотреть, как у тебя дела, – сказал он.

– Ну да, как же! – Она сердито уставилась на него.

– Если ты не веришь мне, спроси у Клер. Я как раз собирался уходить.

– Это правда, – произнесла француженка учтивым, почти официальным тоном.

Элизабет упорно отказывалась обращать внимание на эту женщину. Однако она не могла предотвратить того, что их взгляды встретились. Конечно, эта особа выглядела невыносимо прекрасно, как и всегда, когда попадалась кому-то навстречу. Она была подобна изысканному отшлифованному украшению в своем безупречно чистом белом платье и с таким лицом, что любой ангел мог бы заплакать от зависти, если, конечно, не обращать внимания на то, что ее улыбка выглядела скорее иронично, чем легкомысленно. Со стороны казалось, что она наслаждается этой ситуацией. Однако затем Элизабет вспомнила, зачем она приехала сюда. Действительно, для припадка ревности момент был не самый подходящий. Она сглотнула, потому что комок, стоявший у нее в горле после ее возвращения от Ойстинса, мешал ей говорить.

– Джонни исчез.

– Что? – вскричал Дункан.

– Гарольд отвез его к Миранде. Я только что была там, однако Гарольд опередил меня. Он снова забрал Джонни, и теперь я не могу найти его.

– А зачем ты отдала ему сына вообще?

– Да он просто забрал его у меня! – окончательно потеряв самообладание, крикнула Элизабет и заплакала.

Она залилась слезами и, закрыв лицо руками, не могла произнести ни одной связной фразы. Дункан обнял ее, и она позволила ему это, хотя еще минуту назад горячо ненавидела его, потому что он снова общался с куртизанкой. Она попыталась рассказать ему о том, что произошло в Данмор-Холле, однако ее отрывистые слова вперемешку с всхлипываниями вряд ли могли прояснить картину случившегося. Ему пришлось много раз переспрашивать ее, пока она не поведала ему обо всем.

– Ты должен найти Джонни! – продолжая плакать, сдавленным голосом произнесла Элизабет.

– Aye, я это сделаю. Жди здесь. – Он выпустил ее из своих объятий и исчез в кабаке.

Элизабет прижала свое залитое слезами лицо к шее Жемчужины, не желая, чтобы француженка видела ее слезы и горе. Сразу же после этого вернулся Дункан. За ним шли двое моряков из его экипажа – непобедимый боцман Джон Иверс и не менее опасно выглядевший парень, у которого не хватало половины уха и всех передних зубов.

– Приведите Данмора сюда, хочет он того или нет! – приказал им Дункан. – И не вздумайте возвращаться без него!

Мужчины, взяв в руки факелы, отправились в путь и исчезли за углом покосившейся от ветра забегаловки. Дункан забрал из рук Элизабет поводья лошади и, словно само собой разумеющееся, одним прыжком сел в седло.

– Я тоже отправлюсь на поиски. Если я не найду Данмора в городе, то поеду на плантацию, он же наверняка прячется где-нибудь.

Жемчужина задрала голову, нервно реагируя на непривычную тяжесть чужого наездника, однако Дункан тут же жесткими ударами шенкелей взял ее под контроль. Развернув кобылу вокруг собственной оси, он посмотрел через плечо на Клер. Его взгляд ничего не выражал.

– Позаботься о Лиззи, пока я не вернусь назад, хорошо?

– Твое пожелание, как всегда, приказ для меня, – ответила француженка. Прозвучало это насмешливо, однако вместе с тем и нежно, что, конечно, не укрылось от Элизабет.

– Я сама могу о себе позаботиться! – ледяным тоном заявила Элизабет, когда Дункан пустил коня в быструю рысь.

– Разумеется, можете, – ответила Клер. – Однако в данный момент было бы лучше, если бы вы согласились принять мое попечительство. Это место не для леди.

И она указала рукой на одного из пьяниц, который, шатаясь, вышел из помещения, где разливали спиртное, и буквально на пороге его стошнило, после чего, распевая песню, он отправился дальше.

К своему ужасу, Элизабет увидела, что это проповедник Мартин. Другой пьяница шел ему навстречу и тянул за руку хихикающую брюнетку, у которой из платья вывешивалась голая грудь. Мужчина на ходу пытался ухватить рукой болтавшуюся в пределах досягаемости добычу, что побуждало их обоих к громкому хохоту. Двое мужчин, подогретые пивом, раскачиваясь, остановились и тоже возымели желание принять участие в этой игре, что, однако, не понравилось мужчине, сопровождающему женщину. И сразу же вспыхнул дикий мордобой. Элизабет услышала громкий хруст ломающегося носа, несчастным образом оказавшегося носом той самой женщины, которая случайно попала между дерущимися сторонами. Кровь капала у нее с подбородка и орошала грудь, которая одна была виновата во всем.

– О, Боже мой, – сказала ошарашенная Элизабет. – Может быть, поможем ей?

Клер равнодушно покачала головой:

– Эта женщина не из моих девочек. Мои умеют лучше беречь свои носы и сиськи.

Коротким жестом она приказала огромному французу вернуться обратно в кабак. Элизабет же она сказала:

– Идем со мной.

Элизабет последовала за ней, мимо драчунов, а затем через маленький переулок к обратной стороне дома, а оттуда – по лестнице на верхний этаж, под крышу, где Клер открыла ключом дверь и вошла в покои, от вида которых у Элизабет перехватило дыхание. Стены помещения, набитого всякой всячиной, были задрапированы красным бархатом, на деревянном полу лежали тяжелые восточные ковры. На полке стояли блестящие подсвечники и лакированные шкатулки для украшений, а также резные фигурки, которые, на первый взгляд, были похожи на фигурки святых, стоящих на коленях. На стенах висели картины с похабными сценами. На одной из них несколько женщин разными способами имели одного мужчину, которому это явно нравилось. Но все это было мелочью по сравнению с самой огромной кроватью, которую Элизабет когда-либо видела. Она была почти такой же большой, как и вся комната. Элизабет невольно задалась вопросом, как эту кровать вообще можно было затащить сюда, наверх, по такой узкой лестнице, однако затем догадалась, что это ложе собрали и смастерили прямо в комнате. У нее отнялась речь, и она молча рассматривала балдахин с бордюром и золотыми кистями, горы шелковых подушек на матрасе. Разумеется, следующей была мысль о том, не здесь ли Дункан… Да… Конечно. А где же еще?

Снизу, из кабака, доносились крики и пение пьяных клиентов. Они так шумно веселились, что дрожали половицы. Больше всего ей хотелось сбежать отсюда, так далеко, как только можно, однако она не знала, куда бежать. Француженка открыла еще одну дверь.

– Заходите сюда, – сказала она.

Удивленная Элизабет последовала за ней в находившуюся рядом комнату, которая не имела ни малейшего сходства с соседним помещением. Узкая, накрытая белой простыней кровать стояла возле стены, рядом с ней – пульт для письма с бумагой, перьями и чернильницей. Простое крепкое кресло и сундук для одежды завершали картину. Единственным предметом роскоши в этой комнате были маленькие напольные часы в углу и элегантный туалетный столик с разными женскими принадлежностями. Элизабет окинула взглядом гребни из черепахового панциря, заколки, украшенные камнями, отшлифованные флаконы для парфюмерии и различные баночки. В воздухе висел слабый аромат лавандового масла и свежевыглаженного белья. Элизабет робко села на предложенный ей стул, в то время как Клер в ожидании остановилась рядом с дверью.

– Я могу приказать принести вам сюда освежающий напиток? – вежливо поинтересовалась француженка.

Элизабет молча покачала головой, однако затем, вспомнив о своем хорошем воспитании, поспешно сказала:

– Нет, спасибо.

– А где находится Фелисити? – спросила Клер.

– Она ждет в Данмор-Холле. – Элизабет не стала говорить о том, каких усилий стоило Фелисити остаться там. Труп Марты на верхнем этаже, страх, что убийца в любую минуту может вернуться, – все это привело к тому, что она была близка к панике, хотя Элизабет обещала ей, что приведет солдат из гарнизона ей на помощь. Она нашла патрульных солдат, которые внушали ей доверие и казались достаточно трезвыми, сунула им в руку несколько серебряных монет и послала их для охраны своей кузины в Данмор-Холл. А затем, словно преследуемая фуриями, галопом умчалась на восток – чтобы, как оказалось, лишь узнать от удивленной Миранды, что Гарольд уже забрал малыша.

– Милый маленький мальчик спал. Мастер Данмор завернул его в покрывало и ускакал прочь.

Элизабет потеряла драгоценное время, отправив посыльного на корабль «Элиза», но пока она с нетерпением ждала на берегу Дункана, ее внутренний голос посоветовал ей по-быстрому заглянуть в «Дом Клер». Где она, к своему бесконечному гневу, действительно обнаружила его.

– Вы очень любите его, n’est-сe pas[28]? – Клер, прислонившись к двери, внимательно смотрела на Элизабет.

– Джонатан – мой свет и моя жизнь.

– Я имела в виду не вашего маленького сына.

Элизабет почувствовала, что краснеет.

– А зачем вам это знать?

– Малыш… он от Дункана, правда?

Элизабет вздернула подбородок.

– Что вы себе позволяете? Я – честная вдова!

– А врать так и не научилась.

Элизабет, поперхнувшись, замолчала.

– Alors[29], – медленно произнесла Клер, – некоторое время я думала, что таким может быть для меня Дункан. Мужчина, который способен заставить женщину отбросить всю свою предыдущую жизнь и делать всякие глупости лишь для того, чтобы быть вместе с ним. Несколько раз я уже доходила до того, что готова была на коленях умолять его продать этот проклятый корабль и остаться со мной. Или же забрать меня куда-нибудь, где нас никто не знает и где мы вдвоем могли бы поселиться как вполне приличные люди. Я больше не спала ни с одним мужчиной, иногда даже целыми месяцами, потому что готова была ждать его и быть только его женщиной. – Она рассмеялась, словно развеселилась от своей же глупости. – А он этого даже не заметил. Я была для него… – Она стала подыскивать нужное слово и прищелкнула пальцами: – N’importe laquelle[30]. Одной из… Но все же, что ни говори, это было чертовски хорошее время.

– Я понимаю, – сказала Элизабет деревянным голосом.

Ей было очень больно, что Дункан и эта женщина какое-то время, очевидно, были в довольно близких отношениях, раз у Клер пробудилась надежда на совместную жизнь. В то время, когда она сама безнадежно сохла по нему, он с этой Клер в соседней комнате в этом… любовном кабинете, вероятно, вытворял такие вещи, которые были слишком фривольными и неприличными, чтобы даже и думать о них.

– Итак, я просто хотела этим сказать, – прервала молчание Клер, – что я не являюсь конкуренткой в борьбе за его расположение. Он принадлежит вам. И так было все время. Он ваш со всеми его потрохами. Он принадлежал бы вам, даже если бы ребенок был не его. Меня не удивит, если ради вас он откажется от своего корабля.

Элизабет сидела на стуле с одеревеневшей спиной, разрываясь между заботой о Джонни и страхом, который вызывало в ней присутствие бывшей любовницы Дункана. Причем она не была даже уверена, что определение «бывшая» вообще соответствовало действительности. Она прокашлялась:

– Вы еще… У вас было еще… Я имею в виду, он и вы… – Она запнулась, а ее взгляд невольно устремился в сторону соседнего помещения. Клер хихикнула и сделала однозначный жест:

– Вот это?

Элизабет стало стыдно, она отвернулась, однако затем взяла себя в руки и молча кивнула.

– Нет, с тех пор, как он снова появился на острове, у нас ничего не было, – по-деловому ответила француженка. – Я же сказала, что он принадлежит вам.

Кто-то постучал в дверь. Клер открыла. Огромный мужчина с покрытым шрамами лицом сказал что-то по-французски, после чего Клер повернулась к Элизабет и сообщила:

– Люди Дункана вернулись. И, судя по всему, они нашли то, что должны были разыскать.

Элизабет тут же, не дослушав ее, вскочила и бросилась мимо Клер к двери. Она пробежала освещенный красноватым мерцающим светом будуар, распахнула дверь на заднюю лестницу и сбежала по ступенькам вниз. Джон Иверс и беззубый буканьер из команды Дункана стояли перед кабаком, скрестив руки на груди, однако Элизабет не обратила на них внимания. Позади них стояла белая в яблоках лошадь Гарольда, а рядом он сам с ребенком на руках. Элизабет тут же вырвала сына у него из рук.

– Джонни! – вскричала она.

Малыш, который, по всей видимости, до этого мирно спал, проснулся и начал плакать. Она прижала мальчика к себе и стала целовать его теплые щеки, лихорадочно ощупывая маленькое тело, чтобы убедиться, что у него нигде ничего не болит.

– Момми, – сонным голосом пробормотал он. – Дед ехать верхом.

– С ним все в порядке, – нетерпеливо сказал Гарольд. – Я ехал домой, когда эти дикие бандиты поймали меня и под прицелом пистолета заставили ехать с ними к «матери ребенка». – Он передразнил Джона Иверса. – И заодно я узнал, что ты находишься здесь.

Он ухмыльнулся, и его голос приобрел презрительный оттенок:

– А что ты потеряла в этом сомнительном месте?

Она уже хотела рассказать ему о Дункане и об их планах, однако вспомнила о более важной новости, которая теперь имела для него первостепенное значение.

– Гарольд, – она нервно сглотнула от напряжения, – я должна тебе кое-что сказать.

В поисках поддержки она обернулась к Клер, которая пришла следом за ней. Француженка протянула руки:

– Давайте я подержу ребенка.

Элизабет робко отдала ей малыша, которого чужая женщина несколько скептически рассматривала снизу вверх, но затем, доверительно улыбнувшись, сказала:

– Oh, la-la, какой очаровашка!

– Почему ты такая серьезная? – наморщив лоб, спросил Гарольд Элизабет. – Все снова хорошо, правда? Я привез его обратно тебе. И я очень сожалею о том, что запер тебя и Фелисити. Это было глупо с моей стороны. Ты же знаешь, что иногда я бываю очень… вспыльчивым. И, опять же, было ошибкой то, что я выстрелил в Норингэма. Он неплохой парень, действительно неплохой. Как только я увижу его, то обязательно перед ним извинюсь. У меня просто все в душе перевернулось, потому что я подумал, что он хочет увезти тебя. Кстати, у него все в порядке. Я перед этим видел его возле гарнизона, где они обсуждали создавшееся положение.

Он озабоченно посмотрел в сторону моря:

– Похоже на то, что «круглоголовые» не шутят, не так ли?

Элизабет накрыла ладонью руку свекра.

– Гарольд, когда тебя не было, случилось нечто ужасное… – Молодая женщина глубоко вздохнула. – Речь идет о Марте… Она…

– А что с ней?

– Она мертва, задушена. Ее убил Акин.

Гарольд недоверчиво посмотрел на нее, затем резко покачал головой, словно ему нужно было прийти в себя и убедиться, что это ему не снится.

– Что ты такое говоришь? Акин? Он же сбежал!

– Он был там. В комнате Марты. Я видела его, когда он собирался исчезнуть. Но я пришла слишком поздно. Мне так жаль, Гарольд.

Он уставился неподвижным взглядом на ее руку, которая все еще лежала на его руке, а потом вцепился в нее и крепко сжал. Его вдруг начало трясти. Элизабет ошеломленно смотрела, как у него по лицу побежали слезы, как из горла вырвалось хриплое всхлипывание, как он, наклонив голову, стоял рядом с ней, сжимая ее руку. Охваченная сочувствием, Элизабет осторожно обняла его и погладила по голове. От него несло застарелым потом и чем-то другим, чего она не могла понять. Его волосы были жирными, покрытая темными пятнами одежда заскорузла от грязи. Ей было противно находиться рядом с ним, однако в этот момент Гарольд был для нее всего лишь несчастным человеком, которого только что постиг жестокий удар судьбы и который заслуживал ее утешения. Он обнял Элизабет и, всхлипывая, прижался к ней и стал плакать в ее волосы. Она успокаивающе похлопала его по спине, шепча слова утешения, но тут же замерла, поняв, что в этом объятии было что-то не так. Он слишком тесно прижался к ней, и его руки слишком настойчиво гладили ее по спине, словно стараясь ощупать как можно больше тела. И когда он притянул ее к себе еще ближе и она почувствовала его возбуждение, то с ужасом поняла, насколько был прав Дункан – Гарольд посягал на нее. Прежде чем она успела оттолкнуть его, он отпустил ее и отшатнулся на пару шагов назад. Его бегающий взгляд говорил о том, что он догадался о подозрениях Элизабет.

– Я снова должен отправляться на поиски, – тихо сказал Гарольд. Затем быстро подошел к своему коню и сел в седло. – Я позабочусь обо всем, не волнуйся, – заявил он и, отвернувшись, пришпорил своего белого в яблоках коня. – Когда я вернусь, все будет хорошо.

Она, ничего не понимая, смотрела ему вслед. Через мгновение ночь поглотила его.

47

На следующее утро сильный дождь не дал солдатам и ополченцам продолжить свои учения. Большинство из них ожидало приказа, сидя в бараках, в то время как производилась оценка ущерба, который нанес ночной обстрел из пушек в ответ на произведенный днем выстрел. Случайное попадание ядра пробило крышу Дома собраний и разнесло в щепки большой стол в зале заседаний. Еще одно пушечное ядро, к всеобщему ужасу, разворотило могилу похороненного три дня назад торговца тканями, разметав по кладбищу, вплоть до церковной двери, бренные останки умершего. Несколько огородов были перепаханы ядрами, а один сарай вместе с полудюжиной дойных коз как будто сровняли с землей. В остальном же то тут, то там виднелись воронки и расщепленные пальмы. Никто из людей не пострадал.

К всеобщему изумлению, противная сторона тоже не осталась без ущерба. Единственное, да и то выпущенное по ошибке пушечное ядро береговой артиллерии снесло фок-мачту второго по величине корабля флота, что вызвало ликование среди служащих гарнизона. На фрегате еще до восхода солнца началась лихорадочная работа, чтобы устранить повреждения. Стук молотков и визг пил был слышен даже в порту. Теперь оставалось только ждать, что будет дальше. Все указывало на готовность прийти к взаимопониманию. Тем не менее орудийная обслуга на всякий случай была готова открыть огонь, если мирные переговоры не увенчаются успехом и командующий флотом даст приказ к наступлению. Однако до этого не должно было дойти: члены совета хотели как можно скорее послать к адмиралу своих парламентеров. Уильям Норингэм и Дункан Хайнес ждали в гостиной резиденции губернатора самого Джереми Уинстона. Вместе с ними ждал также его племянник Юджин, который все это время нервно расхаживал туда-сюда. Юджин, как стало известно Дункану, вынашивал мрачные планы, однако еще не пришел к решению, как их осуществить. Наконец Джереми Уинстон был готов к выезду. Мужчины поспешно добрались до побережья, где их ждала лодка, чтобы перевезли на флагманский корабль Адмиралтейства. Переговоры должны были вот-вот начаться.

48

На похороны Марты Данмор пришло совсем мало людей. Пушечный обстрел прошлой ночью поверг жителей в ужас, и почти все предпочли остаться в своих четырех стенах, тем более что слухи о разрушении кладбища быстро распространились вокруг. Поговаривали, что на самом деле «круглоголовые» хотели разрушить церковь, чтобы продемонстрировать свою готовность пойти даже на такой безбожный поступок. Страх перед дальнейшими обстрелами заставлял людей сидеть дома и не высовываться.

Элизабет стояла на душной влажной жаре у разрытой могилы и вполуха слушала речь преподобного Мартина. Глядя на священника, она удивлялась отсутствию в его внешности следов, которые должны были бы остаться после его ночных похождений. Благоговейно сложив руки, он призывал благословение Господне на его рабу Марту Данмор, таким жестоким образом вырванную из жизни.

Элизабет потела в тесном черном платье и думала о Роберте. Рядом с его могилой теперь нашла свой последний покой и Марта. Она думала о том, увидит ли его Марта снова в Царстве Небесном, если, конечно, он очутился там, а не в пекле. Мысли приходили к ней и убегали, словно быстрые тени. Намного мучительнее для Элизабет был тот страх, который она испытывала, думая о Гарольде. Никто не знал, где он прячется. По официальной версии предполагалось, что Данмор, потеряв разум из-за потери своей супруги, теперь прочесывает поля в поисках чернокожего негодяя, совершившего столь жестокое преступление. После убийства Марты, говорили люди, он якобы находится в таком состоянии, что даже не может прийти на похороны. Элизабет чувствовала себя намного лучше, когда его не было вблизи, и очень боялась момента, когда ей снова придется встретиться с ним.

Дункан сразу же после своего возвращения прошлой ночью принял срочные меры предосторожности, чтобы Гарольд больше не мог приблизиться к Элизабет. Сама же она, одолеваемая чувством стыда, ничего не рассказала ему о приставаниях Гарольда, кроме того, она просто была рада, что Джонни опять с ней. Зато Клер Дюбуа не собиралась молчать и поспешила выложить Дункану всю правду.

– Этот мужчина лапал ее, и все это видели. Он ее хочет. Нет никаких сомнений, что он совершенно потерял разум.

Этих нескольких слов хватило, чтобы довести Дункана до бешенства. Он тут же выделил четырех своих людей для охраны Элизабет. Они получили приказ убить Гарольда Данмора, как только он подойдет к Элизабет или к малышу ближе чем на десять шагов. Двое из этих мужчин, внешний вид которых говорил о том, что это настоящие головорезы, сопровождали Элизабет на кладбище и стояли на страже на приличествующем удалении. Они хладнокровно смотрели на участников траурной процессии, которые бросали на них обескураженные взгляды, и при этом не выпускали из поля зрения Элизабет.

Двое других охранников находились в Данмор-Холле, возле Фелисити и Джонатана. Фелисити наотрез отказалась покидать дом. Она сразу же взялась паковать вещи и была полностью занята тем, что лихорадочно прятала их с Элизабет пожитки, а также некоторые другие нужные вещи в сундуки, чтобы ничего не осталось здесь из того, что могло им пригодиться и что было для них важным. Дункан предупредил их, что они должны быть готовы в любое время отправиться в путь, и Фелисити буквально исходила в стараниях, чтобы исполнить это указание. Будь ее воля, они уже давно находились бы в открытом море, желательно на пути в Голландию, однако пока английский военный флот находился в бухте Карлайсл Бэй, ни один из кораблей оттуда выйти не мог. Фелисити очень надеялась, что Дункану каким-то образом удастся устранить это препятствие на их пути. За это время она изменила свое мнение о нем и стала считать, что он способен на любой подвиг. То, что когда-то в ее глазах являлось его подлой сущностью, превратилось в безоглядное мужество и беспримерную храбрость, – короче говоря, Фелисити не позволила бы никому сказать о нем ничего плохого.

Преподобный Мартин закончил читать свои похоронные молитвы и бросил лопату влажной земли в могилу. Глухой звук, с которым комки земли падали на крышку гроба, заставил Элизабет поежиться. Она быстро отвернулась и ушла с кладбища, а охранники Дункана пошли за ней следом, словно тени.

Тем временем Дункан Хайнес, Уильям Норингэм, а также губернатор и его племянник сидели в большой каюте на верхней палубе «Resolution», флагманского корабля парламентской флотилии, который до захвата власти Кромвелем назывался «Prince Royal». Дункан не уставал смотреть по сторонам. Накануне переговоров ему больше всего хотелось совершить подробную экскурсию по роскошному, всего лишь несколько лет назад перестроенному и заново вооруженному кораблю. С тремя орудийными палубами, более чем семьюдесятью пушками и экипажем не менее чем в пятьсот человек, «Resolution» был одним из самых больших военных фрегатов мира, может быть, даже самым большим после «Sovereign of the Seas». При этом его меньше интересовали надстройки, украшенные искусной резьбой по дереву, чем сверхсовременные пушки всех весовых категорий, то есть самое лучшее, что производили английские литейные мастерские. Он заметил, что адмирал Айскью наблюдает за ним с некоторой насмешкой. «Все это однажды могло бы стать твоим, если бы ты не предпочел заняться пиратством», – казалось, говорили его глаза. Кроме того, взгляд командующего флотом выражал также приличествующий случаю гнев. Он устроил для присланной с Барбадоса комиссии холодный прием, и Джереми Уинстон как будто сразу же стал на несколько дюймов ниже. Несомненно, злосчастный ошибочный выстрел, который попал в корабль, стоявший рядом с «Resolution», и тяжело повредил его, далеко не улучшил ситуацию.

В переговорах участвовали восемь человек: наряду с адмиралом Айскью, его заместителем и еще одним флотским капитаном, давно служившим на флоте, – Дункан знал их всех еще со времен своей службы на военном флоте – за столом сидел еще один представитель правительства Кромвеля, которого Дункану еще никогда не приходилось видеть. Это был худой мужчина с опущенными вниз уголками рта, что придавало ему вид постоянно обиженного человека. Его строгая прическа и простой черный камзол выдавали в нем истинного пуританина, стойкого и сурового.

Все сидели вокруг большого стола в адмиральской каюте, и перед ними стояли стаканы с шерри, однако никто не пил, кроме Джереми Уинстона, который таким образом хотел отвлечься от своего телесного недуга. Однако этим он только навредил себе и уже через короткое время вскочил со своего места и, извинившись, отправился в уборную.

Его кратковременное отсутствие лишь незначительно помешало продолжению переговоров, поскольку все основные пункты уже были на столе, в буквальном смысле этого слова: Уильям Норингэм развернул свою версию декларации, получившую благословение от совета острова, зачитал ее, а затем передал копию адмиралу. Депутат парламента, которого им представили как Джозефа Уилкеса, тут же взял бумагу из рук лорда Айскью и, качая головой, бегло пробежал глазами.

– Ага. Декларация о независимости. Право на собственное суверенное правительство и, прежде всего, право вести дальнейшую торговлю с голландцами и другими нациями. – Джозеф Уилкес добросовестно подчеркнул оба главных пункта и ткнул в них своим костлявым указательным пальцем. Вся его поза выражала неодобрение.

– Там еще не все написано, – самоуверенно вмешался Юджин Уинстон. – Мы хотим сами назначать губернатора. И рассчитываем на освобождение от налогов…

Уильям Норингэм окаменел. О таком уговора не было. Совет острова после упорной борьбы согласился на значительно ослабленную редакцию предложенной им декларации, которая содержала только те требования, от которых действительно невозможно было отказаться. Так, например, он был вынужден отказаться от своего желания ввести официальную регламентацию торговли рабами. Но он ничего не сказал, поскольку, судя по выражению лица Джозефа Уилкеса, теперь это уже не играло особой роли.

Дункан бросил озабоченный взгляд на Айскью, однако по его бесстрастному лицу невозможно было ничего прочитать. Дункан уже стал спрашивать себя, не потеряли ли силу те договоренности, которые он несколько лет назад обговорил за шерри и печеньем с представителями Адмиралтейства. Может быть, из-за того, что они устарели, или же из-за политического расчета, или же просто из-за пушечного выстрела в последнюю ночь. Такими простыми, как он себе представлял все дела лишь пару недель назад, они теперь уже не были. Совершенно нет. Он даже допускал, что они стали совсем невозможными.

49

Гарольд с самого рассвета находился в поиске. Так же, как и накануне, он прочесывал каждый подозрительный уголок острова и местность вокруг Саммер-Хилл. Данмор уже трижды проехал по дороге, по которой от него спасалась Анна, начиная с того места, где, преследуя, он потерял ее из виду. Каждый раз он находил все новые и новые следы, постепенно пробираясь дальше, вплоть до того склона, с которого она могла скатиться вниз. Внизу он нашел кусок белого шелка, висевшего на сучке. Там он потерял ее след, хотя на протяжении часа исследовал каждый дюйм вокруг этого места. Он сжал зубы и задумался. Она ведь не могла раствориться в воздухе! Перед этим она оставила так много следов, что даже полный дурак мог бы найти ее по следу. Волосы, оставшиеся на ветвях, ленты и завязки, которые лежали, словно путевые указатели, во мху, узкие кружева между корнями, и даже одна туфелька. Конечно, можно было допустить, что ее поймали беглые рабы, однако эту возможность Гарольд отбросил, потому что тогда он наверняка увидел бы кровь или какие-то признаки борьбы.

Что бы он только не отдал сейчас за хорошую пару собак-ищеек! При других обстоятельствах он просто взял бы их взаймы у Саттона, но в данном случае об этом не могло быть и речи – собаки Саттона были мертвы, как и сам Саттон, и вся его семья, и все долговые работники, которые перед этим по приказу хозяина не вступили в ополчение и не отправились в Бриджтаун. Гарольд нашел их всех с распоротыми животами в лужах собственной крови. Подобная картина, вероятно, была и на других плантациях.

Теперь чернокожие стали хитрее. Они не устраивали больше пожаров, а молча нападали из засады. Для своего восстания они выбрали ту единственную ночь, когда могли быть уверены в том, что их сразу не найдут и не повесят. Все мужчины, способные носить оружие, находились на бастионах, включая слуг, которых можно было забрать с полевых работ. Обстрел со стороны флота, длившийся несколько часов, удерживал ополченцев на своих постах. После того как их обучали маршировать и стрелять, мужчин разместили в гарнизонных бараках, чтобы они были наготове на тот случай, если адмиралу флота придет на ум дать команду высадить войска на остров. В результате на плантациях и в поселениях почти не осталось мужчин, которые были способны обороняться. Еще прошлой ночью Гарольд приказал своим долговым работникам в Рейнбоу-Фоллз всегда держаться вместе и выставить часовых, если им дорога́ их жизнь. Он подробно рассказал им о том, что чернокожие делают с белыми, которых застают врасплох. Гарольд прошлой ночью сам едва не попал в засаду и на волосок был от гибели. Его спасло то, что у него в седле лежало готовое к выстрелу ружье. Одного он застрелил, а двое других исчезли быстрее ветра. У него было достаточно времени, чтобы перезарядить ружье, однако за остаток ночи на него никто не попытался напасть.

Тем не менее настоящий размах восстания рабов пока еще невозможно было оценить. Гарольд слышал, как несколько людей говорили о том, что из-за беглых рабов с плантаций Рейнбоу-Фоллз окрестные леса опять стали небезопасными. Они не имели ни малейшего понятия, что не только его чернокожие, перемещаясь по стране, совершали убийства, но за ними также следовали массы других рабов, так что очень скоро половина острова может оказаться в их руках. Предводители восстания должны были спокойно ждать в своих укрытиях, пока «круглоголовые» Кромвеля просто перебьют всех находящихся в ополчении вооруженных мужчин. Есть ли у чернокожих план относительно того, что будет после этого, Гарольд сказать не мог, поскольку ему не хватало воображения. Однако понимал, что прежде всего нерешенным оставался вопрос – как они справятся с английскими пехотинцами, в случае, если те разместятся на острове.

Гарольд отодвинул в сторону свисающие над дорогой ветви и воздушные корни и пошел назад, к тому месту, где на сучке висел обрывок белого шелка. Это был последний знак, который оставила Анна. Он долго и основательно думал и в конце концов пришел к выводу, что она могла пойти только по одному пути: назад, в Саммер-Хилл. Лишь так можно было объяснить то, что ее след обрывался здесь. Она просто вернулась и спряталась где-то дома, вероятно, в надежде, что скоро придет помощь. Не медля ни минуты, Гарольд направился к тропинке, где был привязан его конь. Он ее найдет! Он должен ее найти! Он сделает это прежде, чем она выберется из своего укрытия и попытается добраться в Бриджтаун к своему брату. О причинах, почему она до сих пор этого не сделала, Гарольд мог только догадываться и строить предположения. Возможно, девушка была ранена или боялась вездесущих черных убийц. Впрочем, ему было все равно. Главное – чтобы она больше никогда никому не смогла сказать ни единого слова. Лишь тогда у него есть шанс привести все в порядок. Гарольд сел в седло и отправился в путь.

50

Элизабет поспешила наружу, в лоджию, услышав топот копыт.

– О боже, неужели это Гарольд? – испуганно воскликнула Фелисити, прижав ладони к щекам. Она в буквальном смысле слова сидела на упакованных сундуках и лихорадочно ожидала того мгновения, когда наконец поступит сигнал трогаться в путь.

– Нет, это Дункан, – сказала Элизабет, наблюдая за прибывшим.

Он слез с седла и приказал одному из своих людей заняться Жемчужиной.

– Хвала Небу! – Фелисити радостно вскочила. – Теперь мы можем отправляться! Я сейчас пойду и разбужу малыша! Он уже все это время не говорит ни о чем другом, кроме как о кораблях!

У Элизабет опустилось сердце, когда она увидела мрачное лицо Дункана. Она торопливо сбежала вниз по лестнице, чтобы принять его в холле.

– Как прошло обсуждение?

Он снял с себя пропотевший камзол и распахнул рубашку.

– Трудно сказать. Но в любом случае я бы не рискнул говорить о каком-нибудь значительном успехе. Они притащили с собой какого-то прощелыгу из тесного круга Кромвеля. Я не знаю, какое влияние имеет на него Айскью. Или наоборот. – Он пошел вперед, в патио.

Элизабет обескураженно поплелась вслед за ним.

– А что, собственно, теперь будет?

– Я должен срочно помыться. Я пролил несколько галлонов пота и умираю от жажды. Я полностью выдохся.

– Нет, я имею в виду переговоры.

– Мы должны подождать.

Дункан расстегнул крючки пояса, на котором висело оружие, и снял его.

– Петиция с нашими условиями лежит у них на столе, теперь их очередь сделать ход. Они посовещаются и скажут нам о своем решении.

– А когда?

– Всему свое время. В любом случае перемирие действует только до захода солнца. – Он нагнулся, чтобы ослабить завязки своих бриджей на коленях.

– Это означает, что может начаться бой, если они будут не согласны?

– Похоже на то. – Дункан стянул с себя рубашку и швырнул ее на скамейку. – После того, как я увидел этого Джозефа Уилкеса, мы должны быть готовы ко всему.

У нее пересохло во рту, когда она увидела, как играют мышцы на его теле. Дункан тем временем снимал с себя сапоги.

– Это означает, что мы временно обречены на бездействие?

– Да, но мы найдем, чем занять себя.

– Что? Здесь, в доме? Забудь об этом побыстрее. Гарольд может вернуться в любой момент.

– Он не решится. А если все же вернется, я его убью.

– Ты говоришь это так, словно всерьез думаешь устроить расправу!

– Aye, я защищаю то, что принадлежит мне, и это мое право!

– Но это же было бы преступлением!

– Ты слишком легко забываешь, кто я такой, Лиззи. Пират долго не проживет, если будет слишком чувствительным. Выжить может только победитель.

Дункан подошел к фонтанчику, оперся на его край и сунул голову под струю воды. Он вымыл волосы, лицо, подмышки и руки, жадно напился воды, а затем отряхнулся, так что брызги вокруг него засверкали на солнце всеми цветами радуги. После этого он повернулся к Элизабет. Мокрые волосы свисали на лоб. Он, не отрываясь, смотрел на нее.

– Иди сюда.

И вдруг у нее появилось ощущение, что ей нечем дышать, как будто она очутилась под водой. Парализующая тяжесть сковала ее тело.

– Чего ты хочешь? – с трудом произнесла она.

Его глаза полыхнули темно-синим светом.

– Тебя.

Чувствуя дрожь в коленях, она прислонилась к колонне, возле которой стояла. Если сейчас он дотронется до нее, то она не сможет противостоять ему. И она знала об этом. Элизабет охватила такая дикая страсть, что она едва сдерживалась под его призывным взглядом. Она поспешно покачала головой:

– Нет, я не могу.

Он ухмыльнулся:

– Что ты не можешь?

– Ну… то, что ты сейчас хочешь… – Она сглотнула слюну. – Дункан, я… Нельзя… Не здесь… Это дом Гарольда… Это было бы неправильно.

К ее удивлению, он кивнул.

– Ты совершенно права. Собственно говоря, я хотел только лишь обнять тебя. Ну, там маленький поцелуй, может быть… В общем, как бы там ни было, давай поедем на конную прогулку, туда, где мы недавно были. Мне нужно осмотреть кое-что, и ты должна мне помочь. До захода солнца у нас еще достаточно времени. – Он сел на край фонтана и помыл ноги, затем надел рубашку, сапоги и подошел к Элизабет. Она уже снова взяла себя в руки и спокойно улыбнулась ему. Какая же она дура! Стоит ему посмотреть на нее, и она уже сходит с ума, не в силах противостоять его обаянию, тогда как он полностью держит себя под контролем. Но когда он нагнулся и поцеловал ее в кончик носа, она заметила дико пульсирующую жилку на его шее и поняла, что его равнодушие было притворным. С тихой улыбкой на губах она помчалась по лестнице вверх, чтобы сказать Фелисити, что хочет отправиться на конную прогулку.

51

Прежде чем поскакать в Саммер-Хилл, Гарольд поехал в Рейнбоу-Фоллз, чтобы посмотреть, все ли там в порядке. К его облегчению, все шло, как и всегда. Двое долговых работников, а также два новых раба накануне сбежали, однако он ожидал бо́льших потерь. Остальные старательно трудились на поле под присмотром нового надсмотрщика, тогда как два человека стояли на страже для защиты от восставших рабов. Роза в кухонном бараке готовила обед, а пара слуг начала сооружать фундамент для новой сахарной мельницы, как он им и приказал.

После того как Гарольд произвел проверку, он снова отправился в путь. Сначала он проехался по плантации Норингэмов и обыскал каждый уголок. Все было без изменений с тех пор, как он был здесь в последний раз. Уже раздувшиеся от жары трупы в хижине надсмотрщика начали разлагаться, и над ними роились синевато мерцавшие мухи. Гэрриет тоже лежала на веранде, где он ее оставил, и ее глаза стали молочно-мутного цвета из-за начинающегося разложения.

Труп ирландской служанки по-прежнему находился на лестнице, однако тело модистки, которую он убил в комнате Анны, исчезло. Затаив дыхание, Гарольд вытащил свой кинжал и на цыпочках стал обходить комнату за комнатой. Когда он все-таки нашел ее, то шумно выдохнул воздух. Она из последних сил дотащилась до комнаты для шитья в конце коридора и спряталась там за корзиной с бельем. Она, очевидно, еще прожила некоторое время, потому что от нее почти не исходил запах разложения.

– Анна! – позвал он измененным голосом. – Анна, где ты?

Представляя себе, как бы звал ее брат, Гарольд старался говорить так, чтобы в его голосе звучало отчаяние, ибо понимал, что если он не найдет ее, то это плохо кончится и его планы сорвутся. Ему казалось, что у него неплохо получается, но в какой-то момент он потерял терпение и заорал во все горло:

– Ты, кусок дерьма, выходи, чтобы я мог завершить начатое!

Голос из-за корзины с бельем ответил ему:

– Гарольд, ты совершил плохие вещи.

Он с диким воплем резко повернулся. Швея стояла на ногах в окровавленном платье, на котором сидели жирные синевато-черные мухи.

Мухи вылетали у нее даже изо рта, однако ее это не особенно смущало:

– Гарольд, ты не боишься, что попадешь в ад?

Ее глаза мерцали мертвыми черными угольками, однако улыбка каким-то жутким образом казалась живой, несмотря на то, что все больше и больше мух вылетало у нее изо рта в то время, когда она говорила с ним. Она знала о нем все, знала каждый его постыдный поступок, каждое убийство, каждую его грешную мысль.

– И все это лишь потому, что ты хочешь, чтобы она была твоей? – спросила его женщина с черными как угли глазами. – Неужели ты думаешь, что она сможет любить тебя такого, какой ты есть? Неужели ты думаешь, что вообще хоть какой-нибудь человек может любить тебя?

Он закричал, чтобы заглушить ее слова, и зажал уши руками. А когда она не перестала говорить, он вытащил свой нож и вспорол ей живот, чтобы заставить ее замолчать. И тут он заметил, что режет ножом куклу-манекен для шитья. Мертвая женщина лежала за корзиной на полу точно так же, как и раньше. Мухи ползали по ее рукам, а потом стали летать вокруг его головы, пытаясь забраться ему в рот. Гарольд закричал еще раз, однако мух это не отпугнуло, так что он стал бить их одну за другой и в конце концов убил почти всех. Однако их было слишком много, некоторые из них улетели. Он выполз в коридор, чтобы поймать их. Он не мог допустить, чтобы они сбежали, это могло бы повлечь за собой плохие последствия.

Где-то внизу послышался какой-то шум, словно там кто-то ходил, но в этот раз он не даст обмануть себя. Сначала ему нужно заняться мухами, а потом он посмотрит, что делать дальше.

52

– А откуда у тебя вот этот? – спросила Элизабет. Она лежала в объятиях Дункана, положив голову ему на грудь, и считала его шрамы. В опасной близости от паха она обнаружила длинный изогнутый зубчатый рубец, который еще не так сильно побелел, как остальные.

– От капитана с последнего корабля, ставшего моей добычей. Он сражался, как лев, и оставил мне на память вот это.

– Но ты ведь победил, – констатировала она.

– Иначе я бы не лежал тут такой довольный, – насмешливо ответил он.

– Ты его убил?

– По-другому нельзя было.

– И что ты при этом почувствовал?

– В тот момент, когда это произошло? Триумф. Я был опьянен победой. В такие моменты много не думаешь. Кровь кипит в жилах, человек становится берсерком, который рубит и колет все, что находится у него на пути. Вопрос стоит предельно просто – или ты убиваешь, или тебя убьют. От этой раны я чуть не истек кровью, но заметил ее лишь тогда, когда все противники уже лежали у моих ног.

Элизабет содрогнулась. Она невольно прижала пальцы к упомянутой ране. Дункан взял ее за руку и нежно пожал ее.

– Позже, когда все заканчивается и трофей захвачен, снова начинаешь думать. Сознание возвращается, а вместе с ним – сожаление, что до этого дошло. Большинство из экипажей сразу же спускают паруса, зачастую еще до первого выстрела. Они знают, что с ними ничего не будет. За исключением потери груза, люди остаются целыми и невредимыми и могут зайти в ближайший порт или добраться до цели поездки. Однако время от времени встречаются и такие, которые стреляют первыми. И сражаются до последнего, даже тогда, когда знают, что у них нет никаких шансов.

– А что бы делал ты? – спросила она, ощупывая пальцами следующий рубец, который изгибался вокруг верхней части бедра, охватывая правое колено. – Ты бы тоже сражался, понимая, что у тебя нет никаких шансов?

Его нога непроизвольно дернулась, потому что он боялся щекотки.

– Я бы в нужный момент прекратил борьбу. – Он поймал ее руку, прижал к своим губам и стал целовать кончики пальцев. – А ты сейчас прекращай проверять мои шрамы, потому что это занятие бесконечное.

– Так просто ты от меня не отделаешься. Откуда вот этот шрам на твоем колене?

Дункан покорно вздохнул.

– Это очень старый шрам, еще с тех времен, когда я был корабельным юнгой. Один раз я заснул, сидя в бочке на мачте, а поскольку это была не первая моя глупость на вахте, меня в качестве наказания протащили под килем корабля. Мне повезло, и я только порезался о ракушки, которыми оброс корпус корабля. Я разрезал себе ногу. Мне к тому времени уже приходилось видеть, как других вытаскивали из-под воды мертвыми. Мастер по починке парусов зашил мне рану самыми тонкими стежками, и мне разрешили три дня проваляться в койке с большой бутылкой рома.

Элизабет еще раз содрогнулась, потому что равнодушие, с которым Дункан говорил об этих вещах, выдавали, что он может быть грубым и бессовестным. И все же она в любое время готова была поклясться, что на самом деле он исполнен добра и любви. Просто ему надо было дать возможность покончить со своей прежней жизнью и начать все заново. Она была твердо убеждена в том, что ему это удастся, – вместе с ней и Джонатаном. Хотя, правда, они еще не говорили о своем совместном будущем. Элизабет чувствовала, что ему эта тема не очень нравится, потому что, как только разговор заходил об этом, он быстро переводил его на другую тему. Он считал, что сначала нужно выяснить все остальное. Вторжение английского флота, казалось, в настоящее время заботило его больше всего. Элизабет же, наоборот, думала в основном о личных планах. Она расписывала себе в красках всевозможные ужасные сценарии того, что сделает Гарольд, когда узнает, что она хочет покинуть остров вместе с Дунканом. После занятий любовью она закрыла глаза и задремала. Ей снилось, что над нею склонился Гарольд, сжимая в руке нож, с которого капала кровь.

«Ну а теперь давай доведем игру до конца», – прошептал он. А затем в ее сне появился Акин, который, словно черная тень, стоял перед надутой ветром занавеской. «День настал», – сказал он, однако это был не его голос, а ее собственный, прозвучавший где-то глубоко в ее голове: «Ураган раздует огонь и искупает землю в крови».

Элизабет в ужасе проснулась и стала глубоко дышать, пока не поняла, что она находится в безопасности, уютно спрятавшись в объятиях Дункана, а все остальное ей лишь приснилось. Он тоже проснулся и поцеловал ее, что быстро привело к тому, что они снова занялись любовью. Тесно прижавшись друг к другу, они лежали на горячем песке, а волны прибоя пенились у их ног, в то время как они в неудержимой и безумной страсти сжимали друг друга в объятиях и их стоны наслаждения заглушали шум волн. После этого он ей в первый раз сказал, что любит ее.

Она должна была чувствовать себя более чем счастливой, и, естественно, в определенной степени так оно и было, однако страх перед будущим не хотел отступать. И исследование шрамов на его теле совсем не годилось для того, чтобы подбодрить ее, скорее, все произошло наоборот. Ее настроение сменилось печалью, когда она узнала об этом еще больше: его спина тоже была покрыта шрамами, причиной которых были наказания плетью, когда он был еще корабельным юнгой. Ниже уха красовался уродливый красноватый шрам, потому что пират-буканьер когда-то в морском бою попытался перерезать Дункану глотку.

На правой щеке виднелась зубчатая дырочка размером с шиллинг от того, что пьяный бунтовщик вогнал туда корабельный гвоздь, который, собственно, должен был попасть ему в позвоночник. Все это напоминало о том, как часто ему приходится ускользать от смерти.

Дункан заметил, что у нее испортилось настроение.

– Давай-ка для разнообразия поговорим о твоих шрамах. Откуда у тебя, например, этот? – Он показал на белую полоску на ее правой щиколотке.

– Упала с лошади, – сказала она.

– А этот, на лодыжке?

– Упала с лошади.

– А вот этот, на локте?

– Упала с лошади.

Он склонился над Элизабет и внимательно посмотрел ей в глаза.

– А других шрамов у тебя нет, правда?

– Отнюдь, но их причиной является другое, значительно более тяжелое падение. – Она указала на тонкие полоски перламутрового цвета ниже ее пупка. – Их ты, наверное, не заметил?

– Откуда они, я уже знаю. Ты вынашивала моего сына.

– А ты не считаешь их уродливыми?

Он рассмеялся.

– Что за глупый вопрос. Я их люблю. И я надеюсь, что вскоре их будет больше.

– Действительно?

– Aye. А как насчет тебя? Ты что, больше не хочешь детей?

– Мне кажется, что это решение ты принял уже за меня, – сухо сказала она. – Я снова беременна.

Дункан окаменел.

– Это точно?

Когда она кивнула, он чуть не задушил ее своими восторженными поцелуями, но затем остановился и с озабоченным видом заявил:

– Ты больше не будешь скакать галопом. – Его тон был категорическим. – И как только мы найдем где-нибудь более-менее трезвого викария, то немедленно обвенчаемся.

Он скрепил свое обещание еще одним поцелуем.

– А что, собственно, ты хотел здесь высмотреть с моей помощью? – напомнила ему Элизабет.

– Ах, это. – Дункан пожал плечами. – Мне хотелось бы узнать побольше о морском дне в этом месте. В первую очередь – пройдет ли корабль в эту часть бухты. Но об этом можешь забыть. Нырять ты больше не будешь.

Она выжидающе посмотрела на него.

– Речь идет о таких вещах, как глубина и количество кораллов? Для этого мне даже не надо нырять, я и так могу тебе сказать, потому что достаточно часто приезжала сюда поплавать.

Пока они одевались, Элизабет рассказала ему, в каких местах бухты находятся коралловые рифы, где скалистый грунт, а где дно моря было песчаным и очень глубоким. Дункан внимательно выслушал ее, но, когда она спросила его, зачем ему это знать, он с большой неохотой ответил:

– Мне, наверное, придется купить у адмирала Айскью разрешение на выход из бухты. А это я могу сделать только с помощью такой информации.

– Ты хочешь сказать адмиралу, где его корабли могут достаточно близко подойти к берегу и встать на якорь, чтобы высадить войска и не попасть под артиллерийский обстрел? – Ее голос был холодным, а тон – презрительным. – Ты хочешь таким образом предать благородное дело, лишь бы спасти твой проклятый корабль?

Дункан рассмеялся, что лишь сильнее разозлило ее.

– Ты смеешься надо мной? – сердито спросила она.

Он невозмутимо посмотрел на нее и сказал:

– Моя дорогая, здесь не место для патриотических тирад. «Свобода Барбадосу» – это, конечно, звучит возвышенно. Но на самом деле это идеалистическое намерение дает свободу только богатым плантаторам. Благодаря этой свободе они станут еще богаче, наберут еще больше черных и ирландцев, которых заставят работать на своих полях. У них появится возможность захватить новые земли этого острова, чтобы пустить их под плуг для сахарного тростника.

Он саркастически поднял одну бровь.

– Единственный человек на острове, и вообще в стране, который хочет придать совету острова честное, достойное лицо, – это молодой и энергичный лорд. Мне кажется, ты не имеешь никого иного в виду, кроме него, когда говоришь о предательстве в отношении доброго дела.

Он сформулировал это как констатацию факта, а не как вопрос, что ее очень сильно рассердило:

– Уильям – честный, безупречный и прямой человек. Он никогда не сделал бы ничего подлого ни у кого за спиной!

– В отличие от меня, ты это имела в виду? – Он снова рассмеялся, но в его словах чувствовалась горечь. – Лиззи, проснись. Того благородного рыцаря, которого ты так хотела бы видеть в моем лице, не существует.

Она хотела ударить Дункана по губам, чуть не раскричалась на него, однако затем увидела тревогу и неуверенность в его глазах и поняла правду. Он боялся. Боялся за нее и Джонатана, за того ребенка, которого она носила под сердцем. Он сделает все, чтобы вытащить их с острова целыми и невредимыми. Если даже для этого ему придется совершить предательство или другие позорные поступки. Для него «Элиза» значила меньше, чем благополучие ее и Джонни. Она глубоко вздохнула, а затем выдавила из себя примирительную улыбку.

– Ну ладно, – нежно произнесла она.

Он рассмеялся и посмотрел на нее. Элизабет быстро подошла к нему и обняла его обеими руками.

– Извини.

Сначала его мышцы были напряжены и он был каким-то окаменевшим в ее объятиях, но затем начал поддаваться и тоже обнял ее. Некоторое время они молча стояли рядом, крепко держа друг друга в объятиях, словно хотели обоюдно подтвердить, что они вдвоем делают все правильно и все будет хорошо.

Наконец они пошли к лошадям, привязанным к пальме выше на берегу, Жемчужине и старому мерину, на котором раньше ездил Роберт, а затем, вплоть до своего исчезновения, Деирдре. Деирдре… Что же случилось с ней дальше? Элизабет очень хотелось сделать все, чтобы ирландка уехала с острова целая и невредимая, но пока она не знала, где прячется девушка, ничего из этого получиться не могло. Дункан сел на коня и направил его к тропинке, ведущей вдоль побережья. Через несколько шагов он остановился и посмотрел на море.

– Подожди минуту, – попросил он.

– А что там? – поинтересовалась Элизабет, ехавшая сразу за ним.

Дункан извлек из седельной сумки свою подзорную трубу и стал смотреть на волны. Он смотрел на море долго, словно там появилось нечто более значительное, чем волны, набегавшие на берег в своей привычной однообразности.

– Мне не нравится эта зыбь.

– А что с нею не так? – удивилась Элизабет. Она натянула поводья Жемчужины, которая неспокойно затанцевала на месте. – Для меня волны выглядят так же, как и раньше.

Он покачал головой:

– Волнение уже другое. У нас будет шторм, самое позднее – завтра.

– В это время года здесь часто бывают штормы, – сказала она.

– Я знаю, но этот будет очень сильным.

Элизабет с сомнением взглянула на едва волнующуюся поверхность моря, а затем вверх, на не омраченное ни единой тучкой синее небо, с западной стороны окрашенное вечерним солнцем в розовый цвет.

– Ты имеешь в виду как тогда, во время плавания через океан? Ураган?

Дункан кивнул. Жемчужина становилась все беспокойней. Она отшатнулась в сторону и задрала голову. Элизабет подумала, что у кобылы, возможно, появилось такое же странное предчувствие, как у Дункана, как вдруг на краю леса, недалеко от покинутой плантации, увидела мелькающие фигуры людей.

– Ты только посмотри, – сказала она.

Дункан сразу направил туда подзорную трубу и тут же опустил ее.

– Быстро убираемся отсюда! – воскликнул он.

Он хлестнул Жемчужину по крупу и изо всей силы ударил пятками в бока мерина. В следующее мгновение Элизабет увидела причину такой поспешности. Выкрикивая боевой клич, сюда приближались какие-то люди, стараясь отрезать им дорогу. Их было восемь: пять чернокожих и трое белых. Все вооружены мачете, копьями и пистолетами. У одного из белых людей даже был мушкет. Когда их разделяло не более тридцати ярдов, он опустился на колено и стал тщательно целиться.

– Пригнись! – крикнул Дункан.

Элизабет машинально выполнила его команду, и в следующее мгновение прозвучал громкий выстрел.

Пуля, выпущенная из мушкета, пролетела близко от ушей Жемчужины и со свистом рассекла воздух в том месте, где только что находилась голова Элизабет. Краем глаза Элизабет увидела Дункана, находившегося наискосок от нее, который в головоломной манере повис сбоку седла, используя лошадь в качестве щита между собой и противниками. А затем он снова резко вернулся в седло, держа наготове пистолет. Но он попал не в человека с мушкетом, оружие которого после выстрела стало бесполезным, а в одного из чернокожих. Пистолет, из которого он целился в Элизабет, выпал из его рук, когда мужчина, вертясь вокруг своей оси и разбрызгивая кровь, с громким криком свалился на землю.

– Берегись! Берегись! – предупредила Дункана Элизабет.

Она откинулась назад, а он протиснулся между ней и нападавшими, которые едва не поймали ее. Один из них, скалясь в какой-то дикой улыбке, держал наготове копье. Дункан выронил пистолет, вытащил свой кинжал и, вытянув руку далеко вперед, бросил кинжал – и все это одним-единственным плавным движением. Лезвие вонзилось в шею одного из преследователей, и, когда они скакали мимо него, он уже стоял на коленях, выплевывая кровь. Между тем еще один из белых попытался задержать их. Он выпрыгнул на середину дороги непосредственно перед Жемчужиной и схватил под уздцы лошадь Элизабет. Она увидела исполненный ненависти взгляд, когда он пытался ударить ее мачете. Однако это оружие так и не нашло своей цели. Словно из ниоткуда что-то пролетело над ее плечом и глубоко вонзилось в лоб мужчины. На скаку Элизабет еле успела заметить, что это был боевой топор Дункана. Потом они проскочили мимо этих людей и перешли на размашистый галоп. Два или три раза пули просвистели возле их ушей, но, к счастью, не попали в них. Какое-то время они диким галопом скакали по дороге вдоль побережья, а потом наконец позволили лошадям остановиться. Элизабет выскользнула из седла и бросилась к обочине, не в силах сдержать тошноту. Ей было ужасно плохо, она не могла подавить непрекращающиеся спазмы желудка, хотя уже избавилась от его содержимого.

Дункан обнял ее за плечи.

– Ты ранена? – с тревогой спросил он.

Она молча покачала головой, вдохнула поглубже и вытерла рот. Находясь в состоянии крайнего возбуждения, Элизабет едва ли могла сформулировать хотя бы одну-единственную мысль. Дункан прижал ее к себе, и лишь когда она услышала его сердцебиение, к ней вновь пришло ощущение безопасности. Внезапно она поняла, что они спаслись лишь благодаря его решительности и боевой силе. Она все еще носила этот дурацкий маленький кинжал в подвязке чулка, однако перед лицом опасности оказалась не способной даже подумать о кинжале, не говоря уже о том, чтобы воспользоваться им.

Дункан же, наоборот, не раздумывая, пустил в ход почти весь свой арсенал оружия, даже топор, взятый из седельной сумки. За несколько мгновений он убил трех человек, словно в течение многих лет только это и делал.

Но… он действительно годами ничего другого не делал. До нее внезапно дошло, что своей жизнью она обязана именно тому качеству, которое ее всегда отталкивало, – его бескомпромиссной готовности убивать. То ли от осознания столь неприятного факта, то ли от запоздало пришедшего облегчения Элизабет вдруг разразилась слезами. Дункану, который терпеливо убаюкивал ее и бормотал утешительные слова, уткнувшись лицом в ее волосы, лишь с большим трудом удалось успокоить молодую женщину.

– Нам нужно возвращаться в Бриджтаун, – сказал он через некоторое время. – Солнце скоро зайдет.

Элизабет все-таки сумела взять себя в руки и, тряхнув головой, ответила:

– Извини. Я, собственно, ненавижу слезы. Просто мне было так… – Она пожала плечами, потому что не находила нужных слов. Затем подолом своего платья вытерла глаза и глубоко вздохнула. – Я тебе очень благодарна, что ты меня спас.

Эти слова вырвались из самой глубины ее души, и она поклялась себе, что никогда больше не будет ставить ему в упрек эту темную сторону его сущности – ни на словах, ни даже в мыслях.

Дункан уже снова сосредоточился на других проблемах, и это нападение, казалось, не особенно озаботило его.

– У них были ружья и пистолеты, – сказал он задумчиво и как бы сам себе, в то время как они ехали рядышком, держа направление на запад. – И они умело обращались с ними.

– Это, наверное, были рабы и долговые работники, которые сбежали из Рейнбоу-Фоллз. Я слышала, как люди говорили, что повстанцы своими набегами снова держат в страхе всю северную округу.

Дункан наморщил лоб.

– А ведь за этим скрывается намного больше. Возможно, нас ждут неприятные сюрпризы не только от английского флота. Это была не просто кучка оборванцев, вышедших на разбой. Они вели себя как ударная группа, что-то вроде авангарда, и действия их были довольно слаженными и продуманными.

– А на основании чего ты сделал такой вывод?

– Все дело в опыте. Такое трудно поддается описанию. Словно морские волны. Я узнаю предвестников шторма, когда их вижу. – Он подогнал мерина, чтобы тот пошел быстрее. – Я думаю, что нам предстоит ночь принятия решений.

Его слова еще звучали в ее ушах, когда Элизабет ехала вслед за ним быстрой рысью. «Ночь принятия решений. Предвестники шторма…» Шторм! Она вспомнила, что он ей снился, и вдруг сама внезапно почувствовала, как шторм приближается из-за горизонта.

Дункан как можно быстрее, без обходных путей доставил Элизабет в Данмор-Холл. Он попросил ее принести ему письменные принадлежности и быстро нацарапал сообщение, которое тщательно сложил и передал одному из своих людей. Затем с глазу на глаз он объяснил ему, что нужно делать с этой бумагой, после чего мужчина бегом помчался в направлении гавани. Трем остальным своим людям Дункан приказал оборонять ворота со всей решимостью, а если здесь появится Гарольд Данмор, они должны убить его и по возможности незаметно спрятать труп. От Дункана не укрылось, что Элизабет при этих словах вздрогнула, как и при других обстоятельствах не укрылось то, что она считала его кровожадным злодеем. Однако он уже больше не мог обращать внимание на ее чувствительность. В конце концов, это было не роскошное поместье Рейли-Манор, где она выросла, защищенная от кровавой реальности остального мира, никогда не испытывая чувства голода или бедности. Удары судьбы, которые она получила, потеряв своих сестер и мать, а теперь еще и отца, возможно, были очень тяжелыми и мучительными, однако ей никогда не приходилось просто бороться за свою жизнь. Хотя бы против такого человека, как Гарольд Данмор. У Дункана за это время появилось ужасное подозрение. Дункан пока не говорил об этом с Элизабет – она все равно не захотела бы ничего такого слышать, – однако он решил быть вдвойне осторожным и никому не позволять переубедить себя относительно страшной догадки.

Пока Дункан скакал в город, ветер усилился. Он ожидал ухудшения погоды, однако забот от этого не уменьшилось. Прибыв в Бриджтаун, он вскоре обнаружил подтверждение его опасений по поводу повстанцев – словно лесной пожар, здесь уже распространилось известие о том, что за это время почти со всех плантаций сбежали сотни рабов и долговых работников. В некоторых случаях они не скрывались и обращались со своими бывшими владельцами с крайней жестокостью. Плантаторы, не согласившиеся вместе со своими людьми примкнуть к ополчению и оставшиеся в своих поместьях, расплатились за заботу о своей собственности жизнями – один за другим. Все больше и больше в город просачивались подробности об этих зверствах. Люди, которым удалось убежать от резни, на протяжении дня стягивались в Бриджтаун. Среди них были отдельные плантаторы со своими семьями, а также сохранившими им верность рабами и рабочими, которые предпочли рабство неопределенной жизни на свободе. Они сообщили о тяжеловооруженных и почти по-военному организованных ордах, вселявших ужас не только на плантациях, но и в маленьких городах. В одной из деревень банда долговых рабочих и чернокожих согнала всех жителей, как скот, в одно место, а тех, кто возмущался этим, просто зарезали.

Дункан искал среди взволнованной толпы людей Уильяма Норингэма. Не обнаружив его нигде, он спросил о нем Юджина Уинстона. Тот сообщил, что Норингэм отправился домой еще час назад.

– Несколько людей из Хоултауна о чем-то говорили с ним. Они, очевидно, сегодня побывали в Саммер-Хилл и обнаружили там его мертвую мать и еще целую кучу трупов. Он сразу же бросил все дела и помчался туда. Я еще спросил его, зачем он это делает, именно сейчас, когда перед нами так близко стоит война. Если у него на плантации все уже мертвы, то кого он собирается там спасать? – Юджин возмущенно пожал плечами. – А он пригрозил, что ударит меня. Меня! Того, кто готов бороться за нашу свободу до последней капли крови!

У Дункана лопнуло терпение.

– От меня вы сразу же получили бы между рогов!

– Что вы хотите этим сказать? – осведомился Юджин с праведным гневом в голосе. Но не стал ждать ответа, а отвернулся от него. – Я должен уехать, все остальное можете обсудить с кем хотите.

Дункан рванулся к Юджину и схватил его за руку.

– А какие у вас планы? – с обманчивым спокойствием поинтересовался он. – Вы хотите послать Айскью сообщение, в котором обещаете выдать ему вашего дядю? – Дункан поднял свободную руку и как бы нечаянно потрогал кружева на жабо Юджина. – Неужели вы, надевая это украшение, подумывали заполучить этот высокий пост, который, по вашему мнению, вам больше к лицу, чем дяде? – Он вцепился в кружева и резким движением намотал себе на руку.

Лицо Юджина стало пунцовым, он пугливо огляделся по сторонам, явно озабоченный тем, что кто-нибудь может услышать упреки, произнесенные в его адрес. Он попытался вырваться и оспорить заявление Дункана, но тот помешал ему это сделать и, с наигранным дружелюбием потрепав молодого человека по щеке, сказал:

– Вам понадобятся еще многие годы, прежде чем вы наберетесь хоть половины ума, необходимого для такой должности. Возможно, вам просто лучше пойти в «Дом Клер» и провести там время, пока все не закончится. Поиграйте в кости, выпейте рома или порезвитесь с Клер в подушках – тогда вы, по крайней мере, не совершите худших ошибок. – Растянув губы в улыбке, Дункан покачал головой и добавил: – Тогда вам наверняка удастся избежать более худших ошибок, какие, скажем так, когда-то допустил я.

С этими словами он повернулся и оставил Юджина стоять на месте.

53

Деирдре отвернулась, когда увидела возвратившихся в лагерь мужчин. Она с трудом переносила их вид, эти грубые красные лица, агрессивные жесты и кровь, которая все еще была на их телах после убийств. Их окружала аура насилия. В их злых голосах звучало недовольство, вызванное тем, что в этот раз все прошло не так, как им хотелось. Деирдре слышала не все, когда они отчитывались перед своим предводителем, однако речь, очевидно, шла о том, что нескольким людям удалось ускользнуть от них по дороге в Бриджтаун и, кроме того, им оказали ожесточенное сопротивление, убив двух человек из группы и одного тяжело ранив. Последнего они вынуждены были оставить лежать там, потому что он задерживал бы их продвижение на обратном пути.

Акин, чернокожий из племени йоруба, огромного роста здоровяк, который командовал всеми повстанцами в этой местности, воспринял сообщение равнодушно. Теперь, как он объяснил своим людям, это уже не играет никакой роли. Предстоит большое сражение. Сейчас главный вопрос заключается в том, когда именно к ним подтянутся первые вооруженные отряды.

По тому спокойствию, которое сквозило в его поведении, Деирдре сделала вывод, что Акин знал об этом давно. Возможно, это как-то было связано с барабанным боем, недавно раздавшимся снова после того, как он молчал два дня. Теперь, казалось, глухой рокот барабанов опять доносился со всех сторон, то приближаясь, то стихая, словно гипнотический зов какого-то чужеродного живого существа. Белые люди, которых немало насчитывалось среди повстанцев, воспринимали его как дьявольское колдовство. Старого мужчину, всегда находившегося рядом с Акином, белые называли колдуном, и если бы на то была их воля, они предпочли бы видеть его мертвым, потому что испытывали страх, когда он, бормоча что-то себе под нос, бросал на землю свое ожерелье из ракушек, чтобы потом уставиться на него неподвижным взглядом.

Целая группа долговых работников уже отделилась от остальных повстанцев. Они пошли в северном направлении, намереваясь захватить там лодку или корабль, чтобы сбежать на один из соседних островов. Если их поймают вместе с чернокожими, как объяснил Деирдре один из них, это может кончиться тем, что придется разделить их судьбу. А чернокожих, вне всяких сомнений, обязательно повесят, это так же точно, как «Аминь» в церкви. Деирдре посмотрела на четки, которые она намотала себе на пальцы.

«Аве Мария, – молилась она про себя, держа маленькую теплую жемчужину между большим и указательным пальцем. – Gratia plena, Dominus tecum, benedicta tu in mulieiubus, et benedictus fructus ventris tui, Jesus»[31].

Вдруг на нее упала чья-то тень.

– Ну, сладкая куколка, – сказал здоровенный, дикого вида шотландец со следами оспы на лице и похотливой ухмылкой, которая напугала ее, – может быть, сотворишь маленькую молитву для бедного раненого бойца?

Он с наигранным призывом к сочувствию показал свою руку, простреленную пулей. Кое-как перевязанная рана действительно имела ужасный вид, однако он, казалось, не очень-то обращал на нее внимание. Как и многие из беглых долговых работников, он был крепким парнем, одним из тех, кого принудительно сослали сюда в наказание по штрафному контракту. Ветер, усилившийся в последние часы, донес до нее его запах – отвратительную смесь пота и вонючего жира, которым он намазался для защиты от комаров.

«Santa Maria, – продолжала она поспешно молиться про себя. – Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus, Nunc et in hora mortis nostrae. Amen»[32].

Она перекрестилась и уже хотела встать с камня, на котором сидела, однако шотландец положил свою тяжелую руку на ее плечо.

– Куда же ты собралась, куколка? Давай чуть-чуть помолимся вместе.

– Оставь ее в покое! – Позади шотландца появился один из ирландских долговых рабочих.

Его имя было Иан. Как и Деирдре, он раньше работал у Данморов.

– Ты же видишь, что не интересуешь ее.

– Откуда тебе это знать, сопляк? – Шотландец, готовый к нападению, агрессивно уставился на младшего по возрасту ирландца, к тому же бывшего значительно ниже его ростом.

– Никаких ссор! – крикнул им Акин.

Предводитель повстанцев встал с лежавшего на земле ствола, на котором сидел. Его лицо цвета черного эбенового дерева со шрамами на щеках ничего не выражало. Мощная голая грудь блестела в свете последних солнечных лучей. Его правая рука лежала на рукояти мачете, которым он, как шотландец уже лично видел, за менее чем минуту мог убить нескольких мужчин, несмотря на то, что те были вооружены. Акин был быстрым и ловким, как хищное животное, и во владении мачете знал такие приемы, которые здесь никогда не видели. Никто не решался возражать ему. Тот, кто больше не хотел подчиняться Акину, должен был уйти, причем немедленно, иначе его ждала неизбежная смерть, потому что йоруба не терпели предателей в своих рядах. Человек, однажды поклявшийся служить их кровавому богу, должен был следовать ему до самой смерти.

Шотландец презрительно сплюнул, скривился, но все же отступил. Когда он заметил, что старый Абасс, который сидел на корточках немного поодаль, как-то странно смотрит на него, шотландец открыто сделал знак, который должен был защитить его от злого взгляда.

Деирдре, не обращая на них больше внимания, облегченно вздохнула и благодарно улыбнулась Иану. Еще легче на душе стало у нее, когда сразу же после этого наконец появился пастор Эдмонд. Он сразу же заметил, что здесь произошла какая-то ссора, и озабоченно поглядывал то на одного, то на другого. Однако мужчины, отвернувшись друг от друга, уже расселись вокруг костра, где на вертеле жарились несколько кусков недавно убитого дикого кабана. Наверное, это был их последний мирный ужин, во всяком случае в ближайшее время. А может, им уже никогда не доведется вот так сидеть у огня в ожидании лакомых кусков. Все они знали, что этой ночью им придется противостоять тяжеловооруженным, хорошо обученным и готовым на все противникам. Некоторые считали, что было бы лучше снова спрятаться и собрать вокруг себя новых сторонников, однако Акин заявил, что время ожидания прошло и что его решение окончательное и бесповоротное.

– До завершения большого шторма все закончится, – объявил он еще утром, – и исход битвы будет решен.

Это символическое заявление признали все. Это значило, что так пророчествовал старый Абасс.

Деирдре ненавидела саму мысль о том, что должно произойти кровопролитие. Она уже говорила об этом с Эдмондом, которого тоже не радовало такое развитие событий. Однако и он не знал, как можно избежать столкновения. Если бы священник попытался призвать Акина или остальных мужчин к миру, посоветовал бы поступить по-христиански – подставить их врагам другую щеку, вместо того чтобы следовать предрассудочным видениям, он бы наверняка услышал в ответ издевательский смех. Поэтому Эдмонд даже не собирался предпринимать такую попытку. Эти люди не хотели ничего, кроме свободы, поэтому они убивали каждого, кто мешал им на пути к цели. Больше всего кроткому Эдмонду не нравилось то, что повстанцы разбили свой лагерь возле его часовенки. Еще в прошлом году, когда Эдмонд ушел в леса, он с трудом нашел для себя одно из самых безопасных и малодоступных мест в джунглях, чтобы соорудить там церковь, спрятанную в непроходимых холмах центральной части острова. Его временное жилище, расположенное вдали от ближайших поселений, стало пристанищем для немногочисленных беглецов, которых он посвятил в свою тайну и крестил. Здесь преследуемые и угнетенные люди нашли защиту и одновременно – утешение Господне посредством одного из его служителей. А теперь это тихое мирное убежище превратилось в пороховую бочку, готовую взорваться в любой момент.

Деирдре, взглянув на Эдмонда, показала глазами, что хочет поговорить с ним. Вскоре после этого она покинула лагерь и стала ждать его на краю ближайшего ущелья. Девушка глубоко вздохнула, когда его худощавая долговязая фигура появилась за одним из огромных деревьев и стала приближаться к ней. Сердце Деирдре вдруг забилось сильнее, и девушка задумалась, вызвано ли ее волнение смелым предложением, которое она хотела сделать ему, или же, скорее, тем, что его облик, как и всегда, вызвал в ней томление, против которого она была бессильна, несмотря на все молитвы. Деирдре знала, что не имеет права своей женственностью вводить его в искушение, потому что он был человеком Божьим, однако ей мучительно хотелось, чтобы он видел в ней женщину. Иногда ей казалось, что он так и делает, однако потом, когда она робко искала его взгляд, Эдмонд упорно смотрел куда-то в сторону.

– Деирдре, – кротко и нежно произнес он, остановившись перед ней. В этот раз он не отвел глаза и спокойно выдержал ее взгляд.

Между тем солнце уже почти полностью опустилось за горизонт. Ветер с шумом проносился над деревьями и трепал шляпу Эдмонда. Он снял шляпу и посмотрел на нее. Его молодое лицо и карие, с маленькими золотистыми точками глаза делали его похожим на мальчика, хотя ему, как знала Деирдре, было почти двадцать пять лет. Он побрился, как делал это каждый день. Примитивная жизнь в джунглях не мешала ему содержать себя в чистоте, пусть даже это требовало некоторых усилий. Он регулярно мылся, чистил зубы и даже пытался, насколько это возможно, ухаживать за своей одеждой. У него имелось только две рубашки, однако и те он регулярно стирал в ручье. Деирдре было больно смотреть на то, как он влачит столь жалкое существование.

– Это неправильно, – вырвалось у нее. – Ты не должен жить так!

Эдмонд удивленно посмотрел на нее.

– Что ты имеешь в виду?

Она отчаянным жестом показала на окрестности.

– Вот это! Все это недостойно тебя! Этот ужасный лес, жара, проливные дожди! Все эти люди, которые навлекают на тебя опасность. У тебя высшее образование. Ты – сын барона! – И она, вздохнув, решительно заключила: – Ты заслужил лучшую жизнь, Эдмонд.

– Но, Деирдре, ты ведешь точно такую же жизнь!

– Я всего лишь простая долговая служанка, – возразила она. – Моего отца я не знаю, а моей матери, кроме меня, надо прокормить еще восемь ртов. Мне пришлось уехать из Ирландии, иначе я умерла бы там с голоду, как два моих младших брата. Контракт стал моим спасением, в противном случае я вынуждена была бы идти на улицу. Моя старшая сестра так и сделала, но потом заболела французской болезнью, и один из ее клиентов порезал ей лицо. Жизнь в колонии казалась мне не такой уж страшной. Да она и впрямь не страшная… для меня. – Девушка поспешно взглянула на Эдмонда. – Ты понимаешь? Нет ничего хуже, чем Дублин! Там у меня не было ни еды, ни будущего и вообще никакой настоящей жизни. Но у тебя ведь все совсем по-другому. Просто у тебя это отняли! Тебя похитили, как какого-то уличного мальчишку! Тебе здесь не место!

Ее сердце обливалось кровью, когда она вспоминала, какая судьба постигла Эдмонда. Как и многих других, его ночью просто похитили на улице. Для того чтобы набрать рабочих для колоний, бессовестные торговцы людьми в Дублине не останавливались даже перед похищением обычных граждан. Они избили Эдмонда до полусмерти, и у него до сих пор остались шрамы от побоев. Во время плавания через океан он чуть не умер от лихорадки, а плантатор, которому его продали как якобы отбывавшего наказание в тюрьме, в припадке ярости чуть не убил его, узнав, что новый долговой раб – папистский священник. Эдмонду не оставалось ничего иного, как сбежать, иначе плантатор просто забил бы его до смерти. Взволнованная Деирдре схватила его за руку и крепко сжала ее.

– Тебе нужно возвращаться назад, Эдмонд. Я поговорю с леди Элизабет. У нее есть деньги, много денег, я знаю, я слышала, как она и мисс Фелисити говорили об этом. Я имею в виду деньги не на карманные расходы, а целое приданое. Существует брачный договор, по которому после смерти ее мужа все имущество принадлежит ей. Она легко может оплатить тебе переезд домой.

Эдмонд молча выслушал ее тираду. Он не сделал попытки вырвать руку из ее рук, а даже взял ее руки в свои.

– А что будет с тобой? – спросил он. – Она ведь предложила это тебе. Почему ты не согласилась? – Он прокашлялся. – Вот об этом я и хотел спросить тебя все это время.

Деирдре заметила, что покраснела.

– Я не хочу уезжать назад, потому что в Ирландии меня не ожидает ничего, кроме голода и нищеты. Но ты… ты вел совершенно другую жизнь, и тебе удастся вернуться к ней! Ты должен получить деньги на обратное плавание вместо меня, и я собираюсь попросить об этом леди Элизабет. Я не хочу, чтобы ты и дальше жил в этой безбожной стране!

– О, Боже всемогущий! Деирдре, ты ради меня хочешь отказаться от возвращения на родину?

Она молча кивнула и увидела, что он поперхнулся. Эдмонд сжал ее руки так крепко, что ей стало почти больно.

– Деирдре, я не хочу уезжать. Я счастлив.

Она ошарашенно уставилась на него:

– Ты… – Не веря своим ушам, она покачала головой. – Это правда? Но как ты можешь вести это жалкое существование?

Он глубоко вздохнул:

– Потому что… потому что ты разделяешь его со мной.

– О, – беспомощно промолвила она, будучи не в состоянии сказать что-то более умное.

Несмотря на сгущающиеся сумерки, Деирдре увидела, как яркий румянец заливает его лицо. Неожиданно он опять отвел взгляд и резко отпустил ее руки, словно обжегся о них. Затем Эдмонд отвернулся и она услышала, как он начал вполголоса бормотать молитву «Отче наш». Деирдре присоединилась к нему, и они вместе стали молиться, хотя, признаться, это было самым последним, что ей хотелось делать в этот момент. К ее изумлению, Эдмонд неожиданно замолчал посреди молитвы и повернулся к ней. На его лице было озабоченное выражение.

– Деирдре, я не могу вынести мысль, что с тобой может что-то случиться. Я хочу, чтобы ты спряталась. Хотя бы на время, пока все закончится. Люди говорят, что ситуация крайне опасная.

– Я это тоже слышала. Сюда, наверх, от Бриджтауна движутся войска. Они определенно найдут нас, причем очень скоро. Акин и остальные на это рассчитывают.

– Я знаю. Солдаты жаждут мести и не пощадят никого. Здесь ты больше не в безопасности. Тебе нужно уйти.

– А куда?

– Иди к пещерам, – сказал он. – Там тебя никто не найдет.

Во время одного из своих разведывательных походов Эдмонд обнаружил скрытый, почти незаметный вход в лабиринт, очень разветвленный и необследованный. Он находился глубоко под землей и состоял из многочисленных гротов и скальных пещер. Эдмонд ничего не рассказывал о своем открытии остальным, потому что хотел открыть в этих пещерах свою новую тайную церковь. Он не хотел снимать таинство освящения с этого места, не хотел осквернять его, разделяя с убийцами, которые несколько недель назад разбили свой лагерь у них на холме. Деирдре два раза была с ним в этом лабиринте и буквально заразилась его восторгом. И действительно, в этом месте царило праздничное настроение, исходившее от скальных зубцов и сосулек, выраставших прямо с пола и потолка, а также из подземных речек и вымытых их потоком скалистых стен. Эти разветвленные гроты, связанные с собой потоком воды и заходившие глубоко под холм, казались Деирдре какими-то сказочными, как будто они вышли из древних легенд. Она с удовольствием представляла себе, что раньше здесь жили какие-то мифические персонажи, возможно феи и волшебники, которые убежали от мирского зла на этот остров еще в те давние времена, когда здесь не было людей. А потом эти магические существа переселились, спасаясь от зла и все еще надеясь найти место, где никто не будет нарушать их мирный покой. Деирдре вздохнула.

– Что с тобой? – спросил Эдмонд.

Она пожала плечами:

– А что я буду делать одна в пещерах? Без тебя я буду бояться.

Разумеется, это было ложью, и она вопрошающе посмотрела на него из-под опущенных ресниц в ожидании ответа. Казалось, он не заметил ее лукавства и, беспомощно наморщив лоб и заложив руки за спину, стал ходить широким шагом туда и сюда. Он часто так делал, когда был чем-то встревожен или озабочен.

– Я бы мог пойти с тобой, – наконец произнес он после довольно продолжительной паузы.

– Ты непременно должен это сделать, – согласилась она.

Ветер снова стал набирать силу, и уже был слышен его вой над сплетенными ветвями джунглей. Здесь, внизу, в более глубоких слоях этой пышно разросшейся зелени, были слышны лишь шумные сквозняки, однако ветер был достаточно сильным, чтобы трепать папоротник, свисающие с деревьев лианы и куски мха, швыряя их вверх и вниз. Где-то в верхушках деревьев раздавались испуганные крики обезьян. Вечерние сумерки почти полностью опустились на землю, и через несколько минут должна была наступить темнота. Им нужно было возвращаться назад в лагерь, чтобы потом в темноте не продираться через густые заросли. Ветер трепал их волосы, и Деирдре то и дело нетерпеливо смахивала в сторону пряди, нависшие на лицо.

– Сегодня ночью будет шторм. Значит, в любом случае будет лучше, если мы останемся в пещере.

Эдмонд кивнул:

– Чернокожие сказали это еще вчера. Странно, что они предчувствуют некоторые вещи прежде, чем те случаются. Не понимаю, как им это удается.

– Им сказал об этом старый колдун Абасс, который сопровождает их. У него есть «второе лицо». Еще лучше он умеет предсказывать события, когда приносит в жертву животных и вызывает оракула, и тогда их боги отдают кому-то из людей свой голос взаймы. Кажется, они называют это вуду.

– Деирдре, такого не бывает. Все это лишь дурацкие фокусы.

– Я ведь не говорю, что верю в это.

– А где же ты услышала все эту ерунду?

– Так мне рассказала Силия. Боги племени йоруба уже часто говорили ее устами. Один из них зовется Огоун. Вчера вечером они опять устроили заклинание богов. Огоун приказал ей идти в Саммер-Хилл.

– Этот якобы бог? – с грустью осведомился Эдмонд.

У Деирдре возникло такое ощущение, как будто она должна оправдываться.

– Ну, они просто верят в такие вещи, – сказала девушка. – Для них это все равно что для нас молитва!

– Это ересь, – укоризненно произнес Эдмонд. К ее облегчению, он не стал больше заострять внимание на этой теме и поинтересовался: – Значит, Силия поэтому ушла на целый день?

Деирдре кивнула.

– Акин послал вместе с ней Дапо, чтобы она не осталась без защиты.

Она не знала, стоит ли рассказывать Эдмонду о том, что предводитель повстанцев, этот огромный чернокожий из племени йоруба, любит мулатку больше собственной жизни, но затем решила, что лучше промолчать и оставить это при себе. Эдмонду необязательно знать все, и прежде всего о таких вещах, которые он не был готов понять.

– А этот Огоун сказал, с какой целью ей туда надо идти? – спросил он.

– Чтобы кого-то забрать.

– Кого же?

– Не имею ни малейшего понятия. Силия говорила про какую-то заблудшую душу.

– Какие ужасные предрассудки! Уму непостижимо, как только Силия может участвовать в подобном!

Эдмонду казалось невероятным, что крещеная и верующая христианка может принимать участие в языческих колдовских обрядах. И он не понимал, что общего может быть у нее с языческими колдунами.

– Возможно, это связано с черной кровью, которая течет в их жилах?

– Я видела ее кровь, – сказала Деирдре. – Она такая же красная, как твоя и моя.

– Ты же знаешь, что я имею в виду.

Деирдре решила сменить тему, потому что были вещи поважнее, например ее планы уйти в пещеры.

– Мы должны взять с собой несколько факелов и провиант, но так, чтобы остальные этого не заметили.

Он подумал, затем кивнул, и Деирдре с удовлетворением заметила, что дело оказалось легче, чем она ожидала. Что касалось ее плана уговорить его вернуться назад, в Ирландию, то она еще подумает об этом. Если действительно ему здесь нравилось… Ну, значит, и ей тоже. Она просто хотела, чтобы ему было хорошо. И это желание было даже сильнее, чем желание просто быть с ним. На то, что одно и другое можно связать воедино, она никогда не решалась надеяться, и все же вдруг это показалось возможным. От этой мысли на душе стало так хорошо, что Деирдре была готова закричать от радости. Она почти забыла о страхе перед поисковыми группами. Внезапно она замерла на месте, и Эдмонд тоже остановился как вкопанный. Издали раздался условный сигнал – свист, с помощью которого часовые, находящиеся на достаточном удалении от лагеря, оповещали о приближающихся незваных гостях. Затем последовало несколько предупреждающих криков. Деирдре охватила паника – неужели уже все началось? Будет ли сейчас бой?

Эдмонд и она не смогут без света вернуться к пещерам. А если сейчас им не удастся попасть в лагерь, чтобы взять факел или фонарь, то они будут вынуждены прятаться тут до самого рассвета. Может, им удастся забраться на одно из деревьев или зарыться в землю. Однако на что бы они ни решились, им нужно было поторапливаться. Затем Деирдре услышала донесшийся из лагеря голос какой-то женщины и сразу же после этого два свистка, сигнализирующих о том, что опасности нет. Это вернулась Силия. Она опять была здесь.

Когда Деирдре и Эдмонд подошли к костру, Силия внимательно посмотрела на них. Она сидела рядом с Акином, который обнял ее, прижав к себе. Он больше не скрывал своей привязанности к Силии, что заставило Деирдре бросить на Эдмонда взгляд, в котором таился упрек. Она сама толком не знала, что заставило ее поступить так, поэтому быстро повернулась к мулатке.

– Что же ты творишь? – укоризненно произнесла она.

– Со мной все хорошо, – заявила Силия, – я просто устала.

И в этом, конечно, не было преувеличения. С растрепанными волосами, изможденным лицом и глубокими тенями под миндалевидными глазами, она действительно выглядела очень уставшей. Деирдре про себя прокляла этого Огоуна, если он все-таки существовал, потому что это он заставил мулатку так мучиться, тем более что она еще не успела оправиться после недавнего выкидыша. Но, возможно, причиной этого вынужденного похода являлась какая-нибудь дикая идея старого Абасса. Иногда старики становятся непредсказуемыми в своих поступках, ибо им в голову приходят самые абсурдные мысли.

Деирдре поежилась и подняла глаза к небу. Звезды и луна исчезли, небо затянулось тучами. Ветер выл все громче и громче, забрасывая площадку лагеря мертвой листвой. От горящих веток поднимались искры, освещая стоические лица мужчин, которые сидели вокруг костра на корточках. Остальные – их было приблизительно четыре дюжины, и среди них восемь белых людей, – расположившись немного дальше от костра, сейчас спали. У всех под рукой наготове было оружие. Неужели они действительно верили в то, что им удастся вернуть себе свободу и сохранить ее? Наверное, они надеялись на чудо, как и она сама, причем довольно часто. Однажды с ней даже случилось нечто такое. Это произошло в тот летний день, когда она встретила Эдмонда. Полумертвая от голода, Деирдре еле доползла до его церкви, и он, подхватив ее на руки, не дал ей упасть в буквальном смысле этого слова. Разве это было не чудо?

– Ну и как, ты привела с собой заблудшую душу? – спросила она Силию, не скрывая любопытства.

Та кивнула.

– Анну Норингэм. В Саммер-Хилле была ужасная резня, она единственная, кто выжил. Она лежит там за скалой и спит.

И снова ветер налетел на костер, подняв искры и заставив мужчин отшатнуться назад с ругательствами. Поверх языков пламени Деирдре увидела лицо старика и встретилась с ним взглядом.

У него в руках был барабан, и он вдруг начал бить в него. Деирдре поспешно повернулась и побежала за скалу, которая отделяла их места для сна от огня. Анна действительно была там, но она не спала и сразу же села. Ее глаза были широко открыты, однако она, казалось, смотрела сквозь Деирдре.

– Миледи! – испуганно воскликнула Деирдре. – Это я, Деирдре, служанка леди Элизабет. Я часто видела вас в Саммер-Хилле. Неужели вы не узнаете меня?

Анна не реагировала. Вид у нее был ужасный. Почти каждый дюйм ее тела был обезображен царапинами и ссадинами. Вся ее одежда состояла лишь из безнадежно превратившейся в клочья окровавленной нижней юбки, а ее волосы были сплошной всклокоченной массой. Ее правая щиколотка распухла, сустав уже стал иссиня-черным, а посреди этой отметки виднелись два красноватых углубления. Очевидно, ее укусила ядовитая змея, однако кто-то уже вскрыл рану. Вероятно, это был Дапо, который имел представление о том, как лечить змеиные укусы.

Деирдре услышала шаги позади себя. Подошла Силия и села на корточки рядом с ней. Она принесла одеяло со своей постели и набросила Анне на плечи. Деирдре указала подбородком на Анну, а потом посмотрела на мулатку.

– Ее дух находится над облаками и летит вместе с ураганом, – сказала Силия, отвечая на ее немой вопрос. Это прозвучало как-то странно и цветисто, но вместе с тем как само собой разумеющееся, словно ничего удивительного в том, что Анна находилась не совсем в своем рассудке, не было. – И конечно, у нее температура от укуса змеи.

– А что произошло в Саммер-Хилле? – спросила Деирдре.

– Там убили всех, кроме Анны. Я нашла ее в кухне главного дома, она была в лихорадке и в бреду и полностью потеряла рассудок от жажды. Судя по тому, как она выглядит, ей, наверное, пришлось несколько часов блуждать по лесу. Я как раз обследовала ее рану, когда внезапно в доме появился Гарольд Данмор.

Деирдре не поверила своим ушам.

– Мистер Данмор? – переспросила она.

Силия кивнула.

– Он вернулся назад, чтобы убить Анну.

– Ради Бога! – Деирдре от ужаса чуть не шлепнулась на задницу. – Откуда ты знаешь, что он этого хотел?

– Она была единственной свидетельницей, поэтому он должен был устранить ее.

– Единственная свидетельница чего?

– Он убил леди Гэрриет, – с горечью произнесла Силия. – И, кроме нее, обеих служанок. Только Анне удалось убежать от него.

– Откуда ты знаешь, что это был именно он?

– Потому что Анна все время говорила об этом в бреду. «Мистер Данмор, не делайте этого! Мистер Данмор, пожалуйста, не делайте этого. Пожалуйста, не убивайте мою маму. Мистер Данмор! Она ведь вам ничего не сделала плохого!» – У Силии сорвался голос. Она подняла руку и яростно провела ею по глазам, вытирая выступившие слезы.

Деирдре охватил озноб. Она еще раз убедилась в том, что только ее своевременное бегство из Данмор-Холла летом спасло ей жизнь. Она каждой клеточкой своего существа чувствовала, что он убийца. И как хорошо, что старая Роза рассказала двум долговым работникам, сбежавшим из Рейнбоу-Фоллз, о том, что мистер Данмор запер в доме леди Элизабет и Фелисити. Если бы их своевременно не вызволили, то Данмор убил бы и их тоже.

– А что произошло дальше? – продолжала расспрашивать Деирдре. – Где в это время был Дапо?

– Ушел принести воды. Я сидела возле Анны на корточках в кухне, когда Гарольд стал звать ее. Я думала, что у меня остановится сердце.

– А потом? – настойчиво произнесла Деирдре.

– И вдруг он начал кричать как сумасшедший. Он орал и выл на все голоса, но вниз так и не спустился. И тогда я за руку вытащила Анну из дома, и мы бежали, пока я не нашла Дапо. Он взвалил ее себе на плечи, и мы вернулись в лагерь.

Деирдре, потрясенная рассказом мулатки, молчала. Все это было настолько чудовищно, что у нее просто не хватало слов. Данмор был сатаной в человеческом облике. Она быстро перекрестилась и нащупала четки в кармане своей юбки. Барабаны загремели громче, но таким же громким был шум ветра, который разметал их волосы и принес с собой хлопья пепла и песок.

– Кажется, будет настоящий шторм, – сказала Деирдре.

– Ураган, – спокойно произнесла Силия.

Деирдре снова перекрестилась, потому что ей было неприятно, с какой уверенностью говорила мулатка, словно и она тоже имела связь с природой через тех чужих богов, которые были недоступны другим смертным. И вдруг Силия закрыла глаза, склонила голову набок, встала и начала тихонько пританцовывать. Ее босые ноги двигались в ритме ударов барабана.

– Силия, что ты делаешь? – испуганно воскликнула Деирдре.

Силия стала топать сильнее и запрокинула голову. Ее глаза по-прежнему были закрыты. Она застонала, словно ей было больно, а потом начала дрожать. Ее руки и ноги тряслись, волосы разметались, платье трепетало на ветру. Деирдре с ужасом заметила, что несколько чернокожих, собравшихся на скале, смотрят на них сверху. У них с собой были факелы, и они наблюдали за происходящим так, словно это действо было обычным природным явлением. Трое из них спрыгнули к ним вниз и тоже стали танцевать, причем они двигались так же, как Силия. Абасс опустился на корточки на скале и неутомимо продолжал бить в большой барабан. Деирдре еще никогда не видела своими глазами подобную церемонию, ей лишь рассказывала о ней Силия. А теперь, наблюдая собственными глазами, как люди из племени йоруба заклинают своих богов, она испытала такой страх, что тихонько начала про себя читать молитву, обращенную к святой Марии. И вдруг наступила тишина. Казалось, даже ветер утих, на время прекратив свой вой. Силия замерла, прямая, как свеча, и широко открытыми глазами посмотрела на ирландку.

– Ты! – Она повелительно указала на Деирдре, которая испуганно вздрогнула.

– Возьми эту и эту, – Силия указала сначала на себя, затем на Анну, которая с тупым равнодушием уставилась во тьму.

– Отведи их в пещеру.

Деирдре окаменела. Откуда Силия могла знать о пещере? Она никогда не упоминала ей о пещере ни единым словом!

– Сделай это быстро! Сейчас.

Глаза Силии закрылись, ее тело обмякло. Абасс снова начал бить в барабан, а мужчины затянули какую-то монотонную песню. У Деирдре мороз пробежал по спине, затем она резко вздрогнула, потому что где-то недалеко раздался свист.

Это были они. В темноте прозвучал выстрел, и, казалось, преследователи были уже здесь. Один из чернокожих вложил в руку Силии горящий факел, прежде чем вместе с другими вскарабкался на скалу назад, к другим мужчинам. Деирдре слышала, как они взволнованно кричали что-то, но их крик перекрывали мощный голос Акина, который отдавал команды, и грохот барабана, по которому Абасс все еще бил деревянной палкой.

– Помоги мне, – сказала Силия, поднимая Анну на ноги.

– Подожди минуту, – сказала Деирдре.

Она забралась на скалу и стала осматриваться по сторонам, пытаясь найти Эдмонда среди суетящихся внизу темных фигур, однако не увидела его. Затем кто-то затоптал костер и лагерь исчез в темноте.

– Эдмонд! – позвала Деирдре. – Эдмонд, где же ты?

Но ответа не последовало.

И снова прозвучали выстрелы, в этот раз ближе, чем раньше. Затем донесся злобный лай собак, смешанный с кровожадным воем. Им надо было убегать. Они вдвоем схватили Анну под руки и поспешили прочь от лагеря. Силия, держа в правой руке факел, освещала дорогу. Позади них в темноте раздавались боевые крики, проклятия и вопли раненых. И над всем этим выл и шумел ураган.

54

Элизабет вскочила на ноги.

– Церковь, – заикаясь, произнесла она. – Нам нужно бежать в церковь!

– Тебе что-то приснилось, – сказала Фелисити. Она сидела в кресле рядом с кроватью Элизабет, держа на руках Джонатана. Ее глаза казались огромными при свете свечей, горевших в настенных канделябрах.

Элизабет села. Сердце колотилось как бешеное, во рту было сухо. Да, она спала, это был сон. Но он был таким реальным! Какой-то голос приказал ей, чтобы они пошли в церковь. И все еще внутри нее бушевал порыв выполнить приказ, полученный во сне.

– Ты слышишь, какой ветер? – спросила Фелисити. – Он так трясет ставни, что становится страшно.

Она поцеловала локон Джонатана.

– А наш маленький мужчина спит глубоко и крепко. Для него все было слишком волнительно.

И она начала потихоньку мурлыкать песенку, однако голос ее был таким тонким и дрожащим, что от Элизабет не укрылось сильное беспокойство, которое она испытывала.

Элизабет встала и направилась к комоду, чтобы наполнить кружку воды из каменной миски. Она глубокими глотками пила воду, пока жгучая жажда не оставила ее.

– Люди внизу, – сказала она. – Мы должны предложить им что-нибудь поесть и выпить.

– Они возьмут себе все, что им нужно. Я перед этим спускалась вниз и показала им кухню. – Фелисити кивнула на доску с сыром, несколькими кусками ветчины и уже зачерствевшим хлебом. Рядом стояла миска с разрезанной дыней.

– Нам я тоже кое-что принесла.

– Как долго я спала?

– Может быть, час.

– Значит, теперь твоя очередь. Ложись, я возьму малыша на руки и буду охранять вас.

– Не думаю, что я смогу уснуть, – возразила Фелисити.

Однако едва ее голова коснулась подушки, как она тут же провалилась в сон. Элизабет уложила малыша в кровать рядом с Фелисити. Там ему будет удобнее, а ей, кроме всего, будет легче передвигаться по дому. Она была слишком взволнована, чтобы сидеть на месте, ей очень хотелось выйти из комнаты, а еще лучше – из этого дома, причем навсегда. Но больше всего ей хотелось к Дункану, чтобы убедиться в том, что у него все в порядке. Неопределенность, с которой ей пришлось столкнуться, была невыносимой.

Но, по крайней мере, он снова вооружился, прежде чем ускакать в город. Она сама предложила ему взломать оружейный шкаф Гарольда, где они обнаружили один мушкет, два пистолета с достаточным запасом пороха и пуль, а также рапиру вместе с ножнами. Дункан взял мушкет, рапиру и пистолет, а второй пистолет отдал Элизабет со словами:

– Ты теперь знаешь, как с ним обращаются. И пользуйся им без раздумий. Помни, что выживает только победитель.

Оружие лежало на подоконнике, заряженное и готовое к выстрелу. Это был пистолет с кремневым замком, для которого не требовался фитиль. Элизабет смотрела на него и мысленно повторяла последовательность действий в обращении с ним. Дункан не только показал ей, как нужно целиться и стрелять, но и что следует делать, чтобы перезарядить пистолет, если первый выстрел не попал в цель. Или если нужно было убить больше, чем одного противника.

Ей надоело сидеть в комнате, она испытывала потребность двигаться и что-то делать, поэтому, поразмыслив, Элизабет решила пойти посмотреть, что там с Жемчужиной. Она взяла с собой пистолет и спустилась вниз. Едва она вошла в еле-еле освещенный холл, как из тени появилась бесшумная фигура и послышалось сердитое бормотание. Один из назначенных Дунканом телохранителей, тот самый беззубый пират, который представился как Сид, приблизился к ней и вернул свою саблю в ножны, висевшие на поясе. Его помятое лицо было сердитым.

– Миледи, вам следует позвать нас, прежде чем вы начнете ходить по дому, иначе станете меньше ростом на целую голову, – хмуро произнес он и добавил: – В такой темноте не сразу сообразишь, кто есть кто.

– Извините, я просто хотела посмотреть, что там с Жемчужиной.

– Все уже сделано, ваша кобыла получила овес и бадью с водой, а теперь сухая и довольная стоит в стойле. А вы должны вернуться наверх.

Сиду явно не нравилось вести с ней тут, внизу, беседу. Элизабет, вздохнув, подчинилась обстоятельствам и пошла опять наверх.

Дункан сосредоточенно смотрел в подзорную трубу, но разглядеть что-либо важное не смог. Небо было затянуто быстро несущимися штормовыми облаками, так что в бухте было совершенно темно. Ни свет луны, ни фонари на мачтах не выдавали позиций и положения вражеских кораблей. Флот вышел из гавани.

Он ощупью нашел бумагу, которую до этого принес ему один из его людей. Айскью получил его послание и ответил на него. Как бы там ни было, но командующий флотом был согласен с его планом. Теперь лишь оставалось надеяться, что все произойдет, как они договорились. И, по возможности, поскорее. Надвигающийся шторм не предоставлял им слишком много времени. Это был наиболее ответственный момент для него, чтобы взять с собой свой самый ценный груз и вывести «Элизу» из порта.

55

Гарольд проснулся, услышав всхлипывания. Он спросил себя, кто там плачет, но уже в следующее мгновение это перестало его заботить, потому что тело пронзила дикая боль. Наверное, это было оттого, что он уснул на полу. Почему, черт возьми, он не улегся в кровать или гамак? И сразу же понял, что он ошибся, поскольку увидел, что находится на верхнем этаже в Саммер-Хилле. Мертвая швея все еще лежала в нескольких шагах от него. В мерцающем свете фонаря, который стоял у его ног, ее глаза были похожи на черные уголья. Несколько мух жужжали над ней, но их было не так много, как опасался Гарольд. Он задумался, почему он вообще ломает себе голову по поводу мух, однако потом понял, что есть намного более важные вопросы, чем тот, как долго он тут спал. Свеча в фонаре сгорела почти полностью, значит, он находился здесь уже пару часов. На улице начинался настоящий ураган, вой ветра и грохот ставен были такими громкими, что почти заглушали чей-то плач. Это был плач какого-то мужчины.

Он, прислушиваясь, на ощупь нашел свое ружье. Оно было заряжено и торчало у него за поясом. Тяжело опираясь на стенку, он поднялся на ноги и, держа оружие наготове, прокрался к поручням галереи.

В следующее мгновение до него донеслись чьи-то шаги. Кто-то шел через холл к лестнице. Гарольд спрятался в комнате Анны, поспешно задул свечу и встал за дверь. Кто бы это ни был, рано или поздно он заглянет сюда. И действительно, ему не пришлось долго ждать. Пошатываясь, с залитым слезами лицом, в комнату зашел Уильям Норингэм. Высоко подняв фонарь, он стал беспомощно оглядываться по сторонам.

– Анна, – тихо позвал он, пытаясь подавить срывающиеся с губ хриплые рыдания.

– Я тоже ее искал, – сказал Гарольд, прежде чем взвести курок и выстрелить Уильяму прямо в грудь.

Молодой человек упал, как подрубленное дерево. Лежа на спине, он стонал и смотрел на Гарольда.

– Вот так, – спокойно произнес Гарольд совсем не враждебным голосом и, глядя на него сквозь облако удушливого порохового дыма, добавил: – Какая глупая ошибка! И тут не поможет даже то, что ты лорд, не правда ли?

Фонарь выпал из руки Уильяма и разбился. Вытекшее масло загорелось, образовав маленькую горящую лужу на полу. Гарольд, который уже вытащил нож, чтобы прикончить Уильяма, пришел к другой дьявольской мысли. Улыбаясь, он вложил свой кинжал в ножны, зажег фонарь от распространявшегося пламени на полу, а затем поджег кровать. Шелковые простыни сразу же загорелись ярким пламенем. Довольный собой, Гарольд перешагнул через распростертое на полу тело и поднес фонарь к гардинам, а потом подождал, пока они загорятся.

Затем он зашел в комнату для шитья и поджег портновский манекен и корзину с бельем. Швея осталась лежать неподвижно, хотя ему на какое-то время показалось, что она пытается встать и наслать на него мух, однако второй раз ей не удастся загнать его в угол. В хорошем настроении он вернулся в комнату Анны, где Уильям все еще неподвижно лежал на спине и беспомощно смотрел на него снизу вверх. Губы Уильяма двигались, но говорить он не мог. Зато высказался Гарольд:

– Я думаю, что таким образом ты получишь больше удовольствия. Я имею в виду от смерти. Я бы сам с радостью остался здесь и составил тебе компанию, но при пожаре тут слишком тяжело дышать.

Он хихикнул, а затем нанес Уильяму сильный удар ногой в бок – в качестве прощального жеста.

– Передай от меня привет леди Гэрриет, когда ее увидишь.

Он отогнал рукой сгустившийся дым и стал думать, как выбраться из дома, пока пламя не охватило его полностью. Огонь распространялся довольно быстро. С занавесей он уже перекинулся на стенку, и деревянная облицовка начала дымиться. Через пару минут здесь все будет гореть, как фитиль. Внезапно Гарольд услышал испуганное ржание, а затем топот копыт. Он вспомнил о своем коне и с проклятием ринулся вниз, однако его серый в яблоках конь оставался на месте, а с привязи сорвалась и ускакала прочь лошадь Уильяма. Гарольд сел в седло и бросил взгляд на второй этаж этого роскошного господского дома, построенного по образцу греческого храма с колоннами. Пламя уже бушевало за окном, дым клубился, вырываясь наружу между поперечными планками ставен.

Он с удовольствием полюбовался бы еще некоторое время этим спектаклем, однако его коня уже было трудно удерживать – пожар пугал его до бешенства, да и к тому же ветер становился все сильнее. Щелкнув языком, Гарольд послал коня в галоп. Во время скачки он начал строить планы на будущее. Анна, конечно, мертва, во всяком случае он хотел верить в это. Судьба до сих пор была к нему благосклонна. Она помогла ему устранить все препятствия на его пути, и прежде всего – Уильяма, который был непредсказуем во всей этой игре, потому что хотел заполучить Элизабет. Но сейчас, после того как он устранил соперника, дорога для него открыта. Она будет вести себя разумно и делать то, что лучше всего для нее и ребенка. Пройдет немного времени, и она поймет, что Гарольд будет ей хорошим мужем.

Он хотел этого на самом деле, он даже поклялся себе, что будет чтить и ценить ее, что будет оказывать ей всякие любезности, которые для такой женщины, как Элизабет, очень важны. Ради нее он готов перестать избивать слуг, потому что она – теперь ему это точно было известно – ненавидит жестокость. Она станет ему хорошей женой. Настоящей женой, которая будет его любить. Не такой равнодушной и холодной, как Марта, которая всегда тосковала и печалилась по этому дураку Эдварду. И действительно, это было самым лучшим решением – избавиться от нее. То, что она при этом из-за огромного количества выпитого лауданума даже не проснулась, лишь облегчило ему задачу. Но важнее было то, что каждый теперь считал убийцей Акина, потому что тот случайно оказался там позже. То же самое подумают все вокруг – что Норингэмов убили повстанцы.

Смеясь про себя, Гарольд скакал вдоль побережья по тропинке в направлении Бриджтауна. Прикрывая фонарь, чтобы тот не потух, и низко пригибаясь к холке коня, Гарольд боролся с порывистым ветром, который раздувал рукава его рубашки, как паруса, а потом сорвал с его головы шляпу и унес ее навсегда в темноту. Вой ветра смешался с шумом прибоя. Гарольд вдохнул в себя воздух и прислушался к разгулявшейся стихии. Нужно ли принять меры по защите Рейнбоу-Фоллз, прежде чем на остров обрушится ураган? Нет, его люди справятся сами. Ему хотелось поскорее вернуться в Данмор-Холл. К ней. Пора было заявить свои права на нее.

56

Сидя на облучке кареты, Дункан ехал в одноконной повозке в Данмор-Холл. На горизонте с востока пробивался серый утренний рассвет, однако сегодня солнца не будет видно. Ветер срывал пену с верхушек волн близкого моря, и Дункан ощущал на лице влагу, приносимую резкими порывами ветра; его коса распустилась, и растрепавшиеся длинные волосы закрывали лицо.

Перед воротами Данмор-Холла он слез с облучка и принялся колотить в ворота, пока Сид не открыл ему. Не дожидаясь команды, слуга взял лошадь под уздцы и завел упряжку во двор. Мерина, которого Дункан привязал к карете сзади, он отвел в конюшню. Элизабет торопливо спустилась вниз по лестнице, когда Дункан зашел в холл.

– Наконец-то! – с облегчением воскликнула она.

Он заключил ее в объятия, крепко обнял и поцеловал.

– Вы все упаковали?

Она кивнула:

– Да, уже давно.

Он испытующе посмотрел на нее:

– А ты не забыла о золоте? Ты же знаешь, что оно принадлежит тебе.

Она кивнула еще раз, в этот раз уже отвернув лицо. Он знал, что она испытывает угрызения совести по этому поводу, хотя это было ее приданым и по условиям брачного договора после смерти Роберта переходило в ее единоличное владение. Ни одного пенни из этих денег Гарольду Данмору не полагалось. Дункан уже хотел было сказать о своем подозрении, однако передумал, потому что не хотел доставлять ей еще больше беспокойства. Пусть лучше она вообще не знает о некоторых вещах, способных надолго лишить ее душевного покоя, тем более что и без этого дела́ обстояли не лучшим образом. Фелисити с малышом на руках тоже спустилась в холл. Мальчик смотрел на Дункана широко открытыми глазами.

– Колабль? – спросил он. – Капитан?

– Совершенно правильно, сынок. Ты сейчас поедешь со мной на мой корабль, и мы с тобой переплывем море. – Дункан распахнул объятия. – Дай его мне.

Фелисити немного помедлила, прежде чем передать ему ребенка. Впервые Дункан держал своего сына на руках. Джонни сначала немного напрягся, однако затем склонил свою головку на грудь Дункана и поудобнее устроился у него на руке. Малыш был на удивление легким, он почти ничего не весил. Дункан смотрел в маленькое заспанное лицо, видел растрепанные локоны и круглые щечки, на которых выделялись ресницы, словно дужки цвета сажи, след от слюнки, вытекшей из уголка рта, когда мальчик сосал палец. Ветер, завывая, носился вокруг дома, однако малыш, казалось, не замечал этого. Он спокойно лежал на руках Дункана. Мужчина глубоко вздохнул. Он с большим трудом удержался от импульсивного желания покрепче прижать ребенка к себе, как свою собственность, но не хотел испугать Джонни. Он заметил, что Элизабет наблюдает за ним, и на несколько секунд отвлекся от малыша. Они смотрели друг на друга, как будто обмениваясь немыми посланиями, а в их взглядах таилось молчаливое обещание.

Люди Дункана загрузили сундуки в одноконную карету, которую он взял взаймы у Клер. Он был довольно многим обязан Клер и понимал это даже без лаконичного намека с ее стороны. Ее же, в свою очередь, ничто не удержало перед тем, чтобы пожелать ему удачи в его новой жизни.

Резкие порывы ветра забрасывали песок вперемешку с небольшими кусочками дерева через каменную ограду. Женщины, садясь в карету, закрывали лица накидками.

Элизабет быстро забрала мальчика к себе и спрятала его под накидкой, в то время как мужчины закрепляли штормовые фонари на облучке кареты.

– Жемчужина! – воскликнула Элизабет. – Мы должны взять Жемчужину с собой!

– Мы не сможем при таком ветре взять ее с собой на корабль! – крикнул Дункан.

Однако Элизабет не разобрала его слов, слишком шумно было вокруг. Одна из ставен дома оторвалась от крепления и громко ударялась о стену дома. Дункан нерешительно посмотрел на конюшню. Изнутри доносилось ржание Жемчужины. Дункан увидел умоляющий взгляд Элизабет и поддался ей. Он поспешил к конюшне, чтобы забрать Жемчужину. Они просто оставят ее у Клер.

За это время вообще стало весьма сомнительно, смогут ли они переправиться на «Элизу». В скупом свете раннего утра морские волны казались такими же высокими, как пальмы, обрамлявшие берег. Пенящиеся валы разбивались о берег и вылетали настолько далеко, что даже размыли дорогу, так что колеса кареты глубоко погружались в мягкий грунт.

Сид устроился рядом с Дунканом на месте кучера и правил каретой. Второй человек ехал верхом на Жемчужине, а третий, втянув голову в плечи, бежал впереди. Окруженная тяжелыми сундуками, Элизабет прижалась к Фелисити и склонилась над ребенком, защищая его от ветра. Они упаковали все, в доме остался только вёрджинел, к огромному сожалению Фелисити. Но, в конце концов, ей ведь тоже больше всего хотелось поскорее уехать из Данмор-Холла. Если бы все сложилось так, как она хотела, то они уехали бы еще несколько дней, а то и недель назад, решительно заявляла Фелисити. Она, казалось, с бо́льшим мужеством и решимостью смотрела в будущее, чем Элизабет, которая все чаще и чаще бросала на море полные тревоги взгляды, – и не без причины. При таком ураганном ветре брать женщин и ребенка на борт корабля и выходить из гавани было слишком рискованно.

С большой неохотой Дункан согласился с тем, что из-за шторма придется изменить первоначальный план, и заявил, что на какое-то время они остановятся… у Клер, нравится это или нет Элизабет и ее кузине. Он ни за что на свете не отвезет ее назад, в дом Гарольда Данмора.

– Как мы при таком шторме можем выйти в море? – крикнула Элизабет, перекрывая шум ветра.

– Вообще никак, – крикнул он ей в ответ. – Нам придется подождать.

– Где?

По выражению его лица она уже догадалась, какой последует ответ, однако, к удивлению Дункана, восприняла его даже с некоторым облегчением. Группа из четырех солдат обогнала повозку, и Элизабет заметила, что лица запыхавшихся людей были искажены от напряжения и страха. Вероятно, это были часовые, которых Джордж Пенн выставил в бухте Ойстинса.

– «Круглоголовые» уже на острове! – крикнул на бегу один из мужчин.

Из-за сильного ветра, срывающего слова с губ солдата, Дункан понял не все, однако остальное он мог представить без проблем.

– Они прибыли на десантных шлюпках! Мы подавали сигналы выстрелами, но их, конечно, не слышал ни один человек в гарнизоне! И «круглоголовые», высаживаясь на берег, сразу же стали стрелять в нас. Их там несколько сот человек, да поможет нам Бог! Мы едва успели унести ноги!

Солдатик чуть не плакал. Это был худощавый парень лет семнадцати, не старше, который почти падал под тяжестью мушкета и пояса с патронами.

– Там было несколько наших людей, которые зажгли для десанта огни, я могу в этом поклясться! Будь прокляты эти пуританские предатели и перебежчики!

– Спасайтесь, люди! – заорал другой солдат, обогнавший их. – Уже скоро они будут в Бриджтауне!

Их группа побежала дальше и вскоре исчезла в рассветной мгле.

Позади на повозке начал плакать малыш, который, как оказалось, все же испугался. Дункан чувствовал себя ненамного лучше, чем сынишка. Он не ожидал, что шторм так резко усилится. Он знал, что нужно делать во время шторма на море, однако на суше ему никогда не приходилось попадать в ураган.

– Быстрее! – приказал он.

– Но! – крикнул Сид и ударил плетью лошадь.

Дергаясь и раскачиваясь, повозка снова тронулась в путь.

57

У Акина шла кровь изо рта и носа, и он сплевывал ее, чтобы можно было дышать. Его руки были связаны за спиной, а ноги были спутаны веревками так, чтобы он едва мог передвигаться, но ни в коем случае не убежать. Позади него шли несколько мужчин с длинными копьями, которые с воплями кололи его в спину остриями, снова и снова подгоняя вперед. Он уже точно не знал, сколько времени они находились в дороге, но, очевидно, им пришлось преодолеть несколько миль, потому что на небе появилась светло-серая полоска, а ураган стал бросать ему в лицо морскую пену со штормового моря. Перед ним появились знакомые очертания Бриджтауна.

Во время битвы его и других повстанцев разбили по всем направлениям. Они сражались храбро и защищались до последней капли крови, однако противники превосходили их по количеству и были лучше вооружены. Приказы Акина держаться вместе и сражаться в упорядоченных рядах остались неуслышанными. Если бы повстанцы подчинились ему, то могли бы победить. Трусость испортила все и вызвала гнев богов. Оказавшись в трудной ситуации, они стали думать только о своей шкуре и бросились искать спасения в кустах. К своему стыду, он тоже укрылся в зарослях, когда был убит Дапо. Тем самым он выполнил последнюю волю Абасса, которому пуля попала в спину.

– Берегись ворона и огня, – прошептал старик, прежде чем навсегда закрыть глаза. – Не сражайся. Спрячься.

Акин тогда не мог поверить, что это был хороший совет. В конце концов, устами Абасса, возможно, говорил страх, а не сила оракула – ифа.

Но, несмотря на это, Акин повиновался ему. Как и остальные, он сбежал и спрятался, однако вскоре преследователи выследили его и схватили. Он мужественно сражался, уложив двух или трех из них, причем одного точно убил. Но преследователей было не меньше двенадцати, и они избили его так, что Акин потерял сознание. Когда он снова пришел в себя, то уже был связан по рукам и ногам. Они рывком поставили его на ноги и погнали перед собой, словно непослушного быка, запряженного в плуг. Иан, которого они тоже поймали, мелкими шажками передвигался позади него, связанный точно так же, как и он, однако пребывавший в гораздо худшем состоянии. Белые зверски избили его, все лицо Иана было окровавлено, а глаза распухли так, что превратились в узкие щелочки. Передвигаясь, он жалобно стонал, время от времени спотыкался и падал, но мужчины рывком ставили его на ноги и толкали дальше. Затем их пути разошлись. Иана погнали в другую сторону, а Акина отволокли на площадь перед резиденцией губернатора. Там они окружили его, а один из них побежал, чтобы позвать Джереми Уинстона.

– Давайте сразу же повесим его! – крикнул кто-то.

– Нет, он – предводитель бунтовщиков, повесить – это слишком мало для него!

– Кроме того, он принадлежит Гарольду Данмору! Это он убил жену Данмора. Данмор должен присутствовать при этом!

Немного позже появился губернатор; его седые волосы были растрепаны, на лице застыло озабоченное выражение. Его сопровождал племянник Юджин. И вдруг по рядам преследователей прокатился беспокойный рокот. Прибежали еще какие-то мужчины, они что-то кричали, но из-за ветра Акин не сразу понял, о чем речь. Затем распространившаяся новость дошла и до него. Поднялся шум, все дико орали, перебивая друг друга, и, казалось, никто не знал, что делать дальше.

– Английские войска высадились на острове!

– Они идут на Бриджтаун!

– Они убьют всех нас!

– К оружию!

– Собирайте солдат!

Губернатор побежал обратно в дом, а за ним последовал его племянник, щеголь Юджин. Никто больше не обращал внимания на Акина, который решил использовать этот момент для побега. Он бросился на ближайшего к нему мужчину и, наклонившись, ударил его головой в лицо. Тот упал с разбитым носом на землю, а остальные тут же накинулись на Акина. Он защищался, отбиваясь от них, как лев, даже кусался, брыкался, царапался и увертывался, предпочитая лучше умереть, чем сдаться, однако в какой-то миг на его затылок обрушился мощный удар и весь мир вокруг него погрузился в черноту.

58

Гарольд остановился в конце переулка на безопасном расстоянии от «Дома Клер». Выкрашенный красной краской деревянный дом был со всех сторон окружен надежной стражей, насчитывающей пять человек, двое из которых, без сомнения, были матросами с корабля Дункана Хайнеса. Гарольд сразу же узнал эти физиономии, оставшиеся у него в памяти еще со времени его пребывания на «Элизе». Пока он удивленно рассматривал их, ему вдруг припомнилось, что там также были два других типа, которые недавно поймали его и под прицелом пистолетов доставили сюда. И это тоже были люди Хайнеса.

Когда Гарольд обнаружил, что Данмор-Холл опустел, он поначалу испугался, что орудовавшие вокруг банды похитили женщин и ребенка, и проклял себя за то, что оставил их без защиты. Однако очень скоро он сообразил, что это был заранее запланированный отъезд. Они забрали с собой все. Даже кобылу и золото. Оставили один только проклятый вёрджинел. Гарольду не пришлось долго раздумывать над тем, где искать Элизабет, в конце концов, однажды она уже пряталась у Клер. Только тогда его не очень интересовало, почему она искала защиту именно там. Зато сейчас он понял это. Француженка была доброй подругой этого проклятого Дункана Хайнеса.

Ветер разгулялся не на шутку, швыряя грязь, трухлявое дерево и плавник с мола на припортовые кварталы, однако Гарольд не обращал на это внимания. Значит, настоящая опасность исходила не от Уильяма Норингэма, а от Дункана Хайнеса. Все это время, с самого начала. Даже до того, как Элизабет ступила на борт «Эйндховена». Еще до того, как она стала женой Роберта. Дункан Хайнес, с которым она познакомилась тогда в Лондоне, в день казни, был его основным соперником. Дункан Хайнес, который нашел путь, чтобы увидеться с ней еще раз перед свадьбой. И теперь Гарольд снова вспомнил свое замешательство, когда отдавал малыша Миранде. Ему наконец стало понятно, чем оно было вызвано: схожестью ребенка и капитана.

Гарольд запрокинул голову и заорал от ненависти и гнева. Двое из мужчин, которые стояли на часах перед домом, вздрогнули и резко развернулись, их обнаженные сабли блеснули в свете штурмовой лампы, висевшей над входом в дом.

– Ты слышал? – донесся до Гарольда голос одного из них. – Похоже, кому-то не терпится поскандалить.

Ответа он не разобрал, однако увидел, что мужчины направились в его сторону. Гарольд поспешно развернулся и убежал прочь.

59

Когда Акин пришел в себя, он обнаружил, что лежит связанный по рукам и ногам в деревянной клетке, в которую господа время от времени сажали своих рабов и других пленников. Раньше, когда он под надзором своего хозяина и надсмотрщика тащил на себе готовый к продаже сахар в складской сарай возле доков, Акин изредка смотрел на эту клетку и представлял, как должны были чувствовать себя эти достойные жалости люди, сидящие внутри клетки. Связанные, исполосованные плеткой или раскаленным тавром, без капли воды, выставленные на палящую полуденную жару, они терпели унижения и оскорбления от каждого, кто мог остановиться там, насмехаться над ними, плевать в них или бросать камни, чем регулярно и в достаточной мере пользовались прохожие.

В этот день, однако, все было по-другому. Он не знал, сколько часов пролежал без сознания и означает ли приглушенный свет наступление вечера или же приближение урагана. Впрочем, сейчас это уже не играло никакой роли, потому что такая страшная непогода, казалось, предвещала наступление конца света. Ветер шумел, выл и вздымал все кверху, что было не закреплено или было недостаточно тяжелым, чтобы лежать на земле. Никто не останавливался перед клеткой, лишь несколько солдат бегали вокруг, видимо, в тщетной попытке собраться в группу, в то время как какой-то офицер пытался командовать ими. Все остальные исчезли, вероятно, отправились маршем вперед, чтобы остановить наступавших англичан. Может быть, именно сейчас в предместье города идет решающая битва между войсками Кромвеля и освободительной армией острова.

Акин, кашляя, с огромным трудом перевернулся и встал на колени. Его лицо и тело было покрыто коркой из засохшей крови, и если он не ошибался, то не только нос, но и как минимум один из пальцев были сломаны. Однако не все еще было потеряно. Он по-прежнему мог сражаться. Если бы ему только удалось с достаточной силой броситься на прутья решетки, то, возможно, она поддалась бы ему. Но тогда ему каким-то образом нужно перерезать свои путы. Вот если бы у него был нож, мачете… Он огляделся по сторонам. И встретился взглядом со своим хозяином. В глазах Данмора горела ненависть, его челюсти нервно двигались, словно перемалывая что-то. Его сопровождали два человека. Какое-то отребье. Это были не долговые работники, а бродяги с заспанными лицами, которых он, наверное, подцепил в порту и заплатил за то, чтобы они выполняли любые его приказы.

– Принеси мне сюда масло для ламп! – крикнул Данмор, обращаясь к одному из подручных, а второй в это время занимался тем, что раскладывал вокруг клетки куски досок, части балок, обломившиеся сучья – все, что стало жатвой урагана, вой которого все время усиливался.

Акин с гортанным криком бросился на прутья решетки, и Данмор отпрыгнул на шаг назад, но при этом засмеялся. Он собственноручно помогал мужчинам собирать дрова и все, что могло гореть, а когда ураганный ветер хотел унести какую-нибудь доску или сучок, Данмор лично заботился о том, чтобы все оставалось на месте. С разметавшимися на ветру черными волосами и трепещущими полами камзола Гарольд походил на растрепанного ураганом черного ворона с распростертыми крыльями. Злорадно ухмыляясь, он облил маслом для ламп собранные вокруг клетки дрова и довольно посмотрел на результат своих усилий.

60

Элизабет дремала, сидя в кресле в комнате Клер. После пережитого страха и тревог прошлой ночи, когда она почти не находила сна, усталость одолела ее. Даже то обстоятельство, что Дункан сидел с француженкой внизу в кабаке, пил и разговаривал с ней, не помешало ей уснуть. Она не знала, что заставило ее очнуться от забытья, но, проснувшись, Элизабет испытала необъяснимый страх. Ей показалось, что она задыхается. Больше всего ей хотелось распахнуть ставни окон, чтобы сделать несколько глубоких вдохов, однако из-за урагана это было невозможно. Она слегка распустила шнуровку на корсете и постаралась дышать спокойно. Бросив взгляд на стоявшие в углу комнаты напольные часы, Элизабет увидела, что была половина пятого. Она прислушалась к тому, что происходит снаружи, и нашла подтверждение своему предположению: ветер стал еще сильнее.

Каждой клеточкой своего существа она хотела убраться отсюда как можно дальше, и еще никогда это желание не было таким сильным. Это странное стремление не давало покоя, и она с изумлением спрашивала себя, почему ей не удается справиться с ним. Элизабет казалось, что внутренний голос пытается подсказать ей, что следует делать.

– Что случилось? – сонным голосом спросила Фелисити.

Она улеглась на узкую белую кровать Клер Дюбуа и держала в объятиях Джонатана. И она, и маленький мальчик сразу же, как только они заняли эту квартиру, погрузились в сон, хотя до этого Фелисити не переставала восторгаться будуаром, расположенным ближе к задней лестнице, и высказывать предположения о мужчинах, которые оставляли здесь свои деньги. И о том, за что они эти деньги платили.

– Мы не можем оставаться здесь, – сказала Элизабет. – Мы должны идти в церковь.

В то время как она, еще пребывая в смятении, прислушивалась к звукам собственного голоса, в душе крепла убежденность, что ей удалось найти правильное решение.

– В церковь? – эхом отозвалась Фелисити и, изумленная, уселась на кровати. Осторожно отодвинув спящего ребенка в сторону, она спросила: – Тебе опять приснился этот сон? Возможно, это было бы хорошо для спокойствия наших душ, однако я не думаю, что сегодня вечером там будет богослужение. Кроме того, по такой погоде даже за дверь выходить нельзя. Послушай, какой на улице ураган, такое впечатление, что этот дом вот-вот унесет ветром!

Фелисити повела носом и скривилась в гримаске:

– Ой, да тут кто-то наложил в пеленки!

Она с деловым видом встала и стала искать в принесенной с собой сумке чистые пеленки. После того как она нашла их, пришлось разбудить малыша.

– Плохи наши дела, – сказала Фелисити. – Ведь нам опять несколько недель не удастся нигде искупаться. Сможем ли мы на корабле мыть тебя дождевой водой, маленький мужчина?

– Джонни купаться, – с готовностью сказал Джонатан, однако стал протестовать, когда Фелисити уложила его на кровать, чтобы перепеленать.

– Боже мой, посмотри, как его искусали комары, – жалобно произнесла Фелисити. Затем она посмотрела на свои руки. – И меня тоже! Мы должны были попросить у Клер противомоскитную сетку, но, может быть, у нее такого нет. Помнится, на корабле она мне рассказывала, что они намазывают себя каким-то странным отваром, который отгоняет комаров…

Беспрерывную болтовню кузины Элизабет пропускала мимо ушей, для нее сейчас существовали только шум ветра и вой разгулявшейся бури, но фраза о втирании в кожу почему-то задела ее сознание. Кто об этом говорил? Правильно, Силия, в ту ночь, когда Элизабет в своем лунатизме видела странный сон, где были танцующие дикари, топающие ногами, и чужие боги, которые таинственным образом были связаны с природой и людьми, говорила ей об этом. От того сна у нее остались загадочные ощущения, но вдруг Элизабет пронзила мысль, что часть из увиденного все же была не сном, а реальностью. Может быть, даже больше, чем она хотела бы верить. Она набросила на плечи накидку и подошла к двери.

– Ты куда собралась? – спросила Фелисити.

– К Дункану.

– Вниз? В этот кабак?

– Я должна пойти к нему. Мы не можем оставаться здесь.

Элизабет не дала себя отговорить, хотя Фелисити заклинала ее, чтобы даже ноги ее в этом кабаке не было. Только отбросы общества, подонки, по твердому убеждению Фелисити, в такой день могли находиться здесь ради выпивки и игры в кости; а все люди, имевшие честь и достоинство, наоборот, взяли в руки оружие, чтобы сражаться против «круглоголовых». Аргументы Элизабет, что Дункан тоже сидел внизу, Фелисити не признала.

– Он должен защищать нас. И где ему еще быть, как не поблизости?

Однако в настоящий момент вооруженные стычки не представляли самой большой угрозы. Около обеда произошла короткая стычка между воюющими сторонами, потому что совет острова отказался безоговорочно сдаться, а другой основы для переговоров командование флота больше не признавало. Однако бушующий ураган, продолжавший набирать силу, сделал невозможным вести бой. Обе стороны, оставаясь на своих позициях, были вынуждены ждать лучшей погоды. Между тем люди теперь больше боялись урагана, чем английских солдат.

Элизабет вышла из спальни и, пройдя через неописуемое любовное гнездо, выскочила наружу, к задней лестнице. Налетевший на нее ветер сорвал с плеч накидку, и она стала бороться с развевающейся на ветру материей, как вдруг увидела внизу чью-то фигуру. Женский голос позвал ее:

– Леди Элизабет!

– Силия? – Элизабет от неожиданности отпустила накидку, и та, словно черный парус, перелетела через ограждение лестницы и зацепилась за угол соседнего кабака, перед которым смеющиеся проститутки со своими пьяными клиентами вытанцовывали на ветру.

Элизабет подхватила свои юбки и, держась свободной рукой за перила, чтобы порывы ветра не прижали ее к стене дома, торопливо сбежала по лестнице. Стоявшая внизу мулатка завернулась в большое одеяло, которое почти закрывало ее лицо и волосы. Под одеялом на ней было поношенное, почти изодранное в клочья платье. Ее худые босые ноги были покрыты кровавыми ссадинами.

– О, Боже всемогущий! Что ты здесь делаешь? Тебя ведь могут арестовать!

Элизабет озабоченно посмотрела по сторонам, но нигде не увидела солдат, кругом были лишь одни танцующие проститутки. Они задирали юбки себе на головы и, разнузданно крича, дрыгали руками и ногами. Сопровождавшую это действо музыку – пронзительное пиликание скрипки, доносившееся из кабака, – из-за бушующего ветра почти не было слышно даже на близком расстоянии. Элизабет схватила Силию за руку:

– Сначала зайди сюда к нам, чтобы мы могли о тебе позаботиться.

Силия в отчаянии покачала головой. Девушка была в страшном напряжении. Ее бледное лицо казалось окаменевшим.

– Нет, нельзя. Я должна идти дальше. Они хотят сжечь Акина.

– Что ты такое говоришь?

– Они посадили его в клетку. Гарольд Данмор уже соорудил там костер! – Она глубоко вздохнула и добавила: – Акин этого не делал. Он не убивал миссис Марту! Это сделал сам мистер Данмор!

Элизабет в шоке уставилась на мулатку:

– Откуда ты можешь это знать?

– Мне сказал Акин.

– Он мог соврать.

– Зачем? Он убил много людей, в том числе целую кучу белых. Зачем ему врать мне именно по поводу миссис Марты? – Силия покачала головой. – Акин собирался рассчитаться с мистером Данмором, но его там не было. Зато была миссис Марта. Она лежала в кровати и была мертва. У нее уже окоченели руки и ноги.

Элизабет охватила дрожь, потому что она вспомнила, что Гарольд возвращался еще раз, прежде чем окончательно уехать.

– Подожди здесь. Я позову мастера Дункана.

– Нет времени. Я должна идти дальше, иначе для Акина все будет слишком поздно. Я пришла сюда только из-за вас. Вам нельзя оставаться здесь.

Ледяной холод пробежал по спине Элизабет.

– Что ты имеешь в виду?

– Вы должны идти в церковь, – просто сказала Силия. – Мы все должны идти в церковь. Эта ночь – ночь урагана.

Элизабет смотрела на Силию, судорожно хватая ртом воздух. В янтарных глазах светилось знание, происходившее не из этого мира, и не было никакого сомнения, что они вдвоем обладали этим знанием. Силия повернулась и убежала, крепко придерживая обеими руками одеяло на своем теле.

– Подожди! – крикнула Элизабет, однако девушка уже исчезла в одном из переулков.

Ураган выл. Вывеска, перед этим висевшая на одном из соседних игровых заведений, улетела за угол и на какое-то мгновение влипла в стенку рядом с Элизабет, чуть-чуть не попав в нее. При виде темной вытравленной надписи на вывеске «У черного ворона» Элизабет снова почувствовала странный озноб, словно доказательство тому, что реальность и страшные кошмары разделяет призрачная, как дуновение, граница, которая все больше и больше стирается. Вывеска с грохотом отделилась от деревянной стенки, и ветер унес ее дальше. Элизабет подхватила развевающиеся на ветру юбки и побежала к переднему входу в дом, чтобы позвать Дункана.

61

Гарольд схватил факел, который протянул ему один из мужчин, и поджег дрова. Масло вспыхнуло мгновенно. Раб издал пронзительный гортанный боевой клич. Он сидел перед решеткой и пытался ногами раздвинуть деревянные прутья, однако веревки на щиколотках не давали ему достаточной свободы движения. Гарольд схватил копье и отогнал Акина от решетки. Несколько поленьев уже начали гореть. Ураганный ветер раздувал огонь и разгонял едкий дым. Через короткое время пламя поднялось вверх и охватило днище клетки, куда Гарольд тоже налил масла. Мужчины, скаля зубы, стояли перед клеткой и смотрели, как огонь поднимается все выше и выше. Гарольд с удовольствием отметил, что он нанял именно тех людей, которые нужны были для осуществления его плана. В порту было еще достаточно людей такого сорта. Он только начал искать себе помощников, когда узнал о том, что поймали Акина. А когда он покончит с чернокожим, наступит очередь Элизабет. Гарольд решил простить ее. Ребенка, конечно, придется устранить, как и этого преступника Хайнеса. После этого Элизабет очень скоро поймет, где ее место.

Он вздрогнул, услышав пронзительный женский крик. В какое-то мгновение ему показалось, что его зовет Марта, хотя это, конечно, было абсурдным. Но тем не менее его охватил ужас, когда он обернулся и увидел стоящую неподалеку Силию. Он узнал ее сразу, несмотря на то, что девушка была закутана в одеяло. Когда она, отчаянно крича, кинулась на клетку, он сначала испугался, чтобы принять меры, но потом понял, что теперь ему даже не нужно ничего делать. И она тоже уже ничего не сможет сделать. Клетка загорелась. И жар был слишком сильным, чтобы подойти к ней на два или три шага. Акин согнулся внутри и, не переставая пронзительно кричать, пытался увертываться от устремившихся вверх языков пламени. Но тщетно, потому что выхода не было.

Джереми и Юджин Уинстон выскочили из резиденции, напуганные огнем на площади, где происходили казни. Губернатор был вооружен мушкетом и дико озирался по сторонам.

– Что здесь происходит? – крикнул он, перекрывая шум урагана. – Неужели нам не хватает других забот в этот ужасный день?

Гарольд не стал отвечать, хотя все больше и больше людей собирались на площади и, ничего не понимая, с ужасом смотрели на горящую клетку. Он приказал сопровождавшим его головорезам схватить мулатку, однако Силия отскочила в сторону и остановилась между губернатором и его племянником. В тот момент, когда они повернулись к ней, ураган сорвал одеяло с ее плеч и все вокруг узнали в ней осужденную убийцу.

– Схватить ее! – рявкнул Юджин, желая продемонстрировать свою важность.

Однако Силия кинулась к губернатору и вырвала у него из рук мушкет. Она направила оружие на мужчин, которые бросились к ней, но тут же остановились, понимая, что она настроена решительно.

– Потушите огонь! – крикнула девушка срывающимся голосом. Ее лицо выражало крайнюю степень отчаяния. – Откройте клетку и выпустите его наружу!

Однако никто не послушал ее, и без того было слишком поздно. Пламя охватило черное тело и держало его в своих объятиях, пока оно дергалось в агонии, а горящие конечности конвульсивно поднимались и опускались. Разбушевавшийся огонь с дикой жадностью пожирал лежащий труп и быстро превратил его в пылающий на ветру факел. Вонь горящего мяса распространилась от клетки, но за какое-то мгновение ее унесло ветром.

– Отец! – крикнула Силия. Ее застывший взгляд остановился на Гарольде, который вздрогнул и стал панически озираться по сторонам.

– Отец, неужели ты хочешь предстать перед твоим творцом со всеми этими грехами? Неужели ты хочешь, чтобы за твои дела расплачивались невинные люди?

Гарольд глубоко вздохнул. Они ей не поверят. Не поверят этой черной проститутке.

– Да, посмотрите на него! Посмотрите на моего отца! На моего родного отца! Этот человек убил мою мать, потому что она выносила в себе ребенка от него! Она была его первой рабыней, и он обрюхатил ее. Несчастной женщине пришлось заплатить за это своей жизнью! Она убежала, родила меня в лесу и оставила там, потому что он охотился на нее, как на животное. Ей не удалось убежать от него! Он убил ее. Задушил собственными руками. Точно так же, как он убил миссис Марту.

Гарольд заметил, как на него устремились враждебные взгляды. Он хотел запротестовать, но не смог произнести ни звука, потому что вдруг увидел Элизабет. Она стояла на другой стороне, у дороги, ведущей к церкви. Рядом с ней были Фелисити и Дункан Хайнес с ребенком на руках. Гарольд хотел броситься к нему, чтобы убить, однако его ноги словно приросли к земле. Ему показалось, что Силия, эта черная ведьма с желтыми глазами, парализовала его, чтобы он выслушал все, что она хотела сказать ему. Да еще в присутствии всех остальных. И теперь они слушают: и этот проклятый губернатор, и его трусливый племянник, и мужчины, которые, собственно, должны были бы в это время охранять гарнизон или сражаться с «круглоголовыми». И Элизабет, которая не должна была все это знать.

– Он убил миссис Марту! И не только ее. Он убил также леди Гэрриет, потому что она когда-то отказала ему! Он попытался убить леди Анну, чтобы заставить ее замолчать навсегда, однако ей удалось сбежать, и она рассказала мне все! Она жива и может засвидетельствовать это! Но это еще не самое худшее. Он, кроме всего, совершил самое страшное из всех преступлений.

Голос Силии вдруг сразу стал более глубоким, в нем появилась непонятная, какая-то необъяснимая сила, которая, словно водоворот, стала затягивать Гарольда в черную пучину, только и ждавшую, чтобы поглотить его, точно кипящая смола. Даже ветер, казалось, затих от такого страшного обвинения, будто хотел позаботиться о том, чтобы ее услышали и поняли все. Глаза Силии горели каким-то внутренним огнем, и вся она вдруг стала похожа на нечто нереальное и в то же время величественное. Потрясенный происходящим, Гарольд в невыразимом ужасе потерял дар речи, у него перехватило дыхание, когда она открыла последнюю и самую страшную правду:

– Он убил собственного сына! Он убил Роберта! Он сделал это, потому что хотел, чтобы леди Элизабет принадлежала ему самому.

Гарольд собрался было возразить ей. Никто не имел права верить рабыне. Но, посмотрев вокруг и увидев брезгливые взгляды, которые бросали на него шокированные люди, он понял, что ей все-таки поверили.

– Ты – моя! – крикнул он, повернувшись к Элизабет. – Поэтому я вынужден был это сделать! – добавил он, решив, что теперь уже все равно, поскольку его тайна раскрыта и лучше объяснить, почему у него не было другого выбора.

Внезапно Данмор почувствовал, что его ноги снова стали повиноваться ему, и он бросился к Силии.

– Это ты виновата во всем, ведьма! Ты в союзе с сатаной! – крикнул он.

Он выхватил плетку из-за пояса. Силия прицелилась в него из мушкета и нажала на курок. Однако ничего не произошло. Скорее всего, эта штука вообще была не заряжена. Джереми Уинстон еще никогда не стрелял из мушкета. Гарольд размахнулся, чтобы нанести сокрушительный удар плетью, но ветер помешал ему попасть в цель. Переполняемый яростью и злобой, он отбросил в сторону плетку и сокрушительным ударом кулака сбил Силию с ног. Когда она очутилась на земле, он бросился к ней, чтобы забить до смерти ногами, однако она быстро откатилась в сторону, вскочила на ноги и подбежала к Элизабет.

– Схватите его! – крикнул губернатор, и, к своему ужасу, Гарольд понял, что это было сказано в отношении его самого.

Резкий порыв ветра вырвал из костра длинные языки пламени, пронесшиеся над площадью, и Гарольд моментально использовал возникшую суматоху, чтобы проложить себе дорогу под испуганные крики отшатывающихся от него людей. Он оттолкнул нескольких человек в сторону и исчез, оставив после себя треск пламени и вой ветра.

Шторм за несколько минут превратился в настоящий ураган. Никому даже в голову не пришла мысль преследовать Гарольда Данмора, каждый думал только о том, как бы спастись самому. Резкие порывы ветра наклоняли пальмы почти до земли, одну из легких деревянных построек на краю дороги ветер буквально за несколько секунд разломал и по частям унес дальше. Элизабет дернула Фелисити за руку и тем самым спасла ее от пронесшейся мимо доски. В воздухе летали обломки каких-то предметов, только что сорванные куски крыш, солома, остатки стропил, обрывки стенной обивки и, кроме того, всякий мусор из подворотен и садов, а также плавник, сухие водоросли, кокосовые орехи, сучья и ветки – и все это было смешано с огромной массой песка. Даже на расстоянии вытянутой руки ничего не было видно. Людям не всегда удавалось увернуться от того, что летело на них. Дункан спрятал малыша под свой плащ и осторожно прижал его к груди, изо всех сил стараясь не потерять равновесие. Элизабет крепко ухватилась за Фелисити, однако ветер даже их двоих вместе один раз чуть не поднял в воздух. Силии повезло меньше, она была маленькой и легкой, и ей не за что было ухватиться. Ураган смел ее с дороги, ее тело ударилось о пальму, однако сразу же после этого она снова очутилась с ними, показывая жестами, что им нужно идти дальше.

И тут начался дождь. Это были не отдельные капли, а скорее сплошная стена обрушившейся на них воды, которая била сбоку, как когда-то на «Эйндховене». Они потеряли ориентир, потому что даже в паре шагов от них ничего не было видно.

Буквально за несколько минут стало очень темно, словно наступила глубокая ночь. Они больше даже не могли говорить друг с другом, потому что вой урагана был слишком сильным. Они просто шаг за шагом с трудом продвигались вперед, до тех пор, пока наконец не увидели перед собой очертания церкви. Две женские фигуры появились у них на пути. Мокрые волосы прилипли к их головам, и лишь отдельные пряди под ураганным ветром развевались вокруг лиц. Их одежда была рваной, а кожа исцарапанной. И лишь со второго взгляда Элизабет поняла, кто перед ней.

– Анна! Деирдре! – вскричала она, однако вой урагана был таким сильным, что она не слышала собственного голоса.

Деирдре, обхватив Анну руками, изо всех сил помогала ей двигаться против ветра. Они добрались до ворот почти одновременно с Элизабет и вместе стали открывать ворота. Было похоже на то, что они оказались в одном месте и в одно время по велению судьбы. Молодая ирландка подняла взгляд. На ее бледном, как у призрака, лице выделялись широко открытые глаза. Ее посиневшие губы дрожали от холода, и только теперь Элизабет почувствовала, что тоже продрогла. Она пожала руку Деирдре, а затем они вместе толкнули створку ворот.

Элизабет последовала за Анной и Деирдре в церковь и стала ждать, когда Дункан, Фелисити и Силия тоже перешагнут порог, и только после этого поспешно закрыла тяжелую деревянную дверь. Это было вовремя, потому что в следующее мгновение порывом ветра принесло кусок какой-то развалины и он с такой силой ударил в ворота, что они задрожали.

У алтаря горела свеча, и ее свет дрожал от сквозняков. В церкви шум урагана был слышен меньше, однако снова и снова снаружи в стены церкви с глухим грохотом ударялись разные предметы. Дункан протянул Элизабет громко плачущего ребенка, и она, взяв Джонатана на руки, увидела кровь на его лице.

– Боже мой! Он ранен! – Она лихорадочно стала искать рану.

Фелисити разразилась жалобными рыданиями и бросилась помогать Элизабет, но у нее так тряслись руки, что она только мешала.

– У ребенка все в порядке, – сказал Дункан.

Его лицо исказилось от боли, и, когда он сбросил свой плащ, стало видно, что рубашка на его правом плече пропиталась кровью. Длинная деревянная щепка толщиной с палец глубоко вонзилась в тело. Дункан вытащил ее одним рывком. Кровотечение усилилось, однако кость, казалось, была не задета. Силия перевязала рану несколькими полосками материи, которые она вырвала из нижней юбки Элизабет. Элизабет помогала ей при этом. Закончив перевязку, Силия удалилась в угол церкви и опустилась там на корточки. Элизабет последовала за ней и присела рядом.

– Откуда ты узнала, что Гарольд убил Роберта? – тихо спросила она. – Тебя же там не было, так ведь?

Силия покачала головой.

– Я узнала об этом в тот момент, когда начала говорить… Я узнала это… – Мулатка неотрывно смотрела на Элизабет, и от дальнего света свечи, отражавшегося в ее глазах, в них возникало какое-то нереальное мерцание.

Элизабет судорожно сглотнула и перешла к другому вопросу:

– А кто тебе сказал, что Гарольд – твой отец?

– Леди Гэрриет, – сухо ответила Силия. – Когда-то, будучи еще ребенком, я спросила, кто моя мать и кто мой отец, и тогда она мне рассказала. До того, как я родилась, на Барбадосе было совсем мало рабов, и среди них почти не было женщин. Гарольд Данмор купил себе одну из них – прекрасную молодую рабыню, которая через пару месяцев забеременела. Когда наступило время родов, она исчезла в лесу, а немного позже ее нашли мертвой. Убитой, но без ребенка. Меня обнаружили вблизи господского дома в Саммер-Хилле. Наверное, моя мать оставила меня там, прежде чем попыталась скрыться. У меня была светлая кожа, и леди Гэрриет без труда обо всем догадалась. Кроме Гарольда, в окружении моей матери не было ни одного белого человека, никто даже близко не подходил к ней, поэтому моим отцом мог быть только он. Гарольд лишь один раз проявил слабость. – В голосе Силии прозвучала горечь: – Он изменил своим священным принципам и связался с существом низшей расы. Конечно, это была не его вина, а вина моей матери, следовательно, она должна была умереть, прежде чем весь мир узнает о его слабости и его позоре.

Элизабет вспомнила, что Гарольд почти с упорством маньяка старался не допустить, чтобы Роберт вступал в связь с черными женщинами, очевидно, он боялся, что его прошлое может повториться.

– Знала ли леди Гэрриет, что Гарольд убил твою мать?

– Может быть, она и подозревала, но, скорее всего, это подозрение казалось ей слишком чудовищным, поэтому она никогда не говорила ни слова об этом. Но все же она считала, что каждый человек должен знать, кто его родители и откуда он родом, и она рассказала мне, что Гарольд Данмор – мой отец. Правда, она заставила меня поклясться, что я никогда не раскрою эту тайну. Свою клятву я сдержала… до сегодняшнего дня.

– Ты правильно сделала, что высказала все.

– Я знаю. Я надеюсь, что она на меня не рассердится.

– Нет, леди Гэрриет поняла бы…

Элизабет испытующе посмотрела на девушку.

– А что случилось в Саммер-Хилле?

Когда Силия поведала ей обо всем, что знала, Элизабет погрузилась в молчание. Она боролась со слезами, в бессильной тревоге задаваясь вопросом, где сейчас мог находиться Уильям. Искренне беспокоясь за него, она стала молиться, чтобы он остался жив. Находившаяся в нескольких шагах от нее Фелисити тем временем вытерла лицо Джонатана и убедилась, что с мальчиком действительно ничего не случилось.

– Мой маленький, ты такой храбрый! Однажды ты станешь таким же героем, как твой отец!

– Дедди, – сказал Джонатан и показал на Дункана.

– Ты только посмотри на него, – удивленно произнесла Элизабет, которая, несмотря на еще не прошедший шок, все же не смогла подавить улыбку. Она встала и подошла к Дункану. – Это ты научил его по дороге сюда? Тебе, наверное, пришлось кричать ему в ухо.

Дункан смущенно пожал плечами и тут же невольно ругнулся, потому что забыл о своем ранении. Деирдре, вместе с Анной сидевшая на одной из церковных скамеек, испуганно и быстро перекрестилась, что заставило Дункана виновато кашлянуть.

– Я лишь сказал ему, что его старый папа всегда будет заботиться о нем и что он не должен ничего бояться.

Не в силах бороться с чувствами, Элизабет подсела к нему и взяла его за руку.

– Прости меня, я очень сожалею. Все это произошло только потому, что я настояла на том, чтобы мы спрятались в церкви.

Он покачал головой.

– Это хороший план. Единственный правильный план. У этого здания очень прочный фундамент и надежные стены. В отличие от любых деревянных домов. Кроме того, «Дом Клер» находится слишком близко к воде.

– Что ты имеешь в виду?

– Если туда попадет приливная волна, то кто знает, что потом останется от этой постройки. Если, конечно, ураган до этого не разнесет дом в щепки.

– Надо было взять ее с собой!

– Я предлагал, но она не захотела. Она сказала, что научилась плавать, когда еще была ребенком. А если ураган унесет ее имущество, то она вернет его себе другим путем. – Он покачал головой и добавил: – Будем надеяться на лучшее.

Элизабет хотела было поделиться с ним своими переживаниями, но прикусила губу, не желая нагружать проблемами ни Дункана, ни кого-либо другого из их окружения ввиду таких ужасных перспектив. Она боялась за Жемчужину, причем так сильно, что ей больше всего хотелось бегом вернуться назад, чтобы забрать ее. В голову пришла мысль, что она уже когда-то пережила такой страх из-за лошади во время шторма – когда они плыли через океан. В тот день ей помог Гарольд. Он побеспокоился о ней и о Жемчужине и позаботился о том, чтобы они были в безопасности. Неужели он уже тогда планировал заполучить ее для себя?

Дикий ужас охватил Элизабет, когда она слушала обвинения Силии, и ей до сих пор не верилось, что все эти убийства совершил Гарольд. Ее трясло от страха, когда она вспоминала о нем, а то, что Гарольд, как и раньше, находился на свободе, лишь все ухудшало. Но что сейчас было на душе у Анны! Элизабет еще раз пожала руку Дункану, затем быстро встала, чтобы посмотреть, как дела у ее подруги и у Деирдре. Анна, вытянувшись, лежала на скамейке, и ее лицо даже во сне было искажено от страха. Деирдре опустила голову на колени и, прижавшись к ним щекой, качалась взад-вперед, словно хотела успокоить саму себя. Глаза ее были закрыты. Когда Элизабет подошла к ней и ласково погладила ее по волосам, она подняла голову:

– Леди Элизабет! – Будучи воспитанной, девушка из вежливости хотела встать, однако Элизабет жестом велела ей сидеть.

– Оставь это. Сиди. Ты теперь свободная женщина и, как служанка, не принадлежишь никому. Я нашла твой долговой контракт в документах мистера Данмора и порвала его. Я дам тебе золота, так что ты без всяких забот можешь вернуться домой.

– Я не знаю, хочу ли я возвращаться домой. – У Деирдре был смущенный вид. – Может быть, я лучше останусь здесь.

– С мистером Фитцжеральдом?

– С пастором Фитцжеральдом. – Теперь смущение Деирдре можно было буквально пощупать руками.

– А где же он сейчас?

Деирдре озабоченно пожала плечами:

– Я не знаю. В лесу я его больше не видела, поэтому надеялась найти его здесь, в Бриджтауне. Я боюсь, что пастора могли схватить и посадить в тюрьму.

– Если это так, то я сделаю все, чтобы его выпустили, – пообещала Элизабет. И, поколебавшись, добавила: – Есть еще одна возможность, Деирдре. Вы вдвоем можете присоединиться к нам. Мы хотим начать новую жизнь где-нибудь в другом месте, и вы – тоже. Как свободные люди!

Сомнение на лице Деирдре превратилось в робкую надежду:

– О, миледи, это было бы… Я благодарю вас!

Анна проснулась и с тихим стоном выпрямилась. Элизабет села рядом с ней и обняла ее за плечи:

– Анна, дорогая. Мне ужасно жаль, что с тобой произошло такое!

Анна молча кивнула. Температура, вызванная укусом змеи, исчезла, однако Анна совершенно обессилела от тяжелых событий последних дней. Вынужденный пеший поход в несколько миль, который она заставила себя совершить после короткой и беспокойной ночи в пещере, чтобы искать в Бриджтауне своего брата и привлечь Гарольда к ответственности, забрал у нее все силы. Элизабет, крепко прижав ее к себе, сказала:

– Его найдут и будут судить за это!

Анна подняла голову:

– Ты слышишь?

– Что?

– Ураган прекратился! – На лице Анны отразилась дикая надежда: – Я наконец-то могу идти на поиски Уильяма! – Она с трудом встала и быстро пошла к воротам, чтобы открыть их.

Элизабет прислушалась. И действительно, шум ветра утих. Облегченно вздохнув, она повернулась к Дункану, который бессильно сидел на скамейке и держался за раненую руку.

– Все закончилось! – воскликнула Элизабет.

Внезапно раздался голос Силии:

– Нет! Вам нельзя выходить на улицу! Это только глаз!

– Что? – Элизабет, ничего не понимая, повернулась к Силии.

– Мы находимся в так называемом «глазу урагана», – поддержал мулатку Дункан. – Ураган сейчас находится прямо над нами. Эта тишина обманчива. Пройдет немного времени, и скоро все может начаться заново.

На Анну это не произвело никакого впечатления. Она толчком распахнула ворота и хотела выскочить наружу, однако затем медленно отступила назад, в ужасе вытянув руки вперед, словно пытаясь закрыться ими.

– Наконец-то ты мне попалась! – С этими словами Гарольд Данмор торжественно вошел в церковь, будто приглашенный гость.

Ему тоже досталось от урагана: на лице виднелись ссадины, черный камзол во многих местах был порван. С дико торчащими черными волосами Данмор походил на огромную растрепанную хищную птицу во время охоты.

И он действительно явился сюда, потому что хотел убивать. Он выхватил огромный нож, на блестящем лезвии которого отразился свет стоявшей у алтаря свечи. Анна, спотыкаясь, медленно пятилась. Через пару шагов она споткнулась и упала на пол. Опустившись возле перепуганной женщины на колени, он крепко схватил ее одной рукой, а другой широко размахнулся, чтобы вонзить в нее нож.

Дункан сразу же вскочил со скамейки и бросился вперед, едва только появился Гарольд, однако он двигался недостаточно быстро. И даже если бы он успел вовремя подбежать к Гарольду, то со своей беспомощной правой рукой не смог бы по-настоящему противостоять Гарольду, тем более что на нем не было пояса с оружием. Элизабет шагнула в сторону, потому что Дункан загораживал ей поле зрения. Она не предполагала и не могла ожидать, что Гарольд последует за ними во время урагана и найдет их здесь, однако в этот решающий момент не раздумывала ни секунды, а действовала хладнокровно и взвешенно, как ее учил Дункан. Выжить может только победитель.

Она целилась недолго, на это не осталось времени. Выстрел прогремел в тот же момент, как опустился нож. Пуля попала Гарольду в живот и отбросила его назад. Нож с лязгом упал на пол. Гарольд повалился на спину, но уже в следующий миг попытался перевернуться и схватить нож. Силия быстро подскочила к нему и на долю секунды раньше успела схватить оружие. Он со стоном снова упал на спину и уставился на нее неподвижным взглядом.

– Ведьма, – зло пробормотал он. – Будь ты проклята.

– Я уже и так давно проклята, отец. Мы оба прокляты.

Она опустилась рядом с ним на колено, обеими руками высоко подняла нож над головой и с силой опустила лезвие. Затем она отпрянула назад и в ужасе застыла. Рукоять ножа торчала из груди Данмора, словно восклицательный знак. Он захрипел и попытался поднять руку и еще что-то сказать, однако затем затих и лежал неподвижно.

Деирдре преклонила колени перед алтарем и стала молиться. Фелисити присоединилась к ней, держа плачущего от испуга ребенка на руках, в то время как Силия, Анна и Элизабет общими усилиями стали вытаскивать труп Гарольда Данмора из церкви.

На улице было темно, однако по лежащим вокруг церкви развалинам можно было судить о масштабе разрушений уже сейчас. Когда они вернулись в церковь, Дункан беспомощно обнял здоровой рукой Элизабет.

– Дорогая, ты все сделала очень хорошо! Но где, черт побери, ты спрятала этот проклятый пистолет? Ведь не за своей же тонкой подвязкой чулка?

Элизабет взялась за корсет и поправила его, теперь ей было намного легче дышать, но у нее до сих пор дрожали колени, так что пришлось ухватиться за Дункана, иначе она упала бы в обморок.

– Возможно, однажды я тебе это скажу.

Затем она пошла к церковным воротам, чтобы закрыть их. На улице снова начал выть ветер, и немного позже его шум стал просто оглушительным. Вместе с другими она уселась на скамейку, пытаясь устроиться на ней поудобнее. Через некоторое время свеча погасла, но теперь это уже не имело никакого значения. Дункан обнял Элизабет, и она приникла к нему. Ребенок лежал между ними, он уже снова уснул.

– Будет ли завтра продолжаться война? – пробормотала Элизабет.

– Хотел бы я знать, – ответил Дункан.

Однако, в принципе, им уже было все равно. Что бы ни случилось, они были вместе, а все остальное казалось не столь важным. Они смотрели в темноту и ждали, когда закончится ураган.

62

На следующее утро война закончилась, так и не начавшись по-настоящему. Ураган продолжался всю ночь, а когда на рассвете ветер стих, Барбадос утонул в дожде. Вода лилась как из ведра, что заставило улетучиться остатки боевого духа со стороны повстанцев. Большинство посланных в бой солдат-островитян сдались уже ночью, а остальные сложили оружие утром. Перед лицом огромного перевеса сил вооруженной и хорошо обученной армии Кромвеля, выдвинувшей к Бриджтауну несколько сотен пехотинцев в сплоченном строю, Джереми Уинстон посчитал, что будет лучше выслать парламентера с белым флагом, чтобы тот сообщил врагу о капитуляции. Эта задача выпала на долю его племянника Юджина, который, как показалось дяде-губернатору, даже обрадовался этому заданию. Впрочем, все были рады тому, что военный конфликт закончился неожиданно быстро. Правда, с обеих сторон имелось много раненых, однако эти ранения в основном явились следствием не боевых действий, а урагана.

Среди гражданского населения жертв насчитывалось больше. Восстание рабов было подавлено, и в этом противостоянии особенно пострадали чернокожие. Тюрьма была переполнена ими. Поисковые группы отлавливали беглых рабов в лесах, заковывали их в цепи и гнали в Бриджтаун. Естественно, всех их казнить было невозможно, поскольку плантаторы не могли себе этого позволить. С предводителями обходились сурово – их отправляли на виселицу, а остальных секли плетьми, метили тавром и снова использовали в качестве рабочей силы на плантациях. Так же поступали с долговыми работниками. Нужно было как можно быстрее возместить ущерб, причиненный ураганом, потому что нынешние хозяева из Лондона, как и сами плантаторы, были озабочены потерями урожая сахарного тростника. Миру нужен был сахар.

В то время как командование флотом взяло на себя правление на Барбадосе и продиктовало свои условия, в соответствии с которыми теперь должна была продолжаться жизнь на острове, его жители бросили все силы на борьбу с последствиями урагана, что, однако, значительно осложнялось плохой погодой. Целые массы воды беспрерывно изливались на остров с мрачного, затянутого дождевыми тучами неба. В результате наводнения, залившего побережье во время урагана, Конститьюшен Ривер превратилась в мощный поток и очень медленно возвращалась в свои берега. Наутро после урагана жители острова извлекли несколько трупов из развалин, и были подозрения, что в переулках, под толстым слоем грязи, доходившей до колен, находится еще больше мертвецов.

Дункан с ужасом обнаружил, что «Дома Клер» больше не существует. В переулке, где он стоял, исчезла половина домов. Другая половина находилась под водой до самых окон. То ругаясь, то молясь, он мысленно поблагодарил сначала Элизабет, а затем Творца за его милость и доброту. После этого Дункан отправился на поиски Клер. К своему облегчению, он нашел ее через несколько переулков в кабаке под названием «Сладкое пекло», где она нашла пристанище вместе со своими девушками. Вивьен отделалась синяком под глазом, а Клотильда – рваной раной на скуле, но в остальном все было в порядке. Как и прежде, их охранял Жак, смотревший на происходящее со стоической невозмутимостью. У этого великана было очень много работы, чтобы держать мужчин подальше от француженок. Дункан не сомневался, что вскоре здесь появится новое строение – «Дом Клер», – и оно будет лучше, больше и намного богаче прежнего, дабы произвести настоящий фурор среди клиентов.

– А ты все еще здесь, mon ami[33]? – спросила Клер, подняв брови. – Разве ты не должен быть очень далеко отсюда?

– Да, но я же не могу уехать без лошади моей будущей жены, – хладнокровно ответил Дункан. – Кстати, там еще был сундучок. Кажется, тот, на котором ты сидишь. Признаться, я очень высоко ценю, что ты не попыталась взломать его.

– Ах, я, правда, не знаю, откуда у тебя взялась эта уверенность, но именно за это я тебя и люблю. – С улыбкой сфинкса она протянула ему сундучок с золотом, приданым Элизабет, которое стоило огромную сумму и от которого ему было бы весьма трудно отказаться.

Дункан поблагодарил Клер и, насвистывая, удалился. Правая рука у него по-прежнему болела, но все это были мелочи, когда в своей левой руке он держал целое состояние!

Конюшня, в которой они оставили Жемчужину, к счастью, осталась целой, и лошадь находилась в хорошем состоянии, что наверняка поднимет настроение Элизабет еще больше, чем спасенное золото. Дункан приказал конюху вывести кобылу из конюшни и, сев в седло, огляделся по сторонам. Люди, несмотря на дождь, занимались расчисткой развалин. Судя по всему, им предстояло несколько недель работы, но вместе с тем было очевидно, что налетевший на остров ураган оказался не самым разрушительным, могло быть и хуже, как, например, это случилось шесть лет назад на Кубе. Тогда на всем побережье не осталось камня на камне, погибли тысячи людей, не говоря уже о кораблях в гавани. Дункан вспомнил, как два урагана, которые девять или десять лет назад пронеслись над Испаньолой, разнесли в щепки несколько дюжин кораблей и те затонули.

Дункан повеселел, когда убедился в том, что «Элиза» прекрасно выдержала ночной шторм. Нужно было лишь произвести мелкий ремонт, которым команда могла заняться непосредственно во время плавания. Он не собирался оставаться на Барбадосе дольше, чем было необходимо. Ему уже сегодня хотелось отправиться в море. После того как он выполнил свою часть соглашения и дал возможность адмиралу беспрепятственно высадить войска на острове, дорога для него была свободна. Дункан поскакал к церкви. Женщины и ребенок нашли убежище в находившемся рядом доме пастора. Последнего Дункану пришлось довольно долго просить о приюте для них, так как лежавший в саду труп Данмора произвел на преподобного Мартина достаточно сильное впечатление, отнюдь не способствовавшее взаимопониманию.

Дождь непрерывно лил, и, когда Дункан подъехал к церкви, он успел промокнуть до нитки. Впрочем, его это не смущало, как и болевшая рука. Его переполняло тихое удовлетворение, когда он думал о предстоящем путешествии с Элизабет и со своим сыном, а также то, что касалось их будущего, на которое он возлагал большие надежды. Если Адмиралтейство выполнит хотя бы часть своих обещаний, то он при поддержке парламента вскоре сможет снаряжать настоящий торговый флот. Кроме Барбадоса, который был только началом, в Карибике имелись и другие цели, которые как минимум стоили не меньше, тем более что недавно отсюда были изгнаны испанцы.

К нему приблизилась громыхающая повозка, колеса которой с трудом преодолевали непролазную грязь. Дункан, к своему изумлению, увидел, что на месте кучера сидит Джордж Пенн. Офицер, который до этого так настаивал на ведении войны, превратился в подавленного мужчину, лучшие годы которого остались позади. На месте для багажа сидел, прислонившись к куче мешков, человек, закутанный в одеяло и натянувший шляпу глубоко на лицо. Дункан подъехал ближе.

– Пусть меня черт заберет, – сказал он, не веря себе. – Неужели это вы, Норингэм?

Уильям снял шляпу. Он был бледен как мел и, очевидно, ранен, что нетрудно было определить по его вымученной позе и искаженному от боли лицу. Но все же, несмотря на то, что по его лицу бежали потоки дождя, он выжал из себя болезненную улыбку.

– Мастер Хайнес! Я очень надеюсь, что вам удалось вывезти леди Элизабет в безопасное место.

– Можете не сомневаться, сэр. – Дункан широко ухмыльнулся. Ему редко удавалось порадоваться от всей души. – А мы уже думали, что вас нет в живых!

– Я тоже так думал. Однако, кажется, несмотря на дыру в груди, я отделался только одним поломанным ребром. Данмор, наверное, экономил даже на порохе. Правда, с ногой дела обстоят значительно хуже. Я ее сломал, когда мне пришлось во время пожара прыгать из окна.

– Расскажете мне позже, как это было. Я думаю, сначала вам нужно другое. – Дункан указал на женщин, которые выбежали из дома священника.

Впереди всех бежала Анна. Она всхлипывала и смеялась одновременно, карабкаясь к своему брату на повозку и обнимая его, что он вытерпел с болезненным выражением лица. Элизабет подошла совсем близко к повозке. Она прижала обе руки ко рту, и Дункан увидел, что она тоже плакала, точно так же, как Деирдре, Силия и Фелисити, которая присоединилась к ним с Джонатаном на руках и залилась слезами, увидев Уильяма, которого все уже считали мертвым. В конце концов, Джонатан тоже разревелся, причем так громко, что без труда перекрыл плач женщин. Оказывается, достаточно было заплакать кому-то одному, чтобы все остальные дружно подхватили этот рев.

Дункан вздохнул про себя и подумал о том, что он, похоже, крепко влип. Но затем он подставил лицо под дождь и рассмеялся. Несколько плаксивых дам не должны выводить его из душевного равновесия. Черт возьми, он все-таки был пиратом! Очень скоро все они вместе на «Элизе», подняв паруса, пойдут навстречу горизонту. И пока у него под ногами будет палуба, а над головой – наполненные ветром паруса, он со всем легко справится.

И, довольный, он слез с лошади и подошел к остальным.

Послесловие

Персонажи этого романа, за малым исключением, являются абсолютно выдуманными. Фактически из них на самом деле существовали только достойные сожаления король, который на первой же паре страниц потерял голову, а также некоторые господа из Адмиралтейства, роль которых в этом романе не имеет никакого значения. Действительно существовал также знаменитый флагманский корабль парламентского флота – «Resolution», после возвращения монархии снова переименованный в «Prince Royal» и ставший украшением королевского морского флота. С этого великолепного фрегата адмирал по имени Айскью командовал подавлением восстания на Барбадосе, однако все связанные с этим события романа были значительно сдобрены приличной порцией выдумки, а также приукрашены.

К началу 1652 года совет острова признал верховное главенство английского парламента, однако ему было разрешено издать свою собственную конституцию – первую в Новом Свете. Губернатор, который ничего общего не имел с такой фигурой романа, как Джереми Уинстон, кроме названия должности, вынужден был покинуть остров, а его последователи позаботились о том, чтобы торговля сахаром процветала, как и прежде.

Что касается персонажей романа, то некоторые читатели могут спросить, что дальше было с ними. То, что их на самом деле не существовало, совсем не значит, что нельзя рассказывать их дальнейшую историю. А что касается вопроса, оставшегося открытым – куда на корабле «Элиза» отправились Дункан, Элизабет и остальные, кто поехал с ними, а кто остался на Барбадосе, – то это уже часть другой истории, которая, возможно, станет продолжением настоящей. В другом романе, действие которого тоже происходит в Карибике…

Глоссарий

Бабалаво – общее обозначение для колдунов, занимавшихся целительством, а также шаманов и жрецов западноафриканского племени йоруба.

Багасса – волокнистые остатки сахарного тростника после выжимания из него сока.

Бак – составная часть корабля, представляющая собой надстройку в передней его части.

Банкетный зал – банкетный зал при Уайтхолльском дворце (ныне не существующем) в Лондоне, который строился в 1619–1622 годах по проекту Иниго Джонса. Это одно из первых на севере Европы зданий палладианской архитектуры.

Бильг – находящийся непосредственно над килем самый нижний трюм корабля.

Бриджи – вид мужских брюк (XVI – нач. XIX), которые внизу тесно облегали ноги, а вверху были широкими.

Бриджтаун – населенный пункт, который сначала назывался «Индиан Бридж» (по названию деревянного моста племени араваков, живших на острове), а затем переименованный в «Санкт Майклс Таун», которым он и оставался до тех пор, пока не было принято и поныне существующее название – Бриджтаун.

Бугшприт – длинное круглое бревно, закрепленное в передней части парусного корабля и выступающее над галеоном.

Буканьер – охотник за диким крупным рогатым скотом в Карибике, но позже это название стало общим обозначением для пиратов.

Дом собраний – предыдущая форма Дома Ассамблей, собрание, совет депутатов на Барбадосе (с 1639 года).

Дребас – как правило, легкая поворотная пушка, закрепляемая на поручнях корабля.

Ифа – в религии племени йоруба и во всех исходящих из этого религий оракул Ifa является главным в преодолении жизненных трудностей.

Карибика – в то время Карибикой называли также Северное море, которое находилось по северную сторону от экватора. Во избежание недоразумений в данном романе используется нынешнее наименование.

Кирасир – всадник, облаченный в латы (от французского названия cuirrasse – кожаный панцирь).

Комель – задняя часть корабля, возвышавшаяся над главной палубой.

«Круглоголовый» – так называли сторонников парламента во время гражданской войны в Англии.

«Лондонские лобстеры» – в переводе их еще называют «лондонскими омарами» – кирасиры во время Английской гражданской войны, носившие латы красного цвета.

Марсовая стеньга – часть корабельной мачты, несущая парус.

Моисей – в морском деле – самый младший член корабельного экипажа, корабельный юнга (библ.).

Огоун – бог племени йоруба.

Ориша – общее обозначение для богов племени йоруба.

Пике – карточная игра французского происхождения. Играют две персоны.

«Пороховая обезьяна» – шустрый и ловкий корабельный юнга. Во время морского сражения его задача заключалась в том, чтобы подносить к корабельным пушкам черный порох из порохового трюма.

Поташ – (в буквальном переводе «пепел из горшка), карбонат калия, раньше добывался из золы деревьев и отжигался (выпаривался) в железных горшках – «поттах» (поэтому возникло название). Поташ применялся, кроме всего, также при изготовлении мыла.

Призовые деньги – понятие из военно-морского права. Призом назывался трофей каперского судна или корабль, захваченный во время войны на море.

«Продавец душ» – корабль, который уже не годился к плаванию в море.

Пэр – член британского высшего дворянства.

Пэриш – округ.

Рангоут – круглые деревянные части корабля.

Ром – это наименование возникло лишь через несколько лет после описанных в романе событий, а впоследствии стало общеупотребительным. В то время так называли крепкий спиртной напиток, добываемый из сахара, но тогда его называли чаще kill devil (убийца дьявола) или rumbullion (мятеж, волнение), до тех пор, пока не стали именовать в сокращенном виде.

Фалреп – забортный трап для доступа на корабль, раньше – обычная веревочная лестница.

Фелюга – голландский торговый корабль.

Фок-мачта – передняя мачта на многомачтовом парусном корабле.

Халк, блокшив – старый, списанный с флота корабль.

Хоултаун – раньше этот город назывался также Санкт Джеймс Таун.

Цишегге, шишак – типичный кавалерийский шлем в Европе XVII столетия (нем.).

Шерри – вино, вообще-то, херес. Тогда в английском языке чаще употреблялось обозначение sack (мешок) или sherries sack (хересный мешок).

Шпигат – отверстие в обшивке корабля, предназначенное для стока дождевой или морской воды.

Шпиль, кабестан – поворотное устройство, вращающаяся лебедка, с помощью которой производился подъем тяжелых предметов и якорной цепи.

Шпильшпакен – ручной инструмент. Деревянный рычаг для подъема тяжестей.

Примечания

1

Обращение к капитану торгового корабля (англ.). (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Буквально «кормящая мать», в переносном смысле – родной университет (лат.).

3

Произносится как «ай» – команда «есть!» на морском жаргоне (англ.).

4

Встречавшийся на пиратских кораблях вид казни, когда связанного человека заставляли идти по выставленной за борт доске, пока он не падал с нее и либо тонул, либо становился жертвой акул.

5

Вёрджинел (от англ. virgin – «дева», «барышня») – клавишный струнный музыкальный инструмент, разновидность клавесина. Получил распространение в Англии в XVI-XVII вв.

6

Rainbow Falls – Радужный водопад (англ.).

7

Summer Hill – Летний Холм (англ.).

8

Кофель-нагель – деревянный или металлический стержень с рукоятью и заплечиками на верхнем конце, вставляемый в гнездо кофель-планки для крепления и укладки на него снастей бегучего такелажа парусного судна. (Примеч. ред.)

9

Топсель (верхний парус) – косой треугольный или трапециевидный дополнительный парус. (Примеч. ред.)

10

Лаг – прибор, предназначенный для измерения скорости движения судна. (Примеч. ред.)

11

Стеньга (шест, штанга) – рангоутное дерево, первое удлинение нижних мачт. (Примеч. ред.)

12

Кливер – косой треугольный парус, прикрепленный к снасти, идущей от мачты к бугшприту. (Примеч. ред.)

13

Фордевинд – ветер, дующий прямо в корму корабля, попутный ветер; ход корабля по направлению ветра (англ.). (Примеч. ред.)

14

«Дом Клер» (фр.).

15

Фижмы, платье с кринолином в форме кегли (исп.).

16

Мой друг (фр.).

17

Коричневый барбадосский сахар (исп.).

18

Восточно-Индийская компания (англ.).

19

Лауданум – лекарство, содержащее опий.

20

Старинная мера площади (нем.).

21

Дедушка (англ.).

22

Бедные дети (фр.).

23

Бабушка (англ.).

24

Госпожа (голл.).

25

Боже мой! (фр.).

26

Хорошо (фр.).

27

Мой дорогой (фр.).

28

Не так ли? (фр.)

29

Так вот (фр.).

30

Нечто неважное (фр.).

31

«Радуйся, Мария, благодати полная, Господь с тобою, благословенна ты между женами, и благословен плод чрева твоего Иисус» (лат.).

32

«Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь» (лат.).

33

Мой друг (фр.).

Content

Елена Сантьяго
Унесенные ветрами надежд

Часть первая Лондон и Рейли-Манор Январь и февраль 1649 года

1

2

3

4

5

Часть вторая В море Весна 1649 года

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть третья Барбадос Позднее лето 1651 года

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Часть четвертая Барбадос Позднее лето и осень 1651 года

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

Часть пятая Барбадос Осень и зима 1651 года

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

Послесловие

Глоссарий

Примечания