Орхан Памук

Снег

© А. Аврутина, перевод, 2007, 2015

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Рюйе

Переводчик выражает благодарность доценту кафедры тюркской филологии восточного факультета СПбГУ А. И. Пылеву, а также научному сотруднику Государственного Эрмитажа Т. М. Гудковой за консультации в процессе работы

Все наше внимание направлено на опасные

крайности всего сущего,

На честного вора, на милостивого убийцу,

На западного суеверного атеиста.

Роберт Браунинг. Доклад отца Блуграма

Политика в литературном произведении груба, как пистолет, который стреляет посреди концерта, но это то, чем мы не можем пренебречь. А теперь мы будем говорить об отвратительных вещах…

Стендаль. Пармская обитель

Уничтожьте народ, истребите, заставьте его молчать. Потому что просвещение Европы гораздо важнее народа.

Достоевский. Из черновиков к роману «Братья Карамазовы»

Европеец во мне утратил покой.

Джозеф Конрад. Глазами Запада

1

Безмолвие снега

Поездка в Карс

«Безмолвие снега», – думал человек, сидевший за спиной шофера в автобусе. Если бы это было началом стихотворения, он назвал бы безмолвием снега то, что он чувствовал.

На автобус, который должен был отвезти его из Эрзурума в Карс, он успел в последнюю минуту. Он добрался до автовокзала в Эрзуруме после двухдневного пути из Стамбула сквозь снег и ураган, и, когда, бродя с сумкой в руках по грязным и холодным коридорам, попытался узнать, откуда отправляется автобус, который отвезет его в Карс, какой-то человек сказал, что автобус отходит с минуты на минуту.

Помощник водителя в старом «магирусе», на который он все-таки успел, сказал: «Мы торопимся», потому что не хотел опять открывать багажник, и путешественнику пришлось взять с собой в автобус большую вишневого цвета дорожную сумку фирмы «Балли» – теперь он сидел у окна, поставив ее между ногами. На нем было толстое пальто пепельного цвета, купленное лет пять назад во Франкфурте, в магазине сети «Кауфхоф». Сразу скажем, что в те дни, которые он проведет в Карсе, это прекрасное, невероятно мягкое пальто станет для него источником смущения и беспокойства, но в то же время будет дарить ему чувство уверенности.

Автобус отправился в дорогу, и, в то время как сидевший у окна путешественник, словно надеясь увидеть что-то новое, во все глаза рассматривал окраинные кварталы Эрзурума, крошечные нищие бакалейные лавки, пекарни и помещения ветхих кофеен, пошел снег. Этот снег был гуще и крупнее того, что сыпал по пути из Стамбула до Эрзурума. Если бы путешественник, сидевший у окна, не устал так в дороге и внимательнее посмотрел бы на огромные снежинки, планирующие с неба, как птичьи перья, он смог бы почувствовать, что приближается сильный буран, и, возможно, вернулся бы назад, поняв, что отправляется в путешествие, которое изменит всю его жизнь.

Но ему и в голову не пришло вернуться. Он смотрел на небо, которое, когда начало вечереть, стало светлее земли, и видел кружащиеся на ветру снежинки, становившиеся все крупнее, – но они казались ему не предвестниками приближающейся беды, а возвратившимися наконец знаками счастья и чистоты из далекого детства. Неделю назад путешественник, сидевший у окна, впервые за двенадцать лет вернулся в город, где провел годы детства и где был счастлив. Он вернулся в Стамбул из-за смерти матери, пробыл там четыре дня, а потом отправился в эту совершенно случайную поездку в Карс. Он чувствовал, что этот сверхъестественно красивый снег делает его счастливым даже больше, чем Стамбул, который удалось увидеть впервые за долгие годы. Он был поэтом и много лет назад в одном стихотворении, малознакомом турецкому читателю, написал, что даже и во сне однажды в жизни можно увидеть, как идет снег.

Снег шел – медленно и безмолвно, как во сне, – и путешественника, сидевшего у окна, наполнило чувство чистоты и безгрешности, которое он годами страстно искал, и он радостно поверил в то, что сможет не чувствовать себя в этом мире чужим. Спустя какое-то время он сделал то, чего не делал давно и что ему даже не приходило в голову, – просто заснул в кресле.

Давайте тихонько расскажем о нем, воспользовавшись тем, что он спит. Вот уже двенадцать лет, как он жил в Германии политическим изгнанником, хотя политикой особенно никогда не интересовался. Главной его страстью была поэзия, занимавшая все его мысли. Ему было сорок два года, он никогда не был женат. Пока он сидел, скрючившись в кресле, этого было не заметно, но для турка он был довольно высокого роста, у него была светлая кожа, в дороге ставшая еще бледнее, и светло-каштановые волосы. Он был застенчив, ему нравилось одиночество. Если бы он знал, что, уснув, через какое-то время из-за тряски в автобусе уронит голову на плечо соседа, а затем себе на грудь, он очень смутился бы. Путешественник, навалившийся всем телом на соседа, был человеком добросердечным, справедливым, порядочным и оттого печальным, подобно нерешительным и неудачливым в личной жизни персонажам Чехова. Позже мы часто будем возвращаться к теме печали. Сразу скажу, что путешественника, который, как я понимаю, не сможет долго спать в такой неудобной позе, звали Керим Алакушоглу, однако ему совсем не нравилось это имя, и он предпочитал, чтобы его звали Ка[1] – по первым буквам имени и фамилии: в этой книге я буду звать его так же. Еще в школе наш герой отваживался упрямо подписывать контрольные и экзаменационные работы «Ка», затем в университете писал «Ка» в ведомости посещаемости и из-за этого всегда конфликтовал с учителями и чиновниками. Поскольку он приучил свою мать, свою семью и своих друзей к этому имени и под этим именем выходили книги его стихов, то в Турции и среди турок, живущих в Германии, за именем Ка закрепилась негромкая загадочная слава. Подобно шоферу, который, отъехав от автовокзала в Эрзуруме, пожелал пассажирам счастливого пути, я тоже сейчас скажу: «Счастливого пути, дорогой Ка…» – но я не хочу вводить вас в заблуждение, я старый приятель Ка и знаю, что случится с ним в Карсе, еще не начав рассказывать об этом.

После Хорасана автобус повернул на север, к Карсу. Когда на одном из спусков дороги, которая петляла, то поднимаясь, то спускаясь, шофер резко затормозил перед внезапно показавшейся телегой, Ка сразу проснулся. Много времени не понадобилось, чтобы влиться в атмосферу братства и единства, сложившуюся в автобусе. Всякий раз, когда автобус сбрасывал скорость на повороте или на краю обрыва, Ка, как и пассажиры, сидевшие сзади, тоже вставал, чтобы лучше рассмотреть дорогу, хотя и сидел сразу за водителем: показывал пропущенные, непротертые места пассажиру, который из огромного желания помочь шоферу протирал запотевшее лобовое стекло, хотя помощь Ка не замечали; а когда снежная буря усиливалась и вытирать моментально белеющее лобовое стекло не успевали, Ка пытался понять, в какую сторону тянется шоссе, которого теперь совсем не было видно.

Дорожных знаков тоже не было видно, потому что их совсем замело. Когда буря разыгралась не на шутку, водитель выключил дальний свет, и дорогу в полумраке стало видно лучше, а в автобусе стало темно. Испуганные пассажиры, не разговаривая друг с другом, смотрели на заснеженные улочки маленьких бедных городков, на тусклый свет в ветхих одноэтажных домах, на невидные теперь ведущие к деревням дороги и на пропасти, освещенные бледными огнями. Если они и разговаривали, то шепотом.

Сосед по креслу, в объятия которого упал, заснув, Ка, точно так же шепотом спросил у него, зачем он едет в Карс. Легко было понять, что Ка не из Карса.

– Я журналист, – прошептал Ка.

Это было неправдой.

– Я еду писать про муниципальные выборы и женщин-самоубийц.

Это было правдой.

– Все стамбульские газеты писали об убийстве мэра Карса и о самоубийствах женщин, – сказал сосед. В его голосе слышалось сильное чувство – не то гордости, не то смущения, Ка не смог понять.

Время от времени Ка разговаривал с этим худым симпатичным крестьянином, которого вновь встретит через три дня в Карсе, когда будет плакать на засыпанном снегом проспекте Халит-паши. Ка узнал, что мать крестьянина увезли в Эрзурум, поскольку в больнице Карса не было возможности ей помочь, что тот держит скот в одной из деревень вблизи Карса, что они еле-еле сводят концы с концами, однако он не ропщет, а также узнал, что (по загадочным причинам, которые он не смог объяснить Ка) он расстраивается не из-за себя, а из-за своей страны и что он рад, что такой образованный человек, как Ка, приехал из самого Стамбула, чтобы узнать о бедах Карса. В его чистой речи, в том, как степенно он разговаривал, чувствовалось некое вызывающее уважение благородство.

Ка показалось, что присутствие этого человека дает ему ощущение покоя. Он вспомнил чувство, которое не испытывал за двенадцать лет свой жизни в Германии, с тех самых пор, как в последний раз имел возможность радоваться тому, что понимает человека слабее себя и сочувствует ему. В такие минуты он старался смотреть на мир глазами этого человека, которого сейчас любил и которому сострадал. Подумав об этом, Ка понял, что почти не боится нескончаемой снежной бури, что они не упадут в пропасть и что пусть с опозданием, но автобус все-таки доедет до Карса.

Когда в десять вечера, опоздав на три часа, автобус въехал на заснеженные улицы Карса, Ка совсем не узнал город. Он не мог понять, где здание вокзала, которое появилось перед ним однажды весенним днем двадцать лет назад, когда он приехал сюда на паровозе; где отель «Джумхуриет»[2], к которому таксист подвез его, покружив сначала по всему городу, и в котором каждый номер был с телефоном. Под снегом все словно стерлось, как будто исчезло. Несколько запряженных лошадьми телег, ожидавших на автовокзале, напоминали о прошлом, однако город выглядел еще более печальным и бедным, чем двадцать лет назад, каким его запомнил Ка. Сквозь заледеневшие окна автобуса Ка видел блочные жилые дома и пластиковые панно, из-за которых в последние десять лет все города Турции стали похожими друг на друга, и флажки с предвыборной рекламой, развешанные на веревках, натянутых поперек улицы.

Как только он вышел из автобуса и коснулся ногами невероятно мягкого снега, под брюки потянуло резким холодом. Когда Ка выяснял, как пройти к отелю «Кар-палас»[3], номер в котором он забронировал из Стамбула по телефону, он увидел знакомые лица среди пассажиров, забиравших свои чемоданы у помощника водителя, но снег мешал вспомнить, кто это.

В закусочной «Йешиль-юрт»[4], куда он пошел после того, как разместился в отеле, он вновь увидел этих людей. Усталый, потрепанный жизнью, однако все еще привлекательный мужчина и полная, но подвижная женщина, видимо спутница его жизни. Ка помнил их по Стамбулу и по театральным постановкам семидесятых, переполненным политическими лозунгами. Мужчину звали Сунай Заим. Рассеянно глядя на них, он понял, что женщина похожа на его одноклассницу из начальной школы. У других мужчин за столом кожа была такой же мертвенно-бледной, что свойственно актерам. Что делала эта маленькая театральная труппа снежной февральской ночью в богом забытом городе? Перед тем как выйти из этой закусочной, которую двадцать лет назад посещали служащие в галстуках, Ка показалось, что за другим столом он увидел еще одного героя воинствующих леваков из семидесятых годов. Но воспоминания Ка тоже, казалось, стерлись, будто засыпанные снегом, как и обедневший и поблекший Карс, и закусочная.

Почему на улицах так пусто – из-за снега или, может, на этих замерзших мостовых вообще никогда никого не было? Ка внимательно прочитал предвыборную рекламу на стенах, объявления закусочных и учебных курсов, а также недавно повешенные губернской администрацией плакаты, порицающие самоубийство: «Человек – шедевр Аллаха, самоубийство – кощунство». Затем Ка увидел группу мужчин, смотревших телевизор в наполовину заполненной чайной с заледеневшими окнами. Вид старых, построенных еще русскими каменных зданий, благодаря которым Карс представлялся Ка особенным, не похожим на другие городом, пусть ненадолго, но успокоил его.

Одним из элегантных русских зданий в петербургском стиле был и двухэтажный отель «Кар-палас» с узкими высокими окнами. Чтобы попасть внутрь, нужно было пройти через арку, ведущую во двор. Когда Ка проходил под сводами построенной сто десять лет назад арки, достаточно высокой, чтобы здесь могли проезжать телеги, он почувствовал неясное волнение, однако он так устал, что даже не задумался об этом. Скажем все-таки, что это волнение было связано с одной из причин, по которой Ка приехал в Карс: три дня назад в Стамбуле, зайдя в редакцию газеты «Джумхуриет», он повстречал там друга молодости Танера, который сказал, что в Карсе будут выборы мэра, к тому же девушки в этом городе заразились странной болезнью совершать самоубийства, совсем как в Батмане, и предложил ему поехать в Карс, чтобы написать об этом. Он сказал также, что никто не рвется писать на эту тему, а если Ка по прошествии двенадцати лет хочет увидеть и узнать настоящую Турцию, то ему выдадут временное журналистское удостоверение, и добавил, что в Карсе находится их университетская приятельница, красавица Ипек[5]. Они с Мухтаром расстались, и теперь она живет в отеле «Кар-палас» со своим отцом и сестрой. Слушая Танера, ныне политического обозревателя «Джумхуриет», Ка вспомнил, какой Ипек была красавицей.

Получив ключ от двести третьего номера у портье по имени Джавит, который сидел и смотрел телевизор в вестибюле с высоким потолком, Ка поднялся на второй этаж, заперся в номере и только тут почувствовал себя спокойнее. Он внимательно прислушался к себе: нет, опасения, которые мучили его в дороге, не оправдались и ни его разум, ни сердце не были заняты вопросом, есть в отеле Ипек или нет. Он смертельно боялся влюбиться – об этой опасности его предупреждал инстинкт человека, все немногочисленные любовные истории в жизни которого не приносили ему ничего, кроме боли и стыда.

В полночь, надев пижаму, перед тем как лечь в постель в своем темном номере, Ка слегка раздвинул занавески и долго смотрел, как за окном, не останавливаясь, большими хлопьями падает с неба снег.

2

Наш город – спокойное место

Окраинные кварталы

Снег, скрывающий грязь, слякоть и темноту города, позволяющий забыть о них, всегда будил в Ка чувство духовной чистоты, но в первый же день, проведенный в Карсе, он утратил это навеянное снегом чувство безгрешности. Здесь снег был утомительным, наводил тоску и страшил. Снег шел всю ночь. Пока утром Ка бродил по улицам, сидел в кофейнях, заполненных безработными курдами, пока он, словно жаждущий информации журналист, встречался с избирателями (с ручкой в руке) или карабкался по обледенелым крутым дорогам в бедных кварталах, встречался с бывшим мэром, с заместителем губернатора и родственниками девушек-самоубийц, снег шел, не прекращаясь. Виды заснеженных улиц, которые в детстве, из окна их надежного дома в Нишанташи[6], казались ему частью какой-то сказки, сейчас уже много лет как представлялись ему той границей, где начиналась жизнь среднего класса, о которой он мечтал многие годы как о последнем прибежище, и в то же время за этой границей лежала безнадежная бесконечная нищета, которую ему не хотелось даже представлять себе.

Утром, когда город еще только просыпался, он, не обращая внимания на снег, быстрым шагом двинулся от проспекта Ататюрка[7] вниз, в кварталы «геджеконду»[8], самые бедные в Карсе, по направлению к кварталу Кале-Ичи. Быстрым шагом проходя под заснеженными платанами и дикими маслинами, Ка смотрел на старые обветшалые русские дома, из окон которых наружу высовывались печные трубы, на снег, падающий сквозь пролом в куполе пустующей армянской церкви, построенной тысячу лет назад и возвышающейся между дровяными складами и электрическим трансформатором; он смотрел на задиристых собак, лаявших на каждого проходившего по построенному пятьсот лет назад каменному мосту через скованную льдом речку Карс, на тоненькие струйки дыма, подымавшиеся от крохотных лачуг в квартале Кале-Ичи, которые под снегом казались совсем пустыми и заброшенными; и ему стало так грустно, что на глаза навернулись слезы. Двое ребятишек, мальчик и девочка, отправленные рано утром на противоположный берег реки к пекарне, прижимали к себе горячие хлебы и, подталкивая друг друга, так счастливо пересмеивались, что Ка тоже улыбнулся им. С такой силой на него действовала не бедность и не безысходность, а странное и сильное чувство одиночества, которое впоследствии он все время будет ощущать повсюду в городе, глядя в пустые витрины фотомастерских, в заледеневшие окна чайных, битком набитых играющими в карты безработными, и на безлюдные заснеженные площади. Словно это было позабытое всеми место, и снег безмолвно падал на самый край света.

Утром судьба Ка начала складываться удачно: его встретили как известного стамбульского журналиста, он всем был интересен и каждый хотел пожать ему руку. Все – от заместителя губернатора до последнего бедняка – открывали ему двери и говорили с ним. Жителям Карса Ка представил Сердар-бей, издатель газеты «Серхат шехир»[9], выходившей тиражом триста двадцать экземпляров. Некогда Сердар-бей отправлял в «Джумхуриет» сообщения о местных новостях (большинство из которых не печатали), так что в Стамбуле ему дали прозвище Наш Собственный Корреспондент. Утром, выйдя из отеля, Ка первым делом разыскал этого старого журналиста (столкнулся с ним в дверях редакции его газеты) и сразу понял, что тот знаком со всем Карсом. Сердар-бей первым задал вопрос, который Ка зададут еще сотню раз за те три дня, что он проведет в этом городе.

– Добро пожаловать в наш приграничный город! Что вас сюда привело?

Ка сказал, что приехал наблюдать за выборами и, возможно, написать статью о девушках-самоубийцах.

– Слухи о самоубийцах преувеличены, как и в Батмане, – ответил журналист. – Давайте сходим к Касым-бею, заместителю начальника службы безопасности. Как бы то ни было, там должны знать о вашем приезде.

Это был обычай, сохранившийся в провинциальных городках с сороковых годов: каждый приезжий, будь он даже журналистом, должен явиться в полицию. Ка не стал возражать, поскольку был политическим эмигрантом, вернувшимся на родину спустя многие годы, а также потому, что, пусть об этом и не говорили вслух, вокруг ощущалось присутствие партизан из РПК[10].

Под медленно падающим снегом они прошли через овощной рынок, по проспекту Казыма Карабекира[11], где расположились ряды торговцев скобяным товаром и запчастями, мимо чайных, где печальные безработные смотрели в телевизор или на падающий снег, мимо молочных лавок, где были выставлены огромные круги овечьего сыра, и за пятнадцать минут вдоль и поперек обошли весь город.

В одном месте Сердар-бей остановился и показал Ка угол, на котором застрелили прежнего мэра. Поговаривали, что он был убит из-за какого-то пустякового дела, из-за того, что где-то обрушился незаконно пристроенный балкон. Убийца был взят вместе с оружием через три дня после совершенного, на сеновале своего дома в деревне, куда он сбежал после преступления. За эти три дня успело появиться столько сплетен, что сначала никто не поверил, что именно этот человек совершил преступление, а настолько глупая причина убийства всех разочаровала.

Управление безопасности Карса находилось в длинном трехэтажном здании, вытянувшемся вдоль проспекта Фаик-бея, где стояло немало старинных каменных домов, которые когда-то принадлежали богатым русским и армянам, а затем в большинстве своем были отданы под государственные учреждения. Пока они ждали заместителя начальника службы безопасности, Сердар-бей показал Ка высокий потолок с лепниной и сообщил, что при русских, в 1877–1918 годах, здесь был особняк на сорок комнат одного богатого армянина, а потом русская больница.

Заместитель начальника службы безопасности, обладатель пивного животика Касым-бей, выйдя в коридор, пригласил их в свой кабинет. Ка сразу же понял: он не читает газету «Джумхуриет», поскольку считает ее левой; похвалы Сердар-бея в адрес чьих-либо стихов не производят на него благоприятного впечатления, но ему не хочется, чтобы Сердар-бей, владелец самой популярной местной газеты, это заметил. Когда Сердар-бей закончил говорить, Касым-бей спросил у Ка:

– Нужна вам охрана?

– Это как?

– Мы приставим к вам человека в штатском. Вам будет спокойно.

– Разве это необходимо? – спросил Ка, волнуясь, как больной, которому врач предложил ходить с палкой.

– Наш город – спокойное место. Смутьянов-террористов мы поймали. Но на всякий случай.

– Если Карс – спокойное место, то не нужно, – ответил Ка, про себя, правда, пожелав, чтобы помощник начальника службы безопасности еще раз повторил, что город – спокойное место. Однако Касым-бей этого не сделал.

Сначала они пошли в северные, самые бедные кварталы Карса – Кале-Ичи и Байрам-паша. Под непрекращающимся снегом Сердар-бей стучал в двери лачуг, построенных из камня, брикетного кирпича и шифера, просил женщин, открывавших двери, позвать хозяина дома и, если его узнавали, с доверительным видом сообщал, что Ка, его приятель, – известный журналист, приехавший в Карс из Стамбула из-за выборов, но он будет писать не только о выборах, но и о проблемах Карса, о причинах, подталкивающих женщин к самоубийству, и, если они ему расскажут о своих бедах, для Карса это будет хорошо. Некоторые радовались, приняв их за кандидатов в мэры, приходивших с пакетами макарон или печенья, с коробками мыла или с бидонами, полными подсолнечного масла. Те, кто из любопытства и гостеприимства решался пригласить их в дом, сначала говорили Ка, чтобы он не боялся лающих собак. А другие, решив, что это очередная полицейская облава и обыск, каких они много повидали на своем веку, открывали со страхом и, даже поняв, что пришедшие не имеют отношения к властям, безмолвствовали. Семьи покончивших с собой девушек (Ка за короткое время узнал о шести случаях) каждый раз говорили, что их дочери ни на что не жаловались, что они очень горюют и поражены случившимся.

Ка и Сердар-бей проходили в холодные, как лед, крохотные комнаты, где на земляном полу, порой прикрытом автомобильными ковриками, копошились дети (казалось, в каждом новом доме их больше, чем в предыдущем), играющие сломанными пластмассовыми игрушками (машинками и однорукими куклами), бутылками и пустыми коробками из-под лекарств и чая; хозяева усаживали гостей на покривившиеся стулья или старые диваны перед печками, в которых постоянно перемешивали угли, чтобы стало теплее, перед электрическими обогревателями, работавшими на ворованном электричестве, и перед неизменно включенными, хотя и без звука, телевизорами и рассказывали о нескончаемых бедах Карса, о его нищете, о его безработных и о девушках-самоубийцах. Матери, плакавшие о сыновьях, потерявших работу или попавших в тюрьму, банщики, которые, работая по двенадцать часов в день, с трудом содержали семью из восьми человек, безработные, не решающиеся пойти в чайную, ведь там придется потратить деньги, – все они сетовали на свою участь, на государство, на городские власти и так рассказывали Ка свои истории, словно говорили о бедах всей страны. В какой-то момент Ка, слушавшему эти исполненные гнева рассказы, стало казаться, что все дома, в которые он заходит, погружены в полумрак и ему уже не удается различать очертания предметов, несмотря на яркий свет, лившийся в окна с улицы. Эта слепота, заставлявшая его переводить глаза на кружившийся на улице снег, словно тюлевая занавесь снежного безмолвия, застилала его разум, а память и мозг отказывались воспринимать рассказы о бедности и нищете.

И все же до самой своей смерти он не забыл ни одного из услышанных рассказов о самоубийстве. В этих историях больше всего Ка потрясли не бедность, безысходность или отсутствие взаимопонимания, не поведение родителей, которые постоянно били и мучили своих дочерей, не позволяя им даже выйти на улицу, не ревность мужей, не безденежье. Больше всего его пугало и поражало то, как легко и просто эти самоубийства вошли в обычную повседневную жизнь – словно нечто само собой разумеющееся.

Одна девушка, которой предстояла помолвка против ее воли с пожилым владельцем чайной, как обычно, поужинала вечером со своими родителями, тремя братьями и бабушкой, как обычно, собрала грязную посуду, пересмеиваясь и препираясь с братьями, потом пошла на кухню, чтобы принести десерт, но оттуда вышла в сад, через окно забралась в комнату родителей и спокойно выстрелила в себя из отцовского охотничьего ружья. Родители услышали выстрел и нашли свою дочь не на кухне, а в спальне, скорчившуюся в лужи крови, и не поняли, почему она сделала это, и даже не смогли взять в толк, каким образом, будучи на кухне, она вдруг оказалась в их спальне. Другая шестнадцатилетняя девушка, как обычно, вечером сцепилась со своими братьями из-за того, какой канал смотреть по телевизору и кто будет держать пульт; получив две сильные затрещины от отца, решившего их разнять, она пошла в свою комнату и выпила залпом огромную бутылку с удобрением «Морталин», словно газированную воду. Еще одна девушка так боялась побоев от безработного и задавленного жизнью мужа, за которого она пятнадцатилетней вышла замуж по любви и которому полгода назад родила ребенка, что после привычной ссоры пошла на кухню, заперлась на ключ и, несмотря на крики мужа, который, догадавшись, что она там собирается сделать, пытался выломать дверь, повесилась на крюке с веревкой, приготовленными заранее.

Во всех этих рассказах сквозила безнадежность и завораживала стремительность перехода от обычного течения жизни к смерти, поразившие Ка. Вбитые в потолок крюки, ружья, заряженные заранее, бутылки с удобрением, припасенные в спальне, доказывали, что погибшие долгое время вынашивали мысли о самоубийстве.

Внезапные самоубийства девушек и молодых женщин начались в Батмане, в сотнях километров от Карса. Во всем мире мужчины совершают самоубийства в три-четыре раза чаще, чем женщины, но в Батмане женщин, которые покончили с собой, было в три раза больше, чем мужчин. Процент самоубийств превышал среднемировые показатели в четыре раза, и этот факт привлек внимание молодого прилежного сотрудника Анкарского государственного института статистики, но заметка, которую опубликовал в газете «Джумхуриет» его друг-журналист, никого в Турции не заинтересовала. Зато заинтересовались корреспонденты немецких и французских газет, съездили в Батман и рассказали об этом читателям в своих странах. Тогда происходящее сочли достойным внимания и их турецкие коллеги, после чего в город приехало очень много журналистов – и своих, и иностранных. С точки зрения чиновников, заинтересовавшихся этим случаем, ажиотаж в прессе спровоцировал на самоубийство некоторых других девушек. Заместитель губернатора, с которым разговаривал Ка, заявил, что по статистике количество самоубийств в Карсе не достигло уровня Батмана и «в настоящий момент» он не возражает против встреч с семьями погибших, но при этом попросил при разговоре с родственниками не употреблять слишком часто слово «самоубийство» и воздержаться от преувеличений в газете «Джумхуриет». В Батмане начали готовить комиссию для поездки в Карс; в нее вошли психолог, специализирующийся на самоубийствах, полицейские, прокурор и чиновники из Управления по делам религии; управление уже напечатало и расклеило осуждающие самоубийство плакаты: «Человек – шедевр Аллаха, самоубийство – кощунство», а также прислало в канцелярию губернатора предназначенные для раздачи населению брошюры духовного содержания с теми же словами в заглавии. Заместитель губернатора, однако, не был уверен в том, что эти «меры» остановят эпидемию самоубийств, начавшуюся в Карсе; он опасался, что меры эти приведут к обратному результату, потому что многие девушки приняли свое решение не столько под влиянием новостей о самоубийствах, сколько в ответ на речи против самоубийств, которые постоянно слышали от представителей властей, от своих отцов, мужей и проповедников.

– Без сомнения, причина самоубийств в том, что наши девочки слишком несчастны, – сказал Ка заместитель губернатора, человек с беличьим лицом и усами, похожими на щетку. – Однако если бы несчастливая жизнь была истинной причиной самоубийства, то половина турецких женщин покончила бы с собой.

По мнению заместителя губернатора, женщин выводил из себя мужской голос, которым говорили с ними религия, семья и государство, поучая: «Не совершай самоубийства!» – и он с гордостью сообщил Ка, что написал в Анкару о том, что по этой причине в состав комиссии необходимо включить хотя бы одну женщину.

Впервые мысль о том, что самоубийство заразно, как чума, возникла, когда в Карсе покончила с собой девушка, приехавшая из Батмана. Ее дядя, с которым Ка разговаривал после обеда в квартале Ататюрка, в саду под заснеженными дикими маслинами (их не пригласили в дом), курил и рассказывал Ка, что его племянница два года назад вышла замуж в Батмане, что она с утра до вечера занималась делами по дому, а свекровь постоянно пилила ее за то, что у нее нет детей, – но все это не было причиной для самоубийства. Нет, она подхватила эту идею в Батмане, где женщины так часто себя убивают! А здесь, в Карсе, рядом с родными, покойная выглядела счастливой, так что те были ошеломлены, когда утром того дня, когда ей предстояло вернуться в Батман, они нашли ее мертвой в кровати и прочитали оставленную у изголовья записку, где было сказано, что она приняла две коробки снотворного.

Первой примеру женщины, привезшей из Батмана в Карс мысль о самоубийстве, последовала через месяц ее двоюродная сестра. Причиной этого самоубийства, о котором Ка дал слово плачущим родителям рассказать в газете во всех подробностях, было то, что одна из учительниц девушки заявила в классе, что та не девственница. Сплетня за короткое время распространилась по всему Карсу, жених расторг помолвку, в дом забыли дорогу те, кто раньше приходил сватать эту красавицу. Бабушка девушки начала твердить: «Замуж ты не выйдешь», и однажды вечером, когда все вместе смотрели по телевизору сцену свадьбы и пьяный отец начал плакать, девушка залпом проглотила снотворное, которое копила, воруя у бабушки, и уснула (как и мысль о самоубийствах, метод тоже оказался заразительным). Когда вскрытие показало, что погибшая была целомудренна, ее отец обвинил в происшедшем не только учительницу, распространившую сплетню, но и покончившую с собой родственницу из Батмана. Родители рассказали о самоубийстве дочери со всеми подробностями, поскольку хотели, чтобы в газетной статье было объявлено, что обвинение необоснованно, и чтобы была наказана учительница, выдумавшая эту ложь.

Во всех этих рассказах Ка повергало в странное уныние то, что решившимся на самоубийство непременно удавалось найти нужное время и уединение, чтобы покончить с собой. А ведь даже девушки, тайком принявшие снотворное, с кем-то делили свои комнаты. Ка, воспитанный в Стамбуле, в Нишанташи, на западной литературе, всякий раз, задумываясь о самоубийстве, чувствовал, что для того, чтобы это сделать, необходимо много времени и комната, в дверь которой много дней никто не постучится. Каждый раз, когда он представлял себе самоубийство, которое совершит с чувством полной свободы, медленно выпив виски со снотворным, Ка так боялся ожидавшего его безграничного одиночества, что никогда всерьез не допускал мысли об этом.

Единственным человеком, который своей смертью пробудил в Ка это чувство одиночества, была повесившаяся месяц и неделю назад девушка, носившая платок. Это была одна из студенток педагогического института, которых сначала не допускали на лекции, а затем по приказу, пришедшему из Анкары, и в здание института – только за то, что они всегда ходили с покрытой головой. Ее семья была далеко не самой бедной из тех, с кем разговаривал Ка. Пока Ка пил кока-колу, которую ее печальный отец достал из холодильника в своем собственном магазинчике и открыл, прежде чем протянуть гостю, ему рассказали, что, перед тем как повеситься, девушка призналась своим родным и друзьям, что подумывает о самоубийстве. Возможно, надевать платок она научилась у матери, в семье, но считать это политическим символом ислама она научилась у своих упрямых подруг и у институтского начальства, запрещавшего его носить. Несмотря на давление со стороны родителей, она отказывалась снять платок, и оттого полиция не пускала ее в институт; в результате ее собрались отчислить за прогулы. Увидев, что некоторые ее подруги, перестав упорствовать, сняли платки, а некоторые взамен надели парики, она начала говорить отцу и подругам, что в жизни ничто не имеет смысла и что ей не хочется жить. В эти дни уже и исламисты, и государственное Управление по делам религии стали расклеивать в Карсе листовки и плакаты, твердившие, что самоубийство – это самый большой грех, и никому и в голову не пришло, что такая религиозная девушка может покончить с собой. В свой последний вечер эта девушка (звали ее Теслиме) тихонько посмотрела сериал «Марианна», приготовила чай, налила его отцу с матерью, удалилась в свою комнату, совершила омовение и намаз, надолго погрузилась в собственные мысли, а затем помолилась и повесилась, привязав свой головной платок к крюку от люстры.

3

Голосуйте за партию Аллаха

Бедность и история

В детстве бедность для Ка была рубежом, где заканчивались границы его «дома» и жизни среднего класса в Нишанташи (отец-адвокат, домохозяйка-мать, милые сестры, верная прислуга, мебель, радио и шторы на окнах) и начинался другой, внешний мир. Там существовала опасная тьма, которую нельзя было пощупать, и потому детское воображение Ка придавало этому другому миру некое метафизическое измерение. Это измерение не очень поменялось за прошедшую с тех пор часть его жизни, так что трудно объяснить, почему, внезапно решившись отправиться из Стамбула в Карс, он действовал под влиянием некой силы, словно бы побуждавшей его вернуться в детство. Ка жил далеко от Турции, но знал, что Карс в последние годы стал самым бедным и забытым районом страны. Можно сказать, что, когда Ка, вернувшись из Франкфурта, в котором жил двенадцать лет, увидел, что все стамбульские улицы, где он ходил со своими друзьями детства, все лавочки и кинотеатры полностью изменились, исчезли или утратили свою душу, это пробудило в нем желание искать детство и его чистоту где-нибудь в другом месте, и поэтому он отправился в поездку в Карс, чтобы вновь встретиться с умеренной нуждой среднего класса, которую помнил с детства. И в самом деле, заметив в витринах на рынке коробки круглого карсского сыра, разделенного на шесть треугольных частей (первое, что он в детстве узнал о Карсе), газовые печи «Везувий» и спортивные туфли «Гиславед», которые носил в детстве и больше никогда не видел в Стамбуле, он почувствовал себя таким счастливым, что даже забыл о самоубийцах, и обрел душевный покой оттого, что оказался в Карсе.

Ближе к полудню, после встреч с журналистом Сердар-беем и представителями руководства Партии равенства народов и азербайджанской общины, Ка бродил один по городу, под снегом, падавшим огромными снежинками. Он прошел по проспекту Ататюрка, миновал мосты и грустно брел по направлению к самым бедным кварталам, когда почувствовал – и от этого на его глаза навернулись слезы, – что никто, кроме него, словно не замечает снега, падающего в тишине, которую ничто, кроме собачьего лая, не нарушает; снега, опускающегося на крутые горы, невидимые издалека, на лачуги, сливающиеся с историческими руинами, и на крепость, построенную во времена сельджуков; снега, который словно рассыпался в безграничном времени. В квартале Юсуф-паши Ка понаблюдал за подростками лицейского возраста, игравшими в футбол на пустой площадке под фонарями, освещавшими соседний угольный склад, рядом с парком, где качели были оборваны, а горки сломаны. Стоя под снегом в бледно-желтом свете фонарей и слушая приглушенные снегом крики и споры детей, он с такой силой почувствовал невероятное безмолвие и удаленность этого уголка мира от всего на свете, что на ум ему пришла мысль о Боге.

В этот первый миг это была скорее картинка, нежели мысль, но она была нечеткой, как рисунок, на который мы бездумно смотрим, когда торопливо проходим по залам музея, а затем пытаемся вспомнить, но никак не можем его себе представить. Гораздо ярче, чем картинка, было ощущение, которое появилось на какой-то миг и исчезло, – и такое происходило с Ка не в первый раз.

Ка вырос в Стамбуле в светской республиканской семье и не получил никакого мусульманского образования, кроме уроков религии в начальной школе. Когда в последние годы у него в голове порой возникали образы, похожие на тот, что появился сейчас, его не охватывало волнение и он ни разу не испытал поэтического вдохновения, которое увлекло бы его вслед этому видению. Самое большее, в такие моменты у него рождалась оптимистическая мысль о том, что мир – это прекрасное место, достойное того, чтобы его увидеть.

В номере отеля, куда Ка вернулся погреться и немного вздремнуть, он с этим же чувством счастья перелистал книги по истории Карса, привезенные из Стамбула, и эта история, напомнившая ему детские сказки, смешалась у него в голове с тем, что он услышал в течение дня.

Когда-то в Карсе жили обеспеченные люди, которые устраивали приемы, длившиеся целые дни, давали балы в своих особняках, отдаленно напоминавших Ка о годах его детства. Сила этих людей зиждилась на том, что Карс находился на торговом пути в Тебриз, на Кавказ, в Грузию и в Тифлис, а также на том, что город был важным рубежом для двух великих империй, Османской и Российской, рухнувших в последнее столетие; чтобы охранять это место среди гор, империи поставили здесь большие армии. В османские времена в этих краях жили люди самых разных национальностей: армяне, тысячу лет назад воздвигшие церкви, часть которых и сейчас стоит во всем своем великолепии; персы, бежавшие от монгольского нашествия и иранских армий; греки, потомки подданных Понтийского царства и Византии; грузины, курды и черкесы из множества племен. После того как в 1878 году крепость, построенная пятьсот лет назад, сдалась русским войскам, часть мусульман была изгнана, однако город оставался богатым и многоликим. В русский период, когда особняки пашей, бани и османские здания, стоявшие в квартале Кале-Ичи, рядом с крепостью, начали ветшать, царские архитекторы возвели в южной долине речки Карс новый город, в котором было пять параллельных проспектов, пересекавших другие улицы под идеально прямым углом, – явление, невиданное ни в одном другом восточном городе. Этот быстро богатевший город, куда приезжал царь Александр III, чтобы встретиться со своей тайной возлюбленной и поохотиться, давал возможность русским двигаться на юг, к Средиземному морю, и захватить торговые пути, так что не удивительно, что на его строительство не пожалели средств. Именно этот Карс, печальный город, улицы которого были вымощены крупной брусчаткой и усажены в республиканский период дикими маслинами и каштанами, очаровал Ка двадцать лет назад – а не деревянный османский город, полностью сгоревший и разрушенный во время войн между народами и племенами.

После нескончаемых войн, произвола, массовой резни и восстаний, когда город оказывался в руках то армянской, то русской, то даже на какое-то время английской армий, после того как на короткий период Карс стал независимым государством, в октябре 1920 года в него вошла турецкая армия под командованием Казыма Карабекира, статую которого впоследствии установили на привокзальной площади. Турки, сорок три года спустя вновь взявшие Карс и поселившиеся в нем, не стали менять царский план города и культуру, которую принесли в город цари, также постарались усвоить, поскольку она соответствовала республиканскому энтузиазму европеизации, а пять русских проспектов переименовали в честь пятерых известных в истории Карса полководцев, поскольку не знали никого более великого, чем военные.

О тех годах европеизации с гордостью, горячась, рассказывал Ка бывший мэр, член Народной партии Музаффер-бей. В народных домах давались балы, под железным мостом (теперь, как заметил утром Ка, местами проржавевшим и прогнившим) устраивались соревнования по катанию на коньках; приехавших из Анкары сыграть трагедию «Царь Эдип» актеров встречали бурные аплодисменты представителей республикански настроенного среднего класса (хотя со времени войны с Грецией еще не прошло и двадцати лет); богачи, носившие пальто с меховым воротником, выезжали на прогулки в санях, запряженных здоровыми венгерскими скакунами, украшенными розами и звездами; на балах в поддержку футбольной команды, устраивавшихся под акациями в Национальном парке, под аккомпанемент фортепиано, аккордеона и кларнета танцевали самые модные танцы; летом девушки Карса надевали платья с короткими рукавами и совершенно спокойно могли ездить по городу на велосипедах, а юноши, прибегавшие зимой в лицей на коньках, надевали с пиджаками галстук-бабочку, подобно многим своим сверстникам, восторженным сторонникам республиканского строя. Спустя долгие годы, когда адвокат Музаффер-бей вернулся в Карс в качестве кандидата на пост мэра и в предвыборной горячке вновь захотел надеть бабочку, его товарищи по партии заявили, что из-за этого «щегольства» он потеряет много голосов, но он не послушался.

Между тем, что в Карсе давно уже не бывало длинных суровых зим, и тем, что город ветшал и становился все более бедным и несчастным, словно бы существовала некая связь. Вспомнив прекрасные зимы прошлых лет, бывший мэр рассказал о полуголых напудренных актрисах, приезжавших из Анкары и игравших в греческих пьесах, и об одном революционном спектакле, поставленном в конце сороковых в Народном доме молодыми людьми, среди которых был и он сам. «В этом произведении рассказывалось о пробуждении одной нашей девушки, носившей черный чаршаф[12], и о том, как она в конце концов снимает его с головы и сжигает», – сказал он. Поскольку в конце сороковых годов во всем Карсе они никак не могли, как ни старались, найти необходимый для пьесы черный чаршаф, пришлось позвонить в Эрзурум и привезти его оттуда. «А сейчас девушки в чаршафах и платках заполонили улицы Карса, – добавил Музаффер-бей. – Они кончают жизнь самоубийством, потому что из-за этого символа политического ислама на голове не могут попасть на занятия».

Как и всякий раз, когда во время встреч в Карсе речь заходила об усилении политического ислама и девушках в платках, Ка промолчал, не задал возникших у него вопросов и не стал задумываться над тем, почему пылкие молодые люди устроили представление против чаршафа, хотя во всем Карсе в 1940 году не было ни одной женщины в чаршафе. Целый день бродя по улицам города, Ка не обращал внимания на женщин в чаршафах или платках, потому что за одну неделю еще не успел приобрести способность и привычку, свойственную светским интеллигентам: делать политические выводы, исходя из количества женщин с покрытой головой. Собственно говоря, он с самого детства не обращал внимания на улице на таких женщин. В европеизированных кварталах Стамбула, где Ка провел детство, женщина в платке могла быть только жительницей пригорода, например Картала, приехавшей в город, чтобы продать выращенный в своем саду виноград, или женой молочника, или еще кем-нибудь из низших сословий.

О прежних хозяевах отеля «Кар-палас», где остановился Ка, я впоследствии слышал много историй: среди них был и университетский профессор, большой ценитель всего европейского, которого царское правительство вместо Сибири отправило сюда, в более легкую ссылку, и армянин, торговавший крупным рогатым скотом; позже здесь расположился греческий сиротский приют… Кто бы ни был первым хозяином этого здания, возведенного сто десять лет назад, отопление в нем изначально было устроено по тому же принципу, что и в других домах Карса того времени: в стены были встроены печи, четыре стороны которых выходили в четыре разные комнаты и могли обогревать их одновременно. В республиканский период турки так и не научились пользоваться ни одной из этих печей, и первый хозяин-турок, который переделал дом под отель, перед входной дверью во двор разместил огромную печь из латуни, а в комнаты позже провел паровое отопление.

Когда Ка, растянувшись на кровати в пальто, погрузился в свои мысли, в дверь постучали. Это был Джавит, который проводил весь день, сидя у печки и глядя в телевизор. Он сказал, что, когда отдавал ключ, забыл кое-что передать.

– Совсем забыл: вас срочно ждет Сердар-бей, владелец газеты «Серхат шехир».

Они вместе спустились в холл. Ка уже собрался выходить, как вдруг остановился: рядом со стойкой администратора открылась дверь, вошла Ипек, и она была гораздо красивее, чем Ка себе представлял. Он сразу же вспомнил, насколько была красива эта девушка в университетские годы. Внезапно Ка заволновался. Конечно, ведь она была такой красивой. Как полагается европеизированным стамбульским буржуа, они сначала пожали друг другу руки и, немного поколебавшись, обнялись и поцеловались, вытянув шеи, но не приближаясь друг к другу телами.

– Я знала, что ты приедешь, – слегка отодвинувшись, сказала Ипек с удивившей Ка откровенностью. – Танер позвонил и сказал. – Она смотрела прямо ему в глаза.

– Я приехал из-за выборов мэра и девушек-самоубийц.

– Сколько ты здесь пробудешь? – спросила Ипек. – Рядом с отелем «Азия» есть кондитерская «Йени хайят»[13]. Я сейчас занята с отцом. Давай встретимся там в половине второго, посидим и поговорим.

Ка чувствовал, что во всей этой сцене есть что-то странное, потому что она происходит не в Стамбуле, например в Бейоглу[14], а в Карсе. Он не мог понять, в какой степени его волнение вызвано красотой Ипек. Он вышел на улицу и, пройдя некоторое время под снегом, подумал: «Хорошо, что я взял это пальто».

Пока он шел в редакцию, его сердце с поразительной точностью подсказало ему две вещи, которые никогда не признал бы его разум. Первое: Ка приехал из Франкфурта в Стамбул не только для того, чтобы успеть на похороны матери, но и затем, чтобы спустя двенадцать лет одинокой жизни за границей найти девушку-турчанку, на которой ему предстоит жениться. Второе: Ка приехал из Стамбула в Карс, потому что втайне верил в то, что именно Ипек и есть та самая девушка.

Если бы этой второй мыслью с Ка поделился какой-нибудь проницательный друг, Ка никогда не простил бы его и всю оставшуюся жизнь винил бы себя и стыдился того, что это предположение верно. Ка был из моралистов, убедивших себя в том, что самое большое счастье приходит к тому, кто ничего не делает для счастья преднамеренно. К тому же его прекрасная западная образованность никак не увязывалась с намерением искать кого-то, кого он очень мало знает, чтобы жениться. Как бы то ни было, он пришел в редакцию «Серхат шехир», не испытывая беспокойства. Их первая встреча с Ипек оказалась даже теплее, чем он, сам того не замечая, все время представлял себе, пока ехал из Стамбула.

Редакция находилась на проспекте Фаик-бея, через улицу от отеля, и ее общая площадь вместе с типографией была чуть больше, чем у маленького номера Ка. Комната была разделена на две части перегородкой, на которой были развешены портреты Ататюрка, календари, образцы визитных карточек и свадебных приглашений, фотографии приезжавших в Карс видных государственных деятелей и известных турок, сделанные Сердар-беем, а также заключенная в рамку фотография первого номера газеты, вышедшего сорок лет назад. Позади с приятным шумом работала электрическая педальная типографская машина, сто десять лет назад сделанная в Лейпциге фирмой «Бауманн». Проработав в Гамбурге четверть века, она была продана в Стамбул в 1910 году, в период свободы печати, наступивший после младотурецкой революции. После сорока пяти лет работы в Стамбуле она была уже готова отправиться в металлолом, но вместо этого покойный отец Сердар-бея привез ее в 1955 году на поезде в Карс. Двадцатидвухлетний сын Сердар-бея, послюнив палец правой руки, скармливал машине чистую бумагу, а левой рукой ловко собирал листы отпечатанной газеты (сборник для бумаги был сломан одиннадцать лет назад во время ссоры с братом), но все же смог улучить мгновение, чтобы поприветствовать Ка. Второй сын, который, как и его брат, был похож не на отца, а на свою низкорослую, полную, круглолицую и узкоглазую мать, образ которой всплыл в памяти Ка, сидел за черным от краски станком перед бесчисленными маленькими ящичками с сотней отделений, среди болванок, клише, свинцовых букв разных размеров и с терпением каллиграфа, отвергшего мирские соблазны, старательно, вручную, набирал рекламу для газеты, которая должна была выйти через три дня.

– Вы видите, в каких условиях борется за существование пресса Восточной Анатолии, – сказал Сердар-бей.

В это время отключили электричество. Когда типографская машина остановилась и комнатка погрузилась в волшебную темноту, Ка увидел, как прекрасна белизна падающего за окном снега.

– Сколько экземпляров получилось? – спросил Сердар-бей. Он зажег свечку и усадил Ка на стул неподалеку от двери.

– Сто шестьдесят, папа.

– Когда дадут свет, сделай триста сорок, сегодня у нас гости-актеры.

Газета «Серхат шехир» в Карсе продавалась только в одном месте, напротив Национального театра, в магазинчике, куда за день заходили ее купить не более двадцати человек, однако, как с гордостью говорил Сердар-бей, благодаря подписчикам общий тираж составлял триста экземпляров. Две сотни из этих подписчиков были предприятия и государственные организации Карса, их время от времени Сердар-бей вынужден был хвалить за успехи. Оставшиеся восемьдесят были теми «порядочными и важными» людьми, к словам которых прислушиваются в государстве и которые, уехав из Карса, поселились в Стамбуле, но не порывали связь с родным городом.

Дали свет, и Ка увидел, что на лбу Сердар-бея от гнева вздулся сосуд.

– После того как вы от нас ушли, вы встречались с неправильными людьми и получили неверные сведения о нашем приграничном городе, – сказал Сердар-бей.

– Откуда вы знаете, куда я ходил? – спросил Ка.

– За вами, разумеется, следила полиция, – ответил журналист. – А мы по профессиональной необходимости слушаем разговоры полицейских по рации. Девяносто процентов новостей, которые выходят в нашей газете, нам предоставляет губернская администрация и Управление безопасности. Все управление знает, о чем вы всех спрашивали: почему Карс бедный и отсталый, почему девушки покончили с собой.

Ка слышал довольно много объяснений тому, почему Карс так обеднел. Сокращение торговли с Советским Союзом в годы холодной войны, закрытие пропускных пунктов на границе, банды коммунистов, правившие в 1970-х годах в городе, угрожавшие богатым и похищавшие их, отъезд всех, кто скопил хотя бы небольшой капитал, в Стамбул и Анкару, нескончаемые конфликты Турции и Армении… Еще говорили, что о Карсе забыли и государство, и Аллах.

– Я решил рассказать вам, как все обстоит на самом деле, – сказал Сердар-бей.

Ка сразу понял – с отчетливостью и надеждой, которых не чувствовал уже много лет, – что подлинной темой разговора будет стыд. В течение многих лет, прожитых в Германии, и для него самого эта тема была главной, однако он скрывал от самого себя, что чего-то стыдится. Теперь же, благодаря тому, что у него появилась надежда на счастье, он мог признаться себе в этом.

– Раньше мы здесь все были братьями, – сказал Сердар-бей так, словно открывал какую-то тайну. – Но в последние годы каждый стал говорить: «Я – азербайджанец», «Я – курд», «Я – туркмен». Конечно же, здесь есть люди всех национальностей. Туркмены-кочевники, мы их еще называем «кара-папаки», – братья азербайджанцев. Курды – мы их называем «племенем», раньше никто не знал о том, что есть курды. Из тех местных, что жили здесь со времен Османской империи, никто не гордился тем, что он местный. Туркмены, кыпчаки с лазами и татарами из Ардахана, немцы, сосланные царем из России, – все жили, и никто не гордился тем, что он тот, кто есть. Это высокомерие нам внушило ереванское и бакинское коммунистическое радио, чтобы разделить и разрушить Турцию. Сейчас все стали бедными и горделивыми.

Решив, что Ка уже находится под впечатлением от услышанного, Сердар-бей перевел разговор на другую тему:

– Сторонники введения религиозных порядков ходят от двери к двери, целой компанией приходят к вам в дом, раздают женщинам кухонную утварь, посуду, соковыжималки для апельсинов, мыло коробками, крупу, стиральный порошок, сразу завязывают дружбу с жителями бедных кварталов, прикалывают булавками на плечи детям золотые кружочки. «Отдайте ваш голос за Партию благоденствия, которую называют Партией Аллаха, – говорят они, – наша бедность и нищета из-за того, что мы свернули с пути Аллаха». С мужчинами разговаривают мужчины, с женщинами – женщины. Они завоевывают доверие озлобленных, униженных безработных, они радуют их жен, которые не знают, что сварить в кастрюле на ужин, а затем, пообещав новые подарки, заставляют поклясться голосовать за них. Они завоевывают уважение не только самых бедных, которых унижают с утра до вечера, но и студентов, в чьи желудки только раз в день попадает порция горячего супа, рабочих и даже мелких торговцев, потому что они самые трудолюбивые, честные и скромные.

Владелец газеты «Серхат шехир» сказал, что прежнего мэра ненавидели не за то, что ему взбрело в голову убрать с улиц старые извозчичьи фаэтоны, потому что они «несовременны» (поскольку его убили, дело было сделано только наполовину), а из-за беспутства и взяток. Но ни одна из правых или левых светских партий, разобщенных старой кровной враждой и этническими противоречиями и ослабленных ожесточенным соперничеством, так и не смогла выдвинуть достойного кандидата на пост мэра.

– Люди верят только в порядочность кандидата от Партии Аллаха, – сказал Сердар-бей. – А это Мухтар-бей, бывший муж Ипек-ханым, дочери хозяина вашего отеля. Он не очень умен, но он курд. А курдов здесь – сорок процентов населения. Выборы выиграет Партия Аллаха.

Все усиливающийся снег вновь пробудил в Ка чувство одиночества, сопровождаемое страхом, что той части общества, в которой он воспитывался и рос в Стамбуле, и вообще европейскому образу жизни в Турции пришел конец. В Стамбуле он увидел, что улицы, где он провел детство, разрушены, старые красивые дома начала века, в которых жили некоторые его друзья, снесены, деревья его детства засохли и срублены, а кинотеатры за последние десять лет закрылись и один за другим были переделаны в тесные и мрачные магазины одежды. Это означало конец не только мира его детства, но и конец его мечте о том, что однажды он снова будет жить в Стамбуле. Он подумал о том, что если в Турции утвердится шариатская власть, то его сестра даже не сможет выйти на улицу, не покрыв головы. Глядя на огромные снежинки, медленно, словно в сказке, падающие в неоновом свете, льющемся из окон редакции «Серхат шехир», Ка представил, что он вернулся во Франкфурт с Ипек. Они вместе делают покупки в «Кауфхофе», где он приобрел это пепельно-серое пальто, в которое сейчас так плотно кутается, только на втором этаже, там, где продают женскую обувь.

– Это часть международного исламистского движения, которое хочет уподобить Турцию Ирану.

– И девушки-самоубийцы тоже? – спросил Ка.

– Мы получаем сведения о том, что девушек, к сожалению, убеждали совершать самоубийства, но мы об этом не пишем, понимая свою ответственность, поскольку это может еще сильнее повлиять на девушек и самоубийств станет еще больше. Говорят, что в нашем городе находится известный исламский террорист Ладживерт[15], желающий вразумить девушек в платках, девушек-самоубийц.

– Разве исламисты не противники самоубийств?

Сердар-бей ничего не ответил. Типографская машина остановилась, в комнате стало тихо, и Ка посмотрел на нереальный снег, падающий за окном. Действенным средством против усиливающегося беспокойства и страха из-за предстоящей встречи с Ипек было бы озаботиться бедами Карса. Но сейчас Ка, думая уже только об Ипек, хотел подготовиться к встрече, потому что было уже двадцать минут второго.

Сердар-бей, словно вручая старательно заготовленный подарок, разложил перед Ка первую полосу свежеотпечатанной газеты, которую принес его рослый старший сын. Глаза Ка, за многие годы привыкшие искать и находить в литературных журналах его имя, сразу остановились на заметке в углу страницы:

НАШ ИЗВЕСТНЫЙ ПОЭТ КА В КАРСЕ

Известный во всей Турции поэт КА вчера приехал в наш приграничный город. Наш молодой поэт, обладатель премии Бехчета Неджатигиля, завоевавший одобрение всей страны своими книгами «Зола и мандарины» и «Вечерние газеты», будет следить за ходом выборов от имени газеты «Джумхуриет». Поэт КА уже много лет изучает западную поэзию в немецком городе Франкфурте.

– Мое имя неправильно набрали, – сказал Ка. – «А» должна быть маленькой. – Сказав это, он сразу раскаялся. – Хорошо получилось, – сказал он, чувствуя себя в долгу.

– Мастер, мы искали вас потому, что не были уверены, правильно ли написали ваше имя, – ответил Сердар-бей. – Сынок, смотри, сынок, вы неправильно набрали имя нашего поэта, – совершенно безмятежным голосом сделал он выговор своим сыновьям. Ка почувствовал, что эту ошибку в наборе Сердар-бей замечает не в первый раз. – Немедленно исправьте…

– Зачем? – спросил Ка. На этот раз он увидел свое имя правильно набранным в последней строчке самой большой новостной заметки:

ТРИУМФ ТРУППЫ СУНАЯ ЗАИМА В НАЦИОНАЛЬНОМ ТЕАТРЕ

Вчера вечером в Национальном театре выступила труппа Суная Заима, пользующаяся во всей Турции известностью благодаря своим спектаклям в народном, кемалистском и просветительском духе. Представление, которое продолжалось до полуночи и на котором присутствовали заместитель губернатора, и. о. мэра и другие известные люди Карса, было встречено с большим интересом и воодушевлением. Спектакль то и дело прерывался бурными овациями и аплодисментами. Жители Карса, уже давно изголодавшиеся по такому искусству, до отказа заполнили Национальный театр, а также имели возможность посмотреть пьесу и у себя дома, потому что телевизионный канал «Серхат»[16], устроив первую за свою двухлетнюю историю прямую трансляцию, преподнес это великолепное зрелище всем жителям Карса. Таким образом, телевизионный канал «Серхат» впервые провел прямую нестудийную трансляцию. Поскольку у канала еще нет аппаратуры для таких трансляций, из студии на проспекте Халит-паши до камеры, установленной в Национальном театре, протянули кабель длиной в две улицы. Чтобы снег не повредил кабель, сознательные жители Карса разрешили провести его через свои дома. (Например, семья нашего зубного врача Фадыл-бея приняла шнур через окно балкона и протянула до внутреннего сада.) Жители Карса хотят, чтобы эту удачную прямую трансляцию повторили при следующем удобном случае. Представители телевизионного канала «Серхат» сообщили, что благодаря этой первой прямой трансляции, проведенной вне студии, все предприятия Карса смогли разместить свою рекламу в эфире. Во время представления, которое смотрел весь наш приграничный город, были разыграны пьесы, написанные в кемалистском духе, самые прекрасные отрывки из театральных произведений, являющихся плодом западной просвещенности, и сценки, критикующие рекламу, которая разъедает нашу культуру; со сцены прозвучал рассказ о приключениях знаменитого вратаря национальной сборной Вурала и стихи о родине и об Ататюрке, а известный поэт Ка, посетивший наш город, лично прочитал свое последнее стихотворение «Снег». Помимо всего прочего, зрители увидели просветительский шедевр первых лет республики «Родина или чаршаф», в новой трактовке получивший название «Родина или платок».

– У меня нет стихотворения под названием «Снег», а вечером я не пойду в театр. Ваша статья выйдет с ошибкой.

– Не будьте так уверены в этом. Уже не раз бывало так, что люди, смеявшиеся над нами за то, что мы сообщаем о событиях, которые еще не произошли, и думавшие, что то, что мы делаем, это не журналистика, а предсказания, не могли скрыть своего изумления, когда события развивались в точности так, как мы написали. Очень много событий произошло только потому, что мы заранее о них написали. Это современная журналистика. А вы, я уверен, чтобы не отнимать у нас наше право быть в Карсе современными и чтобы не огорчать нас, сначала напишете стихотворение «Снег», а затем пойдете и прочтете его.

Среди объявлений о предвыборных митингах, новостей о том, что в лицеях стали применять вакцину, привезенную из Эрзурума, и о том, что жителям Карса предоставлена очередная льгота в виде двухмесячной отсрочки задолженности за воду, Ка прочитал еще одну заметку, на которую сначала не обратил внимания.

СНЕГ ПЕРЕРЕЗАЛ ДОРОГИ

Не прекращающийся уже два дня снег перерезал сообщение нашего города со всем миром. Вчера утром была перекрыта дорога на Ардахан, а в полдень занесло и дорогу на Сарыкамыш. Автобус компании «Йылмаз», следовавший в Эрзурум, вернулся обратно в Карс, поскольку по причине сильного обледенения и снежных заносов часть пути оказалась закрытой для транспортного сообщения. Метеослужба сообщает, что холода, пришедшие из Сибири, и крупный снег не прекратятся еще три дня. Карс три дня будет жить собственными ресурсами, как это было в прошлые зимы. Это удобный момент для нас, чтобы навести порядок в наших делах.

Ка уже встал и собирался выходить, когда Сердар-бей вскочил и придержал дверь, чтобы Ка выслушал его последние слова.

– Кто знает, что расскажут вам Тургут-бей и его дочери, – сказал он. – Они сердечные люди, с которыми мы дружески общаемся по вечерам, но не забывайте: бывший муж Ипек-ханым – кандидат на пост мэра от Партии Аллаха. А ее сестра Кадифе[17], которую они с отцом привезли сюда учиться, говорят, самая фанатичная из всех девушек, которые носят платок. А ведь их отец – старый коммунист! До сих пор никто в Карсе не может понять, почему четыре года назад, в самые тяжелые для Карса дни, они приехали сюда.

Хотя Ка за один миг услышал много такого, что вполне могло лишить его покоя, он не подал виду.

4

Ты и в самом деле приехал изза выборов и самоубийств?

Ка и Ипек в кондитерской «Йени хайят»

Почему на губах Ка была улыбка, пусть и почти неуловимая, когда он шел под снегом с проспекта Фаик-бея в кондитерскую «Йени хайят», несмотря на плохие новости, которые он узнал? Ему слышалась «Роберта» Пеппино ди Капри, он казался себе романтичным и печальным героем Тургенева, который идет на встречу с женщиной, образ которой рисовал себе много лет. Ка любил Тургенева, с тоской и любовью мечтавшего в Европе о своей стране, которую, презирая, покинул, устав от ее нескончаемых проблем и первобытной дикости, он любил его изящные романы, но скажем правду: он не рисовал себе образ Ипек в течение многих лет, как герои Тургенева. Он только представлял себе женщину, похожую на Ипек, возможно иногда вспоминая и ее саму. Но как только он узнал, что Ипек рассталась с мужем, он начал думать о ней, а сейчас, когда ему хотелось установить с Ипек глубокие и серьезные отношения, он старался восполнить музыкой, игравшей в его голове, и романтизмом Тургенева то упущение, что в свое время он не так часто думал о ней, как следовало бы.

Однако, как только он пришел в кондитерскую и сел за один столик с Ипек, он утратил весь свой тургеневский романтизм. Она была красивее, чем показалось ему в отеле, и красивее, чем выглядела в университетские годы. Ее подлинная красота, слегка подкрашенные губы, бледный цвет кожи, блеск глаз и сразу же располагающая к себе искренность взволновали Ка. В какой-то момент Ипек показалась ему настолько открытой, что Ка испугался, что сам он не сможет вести себя естественно. Больше, чем этого, он боялся в жизни только одного – писать плохие стихи.

– По дороге я видела рабочих, которые протягивали кабель для прямой трансляции из телестудии в Национальный театр, словно веревку для белья, – оживленно заговорила она. При этом она не улыбнулась, потому что не хотела, чтобы казалось, будто она презирает недостатки провинциальной жизни.

Некоторое время они, словно малознакомые люди, желающие лучше узнать друг друга, искали общие темы, на которые можно было бы спокойно поговорить. Когда одна тема была исчерпана, Ипек, улыбаясь, легко находила новую. Сыпавший снег, бедность Карса, пальто Ка, то, что они оба очень мало изменились, неудачные попытки бросить курить, люди, которых Ка видел в Стамбуле, таком далеком для обоих… У них умерли матери, и то, что обе они были похоронены в Стамбуле на кладбище Ферикёй, тоже, как им и хотелось, сближало их. С легкостью, похожей на ту, что на недолгое время возникает у мужчины и женщины, которые, узнав, что у них один и тот же знак Зодиака, чувствуют – пусть это чувство и ложно – некое родство душ, они говорили о месте матерей в их жизни (коротко), о причинах сноса старого вокзала в Карсе (немного дольше); о том, что на месте кондитерской, в которой они встретились, до 1967 года была православная церковь и что дверь разрушенной церкви сохранили в музее; об особом зале этого музея, посвященном армянским погромам (некоторые туристы ожидают, что экспозиция рассказывает об армянах, убитых турками, а затем понимают, что все наоборот); о единственном официанте кондитерской, наполовину глухом и похожем на призрака; о том, что в чайных Карса не подают кофе, потому что он дорог для безработных и они его не пьют; о политических взглядах журналиста, который сопровождал Ка, и настроениях других местных газет (все они поддерживали военных и существующее правительство); о завтрашнем номере «Серхат шехир», который Ка вытащил из кармана.

Когда Ипек начала внимательно читать первую полосу газеты, Ка испугался, что для нее, точно так же как и для его старых друзей в Стамбуле, единственная реальность – несчастный, убогий политический мир Турции, что она и на минуту не может представить себе жизнь в Германии. Он долго смотрел на маленькие руки Ипек, на ее изящное лицо, продолжая дивиться ее красоте.

– Тебя по какой статье осудили, на сколько лет? – спросила через некоторое время Ипек, ласково улыбаясь.

Ка сказал. Ближе к концу семидесятых в маленьких политических газетах Турции могли писать о чем угодно, и всех за это судили, и все гордились тем, что их судили по этой статье Уголовного кодекса, но в тюрьму никто не попадал, потому что полиция действовала нерешительно и не могла найти переводчиков, писателей и редакторов, постоянно менявших адреса. Спустя некоторое время, когда произошел военный переворот, тех, кто скрывался, стали потихоньку ловить, и Ка, осужденный за политическую статью, которую он писал не сам, но которую, не читая, опубликовал, бежал в Германию.

– Тебе было трудно в Германии? – спросила Ипек.

– Меня спасло то, что я не смог выучить немецкий, – ответил Ка. – Мое существо сопротивлялось немецкому, и в конце концов я сберег свою душу и чистоту мыслей.

Боясь показаться смешным из-за того, что внезапно рассказал обо всем, но счастливый тем, что Ипек его слушает, Ка поведал ей до тех пор никому не рассказывавшуюся историю молчания, в котором он похоронил себя, историю о том, что он уже четыре года не мог писать стихи.

– По вечерам в маленькой квартире, которую я снимаю недалеко от вокзала, с единственным окном, из которого открывается вид на крыши Франкфурта, я в безмолвии вспоминал счастливое время, оставшееся позади, и это заставляло меня писать стихи. Спустя какое-то время меня стали приглашать почитать стихи турецкие эмигранты, узнавшие, что в Турции я был немного известен как поэт, муниципалитеты, библиотеки и третьеразрядные школы, желавшие привлечь турок, и турецкие общины, хотевшие, чтобы дети познакомились с поэтом, пишущим по-турецки.

Ка садился во Франкфурте на один из немецких поездов, постоянно поражавших его точностью расписания и порядком, и, проезжая мимо изящных колоколен отдаленных городков, мимо темноты в сердце буковых рощ и мимо здоровых детей, возвращающихся домой со школьными рюкзаками на спине, сквозь затуманенные окна ощущал все то же безмолвие, чувствовал себя как дома, поскольку совсем не понимал языка этой страны, и писал стихи. Если он не ехал в другой город читать стихи, тогда он каждое утро выходил из дому в восемь и, пройдя по Кайзерштрассе, шел в муниципальную библиотеку на проспекте Цайля и читал. «Там было столько английских книг, что мне хватило бы на двадцать жизней». Подобно детям, которые знают, что смерть еще очень далеко, он спокойно читал все, что ему хотелось: романы девятнадцатого века, которые обожал, английских поэтов-романтиков, книги по истории инженерного дела, музейные каталоги. Сидя в муниципальной библиотеке, он переворачивал страницы, заглядывал в старые энциклопедии, задерживался на какое-то время на иллюстрациях, вновь перечитывал романы Тургенева и, несмотря на то что слышал шум города, внутри себя ощущал то же безмолвие, что и в поезде. И когда по вечерам, изменив маршрут, он брел вдоль реки Майн мимо Еврейского музея и когда по выходным бродил из одного конца города в другой, все то же безмолвие сопровождало его.

– Через некоторое время оно стало занимать в моей жизни так много места, что я перестал слышать беспокоящий шум, с которым мне нужно было бороться, чтобы писать стихи, – сказал Ка. – С немцами я вообще не разговаривал. А отношения с турками, которые считали меня и умником, и интеллектуалом, и полусумасшедшим, у меня уже были не очень хорошими. Я ни с кем не встречался, ни с кем не разговаривал и стихи тоже не писал.

– Но в газете пишут, что сегодня вечером ты прочитаешь свое самое последнее стихотворение.

– У меня нет самого последнего стихотворения, так что не прочитаю.

В кондитерской, кроме них, было еще двое. За столиком у противоположной стены, рядом с окном, в полумраке сидели невзрачный молодой человек и терпеливо пытающийся ему что-то объяснить мужчина средних лет, худощавый и усталый. В огромном окне у них за спиной были видны летящие в темноту хлопья снега, на которые падал розоватый свет от неоновых букв вывески кондитерской, и на этом фоне два погруженных в разговор человека в противоположном углу казались частью скверного черно-белого фильма.

– Моя сестра Кадифе неудачно сдала экзамены в университете за первый год, – сказала Ипек. – На второй год она выдержала экзамены в здешний педагогический институт. Худой человек, сидящий вон там, за моей спиной, в самом углу, – директор института. Отец очень любит мою сестру. После гибели матери в автомобильной аварии он остался один и решил приехать сюда, к нам. Это было три года назад. Вскоре я рассталась с Мухтаром. Мы стали жить все вместе. Здание отеля, наполненное призраками и вздохами умерших, принадлежит нам совместно с родственниками. В трех комнатах живем мы.

В годы активной деятельности левых организаций, студентами, Ка и Ипек не были близко знакомы. Правда, Ка, как и многие другие, сразу обратил внимание на семнадцатилетнюю красавицу в коридорах факультета литературы, где такие высокие потолки. На следующий год он знал Ипек уже как жену Мухтара, своего друга-поэта, с которым они состояли в одной ячейке; тот, как и Ипек, был родом из Карса.

– Мухтар унаследовал от своего отца семейное дело, торговлю продукцией компаний «Арчелик» и «Айгаз», – сказала Ипек. – За все эти годы, после того как мы вернулись сюда, у нас так и не появилось детей. Он начал возить меня к врачам в Стамбул, в Эрзурум, и расстались мы потому, что детей не было. Но Мухтар, вместо того чтобы снова жениться, посвятил себя религии.

– Почему все посвящают себя религии? – спросил Ка.

Ипек не ответила, и какое-то время они смотрели черно-белый телевизор на стене.

– Почему в этом городе все совершают самоубийства? – спросил Ка.

– Не все, а молодые девушки и женщины, – ответила Ипек. – Мужчины посвящают себя религии, а женщины кончают с собой.

– Почему?

Ипек посмотрела на него так, что Ка почувствовал, что в его вопросе, заставившем ее торопливо искать ответ, было нечто неуважительное и бесцеремонное. Они немного помолчали.

– Я должен встретиться с Мухтаром, чтобы взять у него интервью о выборах, – сказал Ка.

Ипек сразу встала и, подойдя к кассе, позвонила по телефону.

– Он тебя ждет, – сказала она, вернувшись и усаживаясь. – До пяти часов в областном отделении партии.

Наступила пауза, и Ка заволновался. Если бы дороги не были засыпаны снегом, он бежал бы отсюда первым же автобусом. Ка чувствовал глубокую жалость к городу, его вечерам и забытым людям. Он невольно перевел взгляд за окно, и они оба долгое время смотрели на падавший снег, как люди, у которых достаточно времени, чтобы не обращать внимания на течение жизни. Ка чувствовал себя беспомощным.

– Ты и в самом деле приехал из-за выборов и самоубийств? – спросила Ипек.

– Нет, – ответил Ка. – Я узнал в Стамбуле, что ты развелась с Мухтаром. Я приехал сюда, чтобы на тебе жениться.

Сначала Ипек засмеялась, приняв это за милую шутку, но потом густо покраснела. После долгой паузы он почувствовал по глазам Ипек, что она видит его насквозь. «У тебя даже нет терпения, чтобы хоть ненадолго скрыть свое намерение, как-то подружиться со мной, поухаживать, – говорили глаза Ипек. – Ты приехал сюда не потому, что любишь меня и думаешь обо мне, а потому, что узнал, что я развелась, а ты помнишь мою красоту и считаешь, что я нахожусь в трудном положении из-за того, что живу в Карсе».

Твердо решив наказать себя за бессовестное желание счастья, из-за которого его уже мучил стыд, Ка представил и другую безжалостную мысль Ипек о них обоих: «Нас объединяет то, что наши ожидания и мечты не сбылись». Но Ипек ответила совершенно не так, как ожидал Ка.

– Я всегда верила, что ты будешь хорошим поэтом. У тебя отличные книги, поздравляю.

Как и во всех чайных, закусочных и отелях Карса, здесь на стенах тоже висели виды не окрестных гор, которыми местные жители очень гордились, а Швейцарских Альп. Пожилой официант, который недавно принес чай, сидел в окружении блюд с шоколадом и пирожками, сверкавшими маслом и позолоченной бумагой в тусклом свете ламп, рядом с кассой, лицом к Ка и Ипек, спиной к другим столам, и с довольным видом смотрел черно-белый телевизор на стене. Ка, готовый смотреть куда угодно, кроме глаз Ипек, сосредоточился на фильме. В фильме турецкая актриса, блондинка в бикини, убегала по песчаному берегу, а двое усатых мужчин ее ловили. Между тем в полумраке у противоположной стены маленький человек поднялся с места и, направив пистолет на директора педагогического института, начал говорить что-то, что Ка не мог расслышать. Потом Ка понял, что, когда директор начал отвечать, тот выстрелил. Он понял это не по звуку выстрела, который слышал неотчетливо, а потому, что увидел, как от удара вонзившейся в тело пули директор упал со стула.

Ипек повернулась и тоже наблюдала сцену, за которой следил Ка.

Официанта на том месте, где только что видел его Ка, уже не было. Маленький человек вышел из-за столика и направил пистолет на директора, лежавшего на полу. Тот что-то ему говорил. Из-за того, что у телевизора был включен звук, разобрать его слова было невозможно. Маленький человек выстрелил в директора еще три раза и мгновенно исчез, выйдя в дверь, находившуюся за его спиной. Ка так и не увидел его лица.

– Пойдем, – сказала Ипек. – Не надо оставаться здесь.

– Ловите! – закричал Ка осипшим голосом. Потом сказал: – Давай позвоним в полицию, – но не мог сдвинуться с места. И сразу же после этого побежал за Ипек.

В двустворчатых дверях кондитерской «Новая жизнь» и на лестнице, по которой они быстро спустились, никого не было.

В один миг они оказались на покрытой снегом мостовой и пошли очень быстро. Ка думал: «Никто не видел, как мы оттуда вышли», это его успокаивало, потому что он чувствовал себя так, будто сам совершил преступление. Его намерение жениться, в котором он теперь раскаивался, и стыд оттого, что сказал об этом, словно навлекли на него заслуженное наказание. Теперь ему не хотелось никого видеть.

Когда они дошли до угла проспекта Казыма Карабекира, Ка уже начал много чего бояться, но в то же время чувствовал счастье от молчаливой близости, возникшей между ним и Ипек оттого, что теперь у них была общая тайна. Когда в свете простой электрической лампочки, освещавшей ящики с апельсинами и яблоками у дверей делового центра «Халит-паша» и отражавшейся в зеркале соседней парикмахерской, Ка увидел на глазах у Ипек слезы, его охватила тревога.

– Директор педагогического института не пускал на уроки студенток в платках, – проговорила она. – Поэтому его, бедного, и убили.

– Давай сообщим в полицию, – сказал Ка, вспомнив, что когда-то левые ненавидели эти слова.

– Они всё поймут и так. А может быть, они уже даже сейчас всё знают. Областное отделение Партии благоденствия наверху, на втором этаже. – Ипек показала на вход в деловой центр. – Расскажи о том, что видел, Мухтару, чтобы он не удивлялся, когда к нему придут из НРУ[18]. И вот еще что: Мухтар хочет опять на мне жениться, не забудь об этом, когда будешь с ним разговаривать.

5

Учитель, можно я спрошу?

Первый и последний разговор между убийцей и убитым

На теле директора педагогического института, в грудь и голову которому выстрелил невзрачный человек, пока Ка и Ипек обменивались взглядами, был толстым пластырем укреплен потайной диктофон. Приклеили туда этот импортный прибор марки «Грюндиг» бдительные сотрудники Карсского отделения Национального разведывательного управления. Прямые угрозы, которые директор получал в последнее время из-за того, что не пускал девушек в платках в институт и на занятия, а также информация, полученная из религиозных кругов в Карсе агентами НРУ, вынуждали принять защитные меры, но директор, хотя и не был религиозен, верил в судьбу не меньше любого набожного правоверного и посчитал, что лучше обойтись без медведеподобных охранников, а вместо этого записывать на пленку угрожавших ему и затем их арестовывать – так будет убедительнее. Увидев, что в кондитерской «Йени хайят», куда он случайно зашел поесть сладких лепешек с грецкими орехами, которые очень любил, к нему приближается какой-то незнакомец, он включил диктофон, как делал это всегда в подобных случаях. Я получил от его вдовы, все еще скорбящей по нему спустя многие годы, и от его дочери, ставшей известной манекенщицей, запись разговора на ничуть не пострадавшей пленке, извлеченной из диктофона, который, хотя в него и попали две пули, не смог спасти жизнь директору.

«Здравствуйте, учитель, вы меня узнали?» / «Нет, не припоминаю». / «Я тоже так думаю, учитель, потому что мы совсем не знакомы. Я пытался встретиться с вами вчера вечером и сегодня утром. Вчера полиция завернула меня от дверей института. Сегодня утром войти-то мне удалось, но к вам меня не пустила ваша секретарша. Я решил подойти к вам в дверях перед тем, как вы пойдете в аудиторию. Тогда вы меня видели. Помните, учитель?» / «Не помню». / «Вы не можете вспомнить, видели ли вы меня?» / «О чем вы хотели поговорить со мной?» / «Да обо всем. Мне хотелось бы говорить с вами часами, а то и несколько дней подряд. Вы очень уважаемый, образованный, просвещенный человек, вы профессор, специалист по сельскому хозяйству. Мы, к сожалению, люди не ученые. Но есть тема, по которой я немало прочел. На эту тему и хочу с вами поговорить. Учитель, простите, я не отнимаю у вас время, нет?» / «Ну что вы!» / «Простите, вы не позволите мне сесть? Эта тема требует обстоятельного разговора». / «Пожалуйста, прошу вас». (Слышно, как выдвигают стулья и садятся.) / «Вы едите лепешку с грецкими орехами, учитель. У нас в Токате растут очень большие ореховые деревья. Вы не были в Токате?» / «Сожалею, не бывал». / «Мне очень жаль, учитель. Если приедете, пожалуйста, остановитесь у меня. Всю свою жизнь, все свои тридцать шесть лет я прожил в Токате. Токат очень красив. Турция тоже очень красивая. (Пауза.) Но как жаль, что мы не знаем свою страну, не любим наших людей. И даже считается достоинством предавать, не уважать эту страну, эту нацию. Учитель, простите, можно я спрошу, вы ведь не атеист?» / «Нет». / «Так говорят, но я не допускал, чтобы такой образованный человек, как вы, мог отрицать – боже упаси – Аллаха. Не надо говорить, но вы ведь не еврей, не так ли?» / «Нет». / «Вы мусульманин?» / «Мусульманин, хвала Аллаху!» / «Учитель, вы смеетесь, но тогда, пожалуйста, серьезно ответьте вот на этот мой вопрос. Потому что для того, чтобы получить от вас ответ на этот вопрос, я зимой, под снегом, приехал сюда из Токата». / «Откуда вы слышали обо мне в Токате?» / «Учитель, стамбульские газеты не пишут о том, как вы не пускаете на учебу наших девушек, преданных Его религии и Его книге и покрывающих свою голову. Они заняты скандальными историями о стамбульских манекенщицах. Но в нашем прекрасном Токате есть мусульманское радио „Флаг“, оно рассказывает о том, где в нашей стране притесняют правоверных». / «Я не притесняю правоверных, я тоже боюсь Аллаха». / «Учитель, я уже два дня в пути сквозь снег и ураган; в автобусе я все время думал о вас и, поверьте, очень хорошо знал, что вы скажете: „Я боюсь Аллаха!“ Тогда я все время представлял себе, что задам вам этот вопрос. Если вы боитесь Аллаха, уважаемый профессор Нури Йылмаз, и если вы, уважаемый учитель, верите, что Священный Коран – это слово Аллаха, тогда ну-ка скажите мне, что вы думаете о величии прекрасного тридцать первого аята суры „Нур“?»[19] / «Да, в этом аяте очень ясно указывается, что женщины должны покрывать голову и даже скрывать свое лицо». / «Вы очень хорошо и правильно сказали, молодец, учитель! Тогда можно задать еще один вопрос? Как вы сочетаете это повеление Аллаха с тем, что не пускаете наших девушек на учебу?» / «Это приказ нашего светского государства: не пускать девушек с покрытой головой в аудитории и даже в учебные заведения». / «Учитель, простите, можно задать вопрос? Что важнее: приказ государства или приказ Аллаха?» / «Хороший вопрос. Но в светском государстве это вещи, друг с другом не связанные». / «Вы очень правильно сказали, учитель, хочу поцеловать вашу руку. Не бойтесь, учитель, дайте, дайте, посмотрите, я много раз поцелую вашу руку. Спасибо. Видите, как я вас уважаю? А сейчас, учитель, пожалуйста, разрешите мне задать еще один вопрос». / «Пожалуйста, прошу вас». / «Учитель, хорошо, значит, светскость означает безбожие?» / «Нет». / «Тогда почему под предлогом светскости наших девушек-мусульманок, выполняющих то, что предписывает им религия, не пускают на занятия?» / «Сынок, ей-богу, споры об этих вопросах ни к чему не приведут. Целыми днями на стамбульских телеканалах об этом говорят, и что? Ни девушки не снимают платки, ни государство их в таком виде на занятия не пускает». / «Хорошо, учитель, можно задать еще вопрос? Великодушно меня простите, но, когда девушек, которые покрывают себе голову, этих наших трудолюбивых, благовоспитанных, послушных, с таким трудом выращенных девушек, лишают права на образование, разве это соответствует нашей конституции, свободе образования и религии? Учитель, скажите, пожалуйста, ваша совесть не протестует?» / «Если эти девушки такие послушные, то они и голову откроют. Сынок, как тебя зовут, где ты живешь, чем занимаешься?» / «Учитель, я работаю заварщиком чая в чайной „Шенлер“, прямо по соседству с известной баней „Перване“ в Токате. Там я отвечаю за печи, за чайники. Как зовут меня – не важно. И я весь день слушаю радио „Флаг“. Иногда я запоминаю рассказы о несправедливости, причиненной мусульманам, и, учитель, поскольку я живу в демократическом государстве и поскольку я свободный человек, который поступает, как ему хочется, я сажусь в автобус и, где бы в Турции это ни случилось, еду туда к человеку, о котором я слышал, и, глядя ему в глаза, спрашиваю об этой несправедливости. Поэтому, пожалуйста, ответьте на мой вопрос, учитель. Что важнее – приказ государства или приказ Бога?» / «Споры об этом ни к чему не приведут. В каком отеле ты остановился?» / «Донесете в полицию? Не бойтесь меня, учитель. Я не состою ни в какой религиозной организации. Я ненавижу терроризм и верую в борьбу мыслей и любовь Аллаха. И поэтому хотя я и нервный, но после идейных сражений я и пальцем никого не трону. Я только хочу, чтобы вы ответили на такой вот вопрос. Учитель, извините, разве страдания этих девушек, которых вы тираните у дверей университета, не причиняют боль вашей совести? Ведь в сурах „Нур“ и „Ахзаб“[20] Священного Корана, который является словом Аллаха, все сказано ясно». / «Сынок, Священный Коран говорит: „Отрежьте руку вору“, но наше государство не отрезает. Почему ты ничего не возражаешь против этого?» / «Очень хороший ответ, учитель. Я поцелую вам руку. Но разве рука вора и честь наших женщин – одно и то же? Согласно исследованиям американского профессора-мусульманина Марвина Кинга, негра, в исламских государствах, где женщины закрывают себя, количество изнасилований снижается вплоть до исчезновения, а случаи нападения на женщин почти не встречаются. Женщина, спрятанная под чаршафом, будто заранее говорит мужчинам своей одеждой: „Пожалуйста, не беспокойте меня!“ Учитель, пожалуйста, разрешите мне спросить: выгоняя из общества покрывающую голову женщину, оставляя ее без образования и делая предметом всеобщего почитания бесстыдно оголившихся женщин, мы хотим сделать так, чтобы честь наших женщин гроша ломаного не стоила, как это произошло в Европе после сексуальной революции, а себя, простите великодушно, мы хотим опустить до положения сводников?» / «Сынок, я съел свою лепешку, извини, я ухожу». / «Сядьте на свое место, учитель, сядьте, или я воспользуюсь вот этим. Видите, учитель, что это?» / «Пистолет». / «Да, учитель, не взыщите, я ради вас проделал такой путь, я не дурак и подумал, что вы, может быть, даже слушать не станете, принял меры». / «Сынок, как тебя зовут?» / «Вахит Сюзме, Салим Фешмекян, какая разница, учитель? Я безымянный защитник безымянных героев, которые терпят несправедливость и борются за свою веру в этой светской и материалистической стране. Я не состою ни в какой организации. Я уважаю права человека и совсем не люблю насилие. Поэтому я кладу пистолет в карман и прошу вас, чтобы вы ответили только на один вопрос». / «Хорошо». / «Учитель, эти девушки, которых воспитывали годами, – свет очей родителей, умные, трудолюбивые, и каждая – первая отличница в своем классе. А что вы сделали с ними по приказу из Анкары? Для начала стали обращаться с ними так, будто их не существует. Если во время проверки посещаемости их имена записывали в ведомость, вы стирали их, потому что они носят платки. Если семь студенток занимались с преподавателем и одна из них была в платке, то, считая ее отсутствующей, вы распоряжались принести им только шесть стаканов чая. Вы доводили этих якобы отсутствующих девушек до слез. Но и этого вам было мало. По новому приказу из Анкары вы сначала перестали пускать их в классы и стали выставлять их в коридор, а затем из коридора выгнали за дверь, на улицу. Когда горстка девушек-героинь, упрямо настаивающих на своем и не снимавших платок, дрожа от холода, ждала на крыльце, чтобы рассказать всем о своих бедах, вы позвонили в полицию». / «Полицию вызвали не мы». / «Учитель, побойтесь и не врите мне, потому что у меня в кармане пистолет. Вечером того дня, когда полиция утащила девушек в кутузку, не мешала вам ваша совесть уснуть, а?» / «Конечно, платок превратился в символ, в предлог для политической игры, и из-за этого наши девушки стали еще несчастнее». / «Какая игра, учитель? Увы, девушка, выбирающая между учебой и честью, испытавшая нервный срыв, покончила с собой. Это игра?» / «Сынок, ты очень разгневан, но разве тебе не приходило в голову, что за тем, что вопрос о платке принял такую политическую окраску, стоят внешние силы, которые хотят разделить и ослабить Турцию?» / «Если вы пустите этих девушек на учебу, то платок перестанет быть проблемой, разве не так?» / «Но ведь дело не только в моем желании, сынок! Это все Анкара. Моя жена тоже носит платок». / «Не хитрите, учитель, а отвечайте на вопрос, который я сейчас задал». / «На какой вопрос?» / «Вас совесть не мучает?» / «Я тоже отец, сынок, конечно же, я очень огорчаюсь из-за этих девушек». / «Послушайте, я умею держать себя в руках, но я человек нервный. Как только я вскипаю, все, конец. В тюрьме я побил парня, который зевал, не прикрывая рта; я всех в камере людьми сделал, все избавились от дурных привычек, стали совершать намаз. И вы сейчас не увиливайте, а отвечайте на мой вопрос. Что я только что сказал?» / «Что ты сказал, сынок? Опусти пистолет». / «Я спрашивал не о том, есть ли у вас дочь и не огорчаетесь ли вы». / «Извини, сынок, о чем ты спросил?» / «Не задабривай меня из-за страха перед пистолетом. Вспоминай, что я спросил». (Пауза.) / «О чем вы спросили?» / «Я спросил, безбожник, не мучает ли тебя совесть». / «Мучает, конечно же». / «Тогда зачем ты так поступаешь, бесчестный?» / «Сынок, я преподаватель, который вам в отцы годится. Разве Священный Коран велит оскорблять старших, грозя им пистолетом?» / «Ты даже не заикайся о Священном Коране, ладно? И по сторонам не смотри, как будто просишь о помощи: закричишь – не пожалею, убью. Понятно?» / «Понятно». / «Тогда ответь вот на какой вопрос: какая польза будет стране от того, что девушки с покрытой головой снимут платок? Назови причину, которую ты скормил своей совести, например скажи, что, если они снимут платок, европейцы будут лучше к ним относиться, будут считать их за людей, – по крайней мере, я пойму тебя и не убью, сразу положу пистолет». / «Уважаемый молодой человек. У меня тоже есть дочь, она ходит с непокрытой головой. Как я не вмешивался в привычки ее матери, которая носит платок, так не стал вмешиваться и в привычки дочери». / «Почему твоя дочь ходит без платка, она хочет стать артисткой?» / «Она мне такого не говорила. Она изучает в Анкаре связи с общественностью. Когда я прославился из-за этой проблемы с платками, когда у меня появились неприятности и я переживал, когда сталкивался с клеветой, с угрозами, со злобой моих врагов или, как вы, справедливо разгневанных людей, моя дочь всегда поддерживала меня. Она звонила из Анкары…» / «И что она говорила – ой, папочка, держись, я стану актрисой?» / «Нет, сынок, так она не говорит. Она сказала: „Я не решилась без платка войти в класс, в котором все девочки были в платках, я была вынуждена надеть платок“». / «Ну и что за вред ей будет, если она против своей воли наденет платок?» / «Ей-богу, я это не обсуждаю. Вы мне сказали назвать мотив». / «То есть ты, подлец, для того чтобы твоя собственная дочь была довольна, подговариваешь полицию побить в дверях этих верующих, послушных воле Аллаха девушек и, издеваясь над ними, подталкиваешь их к самоубийству?» / «Мотивы моей дочери – это в то же время мотивы многих других турецких женщин». / «Пока девяносто процентов женщин носят платок, что за мотивы у каких-то других артисток, я не понимаю. Ты, подлый тиран, гордишься тем, что твоя дочь раздевается, но заруби себе на носу: я не профессор, но на эту тему читал больше, чем ты». / «Пожалуйста, не направляйте на меня пистолет, уберите его, вы нервничаете, а потом, если он выстрелит, будете жалеть». / «О чем мне жалеть-то? Я ведь, собственно, затем и ехал два дня сквозь снег, в жуткую погоду, чтобы прикончить неверного. Священный Коран говорит, что убийство тирана, притесняющего верующих, дозволено. Я вновь даю тебе последний шанс, потому что мне все же тебя жалко: назови хоть одну причину, по которой девушки в платках должны оголиться и которую примет твоя совесть, тогда, клянусь, я тебя не убью». / «Если женщина снимет платок, она займет в обществе более достойное, более уважаемое место». / «Наверное, речь идет о твоей дочери, которая хочет стать артисткой. Однако платок, напротив, спасает женщину от приставаний, от изнасилования, от унижения и позволяет ей чувствовать себя спокойнее, когда она выходит на люди. Как указывают многие женщины, ставшие носить чаршаф, среди которых и бывшая танцовщица Меляхат Шандра, исполнявшая танец живота, это спасает женщину от положения несчастной вещи, возбуждающей животные чувства у мужчин на улице, стремящейся превзойти других женщин в привлекательности и потому постоянно делающей макияж. Как указывает американский профессор-негр Марвин Кинг, если бы знаменитая актриса Элизабет Тейлор последние двадцать лет носила чаршаф, то не попала бы в сумасшедший дом, стесняясь своей полноты, а была бы счастлива. Извините, учитель, можно спросить: почему вы смеетесь, учитель, мои слова смешны? (Пауза.) Говори, ты, подлый атеист, над чем ты смеешься?» / «Уважаемый молодой человек, поверьте, я не смеюсь, а если уж и смеюсь, то оттого, что нервничаю!» / «Нет, ты смеялся осознанно!» / «Уважаемый молодой человек, душа моя полна сострадания к несчастьям нашей страны, таким, как твои, как жалобы девушек в платках, к молодым людям, которые терпят унижения». / «Не подлизывайся понапрасну! Я вовсе не страдаю. А вот ты сейчас будешь страдать за то, что смеялся над девушками, покончившими с собой. Судя по тому, что ты смеешься, ты даже не собираешься раскаиваться. Раз так, я тебе сейчас сразу проясню ситуацию. Исламский суд борцов за веру давно осудил тебя на смерть, решение было принято единогласно пять дней назад в Токате, а меня отправили исполнить его. Если бы ты не смеялся, если бы раскаялся, может быть, я простил бы тебя. А теперь возьми этот лист, читай приговор… (Пауза.) Не плачь, как баба, громко читай, давай, бесчестный ты человек, или же я немедленно убью тебя». / «„Я, профессор-атеист Нури Йылмаз…“ Уважаемый молодой человек, я не атеист…» / «Давай читай». / «Молодой человек, пока я буду читать, вы меня убьете?» / «Если ты не будешь читать – убью. Ну, давай читай». / «„Будучи орудием тайного плана по превращению мусульман светской Турецкой Республики в рабов Запада, лишению их чести и веры, я так мучил религиозных, верующих девушек за то, что они не снимают платок и не нарушают предписаний Священного Корана, что в конце концов одна девушка-мусульманка, не выдержав страданий, покончила с собой…“ Уважаемый молодой человек, если позволите, здесь я возражаю; пожалуйста, сообщите это комиссии, которая вас прислала. Эта девушка повесилась не потому, что ее не пускали учиться, не из-за того, что у нее был строгий отец, а, как сообщило нам Национальное разведывательное управление, из-за любовных страданий, как ни жаль». / «В предсмертной записке об этом ни слова». / «Я говорю это, рассчитывая на помилование, молодой человек, – пожалуйста, опустите пистолет – после того как эта неопытная девушка, не выйдя даже замуж, неразумно отдала свою невинность одному полицейскому на двадцать пять лет старше ее, этот человек сказал, что он, к сожалению, женат и вовсе не собирается жениться на ней…» / «Замолчи, бесстыжий. Это делает твоя шлюха-дочь». / «Не делай этого, сынок, не делай. Если ты меня убьешь, то и твое будущее будет омрачено». / «Скажи: „Я раскаялся!“» / «Я раскаялся, сынок, не стреляй». / «Открой рот, я засуну тебе пистолет… Сейчас ты нажми на курок над моим пальцем. Сдохнешь как безбожник, но, по крайней мере, с честью». (Пауза.) / «Сынок, посмотри, до чего я дошел, в таком возрасте плачу, умоляю, жалею не себя, а тебя. Жаль твою молодость, ты же станешь убийцей». / «Тогда сам спусти курок! И узнай сам, какая это боль – самоубийство». / «Сынок, я мусульманин, я против самоубийств!» / «Открой рот. (Пауза.) Не плачь так… Тебе раньше совсем не приходило в голову, что однажды придется дать ответ? Не плачь, а то выстрелю». / (Издалека голос пожилого официанта.) «Сударь, хотите принесу чай на ваш стол?» / «Нет, не надо. Я уже ухожу». / «Не смотри на официанта, читай продолжение своего смертного приговора». / «Сынок, простите меня». / «Читай, я сказал». / «Я стыжусь всего того, что сделал, я знаю, что заслужил смерть, и для того, чтобы Всевышний Аллах простил меня…» / «Давай читай…» / «Уважаемый молодой человек, оставь старика ненадолго, пусть он поплачет. Оставь, я хочу подумать в последний раз о жене, о дочери». / «Подумай о девушках, над которыми ты издевался. У одной случилось нервное расстройство, четверых на третьем курсе выгнали с учебы, одна покончила с собой, все заболели и слегли оттого, что дрожали у дверей, у всех жизнь пошла под откос». / «Уважаемый молодой человек, я очень раскаиваюсь. Но подумай, разве тебе стоит становиться убийцей, убив такого, как я?» / «Ладно. (Пауза.) Я подумал, учитель, слушай, что мне в голову пришло». / «Что?» / «Для того чтобы тебя найти и исполнить смертный приговор, я два дня без толку бродил по этому убогому Карсу. И когда, решив, что не судьба, я купил обратный билет в Токат и в последний раз пил чай…» / «Сынок, если ты думаешь, убив меня, сбежать из Карса на последнем автобусе, то дороги закрыты, шесть автобусов отменили, потом не жалей». / «Я как раз об этом думал, когда Аллах прислал тебя в эту кондитерскую „Йени хайят“. То есть если Аллах тебя не прощает, мне тебя прощать, что ли? Говори свое последнее слово, читай „Аллах велик“»[21]. / «Сядь на стул, сынок, это государство всех вас поймает, всех вас повесит». / «Молись». / «Успокойся, сынок, подожди, присядь, подумай еще. Не спускай курок, подожди. (Звук выстрела, грохот падающего стула.) Не надо, сынок!» (Еще два выстрела. Тишина, стон, звуки из телевизора. Еще один выстрел. Тишина.)

6

Стихи, вера и любовь

Грустный рассказ Мухтара

Когда Ипек оставила Ка у дверей делового центра «Халит-паша» и вернулась в отель, он поднялся по лестнице на второй этаж, но не пошел сразу в губернское отделение Партии благоденствия, а остался среди безработных, подмастерьев и прочих, слонявшихся без дела по коридорам. У него перед глазами все еще стояла сцена убийства директора педагогического института, он испытывал раскаяние и чувство вины, и ему хотелось позвонить помощнику начальника службы безопасности, с которым он разговаривал утром, в Стамбул, в газету «Джумхуриет» или какому-нибудь знакомому, но в деловом центре, переполненном чайными и парикмахерскими, ему так и не удалось найти место, откуда можно было бы позвонить.

С такими мыслями он вошел в комнату, на дверях которой висела табличка «Общество любителей животных». Здесь был телефон, но он был занят. К тому же Ка не был абсолютно уверен, хочет он звонить или нет. Пройдя мимо приоткрытой двери рядом с помещением общества, он вошел в зал для петушиных боев, в центре которого находился маленький ринг, а на стенах висели фотографии петухов. В зале Ка с мучительным страхом вспомнил, что влюблен в Ипек, и почувствовал, что эта любовь определит оставшуюся часть его жизни.

Один из состоятельных любителей животных и петушиных боев очень хорошо запомнил, как в тот день и час Ка зашел в зал, сел, задумавшись, на одну из пустых зрительских скамеек у края ринга, выпил чая и прочитал висевшие на стене правила, написанные крупными буквами.

ПЕТУХОВ, ВЫШЕДШИХ НА РИНГ, БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ ИХ ХОЗЯЕВ БРАТЬ НА РУКИ ЗАПРЕЩАЕТСЯ.

ЕСЛИ ПЕТУХ ПАДАЕТ ТРИ РАЗА ПОДРЯД И НЕ КЛЮЕТСЯ, ОН СЧИТАЕТСЯ ПРОИГРАВШИМ.

ЕСЛИ СЛОМАНА ШПОРА, ПЕРЕВЯЗКА ДЕЛАЕТСЯ В ТЕЧЕНИЕ 3 МИНУТ, А ЕСЛИ КОГОТЬ, ТО В ТЕЧЕНИЕ 1 МИНУТЫ.

ЕСЛИ В ДРАКЕ СОПЕРНИК ПЕТУХА, УПАВШЕГО ВО ВРЕМЯ ДРАКИ НА ПОЛ, НАСТУПИТ ЕМУ НА ШЕЮ, ТО ПЕТУХА ПОДНИМАЮТ И БОЙ ПРОДОЛЖАЕТСЯ.

В СЛУЧАЕ ОТКЛЮЧЕНИЯ ЭЛЕКТРИЧЕСТВА ОЖИДАНИЕ ДЛИТСЯ 15 МИНУТ, ЕСЛИ ЭЛЕКТРИЧЕСТВО НЕ ПОЯВЛЯЕТСЯ, БОЙ ОТМЕНЯЮТ.

В пятнадцать минут третьего, выходя из Общества любителей животных, Ка размышлял о том, как сбежать из этого Карса, похитив Ипек. Губернский центр Партии благоденствия был на том же этаже, через две двери от адвокатского бюро прежнего мэра от Народной партии Музаффер-бея, где свет сейчас не горел. (Двери принадлежали чайной «Достлар»[22] и ателье «Йешиль Терзи»[23].) Утренний визит к адвокату теперь казался Ка таким далеким прошлым, что, входя в помещение партии, он удивился, что оно было в том же здании, в том же коридоре.

Последний раз Ка видел Мухтара двенадцать лет назад. После того как они обнялись и поцеловались, он заметил, что у Мухтара появился животик, а волосы поседели и поредели, но, вообще-то, именно этого он и ожидал. Как и в студенческие годы, в Мухтаре не было ничего особенного, и во рту у него, как и тогда, была неизменная сигарета.

– Убили директора педагогического института, – сказал Ка.

– Он не умер, сейчас по радио сказали, – ответил Мухтар. – А ты откуда знаешь?

– Он, как и мы, сидел в кондитерской «Новая жизнь», откуда Ипек тебе звонила, – ответил Ка и рассказал о том, как все произошло.

– Вы звонили в полицию? – спросил Мухтар. – Что вы делали потом?

Ка сказал, что Ипек вернулась домой, а он пошел прямо сюда.

– До выборов осталось пять дней, и по мере того, как становится понятно, что мы победим, власть строит нам всяческие козни, – сказал Мухтар. – Защита наших сестер в платках – это политика нашей партии в масштабах всей страны. А сейчас убивают этого убогого, не пропускавшего девушек в двери педагогического института, и свидетель, находившийся на месте преступления, не известив полицию, приходит прямо сюда, в наш партийный центр. – Мухтар напустил на себя любезный вид. – Пожалуйста, позвони отсюда в полицию и расскажи все, – проговорил он, протянув Ка телефонную трубку, словно гостеприимный хозяин – изысканное угощение. Когда Ка взял трубку, Мухтар набрал номер, заглянув в какую-то тетрадь.

– Я знаком с помощником начальника службы безопасности Касым-беем, – сказал Ка.

– Откуда ты его знаешь? – спросил Мухтар с явным подозрением, которое не понравилось Ка.

– Утром журналист Сердар-бей первым делом отвел меня к нему, – произнес Ка, и в этот момент девушка на телефонной станции соединила его с помощником начальника службы безопасности.

Ка рассказал, как произошло все, чему он стал свидетелем в кондитерской «Новая жизнь». Мухтар сделал два торопливых, забавных и неуклюжих шага и, неловко подвернув ногу, придвинул ухо к трубке, чтобы вместе с Ка слушать разговор. А Ка, чтобы ему было лучше слышно, отодвинул трубку от своего уха и приблизил к нему. Сейчас они чувствовали дыхание друг друга. Ка не знал, почему дает Мухтару слушать свой разговор, но понял, что так будет лучше. Он еще два раза описал помощнику начальника службы безопасности нападавшего: не лицо, которого совсем не видел, а его щуплую фигуру.

– Как можно скорее приходите сюда, мы запишем ваши показания, – проговорил комиссар любезным голосом.

– Я в Партии благоденствия, – сказал Ка. – Я сразу приду, не буду сильно задерживаться.

Наступила пауза.

– Секунду, – сказал комиссар.

Ка и Мухтар слышали, как он, отодвинув трубку ото рта, с кем-то говорил шепотом.

– Извините, я попросил патрульный автомобиль, – сказал комиссар. – Этот снег все никак не кончается. Мы через некоторое время отправим машину, пусть вас заберут оттуда.

– Хорошо, что ты сообщил, что находишься здесь, – сказал Мухтар, когда Ка повесил трубку. – Так или иначе, они все знают. Они всех прослушивают. Я не хочу, чтобы ты понял меня неправильно из-за того, что я сейчас разговаривал с тобой так, будто обвинял тебя в чем-то.

В этот момент Ка ощутил раздражение, похожее на то, что когда-то вызывали у него увлеченные политикой знакомые, для которых он был буржуа из Нишанташи. В лицейские годы эти люди шутили друг над другом, вели себя как гомосексуалисты и постоянно пытались в шутку друг друга «отыметь». В последующие годы вместо этого появилась своеобразная игра – называть друг друга, а еще чаще своих политических противников агентами полиции. Из боязни попасть в положение такого доносчика, который из полицейской машины указывает на дом, где необходимо произвести обыск, Ка всегда держался подальше от политики. Несмотря на то что Мухтар, став кандидатом от исламистской партии, совершил поступок, которого десять лет назад сам стыдился бы, приносить извинения и подыскивать оправдания опять пришлось Ка.

Зазвонил телефон, Мухтар с видом ответственного лица снял трубку и начал жестко торговаться с сотрудником телеканала «Серхат» о стоимости рекламного ролика его магазинчика по продаже бытовой техники, который должны были показать вечером во время прямой трансляции.

Когда он повесил трубку, оба замолчали, как обиженные дети, которые не знают, о чем говорить, и Ка представил себе, как бы они могли поговорить обо всем, о чем не говорили уже двенадцать лет.

Сначала они сказали бы друг другу: «Раз мы оба сейчас в некотором роде ведем жизнь изгнанников и поэтому не можем быть успешными, благополучными и счастливыми, значит жизнь – это сложная штука! Оказывается, и поэтом быть недостаточно… Вот почему мы оказались настолько вовлечены в политику». Как только эти слова были бы произнесены, оба мысленно сказали бы: «Когда поэзия не приносит счастья, появляется потребность в политике». Сейчас Ка еще больше презирал Мухтара.

Ка напомнил себе, что Мухтар доволен, потому что его ожидает победа на выборах, а он сам отчасти удовлетворен своей славой среднего турецкого поэта, потому что это все же лучше, чем ничего. Но подобно тому, как они оба никогда не признались бы в том, что довольны собой, они никогда не смогли бы сказать друг другу о самом главном: о том, что на самом деле не довольны жизнью. И хуже всего то, что они оба приняли поражение и привыкли к безжалостной несправедливости мира. Ка испугало то, что обоим, чтобы спастись, нужна была Ипек.

– Говорят, что ты сегодня вечером прочитаешь свое самое последнее стихотворение, – сказал Мухтар, слегка улыбнувшись.

Ка враждебно посмотрел в красивые карие глаза человека, когда-то женатого на Ипек, в которых не было и следа улыбки.

– Ты видел в Стамбуле Фахира? – спросил Мухтар, на этот раз улыбнувшись более дружелюбно.

Теперь Ка смог улыбнуться ему в ответ. В их улыбках сейчас было что-то нежное и уважительное. Фахир, их ровесник, уже двадцать лет был несгибаемым поклонником западной модернистской поэзии. Он учился в «Сен-Жозефе»[24], раз в год ездил в Париж на деньги своей богатой сумасшедшей бабушки, о которой говорили, что она аристократического происхождения; набив чемодан книгами, купленными в книжных лавках в квартале Сен-Жермен, он привозил все это в Стамбул и издавал переводы этих книг, а также свои стихи и стихи других турецких поэтов-модернистов в журналах, которые сам выпускал, и в поэтических сериях издательств, которые сам создавал и доводил до банкротства. В противоположность этой его деятельности, пользовавшейся всеобщим уважением, его собственные стихи, написанные под влиянием поэтов, переведенных им на искусственный «чистый турецкий»[25], были лишены вдохновения, плохи и непонятны.

Ка сказал, что Фахира в Стамбуле не видел.

– Я бы очень хотел, чтобы когда-нибудь стихи Фахира стали популярными, – сказал Мухтар. – Но он всегда презирал таких, как я, за то, что мы занимаемся не поэзией, а фольклором, «местными красотами». Прошли годы, были военные перевороты, мы все побывали в тюрьме, и я, как и все, скитаясь то там, то тут, не мог найти себе пристанища. Люди, которые были для меня примером, изменились, те, кому хотелось нравиться, исчезли, не осуществилось ничего из того, чего я хотел добиться в жизни и в творчестве. Вместо того чтобы вести несчастливую, беспокойную и безденежную жизнь в Стамбуле, я вернулся в Карс. Я унаследовал от отца магазин, которого прежде стеснялся. Но и это не сделало меня счастливым. Я пренебрегал здешними людьми, воротил нос, увидев их, как это делал Фахир, когда видел мои стихи. В Карсе и город, и люди – словно ненастоящие. Здесь все хотят или умереть, или уехать отсюда навсегда. Но у меня не осталось места, куда можно уехать. Я оказался словно выброшенным за рамки жизни, за рамки цивилизации. Цивилизованная жизнь была так далеко, что я не мог ей даже подражать. Аллах не дал мне ребенка, который, как мечталось, сделал бы то, чего не смог сделать я, однажды став настоящим европейцем, свободным и современным.

Ка нравилось, что Мухтар может посмеяться над собой, слегка улыбаясь, словно бы светясь изнутри.

– По вечерам я пил и, чтобы не ссориться с моей прекрасной Ипек, приходил домой поздно. Это была одна из ночей в Карсе, когда замерзает все, даже птицы на лету. В поздний час я последним вышел из закусочной «Йешиль-юрт» и шел домой на проспект Орду, где мы тогда жили с Ипек. Идти там не больше десяти минут, но по меркам Карса это довольно большое расстояние. Поскольку я перебрал ракы, то в два счета заблудился. На улицах абсолютно никого не было. Карс был похож на покинутый всеми город, как всегда бывает в холодные ночи; дома, в которые я стучался, были бывшими домами армян, где уже восемьдесят лет никто не живет, или же их обитатели спали под грудами одеял, как животные в зимней спячке, не выходя из нор, в которые спрятались.

Внезапно мне стало нравиться то, что весь город словно покинут, что в нем никого нет. От спиртного и холода по всему моему телу разливалась сладкая сонливость. Я решил тихонько покинуть эту жизнь, кое-как прошел несколько шагов и, вытянувшись под деревом на обледенелой мостовой, стал ждать сна и смерти. Умереть на таком холоде в пьяном виде – дело нескольких минут. Пока нежный сон растекался по моим венам, у меня перед глазами появился мой ребенок, который никак не мог родиться. Я очень обрадовался: это был мальчик, он вырос, повязал галстук и выглядел при этом не как наши служащие в галстуках, а как европеец. Только он собрался что-то мне сказать, как вдруг остановился и поцеловал руку какому-то старику. От этого старика исходило сияние. Тут и мне в глаза вдруг ударил свет и разбудил меня. С раскаянием и надеждой я встал на ноги. Посмотрел: немного поодаль открылась дверь, люди входят и выходят. Послушавшись внутреннего голоса, я пошел за ними. Они взяли меня с собой, пустили в светлый и жаркий дом. Здесь были не удрученные жизнью люди, потерявшие, как другие жители Карса, всякую надежду; здесь были счастливые лица, и все же это были наши горожане, и кое-кто был даже мне знаком. Я догадался, что этот дом был тайной обителью глубокочтимого Саадеттина, курдского шейха, о котором ходили легенды. От приятелей-служащих я слышал, что шейх спустился в Карс из одной горной деревни по приглашению богатых последователей, число которых день ото дня увеличивалось; он призывал несчастных, бедных и безработных жителей Карса на богослужения в свою обитель, но я не придавал этим слухам значения, потому что полиция запрещала эти враждебные республике действия. А сейчас, проливая слезы, я поднимался по лестнице к этому шейху. Произошло то, чего я многие годы втайне боялся, что считал слабостью и отсталостью в годы своего атеизма: я возвращался к религии. На самом деле я всегда боялся одетых в мантии шейхов-реакционеров с окладистой бородой, которых рисовали на карикатурах, но сейчас, поднимаясь по лестнице по собственной воле, я заплакал навзрыд. Шейх был хорошим человеком. Он спросил у меня, почему я плачу. Конечно же, я не собирался говорить, что я плачу из-за того, что оказался в компании шейха-реакционера и его последователей. К тому же я очень стеснялся запаха ракы, шедшего у меня изо рта, как из трубы. Я сказал, что потерял ключи. Мне сразу же пришло в голову, что я уронил связку ключей там, где хотел умереть. Льстивые ученики, бывшие рядом с ним, бросились указывать, что ключи имеют символическое значение, а он послал их на улицу на поиски. Когда мы остались одни, он ласково мне улыбнулся. Я успокоился, осознав, что это был тот самый добрый старик, которого я только что видел во сне.

Мне захотелось поцеловать руку этому великому человеку, казавшемуся мне святым, и я так и поступил. Тогда он сделал то, что меня очень удивило. Он тоже поцеловал мне руку. Я ощутил внутренний покой, которого не чувствовал много лет. Я сразу понял, что могу говорить с ним обо всем, расскажу ему всю свою жизнь. А ему предстояло открыть для меня путь Всевышнего Аллаха, о существовании которого в глубине души я знал и в годы моего атеизма. Это предчувствие делало меня счастливым. Они все-таки нашли мои ключи. Вернувшись в ту ночь домой, я сразу уснул. Утром я устыдился происшедшего. О том, что со мной случилось, я помнил смутно, да и не хотел вспоминать. Я поклялся себе, что больше не пойду в обитель. Я боялся встретиться где-нибудь с последователями шейха, видевшими меня там. Но когда я следующей ночью возвращался из пивной, ноги сами привели меня в обитель. Несмотря на раскаяние, которое я испытывал днем, в последующие ночи все это повторилось. Шейх сажал меня ближе всех к себе и, выслушав рассказ о моих бедах, наполнял мое сердце любовью к Аллаху. Я все время плакал и от этого обретал покой. Чтобы никто не догадался о том, что я хожу в обитель – а я скрывал это, как великую тайну, – днем я брал в руки самую антиклерикальную из газет, которую знал, «Джумхуриет», и жаловался, что везде развелись мракобесы, враги республики, и повсюду спрашивал, почему не проводятся собрания в Обществе сторонников идей Ататюрка.

Эта двойная жизнь продолжалась до тех пор, пока однажды вечером Ипек не спросила у меня: «У тебя другая женщина?» Со слезами я признался ей во всем. А она заплакала: «Ты что, стал верующим и заставишь меня покрыть голову?» Я поклялся, что не буду этого требовать. Чувствуя, что происшедшее с нами похоже на внезапное разорение, я, чтобы успокоить ее, рассказал, что в магазине дела идут хорошо и, несмотря на перебои с электричеством, новые электрические обогреватели «Арчелик» очень хорошо продаются. На самом деле я был счастлив, что теперь смогу совершать намаз дома. В книжном магазине я купил себе самоучитель намаза. Передо мной открывалась новая жизнь.

Как только я немного пришел в себя, однажды вечером в порыве вдохновения я написал большое стихотворение. В нем я рассказал о своем душевном кризисе, стыде, о поднимающейся во мне любви к Аллаху, о покое, о том, как первый раз я поднимался по благословенной лестнице моего шейха, о символическом и реальном значении ключей. В этом стихотворении не было недостатков. Клянусь, оно было не хуже стихотворений самых модных и новых западных поэтов, которые переводил Фахир. Я сразу отослал стихотворение ему. Я ждал шесть месяцев, но оно так и не было напечатано в журнале «Чернила Ахиллеса», который он тогда выпускал. В ожидании я написал еще три стихотворения и все отправил в журнал поочередно, с интервалом в два месяца. Я с нетерпением ждал целый год, и опять ни одно из них не было опубликовано.

В тот период самое большое несчастье для меня было не в том, что у нас все еще нет детей, не в том, что Ипек противится предписаниям ислама, и не в том, что мои прежние левые и светски настроенные друзья презирали меня за то, что я стал набожным. Случаев горячего обращения людей к исламу было достаточно, так что они не обращали на меня особенного внимания. Больше всего меня потрясло то, что не были изданы эти стихи, отправленные в Стамбул. Я не мог дождаться выхода очередного номера, который появлялся в начале каждого месяца, и, успокаивая себя, всякий раз думал, что в конце концов хоть одно мое стихотворение в этом месяце будет опубликовано. Реализм моих стихов можно было сравнить только с реализмом западной поэзии. А это в Турции, как я думал, может сделать только один Фахир.

Сильный гнев из-за причиненной мне несправедливости начал отравлять счастье, которое давал мне ислам. Теперь, совершая намаз в мечети, куда я начал ходить, я думал о Фахире и опять был несчастлив. Однажды вечером я решил рассказать о своем горе шейху, но он не понял, что такое модернистские стихи, кто такие Рене Шар, Малларме и Жубер и что означают понятия «разрыв фразы» и «пауза пустой строки».

Это поколебало мое доверие к шейху. Долгое время он не делал ничего, кроме того что повторял мне: «Храни чистоту своего сердца», «С помощью любви Аллаха, если Ему будет угодно, ты выйдешь из этого ущелья» и еще несколько подобных фраз. Я не хочу грешить против истины, он не был обычным человеком, но он был человеком малообразованным. Во мне опять зашевелился мой внутренний демон, знакомый по годам атеизма, – наполовину рационалист, наполовину прагматик. Такие люди, как я, находят покой тогда лишь, когда объединяются с себе подобными в политическую партию, чтобы бороться во имя какой-нибудь цели. Так я понял, что вступление в партию, которая придает большое значение религии и духовности, даст мне более глубокую и значительную духовную жизнь, чем обитель. Партийный опыт, полученный мною в марксистские годы, очень помог мне теперь.

– Приведи пример, – попросил Ка.

Отключили электричество. Наступила долгая пауза.

– Отключили электричество, – проговорил Мухтар загадочным голосом.

Ка ничего не ответил и сидел, не шевелясь, в темноте.

7

Исламисты – так нас называют сторонники светского общества и западного образа жизни

В отделении партии, в Управлении безопасности и снова на улице

В том, как они молча сидели в темноте, было нечто тревожащее, но Ка предпочитал эту напряженность неискреннему разговору двух старых приятелей при свете. Единственное, что сейчас связывало его с Мухтаром, была Ипек, и Ка, конечно, хотел поговорить о ней, но боялся дать понять, что влюблен в нее. Боялся он и того, что Мухтар начнет еще о чем-нибудь рассказывать, и тогда он станет считать его еще большим глупцом, чем сейчас, а в результате восхищение, которое он хотел чувствовать к Ипек, пострадает оттого, что она была многие годы замужем за таким человеком.

Поэтому, когда Мухтар, не зная, о чем еще поговорить, завел речь о прежних приятелях-леваках и о политических эмигрантах, живущих в Германии, у Ка отлегло от сердца. В ответ на вопрос Мухтара он, улыбнувшись, сказал, что слышал о том, что кудрявый Туфан из Малатьи, который когда-то писал статьи о странах третьего мира для одного журнала, сошел с ума. Ка сказал, что видел его в последний раз на Центральном вокзале в Штутгарте, с длинной палкой в руке, к концу которой была привязана мокрая тряпка: насвистывая, он бегал туда-сюда и вытирал пол. Потом Мухтар спросил о Махмуде, который вечно получал нагоняи из-за того, что не умел молчать. Ка сказал, что он вступил в общину сторонника шариата Хайруллаха-эфенди и сейчас с той же страстью, с какой когда-то отстаивал левые идеи, спорит о том, в какой мечети в Германии какая община будет главной. Еще один человек, о котором, опять улыбнувшись, вспомнил Ка, приветливый и симпатичный Сулейман, так затосковал в маленьком городке Траунштайн в Баварии, где жил на деньги фонда одной церкви, раскрывающей свои объятия политическим эмигрантам из стран третьего мира, что все же вернулся в Турцию, хотя и сознавал, что там его посадят в тюрьму. Они вспомнили Хикмета, который работал в Берлине шофером и был убит при странных обстоятельствах, Фадыла, который женился на пожилой немке, вдове нацистского офицера, и вместе с ней открыл пансион, и теоретика Тарыка, который работает на турецкую мафию в Гамбурге и уже разбогател. Садык, который когда-то вместе с Мухтаром, Ка, Талером и Ипек собирал только что вышедшие из типографии журналы, сейчас стал главарем банды, которая контрабандным путем через Альпы переправляет в Германию рабочих. Говорили, что обидчивый Мухаррем вел вместе со своей семьей счастливую жизнь под землей на одной из станций-призраков берлинского метро, заброшенных из-за холодной войны и Берлинской стены. Когда поезд проносился между станциями «Кройцберг» и «Александерплац», сидевшие в вагоне турецкие социалисты-пенсионеры на мгновение почтительно вставали, подобно стамбульским мафиози былых дней, которые всякий раз, проезжая через Арнавут-Кёй[26], приветствовали одного легендарного гангстера, некогда исчезнувшего в тамошних водах со своей машиной. Даже если в момент этого приветствия находящиеся в вагоне политические эмигранты не были знакомы, они краем глаза поглядывали на своих попутчиков, приветствующих легендарного, но проигравшего свою битву героя. Так Ка случайно встретил в вагоне берлинского метро Рухи, который когда-то постоянно критиковал своих левых друзей за то, что они не интересуются психологией, и узнал, что он участвует в экспериментах, изучающих, как воздействует на целевую аудиторию реклама нового сорта пиццы с бастурмой, которую собирались продавать мигрантам-рабочим с самым низким уровнем дохода. Самым счастливым из политических эмигрантов, которых Ка знал в Германии, был Ферхат: он вступил в РПК, с националистическим рвением нападал на офисы «Турецких авиалиний», бросал «коктейль Молотова» в здания турецких консульств перед камерами CNN и учил курдский, мечтая о стихах, которые однажды напишет. Других людей, о которых со странным любопытством спрашивал Мухтар, Ка или давно забыл, или слышал, что они, как и многие другие из тех, кто вступил в банды, работал на секретные службы или занялся иными темными делами, исчезли или, вероятно, были тихонько убиты и брошены в воду какого-нибудь канала.

При свете спички, зажженной его старинным приятелем, Ка увидел призрачные силуэты предметов обстановки губернского отделения партии, старый журнальный столик, газовую печку. Он встал, подошел к окну и стал с восторгом смотреть на снег.

Снег падал очень медленно, большими восхитительными снежинками. В том, как медленно и обильно он сыпал, в его белизне, столь явной в неясном голубоватом свете, непонятно откуда исходившем, была некая сила, вселяющая покой и уверенность, и еще было восхищавшее Ка странное изящество. Он вспомнил снежные вечера своего детства – когда-то в Стамбуле от снега и сильного ветра тоже отключалось электричество, в доме слышалось испуганное перешептывание, заставлявшее сильнее колотиться детское сердце, и восклицания «Сохрани, Аллах!», а Ка чувствовал счастье оттого, что у него есть семья. Он с грустью наблюдал за еле бредущей под снегом лошадью, запряженной в повозку. В темноте можно было заметить, как животное напряженно крутит головой из стороны в сторону.

– Мухтар, ты все еще ходишь к шейху?

– К глубокочтимому Саадеттину? – спросил Мухтар. – Иногда. А что?

– Что это тебе дает?

– Там я чувствую, что у меня есть друзья, и они пусть немного, но любят меня. Шейх мудрый человек.

Но Ка почувствовал в голосе Мухтара не радость, а разочарование.

– В Германии я веду очень одинокую жизнь, – упрямо продолжал он разговор. – Когда по ночам я смотрю на крыши Франкфурта, то чувствую, что весь этот мир, моя жизнь – не напрасны. Мне слышатся голоса.

– Какие голоса?

– Возможно, это происходит потому, что я постарел и боюсь умереть, – ответил Ка, смутившись. – Если бы я был писателем, я бы написал о себе: «Снег напоминал Ка о Боге!» Но я не знаю, было бы это правдой. Безмолвие снега приближает меня к Богу.

– Религиозные люди, люди правых взглядов, мусульмане-консерваторы этой страны… После всех тех лет, когда я был атеистом и левым, они оказали очень хорошее влияние на меня, – проговорил Мухтар и с какой-то странной надеждой в голосе добавил: – Ты найдешь их. Я уверен, что и тебе они окажутся полезными.

– В самом деле?

– Да и потом, обычно набожные люди – скромны, добры и терпимы. Они не презирают людей, как их европеизированные соотечественники; они умеют сострадать и быть чуткими. Узнав тебя, они начинают тебя любить и никогда не обижают.

Ка давно знал, что в Турции вера в Аллаха означала в первую очередь принадлежность к общине, к определенному кругу людей, а вовсе не встречу человека как личности с возвышенными идеями и великим Творцом; и все же его разочаровало то, что Мухтар вел речь о пользе общины, не говоря ничего об Аллахе и о вере каждого человека в отдельности. Он почувствовал, что презирает Мухтара за это. Но, глядя в окно, к которому он прислонился лбом, повинуясь какому-то внутреннему чувству, он сказал Мухтару другое:

– Мухтар, мне кажется, что, если я поверю в Бога, ты разочаруешься во мне и даже станешь меня презирать.

– Почему?

– Человек, по-европейски в одиночку верящий в Бога, тебя пугает. Ты считаешь более надежным человека неверующего, но принадлежащего общине, нежели пришедшую к вере обособленную личность. Одинокий человек для тебя хуже и презреннее, чем неверующий.

– Я очень одинок, – сказал Мухтар.

У него получилось сказать это так искренне и убедительно, что Ка почувствовал одновременно злобу и жалость и еще что заполнившая комнату темнота заставила и его самого, и Мухтара ощутить какое-то пьянящее чувство причастности к общей тайне.

– Я не собираюсь этого делать, но знаешь, почему тебя особенно испугало бы, если бы я стал набожным человеком, который пять раз в день совершает намаз? Ты можешь с головой уходить в дела общины и религии, только пока такие, как я, мирские безбожники занимаются государственными делами и торговлей. Человек в этой стране не может со спокойной душой вести праведную жизнь, не будучи уверенным в трудолюбии безбожника, который должен добросовестно вести торговлю с Западом, заниматься политикой и прочими делами, не имеющими отношения к религии.

– Но ты не тот человек, который занимается не имеющими отношения к религии государственными делами и торговлей. Я отведу тебя к глубокочтимому Саадеттину когда захочешь.

– Кажется, полиция приехала! – сказал Ка.

Оба безмолвно наблюдали сквозь замерзшие окна за двумя людьми в штатском, медленно вышедшими из полицейской машины, припарковавшейся внизу, у двери делового центра.

– Я хочу кое о чем тебя попросить, – сказал Мухтар. – Сейчас эти люди поднимутся сюда, отвезут нас в управление. Тебя они не будут задерживать, запишут твои показания и отпустят. Ты вернешься в отель, а вечером хозяин отеля Тургут-бей позовет тебя на ужин, и ты пойдешь. Там, конечно же, будут и его любопытные дочери. Тогда, я прошу тебя, скажи Ипек вот что. Ты слушаешь меня? Скажи Ипек, что я опять хочу на ней жениться! Моя ошибка была в том, что я просил ее надеть платок, одеваться так, как предписывает ислам. Скажи ей, что я больше не буду вести себя с ней как ограниченный, ревнивый провинциальный муж, что я раскаиваюсь и стыжусь того, что обижал ее, когда мы были женаты!

– Разве ты этого не говорил Ипек раньше?

– Говорил, но это не помогло. Может, она мне не верит, потому что я стал председателем отделения Партии благоденствия. Ты совсем другой человек, ты приехал из Стамбула, точнее, даже из Германии. Если ты ей скажешь, она поверит.

– Разве ты не окажешься в затруднительном положении как председатель отделения Партии благоденствия, если твоя жена будет ходить без платка?

– Через четыре дня я с помощью Аллаха выиграю выборы и стану мэром, – сказал Мухтар. – Но важнее этого то, чтобы ты рассказал Ипек о моем раскаянии. Тогда я, возможно, все еще буду находиться под арестом. Ты сделаешь это для меня, брат?

Ка несколько мгновений колебался.

– Сделаю, – проговорил он.

Мухтар обнял Ка и поцеловал его в обе щеки. Нечто среднее между состраданием и отвращением – вот какое чувство вызывал Мухтар у Ка, и он презирал самого себя за то, что он не такой искренний и простодушный, как тот.

– Я очень прошу тебя, чтобы ты лично отдал Фахиру в Стамбуле это мое стихотворение, – сказал Мухтар. – То самое, о котором я рассказывал, «Лестница».

Когда Ка в темноте прятал стихотворение к себе в карман, вошли трое в штатском; двое из них держали большие фонари. Они были полны готовности и внимания, и по их виду было понятно, что они очень хорошо знали, чем занимались здесь Ка и Мухтар. Ка понял, что они из НРУ. И все же, рассматривая удостоверение личности Ка, они спросили его, что он здесь делает. Ка ответил, что приехал из Стамбула, чтобы написать в газету «Джумхуриет» статью о выборах мэра и о женщинах-самоубийцах.

– Кончают они с собой именно потому, что вы пишете об этом в стамбульских газетах! – сказал один из вошедших.

– Нет, не поэтому, – строптиво ответил Ка.

– А почему?

– Они совершают самоубийства, потому что несчастны.

– Мы тоже несчастны, но не кончаем с собой.

За этим разговором сотрудники НРУ, светя себе фонарями, открывали шкафы, выдвигали ящики и высыпали на столы их содержимое, искали что-то в папках. Они перевернули стол Мухтара, разыскивая под ним оружие, отодвинули один из шкафов и заглянули за него. С Ка они обращались намного лучше, чем с Мухтаром.

– Почему, став свидетелем убийства директора, вы пошли не в полицию, а сюда?

– У меня была назначена встреча.

– Для чего?

– Мы старые друзья по университету, – сказал Мухтар извиняющимся голосом. – А хозяйка отеля «Кар-палас», в котором он остановился, – моя жена. Незадолго до убийства они позвонили мне сюда, в партийный центр, и назначили встречу. Вы можете проверить, ведь Национальное разведывательное управление прослушивает телефоны нашей партии.

– Откуда ты знаешь, что мы прослушиваем ваши телефоны?

– Извините, – сказал Мухтар, совершенно не испугавшись. – Я не знаю, я предположил. Может быть, я ошибся.

Ка ощутил в Мухтаре хладнокровие и подавленность человека, который привык покорно сносить дурное обращение, оскорбления и тычки со стороны полицейских, воспринимая жестокость полиции и государства как такое же естественное явление, как перебои с электричеством и вечная грязь на дорогах; Ка почувствовал уважение к приятелю только за то, что сам не обладал такой полезной способностью и умением идти на компромисс.

Они сидели рядом, словно наказанные дети, на заднем сиденье полицейской машины, куда их посадили после долгого обыска в губернском отделении партии, во время которого сотрудники НРУ перевернули вверх дном все шкафы, часть вытащенных оттуда папок, перевязав веревками, положили в мешки, а потом составили протокол. Посмотрев на большие белые руки Мухтара, смирно лежащие на коленях, словно толстые старые собаки, Ка снова ощутил его беспомощность. Пока полицейская машина медленно ехала по заснеженным темным улицам Карса, они грустно смотрели на бледные желтоватые огни, просачивающиеся из окон армянских особняков с приоткрытыми занавесками, на стариков, медленно бредущих по обледенелым мостовым с полиэтиленовыми сумками в руках, на фасады одиноких, как призраки, пустых и старых домов. На досках объявлений Национального театра были развешены афиши о вечернем представлении. Рабочие, проводившие по улицам кабель для прямой трансляции, еще не закончили своего дела. На автовокзале царила нервная атмосфера ожидания из-за закрытых дорог.

Полицейская машина медленно ехала под сказочным снегом. Снежинки казались Ка такими же большими, как те, что можно увидеть внутри наполненной водой игрушки, которую маленькие дети называют «волчок». Во время этого путешествия, продолжавшегося, несмотря на небольшое расстояние, семь-восемь минут, поскольку водитель вел машину очень медленно и осторожно, Ка один раз встретился взглядом с Мухтаром, сидевшим рядом, и по печальному и спокойному взгляду старинного приятеля вдруг со стыдом и одновременно облегчением понял, что в Управлении безопасности Мухтара будут бить, а к нему не прикоснутся.

По глазам своего товарища, которых он не забудет и долгие годы спустя, Ка почувствовал и то, что Мухтар считает, что заслужил побои, которые ему вскоре предстояло получить. Хотя он твердо верил в то, что победит на выборах мэра, которые состоятся через четыре дня, в глазах его было такое извиняющееся выражение безропотности и раскаяния, что Ка понял, о чем думает Мухтар: «Скоро меня будут бить за то, что все еще упорно желаю жить в этом уголке мира и даже захотел обрести здесь власть. Я знаю, что заслужил эти побои, которые постараюсь вытерпеть без ущерба для собственной гордости, и поэтому считаю себя ниже тебя. А ты, пожалуйста, не смотри мне в глаза, не заставляй меня стыдиться».

После того как полицейский микроавтобус остановился в заметенном снегом внутреннем дворе Управления безопасности, Ка и Мухтара не разделили, но обращались с ними очень по-разному. С Ка сотрудники вели себя как с известным журналистом из Стамбула, влиятельным человеком, который навлечет беды на их головы, если что-нибудь про них напишет, но в то же время готов сотрудничать с ними в качестве свидетеля. С Мухтаром же обращались унизительно, словно говоря: «А, это опять ты!» – а когда они поворачивались к Ка, выражение их лиц словно бы говорило: «Какие у вас могут быть дела с таким, как он?» Ка наивно думал, что они унижали Мухтара отчасти из-за того, что считали его глупцом (неужели ты думаешь, что тебе поручат управлять этим государством!) и неудачником (ты сначала научился бы распоряжаться своей жизнью!). Но ему предстояло намного позже с горечью понять, что они намекали совершенно на другое.

На какое-то время Ка увели в соседнюю комнату и стали показывать черно-белые фотографии, вытащенные из архива, чтобы он опознал невзрачного человечка, убившего директора педагогического института. Здесь были фотографии всех исламистов Карса и окрестностей, кто хотя бы раз попал в поле зрения сил безопасности. Большинство были молодые курды, крестьяне или безработные, но встречались и уличные торговцы, студенты училища имамов-хатибов[27] и даже университета, учителя и турки-сунниты. Среди фотографий молодых людей, озлобленно и тоскливо смотревших в фотокамеру Управления безопасности, Ка обнаружил лица двух парней, которых однажды видел на улицах Карса, однако ни на одной из черно-белых фотографий невозможно было найти нападавшего, который, как считал Ка, был постарше и более щуплым.

Вернувшись в другую комнату, он увидел, что у Мухтара, сидевшего сгорбившись все на той же табуретке, течет кровь из носа и заплыл один глаз. Мухтар, смутившись, сделал несколько суетливых движений, а затем тщательно закрыл лицо носовым платком. В тишине Ка на какой-то момент вообразил, что Мухтар доказал свою невиновность благодаря этим побоям, которые получил за то, что испытывал чувство вины и душевные муки из-за бедности и глупости своей страны. Спустя два дня, перед тем как Ка получит горькое известие, которое сделает его таким несчастным, каким он еще никогда не был за всю свою жизнь (на этот раз он сам окажется в положении Мухтара), он еще вспомнит эту свою мысль, хотя и найдет ее глупой.

Через минуту после того, как они встретились с Мухтаром взглядами, Ка опять отвели в соседний кабинет записать показания. Рассказывая молодому полицейскому, использовавшему пишущую машинку «Ремингтон» (на точно такой же в детстве стучал по вечерам отец Ка, адвокат, когда приносил работу домой), о том, как убили директора педагогического института, он думал, что Мухтара ему показали, чтобы напугать.

Когда его через какое-то время отпустили, перед его глазами еще долгое время стояло окровавленное лицо Мухтара, оставшегося в Управлении безопасности. Раньше в провинциальных городах полиция так не издевалась над сторонниками старых порядков. Но Мухтар был не из центристской правой партии, вроде партии «Отечество»; он был из тех, кто хотел считаться радикальными исламистами. И Ка опять почувствовал, что в этой ситуации есть что-то связанное с личностью Мухтара. Ка долго шел под снегом, потом присел на изгородь в самом конце проспекта Орду и закурил, глядя на детей, катавшихся при свете уличных фонарей на санках с заснеженного спуска. Он чувствовал усталость от нищеты и насилия, на которые насмотрелся за день, но в нем теплилась надежда, что с любовью Ипек можно будет начать совершенно новую жизнь.

Через некоторое время, вновь бредя под снегом, он обнаружил, что оказался напротив кондитерской «Йени хайят». Огни стоявшей перед разбитой витриной полицейской машины мигали синим светом и мягко освещали толпу детей и взрослых, наблюдавших за полицейскими в кондитерской, и снег, с божественным терпением падавший на Карс. Ка подошел к толпе и увидел, что полицейские все еще допрашивают пожилого официанта.

Какой-то человек робко толкнул его в плечо:

– Вы поэт Ка, не так ли?

Это был юноша с большими зелеными глазами и добрым детским лицом.

– Меня зовут Неджип. Я знаю, что вы приехали в Карс, чтобы написать для газеты «Джумхуриет» статью о выборах и о девушках-самоубийцах. Но в Карсе есть еще один важный человек, с которым вам необходимо увидеться.

– Кто?

– Отойдем в сторонку?

Ка понравился загадочный тон юноши. Они отошли к буфету «Модерн», который, как гласила его вывеска, славился на весь мир своими шербетами и салепом[28].

– Я уполномочен сказать вам, кто этот человек, только если вы согласитесь с ним встретиться.

– Если я не знаю, кто это, как я могу согласиться встретиться с ним?

– Это так, – сказал Неджип. – Но этот человек скрывается. От кого и почему он скрывается, я не могу вам сказать, пока вы не согласитесь с ним увидеться.

– Хорошо, я согласен с ним встретиться, – сказал Ка. И добавил, как в дешевых детективных романах-комиксах: – Надеюсь, это не ловушка.

– Если не доверять людям, то ничего в жизни не удастся сделать, – ответил Неджип, тоже как в детективном комиксе.

– Я вам доверяю, – сказал Ка. – Кто этот человек, которого мне необходимо увидеть?

– После того как ты узнаешь его имя, ты его увидишь. Но ты должен держать в тайне то место, где он прячется. А сейчас еще раз подумай. Сказать тебе, кто он?

– Да, – произнес Ка. – Вы мне тоже должны верить.

Неджип, волнуясь, словно упоминал имя легендарного героя, сказал:

– Имя этого человека – Ладживерт. – Увидев, что Ка никак не реагирует, он огорчился. – Вы что, в Германии совсем о нем не слышали? Он очень известен в Турции.

– Я знаю, – проговорил Ка успокаивающе. – Я готов с ним встретиться.

– Но я не знаю, где он, – сказал Неджип. – И даже ни разу в жизни его не видел.

Какое-то время они рассматривали друг друга, недоверчиво улыбаясь.

– К Ладживерту тебя отведет другой, – произнес Неджип. – Моя обязанность только свести тебя с человеком, который отведет тебя к нему.

Вместе они пошли вниз по Малому проспекту Казым-бея под предвыборными флажками и мимо предвыборных плакатов. В нервных и детских движениях юноши, в его стройной фигуре Ка ощутил что-то напоминавшее ему собственную молодость, и Неджип стал ему очень близок. В какой-то миг он даже поймал себя на том, что пытается смотреть на мир его глазами.

– Что вы слышали в Германии о Ладживерте? – спросил Неджип.

– Я читал в турецких газетах, что он боевик-исламист, – ответил Ка. – Читал о нем и другие нелестные отзывы.

Неджип торопливо перебил его.

– Так называет прозападная и светская пресса нас, мусульман, готовых бороться во имя своей религии, – сказал он. – Вы светский человек, но, пожалуйста, не доверяйте лжи, которую пишет о нем светская пресса. Он никого не убивал. Даже в Боснии, куда он поехал, чтобы защитить своих братьев-мусульман, и в Грозном, где русская бомба сделала его инвалидом.

На одном углу он остановил Ка.

– Видите напротив книжную лавку «Теблиг»?[29] Она принадлежит последователям Вахдета[30], но все исламисты Карса встречаются здесь. Это всем известно, полиции тоже. Среди продавцов есть их шпионы. Я учусь в лицее имамов-хатибов. Нам туда входить запрещено, будет дисциплинарное взыскание, но я подам знак, что мы пришли. Через три минуты из магазина выйдет высокий молодой человек с бородой, в красной тюбетейке. Идите за ним. Через две улицы, если за вами не будет полицейского в штатском, он подойдет и отведет тебя туда, куда должен отвести. Ты понял? Да поможет тебе Аллах.

Неджип вдруг исчез в густом снегу. Ка почувствовал к нему необъяснимую нежность.

8

Самоубийство – большой грех

Истории Ладживерта и Рустема

Пока Ка ждал перед книжным магазином, снег пошел еще сильнее. Устав стряхивать его с головы и ждать, Ка уже собирался вернуться в отель, как вдруг заметил, что на противоположном тротуаре, в бледном свете фонаря показался высокий молодой человек с бородой. Когда Ка увидел, что красная тюбетейка на голове юноши побелела от снега, сердце его забилось сильнее, и он пошел за ним.

Они прошли весь проспект Казыма Карабекира, который кандидат на пост мэра от партии «Отечество» пообещал сделать пешеходной зоной, в подражание Стамбулу; повернули на проспект Фаик-бея, затем, миновав еще две улицы, повернули направо и дошли до Вокзальной площади. Памятник Казыму Карабекиру в центре площади совсем исчез под снегом и в темноте стал похож на большое мороженое. Ка увидел, что бородатый юноша вошел в здание вокзала, и побежал следом за ним. В залах ожидания никого не было. Догадавшись, что молодой человек вышел на перрон, Ка пошел туда. В конце перрона он, казалось, увидел юношу впереди, в темноте, и со страхом пошел вдоль железной дороги. Только он подумал, что, если его здесь убьют внезапным выстрелом, труп до весны никто не найдет, он столкнулся лицом к лицу с бородатым молодым человеком в тюбетейке.

– За нами никого нет, – сказал юноша. – Но если хочешь, еще можешь передумать. Если пойдешь со мной, потом будешь держать язык за зубами. Не вздумай проговориться, как попал сюда. Конец предателя – смерть.

Но даже последние слова юноши не испугали Ка, потому что у него был до смешного писклявый голос. Они пошли вдоль железной дороги, миновали зернохранилище и повернули на улицу Яхнилер, которая была рядом с армейскими казармами. Тут писклявый юноша показал Ка дом, куда ему надо было войти, и объяснил, в какой звонок позвонить.

– Веди себя с Учителем уважительно! – сказал он. – Не перебивай его, а как разговор закончится, немедленно уходи.

Так Ка узнал, что еще одно прозвище Ладживерта среди его почитателей – Учитель. Вообще-то, Ка знал о Ладживерте только то, что он известный исламист. В турецких газетах, попадавших к нему в руки в Германии, он читал, что тот много лет назад оказался причастен к одному громкому преступлению. Исламистов, которые убивали людей, было много, но ни один из них не стал знаменитостью. Ладживерт прославился благодаря тому, что он, как считалось, убил ведущего интеллектуальной игры с денежным призом, шедшей на одном из мелких телевизионных каналов, – кричаще одетого женоподобного хлыща, который постоянно унижал «невежд» пошлыми и тривиальными шутками. Этот язвительный ведущий по имени Гюнер Бенер, с лицом в родинках, во время одной из передач в прямом эфире потешался над глуповатым и бедным участником игры и случайно сказал неподобающие слова о пророке Мухаммеде, а когда эта шутка, разгневавшая нескольких набожных людей, в полудреме смотревших программу, уже почти забылась, Ладживерт написал во все газеты Стамбула письмо, в котором пригрозил, что, если ведущий не покается и не извинится, причем в своей же программе, он его убьет. Стамбульская пресса, привыкшая к таким угрозам, может быть, и не обратила бы никакого внимания на это письмо, но маленький телевизионный канал, проводивший провокационную антиклерикальную политику, пригласил Ладживерта в свою программу, чтобы продемонстрировать общественному мнению, как распоясались эти вооруженные исламисты, и тот повторил свои угрозы в эфире, усилив их; после успеха этой программы он стал появляться и на других телевизионных каналах, где его представляли в роли «остервенелого исламиста с большим ножом». Затем прокуратура объявила Ладживерта в розыск по обвинению в угрозе убийством, и, прославившись, он начал скрываться, а Гюнер Бенер, увидев, что этот случай пробудил интерес общественности, в своем ежедневном прямом эфире выступил с неожиданным вызовом, сказав, что «не боится ненормальных реакционеров – врагов Ататюрка и республики», и через день был задушен цветным галстуком с узором в виде пляжных мячиков, который надевал на передачу, в номере люкс одного отеля в Измире, куда приехал на съемки. Несмотря на то что Ладживерт утверждал, что в тот день и час он был в Манисе, где выступал с лекцией в поддержку девушек, которые носят платки, он продолжал убегать и скрываться от журналистов, прославивших его на всю страну. Часть исламистской прессы, впрочем, нападала на Ладживерта не меньше, чем пресса светская, предъявляя ему обвинения в том, что он создает политическому исламу кровавую репутацию, стал игрушкой в руках светских СМИ, наслаждается интересом со стороны журналистов и своей славой, что вовсе не подобает истинному исламисту, и вообще является агентом ЦРУ. По этой причине Ладживерт надолго исчез из виду. В кругах исламистов распространились слухи, что в это время он героически сражался против сербов в Боснии и против русских в Грозном, но были и те, кто говорил, что все это неправда.

Те, кто интересуется, что обо всем этом думал сам Ладживерт, могут заглянуть в тридцать пятую главу нашей книги, озаглавленную «Я не являюсь ничьим агентом» (подзаголовок «Ка и Ладживерт в камере»), и почитать его краткую автобиографию, которая начинается словами «двадцатого февраля, в тот день, когда идет речь о моей казни», но я не уверен и в том, что все, что говорит там наш герой, – правда. Причиной тому, что о Ладживерте говорилось много лжи и многие слухи превратились в своего рода легенды, была окружавшая его загадочная атмосфера. А молчание, за которым он хотел спрятаться впоследствии, можно толковать также как признание Ладживертом правоты тех исламистов, осуждавших способ, которым он добился славы, и придерживались мнения, что мусульманин не должен так часто появляться в светской сионистской буржуазной прессе, впрочем, как вы увидите из нашего рассказа, Ладживерт все-таки любил общаться с журналистами.

Слухи о том, зачем он приехал в Карс, по большей части не сходились друг с другом – так нередко бывает со слухами, мгновенно разлетающимися по маленьким городкам. Некоторые говорили, что Ладживерт приехал, чтобы сберечь низовую структуру и обеспечить сохранность некоторых секретов одной исламистской курдской организации, руководство которой было разгромлено властями в Диярбакыре, но у организации, о которой шла речь, в Карсе фактически не было других последователей, кроме одного-двух фанатиков. Поборники мира и доброй воли с обеих сторон предполагали, что он приехал для того, чтобы положить конец войне, разгоравшейся в последнее время между курдскими национал-марксистами и курдами-исламистами. Трения между ними, начавшиеся со словесных перепалок, брани, драк и уличных столкновений, во многих городах переросли в резню и поножовщину, а в последние месяцы стороны стали расстреливать друг друга, а также похищать людей и допрашивать их с применением пыток (обе стороны применяли такие методы: капали на кожу расплавленный нейлон или сдавливали мошонку), а после допросов – душить. Говорилось также, что Ладживерт, путешествуя из городка в городок, взял на себя миссию тайного примирителя, чтобы положить конец этой войне, которую очень многие считали выгодной властям, однако, как полагали его враги, темные пятна в его прошлом и молодой возраст не подходили для этой трудной и почетной миссии. Молодые исламисты распространяли слухи о том, что он приехал в Карс, чтобы прикончить диджея и «блестящего» ведущего телевизионного канала «Серхат», любителя кричаще одеваться и отпускать шуточки (пусть и тщательно закамуфлированные) в адрес религии; вот почему этот ведущий по имени Хакан Озге, азербайджанец по происхождению, в своих последних программах начал то и дело говорить об Аллахе и напоминать о времени намаза. Были и те, кто думал, что Ладживерт связывает Турцию с международной исламистской террористической сетью. Органам безопасности Карса сообщали даже, что эта организация, имеющая поддержку в Саудовской Аравии, планировала в качестве акции устрашения убить нескольких женщин из тех тысяч, что приезжали в Турцию из республик бывшего Советского Союза работать проститутками. Ладживерт не пытался опровергать подобные утверждения, как и разговоры о том, что он приехал ради женщин-самоубийц, девушек в платках или выборов мэра. Он ничего не отвечал на упреки в том, что нигде не появляется, и это усиливало окружавшую его таинственную атмосферу, которая так нравилась молодым людям из училища имамов-хатибов. Он не показывался на улицах Карса не только потому, что боялся попасть в руки полиции, но и для того, чтобы не развеять эту атмосферу, поэтому и возникали сомнения, в городе он или нет.

Ка позвонил в звонок, на который ему указал юноша в красной тюбетейке, и, когда невысокий человек, открывший дверь квартиры, пригласил его войти, он сразу понял, что это был тот, кто полтора часа назад застрелил директора педагогического института в кондитерской «Новая жизнь». Сердце у него заколотилось, как только он увидел этого человека.

– Извините, – сказал невысокий человечек, подняв руки вверх так, что видны были ладони. – За последние два года нашего Учителя три раза пытались убить, я вас обыщу.

По привычке, оставшейся с университетских лет, Ка поднял руки, чтобы его обыскали. Когда маленький человечек маленькими руками внимательно ощупывал его рубашку на груди и за спиной в поисках оружия, Ка испугался, что тот заметит, как сильно бьется у него сердце. Сердце сразу забилось ровно, когда Ка понял, что ошибся. Нет, этот человек вовсе не был убийцей директора педагогического института. Этот приятный мужчина средних лет, похожий на Эдварда Г. Робинсона, выглядел недостаточно решительным и крепким, чтобы кого-нибудь убить.

Заплакал маленький ребенок, затем послышался мягкий голос матери, успокаивавшей его.

– Мне снять обувь? – спросил Ка и, не дожидаясь ответа, начал снимать ботинки.

– Мы здесь гости, – сказал в тот же миг какой-то голос. – Не хотим утруждать наших хозяев.

Тогда Ка заметил, что на маленьком диване сидит другой человек. Он понял, что это Ладживерт, но подспудно продолжал сомневаться, потому что приготовился к более впечатляющей встрече. Вслед за Ладживертом он вошел в бедную комнату с включенным черно-белым телевизором. В комнате был маленький ребенок, он засунул ручонку в рот до самого запястья и с очень серьезным и довольным видом наблюдал за своей матерью, которая, говоря что-то нежное по-курдски, меняла ему пеленку; сначала он уставился на Ладживерта, а затем на идущего следом Ка. Коридора не было, как в старых русских домах: они тут же перешли во вторую комнату.

Все мысли Ка были заняты Ладживертом. Он увидел кровать, застланную с военной строгостью, аккуратно сложенную на краю подушки синюю в полоску пижаму, пепельницу с надписью «Эрсин электрик», календарь с видом Венеции на стене, большое окно с открытыми створками, обращенное на печальные огни заснеженного Карса. Закрыв окно, Ладживерт повернулся к Ка.

Его глаза были голубого, даже почти лазоревого цвета[31], невероятно редкого для турка. У него были светло-каштановые волосы и не было бороды, он был гораздо моложе, чем Ка себе представлял, кожа его была удивительно бледной, а нос с горбинкой. Он выглядел невероятно красивым. В нем чувствовалась притягательная сила, происходившая от доверия, которое к нему испытывали. В его облике, манере держаться не было ничего от бородатого провинциального поборника шариата, с четками в одной руке и оружием в другой, как изображала его светская пресса.

– Не снимайте пальто, пока печь не согреет комнату. Красивое пальто. Где вы его купили?

– Во Франкфурте.

– Франкфурт… Франкфурт, – проговорил Ладживерт и, вперив взгляд в потолок, погрузился в свои мысли.

Он сказал, что «некогда» был осужден по 163-й статье за то, что распространял идеи о создании государственного строя, основанного на шариатском праве, и поэтому бежал в Германию.

Наступила тишина. Ка чувствовал, что нужно что-то сказать, чтобы проявить дружеское расположение, и волновался, потому что ему ничего не приходило в голову. Он почувствовал, что Ладживерт говорил, чтобы успокоить его.

– В каком бы городе Германии я ни был и в какую бы мусульманскую организацию ни пошел, где бы ни оказался – во Франкфурте, в Кёльне между собором и вокзалом или в богатых кварталах Гамбурга, – через некоторое время я мысленно выделял какого-нибудь немца, которого встречал по дороге, и сосредотачивался на нем. Важным для меня было не то, что я думал о нем; я пытался разгадать, что он думает обо мне, посмотреть его глазами на мою одежду, мои движения, мою походку, мою историю, на то, откуда я пришел и куда иду, кто я. Грязное это было чувство, но я привык; я не унижался: я понимал, как унижаются мои братья… Чаще всего европейцы не унижают. Мы наблюдаем за ними и унижаем себя сами. Эмигрируют не для того, чтобы убежать от домашних проблем, а для того, чтобы добраться до глубин своей души. И однажды непременно возвращаются назад, чтобы защитить тех, кто не смог уехать, потому что не нашел в себе смелости, и тех, кто участвовал в содеянном. Ты почему приехал?

Ка молчал. Его беспокоили простота и бедность комнаты, некрашеные стены с осыпавшейся штукатуркой, слепивший глаза яркий свет лампы без абажура, висевшей на потолке.

– Я не хочу беспокоить тебя надоедливыми вопросами, – сказал Ладживерт. – Покойный мулла Касым Ансари чужакам, прибывшим навестить его туда, где на реке Тигр располагалось на ночлег его племя, прежде всего говорил так: «Я, конечно, рад с вами познакомиться, но интересно, на кого вы шпионите?»

– На газету «Джумхуриет», – ответил Ка.

– Это я знаю. Но мне ужасно любопытно, с чего это они так заинтересовались Карсом, что прислали сюда корреспондента.

– Я вызвался добровольно, – сказал Ка. – К тому же я слышал, что здесь мой старый друг Мухтар и его жена.

– Разве ты не знал, что они уже развелись? – поправил его Ладживерт, внимательно глядя в глаза Ка.

– Я знал, – сказал Ка, густо покраснев. Внезапно он почувствовал ненависть к Ладживерту, решив, что тот догадывается, о чем Ка думает.

– В управлении Мухтара избили?

– Избили.

– Он заслужил побои? – странно спросил Ладживерт.

– Нет, конечно же не заслужил, – взволнованно ответил Ка.

– А тебя почему не избили? Ты собой доволен?

– Я не знаю, почему меня не избили.

– Нет, знаешь. Ты – стамбульский буржуа, – ответил Ладживерт. – Это сразу понятно по цвету твоей кожи, по твоему взгляду. Непременно наверху есть влиятельные знакомые – как бы чего не вышло, решили там. А у Мухтара, понятно, таких связей, такой силы нет, и они это знают. Мухтар, вообще-то, пошел в политику, чтобы стать таким же благонадежным, как ты. Но даже если он и выиграет выборы, для того чтобы сесть в кресло мэра, ему нужно доказать, что он из тех, кто сможет вынести побои от властей. Поэтому он даже доволен, что его избили.

Ладживерт совсем не улыбался, на его лице было грустное выражение.

– Никто не может быть доволен тем, что его бьют, – сказал Ка и почувствовал себя заурядным и поверхностным человеком в сравнении с Ладживертом.

У Ладживерта на лице появилось такое выражение, словно он хотел сказать: «Давай поговорим о нашем главном деле».

– Ты встречался с родными девушек-самоубийц, – сказал он. – Зачем ты с ними разговаривал?

– Затем, что я, может быть, напишу об этом статью.

– В западных газетах?

– В западных газетах, – внезапно ответил Ка с приятным чувством превосходства. Между тем у него не было знакомых, которые могли бы помочь опубликовать его статью в немецкой газете. – А в Турции – в «Джумхуриет», – добавил он, смутившись.

– Турецким газетам, пока этим не заинтересуются европейцы, безразличны нищета и страдания собственного народа, – произнес Ладживерт. – Они ведут себя так, как будто о бедности, о самоубийствах говорить стыдно, как будто это вчерашний день. Тебе придется опубликовать свою статью в Европе. Поэтому я и захотел встретиться с тобой: смотри, ни в Турции, ни за рубежом не пиши о девушках-самоубийцах! Самоубийство – большой грех! Если к этому проявляют интерес, болезнь распространяется! И даже слухи о том, что последняя девушка, совершившая самоубийство, была мусульманкой, «упрямо желавшей носить платок», будут смертоноснее, чем яд.

– Но это правда, – сказал Ка. – Перед тем как покончить с собой, она совершила омовение и намаз. Говорят, что ее подруги, не желающие снять платок, сейчас испытывают к ней большое уважение.

– Покончившая с собой – даже не мусульманка! – сказал Ладживерт. – И то, что они борются за платок, не может быть правдой. Если ты распространишь эту ложь, разойдется слух о том, что она испугалась давления полиции и родителей, побоялась оказаться среди тех несчастных, которые носят парик, и в числе оставленных на второй год. Ты для этого сюда приехал? Не подстрекай никого к самоубийству. Эти студентки из-за любви к Аллаху оказались между учебой и семьей, они несчастны и одиноки и поэтому сразу начнут подражать этой мученице-самоубийце.

– Заместитель губернатора тоже сказал мне, что я преувеличиваю значение самоубийств в Карсе.

– Зачем ты встречался с заместителем губернатора?

– Я и с полицией встречался, чтобы меня не беспокоили все время.

– Они будут довольны статьей под названием «Девушки в платках, выгнанные с занятий, сводят счеты с жизнью»! – воскликнул Ладживерт.

– Я напишу о том, что узнал, – сказал Ка.

– Ты сейчас противостоишь не только губернатору, государственному человеку светских нравов, но и мне. К тому же ты хочешь дать мне понять, что и светский губернатор, и исламисты не хотят, чтобы писали о девушках-самоубийцах.

– Да.

– Та девушка покончила с собой не из-за того, что ее не пускали учиться, а из-за несчастной любви. Если ты напишешь, что это было рядовое любовное самоубийство, что она совершила грех, на тебя очень рассердятся молодые исламисты из училища имамов-хатибов. Карс – маленький город.

– Я хочу спросить об этом у других девушек.

– Очень хорошо сделаешь! – сказал Ладживерт. – Ну-ка, давай спроси у девушек, хотят ли они, чтобы в немецкой газете написали, что они умирают как грешницы, покончив с собой из страха перед тем, что с ними произойдет, если они будут упорно носить платок, выполняя волю Аллаха.

– Спрошу! – ответил Ка упрямо и тем не менее испуганно.

– Я позвал тебя, чтобы сказать еще одну вещь, – сказал Ладживерт. – Только что на твоих глазах был убит директор педагогического института… Это результат гнева мусульман в ответ на притеснения девушек в платках. Но этот случай – провокация властей. Сначала они использовали бедного директора для издевательств над мусульманами, а потом позволили какому-то сумасшедшему его убить, чтобы обвинить мусульман.

– Вы осуждаете это событие или воспринимаете его как должное? – спросил Ка с внимательностью журналиста.

– Я приехал в Карс не ради политики, – ответил Ладживерт. – Я приехал для того, чтобы остановить самоубийства. – Внезапно он схватил Ка за плечи, притянул к себе и поцеловал в обе щеки. – Ты скромный человек, отдавший годы тяжелому труду поэзии. Ты не можешь быть орудием тех, кто хочет навредить мусульманам и угнетенным. Как я тебе доверился, так и ты мне доверился, придя сюда под снегом. Чтобы отблагодарить тебя, я расскажу поучительный рассказ. – Он полушутя-полусерьезно посмотрел Ка в глаза. – Рассказать?

– Расскажите.

– Говорят, в очень давние времена в Иране жил великий герой, неутомимый воин. Его знали и любили все. Сегодня мы зовем его Рустем, как и те, кто его любил. Однажды Рустем охотился и сбился с пути, а ночью, пока спал, потерял и своего коня Ракша. Сказав себе, что найдет своего коня, он пошел в земли врагов, в Туран. Слава о нем летела быстрее, чем он шел, его узнавали и встречали приветливо. Шах Турана принял его как гостя и устроил пир. После пира, когда он прошел в комнату, приготовленную для него, туда вошла дочь шаха и призналась Рустему в любви. И сказала, что хочет от него сына. Она очаровала его своими речами и красотой; они возлегли. Утром Рустем оставил для ребенка, будущего ребенка, свой браслет и вернулся на родину. Родившегося назвали Сухраб, мы тоже его так назовем, через много лет он узнал от своей матери, что его отец – легендарный Рустем, и сказал так: «Я отправлюсь в Иран, прогоню с трона тирана Кейкавуса, шаха Ирана, а на его место посажу своего отца… А затем вернусь сюда, в Туран, прогоню с трона тирана Эфрасиаба, шаха Турана, и сам займу его место! Тогда мой отец Рустем и я будем справедливо управлять Ираном и Тураном, то есть всем миром». Так сказал простодушный и добрый Сухраб, но он не знал, что враги хитрее и коварнее его. Шах Турана Эфрасиаб, хотя и знал о его намерениях, оказал ему поддержку, потому что воевал с Ираном, но к войску приставили шпионов, чтобы Сухраб не узнал своего отца. После обмана врагов, игры злой судьбы и случайных событий, предопределенных Всевышним Аллахом, легендарный Рустем и его сын Сухраб со своими войсками сошлись на поле боя, не узнав друг друга, потому что были в доспехах. Рустем всегда скрывал, кто он, чтобы воин, сражающийся с ним, не бился в полную силу. Наивный, как ребенок, Сухраб не видел перед глазами ничего, кроме своего отца на троне, вообще не обращал внимания, с кем сражается. Так два добрых, великих воина, отец и сын, ринувшись вперед, вытащили мечи на глазах у своих войск.

Ладживерт замолчал. Не глядя в глаза Ка, он сказал, как ребенок:

– Хотя я читал этот рассказ сотни раз, всегда, когда дохожу до этого места, меня охватывает ужас. Не могу понять, почему я каждый раз отождествляю себя с Сухрабом, который вот-вот убьет отца. Кто хочет убить своего отца? Чья душа может вынести боль такого преступления, груз подобного греха? И уж в особенности такой наивный, как ребенок, Сухраб, с кем я себя отождествляю. Тогда самый лучший способ убить своего отца – убить, не осознавая этого.

Пока я так размышляю, два воина в доспехах вступают в бой и после многочасовой схватки отступают, обливаясь потом и кровью, не сумев одолеть друг друга. Когда я, как и Сухраб, думаю о его отце и читаю продолжение рассказа, я волнуюсь каждый раз, будто читаю это впервые, и с надеждой представляю себе, как ночью этого первого дня отец и сын, не сумевшие одолеть друг друга, каким-то образом друг друга узна́ют.

На второй день войска выстраиваются вновь, вновь отец и сын бросаются вперед и безжалостно сражаются. После долгой схватки в тот день удача улыбается Сухрабу (удача ли это?) – он, сбив с лошади Рустема, повергает его наземь. Выхватив кинжал, он вот-вот нанесет своему отцу смертельный удар, как вдруг кто-то говорит: «В Иране не принято в первом сражении убивать побежденного врага. Не убивай его, зрелые воины так не поступают». И Сухраб не убил своего отца.

Когда я читаю это место, я всегда расстраиваюсь. Потому что я полон любви к Сухрабу. Какой смысл в такой судьбе, уготованной Аллахом отцу и сыну? На третий день схватка, о которой я рассказал, заканчивается совсем не так, как я ожидал. Рустем сбивает Сухраба с ног и, одним махом вонзив свой меч ему в грудь, убивает. Поражает стремительность происшедшего и ужас содеянного. Узнав браслет, Рустем понимает, что убил своего сына, падает на колени, обнимает окровавленное тело и плачет.

В этом месте рассказа я тоже каждый раз плачу: не столько потому, что разделяю горечь Рустема, сколько потому, что понимаю, что означает смерть бедного Сухраба, убитого собственным отцом и действовавшего ради любви к своему отцу. В этом месте мое восхищение любовью по-детски доброго Сухраба к отцу сменяется глубоким и зрелым чувством жалости к Рустему, связанному обычаями и правилами. По ходу рассказа любовь и восхищение, которые вызывал у меня мятежный и своевольный Сухраб, переходят на могучего Рустема, которого связывало чувство долга.

Ладживерт замолчал, и Ка позавидовал тому, что он может рассказывать историю с таким убеждением.

– Но эту прекрасную историю я поведал тебе не для того, чтобы продемонстрировать, как я с ее помощью истолковываю свою жизнь, а для того, чтобы сказать, что ее забыли, – сказал Ладживерт. – Этому рассказу из «Шахнаме» Фирдоуси по меньшей мере тысяча лет. Когда-то миллионы людей от Тебриза до Стамбула, от Боснии до Трабзона знали эту легенду и, вспоминая ее, осознавали смысл своей жизни. Как те, кто сегодня на Западе думает об отцеубийстве, описанном у Эдипа, и предается навязчивой идее Макбета о троне и смерти. Но сейчас все забыли эту историю из-за того, что преклоняются перед Западом. Старые рассказы исключили из учебников. Сейчас в Стамбуле даже нет книжного магазина, где можно купить «Шахнаме»! Почему?

Они немного помолчали.

– Знаю, о чем ты думаешь, – проговорил Ладживерт. – Разве человек убьет другого человека ради красивой истории? Разве не так?

– Я не знаю, – ответил Ка.

– Тогда подумай, – сказал Ладживерт и вышел из комнаты.

9

Простите, вы атеист?

Безбожник, не желавший себя убивать

Ладживерт неожиданно вышел из комнаты, и Ка на какое-то время охватила нерешительность. Сначала он подумал, что Ладживерт сразу вернется; вернется для того, чтобы спросить у Ка о том, о чем он предложил ему подумать. Но затем он понял, что это не так: ему что-то сообщили, но в вычурной и странной форме. Была ли это угроза?

Однако Ка не чувствовал, что в этом доме ему грозит опасность, скорее ощущал себя чужим. В соседней комнате уже не было матери с ребенком; не замеченный никем, он вышел на улицу. Ему вдруг захотелось спуститься по лестнице бегом.

Снег шел так медленно, что, казалось, снежинки повисли в воздухе. Эта замедленность создавала впечатление, что время остановилось, и почему-то вселяла в Ка ощущение, что прошло много времени и многое изменилось, хотя встреча с Ладживертом и заняла только двадцать минут.

Он вернулся на вокзал тем же путем, которым пришел, пройдя вдоль железной дороги и мимо зернохранилища, которое под снегом напоминало огромную белую тень. Когда он проходил по грязному и пустому вокзалу, к нему подошел пес, дружески помахивая хвостом-колечком. Пес был черный, но на лбу у него было совершенно круглое белое пятно. Ка увидел в зале ожидания троих парней, кормивших пса бубликом. Один из них был Неджип, он прежде своих товарищей подбежал к Ка.

– Пожалуйста, не говорите моим школьным друзьям, откуда я знал, что встречу вас здесь, – сказал он. – Мой самый близкий друг хочет задать вам один очень важный вопрос. Если у вас есть время, если бы вы уделили одну минуту Фазылу, он был бы счастлив.

– Хорошо, – ответил Ка и пошел прямо к скамейке, на которой сидели двое юношей.

Пока на плакатах за их спинами Ататюрк напоминал о важности железных дорог, а государство пугало девушек, желающих покончить с собой, молодые люди поднялись и пожали Ка руку. Они явно были смущены.

– До того как Фазыл задаст свой вопрос, Месут расскажет историю, которую слышал сам, – сказал Неджип.

– Нет, я не расскажу, – волнуясь, отозвался Месут. – Пожалуйста, расскажи за меня.

Ка, слушая рассказ Неджипа, наблюдал за черным псом, радостно носившимся по пустому, грязному и полутемному зданию вокзала.

– История произошла в стамбульском училище имамов-хатибов, как я слышал, – начал Неджип. – Директор этого училища, расположенного в окраинном квартале, пошел по делам службы в один из недавно построенных в Стамбуле небоскребов, которые мы видели по телевизору. Он зашел в большой лифт и начал подниматься наверх. В лифте к нему обратился высокий человек моложе его, показал ему книгу, которую держал в руках, вытащил из кармана нож с перламутровой ручкой, чтобы разрезать страницы, и что-то сказал. Когда лифт доехал до девятнадцатого этажа, директор вышел. Но в последующие дни он начал странно себя чувствовать. Он стал бояться смерти, ему не хотелось ничего делать, он все время думал о человеке в лифте. Он был очень набожным и отправился в обитель ордена Джеррахи, чтобы найти средство от своих страданий. Один известный шейх, до самого утра слушавший рассказ о его переживаниях, как больному, поставил диагноз: «Ты утратил веру в Аллаха и к тому же, хоть и не замечаешь этого, этим гордишься! Этот недуг перешел к тебе от человека в лифте. Ты стал атеистом». Директор вздумал было со слезами на глазах отрицать это, но в глубине души честно признал, что слова достопочтенного шейха были правдой. Он поймал себя на мысли, что уже давно пристает к маленьким красивым ученикам, пытается остаться наедине с их матерями, ворует деньги у одного из учителей, которому завидует. К тому же директор гордился, что грешит: собрав всю школу, он говорил, что все дозволено, что люди из-за слепых суеверий и глупых обычаев не так свободны, как он, вставлял множество европейских слов в свою речь, на ворованные деньги покупал и носил самую модную европейскую одежду. Все это он делал с таким видом, будто всех презирает и считает отсталыми. А ученики его училища изнасиловали своего красивого одноклассника, избили пожилого преподавателя Корана, появились случаи неповиновения. Директор плакал у себя дома и хотел покончить с собой, но не осмеливался сделать это и ждал, что его убьют другие. С этой целью в присутствии самых набожных учеников школы он оскорблял великого пророка (да простит меня Аллах!). Но его не тронули, решив, что он сошел с ума. Он вышел на улицу и начал говорить, что Аллаха не существует (да простит меня Аллах!), что нужно мечети переделать в дискотеки и что все мы разбогатеем, как европейцы, только если станем христианами. Молодые исламисты хотели убить его, но он спрятался. Не найдя выхода своему желанию убить себя и освободиться от чувства безнадежности, он вернулся в тот же небоскреб и в лифте встретился с тем же высоким человеком. Тот улыбнулся ему, дав понять, что знает обо всем, что случилось, и показал обложку книги, которая была у него в руках, – оказывается, средство от атеизма заключалось в ней. Директор дрожащими руками потянулся к книге, но высокий человек, перед тем как лифт остановился, вонзил в сердце директору нож для разрезания бумаги с перламутровой ручкой.

Ка вспомнил, что похожую историю слышал от турок-исламистов в Германии. Загадочная книга из рассказа Неджипа так и осталась неизвестной, но Месут наряду с именами нескольких еврейских писателей, о которых Ка никогда не слышал, способных подтолкнуть людей к атеизму, вспомнил имена нескольких журналистов из числа главных врагов исламизма (один из которых будет убит спустя три года).

– Обольщенные дьяволом атеисты, как и несчастный директор, бродят среди нас в поисках счастья и покоя, – сказал Месут. – Вы согласны с этим?

– Не знаю.

– Как это вы не знаете? – спросил Месут, слегка рассердившись. – Вы сами разве не атеист?

– Не знаю, – ответил Ка.

– Скажите мне тогда: верите ли вы, что весь этот мир, этот снег, хлопьями падающий на улице, все создал Всевышний Аллах, или нет?

– Снег напоминает мне о Боге, – сказал Ка.

– Да, но вы верите, что снег создал Аллах? – настойчиво спросил Месут.

Наступила пауза. Ка увидел, что черный пес выскочил в дверь на платформу и радостно носится под снегом в бледном свете неоновых фонарей.

– Ты не можешь ответить, – сказал Месут. – Если человек знает и любит Аллаха, он никогда не сомневается в Его существовании. И это означает, что ты атеист, но не можешь в этом признаться, потому что стыдишься. Вообще-то, мы это знали. А я, от имени Фазыла, хочу спросить вот о чем: страдаешь ли ты, как несчастный атеист в этом рассказе? Хочешь ли ты убить себя?

– Как бы я ни страдал, я боюсь самоубийства, – ответил Ка.

– По какой причине? – спросил Фазыл. – Из-за того, что это запрещают власти, поскольку человек – высшее существо? Они неверно говорят, утверждая, что человек – это шедевр Аллаха. Скажите, пожалуйста, почему вы боитесь самоубийства.

– Будьте снисходительны к настойчивости моего друга, – сказал Неджип. – Этот вопрос для Фазыла имеет особый смысл.

– То есть ты не хочешь убить себя из-за того, что жизнь твоя лишена покоя и счастья? – спросил Фазыл.

– Нет, – ответил Ка раздраженно.

– Пожалуйста, не надо все скрывать от нас, – проговорил Месут. – Мы не причиним вам вреда из-за того, что вы атеист.

Наступило напряженное молчание. Ка поднялся. Он вовсе не хотел, чтобы все видели, что его охватил страх. Он зашагал прочь.

– Вы уходите? Подождите, пожалуйста, не уходите, – сказал Фазыл.

Ка остановился и замер, ничего не говоря.

– Я расскажу вместо него, – сказал Неджип. – Мы все трое влюблены в «девушек в платках», которые жертвуют жизнью ради своей веры. Это светская пресса их так называет – «девушки в платках». Для нас они – девушки-мусульманки, а все девушки-мусульманки должны быть готовы отдать жизнь за свою веру.

– И мужчины тоже, – сказал Фазыл.

– Конечно, – ответил Неджип. – Я люблю Хиджран, Месут любит Ханде, Фазыл был влюблен в Теслиме, но Теслиме умерла. Точнее, покончила с собой. Но мы не верим, что девушка-мусульманка, готовая пожертвовать жизнью ради веры, могла покончить с собой.

– Может быть, страдания, которые она испытывала, оказались для нее невыносимыми, – сказал Ка. – А семья требовала, чтобы она сняла платок, и из института ее выгнали.

– Никакое принуждение не может заставить истинно верующего человека совершить самоубийство, – взволнованно сказал Неджип. – Мы не можем заснуть по ночам, переживая, что совершим грех, опоздав на утренний намаз. Каждый раз мы бежим в мечеть в самую рань. Человек, который так истово верит, сделает все, чтобы не совершить греха, и, если надо, согласится даже на то, чтобы с него заживо содрали кожу.

– Мы знаем, вы встречались с семьей Теслиме, – выпалил Фазыл. – Они верят, что она сама покончила с собой?

– Верят. Сначала она смотрела с родителями «Марианну», затем совершила омовение и намаз.

– Теслиме никогда не смотрела сериалы, – тихо сказал Фазыл.

– Вы были с ней знакомы? – спросил Ка.

– Я никогда не был с ней знаком, мы никогда не разговаривали, – сказал, смущаясь, Фазыл. – Один раз я видел ее издалека, она была полностью закрыта. Но духовно я, конечно же, знаю ее: человек знает того, кого любит больше всего. Я понимал ее, как себя. Теслиме, которую я знал, не могла совершить самоубийство.

– Может быть, вы не знали ее в достаточной степени.

– А может быть, тебя сюда прислали европейцы, чтобы ты прикрыл убийцу Теслиме, – нахально сказал Месут.

– Нет-нет, – проговорил Неджип. – Мы вам доверяем. Наши преподаватели сказали, что вы – бедный и скромный человек, поэт. Мы захотели вас спросить о том, что огорчает нас больше всего, потому что мы вам доверяем. Фазыл просит у вас за Месута прощения.

– Прошу прощения, – сказал Фазыл. Лицо у него стало совсем красным. На глазах вдруг показались слезы.

Месут молча отказался мириться.

– Мы с Фазылом как братья, – сказал Неджип. – Мы часто одновременно думаем об одном и том же, мы оба знаем, что думает каждый из нас. В противоположность мне Фазыл совершенно не интересуется политикой. А сейчас у него и у меня есть к вам просьба. На самом деле мы оба не верим в то, что Теслиме покончила с собой, совершив грех из-за давления со стороны родителей и властей. Это очень горько, но Фазыл иногда думает: «Девушка, которую я любил, совершила грех и убила себя». Но если Теслиме на самом деле была тайной атеисткой, несчастной атеисткой, которая не знает, что она атеистка, как в рассказе, и если она покончила с собой, потому что была атеисткой, это будет катастрофой для Фазыла. Тогда это будет означать, что он был влюблен в атеистку. Только вы можете разрешить наши сомнения, только вы можете успокоить Фазыла. Вы поняли, что мы имеем в виду?

– Вы – атеист? – спросил Фазыл, глядя умоляюще. – Если атеист, хочется ли вам убить себя?

– Даже в те дни, когда я был больше всего уверен, что я – атеист, я всерьез никогда не думал о самоубийстве, – ответил Ка.

– Большое спасибо, что вы честно ответили нам, – сказал Фазыл, успокоившись. – У вас доброе сердце, но вы боитесь верить в Аллаха.

Ка увидел, что Месут смотрит на него враждебно, и захотел уйти. Но его мысли словно застыли. Он ощущал, что глубоко внутри его трепещет какое-то желание и связанное с ним видение, но из-за того, что вокруг что-то происходило, он не мог сосредоточиться на этом видении. Позже он будет вспоминать об этих минутах и поймет, что это состояние было взлелеяно тоской по Ипек, такой тоской, что можно было умереть и утратить веру в Аллаха.

– Пожалуйста, не поймите нас неправильно, – сказал Неджип. – Мы не против, чтобы кто-нибудь был атеистом. В исламском обществе всегда были атеисты.

Месут добавил:

– Но кладбища должны быть раздельными. Души мусульман будут неспокойны, если рядом с ними на одном кладбище будут лежать безбожники. Некоторые атеисты не могут верить в Аллаха, но с успехом скрывают это на протяжении всей жизни и не только лишают верующих покоя в этом мире, но и тревожат после смерти. Будто нам мало мучений из-за того, что до Судного дня мы лежим с ними на одном кладбище, так еще и в Судный день, когда мы все встанем с ними на одном кладбище, испытаем отвращение от того, что увидим перед собой злополучных атеистов… Поэт Ка-бей, вы уже не скрываете, что когда-то были атеистом. Может быть, вы все еще им остаетесь. Скажите тогда, кто заставляет идти этот снег, какая тайна кроется в этом снеге?

Все они посмотрели из пустого здания вокзала на улицу, на снег, падающий в свете неоновых фонарей на пустые рельсы.

«Что я делаю в этом мире? – подумал Ка. – Какими жалкими кажутся снежинки издалека, какая жалкая моя жизнь. Человек живет, изнашивается, исчезает». Ему казалось, что он и существует, и нет: он любил себя и с любовью и грустью следовал путем, по которому, как снежинка, летела его жизнь. Он вспоминал запах, который появлялся, когда брился его отец. Замерзающие в тапках ноги матери, готовившей на кухне завтрак, пока он вдыхал этот запах, щетку для волос, сладкий розовый сироп от кашля, которым его поили, когда он ночью просыпался, закашлявшись, ложку у себя во рту, – все эти мелочи, составлявшие жизнь, единство всего, снежинку.

Так Ка услышал тот зов, который слышали настоящие поэты, умевшие быть счастливыми только в моменты вдохновения. Так, впервые за четыре года, у него в голове появилось стихотворение: он был так уверен в существовании стихотворения, в его настроении и манере, что сердце его наполнилось счастьем. Сказав молодым людям, что торопится, он вышел из пустого полутемного здания вокзала. Размышляя под падающим снегом о стихотворении, которое напишет, Ка быстро вернулся в отель.

10

Почему это стихотворение красиво?

Снег и счастье

Войдя в свой номер, Ка быстро снял пальто, открыл тетрадь в клеточку в зеленой обложке, купленную во Франкфурте, и стал записывать стихотворение, рождавшееся в его голове, слово за словом. Он чувствовал себя спокойно, словно записывал слова, которые ему шептал на ухо кто-то другой, однако, не отвлекаясь, отдавался тому, что писал. Раньше ему не случалось сочинять стихи с таким вдохновением, не останавливаясь, и поэтому теперь он немного сомневался в ценности того, что пишет. Однако по мере того, как строки появлялись, он отчетливо понимал, что это стихотворение совершенно, и это усиливало его волнение и счастье. Так, почти не останавливаясь и оставляя в некоторых местах пропуски, словно не расслышав некоторых слов, Ка записал тридцать четыре строки.

Стихотворение вместило в себя все, о чем он только что думал: падающий снег, кладбище, черного пса, весело бегающего по зданию вокзала, множество детских воспоминаний и Ипек, образ которой все то время, пока он, ускоряя шаги, шел в отель, стоял перед его глазами, пробуждая в нем радостное и тревожное чувство. Он назвал стихотворение «Снег». Потом, когда он будет вспоминать, как написал его, ему представится снежинка, и он решит, что эта снежинка в каком-то смысле изображает его жизнь, а раз так, то это стихотворение должно располагаться близ центра снежинки, в месте, раскрывающем логику жизни. Трудно сказать (так же, как и об этом стихотворении), в какой мере он пришел к этим решениям в тот момент, а в какой они возникли как итог скрытой симметрии его жизни, тайны которой пытается раскрыть эта книга.

Почти закончив стихотворение, Ка подошел к окну и стал безмолвно наблюдать за элегантно планирующими огромными снежинками. Было такое чувство, что если смотреть на снег, то стихотворение будет закончено как надо. В дверь постучали, Ка открыл и тут же забыл две последние строчки, которые должны были вот-вот прийти ему в голову, чтобы никогда больше не вспомнить их в Карсе.

В дверях стояла Ипек.

– Тебе письмо, – сказала она, протянув конверт.

Ка взял письмо и, не взглянув на него, положил в сторону.

– Я очень счастлив, – сказал он. Он был уверен, что только заурядный человек может так говорить, но сейчас совершенно этого не стеснялся. – Входи, – сказал он Ипек. – Ты очень красивая.

Ипек вошла – спокойно, ведь все номера отеля были знакомы ей как собственный дом. Ка показалось, что пролетевшее время еще больше сблизило их друг с другом.

– Кажется, благодаря тебе ко мне пришло стихотворение, – сказал Ка. – Я не знаю, как это получилось.

– Говорят, директор педагогического института в тяжелом состоянии, – сказала Ипек.

– Если тот, кого считали умершим, жив – это хорошая новость.

– Полиция устраивает облавы. В университетском общежитии, в отелях. К нам тоже приходили, смотрели регистрационные книги, спросили о каждом, кто остановился в отеле.

– Что ты сказала обо мне? Ты сказала, что мы поженимся?

– Ты милый. Но я думаю не об этом. Они забрали Мухтара, избили. А затем отпустили.

– Он просил передать тебе, что готов на все, чтобы опять жениться на тебе. Он ужасно раскаивается из-за того, что требовал, чтобы ты покрывала голову.

– Вообще-то, Мухтар говорит мне это каждый день, – сказала Ипек. – Что ты делал после того, как полиция тебя отпустила?

– Я бродил по улицам… – сказал Ка в нерешительности.

– Говори.

– Меня отвели к Ладживерту. Я никому не должен об этом говорить.

– Не должен, – ответила Ипек. – А ему не должен говорить о нас, о моем отце.

– Ты с ним не знакома?

– Раньше Мухтар им восхищался, он бывал у нас дома. Но когда Мухтар решил обратиться к более демократичному и умеренному исламизму, он от него отдалился.

– Он приехал сюда из-за девушек, совершавших самоубийства.

– Бойся его и не разговаривай с ним, – сказала Ипек. – Есть большая вероятность, что там, где он остановился, полиция установила прослушивание.

– Тогда почему они не могут его поймать?

– Когда им понадобится, поймают.

– Давай убежим с тобой из этого Карса, – сказал Ка.

В нем усиливалось ощущение, приходившее к нему в детстве и юности в те моменты, когда он бывал очень-очень счастлив: страх, что несчастье и отчаяние ждут где-то совсем рядом.

Ка всегда хотелось в смятении оборвать такие счастливые моменты, чтобы несчастье, которое придет потом, не оказалось слишком большим. Поэтому он думал, что Ипек, которую в тот момент он обнял скорее от этого самого смятения, нежели от любви, его оттолкнет, возможность сближения между ними будет уничтожена в один миг, и, когда незаслуженное счастье завершится отказом и унижением, которые он заслужил, он успокоится.

Все произошло совсем наоборот. Ипек тоже его обняла. Наслаждаясь тем, что они держат друг друга в объятиях, они нерешительно поцеловались и упали на кровать рядом друг с другом. В этот момент Ка охватило такое острое желание, что пессимизм, только что владевший им, сменился безграничным оптимизмом, и он представил, как они снимут одежду и будут долго любить друг друга.

Но Ипек встала.

– Ты замечательный, я тоже очень хочу заняться с тобой любовью, но у меня три года никого не было, я не готова, – сказала она.

«Я тоже четыре года ни с кем не занимался любовью», – сказал Ка про себя. Он почувствовал, что Ипек прочитала это по его лицу.

– Даже если бы я была готова, – сказала Ипек, – я не могу заниматься любовью, когда мой отец так близко, в одном со мной доме.

– Тебе, чтобы раздеться и лечь со мной в постель, нужно, чтобы твой отец ушел из отеля? – спросил Ка.

– Да. Он очень редко выходит из отеля. Он не любит обледеневшие улицы Карса.

– Хорошо, давай сейчас не будем, но еще поцелуемся, – сказал Ка.

– Давай.

Ипек наклонилась к Ка, сидевшему на краю кровати, и, не позволяя ему приблизиться, очень долго и серьезно его целовала.

– Я прочитаю тебе мои стихи, – сказал Ка затем, почувствовав, что целоваться они больше не будут. – Тебе интересно?

– Прочитай сначала это письмо, его принес к дверям какой-то юноша.

Ка раскрыл письмо и прочитал вслух:

Сынок, господин Ка. Извините, что я называю Вас сынок. Вчера ночью я видел Вас во сне. В моем сне шел снег, и каждая снежинка спускалась на мир, словно луч света. Это к добру, и вот как раз после полудня тот снег, который я видел во сне, пошел за моим окном. Вы прошли мимо двери дома Вашего покорного слуги, номер 18 по улице Байтархане. Господин Мухтар, которого Всевышний Аллах подверг испытанию, рассказал мне, какое значение Вы придаете этому снегу. Наш путь общий. Я Вас жду, господин Ка. Подпись: Саадеттин Джевхер.

– Это шейх Саадеттин, – сказала Ипек. – Немедленно иди к нему. А вечером придешь к нам, поужинаем вместе с отцом.

– Зачем мне встречаться со всеми чокнутыми в Карсе?

– Я сказала тебе, бойся Ладживерта, но не считай его сумасшедшим. А шейх – хитрый, а не глупый.

– Я хочу забыть обо всех. Прочитать тебе сейчас мое стихотворение?

– Прочитай.

Ка сел за журнальный столик и начал доверительно и взволнованно читать стихотворение, которое только что написал, но сразу остановился.

– Пересядь сюда, – сказал он Ипек. – Я хочу во время чтения видеть твое лицо.

Он вновь начал читать, краем глаза поглядывая на Ипек.

– Ну как? – через какое-то время спросил Ка.

– Красиво! – ответила Ипек.

Ка почитал еще и опять спросил:

– Красиво?

Ипек опять сказала:

– Красиво.

Закончив читать, он спросил:

– Какое место ты считаешь самым красивым?

– Не знаю, – ответила Ипек. – Но стихотворение очень красивое.

– Мухтар читал тебе такие стихи?

– Не читал.

Ка снова, волнуясь, прочитал свое стихотворение и снова в тех же самых местах спросил:

– Красиво?

И еще несколько раз:

– Не правда ли, очень красиво?

Ипек ответила:

– Да, очень.

Ка был так счастлив, что словно бы светился «приятным странным светом», как ребенок из одного его раннего стихотворения, и, видя, что часть этого света отражается в Ипек, чувствовал себя счастливым. Следуя правилам этого «момента невесомости», он вновь обнял Ипек, но та изящно высвободилась.

– Послушай меня: немедленно иди к шейху. Он здесь очень важный человек, и даже важнее, чем ты думаешь: в городе к нему многие ходят, даже люди светских взглядов. Говорят, у него бывают и командир дивизии, и жена губернатора, кое-кто из богачей и из военных. Он – сторонник официальной власти. Когда он сказал, что девушки-студентки, закрывающиеся платками, должны снять платки на занятиях, никто из Партии благоденствия и слова не молвил. В таком месте, как Карс, нельзя отказываться от приглашения столь влиятельного человека.

– Несчастного Мухтара к нему тоже ты отправила?

– Ты что, боишься, что он, обнаружив твой внутренний страх перед Богом, запугав, сделает тебя верующим?

– Я сейчас очень счастлив, мне не нужна вера, – сказал Ка. – Я не для этого приехал в Турцию. Единственное, что может привести меня туда, – твоя любовь… Мы поженимся?

Ипек села на край кровати.

– Тогда иди туда, – проговорила она, чарующим и нежным взглядом посмотрев на Ка. – Но будь осторожен. Никто лучше его не умеет найти в душе человека уязвимое и слабое место и, подобно демону, проникнуть в душу.

– Что он мне сделает?

– Он будет разговаривать с тобой и внезапно падет перед тобой ниц. Он будет утверждать, что в обычных словах, сказанных тобой, содержится великая мудрость, что ты – святой. Некоторые даже сначала думают, что он над ними смеется! Но как раз в этом и заключается сила высокочтимого шейха. Он так это делает, что ты решишь, будто он и в самом деле всем сердцем верит в твою мудрость. Он будет вести себя с тобой так, будто в тебе заключен некто значительнее и важнее тебя. Через какое-то время ты сам увидишь эту свою внутреннюю красоту: ты будешь чувствовать, что красота внутри тебя – это красота Аллаха, а поскольку раньше ты этого не замечал, ты станешь счастливым. И действительно, когда ты рядом с ним, мир прекрасен. И ты полюбишь высокочтимого шейха, который дарит тебе это счастье. Все это время другая часть твоего разума будет нашептывать тебе, что все это – игра, а ты на самом деле убогий, несчастный глупец. Но насколько я поняла из слов Мухтара, у тебя уже не будет силы верить в эту убогую и дурную часть самого себя. Чувствуя себя таким жалким и несчастным, ты будешь думать, что спасет тебя только Аллах. В это время твой разум, которому не знакомы желания твоей души, еще будет слегка сопротивляться. Постепенно ты встанешь на путь, указанный тебе шейхом, и окажется, что только с его помощью ты сможешь выстоять в этом мире. Уверить убогого человека, сидящего напротив, что он на самом деле гораздо благороднее и возвышеннее, – самое большое искусство высокочтимого шейха, потому что большинство мужчин в этом городе считают, что в Турции нет никого ничтожнее, беднее и неудачливее их самих. Таким образом, в конце концов ты поверишь своему шейху, а затем поверишь и в ислам, который тебя заставили забыть. А это, как видится из Германии и как утверждают светские интеллектуалы, не плохо. Ты будешь как все, станешь похож на народ и уже не будешь чувствовать себя таким несчастным.

– Я не несчастен, – сказал Ка.

– Тот, кто настолько несчастен, на самом деле не несчастен. У здешних людей есть надежда, есть утешение, за которые они крепко держатся. Здесь нет язвительных атеистов из Стамбула. Здесь все гораздо проще.

– Я сейчас пойду, потому что ты этого хочешь. Какой номер дома на улице Байтархане? Сколько мне там оставаться?

– Оставайся до тех пор, пока не обретешь покой! – сказала Ипек. – И не бойся верить. – Она помогла Ка надеть пальто. – Ты что-нибудь помнишь об исламе? – спросила она. – Ты помнишь молитвы, которые учил в начальной школе? Чтобы потом стыдно не было.

– В детстве служанка водила меня в мечеть Тешвикийе, – сказал Ка. – Она ходила туда скорее не затем, чтобы помолиться, а чтобы встретиться с другими служанками. Пока они вдоволь сплетничали, ожидая намаз, я кувыркался и играл с детьми на коврах. В школе я зазубривал все молитвы, чтобы понравиться учителю, который заставлял нас учить «фатиху»[32], раздавая пощечины, и бил, схватив за волосы, головой о книгу по исламу, лежавшую открытой на парте. Я выучил все, чему учат о религии в школе, но все забыл. Кажется, единственное, что я сегодня знаю об исламе, – это фильм «Послание» с Энтони Куином в главной роли, – улыбаясь, проговорил он. – Не так давно в Германии его почему-то показали на немецком по турецким каналам. Ты вечером будешь здесь, правда?

– Буду.

– Я хочу еще раз прочитать тебе свое стихотворение, – сказал Ка, положив тетрадь в карман пальто. – По-твоему, оно красиво?

– На самом деле красиво.

– А в каком месте?

– Не знаю, но очень красиво, – сказала Ипек, открыв дверь и выходя.

Ка быстро обнял ее и поцеловал в губы.

11

В Европе другой Бог?

Ка и высокочтимый шейх

Есть те, кто видел, как Ка, выйдя из отеля, побежал прямо к улице Байтархане, под снегом и флажками с предвыборной агитацией. Он был так счастлив, что в кинотеатре его воображения от волнения начались одновременно два фильма, как это бывало с ним в детстве в те минуты чрезвычайной радости. В первом фильме действие происходило где-то в Германии, но не у него дома во Франкфурте; они занимались с Ипек любовью. Эту фантазию он видел постоянно, и иногда действие переносилось в номер отеля в Карсе. В другом фильме его разум проигрывал слова и образы, связанные с двумя последними строчками стихотворения «Снег».

В закусочную «Йешиль-юрт» он зашел, чтобы спросить дорогу. А затем, с решимостью человека, который очень торопится, он сел за столик и заказал двойную порцию ракы, брынзу и каленый горох – на это его вдохновили бутылки, стоявшие на полках рядом с портретом Ататюрка и снежными видами Швейцарии. Телеведущий сообщил, что, несмотря на обильный снегопад, все приготовления для первой в истории Карса прямой трансляции, которая должна произойти сегодня вечером, будут закончены с минуты на минуту, и вкратце рассказал о некоторых местных и общенациональных новостях. К этому времени заместитель губернатора уже позвонил в редакцию и запретил сообщать о покушении на директора педагогического института, чтобы не раздувать дело и не разжигать конфликт еще больше. К тому времени, как Ка обратил на все это внимание, он успел залпом, словно воду, выпить две двойных порции ракы.

Выпив третий стакан, он дошел до обители за четыре минуты. Дверь открылась автоматически – наверху нажали на кнопку. Поднимаясь по крутой лестнице, Ка вспомнил стихотворение Мухтара под названием «Лестница», которое все еще лежало у него в кармане. Он был уверен, что все пройдет хорошо, но чувствовал себя как испуганный ребенок, который дрожит, входя в кабинет врача, хотя знает, что врач не будет делать ему укол. Едва поднявшись, он пожалел, что пришел: несмотря на ракы, его душу охватил глубокий страх.

Как только высокочтимый шейх увидел Ка, он сразу заметил его страх. А Ка понял, что шейх видит, как он боится. Но в шейхе было что-то такое, отчего стыд Ка прошел. На лестничной площадке на стене висело зеркало в резной раме из орехового дерева. Сперва он увидел шейха в зеркале. Людей в доме было как сельдей в бочке. Комната согрелась от дыхания и человеческого тепла. Внезапно Ка понял, что целует шейху руку. Он не заметил ни того, что было вокруг, ни толпы в комнате, все произошло в мгновение ока.

В комнате собралось более двадцати человек, чтобы принять участие в скромном богослужении, которое проводилось по вторникам вечером, и для того, чтобы рассказать о своих несчастьях. Хозяева молочных ферм, которые были счастливы оказаться рядом с шейхом при любом удобном случае, несколько человек из числа мелких торговцев и хозяев чайных, наполовину парализованный юноша, косоглазый директор одной автобусной фирмы со своим пожилым приятелем, ночной сторож электрической компании, швейцар, уже сорок лет работавший в городской больнице, и другие люди…

Шейх, прочитав по лицу Ка обо всех его сомнениях, показным жестом поцеловал его руку. И это был не только знак уважения: он сделал это так, как целуют милую ручку маленького ребенка. Ка изумился, хотя уже знал, что шейх сделает именно это. Они заговорили под взглядами окружающих, сознавая, что все внимательно их слушают.

– Молодец, что согласился принять мое приглашение, – сказал шейх. – Я видел тебя во сне. Шел снег.

– Я тоже видел вас во сне, светлейший шейх, – ответил Ка. – Я пришел сюда для того, чтобы стать счастливым.

– Мы счастливы, что у тебя родилась мысль, будто счастье твое – здесь, – сказал шейх.

– Мне страшно здесь, в этом городе, в этом доме, – проговорил Ка. – Дело в том, что вы все слишком для меня чужие. Я всегда боялся всего подобного. Я бы не хотел никому целовать руку и не хотел бы, чтобы мне кто-то целовал руку.

– Ты раскрыл свою внутреннюю красоту перед нашим братом Мухтаром, – сказал шейх. – О чем напоминает тебе этот благословенный снег, который идет сейчас?

Ка заметил, что человек, сидевший на софе справа от шейха, у окна, – Мухтар. На лбу и на носу у него был пластырь. Он надел темные очки с широкими стеклами, чтобы скрыть синяки под глазами, как старики, ослепшие от оспы. Он улыбался Ка, но смотрел недружелюбно.

– Снег напомнил мне о Боге, – сказал Ка. – Снег напомнил мне, как прекрасен и загадочен этот мир и что жизнь на самом деле – счастье.

Замолчав на мгновение, он заметил, что все взгляды устремлены на него. Шейх был этим доволен, и это раздражало Ка.

– Зачем вы позвали меня? – спросил он.

– Бог с вами! – сказал шейх. – Из рассказа Мухтар-бея мы решили, что вы ищете друга, с которым захотите побеседовать и открыть сердце.

– Хорошо, давайте побеседуем, – сказал Ка. – Прежде чем прийти сюда, я от страха выпил три рюмки ракы.

– Почему вы боитесь нас? – спросил шейх, широко раскрыв глаза, словно в изумлении. Он был полным миловидным человеком, и Ка увидел, что все вокруг него искренне улыбаются. – Вы не скажете, почему боитесь нас?

– Скажу, но я не хочу, чтобы вы обижались, – сказал Ка.

– Мы не обидимся, – ответил шейх. – Пожалуйста, садитесь рядом со мной. Нам очень важно узнать о вашем страхе.

Шейх говорил полушутя-полусерьезно, так что его последователи были готовы в любой момент рассмеяться. Ка, едва сев, почувствовал, что хочет поддаться этому настроению, которое ему понравилось.

– Я всегда искренне, как ребенок, хотел, чтобы моя страна развивалась, чтобы люди стали свободными и современными, – сказал он. – Но мне всегда казалось, что наша религия против этого. Может быть, я ошибаюсь. Извините. А может быть, я сейчас сильно пьян и потому могу в этом признаться.

– Бог с вами!

– Я вырос в Стамбуле, в Нишанташи, в светских кругах. Я хотел жить по-европейски. Моя жизнь прошла вдалеке от религии, потому что я понял, что не смогу одновременно быть европейцем и верить в Аллаха, который запихивает женщин в чаршаф и приказывает им закрывать лица. Уехав в Европу, я узнал, что может быть другой Аллах, а не тот, о котором рассказывают бородатые реакционные провинциалы.

– В Европе другой Бог? – спросил Шейх шутливо, гладя Ка по спине.

– Я хочу Бога, перед которым мне не надо снимать обувь, не надо вставать на колени и целовать кому-то руку. Бога, который поймет мое одиночество.

– Бог един, – сказал Шейх. – Он все видит, всех понимает. И твое одиночество тоже. Если бы ты в Него верил и знал, что Он видит и твое одиночество, ты бы не чувствовал себя одиноким.

– Очень верно, досточтимый шейх-эфенди, – сказал Ка, почувствовав, что обращается и ко всем присутствующим. – Я не могу верить в Аллаха, потому что я одинок, и не могу спастись от одиночества, потому что не верю в Аллаха. Что мне делать?

Несмотря на то что Ка был пьян и совершенно неожиданно получил огромное удовольствие оттого, что смело говорит настоящему шейху все, что хочет, он вдруг испугался того, что шейх молчит потому, что решил, что Ка зашел слишком далеко.

– Ты и в самом деле хочешь моего совета? – спросил шейх. – Мы – люди, которых вы называете бородатыми, реакционными провинциалами. И даже если мы сбреем бороду, провинциальность никуда не денется.

– Я тоже провинциал, и даже больше, я хочу быть провинциалом, быть забытым в самом безвестном уголке мира, где идет снег, – проговорил Ка.

Шейх опять поцеловал ему руку. Ка это понравилось, он заметил, что шейх делал это не против собственной воли. Но в глубине души Ка понимал, что все еще хочет быть европейцем, совершенно другим человеком, и почувствовал, что из-за этого презирает себя.

– Простите меня, перед тем как прийти сюда, я выпил, – повторил он. – Всю жизнь я чувствовал вину за то, что не верю в Аллаха бедняков и необразованных, в которого верят тетушки в платках и дядюшки с четками. В моем неверии было что-то надменное. Но в Бога, благодаря которому сейчас падает этот прекрасный снег, я верить хочу. Есть Бог, который сделает людей более цивилизованными, более утонченными, который внимательно наблюдает за скрытой симметрией мира.

– Конечно есть, сынок, – сказал шейх.

– Но этот Бог не здесь, не среди вас. Он снаружи, в снеге, который падает в сердце пустой темной ночи на одиноких скитальцев.

– Если ты собираешься в одиночку прийти к Богу, то иди, пусть снег в ночи наполнит твое сердце любовью к Нему. Мы не будем преграждать тебе путь. Но не забудь, что самовлюбленные гордецы остаются одни. Бог гордецов не любит. Шайтана прогнали из рая за гордыню.

Ка опять почувствовал тот же страх, которого впоследствии он будет стыдиться. И ему уже сейчас не нравилось, что о нем будут говорить, когда он уйдет отсюда.

– Что мне делать, досточтимый шейх? – спросил он. Тот хотел было вновь поцеловать его руку, но раздумал. Ка понимал, что его нерешительность и опьянение все заметили и презирают его за это. – Я хочу поверить в Аллаха, в которого верите вы, и стать, как и вы, простым человеком, но я запутался – из-за европейца, который сидит во мне.

– Для начала хорошо уже то, что у тебя такие благие намерения, – сказал шейх. – Сначала научись быть смиренным.

– А что мне для этого надо делать? – спросил Ка. В нем снова появился насмешливый чертенок.

– Все, кто хочет поговорить по вечерам, садятся на этот край тахты, куда я усадил тебя, – произнес шейх. – Все друг другу братья.

Ка понял, что все, кто сидел на стульях и на тюфяках на полу, выстроились в очередь, чтобы сесть на этот край тахты. Он поднялся, потому что понял, что шейх больше уважает эту невидимую очередь, нежели его самого, и самым правильным будет встать в ее конец и терпеливо ждать; шейх, поцеловав ему руку еще раз, усадил его на самый дальний тюфяк.

Рядом с ним сидел приятный человек невысокого роста с золотыми зубами, владелец чайной на проспекте Инёню. Человек был таким маленьким, а в голове у Ка все так запуталось, что он вдруг решил, будто этот человек пришел к шейху для того, чтобы тот подсказал ему, что делать с его ростом. Во времена его детства в Нишанташи жил карлик с изысканными манерами, который каждый день, под вечер, покупал у цыган на площади Нишанташи букет фиалок или одну гвоздику. Маленький человечек сказал Ка, что видел его, когда тот проходил мимо его чайной, но, к сожалению, не зашел, и что он ждет его завтра. Между тем в разговор вмешался косоглазый директор автобусной фирмы; он тоже шепотом сказал, что сам когда-то очень грустил из-за одной девушки, часто выпивал, был таким безбожником, что не признавал Аллаха, но потом все прошло и забылось. Ка хотел спросить: «Вы женились на ней?» – но тут косоглазый директор сказал:

– Мы поняли, что девушка нам не подходит.

Шейх снова завел речь против самоубийств: все слушали молча, некоторые покачивали головой, а трое всё перешептывались друг с другом.

– Были еще и другие самоубийства, – рассказал маленький человечек, – но государство скрывает это, как метеорологи скрывают приближение холодов, чтобы не портить людям настроение; девушек ради денег выдают за пожилых чиновников, за мужчин, которых они не любят.

Директор автобусной фирмы произнес:

– Моей жене, когда мы познакомились, я поначалу тоже совсем не понравился.

Перечислили причины самоубийств: безработицу, дороговизну, безнравственность, безбожие. Ка чувствовал себя лицемером, потому что признавал правоту каждого говорившего. Косоглазый директор подтолкнул локтем своего пожилого товарища, когда тот начал клевать носом. Наступило долгое молчание, и Ка почувствовал, что в нем нарастает ощущение покоя: они находились так далеко от центра мира, что, казалось, никому и в голову не придет приехать сюда, и под влиянием падающих снежинок, будто повисших в воздухе, создавалось впечатление, что земное притяжение исчезло.

Им никто не интересовался, и у Ка родилось новое стихотворение. Тетрадь он взял с собой. Помня опыт первого стихотворения, он полностью сосредоточился на голосе, все громче звучавшем внутри. На этот раз он, не отвлекаясь, одним махом записал тридцать шесть строчек. В голове у него стоял туман из-за ракы, и он был не слишком уверен в совершенстве стихотворения, и все же, чувствуя в себе новое вдохновение, он встал, попросил у шейха разрешения выйти, бросился наружу, сел на высокую ступень лестницы, начал читать – и убедился, что это стихотворение столь же безупречно, как и первое.

Стихотворение было написано под впечатлением от того, что Ка только что пережил, чему был свидетелем: в одном четверостишии содержался разговор с шейхом о бытии Бога, в других нашлось место всему: и чувству вины перед «Аллахом бедняков», и размышлениям об одиночестве, скрытом смысле мира и устройстве жизни, и человеку с золотыми зубами, и косоглазому, и учтивому карлику с гвоздикой – словом, всему тому, что заставило Ка вспомнить всю свою жизнь. «Какой во всем этом смысл?» – подумал он, изумляясь красоте того, что только что сам написал. Он считал стихотворение красивым, потому что читал его так, будто его написал кто-то другой. И материал стихотворения, и вся его жизнь представлялись ему удивительными из-за того, что стихотворение оказалось красивым. Что означала эта красота?

Автоматические пробки на лестнице щелкнули, и стало темно. Он нашел выключатель и включил свет, и, когда еще раз заглянул в тетрадь, которую держал в руках, у него родилось название стихотворения. «Скрытая симметрия» – написал он сверху. Позже он покажет – то, что он так быстро нашел это название, доказывает: это стихотворение не было его собственным замыслом, и поместит его на ось логики, как и первое.

12

Если Аллаха нет, то какой смысл в том, что бедняки так страдают?

Рассказ Неджипа о разлуке

Возвращаясь под снегом из обители шейха в отель, Ка думал о том, что скоро снова увидит Ипек. Выйдя на проспект Халит-паши, он вдруг оказался посреди предвыборного митинга Народной партии, а затем в окружении школьников, выходивших с университетских подготовительных курсов: они говорили о вечерней телевизионной трансляции, о том, как преподавателя химии легко обмануть в карты, и точно так же, как Ка и я в этом возрасте, безжалостно друг друга подкалывали. В дверях одного жилого дома он увидел маленькую заплаканную девочку, которая держалась за руку своей бабушки, – видимо, они шли из кабинета дантиста на верхнем этаже. По их одежде он сразу понял, что живут они, еле сводя концы с концами, но все-таки отвели свою обожаемую девочку не в государственную поликлинику, а к частному врачу, который, как они считали, сделает не так больно. Из открытой двери лавки, где продавались женские чулки, катушки ниток, цветные карандаши, батарейки и кассеты, он услышал «Роберту», песню Пеппино ди Капри, которую слушал в детстве по радио, когда они с дядей зимой по утрам ездили на Босфор гулять, и, решив, что этот настрой – предвестник нового стихотворения, вошел в первую попавшуюся чайную, сел за свободный столик и достал карандаш и тетрадь.

Какое-то время Ка смотрел на пустую страницу увлажнившимися глазами, потом понял, что стихотворения не будет, но его оптимистический настрой не исчез. На стенах чайной, битком набитой безработными и студентами, помимо видов Швейцарии, он увидел театральные афиши, вырезанные из газет карикатуры и статьи, объявление об условиях конкурса по набору сотрудников и расписание матчей, которые должен был провести в этом году футбольный клуб «Карсспор». Большинство уже сыгранных матчей закончились поражением, и их результаты были написаны карандашом другого цвета, а рядом с матчем с «Эрзурумспором», который закончился поражением 6:1, были написаны строки, одна из которых целиком войдет в стихотворение «Все человечество и звезды». Его Ка напишет на следующий день, сидя в чайной «Талихли кардешлер»[33]:

Если мать вернется из рая, чтобы нас, как прежде, обнять,

И не станет отец-безбожник в этот вечер ее избивать,

Все равно всё впустую, дерьмо замерзнет, душа иссохнет,

надежды нет!

Воду спусти, чтобы смыло тебя, – не стоило

в Карс приезжать.

Когда Ка, добродушно усмехаясь, записывал это четверостишие себе в тетрадь, от одного из столиков к нему подсел Неджип, на лице у которого было весьма неожиданное для Ка радостное выражение.

– Я так рад, что тебя увидел, – сказал Неджип. – Ты пишешь стихотворение? Я прошу извинить моего друга, который назвал тебя атеистом. Они впервые в жизни видят атеиста. Но ты не можешь быть атеистом, потому что ты очень хороший человек.

Он продолжал говорить – довольно несвязно, как Ка показалось поначалу: они с друзьями убежали из училища, чтобы посмотреть вечернее представление, но собирались сесть на задние ряды, потому что не хотели, чтобы, когда по телевидению будет идти прямая трансляция, директор их «обнаружил». Они были очень рады, что сбежали из училища, собирались встретиться с друзьями в Национальном театре. Они знали, что Ка будет читать там стихи. В Карсе все писали стихи, но до знакомства с Ка они ни разу не видели поэта, чьи стихи издавались. Можно ли угостить Ка чаем? Ка сказал, что торопится.

– Тогда я задам тебе один-единственный вопрос, последний вопрос, – сказал Неджип. – Я не ставлю себе целью обидеть тебя, как и мои друзья. Мне просто очень любопытно.

– Хорошо.

Сперва он дрожащими руками зажег сигарету.

– Если нет Аллаха, то, значит, нет и рая. Тогда миллионы людей, которые живут в нужде, нищете и страданиях, не смогут даже в рай попасть. В таком случае, какой смысл в том, что бедняки так много страдают? Для чего мы живем и зачем так много и напрасно страдаем?

– Аллах есть. И рай есть.

– Нет, ты говоришь это, чтобы меня утешить, потому что сочувствуешь нам. Когда ты вернешься в Германию, ты опять, как и раньше, начнешь думать, что Аллаха не существует.

– Я впервые за многие годы очень счастлив, – сказал Ка. – Почему бы мне не поверить в то, во что веришь ты?

– Потому что ты из высшего общества Стамбула, – ответил Неджип. – А там не верят в Аллаха. Они считают себя выше простых людей из-за того, что ценят то же, что и европейцы.

– Может быть, я и из высшего общества Стамбула, – сказал Ка, – но в Германии я был чужаком, которого никто ни во что не ставил. Это было унизительно.

Неджип, задумавшись, смотрел своими красивыми глазами как бы в себя, и Ка понял, что юноша в один момент проанализировал и оценил его особое положение.

– Тогда зачем же ты рассердил власть и убежал в Германию? – Он увидел, что Ка погрустнел, и сказал: – Ну и ладно! Вообще-то, если бы я был богат, мне было бы стыдно и я бы еще сильнее верил в Аллаха.

– Даст Бог, когда-нибудь мы все разбогатеем, – проговорил Ка.

– Не думай, что мне кажется, будто все так уж просто. И я не так прост и к тому же богатым быть не хочу. Я хочу быть поэтом, писателем. Я пишу научно-фантастический роман. Может быть, его напечатают в одной из газет Карса, в «Мызраке»[34] например, но я хочу, чтобы роман опубликовали не в газете, которая издается в семидесяти пяти экземплярах, а в стамбульских газетах, которые выходят многотысячными тиражами. Краткое изложение моего романа у меня с собой. Если я прочитаю, ты сможешь мне сказать, реально ли издать его в Стамбуле?

Ка посмотрел на часы.

– Очень быстро! – сказал Неджип.

Как раз в этот момент выключилось электричество, и весь Карс погрузился в темноту. При свете огня, горевшего в печке, Неджип сбегал к прилавку за свечой, зажег ее, покапал воском на тарелку, приклеил свечу и поставил на стол. Потом вытащил из кармана помятые листки бумаги и дрожащим голосом начал читать, то и дело запинаясь от волнения.

В 3579 году на планете Газали[35], которая сейчас еще не открыта, люди были очень богатыми, а жизнь была гораздо спокойнее, чем сейчас, но в противоположность тому, что думают о будущем материалисты, люди не перестали обращать внимание на свою духовную жизнь, считая, что уже стали богатыми. Наоборот, все очень интересовались вопросами отношений бытия и небытия, человека и мира, Аллаха и Его рабов. Поэтому в самом удаленном уголке этой красной планеты открылся Лицей исламских наук и проповедников, куда принимали только самых способных и трудолюбивых учеников. В этом лицее было два верных друга, взявшие себе прозвища Неджип и Фазыл по имени Неджипа Фазыла[36], книги которого, написанные 1600 лет назад, но все еще очень актуальные из-за злополучного вопроса об отношениях Востока и Запада, они с восторгом читали. По многу раз перечитывали они самое замечательное произведение великого мастера «Великий Восток», встречались втайне от всех по ночам на койке Фазыла, самой верхней, и, вытянувшись бок о бок под одеялом, наблюдали за тем, как на стеклянную крышу над ними падают и исчезают синие снежинки, сравнивали каждую из них с исчезающей планетой, шептались о смысле жизни и о том, что будут делать в будущем.

Эта чистая дружба, которую пытались запятнать грязными шутками завистники с черным сердцем, однажды омрачилась. Оба в один день влюбились в невинную девушку по имени Хиджран[37], которую с помощью луча прислали в их удаленный городок. Они узнали, что отец Хиджран был атеистом, но это не спасло их от безнадежной любви, а, наоборот, усилило страсть. Они быстро и всем сердцем поняли, что эта красная планета предназначена только для одного из них и что один из них должен умереть, но прежде пообещали друг другу: кто бы из них ни умер, он вернется после того, как окажется в другом мире, на каком бы расстоянии световых лет ни находился, и расскажет о том, что их больше всего волновало, о жизни после смерти.

Они не решили, кто и как умрет, потому что оба знали, что самым большим счастьем для обоих было бы пожертвовать собой ради счастья другого. Если, например, Фазыл говорил, что давай, мол, голыми руками одновременно возьмемся за обнаженный электрический провод, то Неджип сразу же понимал, что это хитрый обман, который Фазыл придумал, чтобы пожертвовать собой и умереть, потому что с его, Неджипа, стороны в проводе не было напряжения. Эта неопределенность, длившаяся многие месяцы, приносила обоим огромные страдания, но однажды вечером она разрешилась: вернувшись с вечерних занятий, Неджип обнаружил труп своего любимого друга, застрелившегося у себя на койке.

На следующий год Неджип женился на Хиджран и в брачную ночь рассказал ей о том, о чем они договорились с другом, сказав, что однажды призрак Фазыла обязательно вернется. А Хиджран ему ответила, что на самом деле она любила Фазыла, и плакала навзрыд целыми днями после его смерти, и вышла замуж за Неджипа только потому, что он – друг Фазыла и похож на него. Они не стали отдаваться друг другу и запретили себе любовь до тех пор, пока из мира иного не вернется Фазыл.

Но по мере того, как проходили годы, сначала их души, а потом и тела начали страстно желать друг друга. Однажды вечером, когда с помощью луча их отправили в маленький город Карс, на Землю, для наблюдений, они не выдержали и предались любви как сумасшедшие. Они словно забыли Фазыла, который мучил их тела, будто зубная боль. Однако в сердцах их росло чувство вины, и это их испугало. В один момент они оба поднялись на кровати, решив, что задохнутся от этого странного чувства, смешанного со страхом. В это время телевизионный экран напротив них загорелся сам собой, и там показался Фазыл в виде сверкающего и сияющего призрака. У него на лбу и под нижней губой все еще были свежие кровавые раны от пуль, полученных в день гибели.

– Я страдаю, – сказал Фазыл. – В загробном мире не осталось места, не осталось уголка, где бы я не побывал. («Я во всех деталях опишу эти путешествия, черпая вдохновение из „Завоевания Мекки“ аль-Газали и из сочинений аль-Араби», – сказал Неджип.) Я удостоился самой большой благосклонности ангелов Аллаха, поднялся на самые высоты неба, что считаются недосягаемыми, я видел ужасные наказания, которым подвергаются в аду атеисты в галстуках и высокомерные позитивисты с колонизаторскими замашками, насмехающиеся над верой народа, – но все же не стал счастливым, потому что мысленно был здесь, с вами.

Муж с женой в изумлении и страхе слушали слова несчастного призрака.

– Многие годы меня огорчало не то, что вы когда-нибудь оба будете счастливыми, какими я вижу вас сегодня вечером. Напротив, я больше своего собственного счастья хочу, чтобы Неджип был счастлив. Из-за того, что мы оба так любили друг друга, так дружили, мы никак не могли убить ни себя, ни друг друга. Мы словно бы укрылись броней бессмертия из-за того, что больше ценили жизнь друга, нежели свою собственную. Какое это было счастливое чувство! Но моя смерть доказала мне, что я ошибался, веря в него.

– Нет! – воскликнул Неджип. – Я никогда не ценил свою собственную жизнь больше твоей!

– Если бы это было правдой, я бы не умер, – проговорил призрак Фазыла. – А ты никогда не женился бы на прекрасной Хиджран. Я умер потому, что ты тайно, даже втайне от себя, желал моей смерти.

Неджип вновь пытался резко возражать, но призрак его не слушал.

– В загробном мире мне не давало покоя не только подозрение, что ты желал моей смерти, но и мысль о том, что ты был соучастником вероломного убийства, когда я погиб ночью в своей постели от выстрелов в голову, и страх, что ты связался с врагами шариата, – сказал призрак.

Неджип замолчал и теперь не возражал.

– У меня есть только один способ избавиться от этих тревог и попасть в рай, а у тебя – избавить себя от подозрения в совершении этого ужасного преступления, – промолвил дух. – Найди того, кто меня убил. Уже семь лет и семь месяцев не могут найти ни одного подозреваемого. Я хочу возмездия для того, кто имел хотя бы намерение меня убить или имел отношение к моей смерти. Пока этот презренный не будет наказан, мне в этом мире, в этом временном мире, который вы считаете настоящим миром, нет покоя.

Пораженные и рыдающие супруги не могли ничего ответить, а призрак внезапно исчез с экрана.

– Что же было дальше? – спросил Ка.

– Я еще не решил, чем закончится, – ответил Неджип. – Если я допишу этот рассказ, он, по-твоему, будет продаваться? – Увидев, что Ка не отвечает, он тут же добавил: – Вообще-то, я пишу о том, во что верю всем сердцем. По-твоему, о чем этот рассказ? Что ты чувствовал, когда я читал?

– Я с ужасом понял, что ты всем сердцем веришь в то, что эта жизнь – всего лишь подготовка к жизни в ином мире.

– Да, я верю в это! – горячо ответил Неджип. – Но этого недостаточно. Аллах желает, чтобы мы были счастливы и в этом мире. А это так сложно!

Они замолчали, думая об этой сложности.

В этот момент включили свет, но посетители чайной молчали, словно все еще было темно. Хозяин стал стучать кулаком по неработавшему телевизору.

– Мы сидим уже двадцать минут, – сказал Неджип. – Наши уже, конечно, лопнули от любопытства.

– Наши – это кто? – спросил Ка. – Фазыл тоже среди них? Это ваши настоящие имена?

– Конечно, это не мое настоящее имя, как и у Неджипа в рассказе. Не задавай вопросов, как в полиции! А Фазыл никогда не ходит в такие места, – ответил Неджип с загадочным видом. – Самый ярый мусульманин среди нас – это Фазыл, и он же – тот человек, кому я больше всего в жизни доверяю. Но он боится, что, если он будет замешан в политику, это попадет в его личное дело и его выгонят из школы. В Германии у него есть дядя, и он позднее попросит, чтобы он забрал его к себе, но мы очень любим друг друга, как в рассказе, и, если кто-нибудь убьет меня, я уверен, он за меня отомстит. На самом-то деле мы еще ближе, чем я изобразил в рассказе, и, как бы далеко мы ни были друг от друга, мы знаем, что делает в тот или иной момент каждый из нас.

– Что делает сейчас Фазыл?

– Хм… – ответил Неджип. Он странно посмотрел на Ка. – Читает в общежитии.

– Кто такая Хиджран?

– Как и нас, ее на самом деле зовут иначе. Но не она сама себя Хиджран назвала, это мы ее так назвали. Некоторые постоянно пишут ей любовные письма и стихи, но боятся отправить. Если бы у меня была дочь, я бы хотел, чтобы она была такая же красивая, умная и смелая, как она. Она – лидер девушек в платках, ничего не боится и очень яркая личность. На самом деле вначале, под влиянием своего отца-атеиста, она тоже не верила в Аллаха, работала моделью в Стамбуле, показывала по телевизору свой зад и ноги. Сюда она приехала, чтобы сняться в рекламе шампуня, которую тоже должны были показать по телевизору. Она шла по самой бедной и грязной, но самой красивой улице Карса – по проспекту Гази Ахмет Мухтар-паши, внезапно останавливалась перед камерой, одним движением распуская свои великолепные светло-каштановые, до талии, волосы, и, взмахнув ими, словно флагом, говорила: «Хотя прекрасный город Карс и полон грязи, мои волосы всегда сияют благодаря „Блендаксу“». Рекламу, видимо, должны были показать по всему миру, и весь мир должен был смеяться над нами. Две девушки из педагогического института, в котором тогда еще только начиналась война из-за платков, узнали ее, потому что видели по телевизору и на фотографиях в желтых газетах, где писали об ее скандальных историях с богатыми стамбульскими парнями, и втайне восхищались ею; они пригласили ее на чай. Хиджран пошла, чтобы посмеяться над ними. Там ей сразу стало скучно, и она сказала: «Раз уж ваша религия – да, так и сказала, не наша религия, а ваша религия – запрещает, чтобы волосы были видны, а власть запрещает их закрывать, вы тогда сделайте как этот – тут она назвала имя иностранной рок-звезды – побрейтесь наголо, а в нос повесьте железное колечко! Тогда весь мир обратит на вас внимание!» Наши девушки так растерялись, что вместе с ней стали смеяться над этой шуткой! Хиджран от этого осмелела и сказала: «Снимите кусок тряпки, который ведет вас в темноту Средневековья, с ваших красивых голов!» – и попыталась протянуть руку к платку самой растерянной из девушек и снять его, и вдруг рука осталась неподвижной. Она сразу же бросилась на землю и попросила у той прощения – ее брат, самый глупый из глупых, учится в нашем классе. На следующий день она снова пришла, и потом опять, и наконец присоединилась к ним, а в Стамбул больше не вернулась. Поверь мне, это она – та святая женщина, которая превратила платок в знамя политической борьбы угнетаемых мусульманок Анатолии, поверь мне!

– Тогда почему ты в своем рассказе ничего о ней не сказал, кроме того, что она была девственницей? – спросил Ка. – Почему Неджип и Фазыл, прежде чем убить друг друга, не догадались спросить у Хиджран, что она думает?

Наступило напряженное молчание, во время которого Неджип смотрел в сторону улицы, на медленно падающий из темноты снег, похожий на струящиеся стихи, своими прекрасными глазами, один из которых через два часа и три минуты будет выбит пулей.

– Вот она. Вот! – прошептал он затем.

– Кто?

– Хиджран! На улице!

13

Я не буду обсуждать свою веру с атеистом

Прогулка Ка и Кадифе под снегом

Она входила с улицы. На ней был легкий лиловый плащ, на глазах темные очки, которые делали ее похожей на героиню фантастического романа, а платок на голове вовсе не походил на символ исламизма – просто самый обычный платок, который Ка видел с детства на тысячах женщин. Заметив, что молодая женщина идет прямо к нему, Ка встал, словно ученик, когда в класс входит учитель.

– Я сестра Ипек, Кадифе, – сказала женщина, мягко улыбаясь. – Все ждут вас на ужин. Отец попросил, чтобы я вас привела.

– Откуда вы узнали, что я здесь? – спросил Ка.

– В Карсе все всегда обо всем знают, – ответила Кадифе совершенно серьезно. – Главное, чтобы это «всё» было в Карсе.

На ее лице появилось печальное выражение, причину которого Ка понять не смог.

– Мой друг, поэт и писатель, – представил Неджипа Ка.

Они смерили друг друга взглядом, но руки друг другу не подали. Ка решил, что дело в том, что оба чувствуют себя не в своей тарелке. Когда намного позже он будет восстанавливать в памяти все происшедшее, то сделает вывод, что два исламиста не пожали друг другу руки из-за того, что женщине надлежит прятать свое тело от мужчин. Побледневший Неджип смотрел не отрываясь на Хиджран, пришедшую из космоса, но Кадифе с виду была такой обычной, что из всех мужчин в кофейне на нее даже никто не обернулся. К тому же она была не такой красивой, как старшая сестра.

Но когда Ка шел с ней под снегом по проспекту Ататюрка, он чувствовал себя очень счастливым. Он находил ее привлекательной, потому что мог разговаривать с ней, глядя в ее простое и чистое лицо, обрамленное платком (не такое красивое, как лицо ее сестры), в ее карие, как у сестры, глаза; при этом он думал, что в этот момент предает Ипек.

Сначала они разговаривали о погоде, с совершенно неожиданными для Ка подробностями. Кадифе была в курсе даже таких нюансов, которые могут знать только пожилые люди, заполняющие свои дни новостями по радио, чтобы хоть как-то отличать их один от другого. Она рассказала, что холодный воздушный фронт с низким давлением, пришедший из Сибири, продержится еще два дня и что если снегопад не прекратится, то дороги еще два дня нельзя будет расчистить; что в Сарыкамыше высота снежного покрова достигла 160 сантиметров; что жители Карса не верят метеорологам: по самому распространенному здесь слуху, власти всегда завышают температуру воздуха на 5–6 градусов, чтобы у людей не портилось настроение (но Ка не должен никому рассказывать об этом). В детстве, в Стамбуле, они с Ипек всегда хотели, чтобы снега было побольше: снег пробуждал в них ощущение, что жизнь прекрасна и скоротечна, и заставлял их чувствовать, что на самом деле, несмотря на всю враждебность, люди симпатизируют друг другу и что вселенная и время – широки, а мир человека – узок. Поэтому, когда шел снег, люди старались держаться вместе. Снег словно бы прикрывал собой злобу, алчность, вражду и сближал людей.

Они немного помолчали. Когда они безмолвно шли по проспекту Шехита Дженгиза Топеля, где уже закрылись все магазины, им не встретилось ни единой живой души. Ка почувствовал, что ему одновременно и приятно, и тревожно идти под снегом рядом с Кадифе. Он вперил взгляд в свет витрины в конце улицы, словно боясь, что если повернется и еще подольше посмотрит в лицо Кадифе, то влюбится и в нее тоже. Был ли он влюблен в ее сестру? Умом он хотел безумно влюбиться и сознавал это. Дойдя до конца улицы, они увидели, что вся театральная труппа во главе с Сунаем Заимом выпивает перед спектаклем, за двадцать минут до начала представления, в маленькой и тесной пивной «Неше»[38], за светящейся витриной, на которой было написано: «По причине вечернего театрального представления встреча с кандидатом от партии „Свободная Отчизна“ господином Зихни Севюком переносится»; они пили жадно, так, словно пьют в последний раз в жизни.

Увидев среди предвыборных плакатов, развешенных в витрине пивной, отпечатанный на желтой бумаге призыв «Человек – шедевр Аллаха, самоубийство – кощунство», Ка спросил у Кадифе, что она думает по поводу самоубийства Теслиме.

– Теперь ты сможешь интересно написать о Теслиме в стамбульских газетах и в Германии, – произнесла Кадифе немного раздраженно.

– Я только начинаю узнавать Карс, – ответил Ка. – И чем больше его узнаю, тем больше понимаю, что никому за его пределами не смогу рассказать о том, что здесь происходит. При мысли о хрупкости человеческой жизни и бессмысленности страданий у меня слезы на глаза наворачиваются.

– Только атеисты, которые никогда не страдали, думают, что страдания напрасны, – сказала Кадифе. – Атеисты, которые хотя бы немного страдали, в конце концов тоже начинают верить, потому что не могут долго выдержать безбожие.

– Однако Теслиме умерла как безбожница, покончив с собой, когда боль достигла предела, – ответил Ка с упрямством, которое ему придавал алкоголь.

– Да, если Теслиме умерла, покончив с собой, это означает, что она совершила грех. Потому что двадцать девятый аят суры «Ниса»[39] запрещает самоубийства. Но то, что наша подруга покончила с собой и совершила грех, не означает, что в нашем сердце стало меньше той глубокой нежности, почти любви, которую мы к ней испытывали.

– Можем ли мы все же любить всем сердцем несчастную, совершившую то, что осуждает религия? – спросил Ка, пытаясь повлиять на Кадифе. – Ты хочешь сказать, что мы верим в Бога не сердцем, а разумом, как европейцы, которым Он теперь не нужен?

– Священный Коран – приказ Аллаха. А ясные и недвусмысленные приказы – это не то, что можно обсуждать нам, рабам, – уверенно ответила Кадифе. – Это, конечно же, не означает, что в нашей религии ничего не обсуждается. Но я не хочу обсуждать свою религию с атеистом и даже просто с человеком светских взглядов. Пожалуйста, не обижайтесь на меня.

– Вы правы.

– Также я не отношусь к тем бессовестным исламистам, которые пытаются рассказывать светски настроенным людям, что ислам – это светская религия, – добавила Кадифе.

– Вы правы, – согласился Ка.

– Вы уже дважды сказали, что я права, но я не думаю, что вы и в самом деле в это верите, – произнесла Кадифе, улыбнувшись.

– И опять вы правы, – сказал Ка без улыбки.

Некоторое время они шли молча. Мог бы он влюбиться в нее, а не в ее сестру? Ка очень хорошо знал, что не будет чувствовать влечения к женщине, которая носит платок, но все же не смог удержаться, чтобы не развлечься этой тайной мыслью.

Когда они влились в толпу на проспекте Карадаг, он сначала заговорил о поэзии, неуклюже добавил, что Неджип тоже поэт, и спросил, знает ли она, что у нее много почитателей в училище имамов-хатибов, которые поклоняются ей, называя именем Хиджран.

– Каким именем?

Ка вкратце рассказал и другие истории о Хиджран.

– Все это – неправда, – сказала Кадифе. – И я ни разу не слышала об этом от знакомых из училища имамов-хатибов.

Через несколько шагов, улыбнувшись, она произнесла:

– Но историю с шампунем я слышала и раньше. – Она напомнила, что побриться наголо, чтобы привлечь к себе внимание западной прессы, впервые посоветовал девушкам в платках один богатый журналист, которого ненавидели в Стамбуле. – В этом рассказе правда только одна: да, я в первый раз пошла к своим приятельницам, которых называют «девушками в платках», чтобы посмеяться над ними! И еще мне было любопытно. Скажем так: это было насмешливое любопытство.

– А что случилось потом?

– Я приехала сюда потому, что набрала нужное количество баллов для поступления в педагогический институт, да и моя сестра жила в Карсе. В конце концов, эти девушки были моими однокурсницами, и даже если ты не веришь в Аллаха, но тебя приглашают в гости, то надо идти. Даже с точки зрения моих прошлых взглядов я чувствовала, что они правы. Так их воспитали родители. Их поддерживала даже власть, обеспечившая религиозное образование в школе. Девушкам, которым многие годы говорили покрывать голову, велели: «Снимите платок, так требует власть». Однажды я тоже покрыла голову в знак политической солидарности. Мне было страшно от того, что я делала, и в то же время я улыбалась. Может быть, потому, что я вспомнила, что я – дочь своего отца-атеиста, вечно противостоявшего власти. Когда я шла туда, я была уверена, что сделаю это только один раз, что это будет этакий политический «жест свободы», о котором приятно будет вспомнить через много лет как о шутке. Но власть, полиция и здешние газеты так по мне прошлись, что я не смогла представить все как шутку, чтобы выпутаться из этой истории. Нас забрали – демонстрация, мол, была несанкционированная. Если бы через день, выйдя из тюрьмы, я сказала: «Все, я передумала и с самого начала не была верующей», весь Карс плюнул бы мне в лицо. А сейчас я знаю, что все эти страдания ниспослал мне Аллах, чтобы я нашла истинный путь. Когда-то я тоже была атеисткой, как ты. Не смотри на меня так, я знаю, что ты меня жалеешь.

– Я не жалею тебя.

– Жалеешь. Я не чувствую, что я смешнее тебя. Но я не чувствую себя и выше тебя, знай это.

– Что твой отец говорит обо всем этом?

– Мы пока справляемся с ситуацией. Но делать это все труднее, и мы очень боимся, потому что очень любим друг друга. Отец сначала гордился мной: в тот день, когда я пошла в институт с покрытой головой, он держал себя так, будто думает, что это такой весьма своеобразный метод борьбы. Глядя вместе со мной в зеркало в латунной раме, оставшееся от мамы, он посмотрел, как сидит на моей голове платок, и поцеловал меня. Мы очень мало говорили, но было ясно: то, что я делала, заслуживало уважения не потому, что было поступком исламистки, а потому, что было поступком, направленным против власти. Мой отец был уверен, что такой поступок достоин его дочери, но втайне боялся так же, как и я. Я знаю, что, когда нас арестовали, он был испуган и раскаивался. Он заявил, что политическую полицию интересую не я, а все еще он. Когда-то сотрудники НРУ заносили в картотеку имена крикливых левых и демократов, а сейчас они занимаются учетом сторонников шариата; так что было вполне объяснимо, что они начали с дочери старого вояки. Из-за этого мне было сложнее отступить, а отец вынужден был меня поддерживать в каждом моем шаге, но постепенно это стало невозможно. Знаешь, есть старики, которые слышать-то слышат – звуки в доме, треск огня в печи, нескончаемую болтовню жены, скрип дверных петель, но на самом деле слушают только то, что хотят. Мой отец теперь так же реагирует на нашу борьбу. Если кто-нибудь из девушек приходит к нам домой, то он срывает на них злобу, ведет себя по-свински, начинает говорить, что Бога нет, но в конце концов они сходятся на нелюбви к властям. Так как я считаю проявлением зрелости то, что девушки, не оставаясь в долгу, могут ответить моему отцу, я провожу собрания у нас дома. Сегодня вечером тоже придет одна из них, Ханде. После самоубийства Теслиме Ханде решила уступить давлению семьи и снять платок, но у нее не получается выполнить свое решение. Отец иногда говорит, что все это напоминает ему дни его былой коммунистической борьбы. Коммунисты бывают двух видов: гордецы, которые начинают заниматься политикой для того, чтобы превратить народ в настоящих людей и направить страну по пути прогресса, и праведники, которыми движет желание добиться справедливости и равенства. Первые помешаны на власти, всех поучают, от них исходит только вред. А вторые вредят только себе, но именно этого-то они и хотят. И когда они из чувства вины хотят разделить с бедными их страдания, то начинают жить еще хуже их. Мой папа был учителем, со службы его выгнали, пытали и содрали один ноготь, посадили в тюрьму. Многие годы они с мамой держали магазин канцелярских товаров, делали ксерокопии, и даже случалось, что он переводил с французского романы и торговал энциклопедией в рассрочку, ходя от двери к двери. В те дни, когда мы страдаем, когда мы терпим нужду, а иногда и без всякой причины, он вдруг внезапно обнимает нас и плачет. Он очень боится, что с нами случится что-нибудь плохое. Когда после убийства директора педагогического института в отель пришла полиция, он испугался. Он лепетал перед ними. До меня дошел слух, что вы виделись с Ладживертом. Не говорите этого моему отцу.

– Я не скажу, – ответил Ка. Он остановился и стряхнул снежинки с головы. – Разве мы шли не в эту сторону, к отелю?

– Можно пройти и здесь. Ни снег не кончается, ни темы для разговора. Я покажу вам улицу Касаплар[40]. Что хотел от вас Ладживерт?

– Ничего.

– Он ничего не говорил о нас, об отце, о сестре?

По лицу Кадифе Ка понял, что та волнуется.

– Я не помню, – сказал он.

– Все его боятся. Мы тоже боимся. Все эти магазины – это все известные здешние мясные лавки.

– Как ваш отец проводит свой день? – спросил Ка. – Он никогда не выходит из дому, то есть из отеля?

– Отелем управляет он. Он командует всеми: управляющим, уборщиком, прачкой, горничными. Мы с сестрой тоже занимаемся отелем. Отец очень редко выходит на улицу. Вы кто по знаку зодиака?

– Близнецы, – сказал Ка. – Говорят, что Близнецы много обманывают, но я не уверен.

– В чем? В том, правда ли это, или в том, что обманываете?

– Если вы верите звездам, то сразу должны были понять, что у меня сегодня особенный день.

– Да, сестра сказала, что вы сегодня написали стихотворение.

– Ваша сестра вам обо всем говорит?

– Здесь у нас только два развлечения. Рассказывать обо всем и смотреть телевизор. И, включив телевизор, мы разговариваем. Моя сестра очень красивая, правда?

– Да, очень красивая, – почтительно ответил Ка. – Но вы тоже красивая, – учтиво добавил он. – Сейчас вы ей и это расскажете?

– Не расскажу, – ответила Кадифе. – Пусть это будет нашей тайной. Тайна – лучшее начало для хорошей дружбы.

Она стряхнула снег, скопившийся на ее длинном лиловом плаще.

14

Как вы пишете стихи?

Разговор за ужином о любви, платках и самоубийствах

Они увидели толпу, ожидавшую перед Национальным театром «представления», которое вскоре должно было начаться. Несмотря на непрекращающийся снег, молодые люди в пиджаках и рубашках, пришедшие из дому, общежитий, безработные тунеядцы, собравшиеся, чтобы развлечься во что бы то ни стало, и сбежавшие из дому дети – все стояли на тротуаре перед дверью здания, построенного сто десять лет назад. Были и семьи, пришедшие в полном составе. Ка впервые увидел в Карсе раскрытый черный зонт. Кадифе знала, что в программе запланировано выступление Ка, но он не стал говорить об этом, сказав, что не пойдет туда, да и времени у него нет.

Он почувствовал, что подступает новое стихотворение. Он быстро шел к отелю, стараясь не разговаривать. Перед ужином он быстро поднялся в свою комнату, сказав, что хочет привести себя в порядок, снял пальто, сел за маленький стол и начал быстро записывать. Главной темой стихотворения была дружба и общие тайны. Мотивы снега, звезд и особенно счастливого дня и некоторые слова, сказанные Кадифе, входили в стихотворение без изменений, и Ка с волнением и удовольствием, будто глядя на картину, наблюдал, как строчки выстраиваются одна под другой. Его разум, движимый скрытой логикой, развил то, о чем они говорили с Кадифе, в стихотворении под названием «Дружба звезд», где говорилось, что у каждого человека есть звезда, у каждой звезды есть подруга-звезда, и что у каждого человека есть двойник, звезда которого похожа на его звезду, и что этого двойника человек хранит внутри себя, как посвященного в его тайны. Позднее он объяснит отсутствие некоторых строк и слов в стихотворении тем, что хоть он и слышал музыку стихотворения и понял все его совершенство, но думал об Ипек и об ужине, на который опаздывал, и от этого был несказанно счастлив.

Закончив стихотворение, он торопливо прошел через вестибюль отеля в маленькую квартиру хозяев. Тут во главе стола, накрытого посреди широкой комнаты с высоким потолком, сидел Тургут-бей, а по обе стороны от него дочери – Ипек и Кадифе. С другого края стола сидела третья девушка, и по элегантному лиловому платку на ее голове Ка сразу же понял, что это подруга Кадифе, Ханде. Напротив нее он увидел журналиста Сердар-бея. По странной красоте и неубранности стола, за которым сидела эта маленькая компания, которая выглядела счастливой оттого, что все собрались вместе, по ловким и радостным движениям курдской служанки Захиде, которая за их спинами быстро ходила в кухню и обратно, он сразу же почувствовал, что у Тургут-бея и его дочерей вошло в привычку долго сидеть по вечерам за этим столом.

– Я думал о вас целый день, я беспокоился о вас целый день, где вы были? – произнес Тургут-бей, поднимаясь. Внезапно он подошел к Ка и так его обнял, что Ка решил, что тот заплачет. – В любой момент может случиться что-нибудь плохое, – сказал Тургут-бей трагическим голосом.

Ка сел туда, куда ему указал Тургут-бей, как раз напротив него самого, и с аппетитом принялся за поставленный перед ним горячий чечевичный суп. Когда он доел, а двое других мужчин за столом начали пить ракы, интерес всех собравшихся переключился на экран телевизора, стоявшего у него за спиной, а Ка сделал то, что хотел сделать уже давно: вдоволь насмотрелся на прекрасное лицо Ипек.

Так как он впоследствии во всех подробностях написал в своей тетради о необъятном, безграничном счастье, которое ощущал в тот момент, я совершенно точно знаю, что он чувствовал: он постоянно шевелил руками и ногами, как счастливый ребенок, и дрожал он нетерпения, словно они с Ипек должны были сесть на ближайший поезд, который увезет их во Франкфурт. Он представил, как свет, похожий на тот, что падал от лампы с абажуром, стоявшей на рабочем столе Тургут-бея, на котором лежали вперемешку книги, газеты, гостиничные книги регистрации и счета, в ближайшем будущем будет падать на лицо Ипек от лампы с абажуром на его рабочем столе в маленькой квартире во Франкфурте, где они будут жить вместе.

Сразу после этого он увидел, что Кадифе смотрит на него. Когда Ка встретился с ней взглядом, на ее лице, не таком красивом, как лицо сестры, на какой-то момент словно появилось выражение ревности, но Кадифе сразу удалось это скрыть, хитро улыбнувшись.

Сидевшие за столом время от времени краем глаза поглядывали на телевизор. Трансляция спектакля из Национального театра только что началась, и долговязый, худой как спичка, актер из театральной труппы, которую видел Ка, в первый вечер выходя из автобуса, кланяясь то вправо, то влево, начал представление, как вдруг Тургут-бей взял пульт дистанционного управления и переключил программу. Они долго смотрели на мутное черно-белое изображение с непонятными белыми мушками.

– Папа, – спросила Ипек, – и зачем вы сейчас на это смотрите?

– Здесь идет снег… – проговорил ее отец. – По крайней мере, это правдивое изображение, достоверная новость. Ты же знаешь, когда я долго смотрю какой-нибудь канал, это задевает мое чувство собственного достоинства.

– Тогда, отец, пожалуйста, выключите телевизор, – сказала Кадифе. – Раз уж это задевает наше чувство собственного достоинства.

– Расскажите нашему гостю, – сказал ее отец, смутившись. – Меня беспокоит, что он не знает.

– Меня тоже, – сказала Ханде. У нее были сверхъестественно красивые, огромные, полные гнева глаза. Все сразу же замолчали.

– Расскажи ты, Ханде, – сказала Кадифе. – Здесь нечего стесняться.

– Как раз наоборот, здесь много чего стоит стесняться, и поэтому я хочу рассказать, – сказала Ханде. Внезапно ее лицо засветилось странной радостью. Улыбнувшись, словно вспомнив что-то приятное, она произнесла: – Сегодня сорок дней, как покончила с собой наша подруга Теслиме. Она была среди нас самой верующей девушкой, сражавшейся ради слова Аллаха. Для нее платок означал не только любовь к Аллаху, но также и собственную веру и честь. Никому бы и в голову не пришло, что она покончит с собой. На нее безжалостно давили учителя в институте и отец дома, чтобы она сняла платок, но она упорствовала. Ее вот-вот должны были выгнать из института, где она училась уже три года и который скоро должна была окончить. Однажды люди из Управления безопасности прижали ее отца в его бакалейной лавке и сказали: «Если твоя дочь придет на учебу, не сняв платка, мы закроем твой магазин, а тебя прогоним из Карса». В ответ на это отец сначала пригрозил Теслиме, что выгонит ее из дома, а когда это не подействовало, решил выдать ее замуж за сорокалетнего вдовца-полицейского. И полицейский даже стал приходить в бакалейную лавку с цветами. Теслиме чувствовала такое отвращение к этому мужчине, которого она называла «человек с металлическими глазами», что сказала нам, что решила снять платок, чтобы не выходить за него замуж, однако никак не могла выполнить это решение. Некоторые из нас одобрили ее поступок, чтобы она не выходила замуж за этого – с металлическими глазами, а некоторые сказали: «Пригрози отцу, что покончишь с собой!» Больше всех советовала это я. Потому что я не хотела, чтобы Теслиме сняла платок. Сколько раз я говорила ей: «Теслиме, покончить с собой лучше, чем снять платок». Я говорила это просто так. Мы думали, что слова о самоубийстве испугают ее отца, полагая, что самоубийства женщин, о которых мы читали в газетах, были совершены от безбожия, от зависимости от материального достатка или от безнадежной любви. Я вовсе не предполагала, что Теслиме покончит с собой, так как она была верующей девушкой. Но когда я услышала, что она повесилась, я поверила первой. Я сразу же почувствовала, что если бы я была на месте Теслиме, то могла бы покончить с собой.

Ханде заплакала. Все молчали. Ипек подошла к Ханде, поцеловала ее и погладила. Кадифе тоже подошла; девушки обнялись, Тургут-бей, держа в руках пульт от телевизора, начал говорить ей утешительные слова, и все стали шутить, чтобы она не плакала. Тургут-бей, словно развлекая маленького ребенка, показал ей жирафов на экране, и, более того, Ханде, будто ребенок, готовый к тому, чтобы его отвлекли, заплаканными глазами посмотрела на экран телевизора: все они долго, почти забыв о своей собственной жизни, смотрели на пару жирафов, двигавшихся с довольным видом, словно в замедленной съемке, где-то очень далеко, наверное в сердце Африки, в местности с тенистыми деревьями.

– После самоубийства Теслиме Ханде, чтобы еще сильнее не огорчать родителей, решила снять платок и пойти на учебу, – сказала затем Кадифе. – Они вырастили ее словно единственного сына, она не знала ни трудностей, ни недостатка в чем-либо. Ее родители мечтают о том, что в дальнейшем дочь будет заботиться о них. Ханде очень умная. – Она говорила очень нежно, словно бы шепотом, но так, чтобы Ханде слышала, а девушка с заплаканными глазами слушала ее, вместе со всеми глядя на экран. – Мы, девушки в платках, сначала пытались ее переубедить, чтобы она не прекращала борьбу, но, поняв, что снять платок лучше, чем совершить самоубийство, решили помогать Ханде. Для девушки, которая считала платок повелением Аллаха и знаменем ислама, сложно снять его и выйти на люди. Ханде на много дней закрылась дома и пыталась сконцентрироваться на этом решении.

Ка, как и другие, съежился от чувства вины, но, когда его рука коснулась руки Ипек, внутри его разлилось чувство счастья. Пока Тургут-бей быстро перескакивал с канала на канал, Ка прижался рукой к руке Ипек, желая ощутить то же счастье. Когда Ипек сделала то же самое, он забыл о грусти, царившей за столом. На экране телевизора появился спектакль в Национальном театре. Долговязый худой человек рассказал, что для него большая честь участвовать в первой в истории Карса прямой трансляции. Пока оглашали программу спектакля, среди душещипательных рассказов, откровений вратаря национальной сборной, позорных тайн нашей политической истории, сценок из Шекспира и Виктора Гюго, неожиданных признаний, скандальных историй, имен незабвенных ветеранов турецкого театра и кино, шуток, песен и страшных сюрпризов Ка услышал, как прочитали его имя, назвав его «нашим самым великим поэтом, который спустя многие годы тихо вернулся в нашу страну». Под столом Ипек взяла его за руку.

– Значит, вы не хотите вечером идти туда, – проговорил Тургут-бей.

– Мне очень хорошо здесь, я так счастлив, – ответил Ка, еще сильнее сжимая руку Ипек.

– Вообще-то, я вовсе не хочу портить ваше счастье, – сказала Ханде. Все вдруг почти испугались этого. – Но сегодня вечером я пришла сюда из-за вас. Я не читала ни одной из ваших книг, но мне хватит уже того, что вы – поэт, который доехал до самой Германии и видел мир. Скажите, пожалуйста, в последнее время вы писали стихи?

– В Карсе ко мне пришло множество стихотворений, – ответил Ка.

– Я подумала, что вы сможете рассказать мне, как можно сконцентрироваться на этом. Скажите мне вот что, пожалуйста: как вы пишете стихи? Вы концентрируетесь?

Это был вопрос, который чаще всего задают женщины поэтам на поэтических вечерах, устраиваемых в Германии для турецких читателей, но на этот раз он вздрогнул, как это было каждый раз, когда спрашивали что-то особенное.

– Я не знаю, как пишутся стихи, – ответил он. – Хорошее стихотворение словно приходит извне, откуда-то издалека. – Он увидел, что Ханде смотрит на него с сомнением. – Скажите, пожалуйста, что означает для вас понятие «сконцентрироваться»?

– Целый день я прилагаю усилия, чтобы представить себя без платка, но ничего не получается. Вместо этого у меня перед глазами появляется то, что я хочу забыть.

– Что, например?

– Когда девушек в платках стало много, из Анкары прислали женщину, чтобы она убедила нас снять платки. Эта убеждавшая нас много часов женщина разговаривала в кабинете с каждой из нас в отдельности. Она задавала сотни вопросов, например: «Твой отец бьет маму? Сколько у тебя братьев и сестер? Сколько твой отец зарабатывает в месяц? Что ты носила до платка? Тебе нравится Ататюрк? Какие рисунки висят у тебя дома на стенах? Сколько раз в месяц ты ходишь в кино? По-твоему, мужчина и женщина – равны? Кто важнее – Аллах или государство? Сколько ты хочешь иметь детей? Тебе мешают в семье?» – записывала наши ответы на бумагу, заполняла о нас анкеты. У нее были крашеные волосы и накрашенные губы, голова у нее была не покрыта, она была очень изящно одета, как в модных журналах, но, как бы это сказать, на самом деле она была очень проста в общении. Хотя некоторые ее вопросы доводили нас до слез, потом мы ее полюбили… Среди нас были те, кто думал, что, слава богу, она не замаралась грязью Карса. Потом я стала видеть ее во сне, но сначала не придала этому значения. А сейчас, когда я пытаюсь представить, как сниму с головы платок, распущу волосы и буду ходить среди людей, я вижу себя в роли этой убеждавшей нас женщины. Как будто я тоже стала такой же шикарной, как она, ношу туфли на тонких каблуках и открытые платья. Мужчины обращают на меня внимание. Мне это и нравится очень, и очень смущает.

– Ханде, если не хочешь, не рассказывай о том, что тебя смущает, – сказала Кадифе.

– Нет, я расскажу. Потому что я стесняюсь в моих фантазиях, но не стесняюсь самих фантазий. На самом деле я не верю, что если сниму платок, то стану развратницей, которая будет провоцировать мужчин. Потому что сниму платок, не веря в то, что я делаю. Но я знаю, что человека может охватить сильное желание, хотя он сначала может в это и не верить – даже тогда, когда, как он думает, ему этого не хочется. И мужчины и женщины, все мы по ночам в своих снах совершаем грехи, которые, как полагаем, совершенно не хотим совершать в реальной повседневной жизни. Это правда, разве не так?

– Довольно, Ханде, – сказала Кадифе.

– Разве не так?

– Не так, – ответила Кадифе. Она повернулась к Ка. – Два года назад Ханде должна была выйти замуж за очень красивого молодого курда. Но парень ввязался в политику, и его убили…

– Это никак не связано с тем, что я не могу снять платок, – рассердившись, сказала Ханде. – Причина того, что я не снимаю платок, в том, что я не могу сосредоточиться и представить себя с непокрытой головой. Каждый раз, когда пытаюсь представить это, я в воображении превращаюсь в таких, как женщина, убеждавшая нас снять платок, либо в развратницу. Если я хотя бы разок смогу представить себе, как с непокрытой головой вхожу в двери института, иду по коридорам и вхожу в аудиторию, то, даст Бог, найду в себе силы сделать это и тогда стану свободной. Потому что я открою голову по своей воле и по собственному желанию, а не под давлением полиции. Но я не могу сосредоточиться на этом.

– Не придавай этому такого большого значения, – сказала Кадифе. – Если даже в тот момент ты не выдержишь, то все равно всегда будешь нашей милой Ханде.

– Нет, – сказала Ханде. – Про себя вы меня вините и презираете из-за того, что я отделилась от вас и решила открыть голову. – Она повернулась к Ка. – Иногда девушка, оживающая у меня перед глазами, с непокрытой головой входит в институт, движется по коридорам, входит в наш класс, по которому я очень соскучилась, и я даже иногда вспоминаю запах коридоров, тяжелый воздух в аудитории. Именно в этот момент в зеркале, отделяющем аудиторию от коридора, я вижу эту девушку и, поняв, что та, кого я вижу, – не я, а другая, начинаю плакать.

Все решили, что Ханде опять заплачет.

– Я не слишком боюсь быть другой, – сказала Ханде. – Меня пугает то, что я не смогу вернуться в свое нынешнее состояние и даже забуду его. Вот из-за этого человек может покончить с собой. – Она повернулась к Ка и кокетливо спросила: – Вы никогда не хотели покончить с собой?

– Нет, но после поступков женщин в Карсе начинаешь думать об этом.

– Для многих девушек в нашем положении желание умереть означает стать свободной, хозяйкой собственного тела. Девушки, которых обманули и лишили невинности, девственницы, которых выдают замуж за человека, за которого они не хотят выходить, только поэтому совершают самоубийство. Они расценивают самоубийство как стремление к невинности и чистоте. Вы не писали стихотворений о самоубийствах? – Она повернулась к Ипек. – Я не очень утомила вашего гостя? Хорошо, пусть он скажет, откуда появляются стихи, которые пришли к нему в Карсе, и я оставлю его в покое.

– Когда я чувствую, что подходит стихотворение, меня переполняет благодарность к тому, кто его послал, потому что я становлюсь очень счастливым.

– Тот, кто заставляет вас концентрироваться на стихотворении, тоже он? Кто он?

– Я чувствую, что стихи мне посылает Он, хотя я и не верю.

– Вы не верите в Аллаха или в то, что стихи посылает вам Он?

– Стихи посылает мне Бог, – горячо сказал Ка.

– Он увидел, как здесь поднялось движение сторонников шариата, – произнес Тургут-бей. – Может быть, они ему пригрозили… Он испугался и начал верить в Аллаха.

– Нет, это искренне, – сказал Ка. – Я хочу здесь быть как все.

– Вы испугались, я осуждаю вас.

– Да, я боюсь! – в тот же миг воскликнул Ка. – И к тому же очень боюсь.

Он вскочил, словно на него нацелили пистолет. Это повергло в изумление сидевших за столом.

– Что такое? – закричал Тургут-бей, словно почувствовав направленное на них оружие.

– Я не боюсь и ни на что не обращаю внимания, – сказала Ханде сама себе.

Однако она тоже, как и другие, смотрела в лицо Ка, чтобы определить, откуда исходит опасность. Спустя много лет журналист Сердар-бей сказал мне, что лицо Ка в тот момент стало бледным как полотно, однако оно выражало скорее глубокое счастье, чем чувство страха или отчаяния. Служанка пошла еще дальше: она утверждала, что комнату внезапно заполнил свет и все утонуло в этом свете. С того дня Ка предстал в ее глазах святым. Кто-то из находившихся в комнате в тот момент сказал: «Пришло стихотворение», и все восприняли это с еще большим страхом и волнением, чем если бы на них было направлено оружие.

Позднее, описывая происшедшее в своем дневнике, Ка сравнит напряженное ожидание, царившее в комнате, со страшными моментами ожидания в детстве во время спиритических сеансов. Двадцать пять лет назад мы вместе с Ка присутствовали на таких сеансах, которые устраивала мать одного нашего приятеля, оставшаяся с юных лет вдовой и сильно располневшая, у себя дома, в одном из переулков Нишанташи. Кроме нас и приятеля, который тихонько проводил нас в гостиную из дальней комнаты, там собирались несчастливые домохозяйки, пианист с парализованными пальцами, раздражительная кинозвезда средних лет (о ней мы спрашивали: «Она тоже придет?»), ее сестра, которая то и дело падала в обморок, и отставной генерал, который заигрывал с увядшей кинозвездой. В моменты напряженного ожидания кто-нибудь говорил: «О дух, если ты пришел, подай голос!» – и наступала долгая тишина, а затем слышалось неясное шуршание, скрип стула, стон, а иногда грубый удар ногой о ножку стола, и кто-нибудь в страхе говорил: «Дух пришел». Но Ка был не из тех, кто встречается с духами, и он пошел прямо к двери кухни. На лице его было счастливое выражение.

– Он много выпил, – сказал Тургут-бей. – Помогите ему. – Он сказал это, чтобы выглядело так, будто это он посылает вслед Ка побежавшую за ним Ипек.

Ка рухнул на один из стульев рядом с кухонной дверью и достал из кармана свою тетрадь и ручку.

– Я не могу писать, когда все встали и наблюдают за мной, – сказал он.

– Давай я отведу тебя в другую комнату, – сказала Ипек.

Ипек и Ка следом за ней прошли через кухню, где стоял приятный аромат, мимо Захиде, поливавшей хлебный кадаиф[41] сахарным сиропом, через холодное помещение и вошли в полутемную дальнюю комнату.

– Ты сможешь здесь писать? – спросила Ипек и зажгла лампу.

Ка обвел взглядом чистую комнату, где стояли две застланные кровати. Он увидел тюбики с кремом, губную помаду и одеколон на журнальном столике, который сестры использовали также в качестве тумбочки, скромную коллекцию бутылок из-под миндального масла и алкогольных напитков, книги, сумку на молнии, коробку из-под швейцарского шоколада, заполненную щетками, ручками, синими камешками от сглаза, бусами и браслетами; Ка сел на кровать, стоявшую у заледеневшего окна.

– Здесь я могу писать, – сказал он. – Не уходи, не бросай меня.

– Почему?

– Я не знаю, – сказал сначала Ка. – Мне страшно, – затем проговорил он.

В этот момент он начал писать стихотворение, начинавшееся описанием коробки из-под шоколада, который в детстве привозил его дядя из Швейцарии. На крышке коробки были виды Швейцарии, как и на стенах чайных в Карсе. Судя по записям, которые потом стал вести Ка, чтобы понять стихотворения, «приходившие» к нему в Карсе, распределить и упорядочить их, из коробки в стихотворении сначала показались игрушечные часы, которые, как через два дня узнает Ка, остались со времен детства Ипек. И Ка предстоит подумать о том, что она, отправляясь в путь по этим детским часам, говорила что-то о времени в детстве и о времени в жизни.

– Я хочу, чтобы ты от меня совсем не уходила, – сказал Ка Ипек, – потому что я ужасно в тебя влюблен.

– Ты же меня не знаешь, – сказала Ипек.

– Есть два типа мужчин, – сказал Ка поучительно. – Первому до того, как влюбиться, нужно узнать, как девушка ест бутерброды, как расчесывает волосы, какие глупости ее беспокоят, почему она сердится на своего отца, и другие истории, которые о ней рассказывают. А второй тип – и я из таких – должен очень мало знать о девушке, чтобы влюбиться.

– То есть ты влюблен в меня потому, что совсем меня не знаешь? И ты считаешь, что это и в самом деле – любовь?

– Такой бывает любовь, за которую человек может отдать все, – сказал Ка.

– Твоя любовь закончится после того, как ты увидишь, как я ем бутерброды и о чем думаю.

– Но тогда близость между нами станет глубже и превратится в желание, охватывающее наши тела, в счастье и воспоминания, связывающие нас друг с другом.

– Сядь, не вставай с кровати, – сказала Ипек. – Я не могу ни с кем целоваться под одной крышей с отцом.

Она сначала не сопротивлялась поцелуям Ка, но потом, оттолкнув его, сказала:

– Когда отец дома, мне это не нравится.

Ка еще раз насильно поцеловал ее в губы и сел на кровать.

– Нужно, чтобы мы как можно скорее поженились и вместе сбежали отсюда. Ты представляешь, как мы будем счастливы во Франкфурте?

Наступила тишина.

– Как ты в меня влюбился, если ты совсем меня не знаешь?

– Потому что ты красивая… Потому что я представлял себе, как мы будем счастливы с тобой… Потому что я могу тебе, не стесняясь, говорить обо всем. Я все время представляю, как мы занимаемся любовью.

– Что ты делал в Германии?

– Я был занят стихами, которые не мог писать, и все время онанировал… Одиночество – это вопрос гордости; человек самодовольно погружается в свой собственный запах. Проблема настоящего поэта – то же самое. Если он долго будет счастлив, то станет заурядным. А если он долго будет несчастен, то не сможет найти в себе силы сохранить свои стихи полными живых чувств… Настоящая поэзия и счастье могут быть вместе очень недолго. Через какое-то время либо счастье делает стихи и поэта заурядными, либо настоящая поэзия уничтожает счастье. Я теперь очень боюсь вернуться во Франкфурт и стать счастливым.

– Оставайся в Стамбуле, – сказала Ипек.

Ка внимательно посмотрел на нее.

– Ты хочешь жить в Стамбуле? – прошептал он. Он очень хотел сейчас, чтобы Ипек у него что-нибудь попросила.

Она почувствовала это:

– Я ничего не хочу.

Ка понял, что торопится. Он чувствовал, что сможет оставаться в Карсе очень недолго, что скоро не сможет здесь дышать и что другого выхода, кроме как торопиться, нет. Они прислушались к неясным голосам, доносившимся издалека, к скрипу повозки, проехавшей перед окном, приминая снег. Ипек стояла на пороге, держала в руках щетку и задумчиво очищала ее от застрявших волос.

– Здесь такая нищета и безнадежность, что можно, как ты, разучиться чего-нибудь хотеть, – сказал Ка. – Человек здесь может мечтать не о жизни, а только о смерти… Ты поедешь со мной?.. – (Ипек не ответила.) – Если ты собираешься ответить отрицательно, ничего не говори, – попросил Ка.

– Я не знаю, – сказала Ипек, не отрывая взгляда от щетки. – Нас ждут в комнате.

– Там назревает какой-то заговор, я это чувствую, но не могу понять, что случилось, – сказал Ка. – Расскажи мне.

Выключилось электричество. Пока Ипек стояла не двигаясь, Ка захотел ее обнять, но его охватил страх, что он вернется в Германию один; он не шелохнулся.

– Ты не сможешь писать стихи в этой темноте, – проговорила Ипек. – Пойдем.

– Что мне сделать, чтобы ты меня полюбила?

– Будь собой, – сказала Ипек, встала и вышла из комнаты.

Ка был так счастлив, что сидит в этой комнате, что с трудом поднялся. На какое-то время он присел в холодном помещении перед кухней и там, в дрожащем свете свечи, записал в зеленую тетрадь сложившееся в его голове стихотворение под названием «Коробка из-под шоколада».

Когда он встал, то оказался за спиной Ипек, и, едва он сделал порывистое движение, чтобы обнять ее и зарыться лицом в ее волосы, внезапно в голове у него все перемешалось, будто он окунулся в темноту.

В свете свечи, горевшей на кухне, Ка увидел обнявшихся Ипек и Кадифе. Они обхватили друг друга за шею и прижимались друг к другу, как влюбленные.

– Отец попросил, чтобы я за вами присмотрела, – сказала Кадифе.

– Хорошо, дорогая.

– Он не написал стихотворение?

– Написал, – отозвался Ка, выступая из темноты. – Но сейчас я бы хотел к вам присоединиться.

На кухне, куда он вошел при дрожащем свете свечи, он никого не увидел. Налив в стакан ракы, он залпом выпил, не разбавляя водой. Когда из глаз полились слезы, он торопливо налил себе стакан воды.

Выйдя из кухни, он вдруг обнаружил себя в кромешной тьме. Увидев обеденный стол, освещенный одной свечкой, он подошел к нему. Огромные тени на стенках повернулись к Ка вместе с сидевшими за столом людьми.

– Вы смогли написать стихотворение? – спросил Тургут-бей. До этого, помолчав несколько секунд, он хотел сделать вид, что не обращает на Ка внимания.

– Да.

– Поздравляю. – Он вручил Ка стакан и наполнил его ракы. – О чем?

– С кем бы здесь я ни встретился, ни поговорил, я признаю его правоту. А сейчас у меня в душе тот страх, что в Германии бродит по улицам.

– Я вас очень хорошо понимаю, – проговорила Ханде со знающим видом.

Ка благодарно ей улыбнулся. Ему захотелось сказать: «Не открывай голову, милая».

– Раз уж вы сказали, что поверили в Аллаха рядом с шейхом, так как вы верите всякому, с кем бы ни встретились, я хочу это поправить. Глубокочтимый шейх не является представителем Аллаха в Карсе! – произнес Тургут-бей.

– А кто представляет здесь Аллаха? – грубо спросила Ханде.

Однако Тургут-бей не рассердился на нее. Он был упрямец и спорщик, но у него было слишком доброе сердце. Ка почувствовал, насколько Тургут-бея беспокоит то, что его дочери несчастны, и настолько он боится, что привычный ему мир обрушится и будет утрачен. Это беспокойство не было связано с политикой, это было беспокойство человека, который может потерять свое место во главе стола, человека, единственным развлечением в жизни которого были ежевечерние споры с дочерьми и гостями о политике и о том, существует Аллах или нет.

Дали свет, в комнате внезапно стало светло. В городе так привыкли к тому, что свет неожиданно выключается и включается, что, когда он загорелся, не раздалось радостных криков, как бывало в детские годы Ка в Стамбуле, никто не волновался и не говорил: «Ну-ка, глянь, не испортилась ли стиральная машина» или «Свечи я задую», люди вели себя так, будто ничего не произошло. Тургут-бей включил телевизор и опять начал переключать пультом один канал за другим. Ка прошептал девушкам, что Карс – сверхъестественно тихое место.

– Это потому, что мы боимся здесь даже собственного голоса, – сказала Ханде.

– Это безмолвие снега, – сказала Ипек.

Все, охваченные ощущением поражения, долгое время смотрели в телевизор, где медленно переключались каналы. Когда они с Ипек под столом взялись за руки, Ка подумал о том, что смог бы счастливо провести здесь всю свою жизнь, дремать днем на какой-нибудь незначительной работе, а по вечерам смотреть телевизор, соединенный с антенной-тарелкой, и держаться за руки с этой женщиной.

15

У каждого из нас есть чтото, чего мы хотим больше всего в жизни

В Национальном театре

Когда Ка бежал под снегом, чтобы принять участие в представлении в Национальном театре, словно в одиночку шел в бой, его сердце бешено колотилось. Это было ровно через семь минут после того, как он подумал, что сможет провести в Карсе с Ипек всю жизнь и быть счастливым. В эти семь минут события развивались очень быстро, что, в общем-то, вполне понятно.

Сначала Тургут-бей включил прямую трансляцию из Национального театра, и по сильному шуму все поняли, что там происходит что-то необычное. Это, с одной стороны, будило желание вырваться за рамки провинциальной жизни, хоть на одну ночь, а с другой – рождало пугающее предчувствие того, что может произойти что-то плохое. По крикам и аплодисментам нетерпеливых зрителей все почувствовали, что между первыми лицами города, сидевшими в первых рядах, и молодежью на задних рядах нарастает напряжение. Камера не показывала весь зал, и поэтому всем было любопытно, что там происходит.

На сцене стоял голкипер национальной сборной Вурал, знаменитый в 1960-е, когда его знала вся Турция. Он успел рассказать еще только о первом из одиннадцати голов, что получил от англичан во время трагического матча сборной пятнадцать лет назад, как на экране появился тонкий, похожий на палку, ведущий этого представления, и вратарь, поняв, что будет рекламная пауза, в точности как на Центральном телевидении, замолчал. Взяв микрофон, ведущий сумел уместить в несколько секунд два рекламных объявления, которые он прочитал по бумажке (в бакалейную лавку «Тадал» на проспекте Февзи-паши привезли бастурму из Кайсери, а школа «Билим» начинает запись на вечерние подготовительные курсы в университет), еще раз зачитал насыщенную программу вечера, назвал имя Ка, сказав, что тот будет читать стихи, и, печально глядя в камеру, добавил:

– Однако жителей Карса, по правде говоря, очень огорчает, что мы все еще не можем увидеть среди нас великого поэта, приехавшего в наш приграничный город прямо из Германии.

– Если вы и после этого не пойдете, совсем нехорошо получится! – сразу сказал Тургут-бей.

– Но меня не спрашивали, приму ли я участие в представлении, – сказал Ка.

– Здесь такой обычай, – ответил Тургут-бей. – Если бы вас позвали, вы бы не пошли. А теперь вы должны идти, чтобы не ставить людей в неловкое положение.

– А мы будем на вас смотреть, – проговорила Ханде с неожиданной теплотой.

В тот же миг открылась дверь и мальчик, который по вечерам сидел за стойкой, сказал:

– Директор педагогического института умер в больнице.

– Бедный дурень… – пробормотал Тургут-бей. Затем он пристально посмотрел на Ка. – Сторонники религиозных порядков стали убирать нас по одному. Если вы хотите спастись, то будет хорошо, если вы как можно быстрее еще сильнее поверите в Аллаха. Потому что я опасаюсь, что скоро в Карсе будет недостаточно сдержанной религиозности для спасения шкуры бывшего атеиста.

– Вы правы, – ответил Ка. – Я, в общем-то, уже решил впустить в свою жизнь любовь к Аллаху, присутствие которого чувствую в глубине души.

Все поняли, что он сказал это в насмешку, однако находчивость Ка, который, как они были уверены, изрядно выпил, заставила сидевших за столом заподозрить, что он, возможно, придумал эту фразу заранее.

В это время Захиде взгромоздила на стол огромную кастрюлю, которую ловко держала одной рукой, не выпуская из другой алюминиевого половника, в ручке которого отражался свет лампы, и, улыбаясь, как ласковая мать, сказала:

– На донышке осталось супа на одного человека, жалко выливать; кто из девочек хочет?

Ипек, начавшая было убеждать Ка не ходить в Национальный театр, потому что ей страшно, и Ханде вместе с Кадифе тотчас же повернулись и улыбнулись служанке. «Если Ипек скажет: – „Я!“ – то она поедет со мной во Франкфурт и мы поженимся, – подумал в этот момент Ка. – Тогда я пойду в Национальный театр и прочитаю мое стихотворение „Снег“».

– Я! – тотчас сказала Ипек и без всякой радости протянула свою тарелку.

Под снегом, падавшим на улице огромными снежинками, Ка в какой-то миг почувствовал, что он чужой в Карсе, что, как только уедет, сможет забыть о городе – но это ощущение было недолгим. Чувство предопределенности завладело им; он очень остро ощущал существование скрытой геометрии жизни, в логике которой не мог разобраться, и ему хотелось все-таки непременно разобраться в ней и стать счастливым, но одновременно он понимал, что не настолько силен, чтобы желать такого счастья.

Покрытая снегом широкая улица, ведущая к Национальному театру, над которой развевались флажки с предвыборной рекламой, была совершенно пустой. Ширина обледенелых карнизов старых зданий, красота дверей и барельефов на стенах, строгие, но видавшие виды фасады наводили Ка на мысль, что когда-то кто-нибудь (наверное, армяне, торговавшие с Тифлисом? османские паши, собиравшие налоги со скотоводов?) вел и здесь счастливую, спокойную и даже яркую жизнь. Все эти армяне, русские, османы, турки первых лет республики, превратившие город в скромный центр цивилизации, потихоньку ушли, а улицы остались стоять совсем пустые, словно на место этих людей никто не пришел; однако эти пустынные улицы не вызывали страха, как это было бы в каком-нибудь заброшенном городе. Ка изумленно смотрел, как свет желтовато-тусклых уличных фонарей и бледных неоновых ламп за обледеневшими витринами отражается на электрических столбах, с которых свисали огромные сосульки, и на снежных шапках, лежащих на ветвях диких маслин и платанов. Снег шел в волшебной, почти священной тишине. Ка не слышал ничего, кроме приглушенных звуков собственных шагов и своего учащенного дыхания. Не лаяла ни одна собака. Словно это был самый край света, и все, что видел сейчас Ка, и все, что, кажется, осталось в мире, – это медленное падение снега. Ка наблюдал за танцем снежинок вокруг уличного фонаря: некоторые медленно опускались, а другие решительно поднимались в темноту.

Он встал под карниз фотомастерской «Айдын» и в красноватом свете, исходившем от покрытой льдом вывески, некоторое время очень внимательно смотрел на снежинку, опустившуюся на рукав его пальто.

Подул ветер, возникло какое-то движение, и, когда красный свет вывески фотомастерской внезапно погас, дикая маслина напротив как будто тоже потемнела. Он увидел толпу у входа в Национальный театр, полицейский микроавтобус поодаль и людей, наблюдающих за толпой из кофейни напротив, стоя у приоткрой двери.

Не успел он войти в театр, как от царившего там шума и движения у него закружилась голова. В воздухе стоял густой запах алкоголя, человеческого дыхания и сигарет. Очень многие расположились в боковых проходах; в уголке, за чайным прилавком, продавали газированную воду и бублики. Ка увидел молодых людей, перешептывающихся в дверях вонючей уборной, прошел мимо полицейских в синей форме, ожидавших в стороне, и людей в штатском с рациями в руках, расставленных дальше. Какой-то ребенок держал своего отца за руку и внимательно, не обращая внимания на шум, смотрел за тем, как в бутылке с газированной водой плавает каленый горох, который он туда бросил.

Ка увидел, что один из тех, кто стоял в стороне, взволнованно машет рукой, но Ка не был уверен, что он машет именно ему.

– Я узнал вас еще издалека, по пальто.

Ка увидел совсем рядом лицо Неджипа и ощутил прилив нежности. Они крепко обнялись.

– Я знал, что вы придете, – сказал Неджип. – Я очень рад. Можно вас сразу спросить об одной вещи? Я думаю о двух очень важных вещах.

– Так об одной или о двух?

– Вы очень умный, причем настолько, чтобы понимать, что ум – это еще не все, – сказал Неджип и отошел в удобное место, где можно было спокойно поговорить с Ка. – Вы сказали Хиджран, или Кадифе, что я влюблен в нее, что она – единственный смысл моей жизни?

– Нет.

– Вы ведь вместе с ней ушли из чайной. Вы совсем обо мне не говорили?

– Я сказал, что ты из училища имамов-хатибов.

– А еще? Она ничего не сказала?

– Нет.

Наступило молчание.

– Понимаю, почему вы на самом деле больше обо мне не говорили, – произнес Неджип напряженно. Он запнулся в нерешительности. – Кадифе старше меня на четыре года, она меня даже не заметила. Вы, наверное, говорили с ней на сокровенные темы. И возможно, на тайные темы, связанные с политикой. Я об этом не буду спрашивать. Сейчас меня интересует только одно, и для меня это очень важно. От этого зависит оставшаяся часть моей жизни. Даже если Кадифе меня не заметит (а существует большая вероятность, что для того, чтобы она меня заметила, потребуются долгие годы, и до этого она уже выйдет замуж), в зависимости от того, что вы скажете сейчас, я или буду любить ее всю жизнь, или забуду сейчас же. Поэтому ответьте на мой вопрос правдиво, не раздумывая.

– Я жду, спрашивайте, – произнес Ка официальным тоном.

– Вы совсем не разговаривали о незначительном? О телевизионных глупостях, о пустяковых сплетнях, о ерунде, которую можно купить за деньги? Вы понимаете меня? Кадифе – глубокий человек, какой она показалась мне, она действительно ни во что не ставит поверхностные мелочи, или я напрасно в нее влюбился?

– Нет, мы не говорили ни о чем незначительном, – ответил Ка.

Он видел, что его ответ произвел сокрушительное впечатление на Неджипа, и прочитал по его лицу, что тот старается нечеловеческим усилием собрать всю свою волю.

– Вы заметили, что она необычный человек?

– Да.

– А ты мог бы в нее влюбиться? Она очень красивая. И красивая, и такая самостоятельная, я еще ни разу не видел такой турчанки.

– Ее сестра красивее, – сказал Ка. – Если все дело в красоте.

– А в чем тогда дело? – спросил Неджип. – В чем же заключается смысл того, что Великий Аллах все время заставляет меня думать о Кадифе?

Он широко, по-детски, что изумило Ка, раскрыл свои огромные зеленые глаза, один из которых через пятьдесят одну минуту будет выбит пулей.

– Я не знаю, в чем смысл, – сказал Ка.

– Нет, знаешь, но не можешь ответить.

– Не знаю.

– Смысл в том, чтобы иметь возможность говорить о важном, – сказал Неджип, будто бы помогая ему. – Если бы я смог стать писателем, я бы хотел иметь возможность говорить только то, о чем еще не говорилось. Ты хоть разок можешь мне сказать все как есть?

– Спрашивай.

– У каждого из нас есть что-нибудь, чего мы хотим больше всего в жизни, не так ли?

– Да.

– А чего хочешь ты?

Ка улыбнулся и не ответил.

– A y меня все просто, – сказал Неджип с гордостью. – Я хочу жениться на Кадифе, жить в Стамбуле и стать первым исламским писателем-фантастом. Я знаю, что это невозможно, но все же хочу этого. Я не обижаюсь из-за того, что ты не можешь открыться мне, я тебя понимаю. Ты – мое будущее. Я это сейчас понимаю и по тому, как ты смотришь мне в глаза: ты видишь во мне свою молодость и поэтому меня любишь.

В уголках его рта появилась хитрая, счастливая улыбка, и Ка стало страшно.

– Тогда ты – это я двадцать лет назад?

– Да. В научно-фантастическом романе, который я когда-нибудь напишу, будет в точности такая сцена. Извини, можно я положу руку тебе на лоб?

Ка слегка наклонил голову вперед. Неджип спокойно, как человек, который делал это и раньше, прикоснулся ладонью ко лбу Ка:

– Сейчас я скажу, о чем ты думал двадцать лет назад.

– Так, как ты делал с Фазылом?

– Мы с ним думаем одновременно и об одном и том же. А с тобой нас разделяет время. Сейчас, пожалуйста, слушай: однажды зимним днем ты был в лицее, шел снег, а ты был в раздумьях. Ты слышал внутри себя голос Аллаха, но старался его забыть. Ты чувствовал, что все в мире является одним целым, но думал, что если не будешь обращать внимание на того, кто заставляет тебя это чувствовать, то станешь еще несчастнее, но и умнее. Ты был прав. Потому что ты догадывался, что только несчастливые и умные могут писать хорошие стихи. Ты отважился претерпеть страдания безверия, чтобы писать хорошие стихи. Тебе тогда еще не приходило в голову, что, потеряв этот внутренний голос, ты можешь остаться один в целом мире.

– Ладно, ты прав, я так думал, – сказал Ка. – А ты сейчас думаешь так же?

– Я знал, что ты сразу об этом спросишь, – поспешно ответил Неджип. – Ты тоже не хочешь верить в Аллаха? Или все-таки хочешь, правда? – Внезапно он убрал со лба Ка свою холодную руку, от которой Ка чувствовал озноб. – Об этом я могу тебе многое рассказать. Я слышу внутри себя голос, который твердит мне: «Не верь в Аллаха». Потому что верить в существование чего-либо с такой любовью возможно только тогда, когда беспокоишься, сомневаясь, что этого, может быть, не существует, понимаешь? Я понимаю, что могу продолжать жить и верить в существование моего прекрасного Аллаха, точно так же как в детстве я думал о том, что было бы, если бы мои родители умерли. Иногда я думаю о том, что было бы, если бы Его не существовало. Тогда у меня перед глазами оживает одна картина. Так как я знаю, что эта картина берет силу из любви к Аллаху, то я ее не боюсь, а с любопытством рассматриваю.

– Расскажи мне об этом видении.

– Ты напишешь об этом в своих стихах? Ты можешь даже упомянуть мое имя в стихотворении. А за это я прошу тебя только об одном.

– О чем?

– За последние полгода я написал Кадифе три письма. И ни одно из них не отправил. Не потому, что стесняюсь, а из-за того, что на почте откроют и прочтут. Потому что половина Карса – полицейские в штатском. И здесь половина собравшихся такие же. Все они наблюдают за нами. А еще и наши за нами наблюдают.

– Ваши – это кто?

– Все молодые исламисты Карса. Им очень любопытно, о чем мы говорим. Они пришли сюда, чтобы что-нибудь здесь устроить. Дело в том, что они знают, что сегодняшний спектакль превратится в демонстрацию силы светских и военных. Говорят, они исполнят эту известную старую пьесу под названием «Чаршаф», унизят девушек в платках. На самом деле я ненавижу политику, но мои друзья бунтуют по праву. Во мне они сомневаются, потому что я не такой горячий, как они. Письма я тебе не могу отдать. То есть прямо сейчас не могу, когда все смотрят. Я прошу, чтобы ты передал их Кадифе.

– Сейчас никто не смотрит. Давай мне письма сейчас, а потом расскажи о видении.

– Письма здесь, но не у меня. Я боялся, что будет обыск при входе. И друзья могут тоже меня обыскать. Давай встретимся снова ровно через двадцать минут в уборной в конце коридора, в который можно попасть через боковую дверь у сцены.

– А о видении ты мне тогда расскажешь?

– Один из них идет сюда, – сказал Неджип и отвел взгляд. – Я его знаю. Не смотри в ту сторону, сделай вид, будто мы просто беседуем как малознакомые люди.

– Хорошо.

– Всему Карсу любопытно, почему ты сюда приехал. Они думают, что ты послан сюда властями или даже западными силами с какой-то тайной миссией. Мои друзья отправили меня сюда, чтобы я спросил тебя об этом. Слухи верны?

– Нет.

– Что мне им ответить? Для чего ты сюда приехал?

– Я не знаю для чего.

– Знаешь, но от смущения опять не можешь сказать. – Наступила пауза. – Ты приехал сюда оттого, что несчастен.

– Почему ты так решил?

– По твоим глазам: я никогда не видел человека с таким грустным взглядом… И я сейчас тоже несчастлив, но я молод. Несчастье придает мне силы. Я предпочитаю быть несчастным, пока молод, вместо того чтобы быть счастливым. В Карсе счастливыми могут быть только глупцы или плохие люди. А вот когда я буду в твоем возрасте, я хочу быть совершенно счастливым.

– Моя несчастливость защищает меня от жизни, – сказал Ка. – За меня не волнуйся.

– Хорошо. Ты не рассердился на меня, правда? В твоем лице есть что-то хорошее, и я понимаю, что могу рассказать тебе обо всем, что приходит мне в голову, даже о ерунде. А если я скажу что-то такое моим друзьям, они сразу начнут смеяться.

– И даже Фазыл?

– Фазыл другой. Он мстит тем, кто меня обижает, и знает мои мысли. А сейчас скажи что-нибудь ты. На нас смотрят.

– Кто? – спросил Ка.

Он взглянул на людей, собравшихся за спиной сидящих: человек с головой, похожей на грушу, два прыщавых подростка, бедно одетые юноши с насупленными бровями, все они сейчас стояли, повернувшись к сцене, и некоторые из них покачивались, как пьяные.

– Сегодня вечером не один я выпил, – пробормотал Ка.

– Они пьют оттого, что несчастны, – сказал Неджип. – А ты выпил для того, чтобы опереться на счастье, скрытое внутри тебя.

Едва договорив эту фразу, он внезапно скрылся в толпе. Ка не был уверен, что расслышал его правильно. Однако голова его успокоилась, как будто он слушал приятную музыку, несмотря на весь шум и грохот в зале. Кто-то помахал ему рукой, в рядах было несколько свободных мест, оставленных для актеров, и рабочий сцены из труппы не то учтиво, не то паясничая усадил Ка на свободное место.

То, что Ка в тот вечер видел на сцене, я спустя много лет смотрел на видеопленке, которую извлек из архивов телеканала «Серхат». На подмостках разыгрывали маленькую сценку, высмеивавшую рекламу какого-то банка, но Ка много лет не смотрел турецкое телевидение и поэтому не мог понять, где в ней юмор, а где подражание рекламе. И все же ему удалось понять, что человек, пришедший в банк вложить деньги, был изящным щеголем, чрезмерно любившим все европейское. В некоторых отдаленных городках меньше Карса и в чайных, куда не заходят женщины и важные представители власти, театральная труппа Суная Заима, состоявшая из любителей Брехта и Бахтина, играла эту сцену с еще более неприличным смыслом, и изящество щеголя, получавшего банковскую карточку, переходило в ужимки гомосексуалиста, что заставляло зрителей задыхаться от хохота. В другой сценке Ка в последний момент узнал в переодетом женщиной усатом мужчине, наносившем на волосы шампунь и кондиционер «Келидор», Суная Заима. Сунай в образе женщины делал вид, что запихивает в заднее отверстие длинную бутылку шампуня, и одновременно неприлично ругался, как делал это в случаях, когда хотел успокоить «антикапиталистическим катарсисом» разгоряченную толпу бедняков в мужских чайных на окраинах городов. Потом жена Суная, Фунда Эсер, подражая рекламе всеми любимой колбасы, взяла и взвесила в руке круг колбасы, неприлично весело произнесла: «Это из лошади или из осла?» – и убежала со сцены.

Вслед за ней на сцену вышел вратарь Вурал и рассказал, как он пропустил во время матча национальной сборной с англичанами в Стамбуле одиннадцать голов, примешивая к рассказу байки об интрижках с известными актрисами и о спортивных сговорах, в которых участвовал в те времена. Все слушали, посмеиваясь и ощущая смешанное с болью удовольствие от историй о забавных в своей убогости приключениях соотечественника.

16

Место, где нет Аллаха

Видение Неджипа и стихотворение Ка

Когда прошло двадцать минут, Ка вошел в уборную в конце прохладного коридора и сразу же увидел, что Неджип подошел к тем, кто стоял у писсуаров. Некоторое время они подождали перед запертыми дверями кабинок, находившихся дальше, словно двое незнакомых людей. Ка увидел лепнину в виде розы с листьями на высоком потолке уборной.

Одна из кабинок освободилась, и они вошли внутрь. Ка обратил внимание, что их заметил один беззубый старик. Неджип, спустив в кабинке воду, сказал: «Нас никто не видел», – и радостно обнял Ка. Ловким движением Неджип встал на выступ в стене, мгновенно приподнялся и, протянув руку, извлек конверты, лежавшие на бачке. Спустившись, он аккуратно сдул с них пыль.

– Я хочу, чтобы ты сказал кое-что Кадифе, когда будешь отдавать ей эти письма, – сказал он. – Я много размышлял над этим. С того момента, когда она прочтет письма, в моей жизни не останется никакой надежды или ожиданий, связанных с Кадифе. Я хочу, чтобы ты очень ясно сказал ей об этом.

– Почему же ты хочешь, чтобы она одновременно узнала и о твоей любви, и о том, что ты ни на что не надеешься?

– Я не боюсь, как ты, жизни и своих страстей, – сказал Неджип, забеспокоившись, что Ка расстроился. – Эти письма для меня единственный выход: я не могу жить, страстно не любя кого-нибудь, какую-нибудь красоту. Мне нужно полюбить кого-то другого, и эта любовь должна быть счастливой. Но сначала мне нужно избавиться от любви к Кадифе. Ты знаешь, кому я отдам всю свою страсть после нее?

Он отдал письма Ка.

– Кому? – спросил Ка, пряча их в карман пальто.

– Аллаху.

– Расскажи мне о своем видении.

– Сначала открой окно! Здесь очень плохо пахнет.

Ка открыл маленькое окно уборной, надавив на заржавевшие задвижки. Они с восторгом, словно были свидетелями какого-то чуда, наблюдали за снежинками, медленно и безмолвно падавшими в темноте.

– Как прекрасен мир! – прошептал Неджип.

– По-твоему, что самое прекрасное в жизни? – спросил Ка.

Наступило молчание.

– Все! – прошептал Неджип, словно раскрывая какую-то тайну.

– Но разве не жизнь делает нас несчастными?

– Да, но в этом только наша вина. Не мира и не его Творца.

– Расскажи мне о видении.

– Сначала положи руку мне на лоб и расскажи мне о моем будущем, – попросил Неджип. Он широко раскрыл свои глаза, один из которых через двадцать шесть минут будет размозжен вместе с мозгом. – Я хочу жить очень долго и богато и знаю, что в моей жизни произойдет много прекрасного. Но я не знаю, о чем буду думать через двадцать лет, и мне это интересно.

Ка приложил ладонь своей правой руки к тонкой коже на лбу Неджипа.

– О господи! – Он в шутку отдернул руку, словно дотронулся до чего-то горячего. – Здесь столько всего!

– Говори.

– Через двадцать лет, то есть тогда, когда тебе исполнится тридцать семь, ты в конце концов поймешь, что причиной всего зла на земле, того, что нищие такие нищие и глупые и что богатые такие богатые и умные, причиной глупости, насилия и бездушия, причиной всего того, что пробуждает в тебе желание умереть и обнажает чувство вины, является то, что все думают одинаково, – сказал он. – Поэтому ты чувствуешь, что в этом мире, где все стараются казаться нравственными, глупеют и умирают, можно жить, только став злым и безнравственным. Но ты поймешь, что это закончится ужасно. Потому что я чувствую этот конец своей дрожащей рукой…

– Какой конец?

– Ты очень умен и уже сегодня знаешь какой. И поэтому я хочу, чтобы ты сказал о нем первым.

– О чем?

– Я знаю, что именно этим вызвано чувство вины, которое, как ты говоришь, ты испытываешь из-за страданий и несчастий бедняков.

– Так что же, я не буду верить в Аллаха, упаси бог? – спросил Неджип. – Тогда я умру.

– Это не произойдет за одну ночь, как у бедного директора, ставшего атеистом в лифте! Это произойдет так медленно, что ты даже не заметишь. Это будет как с человеком, который так незаметно умер, что лишь много лет спустя, выпив однажды утром слишком много ракы, обнаружил, что давно уже на том свете.

– Так было с тобой?

Ка убрал руку со лба Неджипа:

– Как раз наоборот. Уже много лет, как я понемногу начинаю верить в Аллаха. Это происходило так медленно, что я понял это, только приехав в Карс. Поэтому я здесь счастлив и могу писать стихи.

– Сейчас ты мне кажешься таким счастливым и умным, – сказал Неджип, – что я опять задам тебе вопрос. Человек и в самом деле может узнать будущее? А даже если и не узнает, может ли он чувствовать себя спокойно, поверив в то, что знает? Я использую это в своем первом фантастическом романе.

– Некоторые люди знают… – проговорил Ка. – Владелец газеты «Серхат шехир» Сердар-бей знает: он уже давно напечатал номер с рассказом о сегодняшнем вечере.

Они вместе посмотрели в газету, которую Ка вытащил из кармана: «…спектакль то и дело прерывался бурными овациями и аплодисментами».

– Это, должно быть, и есть то, что называется счастьем, – сказал Неджип. – Если бы мы сначала писали в газетах о том, что с нами будет, а потом с изумлением проживали то прекрасное, о чем написали, то были бы творцами своей собственной жизни. В газете написано, что ты прочитал свое последнее стихотворение. Какое?

В дверь кабинки постучали. Ка попросил Неджипа немедленно рассказать о «том видении».

– Сейчас расскажу, – сказал Неджип. – Но никому не говори, что слышал это от меня. Им не нравится, что я слишком близко с тобой общаюсь.

– Я никому не скажу, – сказал Ка. – Сейчас же рассказывай.

– Я очень люблю Аллаха! – восторженно сказал Неджип. – Иногда я, вовсе не желая этого, спрашиваю себя, что было бы, если бы – упаси бог! – не было Аллаха, и перед глазами у меня встает картина, которая меня пугает.

– И?..

– Я смотрю на этот вид ночью, в темноте, из какого-то окна. Снаружи – две белые стены, высокие и глухие, как стены крепости. Две крепости – одна напротив другой! Я в страхе смотрю на узкий проход между ними, который протянулся передо мной как улица. В том месте, где нет Аллаха, улица покрыта снегом и грязью, как в Карсе, но она лилового цвета! В середине улицы есть что-то, что говорит мне: «Стой!» – но я смотрю в конец улицы, в конец этого мира. Там дерево, оно без листьев, последнее голое дерево. От моего взгляда оно внезапно краснеет и загорается. Я начинаю испытывать чувство вины, так как заинтересовался местом, где не существует Аллаха. Красное дерево в ответ на это вдруг становится темным, как прежде. Больше не буду смотреть, говорю я себе и, не сдержавшись, смотрю опять, и опять одинокое дерево в конце мира внезапно краснеет и загорается. Это продолжается до утра.

– Почему это тебя пугает? – спросил Ка.

– Потому что иногда дьявол нашептывает мне, что это видение может относиться к нашему миру. Но то, что я вижу, – мои фантазии. Потому что если бы такое место, как я рассказываю, было бы в этом мире, то тогда, упаси господи, это означало бы, что Аллаха не существует. А раз это неправда, остается единственное предположение: я теперь не верю в Аллаха. А это хуже смерти.

– Понимаю, – произнес Ка.

– Я посмотрел в энциклопедию, слово «атеист» происходит от греческого «атеос». Это слово обозначает не человека, который не верит в Бога, а одинокого человека, которого покинули боги. А это означает, что человек в этом мире никогда не сможет быть атеистом. Потому что Аллах нас никогда здесь не покидает, даже если мы этого хотим. Чтобы быть атеистом, нужно прежде всего стать европейцем.

– Я бы хотел быть европейцем и верить, – произнес Ка.

– Даже если человек каждый вечер идет в кофейню и, пересмеиваясь, играет с друзьями в карты, если каждый день в классе хохочет и развлекается со своими приятелями, проводит все дни, беседуя со знакомыми, такой человек все равно совершенно одинок, потому что его покинул Бог.

– И все же у него может быть какое-то утешение, настоящая любовь, – сказал Ка.

– Нужно, чтобы эта любовь была взаимной.

В дверь вновь постучали. Неджип обнял Ка и, по-детски поцеловав его в щеки, вышел. Ка увидел, что кто-то ждет, пока не освободится кабинка, но тот человек именно в этот момент убежал в другую. Ка вновь закрыл на задвижку дверь кабинки и закурил сигарету, глядя на великолепный снег, падавший снаружи. Он понял, что вспоминает сцену, о которой рассказал Неджип, слово за словом, так, словно вспоминает стихотворение, и, если из Порлока никто не приедет, он сможет записать видение, о котором рассказал Неджип, в свою тетрадь – как стихотворение.

Человек, приехавший из Порлока! В старших классах лицея в те дни, когда мы с Ка говорили о литературе до полуночи, это была одна из наших любимых тем. Каждому, кто хоть немного знаком с английской поэзией, известно предисловие Кольриджа к стихотворению «Кубла-хан, или Видение во сне» (имеется в виду хан Хубилай). В начале стихотворения Кольридж рассказывает, что заснул под воздействием лекарства, которое принимал из-за болезни (на самом деле он для собственного удовольствия курил опиум), а фразы из книги, которую он читал перед тем, как уснуть, в его чудесной фантазии, в глубоком сне, будто бы овеществились и сложились в стихи. Словно это чудесное стихотворение возникло само собой, без каких-либо усилий разума! К тому же, как только Кольридж проснулся, оказалось, что он слово в слово помнит это дивное стихотворение. Он берет бумагу, перо и чернила и в восторге начинает быстро записывать стихотворение, строчка за строчкой. Он успел записать хорошо знакомые нам знаменитые строки, как вдруг послышался стук в дверь, он встал и открыл: это был человек, приехавший из близлежащего городка Порлок, чтобы поговорить об уплате денежного долга. Когда Кольридж отделался от этого человека, он торопливо вернулся к столу и понял, что оставшуюся часть стихотворения забыл, а в памяти у него остались только настроение и отдельные слова.

Так как никто из Порлока не отвлекал Ка, он смог удержать свое стихотворение в памяти до того момента, когда его позвали на сцену. Оказалось, что он выше всех, кто там стоял, и немецкое пальто пепельного цвета тоже выделяло его среди всех.

Гул в зале внезапно смолк. Разгоряченные студенты, безработные, всегда готовые протестовать исламисты молчали, так как не знали, над чем смеяться и на что реагировать. Чиновники, сидевшие в передних рядах, полицейские, следившие за Ка весь день, заместитель губернатора, помощник начальника службы безопасности и студенты знали, что он поэт. Рослого ведущего тишина испугала. Он задал Ка вопрос, который обычно задают на телевидении в программах о культуре: «Вы поэт, вы пишете стихи. Трудно ли писать стихи?» Каждый раз, когда я просматриваю видеокассету с записью этого вечера, я вижу, что в конце этого короткого вымученного диалога все, кто был в зале, поняли не то, трудно писать стихи или нет, а то, что Ка приехал из Германии.

– Как вам наш прекрасный Карс? – спросил ведущий.

Поколебавшись, Ка ответил:

– Очень красивый, очень бедный, очень печальный.

Двое парней из училища имамов-хатибов в задних рядах рассмеялись.

– Душа у тебя бедная! – крикнул кто-то другой.

Несколько человек, которым это придало смелости, поднялись с мест и закричали. Одни из них насмехались над Ка, а что говорили другие, никто не мог понять. Тургут-бей рассказал мне, когда я впоследствии приехал в Карс, что после этого Ханде начала плакать у телевизора в отеле.

– Вы представляли в Германии турецкую литературу, – сказал ведущий.

– Пусть скажет, зачем сюда приехал! – проорал кто-то.

– Я приехал, потому что очень несчастлив, – ответил Ка. – Здесь я счастливее. Пожалуйста, послушайте, сейчас я прочитаю свои стихи.

После некоторой растерянности и выкриков из зала Ка начал читать. Через много лет, когда ко мне в руки попала видеозапись того вечера, я с любовью и восхищением смотрел на своего друга. Я впервые видел его читающим стихотворение перед большой аудиторией. Он читал строчку за строчкой, погрузившись в свои мысли, как человек, который внимательно и спокойно идет вперед. Как он был далек от фальши! Без остановок и усилий он прочитал все стихотворение – только запнулся пару раз, будто вспоминая что-то.

Заметив, что стихотворение основано на его видении, о котором он только что рассказал, и что туда слово в слово вошло то, что он сказал о «месте, где нет Аллаха», Неджип словно зачарованный поднялся с места, а Ка все продолжал читать так же медленно, как падает снег. Послышалось несколько хлопков. Кто-то в задних рядах встал и что-то закричал, другие последовали в ним. Была ли это реакция на стихи или же им просто стало скучно – не понятно. Если не считать тени Ка, которая через какое-то время упадет на зеленый фон, эти кадры – последнее изображение моего друга, которое я увидел, друга, с которым был знаком двадцать семь лет.

17

«Родина или платок»

Пьеса о девушке, которая сожгла свой чаршаф

После того как Ка прочитал свои стихи, ведущий, растягивая слова и сопровождая речь преувеличенно драматической жестикуляцией, объявил главное представление вечера: «Родина или платок».

Из задних и средних рядов, где сидели студенты училища имамов-хатибов, раздались протестующие крики, несколько раз свистнули, послышался недовольный гул, а некоторые из чиновников с первых рядов одобряюще захлопали. Толпа, битком набившая зал, наблюдала за происходящим отчасти с любопытством, отчасти с уважением, ожидая, что произойдет. Предыдущие фривольности актеров, неприличные пародии на рекламу в исполнении Фунды Эсер, ее танец живота, то, как она вместе с Сунаем Заимом изобразила женщину, в прошлом занимавшую пост премьер-министра, и ее мужа-взяточника, не вызвали у простых людей неприязни, как у некоторых чиновников из первых рядов, а, напротив, развлекли их.

Пьеса «Родина или платок» тоже развлекла большинство зрителей, однако впечатление портили раздававшиеся то и дело недовольные выкрики студентов из училища имамов-хатибов. В такие моменты диалоги на сцене совсем невозможно было разобрать. Но у этой незатейливой и «вышедшей из моды» пьесы продолжительностью в двадцать минут была такая четкая драматическая структура, что даже глухие и немые всё понимали.

1. Женщина в черном-пречерном чаршафе идет по улицам, разговаривает сама с собой, размышляет. Она почему-то несчастна.

2. Женщина снимает платок, заявляя тем самым о своей свободе. Теперь она без чаршафа и счастлива.

3. Ее семья, жених, близкие, бородатые мужчины-мусульмане по разным причинам выступают против ее освобождения и желают снова надеть на нее чаршаф. Тогда женщина, разозлившись, сжигает его.

4. Мракобесы с окладистой бородой и четками в руках приходят в ярость и готовы применить насилие. Когда они уже тащат ее за волосы, собираясь убить…

5. Ее спасают молодые солдаты республики.

Эта короткая пьеса множество раз игралась в лицеях и Народных домах[42] Анатолии в середине 1930-х годов и до Второй мировой войны при поощрении властей, проводивших политику европеизации и желавших освободить женщин от чаршафа и религиозного гнета, а после 1950 года, когда с наступлением демократии революционный пыл кемалистской эпохи угас, она была забыта. Фунда Эсер, изображавшая женщину в чаршафе, рассказала мне, когда много лет спустя я разыскал ее в одной стамбульской студии звукозаписи, что гордится тем, что ее мать играла ту же роль в 1948 году в лицее Кютахьи, но, к сожалению, сама в Карсе не смогла испытать ту же заслуженную радость из-за событий, которые произошли позже. Я очень настойчиво просил, чтобы она рассказала мне о том, что произошло в тот вечер, хотя она твердила мне, что все забыла, как это бывает свойственно запуганным, уставшим от жизни и измученным наркотиками актерам. Я расспрашивал очень многих людей, которые были свидетелями того вечера, и поэтому рассказываю о происшедшем подробно.

Жители Карса, заполнившие Национальный театр, во время первой картины были в замешательстве. Название «Родина или платок» подготовило их к тому, что они увидят представление на современную политическую тему, и никто не ожидал увидеть женщину в чаршафе, кроме нескольких стариков, помнивших содержание этой старой пьесы. Они ожидали увидеть платок – символ исламизма. Увидев загадочную женщину в чаршафе, решительно ходившую туда-сюда, многие обратили внимание на ее горделивую и даже высокомерную походку. Даже «радикальные» чиновники, презирающие религиозные одеяния, почувствовали к ней уважение. Один бойкий подросток из училища имамов-хатибов догадался, кто в чаршафе, и расхохотался, разозлив передние ряды.

Когда во второй картине женщина, жаждущая свободы и просвещения, начала снимать с себя черное покрывало, в первый момент все этого испугались! Этот страх можно объяснить тем, что даже сторонники европеизации испугались того, к чему привели их идеи. В действительности они давно были согласны, чтобы в Карсе все шло по-прежнему, потому что боялись исламистов. Им и в голову не приходило принуждать кого-то снимать чаршаф, как это было в первые годы республики, и хотелось им только одного: «Лишь бы исламисты насилием или угрозами не вынудили надеть чаршаф тех, кто не хочет его носить, как в Иране, и этого будет достаточно».

Позднее Тургут-бей скажет Ка: «На самом деле все эти кемалисты в передних рядах – не кемалисты, а трусы!» Все испугались, что вид женщины в чаршафе, раздевающейся на сцене, взбесит не только набожных людей, но и безработных, и всех, кто стоял в зале. И все же именно в этот момент один учитель, сидевший в переднем ряду, встал и начал аплодировать Фунде Эсер, снимавшей чаршаф изящным, но решительным движением. Впрочем, некоторые посчитали это не политическим жестом в поддержку европеизации, а решили, что он сделал это из-за того, что обнаженные полные руки актрисы и ее прекрасная шея вскружили ему голову, одурманенную алкоголем. Этому одинокому бедному учителю гневно ответила горстка молодых людей из последних рядов.

Происходившее не нравилось и республиканцам в передних рядах. Появление из чаршафа, вместо деревенской девушки в очках, с просветленным лицом и твердым намерением учиться, Фунды Эсер, исполнявшей, извиваясь, танец живота, заставило растеряться и их. Не означало ли это, что чаршаф снимают только проститутки и безнравственные женщины? Тогда спектакль был посланием исламистов. В передних рядах услышали, как заместитель губернатора вскричал: «Это неправильно, неправильно!» Другие присоединились к нему, возможно из подхалимства, но это не вразумило Фунду Эсер. Если передние ряды с взволнованным одобрением наблюдали, как сознательная девушка, воодушевленная республиканскими идеями, отстаивает свою свободу, то из толпы студентов училища имамов-хатибов слышались угрозы, но это никого не испугало. Сидевшие в передних рядах заместитель губернатора, усердный и смелый помощник начальника Управления безопасности Касым-бей, который в свое время доставил немало неприятностей РПК, начальник Кадастрового управления области, начальник Управления культуры, в обязанности которого входила организация сбора кассет с курдской музыкой для отправки в Анкару (он пришел с женой, двумя дочерьми, четырьмя сыновьями, которых заставил надеть галстуки, и тремя племянниками), другие важные чиновники и некоторые офицеры в штатском со своими женами совершенно не испугались шума, который подняли несколько безрассудных молодых людей из училища имамов-хатибов, желавших устроить провокацию. Они, видимо, полагались на полицейских в штатском, рассредоточенных по всему залу, на полицейских в форме, стоявших вдоль стен, на солдат, которые, как говорили, находились за сценой. Но самым важным было то, что трансляция спектакля по телевидению давала им ощущение того, что на них смотрит вся Турция и Анкара, хотя это была местная передача. Государственные чиновники в первых рядах, как и все в зале, наблюдали за происходившим на сцене, помня о том, что это показывают по телевизору, и только поэтому пошлости, глупости и провокационные политические шутки на сцене казались им изящнее и очаровательнее, чем они были на самом деле. Некоторые зрители, то и дело поворачиваясь, поглядывали в камеру, чтобы понять, работает она еще или нет, другие махали руками с задних рядов, чтобы их заметили на экране, но были и такие, которые, забившись в самые дальние уголки зала, не решались даже пошевелиться: «Ведь нас же по телевизору смотрят!» У большинства жителей Карса показ вечера местным телевидением вызвал гораздо большее желание пойти в театр и понаблюдать за тем, как ведется съемка, нежели следить за происходящим на сцене, сидя дома у телевизора.

Фунда Эсер положила снятый с себя чаршаф, словно белье, в медный таз, стоящий на сцене, аккуратно вылила на него бензин, словно воду со стиральным порошком, и начала тереть. Бензин по случайности был налит в бутылку из-под средства для стирки белья «Акиф», которым в то время часто пользовались домохозяйки в Карсе, и поэтому не только весь зал, но и весь Карс решил, что свободолюбивая девушка-мятежница передумала и благоразумно стирает свой чаршаф, и все странным образом успокоились.

– Стирай, доченька, хорошенько три! – прокричал кто-то с задних рядов.

Послышались смешки, чиновники впереди обиделись, но это было мнение всего зала.

– Три, как в той рекламе «Омо»! – прокричал кто-то другой.

Это были молодые люди из лицея имамов-хатибов, но, так как они не только беспокоили зал, но и смешили его, на них особенно не сердились. Большинство в зале, вплоть до государственных чиновников в передних рядах, хотели, чтобы эта немодная, затасканная, якобинская и провокационная политическая пьеса поскорее закончилась без неприятностей. Очень многие люди, с которыми я разговаривал много лет спустя, говорили, что испытывали те же чувства: от чиновника до нищего курдского студента – большинство жителей Карса, находившихся в Национальном театре в тот вечер, хотели увидеть что-нибудь новенькое, как это обычно бывает, когда приходишь в театр, и немного развлечься. Возможно, некоторые студенты лицея имамов-хатибов что-то и планировали и собирались испортить всем удовольствие от спектакля, но пока их не так уж боялись.

А Фунда Эсер продолжала свою работу, как домохозяйка, для которой стирка стала удовольствием, что мы часто видим в рекламе. Через какое-то время она вытащила мокрый черный чаршаф из таза и показала его зрителям, развернув как флаг и сделав вид, что собирается повесить на веревку. Под изумленными взглядами толпы, пытавшейся понять, что происходит, она вытащила из кармана зажигалку и подожгла чаршаф. На мгновение наступила тишина. Слышались шорох и потрескивания объявших чаршаф языков пламени. Весь зал осветился странным и пугающим светом.

Многие в ужасе вскочили.

Этого никто не ожидал. Страшно стало даже самым ярым антиклерикалам. Когда женщина бросила охваченный огнем чаршаф на пол, некоторые испугались, что огонь перейдет на сцену, которой было сто пятьдесят лет, на грязный заплатанный бархатный занавес, сохранившийся с самых богатых лет Карса. Однако большинство присутствующих в зале охватил ужас, потому что они ясно почувствовали, что стрела выпущена из лука, сделанного не воротишь. Теперь могло произойти все, что угодно.

Среди студентов училища имамов-хатибов раздался шум, грохот. Слышались крики и гневные возгласы: «Позор!», «Долой!»

– Безбожники, враги религии! – прокричал кто-то. – Безбожники-атеисты!

Передние ряды все еще пребывали в растерянности. Тот же одинокий смелый учитель встал и сказал: «Замолчите, смотрите спектакль!», – но его никто не слушал. Когда стало понятно, что возгласы «Долой!», крики и скандирование не прекратятся и что инцидент разрастается, в зале повеяло тревогой. Начальник Управления здравоохранения доктор Невзат тут же поднял своих сыновей в пиджаках и галстуках, дочь с косичками и жену, одетую лучше всех, в платье из крепа цвета павлиньего пера, и направился к выходу. Торговец изделиями из кожи Садык-бей, богач и уроженец Карса, приехавший из Анкары, чтобы посмотреть, как обстоят его дела в городе, и его друг-одноклассник по начальной школе, член Народной партии, адвокат Сабит-бей поднялись вместе. Ка увидел, что страх охватил передние ряды, но в нерешительности остался на своем месте. Ему хотелось уйти не столько из страха перед тем, что может сейчас произойти, сколько потому, что он боялся из-за шума и грохота забыть стихотворение, которое держал в памяти и все еще не записал в зеленую тетрадь. К тому же ему хотелось вернуться к Ипек. Тем временем к сцене приблизился Реджаи-бей, начальник Телефонного управления, к знаниям и порядочности которого весь Карс испытывал уважение.

– Дочка, – проговорил он, – нам очень понравилась ваша пьеса, защищающая идеи Ататюрка. Но теперь пусть она закончится. Смотрите, все волнуются, народ разбушевался.

Брошенный на пол чаршаф быстро погас, и Фунда Эсер сейчас читала в дыму монолог, которым автор пьесы «Родина или чаршаф», полный текст которой я найду впоследствии среди изданий Народных домов, вышедших в 1936 году, гордился больше всего. Автор пьесы, которого я нашел в Стамбуле через четыре года после описанных событий в возрасте девяноста двух лет все еще очень крепким, рассказал мне, одновременно ругая донимавших его проказливых внуков (точнее, правнуков), как в этом месте пьесы (он ничего не знал о постановке в Карсе и тамошних событиях), которая, к сожалению, была забыта в ряду других его произведений («Едет Ататюрк», «Пьесы об Ататюрке для лицеев», «Воспоминания о нем» и т. д.), в 1930-х годах лицеистки и служащие аплодировали стоя, со слезами на глазах.

А теперь от восклицаний, угроз и гневных выкриков студентов училища имамов-хатибов ничего не было слышно. Несмотря на то что передние ряды испуганно и виновато молчали, мало кто мог расслышать слова Фунды Эсер. Нельзя сказать, что хорошо было слышно, почему рассерженная девушка сожгла свой чаршаф, и что главная ценность не только людей, но и всей нации заключается не во внешнем облике, а в духовном содержании, и что теперь всем необходимо стремиться к европейским ценностям вместе с цивилизованными и современными нациями, освободившись от чаршафа, платка, фески и чалмы, которые повергают во тьму наш дух и являются символом отсталости; но гневный ответ, прозвучавший с задних рядов, был услышан во всем зале:

– Беги голяком в свою Европу, голяком беги!

Смех и одобрительные хлопки раздались даже из передних рядов зала. Это повергло сидевших впереди в недоумение и еще больше испугало их. В этот момент Ка вместе со многими другими поднялся со своего места. Каждый что-то говорил, с задних рядов гневно кричали, некоторые, продвигаясь к двери, пытались смотреть назад, а Фунда Эсер все еще читала монолог, который мало кто слушал.

18

Не стреляйте, ружья заряжены!

Революция на сцене

Затем все произошло очень быстро. На сцене показались двое мракобесов с окладистой бородой и в тюбетейках. В руках у них были ножи и веревки, и по всему их виду было понятно, что они хотели наказать Фунду Эсер, бросившую вызов повелениям Аллаха, сняв и спалив свой чаршаф.

Схваченная ими Фунда Эсер, пытаясь вырваться, изогнулась в дразнящем полусексуальном движении.

Она вела себя не как героический борец с невежеством, а как «женщина, над которой надругались», которую она часто изображала на гастролях в провинциальных театрах. Она привычно склонила голову, словно жертва, но ее умоляющие взгляды, взывающие к чувствам зрителей-мужчин, не вызвали ожидаемой реакции. Один из бородатых мракобесов схватил ее за волосы и бросил на пол, а другой движением, напоминавшим героев картин эпохи Возрождения, например жертвоприношение Авраамом своего сына, приставил к ее горлу кинжал (это был актер, который только что играл ее отца, наспех наложивший грим бородатого мракобеса). Во всей этой сцене многое было позаимствовано из страшных представлений о «восстании реакционеров и сторонников шариата», распространенных среди европеизированных интеллигентов и служащих в первые годы республики. Первыми, вместе с пожилыми чиновниками в передних рядах, испугались старики-консерваторы, сидевшие позади.

Двое «ревнителей шариата» вместе с Фундой Эсер стояли, не шелохнувшись и не меняя своей величественной позы, ровно восемнадцать секунд. Толпа в зале в это время разбушевалась, и позднее многие жители Карса, с которыми я говорил, рассказали мне, что эти трое стояли, не двигаясь, гораздо дольше. Конечно, студентов училища имамов-хатибов взбесило показное уродство «святош-мракобесов», вышедших на сцену, то, что они оказались карикатурными отрицательными персонажами, и то, что изображались страдания девушки, снимавшей чаршаф, а не тех, кто носит платок. Но дело было не только в этом. Они почувствовали, что вся пьеса является смело инсценированной провокацией. И в ответ они дали выход своему гневу, кричали и кидали на сцену корки апельсинов и подушки с сидений, при этом понимая, что все сильнее запутываются в этой расставленной на них ловушке, и от безысходности злились еще больше. И поэтому невысокий широкоплечий студент последнего курса по имени Абдуррахман Оз (его отец, спустя три дня приехавший из Сиваса забрать тело сына, попросил не указывать его настоящее имя), у которого был самый большой опыт в политике, попытался успокоить своих друзей, заставить их замолчать и сесть на свои места, но у него ничего не вышло. Аплодисменты и крики любопытных из других частей зала придали еще больше смелости разгневанным студентам. А еще важнее было то, что молодые исламисты, до тех пор бездействовавшие в отличие от своих товарищей в соседних с Карсом областях, тем вечером впервые смогли заставить всех услышать свои смелые и слитые воедино голоса и с изумлением и радостью увидели, что им удалось напугать государственных чиновников и военных, сидящих впереди. Сейчас, когда телевидение показывало происходящее на весь город, они уже не могли отказаться от удовольствия продемонстрировать свою силу. Впоследствии все забыли, что стремительно нараставший шум и крики были вызваны также и обычным желанием развлечься. Я множество раз смотрел запись и видел, что некоторые студенты даже смеялись, выкрикивая ругательства и лозунги, а аплодисменты и возгласы, придавшие им смелости, исходили от обычных граждан, желавших немного повеселиться в конце непонятного театрального представления и дать понять при этом, что им стало скучно. Я разговаривал с теми, кто полагал, что «если бы передние ряды не перепугались, слишком серьезно восприняв этот пустой шум и крики, не произошло бы ничего из того, что случилось потом», и с теми, кто утверждал, что «высокопоставленные чиновники и богачи, которые через восемнадцать секунд в ужасе ушли, на самом деле знали, что произойдет, потому и удалились вместе со своими семьями» и что «все было заранее спланировано в Анкаре».

Ка, с ужасом понимавший, что из-за этого шума забывает стихотворение, которое держал в голове, также в этот момент вышел из зала. А на сцене тем временем показался тот долгожданный человек, который должен был вызволить Фунду Эсер из рук бородатых реакционеров. Это был Сунай Заим; на голове у него была папаха, такая же как у Ататюрка и героев освободительной войны, одет он был в военную форму 1930-х годов. Как только он вышел на сцену с верными людьми (было совсем не заметно, что он слегка хромает), бородатые святоши-реакционеры испугались и бросились на пол. Все тот же одинокий пожилой учитель встал и изо всех сил зааплодировал Сунаю. «Ура, да здравствует!» – прокричали несколько человек. Когда Суная Заима осветил яркий свет, он показался всем жителям Карса чудесным существом, пришедшим из другого мира.

Все заметили, что он красив и интеллигентен. Его хрупкая и даже немного женственная красота не совсем еще поблекла за годы изматывающих гастролей по Анатолии, во время которых он повредил ногу; не покинуло его и то трагическое, решительное и твердое выражение лица, благодаря которому в семидесятые он был так популярен среди левых студентов в ролях Че Гевары, Робеспьера и революционера Энвер-паши. Изящным движением поднеся указательный палец правой руки в белой перчатке не к губам, а к подбородку, он сказал: «Замолчите».

В этом не было необходимости, потому что и зал замолчал, и в пьесе этих слов не было. Те, кто стоял, сразу же сели и услышали другие слова:

– Страдает!

Наверное, это была только часть фразы, потому что никто не мог понять, кто же страдает. Раньше это слово вызывало ассоциацию со словом «народ», а сейчас жители Карса не понимали, кто страдает: те, на кого они смотрели весь вечер, или они сами, или Фунда Эсер, или же республика. Но все же чувство, о котором говорила эта фраза, было правильным. Зал, объятый страхом, погрузился в смущенное молчание.

– Славная и священная турецкая нация! – произнес Сунай Заим. – Никто не сможет вернуть тебя из того великого и благородного путешествия, в которое ты отправилась по пути просвещения. Не тревожься. Мракобесы, нечистые и отсталые люди никогда не смогут вставить палки в колеса истории. Те, кто поднимает руку на республику, свободу, просвещение, погибнут.

Послышался только один насмешливый ответ, который произнес смелый и разгоряченный приятель Неджипа, сидевший через два кресла от него. А в зале между тем царили глубокая тишина и страх, смешанный с удивлением. Все сидели, выпрямившись и не двигаясь, все ждали ласковых и строгих слов спасителя, который объяснит смысл этого скучного спектакля, ждали, что он расскажет несколько мудрых историй, которые все будут обсуждать дома. Но в кулисах с обеих сторон показалось по солдату. Затем к ним присоединились еще трое, которые вошли через заднюю дверь, прошли между креслами и поднялись на сцену. Сначала жителей Карса встревожило, что актеры прошли между зрителями, как это принято в современных пьесах, а потом позабавило. В тот же момент на сцену бегом поднялся мальчишка-газетчик в очках, зрители его сразу же узнали и заулыбались. Это был Очкарик, симпатичный и смышленый племянник владельца главной газетной лавки Карса, находившейся напротив Национального театра. Очкарика знал весь Карс, так как он каждый день сидел в лавке. Он подошел к Сунаю Заиму и, когда тот наклонился, что-то прошептал ему на ухо.

Весь Карс увидел, что услышанное очень огорчило актера.

– Нам стало известно, что директор педагогического института скончался в больнице, – сказал Сунай Заим. – Это низкое преступление будет последним нападением на республику, на светские порядки, на будущее Турции!

Зал еще не переварил эту новость, как солдаты на сцене спустили ружья с плеч, взвели курки и нацелились на зрителей. Раздался грохот выстрелов.

Можно было подумать, что это шутливое устрашение, знак, посланный из выдуманного театрального мира пьесы тем печальным событиям, которые происходили в жизни. Жители Карса, чей театральный опыт был весьма невелик, решили, что это модная сценическая новинка, пришедшая с Запада.

И все же по рядам прошло сильное движение, волнение. Те, кто испугался звука выстрелов, истолковали это волнение как страх других. Несколько человек попытались снова встать со своих мест, а «бородатые реакционеры» на сцене сжались от страха еще сильнее.

– Никому не двигаться! – сказал Сунай Заим.

Солдаты снова зарядили ружья и еще раз нацелились прямо на зрителей. Как раз в этот момент невысокий смелый студент, сидевший через два кресла от Неджипа, вскочил и прокричал:

– Будь прокляты светские безбожники, будь прокляты безбожные фашисты!

Солдаты выстрелили опять.

Вместе с грохотом выстрелов по залу опять пронеслось дуновение страха.

После этого все увидели, что студент, сидевший в заднем ряду и только что кричавший, рухнул в свое кресло, потом, вскочив опять, беспорядочно задергал руками. Несколько человек, смеявшихся весь вечер над странным и вызывающим поведением студентов училища имамов-хатибов, посмеялись и над этим, и над тем, как, совершая еще более странные движения, студент упал между рядами как мертвый.

Мысль о том, что по ним и в самом деле стреляют, появилась у некоторых зрителей только после третьего залпа. Они не просто услышали выстрел, как бывает, когда стреляют холостыми, а почувствовали его нутром, как бывало в те ночи, когда солдаты ловили на улице террористов. Из огромной немецкой печи, облицованной богемской плиткой, которая вот уже сорок четыре года обогревала зал, послышался странный звук, а из появившегося в ее жестяной трубе отверстия повалил дым, словно из носика раскочегарившегося чайника. Теперь все заметили, что у человека, который вскочил в одном из средних рядов и шел к сцене, голова в крови, ощутили и запах пороха. Было понятно, что начинается паника, но большинство находившихся в зале все еще не двигались и безмолвствовали, как изваяния. В зал проникло обостренное чувство одиночества, которое испытывает человек, когда видит страшный сон. И все же преподавательница литературы Нурие-ханым, у которой было обыкновение во время каждой своей поездки в Анкару смотреть все пьесы Национального театра, в первый раз встала со своего места в переднем ряду и начала аплодировать тем, кто был на сцене, так как была поражена натуральностью театральных спецэффектов. В это же самое время встал и Неджип, похожий на желающего что-то сказать взволнованного школьника.

Солдаты сразу же выстрелили в четвертый раз. Согласно рапорту, над которым в течение многих недель тщательно и тайно работал инспектор в чине майора, направленный впоследствии из Анкары для расследования происшедшего, от пуль, выпущенных во время этого залпа, погибли два человека. Первым из них был Неджип. Пули вонзились ему в лоб и глаз, но я не могу сказать, что он умер именно тогда, так как слышал на эту тему другие мнения. Если и был момент, на котором сходились все, кто сидел и в середине и впереди, так это то, что Неджип заметил пули, летевшие в воздухе после третьего залпа, но истолковал это совершенно по-другому. За две секунды до гибели он встал и сказал то, что слышали многие люди (но чего нет на пленке):

– Остановитесь, не стреляйте, ружья заряжены!

Так было сказано то, что уже поняли все в зале, но никто не хотел осознать. Одна из пяти пуль попала в гипсовые лавровые листья над ложей, где четверть века назад смотрел кино вместе со своей собакой последний советский консул в Карсе. Дело в том, что выпустивший эту пулю курд из Сиирта[43] не хотел никого убивать. Другая пуля вонзилась в потолок театра, так же яростно и неуклюже, и на перепуганных людей внизу посыпались, словно снег, куски извести и штукатурки стодвадцатилетней давности. Еще одна пуля попала под возвышение, сооруженное в дальнем конце зала, где стояла камера для прямой трансляции, в деревянный парапет, за который когда-то держались нищие и мечтательные армянские девушки, приходившие по дешевым билетам смотреть, стоя, выступления театральных трупп, приезжавших из Москвы, канатоходцев и камерных оркестров. Четвертая пуля продырявила спинку кресла в дальнем углу от телевизионной камеры и вонзилась в плечо Мухиттин-бея, торговца запчастями для тракторов и сельскохозяйственным оборудованием, сидевшего сзади со своей женой и свояченицей-вдовой; он посмотрел наверх, решив, что на него тоже упало с потолка что-то вроде куска извести. Пятая пуля разбила левое стекло в очках старика, приехавшего из Трабзона повидать своего внука, служившего солдатом в Карсе, и сидевшего позади студентов-исламистов; пуля вошла старику в мозг, беззвучно убила его (а он дремал и даже не заметил, что умер), вышла из затылка и, прошив спинку кресла, осталась в одном из сваренных вкрутую яиц, лежавших в сумке двенадцатилетнего мальчика-курда, который продавал яйца и лаваш и протягивал между рядами сдачу.

Я описываю происшедшее столь подробно, чтобы объяснить, почему бо́льшая часть зрителей в Национальном театре сидела не шелохнувшись, несмотря на то что по ним стреляли. Когда солдаты выстрелили во второй раз, все решили, что агония студента, которому попали в висок, шею и чуть выше сердца, была забавной частью страшной пьесы, поскольку незадолго до того он вел себя слишком смело. Одна из других двух пуль попала в грудь молча сидевшего сзади студента училища имамов-хатибов (его двоюродная сестра была первой девушкой-самоубийцей), а другая – в покрытый пылью и паутиной циферблат часов на стене, вот уже шестьдесят лет не работавших, в двух метрах от проектора. Из того, что во время третьего залпа одна из пуль попала в то же место, майор-инспектор сделал вывод, что один из солдат-снайперов не сдержал клятву, данную на Коране, и уклонился от убийства человека. Другой похожей темой, о которой пишет в своем рапорте майор, было то, что еще один убитый во время третьего залпа студент, горячий исламист, одновременно был трудолюбивым и ревностно исполнявшим свой долг агентом Карсского отделения НРУ; в скобках майор указывает, что юридических оснований для выплаты денежной компенсации его семье, подавшей в суд на государство, нет. Трудно объяснить, почему бо́льшая часть зрителей, не двигаясь, смотрела на солдат, вновь заряжавших ружья, хотя две последние пули убили Рыза-бея, любимого всеми религиозными и консервативно настроенными жителями Карса, на деньги которого был построен общественный источник в квартале Кале-Ичи, и его слугу, который был опорой старику, потому что тому уже трудно было ходить; эти два верных друга стонали, мучаясь в агонии посреди зала.

– Мы, сидевшие в задних рядах, поняли, что происходит нечто страшное, – говорил много лет спустя владелец молочной фермы, до сих пор не разрешивший назвать свое имя. – Мы боялись, что если двинемся с места, если привлечем к себе внимание, то несчастье постигнет и нас, и поэтому наблюдали за происходящим, не издавая ни звука!

Куда попала одна из пуль, выпущенных во время четвертого залпа, не смог установить даже майор-инспектор. Другая ранила молодого торговца, приехавшего из Анкары в Карс, чтобы организовать продажу в рассрочку энциклопедий и настольных игр (через два часа он умрет от потери крови). Еще одна пуля проделала огромную дыру в полу ложи, где в начале 1900-х годов располагался со своей разряженной в меха супругой один из богатых армянских торговцев кожей, Киркор Чизмеджян, в те вечера, когда приходил в театр. Другие две пули, одна из которых вошла в зеленый глаз Неджипа, а другая – в его широкий и чистый лоб, убили его, согласно одному не очень правдоподобному утверждению, не сразу; впоследствии рассказывали, что юноша, взглянув на сцену, сказал: «Я вижу!»

После этих последних выстрелов бегущие к дверям, кричавшие и вопившие люди попрятались. Режиссер прямой трансляции, должно быть, лег на пол у стены; его камера, которая постоянно двигалась то вправо, то влево, застыла в неподвижности. Телезрителям теперь было видно на экранах только тех, кто почтительно безмолвствовал в передних рядах, и людей на сцене. И все же бо́льшая часть горожан поняла по звукам выстрелов, крикам и шуму, слышавшимся из телевизоров, что в Национальном театре происходит что-то странное. Даже те, кто ближе к полуночи заскучал и задремал у телевизоров, уставились на экран после грохота выстрелов, не прекращавшегося уже восемнадцать секунд.

Сунай Заим был достаточно опытным актером, чтобы почувствовать момент всеобщего внимания. «Солдаты-герои, вы выполнили свой долг!» Изящным движением он повернулся к Фунде Эсер, все еще лежавшей на полу, и, манерно склонившись, протянул ей руку. Та поднялась на ноги, опираясь на руку своего спасителя.

Один чиновник в отставке, сидевший в первом ряду, встал и зааплодировал им. К нему присоединились еще несколько человек из передних рядов. С задних рядов тоже раздалось несколько хлопков, от страха или из привычки хлопать вместе со всеми. Оставшаяся часть зала была безмолвна, как снег. Все словно протрезвели; некоторые, хотя и видели людей, бившихся в агонии, решили, что это часть представления, и, облегченно вздохнув, начали еле заметно посмеиваться, а другие едва приподняли голову из углов, куда попрятались, как их снова напугал голос Суная Заима.

– Это не пьеса, это начало революции, – сказал он назидательным тоном. – Мы сделаем все для нашей родины. Верьте славной турецкой армии! Солдаты, уведите их.

Двое солдат увели двух бородатых «реакционеров» со сцены. И пока другие солдаты перезаряжали ружья и направляли их на зрителей, на сцену выскочил какой-то странный человек. Да, он был странным, потому что по его торопливым и некрасивым движениям, совершенно не годившимся для сцены, было понятно, что он не актер и не солдат. Многие жители Карса посмотрели на него с надеждой, ожидая, что он скажет, будто все было шуткой.

– Да здравствует республика! – закричал он. – Да здравствует армия! Да здравствует турецкая нация! Да здравствует Ататюрк!

Занавес начал медленно закрываться. А этот человек вместе с Сунаем Заимом сделал два шага вперед и остался перед зрительным залом. В руке у него был пистолет, сделанный на оружейном заводе в Кырыккале, он был в штатском, но в солдатских сапогах.

– Будь прокляты мракобесы! – сказал он и по лестнице спустился в зрительный зал.

Следом за ним показались еще двое человек с ружьями в руках. Пока солдаты держали под наблюдением студентов лицея имамов-хатибов, эти трое вооруженных людей, не причинив никакого вреда зрителям, в страхе смотревшим на них, решительно выкрикивая лозунги, бросились прямо к входной двери.

Они были очень счастливы, очень взволнованы, потому что решение устроить в Карсе маленькое восстание и принять участие в этом представлении было принято в последний момент после длительных споров и обсуждений. Так как Сунай Заим, которого познакомили с ними в первый вечер после его приезда в Карс, полагал, что «произведение искусства», которое он хотел поставить, будет запятнано такими вооруженными искателями приключений, замешанными в темных делах, весь день упорствовал, но в последний момент не смог противостоять справедливым возражениям о том, что люди, которые смогут использовать оружие против стоявшей на ногах толпы, ничего не смыслившей в искусстве, вполне могут понадобиться. Потом будут говорить, что в последующие часы он сильно раскаивался в своем решении и испытывал муки совести оттого, что эти похожие на бродяг люди пролили кровь, но, как и многое другое, это тоже только слухи.

Много лет спустя, когда я приехал в Карс, владелец магазина Мухтар-бей, показывавший мне Национальный театр, половина которого была разрушена, а другая половина превращена в склад товаров фирмы «Арчелик», рассказал мне, чтобы избежать вопросов об ужасе той ночи и последующих дней, что со времени армян до наших дней в Карсе было совершено довольно много преступлений, чинилось зло и беззаконие. Но если я хочу немного обрадовать бедных людей, живущих здесь, то я должен написать, когда вернусь в Стамбул, не о грехах прошлого Карса, а о том, как прекрасен свежий воздух, и о том, что люди в Карсе добрые. В зале театра, превращенного в темный и покрывшийся плесенью склад, среди холодильников, стиральных машин и призрачных силуэтов электрических обогревателей он показал мне единственный след, оставшийся от того вечера: это была огромная дыра, проделанная пулей, попавшей в пол ложи, из которой смотрел когда-то спектакли Киркор Чизмеджян.

19

Как же прекрасно падал снег

Ночь мятежа

Первым из этих троих счастливых людей, с криками выбежавших на улицу с ружьями и пистолетами в руках под испуганными взглядами зрителей, когда занавес в театре опустился, был бывший коммунист и журналист, известный под псевдонимом З. Демиркол. В 1970-е годы в коммунистических организациях, ориентированных на Советский Союз, его знали как писателя и поэта, но в первую очередь он был «охраной», поскольку отличался крупным телосложением. После военного переворота 1980 года он бежал в Германию, а после падения Берлинской стены вернулся в Турцию по особому разрешению, чтобы защищать современное государство и республику от курдских партизан и сторонников шариата. Двое других были турецкими националистами, из тех, с которыми в 1979 и 1980 годах З. Демиркол сражался по ночам на улицах Стамбула, – но теперь их объединила идея защиты государства и тяга к приключениям. По мнению некоторых, все они с самого начала были агентами властей. А те, кто в страхе быстро спускался по лестнице, чтобы как можно быстрее покинуть Национальный театр, понятия не имели, кто они такие, так что решили, что это продолжение спектакля.

Когда З. Демиркол вышел на улицу и увидел, как много выпало снега, он подпрыгнул от радости, словно ребенок, два раза выстрелил в воздух и прокричал: «Да здравствует турецкая нация, да здравствует республика!» Толпа расходившихся из театра людей отпрянула в стороны. Некоторые смотрели на них, боязливо улыбаясь, другие остановились, словно извиняясь за то, что ушли, прежде чем закончилось представление. З. Демиркол и его друзья побежали вверх по проспекту Ататюрка. Они выкрикивали лозунги, разговаривали и кричали, словно пьяные. Старики, которые шли, то и дело проваливаясь в снег и опираясь друг на друга, и отцы семейств с детьми, прижавшимися друг к другу, немного нерешительно им захлопали.

Веселая троица догнала Ка на углу Малого проспекта Казым-бея. Они увидели, что Ка их заметил, но отошел на тротуар, под дикие маслины, словно давая дорогу автомобилю.

– Господин поэт, – произнес З. Демиркол, – пока они тебя не убили, тебе надо их убить. Ты понял?

В этот миг Ка забыл стихотворение, которое он все еще не записал и которое впоследствии назовет «Место, где нет Аллаха».

З. Демиркол и его товарищи зашагали вверх по проспекту Ататюрка. Поскольку Ка не хотел идти за ними следом, он повернул на проспект Карадаг и заметил, что в памяти у него от стихотворения уже не осталось и следа.

Он ощутил то чувство вины и стыда, которое испытывал в молодости, выходя с политических собраний. Неудобно ему тогда бывало не только потому, что он был из обеспеченной буржуазной семьи и жил в Нишанташи, но и потому, что по большей части в их разговорах было слишком много по-детски чрезмерно преувеличенного. Он решил, что не будет сразу возвращаться в отель, а подольше походит по улицам, надеясь, что забытое стихотворение вспомнится.

Он увидел, что несколько любопытных, обеспокоенных увиденным по телевизору, выглядывают в окна. Трудно сказать, насколько Ка был в курсе тех ужасных событий, что произошли в театре. Выстрелы начались до того, как он покинул театр, но, возможно, и эти залпы, и появление З. Демиркола он посчитал частью постановки.

Он полностью сосредоточился на забытом стихотворении. Почувствовав, что на его место пришло другое, он стал придерживать его где-то в уголке своей памяти, чтобы оно развилось и стало более совершенным.

Издалека послышалось два выстрела. Эти звуки исчезли в снегу, не отразившись эхом.

Как прекрасно падал снег! Какими огромными снежинками, как решительно, словно вовсе не собираясь останавливаться, и как безмолвно! Широкий проспект Карадаг, засыпанный по колено, уходил вниз, исчезая в ночной темноте. Он был белым и полным тайн! В красивом трехэтажном здании мэрии, когда-то принадлежавшем армянам, совершенно никого не было. Сосульки, свисающие с дикой маслины, соединились с сугробом, возвышающимся над исчезнувшим под ним автомобилем, и словно создали тюлевую занавесь – наполовину изо льда, наполовину из снега. Ка прошел мимо пустого одноэтажного армянского дома, окна которого были наглухо заколочены досками. Слушая собственное дыхание и звуки своих шагов, он чувствовал, что способен решительно отвернуться от зова настоящей жизни и настоящего счастья, призыва, который будто слышал впервые.

В крошечном парке со статуей Ататюрка напротив особняка губернатора не было никого. Ка не заметил никакого движения и перед зданием Управления финансов, которое сохранилось со времен русских и было самым помпезным зданием Карса. Семьдесят лет назад, после Первой мировой войны, когда войска царя и султана ушли из этого района, здесь располагался парламент независимого Турецкого государства. Напротив находилось старое здание армянской постройки, некогда разграбленное английскими солдатами, поскольку было резиденцией правительства того же упраздненного государства[44]. Не приближаясь к зданию, которое строго охранялось (сейчас это была резиденция губернатора), Ка повернул направо и пошел прямо к парку. Он уже было оказался перед другим армянским домом, таким же красивым и печальным, как и другие, как вдруг увидел на краю соседнего пустого участка земли медленно и тихо, как во сне, приближающийся танк. Поодаль, рядом с училищем имамов-хатибов, стоял военный грузовик. На нем было мало снега, и Ка понял, что грузовик приехал недавно. Раздался выстрел. Ка повернул назад. Он спустился по проспекту Орду, оставшись не замеченным полицейскими, которые пытались согреться в будке с обледеневшими окнами перед особняком губернатора. Он понял, что сможет сохранить у себя в голове новое стихотворение и связанное с ним воспоминание, только если вернется в свой номер в отеле, не выходя из состояния этого снежного безмолвия.

Он был на середине спуска, когда с противоположной стороны улицы послышался шум, и Ка замедлил шаг. Два человека пинали дверь Телефонного управления.

На снегу показался свет фар автомобиля, а затем Ка услышал приятный шорох гусениц танка. Из черной гражданской машины, подъехавшей к Телефонному управлению, вышел какой-то солидный человек, которого Ка видел недавно в театре, когда собирался уходить, и вместе с ним вооруженный человек в шерстяном берете.

Все они остановились перед дверью. Начался какой-то спор. По их голосам и тому, что было видно в свете уличного фонаря, Ка понял, что перед дверью стоят З. Демиркол и его спутники.

– Как это у тебя нет ключа! – сказал один. – Разве не ты главный начальник по телефонам? Разве тебя сюда привезли не для того, чтобы ты отрезал телефоны? Как ты мог забыть ключи?

– Городскую телефонную линию можно перерезать не здесь, а на новой станции, которая находится на Вокзальном проспекте, – сказал начальник.

– Это восстание, и мы хотим войти сюда, – сказал З. Демиркол. – А если захотим, пойдем и в другие места. Понятно? Где ключ?

– Сынок, этот снег через два дня прекратится, дороги вновь откроются, и государство призовет всех нас к ответу.

– То государство, которого ты боишься, – это мы и есть, – ответил З. Демиркол, повысив голос. – Откроешь ты или нет?

– Не открою, пока не получу письменного распоряжения!

– Сейчас посмотрим, – сказал З. Демиркол. Он вытащил револьвер и два раза выстрелил в воздух. – Ну-ка, поставьте его к стене, а если будет упорствовать, расстреляем.

Никто не поверил его словам, но все же вооруженные люди З. Демиркола приставили Реджаи-бея к стене Телефонного управления. Они слегка подтолкнули его вправо от окна, оказавшегося у него за спиной, чтобы не разбить стекло при расстреле. Снег в том углу был мягким, и начальник упал. Они извинились и, взяв за руки, подняли его, потом развязали ему галстук и связали руки сзади. Попутно они разговаривали между собой о том, что до утра уберут всех предателей родины в Карсе.

По приказу З. Демиркола они зарядили ружья и выстроились напротив Реджаи-бея, как палачи. В это время издалека послышались звуки выстрелов. (Это был предупредительный залп, который сделали солдаты в саду общежития училища имамов-хатибов.) Все замолчали и стали ждать. Снег, падавший весь день, наконец почти прекратился. Стояла необычайно красивая, волшебная тишина. Через какое-то время кто-то сказал, что у старика (тот вовсе не был стариком) есть право выкурить последнюю сигарету. Они вставили Реджаи-бею в рот сигарету, сверкнули зажигалкой и, заскучав, пока тот курил, начали ломать дверь Телефонного управления прикладами ружей и ногами в солдатских ботинках.

– Жаль государственного имущества, – сказал Реджаи-бей, оставшийся стоять в стороне. – Развяжите меня, я открою.

Они вошли внутрь, а Ка продолжил свой путь. То и дело слышались редкие звуки выстрелов, но он обращал на них внимание не больше, чем на вой собак. Все его внимание было сосредоточено на совершенно неподвижной красоте ночи. На какое-то время он остановился перед старым пустым армянским домом. Затем с почтением поглядел немного на сосульки, свесившиеся с веток похожих на привидения деревьев в саду, и на развалины церкви. В мертвенно-тусклом свете желтых уличных фонарей все выглядело так, будто явилось из печального сна, и Ка охватило чувство вины. В то же время его сердце было полно благодарности к этому безмолвному и забытому краю, где его душа вновь наполнилась стихами.

Поодаль на тротуаре стоял юноша, решивший пойти посмотреть, что происходит; в окне появилась его рассерженная мать, она ругала его и звала домой. Ка прошел между ними. На углу проспекта Фаик-бея он увидел двух мужчин, своих ровесников, поспешно выходивших из лавки сапожника; один был довольно крупным, а второй – хрупким, как подросток. Это были двое влюбленных, которые вот уже двенадцать лет, соврав женам, что идут в чайную, тайно встречались в этой пропахшей клеем лавке; узнав из телевизора, постоянно включенного у соседа наверху, что выходить на улицы запрещено, они забеспокоились. Ка повернул на проспект Фаик-бея и, спустившись на две улицы вниз, заметил танк перед лавкой, рядом с дверью которой он утром видел рыбный прилавок. Танк, как и улица, был словно мертвый и такой неподвижный и стоял в такой волшебной тишине, что Ка сначала решил, что в нем никого нет. Но люк открылся, оттуда показалась голова и сказала ему, чтобы он немедленно возвращался домой. Ка спросил, как пройти к отелю «Кар-палас». Но солдат еще не успел ответить, как Ка заметил напротив темную типографию газеты «Серхат шехир» и понял, как вернуться.

Тепло отеля, свет в вестибюле наполнили его сердце радостью. По лицам постояльцев в пижамах, смотревших телевизор с сигаретами в руках, он понял, что произошло что-то необычное, но его разум свободно и легко скользил надо всем, подобно ребенку, который уходит от разговора, который ему не нравится. В квартиру Тургут-бея он вошел с этим чувством легкости. Все еще были за столом и смотрели телевизор. Завидев Ка, Тургут-бей встал и с упреком в голосе сказал, что они очень беспокоились из-за того, что он опоздал. Он говорил что-то еще, но Ка вдруг встретился взглядом с Ипек.

– Ты очень хорошо прочитал стихотворение, – сказала она. – Я тобой горжусь.

Ка сразу же понял, что это мгновение не сможет забыть до конца своих дней. Он был так счастлив, что из его глаз полились бы слезы, если бы не вопросы других девушек и если бы Тургут-бей не умирал от любопытства.

– Наверное, военные что-то затеяли, – сказал Тургут-бей с грустью человека, не решившего, радоваться ему, надеяться или огорчаться.

Стол был в ужасном беспорядке. Кто-то стряхнул пепел сигареты на шкурки от мандаринов – наверное, Ипек. То же самое, когда Ка был ребенком, делала молодая дальняя родственница отца, тетя Мюнире, и мать Ка очень ее презирала за это, хотя разговаривала с ней всегда в высшей степени вежливо.

– Объявили, что запрещено выходить на улицу, – сказал Тургут-бей. – Расскажите нам, что случилось в театре.

– Политика меня совершенно не интересует, – проговорил Ка.

Все, и прежде всего Ипек, поняли, что он сказал это совершенно искренне, но он все же почувствовал себя виноватым.

Сейчас ему хотелось долго сидеть здесь, ни о чем не разговаривая, и смотреть на Ипек, но ему было беспокойно из-за воцарившейся в доме атмосферы «ночи после переворота» – не из-за плохих воспоминаний о таких ночах, оставшихся с детских лет, а из-за того, что все у него о чем-то спрашивали. Ханде заснула в углу. Кадифе смотрела телевизор, который не хотел смотреть Ка, а Тургут-бей выглядел встревоженным, но довольным, потому что происходило что-то интересное.

Сев рядом с Ипек, Ка некоторое время держал ее за руку и попросил ее прийти наверх, в его комнату. Как только он почувствовал боль из-за того, что не может сблизиться с ней еще больше, он поднялся к себе. Здесь стоял знакомый запах дерева. Он аккуратно повесил пальто на крючок за дверью. Потом зажег маленькую лампу у изголовья кровати: усталость, словно гул, идущий из-под земли, охватила не только все его тело, веки, но и всю комнату, и весь отель. Поэтому, быстро записывая в свою тетрадь новое стихотворение, он чувствовал, что у этих строчек, у кровати, на краю которой он сидел, у здания отеля, у заснеженного города Карса и у всего мира есть какое-то продолжение.

Он назвал стихотворение «Ночь мятежа». Оно начиналось описанием того, как в детстве, по ночам, во время военного переворота, вся его семья, проснувшись, в пижамах слушала радио и марши, но затем они все вместе шли к праздничному столу. Именно поэтому через какое-то время он поймет, что это стихотворение родилось не под впечатлением от восстания, которое он сейчас пережил, а из воспоминаний о восстании, и, исходя из этого, он и расположит его на своей снежинке. Важным в стихотворении был вопрос: может ли поэт позволить себе не обращать внимания на происходящее, если в мире правит несчастье? Только поэт, который сумел бы это сделать, жил бы в реальности как в мечте, но это-то и было тем сложным делом, где поэту трудно добиться успеха! Закончив стихотворение, Ка закурил и выглянул из окна на улицу.

20

Да здравствует страна и нация!

Ночь, пока Ка спал, и утро

Ка проспал крепким и ровным сном ровно десять часов и двадцать минут. Во сне он видел, как идет снег. За какое-то время до этого снег вновь пошел на белой улице, которая виднелась в щель приоткрытой занавески; в свете бледного фонаря, освещавшего розовую вывеску «Отель „Кар-палас“», снег выглядел необычайно мягким. Возможно, из-за того, что мягкость этого загадочного, волшебного снега поглощала звуки выстрелов, раздававшиеся на улицах Карса, Ка и смог так спокойно проспать всю ночь.

Между тем общежитие училища имамов-хатибов, к которому подъехали танк и два грузовика, было через две улицы. Столкновение произошло не у главной двери, которая все еще демонстрировала мастерство армянских железных дел мастеров, а у деревянной, которая вела в актовый зал и в спальни последнего курса. Войдя в заснеженный сад, солдаты сначала для острастки выстрелили вверх, в темноту. Самые воинственные из студентов-исламистов пошли на спектакль в Национальный театр и там были арестованы, а в общежитии остались новички или равнодушные к политике. Однако после сцен, увиденных по телевизору, они, воодушевившись, забаррикадировали дверь столами и партами и стали ждать, то и дело выкрикивая: «Аллах акбар!» Несколько сумасшедших студентов додумались кидать в солдат из окон уборной вилки и ножи, которые они стащили в столовой, и играть единственным оказавшимся у них пистолетом, и поэтому в конце этой схватки вновь раздались выстрелы, и один красивый стройный студент упал и умер, получив пулю в лоб. Когда в Управление безопасности, избивая, увозили на автобусах всех вместе: и учеников средних классов в пижамах, большинство которых плакали, и нерешительных, которые приняли участие в этом сопротивлении, лишь бы не сидеть сложа руки, и сражавшихся, у кого лица были все еще в крови, – очень мало кто в городе обратил внимание на происходящее из-за обильного снегопада.

Жители города в большинстве своем не спали, но их внимание было все еще обращено не на окна и улицы, а к телевизору. После того как в прямой трансляции из Национального театра Сунай Заим сказал, что это не спектакль, а переворот, солдаты начали усмирять шумевших в зале, а когда уносили на носилках раненых и трупы, на сцену поднялся заместитель губернатора Умман-бей, хорошо знакомый всему Карсу, и обычным официальным голосом, нервным, но внушающим доверие тоном, несколько скованно, поскольку впервые выступал в прямой трансляции, объявил, что на следующий день до двенадцати часов в Карсе запрещается выходить на улицу. Так как на сцену, которую он приказал освободить, после него никто не поднялся, то в последующие двадцать минут жители Карса видели по телевизору занавес Национального театра. Затем трансляция была прервана, а потом вновь появился все тот же старый занавес. Через некоторое время он начал медленно раздвигаться, и весь «вечер» вновь повторили по телевизору.

У большинства зрителей, сидевших у телевизоров и пытавшихся понять, что произошло в городе, это вызвало страх. Полупьяных и сонных людей охватывало чувство какой-то путаницы во времени, из которой невозможно было выбраться, а другим казалось, что этот вечер и эти выстрелы повторятся. Некоторые зрители, безразличные к политической стороне происходящего, восприняли это повторение трансляции, так же как это сделаю и я спустя много лет, как новую возможность понять, что произошло в Карсе тем вечером, и принялись внимательно смотреть.

Таким образом, пока зрители Карса вновь созерцали, как Фунда Эсер изображает бывшую женщину-премьера и, плача, принимает клиентов из Америки или с какой искренней радостью она исполняет танец живота после насмешек над рекламными клипами, областное отделение Партии равенства народов, находившееся в деловом центре «Халит-паша», без единого звука было захвачено бригадой Управления безопасности, специализировавшейся на таких делах, и был задержан единственный человек, который находился там, уборщик-курд, а все тетради и бумаги в ящиках и шкафах были конфискованы. Те же полицейские на бронированных машинах по очереди забрали членов комитета областного отделения партии, дорога к домам которых была им знакома по предыдущим ночным обыскам, задержав их по обвинению в курдском национализме и сепаратизме.

Это были не единственные в Карсе курдские националисты. Три трупа, оказавшиеся в сожженном такси марки «Мурат», найденном рано утром в начале дороги на Дигор до того, как ее засыпало снегом, согласно сообщению Управления безопасности, принадлежали боевикам РПК. Эти трое молодых людей, проникшие в город несколько месяцев назад, испугались вечерних событий и решили сбежать в горы на такси. Увидев, что дороги завалены снегом, они потеряли присутствие духа, а потом между ними возникла ссора, один из них взорвал бомбу, и все погибли. К делу не было приложено заявление матери одного из погибших, которая работала уборщицей в больнице, о том, что ее сына в действительности увели неизвестные вооруженные люди, позвонившие в дверь, и заявление старшего брата водителя такси о том, что его брат не был не только курдским националистом, но вообще курдом.

Собственно говоря, к этому времени весь Карс уже понял, что произошел переворот или, по крайней мере, что в городе, по улицам которого тяжелыми мрачными привидениями бродили два танка, творится что-то странное, но, так как все произошло под аккомпанемент спектакля, показанного по телевизору, и снега, безостановочно падающего за окнами, словно в старой сказке, чувства страха не было. Немного волновались лишь те, кто занимался политикой.

Так, например, журналист и исследователь фольклора Садуллах-бей, уважаемый всеми курдами Карса и повидавший за свою жизнь немало военных переворотов, как только услышал по телевизору о запрете выходить на улицу, приготовился к неминуемому, по его мнению, аресту. Сложив в чемодан синюю клетчатую пижаму, без которой не мог спать, лекарство от простатита и снотворное, шерстяной колпак и чулки, фотографию, на которой его живущая в Стамбуле дочь улыбалась и обнимала его внука, и наброски к книге о курдских плачах, которые он очень долго собирал, он выпил чая с женой и стал ждать, сидя у телевизора и глядя, как Фунда Эсер второй раз исполняет танец живота. Было уже далеко за полночь, когда в дверь постучали. Садуллах-бей попрощался с женой, взял чемодан и открыл дверь, но никого не увидел. Выйдя на безмолвную заснеженную улицу, освещенную волшебным серно-желтым светом уличных фонарей, он, дивясь ее красоте, стал вспоминать, как в детстве катался на коньках по реке Карс – и тут был убит неизвестными, выстрелившими ему в голову и в грудь.

Спустя много месяцев, когда снег подтаял, нашлись и другие трупы, и стало понятно, что в ту ночь были совершены другие преступления, однако я, как это сделала и осторожная пресса Карса, постараюсь совершенно не упоминать об этом, чтобы не огорчать еще больше моих читателей. Слухи же о том, что эти «нераскрытые преступления» были совершены З. Демирколом и его товарищами, неверны, – по крайней мере, это относится к тем убийствам, что произошли в первые ночные часы. Им все-таки удалось перерезать телефонную связь, они захватили Карсское телевидение и уверились в том, что оно поддерживает переворот, а к утру им запала в голову навязчивая мысль во что бы то ни стало найти певца героических приграничных народных песен с сильным зычным голосом. Ведь чтобы переворот был настоящим, по радио и телевидению должны были звучать патриотические песни.

После долгих расспросов в казармах, больницах, техническом училище и ночных чайных такого исполнителя в конце концов нашли среди дежурных пожарных; поначалу он думал, что его арестуют или даже расстреляют, однако его вместо этого доставили прямиком в студию. Утром, едва проснувшись, Ка услышал его вдохновенный голос, звучавший из телевизора в холле отеля и просачивающийся сквозь стены, гипсовые покрытия и шторы. Из-за полуоткрытых занавесок в безмолвную комнату с высоким потолком с необычайной силой бил странный снежный свет. Ка очень хорошо выспался, отдохнул, но, еще не встав с кровати, уже понял, что испытывает чувство вины, подрывающее его силы и решимость. Он умылся, получая удовольствие оттого, что, как обычный постоялец отеля, находится в незнакомой ванной и в незнакомом месте, побрился, переоделся и, взяв свой ключ, привязанный к латунной бирке, спустился в вестибюль.

Увидев в телевизоре певца народных песен и ощутив глубину безмолвия, в которое погрузился и отель, и город (в вестибюле разговаривали шепотом), он постепенно осознал все то, что произошло вчера вечером, и все то, что скрывал от него его разум. Он холодно улыбнулся мальчику за стойкой, и, как торопливый путешественник, вовсе не собирающийся терять время в этом городе, который сам себя разрушает насилием и навязчивыми политическими идеями, сразу прошел в столовую, чтобы позавтракать. На кипевшем в углу самоваре стоял округлый чайник. Ка увидел тонко нарезанный карсский овечий сыр на тарелке, а в миске сморщенные, утратившие свой блеск маслины.

Он сел за столик у окна и замер, глядя на покрытую снегом улицу, проглядывавшую во всей своей красе сквозь щель в тюлевой занавеске. В этой пустынной улице было что-то настолько печальное, что Ка одно за другим стали приходить воспоминания времен детства и юности о тех случаях, когда людям запрещали выходить на улицу: перепись населения, регистрация избирателей, всеобщие обыски и военные перевороты, во время которых все собирались у радиоприемников и телевизоров. Когда по радио передавали марши и зачитывали сообщения о введении чрезвычайного положения и связанных с ним запретах, Ка всегда хотелось оказаться на пустынных улицах. В детстве Ка любил дни военного переворота, который сближал всех родственников и соседей, и все собирались вместе, потому что всем была интересна одна-единственная тема, – так некоторые любят развлечения во время Рамазана. Стамбульские семьи состоятельных обывателей среднего класса, среди которых Ка провел детство, тихонько посмеиваясь, с иронией говорили о дурацких предписаниях, которые появлялись после каждого переворота (например, покрыть все каменные тротуары Стамбула известкой, как в казарме, или силами военных и полиции забрать всех длинноволосых и длиннобородых мужчин на улице и насильно побрить), чувствуя желание хотя бы немного скрыть, что они довольны военным переворотом, который сделал их жизнь более спокойной. Высшее общество в Стамбуле и очень боялось военных, и втайне презирало этих служилых людей, живших в постоянной дисциплине и заботе о куске хлеба.

Когда на улицу, напоминавшую улицу города, покинутого сотни лет назад, въехал грузовик, Ка моментально насторожился, как в детстве. В столовую вошел человек, похожий на скотопромышленника, неожиданно обнял Ка и расцеловал его в обе щеки.

– Поздравляю всех нас! Да здравствует страна и государство!

Ка вспомнил, что состоятельные взрослые люди так поздравляли друг друга после военных переворотов, словно в дни старых религиозных праздников. Смутившись, он тоже пробормотал в ответ что-то вроде «Да здравствует!».

Дверь на кухню открылась, и Ка почувствовал, что у него от лица в один миг отхлынула вся кровь. Из двери вышла Ипек. Они встретились взглядами, и Ка какое-то мгновение не знал, что делать, но Ипек улыбнулась ему и направилась к человеку, который только что сел за столик. В руке у нее был поднос, а на нем чашка и тарелка.

Сейчас Ипек ставила на стол перед человеком тарелку и чашку. Как официантка.

Ка охватило уныние, чувство раскаяния и вины: он винил себя, что не поздоровался с Ипек, как надо, но было еще кое-что другое, и он сразу понял, что не сможет скрыть это даже от себя. Все было неправильно, все то, что было сделано вчера: внезапное предложение женитьбы ей, чужой женщине, поцелуи (ладно, это как раз было замечательно), то, что все это до такой степени вскружило ему голову, то, что он держал ее за руку, когда они ели все вместе, и к тому же то, что он, запьянев, не стесняясь, продемонстрировал всем вокруг, как обычный турецкий мужчина, безумное влечение к ней. Он не мог понять сейчас, что сказать ей, и поэтому хотел, чтобы Ипек бесконечно «работала официанткой» у соседнего столика.

Человек, похожий на скотопромышленника, грубо крикнул: «Чая!» Освободив поднос, который держала в руках, от посуды, Ипек привычно направилась к самовару. Пока она с чаем быстро шла к столу, Ка ощущал удары сердца у себя в носу.

– Что случилось? – спросила Ипек, улыбнувшись. – Ты хорошо спал?

Ка испугался этого напоминания о вчерашнем вечере и их вчерашнем счастье.

– Наверное, снег никогда не закончится, – с трудом проговорил он.

Какое-то время они пристально смотрели друг на друга. Ка понял, что не может ничего сказать, а если и заговорит, то сфальшивит. Замолчав и давая понять, что это единственное, что он может сделать сейчас, Ка заглянул в самую глубину ее огромных карих, слегка раскосых глаз. Ипек почувствовала, что у Ка сегодня совершенно другое настроение, нежели вчера, и поняла, что он сейчас совершенно другой. А Ка почувствовал, что Ипек ощутила его внутреннюю мрачность и даже встретила ее с пониманием. И еще он почувствовал, что это понимание может привязать его к этой женщине на всю жизнь.

– Этот снег еще долго будет идти, – сказала Ипек осторожно.

– Хлеба нет, – сказал Ка.

– О, прошу прощения. – И Ипек тут же пошла к буфету, на котором стоял самовар. Положив поднос, она начала резать хлеб.

Ка попросил хлеба, так как не мог вынести весь этот разговор. Сейчас он смотрел вслед Ипек с таким выражением лица, словно хотел сказать: «Я, вообще-то, мог бы сам пойти и нарезать».

На Ипек был белый шерстяной свитер, длинная коричневая юбка и довольно широкий пояс, который был в моде в семидесятых и какие давно никто не носил. У нее была тонкая талия, а бедра такие, как надо. По росту она подходила Ка. Ка понравились и ее щиколотки, и он понял, что если не вернется во Франкфурт с ней, то до конца жизни с болью будет вспоминать, как был счастлив, когда держал здесь ее за руку, целовал ее наполовину в шутку, наполовину всерьез и пересмеивался с ней.

Резавшая хлеб рука Ипек остановилась, и Ка успел отвернуться до того, как она обернулась.

– Я кладу брынзу и маслины вам на тарелку, – громко сказала Ипек.

Ка понял, что она сказала «вы», чтобы напомнить, что в столовой они не одни.

– Да, пожалуйста, – таким же тоном ответил он, глядя на других людей.

Встретившись с ней глазами, он понял по ее лицу, что она заметила, что за ней только что слишком пристально наблюдали сзади. Он испугался, решив, что Ипек весьма хорошо осведомлена об отношениях между мужчиной и женщиной, о дипломатических тонкостях этих отношений, которые ему самому никогда не удавались. Вообще-то, он боялся и того, что она – единственная в его жизни возможность счастья.

– Хлеб недавно привез военный грузовик, – улыбаясь, сказала Ипек с тем нежным взглядом, от которого у Ка так щемило сердце. – На улицу выходить запрещено, и Захиде-ханым не смогла прийти, так что я занимаюсь кухней… Я очень испугалась, когда увидела солдат.

Потому что солдаты могли прийти, чтобы забрать Ханде или Кадифе. Или даже ее отца…

– Они увели из больницы дежурных медсестер и заставили их отмывать кровь в Национальном театре, – прошептала Ипек. Она села за стол. – Они ворвались в университетские общежития, училище имамов-хатибов, отделения партий…

Есть погибшие. Задержали сотни людей, но некоторых утром отпустили. То, что она начала разговаривать шепотом, так, как это было принято в периоды политического гнета, напомнило Ка университетские столовые двадцатилетней давности, такие же истории об издевательствах и пытках, которые всегда рассказывали шепотом, и разговоры обо всем этом, полные и гнева, и грусти, и странной гордости. В те времена он, подавленный чувством вины, хотел забыть о том, что живет в Турции, вернуться домой и читать книги. А сейчас он уже заготовил фразу: «Ужасно, просто ужасно!» – чтобы помочь Ипек закончить разговор, и она все вертелась у него на языке, но каждый раз, когда он собирался ее произнести, передумывал, чувствуя, что она прозвучит фальшиво, и виновато ел бутерброд с брынзой.

Пока Ипек шепотом рассказывала о том, что машины, отправленные в курдские деревни, чтобы родители опознали своих сыновей из училища имамов-хатибов, застряли по дороге, что всем дали один день, чтобы сдать государству оружие, что запретили курсы Корана и деятельность политических партий, Ка смотрел на ее руки, в ее глаза, на прекрасную кожу ее длинной шеи, на то, как светло-каштановые волосы падают ей на шею. Мог бы он ее полюбить? Он пытался представить себе, как они однажды будут идти по Кайзерштрассе во Франкфурте и как вернутся домой, сходив вечером в кино. Но его быстро охватывал пессимизм. Сейчас у него никак не выходило из головы, что Ипек нарезала хлеб, лежавший в корзине, толстыми ломтями, как это делали в домах бедняков, и, что еще хуже, из этих толстых кусков сложила пирамиду, как в дешевых закусочных, где можно сытно поесть.

– Пожалуйста, расскажи мне сейчас о другом, – осторожно попросил Ка.

Ипек рассказывала о человеке, которого поймали по доносу, когда он пробирался задними дворами, через два здания от отеля, но сейчас понимающе замолчала.

Ка увидел в ее глазах страх.

– Я вчера был очень счастлив, ты же знаешь, я спустя много лет впервые стал писать стихи, – объяснил Ка. – Но сейчас я не могу слушать эти рассказы.

– Твое вчерашнее стихотворение было очень красивым, – сказала Ипек.

– Ты мне поможешь сегодня, пока меня еще не охватило ощущение того, что я несчастлив?

– Что мне нужно делать?

– Я сейчас поднимусь в свою комнату, – сказал Ка. – Приходи через какое-то время и положи мне на голову руки. Немного, не слишком долго.

Пока он говорил, он понял по испуганным глазам Ипек, что она не сможет этого сделать, и встал. Она была провинциалкой, здешней; она была чужой для Ка, и он просил у нее о том, чего чужой человек не может понять. Он с самого начала не должен был делать этого глупого предложения, если не хотел увидеть на ее лице непонимание. Поднимаясь по лестнице, Ка винил себя в том, что убедил себя, что влюблен в эту женщину. Он вошел в свою комнату, бросился на кровать и прежде всего подумал, какую глупость сделал, что приехал сюда из Стамбула, а затем о том, что совершил ошибку, приехав из Франкфурта в Турцию. Если бы его мать, которая двадцать лет назад пыталась удержать его подальше от литературы и стихов, чтобы сын жил нормальной жизнью, узнала, что в сорок два года его счастье будет зависеть от женщины из Карса, которая «занимается кухней» и режет хлеб толстыми ломтями, что бы она сказала? Что бы сказал отец, если бы услышал, что его сын, встав в Карсе на колени перед шейхом из деревни, говорит со слезами на глазах о вере в Аллаха? На улице опять пошел снег, и перед окном медленно проплывали огромные печальные снежинки.

В дверь постучали, он с надеждой вскочил и открыл. Это была Ипек, но выражение лица у нее теперь было совсем другое: она сказала, что приехала военная машина и два человека, вышедшие из нее (один из них военный), спрашивают Ка. Ипек ответила им, что он здесь и она ему передаст.

– Понятно, – сказал Ка.

– Если хочешь, я сделаю тебе этот массаж. Недолго, минутки две, – сказала Ипек.

Ка втянул ее в комнату, закрыл дверь, поцеловал один раз, а затем усадил у изголовья кровати. Сам лег на кровать и положил голову ей на колени. Так они оставались молча какое-то время, смотрели в окно на улицу, на ворон, прогуливавшихся по снегу на крыше здания мэрии, построенного сто десять лет назад.

– Ладно, достаточно, спасибо, – сказал Ка.

Он осторожно снял с крючка свое пальто пепельного цвета и вышел. Спускаясь по лестнице, он вдохнул запах пальто, напоминавший ему о Франкфурте, и на мгновение ощутил тоску по своей жизни в Германии со всеми ее оттенками. В той жизни был светловолосый продавец по имени Ханс Хансен, он помогал ему, когда он покупал пальто в «Кауфхофе», а потом Ка видел его еще раз, когда через два дня пришел, чтобы укоротить пальто. Ка понял, что этот Ханс припомнился ему ночью, в перерывах между сном, возможно из-за его слишком немецкого имени и светлой кожи и волос.

21

Но я никого из них не знаю

Ка в холодных страшных комнатах

За Ка прислали старый американский грузовик времен Второй мировой войны – такие уже и тогда в Турции почти не использовались. Встретивший Ка в холле моложавый бледный человек в штатском, с носом, похожим на клюв, посадил его посредине, а сам сел сбоку, у двери, словно для того, чтобы Ка не открыл дверь и не убежал. Однако вел он себя довольно вежливо, называл Ка «господином», так что тот сделал вывод, что человек этот не полицейский в штатском, а офицер из Национального разведывательного управления и, может быть, с ним не будут плохо обращаться.

Они медленно проехали по совершенно пустым белоснежным улицам. Место водителя в военном грузовике, оборудованное несколькими неработающими автомобильными приборами со сломанными стрелками, располагалось довольно высоко, и Ка через просветы в занавесках на окнах некоторых домов видел комнаты. Везде были включены телевизоры, но весь Карс задернул шторы и затаился. Они ехали по тому же, но совершенно изменившемуся городу, и Ка показалось, что и водитель, и человек с птичьим носом околдованы красотой улиц, словно явившихся из сна, красотой старых русских домов петербургской архитектуры, диких маслин, покрытых снегом, которые они видели сквозь дворники, с трудом успевавшие счищать снег.

Они остановились перед Управлением безопасности и быстро вошли внутрь, потому что довольно сильно замерзли в грузовике. По сравнению со вчерашним днем внутри было так много народу и так много движения, что Ка на какой-то момент испугался, хотя и знал, что так будет. Здесь царили та странная суматоха и сумятица, которые всегда бывают в тех местах, где собиралось вместе много турок. Ка вспомнил коридоры суда, проходы на футбольный стадион, автовокзалы. Однако здесь ощущалась и атмосфера смерти и ужаса, как в пропахших йодом больницах. Мысль о том, что где-то рядом кого-то пытают, наполнила сердце Ка чувством вины и страхом.

Вновь поднимаясь по лестнице, по которой вчера вечером они поднимались с Мухтаром, он непроизвольно попытался перенять манеру поведения работавших здесь людей, их спокойствие. Через открытые двери он слышал стук пищущих машинок, крики людей, разговаривающих по рации и зовущих разносчика чая с лестницы. На скамейках перед дверями он видел закованных в наручники, кое-как одетых молодых людей с синяками на лицах, ждавших своей очереди подвергнуться допросу, и старался не пересекаться с ними взглядом.

Его привели в комнату, похожую на ту, в которой они вчера сидели с Мухтаром, и сказали, что, может быть, на этот раз он сможет опознать среди задержанных студентов-исламистов, находившихся на первом этаже, убийцу директора педагогического института, которого не смог опознать вчера по фотографиям, хотя накануне он и сказал, что не видел его лица. Ка понял, что после «переворота» полиция перешла под контроль людей из НРУ и что между этими двумя ведомствами существует неприязнь.

Круглолицый сотрудник управления спросил у Ка, где он был вчера около четырех часов.

Внезапно Ка побледнел. Он произнес было: «Мне сказали, что было бы хорошо увидеть шейха Саадеттина-эфенди», как вдруг круглолицый перебил его:

– Нет, до этого!

Увидев, что Ка молчит, он напомнил ему, что он встречался с Ладживертом. Он делал вид, что вообще все знает изначально и расстраивается из-за того, что смутил Ка. Ка и в этом попытался углядеть добрые намерения. Если бы это был обычный полицейский комиссар, он заявил бы, что Ка скрывает эту встречу, и, хвалясь, что полиции все известно, грубо ударил бы его по лицу.

Круглолицый сотрудник управления рассказал о том, какой Ладживерт жестокий террорист, какой великий заговорщик и заклятый враг республики, получающий средства из Ирана, таким тоном, будто говорил «Выздоравливайте!». Совершенно очевидно, что именно Ладживерт убил телеведущего, и поэтому было принято решение его арестовать. Он разъезжал по всей Турции и вел организационную работу среди исламистов.

– Кто помог вам с ним встретиться?

– Некий студент из училища имамов-хатибов, имени которого я не знаю, – ответил Ка.

– Сейчас попытайтесь опознать и его, – сказал круглолицый сотрудник управления. – Будьте внимательнее, вы будете смотреть через наблюдательные окошки в дверях камер. Не бойтесь, они вас не узнают.

Ка отвели вниз по широкой лестнице. Когда сто с лишним лет назад это красивое длинное здание было больницей армянского благотворительного фонда, комнаты внизу использовались как спальни медсестер и дровяной склад. Затем, когда в 1940-х годах здание было приспособлено под государственный лицей, перегородки разрушили, и здесь расположилась столовая. В дальнейшем многие молодые жители Карса, которые станут потом марксистами и врагами всего западного, в 1960-е годы, в детстве, глотали здесь айран, приготовленный из сухого молока, присланного ЮНИСЕФ, и первые в своей жизни таблетки с рыбьим жиром, испытывая тошноту из-за их ужасного запаха. Часть этого просторного подвала была теперь превращена в четыре маленькие камеры, выходившие в коридор.

Полицейский, по движениям которого было понятно, что он и раньше это делал, аккуратно надел на голову Ка офицерскую фуражку. Сотрудник НРУ с носом, похожим на клюв, который забирал Ка из отеля, сказал с видом человека, многое узнавшего на своем веку:

– Они очень боятся офицерской фуражки.

Когда Ка подошел к первой двери справа, полицейский резким движением открыл окошко шириной с ладонь в железной двери камеры, изо всех сил закричал: «Внимание, офицер!» – и Ка заглянул внутрь.

В камере размером с большую кровать Ка увидел пятерых человек. Может быть, их было и больше: они сидели чуть ли не друг на друге. Они неуклюже, так как еще не служили в армии, построились у грязной стены напротив двери и закрыли глаза, как их до этого с угрозами научили делать. (Ка почувствовал, что некоторые из них смотрят на него сквозь опущенные веки.) Несмотря на то что с момента переворота прошло только одиннадцать часов, все они были острижены под ноль и у всех лицо распухло от побоев. В камерах было светлее, чем в коридоре, но Ка они показались похожими друг на друга. Он растерялся: его охватило сострадание, страх и стыд. Он обрадовался, что среди них не было Неджипа.

Увидев, что он не может никого опознать ни во втором, ни в третьем окошке, сотрудник Национального разведывательного управления с птичьим носом сказал:

– Нечего бояться. И вообще, когда дороги откроются, вы отсюда уедете навсегда.

– Но я не могу никого узнать, – сказал Ка с легким упрямством.

Потом он узнал нескольких человек: он очень хорошо помнил, как первый кричал что-то задиристое Фунде Эсер, когда она была на сцене, а другой постоянно выкрикивал политические лозунги. Он подумал, что если донесет на них, то докажет, что намерен сотрудничать с полицией, и сможет сделать вид, что не знает Неджипа, если они столкнутся (потому что, как бы то ни было, преступления этих молодых людей не были серьезными).

Но он ни на кого не донес. В одной камере юноша с лицом, залитым кровью, стал умолять Ка:

– Господин офицер, не надо сообщать матери!

Очень возможно, что этих юношей в горячке первого порыва восстания избили кулаками и сапогами, не используя специальных приспособлений. В последней камере Ка тоже не увидел человека, похожего на убийцу директора педагогического института. Он успокоился оттого, что и здесь Неджипа не нашел.

Наверху он понял, что круглолицый человек и те, кто отдают ему приказы, твердо решили как можно скорее найти убийцу директора педагогического института и представить это жителям Карса как первый успех переворота, а может быть, и сразу повесить его. В кабинете сейчас был еще один отставной майор. Он нашел возможность каким-то образом прийти в Управление безопасности, несмотря на запрет выходить на улицу, и просил отпустить своего задержанного племянника. Он умолял, чтобы его молодого родственника, по крайней мере, не пытали, «ведь он тогда озлобится на общество», и рассказывал, что живущая в нужде мать парня, поверив в ложь, что государство бесплатно раздает шерстяные пальто и пиджаки всем государственным студентам, записала своего сына в училище имамов-хатибов, но на самом деле все они – сторонники республики и Ататюрка. Круглолицый человек перебил отставного майора.

– Господин майор, здесь ни с кем плохо не обращаются, – сказал он и отвел Ка в сторону: убийца директора и подручные Ладживерта (Ка почувствовал, что тот предполагает, что это одни и те же люди), возможно, есть среди задержанных на ветеринарном факультете.

Ка вновь посадили в тот же военный грузовик вместе с клювоносым человеком, забиравшим Ка из отеля. В дороге Ка почувствовал, что счастлив от красоты пустых улиц, оттого, что в конце концов смог выйти из Управления безопасности, и от удовольствия, которое доставляла ему сигарета. Часть его разума говорила ему, что он втайне рад военному перевороту и тому, что власть не оказалась в руках сторонников религиозных порядков. Он поклялся, чтобы таким образом успокоить свою совесть, не сотрудничать с военными и полицейскими. В следующий момент ему в голову пришло новое стихотворение, с такой силой и такой странной надеждой на лучшее, что он спросил у носатого сотрудника НРУ:

– Можно остановиться в какой-нибудь чайной и выпить чая?

Бо́льшая часть встречавшихся в городе на каждом шагу чайных для безработных была закрыта, но на Канальной улице они увидели одну работающую чайную, рядом с которой можно было оставить военный грузовик, не привлекая внимания. Внутри, кроме мальчика-официанта, ожидавшего окончания запрета выходить на улицу, было трое молодых людей, сидевшие в углу. Они напряглись, увидев, что вошли два человека, на одном из которых была офицерская фуражка, а другой был в штатском.

Человек с птичьим носом сразу же достал из кармана пальто пистолет и с профессионализмом, вызвавшим у Ка уважение, приставил молодых людей к стене, на которой висела огромная картина со швейцарским пейзажем, обыскал и взял у них удостоверения личности. Ка, решивший не воспринимать происходящее всерьез, сел за стол, стоявший рядом с потухшей печью, и спокойно записал стихотворение, возникшее в его голове.

Главной темой этого стихотворения, которое Ка впоследствии назовет «Улицы мечты», были заснеженные улицы Карса, но в его тридцати шести строчках много говорилось и о старых улицах Стамбула, об армянском городе-призраке Ани[45], о пустых, страшных и удивительных городах, которые Ка видел в своих снах.

Закончив писать, Ка увидел, что по черно-белому телевизору вместо утреннего исполнителя народных песен показывают восстание в Национальном театре. Вратарь Вурал вновь начал рассказывать о своих любовных историях и пропущенных голах, и Ка сообразил, что через двадцать минут сможет увидеть себя по телевизору читающим стихи. Ка хотел вспомнить то стихотворение, которое не смог записать в тетрадь и забыл.

Через заднюю дверь в чайную вошли еще четыре человека; клювоносый сотрудник НРУ, вытащив пистолет, выстроил у стенки и их. Владелец чайной, курд, рассказывал сотруднику НРУ, называя его «командиром», что эти люди не могли нарушить запрет выходить на улицу и поэтому пришли с заднего двора, пройдя через сад.

Сотрудник НРУ на всякий случай решил проверить правдивость этих слов, да и у одного из этих людей не было при себе удостоверения личности, и он дрожал от страха. Сотрудник НРУ сказал ему, чтобы он тем же путем отвел его к себе домой. С молодыми парнями у стены он оставил водителя, которого вызвал из машины. Ка, положив тетрадь со стихами в карман, отправился следом за ними; через заднюю дверь чайной они вышли во двор, покрытый снегом и льдом, затем, перебравшись через низкий забор, поднялись по трем обледенелым ступенькам и, сопровождаемые лаем собаки, сидевшей на цепи, спустились в подвал неокрашенного и осыпавшегося, как большинство домов в Карсе, бетонного здания. Здесь стоял тяжелый воздух, пахло углем и несвежими телами. Человек, идущий впереди, зашел в угол, отгороженный пустыми картонными коробками и ящиками из-под овощей рядом с гудящим котлом парового отопления; Ка увидел там спящую на кое-как сколоченной кровати белолицую молодую женщину невероятной красоты и смущенно отвернулся. В это время человек без удостоверения личности дал носатому сотруднику НРУ паспорт. Из-за гула котла Ка не мог расслышать, о чем они говорят, но в полутьме увидел, что человек достал второй паспорт.

Это были супруги, приехавшие из Грузии в Турцию на заработки. Когда они вернулись в чайную и сотрудник НРУ отдал стоявшим у стенки молодым безработным их паспорта, те сразу же сообщили, что у женщины туберкулез, однако она занимается проституцией, спит с владельцами ферм, приезжавшими с гор в город, и с торговцами кожей. А ее муж, готовый работать за полцены, как и другие грузины, лишал турок работы, когда «раз в сорок лет» появлялось хоть что-то. Они были такими нищими и такими скупыми, что жили не в отеле, а в этой котельной, давая на лапу уборщику Управления водного хозяйства пять американских долларов в месяц. Они говорили, что, вернувшись в свою страну, собираются купить дом и не работать до конца жизни. В коробках были кожаные вещи, которые они купили здесь дешево, чтобы продать их в Тбилиси. Их несколько раз высылали, но им все же удавалось найти способ каждый раз возвращаться «домой», в котельную. Таких паразитов, которых никак не могли извести взяточники-полицейские, должна была уничтожить в Карсе военная власть.

Так, пока они пили чай, который владелец чайной был очень рад им предложить, эти нищие и безработные парни, робко севшие за их стол после подбадриваний сотрудника НРУ, рассказали, что ждали военного переворота, а потом посыпались просьбы, жалобы на прогнивших политиков, рассказы о слухах, похожие на донос: о незаконном забое скота, о случаях подделки продукции на складах государственной компании «Текель»[46], о том, как из Армении в грузовиках с мясом привозят нелегальных рабочих и селят их в бараках, что некоторые подрядчики платят рабочим меньше, а другие заставляют людей работать целый день и вовсе не платят… Эти молодые безработные словно совсем не заметили, что «военный переворот» был направлен против «сторонников религиозных порядков», которые должны были вот-вот выиграть выборы мэра, и против курдских националистов. Они вели себя так, будто все события, которые произошли в Карсе со вчерашнего вечера, должны были покончить с безнравственностью в городе и обеспечить их работой.

В военном грузовике Ка в какой-то момент заметил, что сотрудник НРУ с птичьим носом вытащил паспорт грузинки и смотрит на ее фотографию. От этого Ка странным образом заволновался и смутился.

Как только Ка вошел в здание, он понял, что положение на ветеринарном факультете гораздо хуже, чем в Управлении безопасности. Проходя по коридорам этого холодного, как ледник, здания, он сразу же понял, что здесь ни у кого нет времени кому-либо сочувствовать. Сюда привезли курдских националистов и задержанных левых террористов, которые время от времени в разных местах бросали бомбы и оставляли листовки, и других людей (их было больше), которые по бумагам НРУ проходили как их сторонники. Полицейские, военные и прокуроры устраивали строгие допросы тем, кто принимал участие в действиях этих двух групп, тем, кто помогал курдским партизанам проникнуть в город, и разным другим подозреваемым, с использованием более жестоких и безжалостных методов, нежели те, которые они применяли против исламистов.

Высокий, крупный полицейский взял Ка под руку, словно бы заботливо помогая старику, которому трудно идти, и провел его по трем аудиториям, где творились ужасные дела. Я постараюсь не рассказывать много о том, что видел мой друг в тех комнатах, как не сделал этого и он, когда впоследствии стал вести дневник.

Ка вошел в первую аудиторию, несколько секунд посмотрел на находившихся там подозреваемых и впервые подумал, как короток путь человека в этом мире. Пока он смотрел на подозреваемых, которых уже допросили, у него перед глазами появились, как во сне, какие-то видения из других эпох, из далеких цивилизаций и стран, где никто не бывал. Ка и те, кто был в комнате, остро чувствовали, что данная им жизнь подходит к концу, как свеча, сгоревшая до конца. В своем дневнике Ка назовет эту аудиторию желтой комнатой.

Ка показалось, что во второй аудитории он находился гораздо меньше. Здесь он встретился взглядом с какими-то людьми, вспомнил, что видел их в какой-то чайной, когда вчера гулял по городу, и виновато отвел глаза. Сейчас он чувствовал, что они пребывают в очень далекой стране снов.

В третьей аудитории, среди стонов, слез и глубокого безмолвия, растущего в его душе, Ка ощутил, что ведающая обо всем сила повелела превратить жизнь в этом мире в страдание, не посвящая в знание об этом нас, людей. В этой комнате ему удалось не столкнуться ни с кем взглядом. Он смотрел, но видел не то, что было у него перед глазами, а какой-то цвет, который был у него в голове. Поскольку этот цвет походил больше всего на красный, позднее он назовет эту аудиторию красной комнатой. То, что он ощутил в первых двух аудиториях, чувство того, что жизнь – коротка, а человек – виновен, слилось здесь в единое целое, и Ка успокоился, несмотря на весь ужас увиденного.

Он никого не смог опознать и на ветеринарном факультете, и это вызвало некоторые сомнения и недоверие. Его так успокоило то, что он не столкнулся с Неджипом, что, когда человек с птичьим носом попросил Ка взглянуть напоследок с целью опознания на трупы в морге государственной больницы, Ка захотел поехать туда как можно скорее.

В расположенном в подвале больницы морге Ка прежде всего показали труп самого подозрительного. Это был воинствующий исламист, который упал, получив три пули, когда выкрикивал лозунги, во время второго залпа солдат. Но Ка его совсем не знал. Он осторожно подошел к трупу и словно бы поприветствовал его почтительным и напряженным взглядом. Второй труп, лежавший на мраморе, словно замерзая, принадлежал маленькому пожилому мужчине. После того как его левый глаз был выбит пулей, на его месте осталась черная дыра, из которой текла кровь. Полицейский показывал его, потому что не смог установить, что он приехал из Трабзона повидать своего внука, который служил в армии, и из-за того, что его маленький рост вызывал подозрение. Когда Ка подходил к третьему трупу, он с удовольствием думал о том, что скоро увидит Ипек. У этого трупа тоже был выбит один глаз. В какой-то момент он внезапно подумал, что такая судьба постигла всех мертвецов в этом морге. Когда он подошел ближе и посмотрел на белое лицо мертвого юноши, внутри у него что-то оборвалось.

Это был Неджип. То же детское лицо. Те же вытянутые вперед губы, как у задающего вопрос ребенка. Ка ощутил холод и одиночество больницы. Те же юношеские прыщики. Тот же нос с горбинкой. Тот же грязный ученический пиджак. На какую-то секунду Ка испугался, что сейчас расплачется. Этот страх отвлек его, слезы не закапали. Посреди лба, на который он двенадцать часов назад положил руку, была дырка от пули. О том, что Неджип мертв, говорила не иссиня-бледная белизна его лица, а тело, вытянувшееся, как струна. Ка ощутил благодарность за то, что остался жив. Это отдалило его от Неджипа. Он расцепил руки, которые держал за спиной, наклонился, взял Неджипа за плечи и поцеловал его в обе щеки. Щеки были холодными, но не твердыми. Его единственный полуоткрытый зеленый глаз был обращен на Ка. Ка взял себя в руки и сказал человеку с птичьим носом, что этот молодой человек остановил его вчера на дороге, сообщил, что пишет научно-фантастические книги, а затем отвел к Ладживерту. Он поцеловал его, потому что у этого юноши было очень чистое сердце.

22

Именно такой человек должен играть Ататюрка

Армейская и театральная карьера Суная Заима

Результат опознания в морге государственной больницы был внесен в составленный на скорую руку и тут же подписанный протокол. Ка и человек с похожим на клюв носом сели в тот же военный грузовик и проехали по совершенно пустым улицам, на которых были развешены плакаты против самоубийств и предвыборная агитация и где на них смотрели трусливые собаки, жавшиеся к обочинам. Пока они ехали, Ка мог наблюдать, как раздвигаются задернутые занавески, как непоседливые дети и их любопытные отцы смотрят на проезжающий грузовик, но его мысли были далеко. У него перед глазами все стояло лицо Неджипа, то, как странно он лежал. Он мечтал, что, когда приедет в отель, Ипек его утешит, но грузовик, миновав пустую городскую площадь, спустился по проспекту Ататюрка и остановился за две улицы от Национального театра, немного поодаль от здания, построенного еще при русских, девяносто лет назад.

Это был одноэтажный особняк, огорчивший Ка в первый его вечер в Карсе своей красотой и заброшенностью. После того как город перешел в руки турок, в первые годы республики здесь двадцать три года жил со своим семейством известный коммерсант Маруф-бей, торговавший кожей и дровами с Советским Союзом. Жили на широкую ногу, держали поваров и слуг, разъезжали на санях и в каретах. После Второй мировой, в начале холодной войны, Управление национальной безопасности обвинило известных богачей Карса, торговавших с Советским Союзом, в шпионаже; их арестовали и стерли в порошок, и они исчезли, чтобы никогда больше не вернуться, а особняк из-за судебных тяжб по наследству лет двадцать простоял пустой. В середине 1970-х члены одной марксистской фракции с дубинами в руках захватили этот дом и использовали его как свою штаб-квартиру; здесь планировались некоторые политические преступления (мэр города, адвокат Музаффер-бей, был ранен, но выжил). После военного переворота 1980 года здание опустело и позднее превратилось в склад бойкого продавца обогревателей и холодильников, купившего маленький магазинчик по соседству, а три года назад один предприимчивый фантазер-портной, вернувшийся в родные места после того, как поработал в Стамбуле и арабских странах, открыл здесь на скопленные деньги швейное ателье.

Войдя внутрь, Ка увидел в мягком свете оранжевых обоев с розами машины для пришивания пуговиц, большие швейные машины старых моделей и огромные ножницы, развешенные по стенам на гвоздях, – все это походило на причудливые пыточные инструменты.

Сунай Заим прохаживался по комнате. На нем было поношенное пальто и свитер, в которых он был два дня назад, когда его впервые увидел Ка, на ногах – солдатские сапоги, в руке он держал сигарету без фильтра. При виде Ка его лицо озарилось, будто он встретил старого любимого друга, – подбежав, он обнял и расцеловал его. Эти объятия заставили Ка вспомнить скотопромышленника из отеля, поздравлявшего его с переворотом, и еще было в них нечто слишком уж дружелюбное – это показалось Ка странным. Позднее он объяснит это дружеское расположение тем, что они оба были стамбульцами, которые встретились в таком отдаленном и нищем месте, как Карс, в таких трудных условиях, но он уже знал, что часть этих трудностей создал сам Сунай Заим.

– Черный орел печали каждый день раскрывает крылья в моей душе, – сказал Сунай с загадочной гордостью. – Но я не позволю себя увлечь, и ты тоже держи себя в руках. Все будет хорошо.

Из большого окна лился снежный свет. Ка осмотрел просторную комнату, которая явно знавала лучшие времена (свидетельством тому была лепнина в углах на потолке и огромная печь). Люди с рациями в руках, два огромных охранника, пристально разглядывавшие Ка, на столе рядом с дверью в коридор карта, оружие, пишущая машинка и папки – по всему этому сразу же было понятно, что здесь центр управления переворотом, а в руках Суная сосредоточена большая власть.

– Бывали времена, самые плохие для нас времена, – сказал Сунай, прохаживаясь по комнате, – когда в самых далеких, самых убогих и позорных провинциальных городах я узнавал, что нам не только негде играть спектакль, но что мы не сможем найти хотя бы один номер в отеле, где можно было бы прилечь и переночевать, а мой старый друг, про которого я слышал, что он в этом городе, уже давно уехал оттуда. Тогда во мне начинало медленно шевелиться тоскливое чувство, которое называют грустью. Стараясь не поддаваться ему, я бегал по докторам, адвокатам и учителям, чтобы узнать, нет ли в городе кого-нибудь, кому будет интересно современное искусство и мы, его вестники, прибывшие из современного мира. Узнав, что по единственному известному мне адресу никого нет, или поняв, что полиция не даст нам разрешения устроить представление, или когда глава местной администрации, к которому я хотел попасть на прием, чтобы – последняя надежда – получить разрешение, не желал меня принимать, я в страхе понимал, что мне уже не спастись от охватившего душу мрака. Тогда орел тоски, дремавший у меня в груди, медленно раскрывал свои крылья и взлетал, чтобы задушить меня. И я играл свой спектакль в самой жалкой чайной на свете, а если и ее не было, то играл на пандусе при въезде в автовокзал, а иногда в самом вокзале благодаря начальнику, который положил глаз на одну из наших девочек, в гаражах пожарных частей, в классах пустых начальных школ, в столовых, в витрине парикмахерской, на лестницах деловых центров, в конюшнях, на тротуарах – но не поддавался тоске.

Когда в дверь из коридора вошла Фунда Эсер, Сунай перешел с «я» на «мы». Между ними было такое взаимопонимание, что этот переход не показался Ка искусственным. Грациозной походкой, удивительной для такой крупной женщины, Фунда Эсер быстро приблизилась к ним, пожала Ка руку, шепотом переговорила о чем-то с мужем и, повернувшись, удалилась, сохраняя вид человека, погруженного в дела и заботы.

– То были наши самые плохие годы, – сказал Сунай. – Все газеты писали о том, что мы потеряли расположение общества, стамбульских и анкарских идиотов. В тот день, когда я поймал самую большую удачу в своей жизни (которая приходит только к счастливчикам и гениям), да, в тот день, когда я со своим искусством должен был войти в историю, земля внезапно выскользнула у меня из-под ног, и в одно мгновение я оказался в самой жалкой грязи. Но и тогда я не испугался, сражался с отчаянием. Я вовсе не потерял веру в то, что даже если погружусь в эту грязь еще глубже, то среди невежества, нищеты, позора и нечистот смогу найти настоящий сценический материал, как большой драгоценный камень. Чего же ты боишься?

Из коридора показался доктор в белом халате, с сумкой в руках. Пока он, с несколько наигранным беспокойством, доставал и приспосабливал аппарат для измерения давления, Сунай с таким трагическим видом смотрел на белый свет, лившийся из окна, что Ка вспомнил, как именно он «потерял расположение общества» в начале 1980-х. Но Ка лучше помнил роли Суная 1970-х годов, которые его и прославили. В те годы, когда политизированный левый театр переживал свой золотой век и мелких трупп такого толка было великое множество, Суная выделяли не только актерский талант и трудолюбие, но и особый Божий дар – качества лидера, которые видел в нем зритель, когда он играл главные роли в некоторых пьесах. Сунай очень нравился молодым турецким зрителям в ролях сильных исторических личностей, наделенных властью: Наполеона, Ленина, Робеспьера или революционеров-якобинцев вроде Энвер-паши и местных народных героев, которых считали похожими на них. Ученики лицеев и «передовые» университетские студенты со слезами на глазах и с бурными аплодисментами смотрели, как он громким убедительным голосом говорит о страданиях народа, как он, получив оплеуху от тирана, гордо поднимает голову и говорит: «Однажды вы непременно нам за это заплатите», как он в самые тяжелые дни (его обязательно должны были бросить один раз в тюрьму), с болью стиснув зубы, обнадеживает своих друзей, но, когда надо, может ради счастья народа безжалостно прибегнуть к силе, даже если его душа разрывается. Говорили, что в его игре заметно влияние полученного им военного образования, – особенно ярко это проявлялось в решимости, с которой он карал злодеев, когда в конце спектакля власть переходила в его руки. Он учился в военном лицее «Кулели»[47], но его выгнали с последнего курса за то, что он сбегал на лодке в Стамбул развлекаться в театрах Бейоглу и тайно поставил в лицее пьесу под названием «Пока не растаял лед».

После военного переворота 1980 года политизированный левый театр был запрещен, а государство в честь столетия со дня рождения Ататюрка решило снять о нем большой телевизионный фильм. В прежние годы никто и не помышлял о том, что этого светловолосого, голубоглазого великого героя европеизации сможет сыграть какой-нибудь турок, и в главной роли этих великих национальных фильмов, которые никогда не были сняты, всегда видели таких западных актеров, как Лоуренс Оливье, Курт Юргенс или Чарлтон Хестон. На этот раз газета «Хюррийет», разобравшись в вопросе, убедила общественное мнение в том, что какой-нибудь турок «уже» сможет сыграть Ататюрка. К тому же было объявлено, что актера, который будет играть Ататюрка, выберут читатели, которые вырежут из газеты и пришлют в редакцию специальный купон. Стало понятно, что среди кандидатов, предложенных отборочным жюри, еще с первого дня народного голосования, начавшегося после демократичной процедуры представления участников, с заметным превосходством выходит вперед Сунай. Турецкий зритель сразу почувствовал, что красивый, величественный и внушающий доверие Сунай, много лет игравший якобинцев, сможет сыграть Ататюрка.

Первой ошибкой Суная стало то, что он слишком серьезно воспринял это народное избрание. Он то и дело выступал на телевидении и в газетах с громкими заявлениями, заставлял печатать фотографии их счастливой семейной жизни с Фундой Эсер. Рассказывая о своем доме, о повседневной жизни, о своих политических взглядах, он стремился показать, что достоин Ататюрка и что у них есть некоторые общие пристрастия и черты характера (ракы, танцы, элегантная одежда, благородство), и позировал фотографам с томом «Речи»[48] в руках, чтобы дать понять, что постоянно его перечитывает. (Когда один вредный колумнист, рано начавший нападать на него, стал смеяться над тем, что он читал не оригинал «Речи», а ее адаптированный вариант на современном турецком языке, Сунай сфотографировался в библиотеке с полным изданием книги, но, к сожалению, эта фотография, несмотря на все его усилия, не была напечатана в той же газете.) Он приходил на открытия выставок, на концерты, на важные футбольные матчи и давал интервью репортерам из третьеразрядных газет, которым все равно, кого и о чем спрашивать, читая им чуть ли не доклады на темы: «Ататюрк и живопись», «Ататюрк и музыка», «Ататюрк и турецкий спорт». Желание быть любимым всеми, совершенно не подходящее «якобинцу», привело к тому, что он стал давать интервью и газетам религиозной направленности, враждебным Западу. В одном из них, отвечая на не столь уж и провокационный вопрос, он сказал: «Конечно же, однажды, если народ сочтет меня достойным, я смогу сыграть пророка Мухаммеда». С этого рокового заявления все и началось.

В маленьких исламистских журналах написали, что никто не сможет – упаси бог! – сыграть пророка. В газетных колонках этот гнев сначала получил выражение в виде фразы: «Он оказал неуважение пророку»; затем «неуважение» сменилось на «оскорбление». Когда заставить исламистов замолчать не смогли и военные, гасить пожар пришлось Сунаю. Надеясь успокоить общественность, он взял в руки Священный Коран и стал рассказывать читателям-традиционалистам, как он любит нашего великого пророка Мухаммеда и что, вообще-то, пророк тоже современен. А это предоставило удобную возможность газетчикам-кемалистам, затаившим на него злобу за то, что он ведет себя как «избранный Ататюрк», написать, что Ататюрк никогда не заискивал перед сторонниками религиозных порядков, перед мракобесами. В газетах постоянно перепечатывали фотографии официального сторонника военного переворота, позирующего с одухотворенным видом и с Кораном в руках, и задавали вопрос: «Неужели это Ататюрк?» Тогда и исламская пресса перешла в нападение, скорее из желания защититься, нежели из желания заниматься Сунаем. Они начали перепечатывать фотографии, на которых Сунай пил ракы, сопровождая их комментариями: «Он такой же любитель ракы, как Ататюрк!» или «И вот этот будет играть нашего пророка?». Таким образом, конфликт между сторонниками светских и религиозных порядков, разгоравшийся в стамбульской прессе раз в два месяца, на этот раз начался из-за него, но продолжался очень недолго.

В ту неделю в газетах появилось очень много фотографий Суная: вот он с жадностью пьет пиво в одном рекламном ролике, снятом много лет назад, а вот получает пощечину в фильме, в котором снимался в молодости, сжимает кулак перед флагом с серпом и молотом, смотрит, как жена-актриса по роли целуется с другим мужчиной-актером… Немало газетных страниц было уделено рассказам о том, что его жена лесбиянка, а сам он по-прежнему коммунист, что они снимались дублерами в нелегальных порнофильмах, что за деньги он сыграет не только Ататюрка, но и кого угодно, что пьесы Брехта они на самом деле ставят на деньги, присланные из Восточной Германии, что после военного переворота они жаловались на Турцию, рассказывая о пытках женщинам из шведской организации, которые приехали в Турцию для исследований, и множеству прочих сплетен. В те же дни один «высокопоставленный офицер», пригласив Суная в Генеральный штаб, кратко сообщил ему, что вся армия решила, что он должен снять свою кандидатуру. Это был не тот рассудительный добросердечный человек, который вызывал в Анкару возомнивших о себе стамбульских журналистов, обиняками критиковавших вмешательство военных в политику, а увидев, что получивший нагоняй расстроен и готов разрыдаться, угощал его шоколадом. Этот офицер, хоть и служил в том же отделе по связям с общественностью, был человеком более резким и насмешливым. Увидев, что Сунай расстроен и испуган, он не смягчился, а, наоборот, стал смеяться над тем, как он говорил о своих политических взглядах, играя роль «избранного Ататюрка». За два дня до этого Сунай ненадолго заезжал в родной городок, и там его встретили как любимого политика, с автомобильным эскортом и овациями тысяч безработных и рабочих табачной фабрики; забравшись на постамент памятника Ататюрку на городской площади, Сунай под аплодисменты собравшихся пожал ему руку. В ответ на вопрос одного популярного журнала, заданный в Стамбуле после этого случая: «Вы когда-нибудь перейдете в политику со сцены?» – он ответил: «Если захочет народ!» А из аппарата премьер-министра сообщили, что «в настоящий момент» фильм об Ататюрке откладывается.

Сунай был достаточно опытен, чтобы перенести это ужасное поражение не дрогнув, но настоящий удар ему нанесли дальнейшие события: ему перестали предлагать дублировать роли, потому что за последний месяц он так часто появлялся на телевидении, чтобы закрепить за собой роль, что теперь все воспринимали его хорошо знакомый голос как голос Ататюрка. Режиссеры телерекламы, которые прежде предлагали ему роли практичного отца семейства, который умеет выбрать хороший, надежный товар, также отвернулись от него, так как неудачливый Ататюрк смотрелся бы странно, занимаясь окраской стен с банкой краски в руках или рассказывая о том, как он доволен своим банком. Но самым ужасным было то, что народ, свято веривший всему, что написано в газетах, поверил в то, что он является врагом и Ататюрка, и религии; а другим не понравилось, что он молча терпит, как его жена целуется с другими мужчинами. Словом, все сошлись на том, что, по меньшей мере, дыма без огня не бывает. В результате всех этих быстро развивавшихся событий уменьшилось и количество зрителей, приходивших на спектакли Суная. Очень многие, останавливая его на улице, говорили: «Стыдно!» Один молодой студент из училища имамов-хатибов, поверивший, что Сунай порочил пророка, и мечтавший, чтобы о нем написали газеты, ворвался однажды вечером в театр и угрожал ему ножом; несколько раз ему плюнули в лицо. Все это произошло в течение пяти дней. Супруги исчезли.

О том, что произошло потом, говорили разное: например, что они уехали в Берлин и стали учиться терроризму под видом театрального образования в обществе любителей Брехта или что на деньги, полученные от министерства культуры Франции, они легли во французскую психиатрическую лечебницу «La Paix»[49] в Шишли[50]. На самом деле они укрылись в доме матери Фунды Эсер, художницы, на черноморском побережье. Только на следующий год они нашли работу аниматоров в заурядном отеле в Анталье. По утрам они играли на пляже в волейбол с мелкими торговцами из Германии и туристами из Голландии, после обеда, коверкая немецкий язык, развлекали детей в образе Карагёза и Хадживата[51], по вечерам выходили на сцену в костюмах падишаха и его наложницы из гарема, танцевавшей танец живота. Именно с этого для Фунды Эсер началась карьера исполнительницы танца живота; в последующие десять лет она будет совершенствоваться в этом искусстве во множестве маленьких городков. Сунай смог терпеть все это шутовство только три месяца, а потом избил на глазах охваченных ужасом туристов одного парикмахера из Швейцарии, который, не ограничившись шутками над фесками и гаремом на сцене, захотел продолжить развлечения на пляже и заигрывал с Фундой Эсер. Известно, что после этого они нашли себе работу в свадебных салонах Антальи и окрестностей в качестве ведущих развлекательных вечеров, танцовщицы и конферансье. Сунай представлял дешевых певцов, фанатично подражавших стамбульским оригиналам, факиров, глотавших огонь, третьеразрядных комедиантов; Фунда Эсер, вслед за краткой речью об институте брака, республике и Ататюрке, исполняла танец живота, а затем они оба, в атмосфере строгой дисциплины, в течение нескольких минут играли что-нибудь вроде сцены убийства короля из «Макбета», и им аплодировали. Эти представления были зародышем театральной труппы, которая впоследствии будет ездить по Анатолии.

После того как ему измерили давление и по рации, принесенной охранниками, он отдал кому-то распоряжения, Сунай прочитал бумагу, которую ему только что доставили, и, с отвращением сморщившись, произнес:

– Все доносят друг на друга.

Он сказал, что многие годы ставил пьесы в отдаленных городках Анатолии и видел, что все мужчины этой страны впали в оцепенение из-за тоски.

– Целыми днями напролет они сидят в чайных, ничего не делая, – рассказывал он. – В каждом городишке сотни, а во всей Турции сотни тысяч, миллионы безработных, безуспешных, потерявших надежду, бездействующих, несчастных мужчин. Мои братья не в состоянии даже привести себя в порядок, у них нет силы воли, чтобы пришить пуговицы на свои засаленные и заляпанные пиджаки, у них нет энергии, которая заставила бы их руки работать, у них нет внимания, чтобы до конца дослушать рассказ, они не в состоянии посмеяться над шуткой.

Он рассказал, что большинство из них так несчастны, что не могут спать, получают удовольствие от сигарет, потому что знают, что курение их убивает; многие из них бросают недочитанное наполовину предложение, поняв, что дочитывать бесполезно; телевизионные передачи они смотрят не потому, что они им нравятся или их развлекают, а потому, что они не могут выносить тоску и скуку окружающих их людей; на самом деле эти мужчины хотят умереть, но считают, что недостойны самоубийства; на выборах голосуют за самых позорных кандидатов самых убогих партий, чтобы получить от них заслуженное наказание; отдают предпочтение тем политикам, которые грозятся военным переворотом и вечно говорят о карах, а не тем, которые обещают перемены к лучшему.

Вошедшая в комнату Фунда Эсер добавила, что у них есть несчастные жены, присматривающие за детьми, которых они произвели на свет намного больше, чем нужно, и даже не знающие, где находятся их мужья, и зарабатывают на жизнь несколько курушей, работая либо служанками, либо на табачных и ковроткацких фабриках, либо медсестрами. Если бы не было этих женщин, привязанных к жизни, постоянно плачущих и кричащих на детей, то миллионы похожих друг на друга небритых, печальных, безработных мужчин в грязных рубашках, не имеющих никакого занятия, заполонивших Анатолию, исчезли бы навсегда, как попрошайки, замерзающие на углу в морозную ночь, как пьяные, которые выходят из пивной и падают в открытый канализационный люк, как впавшие в детство старики, которые в тапочках и пижаме отправляются в бакалейную лавку купить хлеба и забывают дорогу домой. А между тем, как мы видим, в «этом несчастном городе Карсе» их слишком много, и единственное, что любят эти мужчины, – издеваться над своими женами, которым они обязаны жизнью и которых они любят, стесняясь признаться в этом.

– Десять лет своей жизни в Анатолии я посвятил тому, чтобы мои несчастные собратья перестали грустить и тосковать, – сказал Сунай, совершенно не растрогавшись. – Множество раз нас упекали в тюрьму, пытали, били, считая нас коммунистами, западными агентами, помешанными, «свидетелями Иеговы», сутенером и проституткой. Нас пытались изнасиловать, бросали в нас камнями. Но они научились любить свободу и счастье, которые дарили им мои пьесы и моя труппа. А сейчас, когда мне выпала самая большая в жизни удача, я не могу позволить себе поддаться слабости.

В комнату вошли два человека, один вновь протянул Сунаю рацию. Из разговоров, доносившихся из включенной рации, Ка понял, что в квартале Сукапы окружили одну лачугу, что из нее стреляют, а внутри находится курдский боевик и какая-то семья. На линии был военный, который отдавал приказы и к которому обращались «мой командир». Спустя какое-то время тот же военный о чем-то сообщил Сунаю, а затем спросил его мнение, словно разговаривал на этот раз не с лидером восстания, а с одноклассником.

– В Карсе есть небольшая военная часть – одна бригада, – сказал Сунай, заметив внимание Ка. – Во времена холодной войны государство сосредоточило основные силы, которые должны были сражаться против вторжения русских, в Сарыкамыше. Здешних сил едва хватило бы на то, чтобы отбить первую атаку русских. А сейчас они находятся здесь в основном для того, чтобы охранять границу с Арменией.

Сунай рассказал, что после того, как позавчера вечером вышел вместе с Ка из автобуса, он встретился в закусочной «Йешиль-юрт» со своим приятелем Османом Нури Чолаком, с которым дружил уже тридцать с лишним лет. Они были однокурсниками в военном лицее «Кулели». В те времена он был единственным, кто знал, кто такой Пиранделло и что собой представляют пьесы Сартра.

– Ему не удалось, как мне, дать повод отчислить себя из-за несоблюдения дисциплины, но и на службе в армии он особого рвения не проявлял. Поэтому он не смог стать офицером высшего звена. Некоторые шептали, что ему не суждено стать генералом из-за маленького роста. Он озлоблен и печален, но, по-моему, не из-за неудач по службе, а из-за того, что его бросила жена, забрав ребенка. Ему надоело одиночество, безработица и сплетни маленького города, но он, конечно же, сплетничает больше всех. В закусочной он первым заговорил о таких признаках вырождения, как незаконная торговля скотом, незаконное использование кредитов Сельскохозяйственного банка и подпольные курсы Корана, которые я прикрыл после восстания. Он довольно много пил. Увидев меня, он обрадовался, потому что страдал от одиночества. Как бы извиняясь и слегка хвалясь, он сказал, что этой ночью военным комендантом и властью в Карсе является он и поэтому, к сожалению, надо рано вставать. Командир бригады из-за ревматизма жены уехал в Анкару, а его заместителя, полковника, вызвал в Сарыкамыш на срочное совещание губернатор в Эрзуруме. Вся власть была у него в руках. Снег все не прекращался, и было ясно, что дороги будут несколько дней закрыты, как это случается каждую зиму. Я сразу же понял, что это самая большая удача в моей жизни, и попросил для своего друга еще одну двойную порцию ракы.

Согласно расследованию, проведенному впоследствии майором, направленным из Анкары, приятель Суная по военному лицею, полковник Осман Нури Чолак (или просто Чолак, как называл его Сунай), голос которого Ка слышал по рации, воспринял странную идею военного переворота сначала просто как шутку, как развлечение, о котором они помечтали, сидя за столом с ракы, и даже первым брякнул, что для дела хватит и двух танков. Позднее он принял участие в этом деле, поддавшись уговорам Суная, чтобы не запятнать свою честь, и еще потому, что поверил, будто Анкара после всего сделанного будет довольна, а не ради какой-либо личной выгоды и не под влиянием личной ненависти или гнева. (Согласно отчету майора, Чолак, к сожалению, преступил и этот принцип и приказал напасть на дом одного зубного врача в квартале Джумхуриет, сторонника идей Ататюрка, из-за какой-то женщины.) В восстании принимали участие только полроты солдат, которые брали штурмом дома и учебные заведения, четыре грузовика и два танка модели Т-1, которые нужно было очень осторожно заводить, так как у них не хватало некоторых запасных частей. Если не считать «особую группу» З. Демиркола и его друзей, на счету которой были «нераскрытые преступления», бо́льшая часть работы была проделана некоторыми трудолюбивыми сотрудниками НРУ и Управления безопасности, которые именно на случай такой чрезвычайной ситуации годами заносили информацию обо всех жителях Карса в картотеку и превратили каждого десятого жителя города в осведомителя. Эти сотрудники, только узнав о планах переворота, были так счастливы, распространяя по городу слухи о представлении, которое покажут в Национальном театре сторонники светских порядков, что отправили официальные телеграммы своим коллегам, находившимся в отпусках за пределами Карса, чтобы те как можно скорее вернулись и не пропустили веселья.

Из разговоров, которые в тот момент вновь начались по рации, Ка понял, что столкновение в квартале Сукапы перешло в новую стадию. Сначала из рации донеслись три выстрела из стрелкового оружия, а через несколько секунд Ка наяву услышал эти звуки, приглушенные снегом, и решил, что звук, усиленный рацией, гораздо красивее.

– Не будьте жестокими, – сказал Сунай рации, – но заставьте их почувствовать, что революционная власть сильна и не отступит ни перед чем.

Он задумчиво взялся большим и указательным пальцем левой руки за подбородок особым театральным движением, и Ка вспомнил, как он произносил эту же фразу в одной исторической пьесе в середине 1970-х. Сейчас он уже был не таким красивым, как раньше, а усталым, потрепанным и бледным. Он взял со стола военный бинокль производства сороковых годов, надел поношенное теплое суконное пальто, в котором уже десять лет разъезжал по Анатолии, и, нахлобучив папаху, взял Ка за руку и вывел его на улицу. Холод на мгновение поразил Ка, и он почувствовал, как же малы и ничтожны человеческие желания и мечты, политика и ежедневная суета по сравнению с холодом Карса. Одновременно он заметил, что Сунай хромает на левую ногу гораздо сильнее, чем ему казалось раньше. Пока они шли по заснеженному тротуару, пустота белоснежных улиц и то, что во всем городе шли только они одни, наполнили его душу ощущением счастья. Это было не только желание любить и получать удовольствие от жизни, навеянное прекрасным городом в снегу и старыми пустыми особняками: сейчас Ка получал удовольствие от того, что был близок к власти.

– Здесь самое красивое место в Карсе, – сказал Сунай. – За десять лет я приезжаю сюда с труппой в третий раз. Каждый раз, когда вечером темнеет, я прихожу сюда, под тополя и дикие маслины, и, слушая ворон и сорок, предаюсь тоске и смотрю на крепость, мост и баню, которой четыре сотни лет.

Сейчас они стояли на мосту над покрытой льдом речкой Карс. Сунай указал на одну из лачуг в отдалении на холме слева напротив них. Немного ниже Ка увидел танк, стоявший чуть выше дороги, а подальше от него военную машину.

– Мы вас видим, – проговорил Сунай в рацию, а затем посмотрел в бинокль.

Через какое-то время послышалось два выстрела, сначала из рации. Потом они услышали звук выстрела, отразившийся эхом в долине реки. Был ли это посланный им привет? Поодаль, у начала моста, их ожидали два телохранителя. Они смотрели на нищий квартал наскоро построенных лачуг, расположившихся спустя столетие на месте разрушенных русскими пушками особняков богатых османских пашей, на парк на противоположном берегу реки, в котором когда-то развлекались богатые буржуа Карса, и на город за ними.

– Гегель первым заметил, что история и театр созданы из одной материи, – сказал Сунай. – Он напоминает о том, что история, как и театр, дает человеку возможность играть «роль». Появление смельчаков на исторической сцене, как и на сцене театральной, также…

Вся равнина сотряслась от взрывов. Ка понял, что в ход пошел пулемет на башне танка. Пушка танка тоже нанесла удар, но промахнулась. Затем раздались взрывы гранат, которые кидали солдаты. Лаяла собака. Дверь лачуги открылась, и наружу вышли два человека. Они подняли руки. Между тем Ка увидел, как из разбитого окна вырываются языки пламени. Вышедшие с поднятыми руками легли на землю. Черный пес, с радостным лаем носившийся по сторонам во время всех этих действий, подбежал к лежащим на земле, размахивая хвостом. Затем Ка увидел, что сзади кто-то бежит, и услышал, как стреляют солдаты. Человек упал на землю, затем все звуки смолкли. Прошло много времени, и кто-то закричал, но Суная это уже не интересовало.

Они вернулись в ателье, за ними следом шли телохранители. Как только Ка увидел прекрасные обои старого особняка, он понял, что не может противиться новому стихотворению, и отошел в сторонку.

В стихотворение, озаглавленное «Самоубийство и власть», Ка бестрепетно вложил то приятное ощущение власти, которое испытал только что, по-дружески общаясь с Сунаем, и свое чувство вины перед девушками-самоубийцами. Впоследствии он будет думать, что смог со всей силой и без малейших изменений отразить в этом стихотворении все то, чему стал свидетелем в Карсе.

23

Аллах справедлив настолько, что знает – дело не в проблеме разума и веры, а в проблеме жизни в целом

В штабе с Сунаем

Когда Сунай увидел, что Ка написал стихотворение, то встал из-за своего стола, заваленного бумагами, поздравил его и подошел к нему, прихрамывая.

– Стихотворение, которое ты читал вчера в театре, тоже было очень современным, – сказал он. – К сожалению, в нашей стране зритель не того уровня, чтобы понять современное искусство. Поэтому в свои представления я включаю танец живота и приключения вратаря Вурала, которые понятны людям. Но затем, не делая совершенно никаких уступок, я использую самый современный «театр жизни», проникающий в саму жизнь. Я предпочитаю творить и убогое, и благородное искусство вместе с народом, вместо того чтобы играть в Стамбуле на деньги какого-то банка бульварные комедии в подражание европейским. А сейчас скажи мне по дружбе, почему ты не опознал виновных среди подозреваемых сторонников религии, которых тебе показывали в Управлении безопасности, а затем на ветеринарном факультете?

– Я никого не узнал.

– Когда стало понятно, как ты любил мальчика, который отвел тебя к Ладживерту, военные хотели задержать тебя. У них вызывало подозрение, что ты накануне переворота приехал из Германии и то, что, когда убили директора педагогического института, ты был там. Они хотели допросить тебя и под пытками узнать, что ты скрываешь, но я остановил их, поручившись за тебя.

– Спасибо.

– До сих пор непонятно, почему ты поцеловал того мертвого мальчика, который отвел тебя к Ладживерту.

– Я не знаю, – ответил Ка. – В нем было что-то очень честное и искреннее. Я думал, что он проживет сто лет.

– Хочешь, я почитаю тебе, что за фрукт был этот Неджип, которого ты так жалеешь?

Он вытащил бумагу и прочитал, что Неджип в марте прошлого года однажды сбежал из школы, был замешан в инциденте с разбитым стеклом в пивной «Неше» из-за того, что там продавали алкоголь в Рамазан, что какое-то время работал в областном отделении Партии благоденствия по мелким поручениям, но его убрали оттуда то ли из-за его экстремистских взглядов, то ли из-за того, что он пережил нервный приступ, который всех напугал (в отделении партии было несколько информаторов); что он захотел сблизиться с Ладживертом, которым восхищался, во время его приездов в Карс за последние полтора года, что написал рассказ, который сотрудники НРУ сочли «непонятным», и отдал его в одну религиозную газету Карса, которая выходила тиражом в семьдесят пять экземпляров, и после того, как его странным образом несколько раз поцеловал один аптекарь на пенсии, который писал колонку в этой газете, они со своим другом Фазылом строили планы его убить (оригинал записки, которую они собирались оставить на месте преступления, был украден и приобщен к делу в архиве НРУ), что они с приятелем иногда прогуливались, смеясь, по проспекту Ататюрка и однажды в октябрьский день делали неприличные знаки вслед проехавшей мимо них полицейской машине.

– Национальное разведывательное управление здесь работает очень хорошо, – проговорил Ка.

– Они знают, что ты ходил в дом шейха Саадеттина, где размещена подслушивающая аппаратура, и, подойдя к нему, целовал ему руку, со слезами на глазах говоря, что веришь в Аллаха; что ты ставил себя в неприглядное положение перед всеми, кто в почтении стоял там, но они не знают, зачем ты все это делал. Ведь очень многие поэты этой страны, придерживающиеся левых взглядов, беспокоятся о том, как бы стать верующими, пока исламисты не пришли к власти, и примкнули к ним.

Ка густо покраснел. И смутился еще больше, так как почувствовал, что Сунай считает это смущение слабостью.

– Я знаю: то, что ты увидел сегодня утром, тебя расстроило. Полиция очень плохо обращается с молодыми людьми, среди них есть даже звери, которые избивают ради удовольствия. Но сейчас оставим это… – Он протянул Ка сигарету. – Я тоже, как и ты, в молодости ходил по улицам Нишанташи и Бейоглу, смотрел как безумный западные фильмы, прочитал всего Сартра и Золя и верил, что наше будущее – это Европа. А сейчас я не думаю, что ты сможешь спокойно наблюдать, как этот мир рушится, как твоих сестер заставляют носить платок, как запрещают стихи за то, что их не одобряет религия, как в Иране. Потому что ты – из моего мира, в Карсе нет больше никого, кто читал стихи Т. С. Элиота.

– Читал Мухтар, кандидат в мэры от Партии благоденствия, – сказал Ка. – Он очень интересуется поэзией.

– Нам уже даже не надо его арестовывать, – сказал Сунай, улыбнувшись. – Первому же военному, который постучал в его дверь, он вручил подписанное им заявление о снятии своей кандидатуры.

Раздался взрыв. Оконные стекла и рамы задрожали. Оба посмотрели туда, откуда донесся грохот, в окна, выходившие в сторону речки Карс, но, не увидев ничего, кроме покрытых снегом тополей и обледенелых карнизов обычного пустого дома на другой стороне дороги, подошли к окну. На улице не было никого, кроме охранника, стоявшего перед дверью. Карс даже в полдень был невероятно печален.

– Хороший актер, – произнес Сунай, как на сцене, – выявляет силы, которые копились в истории годами и столетиями, силы, которые были спрятаны, которые не взорвались и не вырвались наружу, силы, о которых не говорили. Всю свою жизнь в самых отдаленных уголках, на самых неизведанных путях, на самых маленьких сценах он ищет голос, который сможет даровать ему настоящую свободу. А когда находит, то должен, не боясь ничего, идти до конца.

– Через три дня, когда снег растает и дороги откроются, Анкара призовет вас к ответу за пролитую здесь кровь, – сказал Ка. – Не из-за того, что им не понравится, что пролилась кровь. А из-за того, что им не понравится, что это сделали другие люди. Жители Карса возненавидят тебя и эту твою странную пьесу. Что тогда ты будешь делать?

– Ты видел врача. У меня больное сердце, я дошел до конца своей жизни, мне наплевать, что будет, – ответил Сунай. – Послушай, мне пришло в голову вот что: говорят, если мы найдем какого-нибудь человека, например того, кто убил директора педагогического института, и сразу повесим его и даже покажем это в прямой трансляции по телевидению, весь Карс станет податливым, как воск.

– Они уже сейчас как воск, – сказал Ка.

– Готовится атака террористов-смертников.

– Если вы кого-нибудь повесите, все будет еще ужасней.

– Ты боишься, что, если европейцы увидят, что мы здесь делаем, мне станет стыдно? Ты знаешь, сколько человек они повесили для того, чтобы построить тот современный мир, которым ты восхищаешься? Такого, как ты, либерального мечтателя с птичьими мозгами Ататюрк повесил бы в первый день. Запомни хорошенько, – сказал Сунай. – Даже студентам училища имамов-хатибов, которых ты видел сегодня, твое лицо врезалось в память, и они больше никогда его не забудут. Они могут кинуть бомбу везде, в каждого, лишь бы только их голос услышали. И, кроме того, раз ты читал стихотворение прошлой ночью, значит тебя считают участником заговора… Чтобы в этой стране могли дышать те, кто хоть немного европеизирован, в особенности эти задаваки-интеллигенты, презирающие народ, существует потребность в светской армии, или же сторонники религиозных порядков хладнокровно перережут их и их крашеных жен тупыми ножами. Но эти умники считают себя европейцами и брезгливо воротят нос от военных, которые на самом деле их защищают. Неужели ты думаешь, что в тот день, когда эту страну превратят в Иран, кто-нибудь вспомнит, что такой сердобольный либерал, как ты, проливал слезы из-за парней из училища имамов-хатибов? В тот день они убьют тебя за то, что ты слегка европеизирован, что от страха не читаешь басмалу[52], что ты щеголь, что ты носишь галстук или пальто. Где ты купил это красивое пальто? Я могу его надеть на спектакль?

– Конечно.

– Я дам тебе охранника, чтобы в твоем пальто не появилась дырка. Через какое-то время я объявлю по телевидению, что выходить на улицу можно будет только с середины дня. Не выходи на улицу.

– В Карсе не так уж много «религиозных» террористов, которых следует бояться, – сказал Ка.

– Хватит и тех, что есть, – ответил Сунай. – К тому же этим государством можно законно управлять, только посеяв в сердцах религиозный страх. И потом становится ясно, что этот страх, как всегда, справедлив. Если народ испугается сторонников религии и не найдет защиты у власти и армии, то впадет в анархию и в отсталость, как это происходит в некоторых клановых государствах Ближнего Востока и Азии.

Его речь, которую он произносил, стоя совершенно прямо, словно отдавая приказы, его частые долгие взгляды на воображаемую точку над зрителями напомнили Ка его выступление в театре двадцать лет назад. Но это его не развеселило; он чувствовал, что и сам играет в той же вышедшей из моды пьесе.

– Скажите же, чего вы от меня хотите, – проговорил Ка.

– Если меня не будет, тебе будет трудно уцелеть в этом городе. Сколько бы ты ни угождал любителям религии, все равно тебе продырявят пальто. Я твой единственный защитник и друг в Карсе. Не забудь, если ты потеряешь мою дружбу, то застрянешь в одной из камер на нижнем этаже в Управлении безопасности и отведаешь пыток. Твои друзья в газете «Джумхуриет» поверят не тебе, а военным. Знай это.

– Я знаю.

– Тогда скажи мне, что ты этим утром скрывал от полицейских, что ты похоронил в углу своего сердца вместе с чувством вины?

– Кажется, здесь я начну верить в Бога, – сказал Ка, улыбнувшись. – Именно это я, может, все еще скрываю даже от себя.

– Ты заблуждаешься! Даже если ты поверишь, нет никакого смысла верить в одиночку. Нужно, например, верить так, как верят бедняки, и быть одним из них. Только если ты будешь есть то же, что они, и жить как они, смеяться над тем, над чем смеются они, и сердиться на то, что сердит их, тогда ты поверишь в их Бога. Ты не сможешь верить в того же Аллаха, что и они, если будешь вести совсем другую жизнь. Аллах справедлив настолько, что знает – дело не в проблеме разума и веры, а в проблеме жизни в целом. Но это не то, о чем я сейчас спрашиваю. Через полчаса я выступлю по телевидению и обращусь к жителям Карса. Я хочу сообщить им благую весть. Я скажу им, что поймали убийцу директора педагогического института. Вполне вероятно, что этот же человек убил прежнего мэра. Я могу им сказать, что ты опознал этого человека сегодня утром? А затем по телевидению выступишь ты и все расскажешь.

– Но я же не смог никого опознать.

Сунай гневным движением, в котором не было ничего театрального, схватил Ка за руку, вытянул его из комнаты, провел по широкому коридору и втолкнул в белоснежную комнату, обращенную окнами во внутренний двор. Оказавшись в комнате, Ка испугался не того, что там было грязно, а того, что увидел много интимных вещей. Ему захотелось отвернуться. На веревке, натянутой между задвижкой на окне и гвоздем в стене, были развешаны чулки. В открытом чемодане у стены Ка увидел фен, перчатки, рубашки и такой большой бюстгальтер, какой могла носить только Фунда Эсер. Она сидела тут же, на стуле, перебирая предметы макияжа, помешивая что-то в миске, стоявшей на покрытом бумагой столе (Ка подумал: компот или суп?), и одновременно что-то читая.

– Мы здесь ради современного искусства… И неотделимы друг от друга, как ноготь с пальцем, – сказал Сунай, еще сильнее сжав руку Ка.

Ка, не понимая, что хочет сказать Сунай, терялся между театральной игрой и реальностью.

– Вратарь Вурал исчез, – сказала Фунда Эсер. – Утром вышел из дому и не вернулся.

– Где-нибудь надрался и заснул, – сказал Сунай.

– Где ему надраться? – ответила жена. – Все закрыто. На улицы выходить нельзя. Солдаты уже начали его искать. Я боюсь, как бы его не похитили.

– Дай бог, чтобы похитили, – сказал Сунай. – Сдерут с него шкуру, отрежут язык, отделаемся от него наконец.

Несмотря на всю циничность того, о чем они говорили, и того, как выглядели, Ка почувствовал в разговоре между супругами такой тонкий юмор и такое взаимопонимание, что у него появилось к ним уважение, смешанное с завистью. Столкнувшись в этот момент взглядом с Фундой Эсер, он, повинуясь порыву, поприветствовал ее, поклонившись до пола.

– Сударыня, вчера вы были чудесны, – сказал он театральным тоном, но с искренним восхищением.

– Ну что вы, сударь, – ответила Фунда Эсер с легким смущением. – В нашем театре мастерство принадлежит не актеру, а зрителю.

Она повернулась к мужу. Супруги быстро переговорили, как трудолюбивые король и королева, озабоченные государственными делами. Отчасти с изумлением, отчасти с восхищением Ка слушал, как они в мгновение ока договорились о том, какой костюм наденет Сунай, когда вскоре будет выступать по телевидению (штатскую одежду, военную форму или костюм?); уже подготовлен письменный текст его речи (часть написала Фунда Эсер); о доносе хозяина отеля «Шен Карс»[53], в котором они останавливались в прошлые приезды сюда, и о том, что он попросил защиты (он беспокоился из-за того, что военные то и дело заходили в его отель и устраивали обыски, поэтому сам донес на двух подозрительных молодых постояльцев); они прочитали послеобеденную программу передач телеканала «Серхат», написанную на пачке сигарет (в четвертый и пятый раз показать спектакль в Национальном театре, три раза повторить речь Суная, героические и приграничные народные песни, научно-популярный фильм, представляющий туристам красоты Карса, и турецкий фильм «Розовощекая»).

– Что будем делать с нашим запутавшимся поэтом, который мыслями в Европе, а сердцем с воинствующими студентами училища имамов-хатибов? – спросил Сунай.

– По его лицу видно, – сказала Фунда Эсер, улыбнувшись, – что он хороший парень. Он нам поможет.

– Но он проливает слезы из-за исламистов.

– Потому что он влюблен, – сказала Фунда Эсер. – Наш поэт слишком чувствителен в эти дни.

– А, наш поэт влюблен? – спросил Сунай с театральным жестом. – Только самые настоящие поэты во время восстания могут думать о любви.

– Он не настоящий поэт, он настоящий влюбленный, – сказала Фунда Эсер.

Безошибочно поиграв в эту игру еще какое-то время, супруги и разозлили Ка, и ошеломили. Потом они сидели друг против друга за большим столом в ателье и пили чай.

– Я говорю тебе, если ты решишь, что поможешь нам, это будет самым умным поступком, – сказал Сунай. – Кадифе – любовница Ладживерта. Ладживерт приезжает в Карс не ради политики, а ради любви. Этого убийцу не арестовывали, чтобы выявить молодых исламистов, с которыми он связан. Сейчас раскаиваются. Потому что вчера перед нападением на общежитие он исчез в мгновение ока. Все молодые исламисты в Карсе восхищаются им и связаны с ним. Он, конечно, где-то в Карсе и непременно будет искать тебя. Тебе, возможно, будет трудно сообщить нам, но если к тебе прикрепят один или даже два микрофона, как это было у покойного директора педагогического института, а на твое пальто прицепят передатчик, то, когда он тебя найдет, тебе не нужно будет слишком сильно бояться. Как только ты отойдешь, его сразу же поймают. – По лицу Ка он сразу понял, что ему не нравится эта мысль. – Я не настаиваю, – сказал он. – Ты это скрываешь, но по твоему сегодняшнему поведению становится понятно, что ты осторожный человек. Ты, конечно, умеешь защитить себя, но я все же скажу, что тебе следует обратить внимание на Кадифе. Подозревают, что все, что она слышит, она тотчас сообщает Ладживерту и, должно быть, сообщает и то, о чем дома каждый вечер за обеденным столом разговаривают ее отец и гости. В некотором смысле из-за удовольствия предать своего отца. Но также и из-за того, что любовь привязывает ее к Ладживерту. Что в этом человеке, по-твоему, такого удивительного?

– В Кадифе? – спросил Ка.

– В Ладживерте, конечно же, – сердито сказал Сунай. – Почему все восхищаются этим убийцей? Почему по всей Анатолии его имя – легенда? Ты разговаривал с ним, ты можешь сказать мне это?

Когда Фунда Эсер вытащила пластмассовую расческу и начала нежно и старательно расчесывать выцветшие волосы мужа, Ка, которому было очень трудно сосредоточиться, замолчал.

– Послушай речь, с которой я выступлю на телевидении, – сказал Сунай. – Отвезем-ка мы тебя на грузовике в твой отель.

До окончания запрета выходить на улицы осталось сорок пять минут. Ка попросил разрешения вернуться в отель пешком, они разрешили.

На душе у него немного просветлело от пустоты широкого проспекта Ататюрка, от безмолвия соседних улиц под снегом, от красоты покрытых снегом старых русских домов и диких маслин, как вдруг он заметил, что за ним идет человек. Он прошел проспект Халит-паши и с Малого проспекта Казым-бея повернул налево. Шедший следом агент, охая, пытался поспеть за ним в рыхлом снегу. За ним следом пристроился и тот черный дружелюбный пес с белым пятном на лбу, который носился вчера по вокзалу. Ка спрятался в одной из мануфактурных лавок в квартале Юсуф-паши и стал наблюдать за шедшим следом агентом, а затем внезапно вышел ему навстречу:

– Вы следите за мной для того, чтобы получить информацию или чтобы охранять меня?

– Ей-богу, сударь, как вам будет угодно.

Но человек был таким усталым и измученным, что был не в состоянии защитить не только Ка, но даже самого себя. Он выглядел, самое меньшее, лет на шестьдесят пять, лицо его было покрыто морщинами, голос был слабым, в глазах не было блеска, и он смотрел на Ка испуганно – не как полицейский в штатском, а, скорее, как человек, который сам боится полиции. Увидев, что носки его ботинок марки «Сюмербанк», которые носят в Турции все полицейские в штатском, расклеились, Ка пожалел его:

– Вы полицейский, и, если удостоверение у вас с собой, давайте попросим открыть здешнюю закусочную «Йешиль-юрт» и посидим немного.

Дверь трактира открылась, в нее не нужно было долго стучать. Они пили со шпиком, которого, как узнал Ка, звали Саффет, ракы, ели пирожки, которыми он поделился с черным псом, и слушали речь Суная. Его речь ничем не отличалась от гневных речей других лидеров, которые Ка слышал после военных переворотов. Пока Сунай говорил, что сторонники курдского национализма и религиозных порядков, подстрекаемые нашими общими врагами, а также выродившиеся политики, которые готовы на все, чтобы получить голоса избирателей, привели Карс к краю пропасти, Ка даже заскучал.

Когда он пил вторую рюмку ракы, шпик почтительно указал на Суная в телевизоре. С его лица исчезло служебное выражение, оно сменилось выражением несчастного гражданина, который подает прошение начальству.

– Вы с ним знакомы, и, кроме того, он вас уважает, – сказал он. – У нас будет небольшая просьба. Если вы у него попросите, я избавлюсь от этой адской жизни. Пожалуйста, пусть меня снимут с расследования по делу об отравлении и направят в другое место.

В ответ на вопросы Ка он встал, закрыл на задвижку дверь закусочной, вернулся за стол и рассказал о «расследовании по делу об отравлении».

Рассказ, довольно запутанный – еще и потому, что и без того обалдевшая голова Ка моментально затуманилась, – начинался с того, что военные и разведывательные организации заподозрили, что шербет с корицей, который продавался в буфете «Модерн», где торговали бутербродами и сигаретами и куда ходило очень много солдат, был отравлен. Первое происшествие, которое привлекло внимание, произошло с одним стамбульским пехотным офицером-резервистом. Два года назад, перед учениями, которые, как было понятно, будут весьма нелегкими, этот офицер начал дрожать от температуры так, что не мог стоять на ногах. В лазарете, куда его поместили, стало понятно, что он отравился, и офицер, решив, что умирает, в гневе обвинил горячий шербет, который купил в буфете на углу проспекта Казыма Карабекира и Малого проспекта Казым-бея из любопытства, решив попробовать что-нибудь новенькое. Об этом случае, о котором забыли бы, не придав ему значения, потому что это было обычное отравление, вспомнили опять, когда еще два офицера-резервиста через небольшой промежуток времени были помещены в лазарет с теми же симптомами. Они тоже дрожали так, что заикались, от слабости не могли стоять на ногах и винили тот же горячий шербет, который выпили из любопытства. Этот шербет готовила одна курдская тетушка у себя дома в квартале Ататюрка. Она утверждала, что изобрела его сама, а когда он всем понравился, начала продавать его в буфете, которым владели ее племянники. Эта информация была получена в результате тайного допроса, сразу же проведенного в то время в военном штабе Карса. Однако в результате исследования на ветеринарном факультете тайно взятых образцов тетушкиного шербета никакого яда обнаружено не было. Когда дело уже должны были вот-вот закрыть, генерал, рассказавший своей жене об этом деле, с ужасом узнал, что она каждый день пила по нескольку стаканов этого шербета, решив, что он поможет против ее ревматизма. Многие жены офицеров, да и многие офицеры, часто пили шербет, думая, что он полезен для здоровья, да и просто от скуки. Короткий допрос установил, что офицеры и их семьи, солдаты, отпрашивающиеся на рынок, родители солдат, приехавшие навестить своих сыновей, пили очень много этого шербета, поскольку он продавался в центре города, где они проходили по десять раз за день, и был единственным новым развлечением в Карсе. Узнав об этом, генерал перепугался и, беспокоясь, как бы чего не вышло, передал дело в органы Национального разведывательного управления и в инспекцию Генерального штаба. В те дни армия, насмерть сражавшаяся на юго-востоке с партизанами РПК, одерживала победы, и среди некоторых безработных и отчаявшихся молодых курдов, мечтавших присоединиться к партизанам, распространялись странные и пугающие мечты о мести. Конечно же, различные шпионы управления, дремавшие в кофейнях Карса, знали об этих гневных мечтах: бросить бомбу, украсть людей, разрушить статую Ататюрка, отравить воду в городе, взорвать мост. Поэтому дело восприняли всерьез, но из-за щекотливости вопроса сочли неудобным допрашивать владельцев буфета с применением пыток. Вместо этого, когда продажи возросли, на кухню довольной курдской тетушки и в буфет внедрили агентов из канцелярии губернатора. Агент, работавший в буфете, снова указал, что никакой инородный порошок не попадал ни в напиток с корицей, который был собственного изобретения тетушки, ни в стеклянные стаканы, ни на тряпичные прихватки, намотанные на гнутые ручки жестяных черпаков, ни в коробку для мелочи, ни на ржавые отверстия в мойке, ни на руки работавших в буфете. А через неделю он был вынужден покинуть работу с теми же признаками отравления, мучаясь рвотой. Агент, которого внедрили в дом к тетушке в квартале Ататюрка, был намного более старательным. Каждый вечер он сообщал обо всем в письменных рапортах, начиная с того, кто входил и выходил из дома, и вплоть до описания использованных при приготовлении блюд ингредиентов (морковь, яблоки, сливы и сушеные тутовые ягоды, цветы граната, шиповник и алтей). Через короткое время эти рапорты превратились в достойные похвалы и пробуждавшие аппетит рецепты горячего шербета. Агент пил в день по пять-шесть графинов шербета и рапортовал не о его вреде, а о том, что считает его полезным, что он хорошо помогает против болезней, что это настоящий «горный» напиток и что он как будто бы взят из знаменитой курдской народной повести «Мем и Зин». Специалисты, присланные из Анкары, потеряли доверие к этому агенту, потому что он был курдом, и из того, что от него узнали, сделали вывод, что напиток травит турок, но не действует на курдов, однако из-за того, что это не соответствовало государственной установке о том, что между турками и курдами нет никакой разницы, никому не сообщили о своих соображениях. Группа врачей, приехавшая после этого из Стамбула, открыла особую санитарную часть в государственной больнице, чтобы исследовать эту болезнь. Но ее заполонили совершенно здоровые жители Карса, которые хотели, чтобы их осмотрели бесплатно, страдающие от таких обычных недугов, как выпадение волос, псориаз, грыжа и заикание, что бросило тень на серьезность исследования. Так что пока этот постепенно разрастающийся шербетный заговор, который, если это правда, уже сейчас оказывает смертельное воздействие на тысячи солдат, не подорвал ничье моральное состояние, вся работа по разоблачению вновь легла на НРУ Карса и его усердных сотрудников, среди которых был и Саффет. Множество агентов было выделено для того, чтобы следить за теми, кто пьет шербет, который с радостью варила курдская тетушка. Теперь вопрос заключался не в том, чтобы установить, как действует на жителей Карса яд, а в том, чтобы точно понять, травятся жители города на самом деле или нет. Таким образом, агенты следили за всеми гражданами – и штатскими, и военными, любившими с аппетитом пить шербет с корицей, и иногда следили за каждым из них по отдельности, выслеживая их до дверей квартир. Ка дал слово Саффету, у которого в результате этих дорогостоящих и утомительных действий иссякли силы и расползлись ботинки, рассказать обо всем Сунаю, все еще говорившему по телевизору.

Шпик так обрадовался этому, что, когда они уходили, в благодарность обнял и поцеловал Ка, а щеколду на двери открыл собственными руками.

24

Я, Ка

Шестиугольная снежинка

Ка шел в отель, наслаждаясь красотой пустынных заснеженных улиц, а черный пес – следом за ним. Джавиту он оставил записку для Ипек: «Приходи скорее». Пока он лежал на кровати и ждал ее, он думал о своей матери. Но это долго не продлилось, потому что скоро он задумался об Ипек, которая все не шла. Даже столь недолгое ожидание Ипек доставляло Ка такую острую боль, что он с раскаянием стал думать, как глупо было влюбиться в нее, да и вообще приехать в Карс. Прошло уже много времени, а Ипек все не приходила.

Она пришла спустя тридцать восемь минут после того, как Ка вошел в отель.

– Я ходила к угольщику, – сказала она. – Подумала, что, когда станет можно выходить на улицу, в лавке будет очередь, и без десяти двенадцать ушла через задний двор. А после полудня немного прогулялась по рынку. Если бы знала, то сразу пришла бы.

Ка внезапно так обрадовался тому оживлению и бодрости, которые принесла в комнату Ипек, что сильно боялся омрачить момент, который сейчас переживал. Он смотрел на блестящие длинные волосы и на постоянно двигавшиеся маленькие руки Ипек. (Ее левая рука за короткое время поправила волосы, дотронулась до носа, до пояса, до двери, до красивой длинной шеи, снова до волос и до яшмовых бус, которые она, как заметил Ка, надела недавно.)

– Я ужасно влюблен в тебя и страдаю, – сказал Ка.

– Не бойся. Любовь, которая так быстро разгорелась, так же быстро и погаснет.

Ка охватило беспокойство, и он попытался ее поцеловать. А Ипек, совсем наоборот, спокойно поцеловала Ка. Ка был ошеломлен, потому что чувствовал, как она держит его своими маленькими руками за плечи, и переживал всю сладость поцелуев. На этот раз он понял по тому, как Ипек прижималась к нему всем телом, что и она хотела бы заняться с ним любовью. Ка, благодаря способности быстро переходить от глубокого пессимизма к бурной радости, сейчас был так счастлив, что его глаза, разум, память раскрылись навстречу этому моменту и всему миру.

– Я тоже хочу заняться с тобой любовью, – сказала Ипек. Мгновение она смотрела перед собой. И, сразу подняв свои слегка раскосые глаза, решительно взглянула в глаза Ка. – Но я сказала, не под самым носом у моего отца.

– Когда твой отец выходит?

– Никогда он не выходит, – ответила Ипек. Она открыла дверь, сказала: – Мне надо идти, – и удалилась.

Ка смотрел ей вслед до тех пор, пока она не исчезла из виду, спустившись по лестнице в конце полутемного коридора. Закрыв дверь и сев на кровать, он вытащил из кармана тетрадь и сразу начал писать на чистой странице стихотворение, которое назвал «Сложности и трудности».

Окончив стихотворение, он подумал, сидя на кровати, что впервые с того момента, как приехал в Карс, у него нет в этом городе никакого дела, кроме как распалять Ипек и писать стихи: это вселяло в него и чувство свободы, и ощущение безысходности. Сейчас он знал, что если сможет уговорить Ипек покинуть Карс вместе с ним, то будет счастлив с ней до конца жизни. Он был благодарен снегу, забившему дороги, устроившему так, что время, нужное, чтобы убедить Ипек, совпало с местом, где это удобно сделать.

Он надел пальто и, не замеченный никем, вышел на улицу. Он пошел не в сторону муниципалитета, а налево, вниз от проспекта Истикляль-и Милли. Зайдя в аптеку «Билим»[54], он купил витамин С в таблетках, с проспекта Фаик-бея повернул налево и, глядя в витрины закусочной, прошел немного и повернул на проспект Казым-паши. Агитационные флажки, придававшие вчера проспекту оживление, были сняты, а все лавочки открыты. Из маленького музыкально-канцелярского магазина доносилась громкая музыка. Толпы людей, вышедших на улицу просто для того, чтобы не сидеть дома, бродили туда-сюда по рынку, глядя друг на друга и на витрины и замерзая. Множество людей, которые раньше на микроавтобусах приезжали из районных центров в Карс, чтобы провести здесь несколько дней, дремля в чайной или за бритьем у парикмахера, не смогли добраться до города; Ка понравилось, что парикмахерские и чайные пусты. Игравшие на улице дети развеселили его и заставили позабыть о страхе. Он наблюдал, как мальчишки катаются на санках, играют в снежки, бегают, ссорятся, ругаются и шмыгают носом на маленьких незастроенных участках, на площадях, покрытых снегом, в садиках вокруг школ и государственных учреждений, на спусках, на мостах над рекой Карс. На некоторых были пальто, а на большинстве – школьные пиджаки, кашне и тюбетейки. Ка наблюдал за их веселыми компаниями, с радостью встретившими переворот, потому что в школах отменили занятия, и, как только сильно замерзал, заходил в ближайшую чайную и, пока агент Саффет сидел за столом напротив, пил стакан чая и снова выходил на улицу.

Так как Ка успел привыкнуть к агенту Саффету, он его уже не боялся. Он знал, что если за ним действительно захотят следить, то приставят к нему малозаметного человека. Шпик, который заметен, годился для того, чтобы скрывать шпика, который не должен быть виден. Поэтому, когда Ка внезапно потерял Саффета из виду, он начал волноваться и искать его. Он нашел Саффета, когда тот, запыхавшись, с полиэтиленовым пакетом в руке искал его на проспекте Фаик-бея – на том углу, где вчера ночью стоял танк.

– Очень дешевые апельсины, я не выдержал, – сказал агент. Он поблагодарил Ка за то, что тот его подождал, и добавил: то, что Ка не убежал и не исчез, доказывает его добрые намерения. – Теперь, если вы скажете, куда идете, мы не будем напрасно утомлять друг друга.

Ка не знал, куда пойдет. Когда позднее они сидели в другой пустой чайной с заледеневшими окнами, он, выпив две рюмки ракы, понял, что хочет пойти к шейху Саадеттину. Снова увидеть Ипек сейчас было невозможно, его душа сжималась от мыслей о ней и от боязни испытать любовные страдания. Ему хотелось рассказать глубокочтимому шейху о своей любви к Аллаху и повести изящную беседу о Боге и смысле мира. Но ему пришло в голову, что сотрудники Управления безопасности, оборудовавшие обитель подслушивающими устройствами, будут слушать его и смеяться.

И все же, когда Ка проходил мимо скромного дома шейха на улице Байтархане, он на мгновение остановился. И посмотрел наверх, в окна.

Через какое-то время он увидел, что дверь в областную библиотеку Карса открыта. Он вошел и поднялся по грязной лестнице. На доске объявлений, висевшей на лестничной площадке, были аккуратно прикреплены все семь местных газет Карса. Поскольку, как и «Серхат шехир», другие газеты тоже вышли вчера после обеда, они писали не о перевороте, а о том, что представление в Национальном театре прошло успешно, и о том, что ожидается продолжение снегопада.

В читальном зале Ка увидел пять-шесть школьников, хотя школы не работали, и несколько пенсионеров и служащих, сбежавших от холода в своих домах. В стороне, среди потрепанных зачитанных словарей и детских иллюстрированных энциклопедий, половина которых была порвана, он нашел тома старой «Энциклопедии жизни», которую очень любил в детстве. На последнем развороте каждого из этих томов были вклейки из цветных рисунков, листая которые можно было увидеть анатомические таблицы, где в отдельности, подробно были показаны органы человека, части кораблей и машин в разрезе. Сам не зная зачем, Ка попытался отыскать в конце четвертого тома изображение матери и ребенка, лежавшего, словно в яйце, внутри ее располневшего живота, однако рисунки были вырваны, и он смог увидеть только место отрыва.

В том же томе (ИС-МА) он внимательно прочитал одну статью, помещенную на 324-й странице.

СНЕГ. Твердая форма воды, которую она принимает, падая, перемещаясь или поднимаясь в атмосфере. Снег существует в виде красивых кристальных звездочек шестиугольной формы. У каждого кристалла неповторимая шестиугольная конструкция. Тайны снега с древних времен вызывали интерес и изумление человека. В 1555 году в шведском городе Упсала священник Олаф Магнус, заметив, что каждая снежинка обладает неповторимой шестиугольной конструкцией и, как было видно по форме…

Я не могу сказать, сколько раз в Карсе Ка читал эту статью и насколько вобрал в себя в то время рисунок этого снежного кристалла. Спустя много лет, когда я пришел в дом семьи Ка в Нишанташи и долго со слезами на глазах говорил о нем с его всегда беспокойным и подозрительным отцом, я попросил разрешения посмотреть их старую домашнюю библиотеку. Я имел в виду не книги для детей и юношества в комнате Ка, а книжный шкаф его отца, стоявший в темном углу гостиной. Здесь, среди книг по юриспруденции в шикарных переплетах, переводных и турецких романов 1940-х годов и телефонных справочников, я увидел эту «Энциклопедию жизни» в особом переплете и взглянул на анатомическое строение беременной женщины в конце четвертого тома. Когда я небрежно раскрыл книгу, передо мной сама собой появилась 324-я страница. Там, рядом с той же статьей о снеге, я увидел промокашку тридцатилетней давности.

Глядя в лежащую перед ним энциклопедию, Ка, как ученик, выполняющий домашнее задание, вытащил из кармана свою тетрадь и начал писать десятое по счету стихотворение, которое пришло к нему в Карсе. Ка начал свое стихотворение с мысли о неповторимости каждой снежинки и образа ребенка в животе матери, изображение которого он не смог найти в томе «Энциклопедии жизни», и назвал это произведение, где обосновал свое место и место своей жизни в этом мире, свои страхи, особенности и неповторимость, «Я, Ка».

Он еще не закончил стихотворение, как почувствовал, что кто-то сел к нему за стол. Подняв голову от тетради, он поразился: это был Неджип. В нем проснулся не ужас и не изумление, а чувство вины оттого, что он поверил в смерть человека, который не должен был умереть так легко.

– Неджип, – сказал он и захотел обнять и поцеловать его.

– Я Фазыл, – ответил юноша. – Я увидел вас по дороге и пошел следом за вами. – Он бросил прямой взгляд на стол, за которым сидел шпион Саффет. – Скажите мне быстро: это правда, что Неджип умер?

– Правда. Я видел собственными глазами.

– Тогда почему вы назвали меня Неджипом? Все-таки вы не уверены.

– Не уверен.

Лицо Фазыла мгновенно побледнело, но затем он усилием воли взял себя в руки.

– Он хочет, чтобы я за него отомстил. Поэтому я понимаю, что он умер. Но я хочу, когда откроются школы, как и раньше, учить свои уроки, а не вмешиваться в политику и мстить.

– И к тому же месть – страшная вещь.

– И все-таки, если он и в самом деле хочет, то я отомщу, – сказал Фазыл. – Он рассказывал мне о вас. Вы отдали Хиджран, то есть Кадифе, письма, которые он ей писал?

– Отдал, – ответил Ка. Он забеспокоился под взглядом Фазыла и подумал: «Поправиться, сказать: „Я собирался отдать?“» Но было уже поздно. И к тому же ложь почему-то его успокаивала. Его встревожило выражение боли, проявившееся на лице Фазыла.

Фазыл закрыл лицо руками и всхлипнул. Но он так злился, что не пролил ни одной слезинки.

– Если уж Неджип умер, то кому мне надо мстить? – Увидев, что Ка молчит, он пристально посмотрел ему в глаза. – Вы знаете.

– Он говорил, что вы иногда одновременно думали об одном и том же, – сказал Ка. – Раз ты мыслишь, значит он существует.

– Меня наполняет горечью то, о чем ему хотелось бы, чтобы я думал, – сказал Фазыл.

Ка впервые увидел в его глазах свет, который видел в глазах Неджипа. Ему показалось, что перед ним призрак.

– О чем он заставляет тебя думать?

– О мести, – ответил Фазыл. И всхлипнул еще раз.

Ка сразу понял, что месть не была главным, о чем думал Фазыл. Он сказал об этом, увидев, что агент Саффет встал из-за стола, откуда внимательно смотрел на них, и подходит к ним.

– Предъявите ваше удостоверение личности, – сказал агент Саффет, строго глядя на Фазыла.

– Мой студенческий билет на столе выдачи книг.

Ка увидел, что Фазыла охватил страх, так как он сразу понял, что перед ним полицейский в штатском. Они вместе пошли к столу выдачи книг. Когда агент выхватил студенческий билет из рук библиотекарши, выглядевшей так, будто она боится всего на свете, и узнал, что Фазыл – из училища имамов-хатибов, он бросил на Ка обвиняющий взгляд, словно говоря: «Ну мы же знали». А затем положил студенческий билет к себе в карман с видом взрослого, который забирает мяч у ребенка.

– Придешь в Управление безопасности и заберешь свой билет, – сказал он.

– Господин сотрудник, – сказал Ка, – этот мальчик ни в чем не замешан, и к тому же он сейчас узнал о смерти своего самого любимого друга, отдайте его удостоверение.

Но Саффет не смягчился, хотя в полдень просил у Ка покровительства.

Ка верил, что сможет забрать удостоверение Фазыла у Саффета в каком-нибудь углу, где никто не увидит, и поэтому договорился с Фазылом в шесть часов встретиться на железном мосту. Фазыл сразу ушел из библиотеки. Весь читальный зал забеспокоился, все решили, что будет проверка документов. Но Саффет этого не заметил, сразу вернулся за свой стол и продолжил перелистывать номер журнала «Хайят» начала 1960 года, разглядывая фотографии грустной принцессы Сурейи, которой пришлось развестись, так как она не смогла родить ребенка иранскому шаху, и последние фотографии бывшего премьер-министра Аднана Мендереса перед тем, как его повесили.

Ка, решив, что не сможет здесь забрать у агента удостоверение, вышел из библиотеки. Увидев красивые заснеженные улицы и веселых детей, радостно игравших в снежки, он оставил все свои страхи позади. Ему захотелось побежать. На площади Хюкюмет он увидел большую очередь грустных замерзших мужчин с матерчатыми сумками и с пакетами из газетной бумаги, перевязанными веревкой. Это были осторожные жители Карса, которые всерьез восприняли объявление чрезвычайных властей и покорно пришли сдать оружие, которое было у них дома. Но власти им совершенно не доверяли, и поэтому хвост очереди не впускали в здание областной администрации, и они все мерзли на улице. Бо́льшая часть жителей города после этого объявления, открыв в полночь двери своих домов, закопали оружие в заледеневшую землю, туда, где искать никому не придет в голову.

Шагая по проспекту Фаик-бея, он встретил Кадифе и густо покраснел. Он только что думал об Ипек, и Кадифе ему показалась кем-то невероятно близким и прекрасным, связанным с Ипек. Если бы он не сдержал себя, то обнял бы девушку в платке и расцеловал.

– Мне нужно с вами очень срочно поговорить, – сказала Кадифе. – Но за вами идет этот человек, а я не хочу говорить, когда он смотрит. Можете в два часа прийти в двести семнадцатый номер? Это последняя дверь в конце того коридора, где находится ваша комната.

– Мы сможем там спокойно поговорить?

– Никому ни слова, – широко раскрыла глаза Кадифе. – Если вы не скажете никому, даже Ипек, никто не будет знать о нашем разговоре. – И очень сухо, чтобы это увидели люди, внимательно смотревшие на них, пожала Ка руку. – А сейчас осторожно посмотрите мне вслед, сколько за мной шпиков, один или два, потом скажете.

Ка, улыбнувшись краем губ, кивком ответил «да» и сам удивился хладнокровию, которое напустил на себя. Между тем его на какое-то мгновение ошеломила мысль встретиться с Кадифе в какой-нибудь комнате, втайне от ее сестры.

Он сразу понял, что не хочет, пусть даже случайно, встретить в отеле Ипек до встречи с Кадифе. Поэтому он побрел по улицам, чтобы убить время до встречи. Казалось, недовольных военным переворотом не было, точно так же как в детстве, царила атмосфера перемен в скучной жизни и начала чего-то нового. Женщины, подхватив сумки и детей, отправились щупать и выбирать фрукты в бакалейных и фруктовых лавках, торговаться, а множество усатых мужчин встали на углах улиц и, куря сигареты без фильтра, стали рассматривать прохожих и сплетничать. Не было на своем месте попрошайки, прикидывавшегося слепым, которого Ка видел вчера два раза под карнизом пустого здания между базаром и автовокзалом. Ка не увидел и легких грузовых автомобилей, которые парковались на близлежащих улицах и торговали яблоками и апельсинами. Движение транспорта, и так редкого, сильно сократилось, но было трудно понять, из-за военного переворота или из-за снега. В городе было увеличено число полицейских в штатском (один из них был поставлен в ворота детьми, игравшими в футбол в нижней части проспекта Халит-паши), а также на неопределенное время была запрещена темная деятельность двух отелей рядом с автовокзалом, в которых процветала проституция («Пан» и «Хюррийет»), было запрещено устраивать петушиные бои и незаконный забой скота. Жители Карса уже привыкли к звукам взрывов, то и дело доносившимся из кварталов, застроенных лачугами, и это никого не смущало. И поскольку Ка остро ощущал в себе свободу, которую вселяла эта музыка безразличия, он купил в буфете «Модерн» на углу проспекта Казыма Карабекира и Малого проспекта Казым-бея горячий шербет с корицей и с удовольствием выпил.

25

Единственное время свободы в Карсе

Кадифе и Ка в номере отеля

Входя через шестнадцать минут в 217-й номер, Ка так боялся кому-нибудь попасться на глаза, что для того, чтобы начать веселый и непринужденный разговор, рассказал Кадифе о шербете, слегка терпкий привкус которого еще чувствовал во рту.

– Одно время поговаривали, что озлобленные курды бросают в этот шербет яд, чтобы отравить личный состав армии, – сказала Кадифе. – А на расследование этого дела государство даже прислало секретных инспекторов.

– Вы верите в это? – спросил Ка.

– Все образованные и европеизированные приезжие, – проговорила Кадифе, – едва услышав в Карсе эти разговоры, идут в буфет, желая доказать, что не верят в такие сплетни, пьют немного шербета – и травятся самым глупым образом. Потому что все это – правда. Некоторые курды настолько несчастны, что даже забыли Аллаха.

– Как же власть позволяет подобному твориться так долго?

– Как и все европеизированные интеллигенты, вы, сами того не замечая, больше всего полагаетесь на наше государство. НРУ знает об этом деле, так же как оно знает обо всем остальном, но не вмешивается.

– Хорошо, а они знают, что мы находимся здесь?

– Не бойтесь, сейчас совершенно точно не знают, – улыбнувшись, сказала Кадифе. – Но однажды непременно узнают, а до тех пор мы здесь свободны в своих действиях. Единственное время свободы в Карсе – именно этот краткий промежуток. Цените его. Пожалуйста, снимите пальто.

– Это пальто оберегает меня от неприятностей, – сказал Ка. Он увидел выражение страха на лице Кадифе. – К тому же здесь холодно, – добавил он.

Комнатка, где они находились, была отгорожена из комнаты побольше и когда-то использовалась как кладовая. Узкое окошко выходило во внутренний двор. Теперь в комнате стояла маленькая кровать, на противоположные концы которой они, стесняясь, сели, и душно пахло влажной пылью, как часто бывает в плохо проветриваемых гостиничных номерах. Кадифе потянулась и попыталась повернуть кран батареи, но он был сильно закручен, и она бросила это занятие. Увидев, что Ка нервно встал, она попыталась улыбнуться.

Внезапно Ка понял, что Кадифе получает удовольствие оттого, что находится здесь вместе с ним. Ему и самому было приятно после долгих лет одиночества быть в одной комнате с красивой девушкой, но для Кадифе эта встреча была не «легким развлечением», а чем-то более глубоким и разрушительным, он видел это по ее лицу.

– Не бойтесь, потому что за вами не было другого полицейского, кроме того бедолаги с сумкой апельсинов. Это говорит о том, что власти вас не боятся, а хотят только немного попугать. А кто был у меня за спиной?

– Я забыл посмотреть вам вслед, – сконфуженно сказал Ка.

– Как это? – Кадифе внезапно бросила на него саркастический взгляд. – Вы влюблены, ужасно влюблены! – сказала она. И сразу же взяла себя в руки. – Извините, мы все очень боимся, – проговорила она, и лицо ее опять просветлело. – Сделайте счастливой мою сестру, она очень хороший человек.

– По-вашему, она меня любит? – спросил Ка почти шепотом.

– Любит, должна любить; вы очень милый человек, – сказала Кадифе.

Увидев, что Ка вздрогнул от этих слов, она сказала:

– Ведь вы по гороскопу Близнецы. – Она стала вслух рассуждать о том, почему мужчина-Близнецы и женщина-Дева должны подходить друг другу: – В Близнецах, наряду с двойственностью личности, есть своеобразная легкость и поверхностность, а женщина-Дева, которая все воспринимает всерьез, может быть и счастлива с таким мужчиной, и питать к нему отвращение. Вы оба заслуживаете счастливой любви, – добавила она утешительным тоном.

– Сложилось ли у вас впечатление из разговоров с вашей сестрой, что она сможет поехать со мной в Германию?

– Она считает вас очень привлекательным, – сказала Кадифе. – Но она не может вам полностью доверять. Для этого нужно время. Потому что такие нетерпеливые, как вы, думают не о том, чтобы полюбить женщину, а о том, чтобы заполучить ее.

– Она так вам сказала? – спросил Ка и удивленно поднял брови. – В этом городе у нас нет времени.

Кадифе бросила взгляд на часы:

– Прежде я хочу поблагодарить вас за то, что вы пришли сюда. Я позвала вас из-за очень важного дела. Есть обращение, которое Ладживерт отдаст вам.

– На этот раз они сразу найдут его, проследив за мной, – сказал Ка. – И всех нас будут пытать. В тот дом, где мы были, нагрянула полиция. Они все прослушивали.

– Ладживерт знал, что его прослушивают, – сказала Кадифе. – До этого переворота у него было философское послание, предназначенное вам и через вас – Западу. Оно предупреждало: не суйте нос в наши самоубийства. А сейчас все изменилось. Поэтому он хочет отменить прежнее заявление. Но еще важнее вот что: есть совершенно новое обращение.

Кадифе настаивала, Ка долго сомневался.

– В этом городе невозможно пройти незамеченным из одного места в другое, – сказал он наконец.

– Есть одна телега. Каждый день она подъезжает к кухонной двери во дворе, чтобы оставить воду в бутылках, уголь, баллоны «Айгаза». В ней развозят все это и по другим местам и, чтобы спрятать все, что в повозке, от снега, сверху набрасывают брезент. Возничему можно доверять.

– И я, как вор, должен спрятаться под брезентом?

– Я много раз пряталась, – сказала Кадифе. – Очень приятно проехать по городу, никем не замеченной. Если вы пойдете на эту встречу, я охотно помогу вам с Ипек. Потому что я хочу, чтобы она вышла за вас замуж.

– Почему?

– Каждая сестра хочет, чтобы ее сестра была счастлива.

Но Ка совершенно не поверил этим словам – не только потому, что всю жизнь видел, как искренне ненавидят друг друга и как неохотно друг другу помогают турецкие братья и сестры, а потому, что в каждом движении Кадифе видел фальшь (она подалась вперед, при этом ее левая бровь незаметно для нее поднялась, рот приоткрылся, как у невинного ребенка, который сейчас расплачется, – это она переняла из плохих турецких фильмов). Но когда Кадифе, взглянув на часы, сказала, что телега приедет через семнадцать минут, и поклялась, что, если он сейчас даст слово поехать вместе с ней к Ладживерту, она все ему расскажет, Ка тут же ответил:

– Даю слово, еду. Но прежде всего скажите, почему вы мне так доверяете?

– Вы простой и скромный, как дервиш, – так Ладживерт вас называет. Он верит, что Аллах создал вас безгрешным с рождения до самой смерти.

– Ладно, – сказал Ка торопливо. – А Ипек знает об этом?

– Откуда ей знать? Это слова Ладживерта.

– Расскажите мне, пожалуйста, все, что обо мне думает Ипек.

– Вообще-то, я уже рассказала обо всем, о чем мы с ней разговаривали, – сказала Кадифе. Увидев, что Ка разочарован, она немного подумала или сделала вид, что подумала, – Ка не мог разобрать этого от волнения – и сказала: – Она находит вас занятным. Вы приехали из Европы, можете многое рассказать!

– Что мне сделать, чтобы убедить ее?

– Даже если не в первое мгновение, то за первые десять минут женщина понимает, по меньшей мере, что собой представляет мужчина и кем он может стать для нее, сможет она полюбить его или нет. Чтобы точно понять и знать то, что она чувствует, нужно, чтобы прошло время. По-моему, пока это время проходит, мужчине особенно нечего делать. Если вы и вправду верите, что любите ее, то расскажите ей о своих прекрасных чувствах. Почему вы ее любите, почему хотите на ней жениться?

Ка замолчал. Кадифе, увидев, что он смотрит в окно, как грустный маленький ребенок, сказала, что Ка и Ипек могут быть счастливы во Франкфурте, а Ипек будет счастлива, стоит ей только покинуть Карс, и прибавила, что может живо представить себе, как они вечером, смеясь, пойдут по улицам Франкфурта в кино.

– Как называется кинотеатр, куда вы можете пойти во Франкфурте? – спросила она. – Любой.

– «Фильмфорум хёхст», – ответил Ка.

– У немцев нет таких названий кинотеатров, как «Альгамбра», «Мечта», «Волшебный»?

– Есть. «Эльдорадо»! – сказал Ка.

Пока они оба смотрели во двор, по которому нерешительно прогуливались снежинки, Кадифе сказала, что в те годы, когда она играла в университетском театре, двоюродный брат ее однокурсника предложил ей роль девушки с покрытой головой в совместной турецко-германской постановке, но она отказалась от роли, а теперь Ка и Ипек будут очень счастливы в Германии; она рассказала, что сестра была создана для счастья, но до настоящего времени счастлива не была, потому что не умела; и что Ипек горько, что у нее нет ребенка; что больше всего она, Кадифе, расстраивается, что ее сестра, такая красивая, такая изящная, такая чувствительная и такая честная, при этом (наверное, как раз поэтому) такая несчастная (тут ее голос еще раз дрогнул); что с такими прекрасными качествами и такой красотой сестра все время чувствует себя плохой и уродливой, и она, Кадифе, скрывает свою красоту, чтобы сестра не чувствовала всего этого. (Сейчас она наконец заплакала.) Со слезами и вздохами Кадифе, дрожа, рассказала, что, когда они учились в средней школе («Мы жили в Стамбуле и тогда не были таким бедными», – проговорила Кадифе, и Ка сказал, что, вообще-то, и сейчас они не бедные. «Но мы живем в Карсе», – быстро ответила она), учительница биологии Месуре-ханым однажды спросила у Кадифе, которая опоздала тем утром на первый урок: «Твоя умная сестра тоже опоздала? – и сказала: – Я пускаю тебя на урок, потому что очень люблю твою сестру». Ипек, естественно, не опоздала.

Телега въехала во двор.

Обычная старая телега, на бортиках нарисованы красные розы, белые ромашки и зеленые листья. Из покрытых льдом ноздрей старой усталой лошади валил пар. Пальто и шапка коренастого и слегка горбатого возничего были покрыты снегом. Ка с бьющимся сердцем увидел, что и парусина покрыта снегом.

– Смотри не бойся, – сказала Кадифе. – Я тебя не убью.

Ка увидел в руках у Кадифе пистолет, но даже не осознал, что он направлен на него.

– Я не сошла с ума, – сказала Кадифе. – Но если ты мне сейчас что-нибудь устроишь, поверь, я тебя убью… Мы подозреваем журналистов, которые идут разговаривать с Ладживертом, подозреваем всех.

– Это же вы меня искали, – сказал Ка.

– Верно, но даже если ты и не собирался доносить, сотрудники НРУ, они, может быть, закрепили на тебе микрофон, предположив, что мы будем искать встречи с тобой. И я сомневаюсь потому, что ты только что отказался снять свое любимое пальтишко. Быстро снимай пальто и клади его на кровать.

Ка сделал то, что ему сказали. Кадифе быстро обыскала каждый уголок пальто своими маленькими, как у сестры, руками. Не найдя ничего, она сказала:

– Извини. Снимай пиджак, рубашку и майку. Они имеют обыкновение приклеивать пластырем микрофоны даже на спину или на грудь. В Карсе, наверное, сотня людей постоянно ходит с микрофонами на себе.

Ка, сняв пиджак, как ребенок, показывающий живот врачу, задрал рубашку и майку до самого верха.

Кадифе посмотрела.

– Повернись спиной, – сказала она. Наступила пауза. – Хорошо. Извини за пистолет… Но если уж они прикрепляют микрофон, то не дают возможности обыскать человека и не будут спокойно ждать… – Однако пистолет свой она не опустила. – Слушай сейчас вот что! – сказала она угрожающим тоном. – Ты ничего не скажешь Ладживерту о нашем разговоре, нашей дружбе. – Она говорила как врач, который предостерегает больного после осмотра. – Ты ничего не скажешь об Ипек и о том, что влюблен в нее. Ладживерту такая грязь вовсе не понравится… Если вздумаешь говорить об этом и если он тебя после этого не погубит, то, будь уверен, это сделаю я. Поскольку он проницателен, как дьявол, он может попытаться выведать у тебя все. Сделай вид, что только видел Ипек, вот и все. Понятно?

– Понятно.

– Веди себя с Ладживертом почтительно. Смотри не вздумай унижать его своим самовлюбленным видом и тем, что видел Европу. Если про себя и подумаешь о подобной глупости, не улыбайся… Не забывай, европейцам, которым ты восхищенно подражаешь, даже дела до тебя нет… Но Ладживерта и таких, как он, они очень боятся.

– Я знаю.

– Я твой друг, будь со мной откровенен, – сказала Кадифе, улыбнувшись, как в плохом фильме.

– Возничий поднял брезент, – сказал Ка.

– Возничему доверяй. В прошлом году его сын погиб во время столкновения с полицией. И наслаждайся поездкой.

Сначала вниз спустилась Кадифе. Когда она вошла на кухню, Ка, как они и договорились, вышел из комнаты и спустился вниз. Не увидев никого на кухне, он заволновался, но перед дверью во двор его уже ждал возничий. Ка тихонько лег на свободное место между баллонами «Айгаза» рядом с Кадифе.

Путешествие, которое, он сразу понял, никогда не забудется, продолжалось только восемь минут, но Ка показалось, что оно длилось гораздо дольше. Ему было любопытно, в какой части города они находятся, и он слушал скрип телеги, разговоры жителей Карса, когда они проезжали мимо них, дыхание вытянувшейся рядом с ним Кадифе. В какой-то момент его испугала стайка детей, ухватившихся за задний бортик повозки, чтобы проскользить по снегу. Но ему так понравилась милая улыбка Кадифе, что он почувствовал себя таким же счастливым, как те дети.

26

Причина нашей привязанности к Аллаху не в нашей нищете

Заявление Ладживерта для всего Запада

Ка лежал в телеге, резиновые колеса которой приятно пружинили на снегу, и, как только ему в голову начали приходить новые строки, телега вздрогнула, поднимаясь на тротуар, и, проехав немного, остановилась. После долгой тишины, во время которой Ка нашел новые рифмы, возничий поднял брезент, и он увидел покрытый снегом двор, а вокруг – мастерские автослесарей и сварщиков да сломанный трактор. Черный пес на цепи в углу тоже увидел выбравшихся из телеги и несколько раз гавкнул.

Они вошли в дверь из орехового дерева, за ней была вторая, и, открыв ее, Ка обнаружил Ладживерта, который смотрел из окна на заснеженный двор. Его каштановые волосы с легкой рыжинкой, веснушки на лице и светло-синий цвет глаз, как и в первый раз, поразили Ка. Простота и пустота комнаты, те же предметы (та же щетка для волос, та же полураскрытая сумка и та же пластмассовая пепельница с надписью «Эрсин электрик» и османскими узорами по краям) готовы были создать впечатление, что Ладживерт ночью не поменял пристанища. Но на его лице Ка увидел хладнокровную улыбку, говорившую о том, что он уже смирился с происшедшими со вчерашнего дня событиями, и Ка догадался, что он поздравляет себя, что сбежал от тех, кто устроил переворот.

– Теперь ты не напишешь о девушках-самоубийцах, – сказал Ладживерт.

– Почему?

– Военные не хотят, чтобы о них писали.

– Я не говорю от лица военных, – ответил Ка осторожно.

– Я знаю.

Какое-то время они натянуто и напряженно смотрели друг на друга.

– Вчера ты сказал мне, что можешь опубликовать в западной прессе статью о девушках-самоубийцах, – сказал Ладживерт.

Ка стало стыдно этой маленькой лжи.

– В какой западной газете? – спросил Ладживерт. – В какой из немецких газет у тебя есть знакомые?

– Во «Франкфуртер рундшау», – ответил Ка.

– Кто?

– Один немецкий журналист-демократ.

– Как его зовут?

– Ханс Хансен, – сказал Ка, укутываясь в пальто.

– У меня есть заявление для Ханса Хансена о военном перевороте, – сказал Ладживерт. – У нас немного времени, и я хочу, чтобы ты записал его сейчас.

Ка достал свою тетрадь со стихами и начал писать на последней странице. Ладживерт сказал, что с момента событий в театре до настоящего времени были убиты, по меньшей мере, восемьдесят человек (настоящее количество погибших было семнадцать, включая убитых в театре), рассказал о захвате домов и школ, о том, что сожжены девять лачуг, в которые въехали танки (на самом деле четыре), о студентах, погибших под пытками, об уличном столкновении, о котором Ка не знал, и, не останавливаясь особо на страданиях курдов, в то же время немного преувеличил страдания сторонников религиозных порядков; он сообщил, что мэр и директор педагогического института были убиты властями, потому что это создавало атмосферу, подходящую для военного переворота. С его точки зрения, все это было сделано, «чтобы воспрепятствовать победе исламистов на демократических выборах». Пока Ладживерт, чтобы доказать этот факт, рассказывал о других деталях (например, о запрете деятельности политических партий и союзов и тому подобном), Ка посмотрел в глаза восхищенно слушавшей его Кадифе и сделал на полях (позже он вырвет из тетради эти страницы) рисунки и наброски, свидетельствовавшие о том, что он думал об Ипек: женские волосы и шею, а на заднем плане – игрушечный домик, из трубы которого выходит игрушечный дым… Ка задолго до поездки в Карс говорил мне, что существуют непреложные истины, которые поэт признаёт, но которых боится, ибо они могут навредить его стихам; хороший поэт должен не приближаться к таким истинам вплотную, но лишь кружить вокруг них, и потаенная грустная мелодия этого кружения станет его искусством.

И к тому же слова Ладживерта уже нравились Ка настолько, чтобы записать их в свою тетрадь слово в слово. «Причина того, что мы здесь так сильно привязаны к Аллаху, не в том, что мы такие убогие, как считают европейцы, а в том, что нам больше всего интересно, что нам следует делать на этом свете и что мы будем делать на том».

В заключение, вместо того чтобы обратиться к истокам этого любопытства и объяснить, что нам следует делать в этом мире, Ладживерт воззвал к Западу.

– Выступит ли Запад, который с виду верит больше в свое великое открытие – демократию, нежели в слова Бога, против этого военного переворота в Карсе, направленного против демократии? – воскликнул он с патетическим жестом. – Или же важна не демократия, свобода и права человека, а то, чтобы остальной мир по-обезьяньи подражал Западу? Может ли Запад смириться с демократией, которой добились его враги, совершенно непохожие на него? К тому же я хочу обратиться с воззванием к миру за пределами Запада: братья, вы не одиноки… – На мгновение он замолчал. – Но опубликует ли ваш друг из «Франкфуртер рундшау» это обращение полностью?

– Нехорошо говорить все время «Запад, Запад», будто там есть только один человек и только одна точка зрения, – сказал Ка осторожно.

– И все же я в это верю, – сказал Ладживерт, помолчав. – Запад един, и точка зрения у него одна. А другую точку зрения представляем мы.

– И все же на Западе живут не так, – сказал Ка. – В отличие от того, что принято здесь, там люди не хвалятся тем, что думают, как все. Все, даже самый заурядный бакалейщик, горды тем, что имеют личное мнение. Поэтому, если вместо слова «Запад» написать «демократы Запада», мы сможем глубже задеть совесть тамошних людей.

– Хорошо, сделайте так, как считаете нужным. Есть у вас еще исправления, необходимые для того, чтобы это было издано?

– Благодаря завершающему воззванию получилась не столько новостная статья, сколько интересное заявление, содержащее в себе и новости тоже, – сказал Ка. – И подпишут его вашим именем… И может быть, будет еще несколько слов о вас…

– Я об этом подумал, – сказал Ладживерт. – Пусть они напишут, что автор – один из влиятельных исламистов Турции и Среднего Востока, и достаточно.

– В таком виде Ханс Хансен не сможет это напечатать.

– Почему?

– Потому что публикация в социально-демократической «Франкфуртер рундшау» заявления отдельно взятого турецкого исламиста будет означать, что они поддерживают его, – сказал Ка.

– Если господин Ханс Хансен не возьмет на себя это дело, значит он осторожный человек, – сказал Ладживерт. – Что нужно сделать, чтобы его убедить?

– Даже если немецкие демократы выступят против какого-либо военного переворота в Турции – не театрального, а настоящего, – они в конце концов будут обеспокоены тем, что люди, которых они решили поддержать, – исламисты.

– Да, они все нас боятся, – сказал Ладживерт.

Ка не смог понять, сказал он это с гордостью или с болью, что их неверно понимают.

– Поэтому, – продолжил он, – если это заявление подпишет какой-нибудь старый коммунист, либерал и какой-нибудь курдский националист, то «Франкфуртер рундшау» спокойно издаст его.

– То есть как это?

– Вы сейчас должны подготовить совместное заявление еще с двумя людьми, которых нужно найти в Карсе, – сказал Ка.

– Я не могу пить вино, чтобы быть приятным европейцам, – сказал Ладживерт. – Я не могу из кожи вон лезть, чтобы стать похожим на них, для того чтобы они меня не боялись и поняли, что я делаю. Я не моту упасть ниц перед этим европейским господином Хансом Хансеном, чтобы они нам посочувствовали вместе с атеистами-безбожниками. Кто этот господин Ханс Хансен? Почему ставит столько условий? Он еврей?

Наступило молчание. Ладживерт почувствовал, что Ка думает о том, что Ладживерт сказал что-то неправильное, и бросил на Ка взгляд, в котором читалось отвращение.

– Евреи в этом веке страдали больше всех, – добавил он. – До того как вносить в мое заявление какие-либо изменения, я хочу познакомиться с этим Хансом Хансеном. Как вы познакомились?

– Один приятель-турок сказал мне, что во «Франкфуртер рундшау» выйдет обзор, посвященный Турции, и что автор хочет поговорить с кем-нибудь, кто знает о турецких делах.

– Почему Ханс Хансен задал эти вопросы тебе, а не твоему приятелю-турку?

– Мой приятель-турок интересовался этими вопросами меньше меня…

– Знаю я, что это за вопросы такие, – сказал Ладживерт. – Это такие унижающие нас проблемы, как пытки, издевательства, условия содержания в тюрьмах.

– Известно о случае, когда в Малатье студенты училища имамов-хатибов убили одного атеиста, – сказал Ка.

– Я не могу вспомнить такого случая, – сказал Ладживерт, внимательно рассматривая собеседника. – Насколько низки так называемые исламисты, которые ради славы убивают одного несчастного атеиста и, выступая на телевидении, гордятся этим, настолько же жалки и газетные обозреватели событий, происходящих на Востоке, раздувающие эти события, чтобы унизить исламское движение во всем мире, говоря, что погибло десять-пятнадцать человек. Если господин Ханс Хансен такой же, забудем о нем.

– Ханс Хансен спрашивал у меня кое-что о Евросоюзе и о Турции. Я ответил на его вопросы. Через неделю он позвонил и пригласил меня вечером к себе домой на ужин.

– Ни с того ни с сего?

– Да.

– Очень подозрительно. И что ты увидел в его доме? Он познакомил тебя со своей женой?

Ка увидел, что Кадифе, сидевшая рядом с раздвинутыми занавесками, слушает с большим вниманием.

– Семья Ханса Хансена – прекрасная, счастливая семья, – сказал Ка. – Однажды вечером после работы Ханс Хансен забрал меня с вокзала. Через полчаса мы прибыли в красивый светлый дом с садом. Меня очень хорошо приняли. Мы ели картошку с курицей, запеченные в духовке. Его жена сначала сварила картошку, а потом запекла в духовке.

– Какая у него жена?

Ка представил себе продавца Ханса Хансена из «Кауфхофа» и сказал:

– Ханс Хансен светлый и широкоплечий, и такие же светлые и красивые Ингеборга и их дети.

– На стене был крест?

– Не могу вспомнить, не было.

– Был, конечно же, но ты, наверное, не обратил внимания, – сказал Ладживерт. – В противоположность тому, что представляют себе наши восторгающиеся Европой атеисты, все европейские интеллигенты привязаны к своей религии, к кресту. Но наши турки, вернувшись в Турцию, об этом не упоминают, потому что озабочены необходимостью доказать, что технологическое превосходство Запада является победой атеизма… Расскажи, что ты видел, о чем вы говорили.

– Хотя господин Ханс Хансен занимается во «Франкфуртер рундшау» зарубежными новостями, он – любитель литературы. Разговор перешел на поэзию. Мы говорили о поэтах, о рассказах, о разных странах. Я не заметил, как пролетело время.

– Они жалели тебя? Они сочувствовали тебе из-за того, что ты – турок, несчастный, одинокий и бедный политический эмигрант, из-за того, что ради развлечения молодые, скучающие, пьяные немцы оскорбляют таких одиноких турок, как ты?

– Я не знаю. Ко мне никто не приставал с расспросами.

– Даже если они и не стали приставать к тебе с расспросами и показывать, что сочувствуют тебе, у каждого человека есть внутреннее желание, чтобы его пожалели. В Германии живут десятки тысяч турецких и курдских интеллигентов, которые превратили в деньги это желание.

– Жена Ханса Хансена и его дети оказались очень хорошими людьми. Они были тактичными, мягкими. Может быть, именно благодаря тактичности они не дали мне почувствовать, что жалеют меня. Я полюбил их. Даже если бы они и пожалели меня, я уже не обратил бы на это внимания.

– То есть эта ситуация совсем не задела твою гордость?

– Может быть, и задевала, но все же в тот вечер я был очень счастлив с ними. Лампы по краям стола светили приятным оранжевым светом… Вилки и ножи были такие, каких я никогда не видел, но не настолько непривычные, чтобы доставлять неудобство… Телевизор был включен, они время от времени смотрели его, и это позволяло мне чувствовать себя как дома. Увидев, что мне иногда не хватает моего немецкого, они объясняли что-то по-английски. После еды дети спросили у своего отца, когда им завтра на уроки, и родители поцеловали детей перед тем, как те легли спать. Я чувствовал себя так комфортно и спокойно, что даже взял второй кусочек пирожного. Этого никто не заметил, но если бы заметили, то восприняли бы это естественно. Потому что я потом об этом много думал.

– Что это было за пирожное? – спросила Кадифе.

– Это было венское пирожное с шоколадом и инжиром.

Наступило молчание.

– Какого цвета были занавески? – спросила Кадифе. – Какой был на них рисунок?

– Беловатые или кремовые, – ответил Ка, сделав вид, что пытается вспомнить. – На них были маленькие рыбки, цветы, медведи и разноцветные фрукты.

– То есть как ткань для детей?

– Нет, и, кроме того, была еще и очень серьезная атмосфера. Я должен сказать вот что: они выглядели счастливыми, но не смеялись, как это принято у нас, где надо и не надо. Они были очень серьезны. Может быть, поэтому они и были счастливыми. Жизнь для них – важное дело, которое требует ответственности. Не движение вслепую, как у нас, не болезненное испытание. Но эта серьезность была полна жизни, была чем-то положительным. Их счастье было разноцветным, как медведи и рыбы на занавесках, и размеренным.

– Какого цвета была скатерть? – спросила Кадифе.

– Я забыл, – сказал Ка и задумался, словно пытаясь вспомнить.

– Сколько раз ты ходил туда? – спросил Ладживерт с легким раздражением.

– Мне так хорошо было у них тем вечером, что очень хотелось, чтобы они еще раз меня пригласили. Но Ханс Хансен больше ни разу меня не позвал.

Собака на цепи во дворе залаяла и никак не могла остановиться. Сейчас Ка видел на лице Кадифе огорчение, а на лице Ладживерта – гневное презрение.

– Я много раз собирался им позвонить, – упрямо продолжал рассказывать он. – Иногда я думал, что Ханс Хансен звонил мне еще раз, чтобы позвать меня на ужин, но не смог меня застать, и я с трудом сдерживал себя, чтобы не побежать из библиотеки домой. Я очень хотел еще раз увидеть то красивое зеркало с этажеркой, кресла, я забыл, какого они были цвета, кажется лимонно-желтого, то, как они, нарезая хлеб на доске за столом, спрашивают меня: «Так хорошо?» (вы знаете, европейцы едят намного меньше хлеба, чем мы); те прекрасные виды Альп на стенах, где не было крестов, – все это я хотел увидеть еще раз.

Сейчас Ка видел, что Ладживерт смотрит на него с откровенной ненавистью.

– Спустя три месяца один приятель привез из Турции новые известия, – сказал Ка. – Я позвонил Хансу Хансену под предлогом сообщения о постыдных пытках, угнетении и притеснении. Он внимательно выслушал меня и опять был очень тактичен, очень вежлив. В газете вышла маленькая статья. Мне не было никакого дела до той статьи о пытках и смерти. Я хотел, чтобы он мне позвонил. Но он больше ни разу не позвонил. Мне иногда хочется написать Хансу Хансену письмо, чтобы спросить, в чем моя ошибка, почему он больше мне не позвонил.

Ка сделал вид, что сам смеется над собственным состоянием, но это не успокоило Ладживерта.

– Теперь у вас будет новый предлог, чтобы ему позвонить, – сказал он насмешливо.

– Но для того, чтобы статья вышла в газете, нам нужно переделать ее под немецкие стандарты и подготовить совместное сообщение, – сказал Ка.

– Кто будет либеральным коммунистом и курдским националистом, с которыми я должен написать сообщение?

– Если вы беспокоитесь, что может появиться полиция, выберите людей сами, – сказал Ка.

– Есть много молодых курдов, сердца которых наполнены гневом из-за того, что сделали с их одноклассниками из училища имамов-хатибов. Без сомнения, в глазах европейского журналиста курдский националист более приемлем, если он атеист, а не исламист. В этом сообщении курдов может представлять какой-нибудь молодой студент.

– Хорошо, тогда поищите этого молодого студента, – сказал Ка. – Я могу обещать ему, что «Франкфуртер рундшау» будет согласна.

– Да, как бы то ни было, Запад тут представляете вы, – сказал Ладживерт насмешливо.

Ка не обратил на это никакого внимания.

– А в качестве старого коммуниста и нового демократа больше всех подходит Тургут-бей.

– Мой отец? – испуганно спросила Кадифе.

Когда Ка утвердительно кивнул, Кадифе сказала, что ее отец никогда не выйдет из дому. Они заговорили все вместе. Ладживерт пытался объяснить, что Тургут-бей, как и все старые коммунисты, на самом деле не является демократом, что он доволен военным переворотом, потому что подавят исламистов, но, чтобы не бросить тень на свои левые взгляды, он делает вид, что против.

– Мой отец – не притворщик! – сказала Кадифе.

По тому, как задрожал ее голос, и по глазам Ладживерта, внезапно вспыхнувшим гневом, Ка сразу же догадался, что они на пороге одной из часто повторяющихся между ними ссор. Ка понял, что у них, как у пар, уставших от размолвок, уже иссякло желание скрывать их от других. Он заметил, что Кадифе, как это свойственно влюбленным и измотанным женщинам, хочет любой ценой ответить, а на лице Ладживерта вместе с высокомерным выражением заметил невероятную нежность. Но вдруг все изменилось, и в глазах Ладживерта сверкнула решимость.

– Твой отец – притворщик, который ненавидит народ, как все позеры-атеисты, как левые интеллектуалы, восторгающиеся Европой! – сказал Ладживерт.

Кадифе схватила пластмассовую пепельницу компании «Эрсин электрик» и бросила в Ладживерта. Но видимо, она специально плохо прицелилась: пепельница ударилась о вид Венеции на календаре, висевшем на стене, и беззвучно упала на пол.

– И к тому же твой отец делает вид, что не знает, что его дочь – тайная любовница радикального исламиста, – сказал Ладживерт.

Кадифе легонько ударила двумя руками плечо Ладживерта и заплакала. Когда Ладживерт усаживал ее на стул у стены, оба говорили такими искусственными голосами, что Ка готов был поверить, что все это спектакль, разыгранный, чтобы повлиять на него.

– Возьми свои слова обратно, – сказала Кадифе.

– Я беру свои слова обратно, – ответил Ладживерт, словно нежно успокаивал плачущего маленького ребенка. – И чтобы это доказать, я согласен подписать вместе с ним декларацию, не обращая внимания на то, что твой отец – человек, который утром и вечером произносит безбожные шутки. Но так как этот представитель Ханса Хансена, – он улыбнулся Ка, – возможно, подготовил нам ловушку, я не могу прийти в ваш отель. Понимаешь, дорогая?

– И мой отец из отеля не может выйти, – сказала Кадифе голосом избалованной девочки, который удивил Ка. – Бедность Карса портит ему настроение.

– Убедите его, пусть ваш отец выйдет на улицу, Кадифе, – сказал Ка, придав своему голосу официальный тон, который раньше он никогда себе не позволял, разговаривая с ней. – Снег все укрыл. – Он встретился с ней взглядом.

На этот раз Кадифе поняла.

– Хорошо, – сказала она. – Но до того, как мой отец выйдет из отеля, необходимо убедить какого-нибудь исламиста и курдского националиста подписать тот же текст. Кто это сделает?

– Я сделаю, – сказал Ка. – А вы поможете.

– А где они встретятся? – спросила Кадифе. – А если моего бедного отца поймают из-за этой ерунды и в таком возрасте он попадет в тюрьму?

– Это не ерунда, – сказал Ладживерт. – Если в европейских газетах выйдет несколько статей, Анкара вразумит здешних, они остановятся.

– Важно, скорее, не опубликовать в европейских газетах обращение, а то, чтобы там появилось твое имя, – сказала Кадифе.

Когда Ладживерту удалось в ответ на это терпеливо и мило улыбнуться, Ка почувствовал к нему уважение. Ему впервые пришло в голову, что если заявление выйдет во «Франкфуртер рундшау», то мелкие исламистские газеты Стамбула сообщат об этом, хвалясь и преувеличивая важность события. А это означало, что Ладживерта узнает вся Турция. Наступило молчание. Кадифе, достав платок, вытирала глаза. А Ка осознал, что, как только он выйдет, двое любовников сначала поссорятся, а потом займутся любовью. Возможно, они хотели, чтобы он как можно скорее встал и ушел? Высоко пролетел самолет. Все уставились на небо, видневшееся в верхней части окна, и прислушались.

– Вообще-то, здесь никогда не летают самолеты, – сказала Кадифе.

– Происходит что-то необычное, – сказал Ладживерт, а потом улыбнулся своей подозрительности. Заметив, что Ка тоже улыбнулся, он вспылил: – Температура гораздо ниже, чем двадцать градусов, но государственные службы объявляют минус двадцать! – Он посмотрел на Ка, словно бросал ему вызов.

– Я бы хотела, чтобы у меня была нормальная жизнь, – сказала Кадифе.

– Ты отказалась от нормальной жизни обывателя, – сказал Ладживерт. – И это делает тебя особенным человеком…

– Я не хочу быть особенной. Я хочу быть как все. Если бы не случилось переворота, я бы, может быть, уже сняла платок и стала бы как все.

– Здесь все носят платки, – сказал Ладживерт.

– Неправда. В моем кругу большинство образованных женщин платок не носят. Если вопрос в том, чтобы быть обычной, такой как все, то я, покрыв голову, сильно отдалилась от себе подобных. В этом есть что-то высокомерное, и мне это не нравится.

– Тогда завтра сними платок, – сказал Ладживерт. – И все воспримут это как победу военного переворота.

– Все знают, что я не живу, как ты, мыслями о том, кто что подумает, – сказала Кадифе. Ее лицо покраснело от удовольствия, что она это сказала.

А Ладживерт мило улыбнулся в ответ, но Ка по его лицу увидел, что он собрал всю свою волю. А Ладживерт увидел, что Ка это заметил. Это поставило обоих мужчин в положение свидетелей близких отношений между Кадифе и Ладживертом, и им обоим не понравилось, что оба понимают это. Ка ощутил, что, когда Кадифе полусварливым голосом грубит Ладживерту, на самом деле она демонстрирует близость их отношений и, раня его, ставит Ка в положение виноватого, потому что он становится свидетелем происходящего. Почему ему сейчас вспомнились любовные письма Неджипа к Кадифе, которые он со вчерашнего вечера носил в кармане?

– В газете не сообщают имен ни одной из женщин, которых притесняли и выгнали из училища из-за платка, – сказала Кадифе с тем же ожесточением во взгляде. – В газетах вместо женщин, которых вынудили лишиться жизни из-за их платка, появляются портреты провинциальных придурковатых исламисток, выступающих от их имени. И к тому же мусульманская женщина попадает в газеты только в том случае, если ее муж – мэр или что-то вроде этого, потому что на праздничных церемониях она должна быть рядом с ним. Поэтому я бы расстроилась не из-за того, что обо мне не сообщили в этих газетах, а наоборот, из-за того, что попала туда. Когда мы страдаем ради того, чтобы защитить интимную сторону нашей жизни, я на самом деле сочувствую несчастным мужчинам, которые бьются, чтобы выставить себя напоказ. С этой точки зрения, я думаю, и нужно написать статью про девушек-самоубийц. К тому же я чувствую, что и у меня есть право сделать заявление Хансу Хансену.

– Будет очень хорошо, – сказал Ка, совершенно не раздумывая. – Вы подпишетесь как представительница мусульманских феминисток.

– Я не хочу никого представлять, – сказала Кадифе. – Я хочу выступить перед европейцами только со своим собственным рассказом, одна, со всеми грехами и недостатками. Иногда хочется рассказать свою историю человеку, которого совершенно не знаешь и которого, ты уверен, больше никогда не увидишь… Когда я читала европейские романы, мне казалось, что герои таким образом рассказывают писателю свои истории. Я бы хотела, чтобы в Европе хоть несколько человек прочитали мою историю.

Где-то поблизости раздался взрыв, весь дом затрясся, стекла задребезжали. Ладживерт и Ка, испугавшись, вскочили.

– Я схожу посмотрю, – сказала Кадифе. Среди них она выглядела самой хладнокровной.

Ка слегка приоткрыл занавеску на окне.

– Возничего нет, наверное, уехал, – сказал он.

– Здесь оставаться опасно, – сказал Ладживерт. – Когда будешь уходить, выйдешь со двора через боковую калитку.

Ка почувствовал, что он сказал это, подразумевая «теперь уходи», но, чего-то ожидая, не мог двинуться с места. Они смотрели друг на друга с ненавистью. Ка вспомнил страх, который чувствовал, когда в университетские годы встречался в пустом темном коридоре с вооруженными, радикально настроенными студентами-националистами, но тогда в воздухе не было такого сексуального напряжения, как теперь.

– Я могу выглядеть параноиком, – сказал Ладживерт. – Но это не означает, что ты не являешься западным шпионом. Даже если ты и сам не знаешь, что являешься агентом, и у тебя вовсе нет намерения им стать – все равно. Среди нас ты чужой. Это доказывает и то, хотя это странно и сомнительно, что ты заставил поверить тебе именно эту несчастную девочку, а она даже этого не заметила. Ты судил о нас со своей самовлюбленной европейской позиции, а может быть, в душе даже смеялся над нами… Я не обратил на это внимания, и Кадифе не обратила бы внимания, но ты простодушно пообещал нам счастье, если мы будем жить по-европейски, заставил нас растеряться. Я не сержусь на тебя, потому что, как и все хорошие люди, ты делаешь вид, что не замечаешь в себе плохого. Но раз уж я сейчас сказал тебе это, ты не сможешь больше считать себя безгрешным.

27

Потерпи, доченька, из Карса идет подмога

Ка пытается уговорить Тургут-бея присоединиться к воззванию

Выйдя из дому и не увидев никого во дворе, в который выходили двери ремонтных мастерских, Ка прошел на рынок. Войдя в чулочно-музыкально-канцелярский магазинчик, где он вчера слышал «Роберту» Пеппино ди Капри, он, вынимая по одной странице из писем, которые Неджип написал Кадифе, дал их бледному, с насупленными бровями юноше-продавцу и попросил снять с них ксерокопии. Для этого понадобилось вскрыть конверты. Потом, положив настоящие письма в такие же блеклые и дешевые конверты, он, подделав почерк Неджипа, надписал на них «Кадифе Йылдыз».

Видя образ Ипек, стоявший у него перед глазами и призывавший его бороться за счастье, плести интриги и лгать, он быстрыми шагами пошел к отелю. Снег вновь падал большими хлопьями. На улицах Ка заметил обычную беспорядочную вечернюю спешку. На углу улицы Сарай-Йолу и проспекта Халит-паши, который сузился из-за появившегося у обочины снежного наноса, груженная углем телега, которую тащила усталая лошадь, закупорила дорогу. Дворники грузовика, ехавшего за ней, едва успевали чистить лобовое стекло. В воздухе стояла грусть, свойственная свинцовым зимним вечерам его детства, когда все бежали с полиэтиленовыми пакетами в руках в свои дома, к своему замкнутому счастью; но Ка чувствовал себя таким решительным, как будто только начинал новый день.

Он сразу поднялся в свою комнату. Спрятал ксерокопии писем Неджипа на дно сумки. Снял и повесил пальто. Со странной тщательностью вымыл руки. Машинально почистил зубы (он делал это по вечерам) и, решив, что подступает новое стихотворение, долго смотрел из окна на улицу, заодно греясь у расположенной под окном батареи. Вместо стихотворения ему в голову приходили некоторые забытые воспоминания детства и юности: «скверный человек», который увязался следом за ними в одно весеннее утро, когда они пошли с мамой в Бейоглу, чтобы купить пуговицы… На углу в Нишанташи исчезло из виду такси, которое увезло папу с мамой в аэропорт, в путешествие по Европе… Как у него несколько дней от любви болел живот, после того как он много часов протанцевал с зеленоглазой, длинноволосой высокой девушкой, с которой познакомился на одной вечеринке на острове Бююк-Ада, и не смог узнать, как найти ее еще раз… Между этими воспоминаниями не было никакой связи, и Ка сейчас очень хорошо понимал, что его жизнь, кроме тех моментов, когда он был влюблен и счастлив, представляет собой цепочку обычных бессмысленных событий, никак не связанных между собой.

Он спустился вниз и с решимостью человека, который наносит важный визит, планировавшийся много лет, и хладнокровием, которое его самого поразило, постучал в белую дверь, отделявшую квартиру хозяина отеля от вестибюля. Ему показалось, что курдская служанка встретила его совсем как в романах Тургенева – «полууважительно-полузагадочно». Входя в зал, где они вчера ужинали, он увидел, что на длинном диване, спинкой повернутом к двери, перед телевизором сидят рядом Тургут-бей и Ипек.

– Кадифе, где ты была, уже начинается, – сказал Тургут-бей.

В бледном снежном свете, струившемся снаружи, эта просторная комната с высоким потолком в старинном русском доме выглядела совершенно иначе, не так, как вчера.

Отец и дочь, заметив, что вошедший – Ка, внезапно забеспокоились, словно пара, близость которой нарушил посторонний. Сразу после этого Ка увидел, что глаза Ипек сияют каким-то блеском, и обрадовался. Сев в кресло, обращенное и к отцу с дочерью, и к телевизору, он с изумлением увидел, что Ипек гораздо красивее, чем он помнил. Это усилило его внутренний страх, но сейчас он также верил, что в конце концов они с ней будут счастливы.

– Я каждый вечер в четыре сижу здесь со своими дочерьми и смотрю «Марианну», – сказал Тургут-бей с некоторым смущением, но в этих словах звучало: «Я ни перед кем не собираюсь отчитываться».

«Марианна» – мексиканский мелодраматический сериал, который пять раз в неделю показывал один из крупных стамбульских каналов и который очень любили в Турции. Марианна, милая кокетливая девушка невысокого роста с большими зелеными глазами, по имени которой был назван сериал, несмотря на свою белоснежную кожу, была бедной девушкой из низшего класса. Когда она попадала в трудные ситуации, когда ее несправедливо обвиняли, когда она была безответно влюблена или ее неправильно понимали, зритель вспоминал бедняцкое прошлое длинноволосой Марианны с невинным лицом, то, что она была одинокой, сиротой, и тогда Тургут-бей, сидевший в кресле, сжавшись, как кошка, и его дочери крепко обнимали друг друга, и, когда дочери с двух сторон прислонялись головой к груди и к плечам отца, у них всех капали слезы. Так как Тургут-бей стеснялся такого увлечения мелодраматическим сериалом, он то и дело подчеркивал бедность Мексики и Марианны и говорил, что эта девушка самостоятельно устроила войну против капиталистов, а иногда кричал в экран: «Потерпи, доченька, из Карса идет подмога». Тогда его дочери слегка улыбались со слезами на глазах.

Сериал начался, и Ка улыбнулся краешком рта. Но, встретившись взглядом с Ипек, он понял, что ей это не нравится, и нахмурил брови.

Во время первой рекламной паузы Ка быстро и уверенно рассказал Тургут-бею о совместном обращении, и ему удалось за короткое время вызвать у него интерес к этой теме. Больше всего Тургут-бей был доволен тем, что с ним считаются. Он спросил, кому принадлежит мысль написать это обращение и почему вспомнили о нем.

Ка сказал, что он самостоятельно принял решение, о котором идет речь, в свете встреч, которые он провел с демократическими журналистами в Германии. Тургут-бей спросил, каким тиражом выходит «Франкфуртер рундшау», является ли Ханс Хансен «гуманистом» или нет. Ка, чтобы подготовить Тургут-бея к разговору с Ладживертом, рассказал о нем как об опасном стороннике религиозных порядков, который осознал важность того, что необходимо стать демократом. Но тот не обратил на это никакого внимания и сказал, что религиозный фанатизм – одно из следствий бедности, а затем напомнил, что с уважением относится к борьбе его дочери и ее друзей, хотя и не разделяет их убеждений. Тем же тоном он объяснил, что чувствует уважение к молодому курдскому националисту, кем бы он ни был, и если бы он сам был в настоящее время молодым курдом, то сам бы, по своей воле, стал националистом. Он разволновался, будто сейчас был один из тех моментов, когда Марианне была нужна подмога, и воскликнул:

– Это ошибка – говорить столь опрометчиво, но я против военных переворотов!

Ка успокоил Тургут-бея, сказав, что это заявление не выйдет в Турции. А затем сказал, что собрание можно провести в безопасности только в неприметной маленькой комнатке на самом последнем этаже отеля «Азия», а в отель можно войти никем не замеченным со двора, куда ведет задняя дверь лавки по соседству с пассажем.

– Необходимо продемонстрировать миру, что в Турции существуют настоящие демократы, – ответил ему Тургут-бей. Так как началось продолжение сериала, он заговорил торопливо. Еще до того, как Марианна показалась на экране, он, посмотрев на часы, спросил: – Где Кадифе?

Ка не ответил, и все продолжили молча смотреть «Марианну».

В какой-то момент Марианна, сгорая от любовных мук, поднялась по лестнице и, убедившись, что ее никто не видит, бросилась на шею своему возлюбленному. Они не поцеловались, но сделали то, что произвело гораздо более сильное впечатление на Ка: прижались друг к другу изо всех сил. В долгом молчании Ка понял, что этот сериал смотрит весь Карс, мужья и их домохозяйки-жены, вернувшиеся домой с рынка, девочки из средней школы и старики-пенсионеры, и еще понял, что сериал – причина того, что в этот час совершенно пусты не только печальные улицы Карса, но и улицы всей Турции, и в тот же момент понял, как глуп он был, ведь из-за насмешек интеллектуалов, из-за политических невзгод и утверждений о культурном превосходстве он прожил свою жизнь совершенно всухую, без переживаний, вдали от страстей, которые показывал этот серил. Он был уверен, что Ладживерт и Кадифе сейчас, после минут любви, где-нибудь лежат, обнявшись, и смотрят на Марианну и ее возлюбленного.

Когда Марианна сказала своему любимому: «Я ждала сегодняшнего дня всю жизнь», Ка почувствовал, что эти слова выражают его собственные мысли, и это не случайно. Он попытался встретиться взглядом с Ипек. Его возлюбленная положила голову на грудь отцу и вперила огромные, затуманенные грустью и любовью глаза в экран, желая предаться тем чувствам, которые показывали там.

– И все-таки я очень беспокоюсь, – сказал красивый, с открытым лицом, возлюбленный Марианны. – Моя семья не позволит нам быть вместе.

– Пока мы любим друг друга, ничего не нужно бояться, – сказала оптимистка Марианна.

– Дочка, ведь этот тип и есть твой настоящий враг! – вмешался Тургут-бей.

– Я хочу, чтобы ты любил меня, не боясь ничего, – сказала Марианна.

Ка настойчиво посмотрел в глаза Ипек, и ему удалось встретиться с ней взглядом, но она сразу же отвела глаза. А когда показывали рекламу, она повернулась к отцу и сказала:

– Папочка, по-моему, вам опасно идти в отель «Азия».

– Не беспокойся, – сказал Тургут-бей.

– Это же вы уже много лет говорите, что выход на улицы Карса приносит несчастье.

– Да, но если я туда не пойду, то из принципа, а не из-за того, что боюсь, – сказал Тургут-бей. Он повернулся к Ка. – Вопрос вот в чем: я, как коммунист, сторонник модернизации, светский человек, демократ и патриот, должен прежде всего верить в просвещение или в волю народа? Если я до конца верю в просвещение и европеизацию, то должен поддерживать военный переворот, совершенный против сторонников религиозных порядков. А если воля народа прежде всего и я уже стал демократом «чистой воды», тогда я должен пойти и подписать это заявление. А вы во что верите?

– Примите сторону угнетенных, пойдите и подпишите обращение, – сказал Ка.

– Мало быть угнетенным, нужно быть еще и правым. Большинство угнетенных не правы в мелочах. Во что будем верить?

– Он ни во что не верит, – сказала Ипек.

– Каждый во что-нибудь верит, – ответил Тургут-бей. – Расскажите, пожалуйста, что вы думаете.

Ка попытался объяснить, что если Тургут-бей подпишется под обращением, то в Карсе станет немного больше демократии. Сейчас он с беспокойством чувствовал, как велика вероятность того, что Ипек не захочет поехать с ним во Франкфурт, и, хладнокровно убеждая Тургут-бея, боялся, что тот все-таки не выйдет из отеля. Он ощутил головокружительное чувство свободы, которое позволяло ему говорить о том, во что он верит, и не верить в то, что говорит. Бормоча всем известные аргументы в пользу воззвания, демократии, прав человека, он увидел в глазах Ипек блеск, говоривший о том, что она совершенно не верит тому, что он говорит. Но этот блеск не был осуждающим и обличительным, как раз наоборот: он был полон сексуальности и искушения. «Я знаю, ты всю эту ложь говоришь из-за того, что хочешь меня», – говорил этот блеск. Таким образом, сразу после того, как Ка решил, что мелодраматическая чувствительность важна, он понял, что открыл для себя еще одну важную истину, которую никогда в жизни не мог понять: мужчин, которые не верят ни во что, кроме любви, некоторые женщины находят очень привлекательными… В возбуждении от этого нового знания он долго говорил о правах человека, о свободе мысли, о демократии и на другие подобные темы. Пока он повторял слова о правах человека, которые слегка глуповатые из-за чрезмерно добрых намерений европейские интеллигенты и те, кто подражал им в Турции, опошлили постоянным повторением, он пристально смотрел в глаза Ипек, думая о том, что сможет заняться с ней любовью.

– Вы правы, – сказал Тургут-бей, когда реклама закончилась. – Куда запропастилась Кадифе?

Во время фильма Тургут-бей был неспокоен, ему и хотелось пойти в отель «Азия», и было страшно. Пока он смотрел «Марианну», он обстоятельно рассказывал о политике времен своей молодости, о страхе попасть в тюрьму, об ответственности человека и печали старика, затерявшегося среди своих воспоминаний и фантазий. Ка понял, что Ипек и сердится на него за то, что он вовлекает ее отца в это беспокойство и страх, и в восторге оттого, что он его убеждает. Он не обратил внимания на то, что она прячет глаза, и не расстроился, когда она, уже в конце фильма, обняла Тургут-бея и сказала:

– Не ходите, если не хочется, вы достаточно пострадали из-за других.

Ка увидел тень на лице Ипек, но тут ему в голову пришло новое, счастливое стихотворение, которое он много позже, возможно с издевкой, назовет «Я буду счастливым». Тихонько сев на стул рядом с кухонной дверью, на котором только что сидела Захиде-ханым и, проливая слезы, смотрела «Марианну», он радостно записал его.

Пока Ка дописывал, в комнату быстро, не заметив его, вошла Кадифе. Тургут-бей вскочил с места, обнял и поцеловал ее, спросив, где она была и почему у нее такие холодные руки. Из его глаз капнула слезинка. Кадифе сказала, что ходила к Ханде, не успела уйти вовремя и, так как не хотела пропускать «Марианну», до конца посмотрела ее там.

– Ну, как наша девочка? – спросил Тургут-бей (он имел в виду Марианну), но, не слушая ответа Кадифе, перешел на другую тему, которая сейчас беспокоила все его существо, и быстро пересказал то, о чем говорил Ка.

Кадифе не только сделала вид, что впервые слышит об этом, но и, заметив в другом конце комнаты Ка, сделала вид, что очень удивлена, увидев его здесь.

– Я очень рада, что вижу вас, – сказала она, пытаясь закрыть платком голову, но, не надевая платка, села перед телевизором и стала давать советы отцу.

Изумление Кадифе было так убедительно, что, когда потом она взялась убеждать своего отца подписать обращение и пойти на собрание, Ка подумал, что она умудряется лицемерить и перед своим отцом. Это подозрение могло оказаться правильным, раз уж Ладживерт захотел, чтобы обращение стало достойным публикации за границей, но по страху, появившемуся на лице Ипек, Ка понял, что существует еще и другая причина.

– Я тоже пойду с вами в отель «Азия», папочка, – сказала Кадифе.

– Я вовсе не хочу, чтобы ты из-за меня попала в беду, – сказал Тургут-бей тоном, позаимствованным из сериала, который они смотрели вместе, и из романов, которые они когда-то вместе читали.

– Папочка, может быть, вмешавшись в это дело, вы без нужды подвергнете себя опасности, – сказала Ипек.

Когда Ипек говорила с отцом, Ка почувствовал, что она о чем-то говорит и ему, что на самом деле говорит двусмысленно, как и все в комнате, и, когда она иногда отводит взгляд или смотрит пристально, это должно усилить скрытый смысл. Гораздо позднее он заметит, что все, кого он встретил в Карсе, кроме Неджипа, с инстинктивным единодушием говорили двусмысленности, и спросил себя, не связано ли это с бедностью, со страхами, одиночеством или с простотой и однообразием жизни. Когда Ипек говорила: «Папочка, не ходите», Ка чувствовал, что она провоцирует его, и видел, что, когда Кадифе говорит об обращении и своей привязанности к отцу, она на самом деле проявляет свою привязанность к Ладживерту.

Таким образом, он предпринял то, что позже назовет «самым глубоким двусмысленным разговором в своей жизни». Он явственно ощутил, что если сейчас не сможет убедить Тургут-бея выйти из отеля, то никогда не сможет остаться наедине с Ипек – это он прочитал и по бросающим вызов глазам Ипек, – и решил, что это последняя возможность в его жизни стать счастливым. Когда он заговорил, то сразу осознал, что именно те слова и мысли, которые были необходимы для того, чтобы убедить Тургут-бея, привели его к выводу о том, что его жизнь прошла впустую. А это разбудило в нем желание как-нибудь отомстить левым политическим идеалам своей молодости, которые он сейчас забывал, даже не замечая этого. Когда он, чтобы убедить Тургут-бея выйти из отеля, говорил о том, что необходимо сделать что-то для других, о чувстве ответственности за невзгоды и бедность страны, о своей решимости стать цивилизованным человеком и о неясном чувстве сплоченности, он неожиданно ощутил, что говорит искренне. Он вспомнил энтузиазм своей молодости, связанный с левыми политическими взглядами, свою решимость не стать, как другие, заурядным и скверным турецким обывателем, свою тоску по жизни среди книг и размышлений. Так, волнуясь, словно двадцатилетний, он повторил Тургут-бею свои убеждения, так огорчавшие его мать, которая справедливо была против того, чтобы ее сын стал поэтом, и которые, уничтожив всю его жизнь, в конце концов сделали его эмигрантом, живущим в крысиной норе во Франкфурте. С другой стороны, он чувствовал, что сила в его словах говорила Ипек: «С такой силой я хочу заняться с тобой любовью». Он чувствовал, что это левацкое пустословие, ради которого он погубил всю свою жизнь, в конце концов поможет делу и благодаря этим словам он сможет уединиться с Ипек – и как раз тогда, когда он уже абсолютно потерял в них веру, когда считал самым большим счастьем в жизни писать стихи в каком-нибудь углу, обнимая красивую и умную девушку.

Тургут-бей сказал, что пойдет в отель «Азия» прямо сейчас. Вместе с Кадифе он удалился в свою комнату приготовиться и переодеться.

Ка подошел к Ипек, которая все еще сидела в углу, где она только что вместе с отцом смотрела телевизор, даже позы не поменяла, словно все еще прислонялась к нему.

– Я буду ждать тебя в своем номере, – прошептал Ка.

– Ты меня любишь? – спросила Ипек.

– Очень люблю.

– Это правда?

– Да, правда.

Какое-то время они сидели молча. Ка, следуя за взглядом Ипек, смотрел из окна на улицу. Снег пошел снова. Уличный фонарь перед отелем вспыхнул, и, хотя он и освещал огромные снежинки, выглядел он так, будто горит понапрасну, поскольку еще до конца не стемнело.

– Поднимайся к себе. Когда они уйдут, я приду, – сказала Ипек.

28

О том, что отделяет любовь от боли ожидания

Ка и Ипек в номере отеля

Но Ипек пришла не сразу. Это стало одной из самых больших пыток в жизни Ка. Он вспомнил, что боялся влюбляться из-за этой разрушительной боли, которую приносит ожидание. Едва поднявшись к себе, он сначала бросился на постель, сразу встал, привел себя в порядок, вымыл руки, почувствовал, что от рук и губ отхлынула кровь, дрожащими руками пригладил волосы, затем, посмотрев на свое отражение в зеркале, опять растрепал их руками и, увидев, что все это заняло мало времени, со страхом начал смотреть из окна на улицу.

Сначала он должен был увидеть из окна, как уйдут Тургут-бей и Кадифе. Может быть, они ушли, когда Ка был в уборной. Но если они ушли еще тогда, то Ипек к этому времени должна была уже прийти. А может быть, Ипек сейчас красилась и душилась, медленно готовясь в той комнате, которую он видел вчера вечером. Какой ошибкой было то, что она решила тратить время, которое они могли бы провести вместе, на такие дела! Неужели она не знает, как он ее любит? Ничто не стоит этой теперешней нестерпимой боли ожидания; он собирался сказать это Ипек, когда она придет, но придет ли она? С каждой минутой он все больше убеждался в том, что Ипек в последний момент передумала и не придет.

Он увидел, как телега приближается к отелю, как Тургут-бей, который шел, опираясь на Кадифе, с помощью Захиде-ханым и Джавита залез в телегу, как опустили брезент, закрывший борта. Но телега не двинулась. И стояла так, пока на брезенте скапливались снежинки, каждая из которых выглядела еще больше в свете уличных фонарей. Ка показалось, что время остановилось, он решил, что сойдет с ума. Между тем прибежала Захиде и протянула внутрь телеги что-то, что Ка не смог рассмотреть. Когда телега двинулась, сердце Ка забилось.

Но Ипек опять не пришла.

Что отличает любовь от боли ожидания? Как и любовь, боль ожидания начиналась в верхней части желудка Ка, где-то между мышцами живота, и распространялась из этого центра, захватывая грудь, верхнюю часть ног, лоб, вызывая оцепенение во всем теле. Прислушиваясь к малейшим шорохам, он попытался представить, что сейчас делает Ипек. Ему показалось, что он увидел Ипек, – но нет, по улице прошла совершенно непохожая на нее женщина. Как красиво падал снег! Как было замечательно на какой-то момент забыть о своем ожидании! Когда в детстве их приводили в школьную столовую, чтобы сделать прививку, и он ждал в очереди, засучив рукав, среди запахов йода и жареного мяса, у него точно так же болел живот и ему хотелось умереть. Ка хотелось оказаться дома, в своей комнате. Да, в своей отвратительной комнате во Франкфурте. Какую огромную ошибку он совершил, что приехал сюда! Сейчас даже стихи не приходили в голову. От боли он не мог смотреть даже на улицу, на падающий снег. И все-таки было замечательно стоять перед этим жарким окном, когда шел снег; это было гораздо лучше, чем смерть, потому что, если Ипек не придет, он умрет.

Отключилось электричество.

Он воспринял это как посланный ему знак. Может быть, Ипек не пришла, так как знала, что выключат электричество. Его глаза искали на темной улице под снегом хоть какое-нибудь движение, чтобы отвлечься. Что-нибудь, что могло объяснить, почему Ипек все еще не пришла. Он увидел грузовик – военный? Нет, показалось, так же как и шаги на лестнице. Никто не придет. Он отошел от окна и бросился навзничь на кровать. Боль у него в животе превратилась в глубокое сильное страдание, в ощущение безысходности, обремененное раскаянием. Он подумал, что вся его жизнь прошла впустую и что он умрет здесь от горя и одиночества. И не сможет найти в себе силы, чтобы вернуться в ту маленькую крысиную нору во Франкфурте. Страдания ему причиняло и ужасало не то, что он так несчастен, а то, что он понимал: если бы на самом деле вел себя умнее, то мог бы прожить свою жизнь гораздо счастливее. Самое ужасное, что его несчастья и одиночества никто не замечал. Если бы Ипек заметила, то пришла бы, не раздумывая. Если бы его мама увидела его в таком состоянии, то она единственная в мире, кто очень расстроился бы и утешил его, погладив по волосам. В обледеневших по краям окнах виднелись бледные огни Карса и желтоватый свет в домах. Ему захотелось, чтобы снег шел с той же скоростью многие дни и месяцы, чтобы он засыпал город Карс так, чтобы его больше никто не смог найти, чтобы уснуть на этой кровати, где он лежал, и проснуться в своем детстве, рядом с мамой, солнечным утром.

В дверь постучали. Кто-то с кухни, подумал Ка. Он вскочил и открыл дверь и почувствовал в темноте Ипек.

– Где ты была?

– Я долго?

Но Ка ее будто не слышал. Он сразу же изо всех сил обнял ее и, засунув голову между ее шеей и волосами, стоял так, не шевелясь. Он почувствовал себя таким счастливым, что боль от ожидания показалась изрядной ерундой. И все-таки он устал от этой боли и из-за этого не мог возбудиться, как нужно. Поэтому, зная, что это неправильно, он все же потребовал у Ипек объяснения того, почему она задержалась, предъявил претензии. Но Ипек сказала, что пришла сразу, как только ее отец уехал: а, ну да, спустилась на кухню и сказала кое-что Захиде относительно ужина, но это продолжалось не дольше одной-двух минут; поэтому она совсем не думала, что Ка ее заждался. Так Ка почувствовал, что проиграл с точки зрения силы, показав еще в самом начале их отношений себя гораздо более страстным и ранимым. Необходимость скрывать боль ожидания, опасаясь этого бессилия, делала его неискренним. Между тем разве он не хотел полюбить ее, чтобы делить с ней все? Разве любовь – это не желание иметь возможность говорить абсолютно все? И внезапно он быстро пересказал Ипек всю цепочку своих мыслей, волнуясь от собственной искренности.

– Забудь сейчас обо всем, – сказала Ипек. – Я пришла сюда, чтобы заняться с тобой любовью.

Они поцеловались и с мягкостью, которая понравилась Ка, повалились на кровать. Для Ка, у которого не было никого четыре года, это был момент невероятного счастья. Поэтому он скорее был полон мыслей о том, как прекрасен этот момент, нежели отдавался телесным удовольствиям. Как это было при первых любовных опытах в годы его молодости, он больше думал о том, как он занимается любовью, а не о любви как таковой. Это спасло Ка от чрезмерного волнения в самом начале. В то же время у него перед глазами, повинуясь некой поэтической логике, тайну которой он не мог разгадать, стали проноситься фрагменты порнографических фильмов, страстным любителем которых он был во Франкфурте. Но это не было попыткой представить порнографические сцены, чтобы сильнее распалить себя во время любви, как раз наоборот: он словно бы поздравлял себя с тем, что у него наконец-то появилась возможность самому стать участником порнографических сцен, которые постоянно являлись ему в воображении. Поэтому Ка чувствовал, что огромное радостное волнение, которое он переживал, направлено не на Ипек, а на женщину из порнографических фильмов в его воображении, на то чудо, что эта женщина лежит здесь, в постели. Ипек он заметил только тогда, когда раздел ее, даже, может быть, с несколько дикой грубостью и неумением снимая с нее одежду и разбрасывая ее в разные стороны. Грудь у нее была огромной, а кожа плеч и шеи очень мягкой и пахла чем-то странным и чужим. Он смотрел на нее в снежном свете, падающем с улицы, и испугался ее то и дело вспыхивающих глаз. В них было выражение большой уверенности в себе; а еще Ка боялся узнать, что Ипек была недостаточно хрупкой. Поэтому он больно потянул ее за волосы и, получив от этого удовольствие, упрямо потянул еще сильнее, заставил ее делать то, что соответствовало порнографическим картинкам в его голове, а затем, подчиняясь неожиданному порыву, стал действовать жестко. Когда он почувствовал, что ей это нравится, его внутреннее чувство победы превратилось в чувство братства. Он обнял ее изо всех сил, будто хотел защитить от убогости Карса и Ипек, и себя. Но, решив, что не смог вызвать у нее желаемую реакцию, отдалился от нее. В это время частью своего разума он контролировал гармоничность своих сексуальных акробатических движений с уравновешенностью, которой сам от себя не ожидал. Отчетливо осознавая момент, он смог изрядно отдалиться от Ипек, затем с силой приблизился к ней и захотел помучить ее. Судя по некоторым заметкам, которые сделал Ка об этой любовной сцене, о которой, я верю, совершенно необходимо было рассказать моим читателям, после этого они с огромной силой слились друг с другом, а остальной мир остался где-то далеко. Опять же, согласно запискам Ка, Ипек вполголоса вскрикивала до конца их любовного соития, а Ка из подсознания, открытого для страха и паранойи, вдруг явилась мысль о том, что эта комната в самом отдаленном уголке отеля с самого начала была дана ему именно по этой причине, и с неким чувством одиночества осознал, что они оба получают удовольствие от той боли, которую причиняют друг другу. Между тем этот дальний коридор и комната у него в мыслях отделились от отеля и оказались в окраинном квартале пустого города Карса. И в этом пустом городе тоже шел снег, который напоминал о безмолвии, которое будет после конца мира.

Они долго лежали вместе в постели и, не говоря ни слова, смотрели на падающий снаружи снег. Ка иногда видел снег и в глазах Ипек.

29

О том, чего во мне не хватает

Во Франкфурте

В квартирку, где Ка провел последние восемь лет своей жизни во Франкфурте, я пришел через сорок два дня после его смерти, через четыре года после его поездки в Карс. Стоял февральский день с ветром, дождем и снегом. Франкфурт, куда я прилетел утром на самолете из Стамбула, оказался гораздо более неприятным городом, чем он выглядел на открытках, которые мне шестнадцать лет присылал Ка. Улицы были совершенно пустыми, и на них не было ничего, кроме быстро проносившихся темных автомобилей, трамваев, которые то появлялись, то исчезали, как призраки, и торопливо шедших домохозяек с зонтиками в руках. Погода была такой мрачной и темной, что в полдень горели мертвенно-желтые уличные фонари.

И все же меня обрадовали следы той бессмертной энергии, которая поддерживает жизнь в больших городах: расположившиеся неподалеку, вокруг Центрального вокзала, закусочные, торгующие кебабами, бюро путешествий, киоски с мороженым и секс-шопы. После того как я разместился в отеле и поговорил по телефону с молодым немецким турком, любителем литературы, который по моей просьбе пригласил меня провести встречу в Народном доме, я встретился в итальянском кафе на вокзале с Таркутом Ольчюном. Его телефон я взял в Стамбуле, у сестры Ка. Этот добродушный усталый человек лет шестидесяти был знаком с Ка ближе всех в годы его жизни во Франкфурте. Он сообщил необходимые полиции сведения во время расследования обстоятельств его смерти, связался с его семьей, позвонив в Стамбул, и помогал переправить его останки в Турцию. В те дни я думал о том, что среди вещей Ка, оставшихся в Германии, были черновики книги его стихов, которую, как он говорил, он закончил только через четыре года после возвращения из Карса, и я спросил, что стало с его вещами, оставшимися в наследство его отцу и сестре. Те, будучи в то время не с силах поехать в Германию, попросили меня забрать эти вещи из его квартиры.

Таркут Ольчюн был одним из первых эмигрантов, приехавших во Франкфурт в начале шестидесятых. Он много лет работал консультантом и преподавателем в турецких культурных обществах и в благотворительных организациях. У него были дочь и сын, родившиеся в Германии, фотографии которых он мне сразу показал, и он гордился ими, тем, что отправил их учиться в университет, и пользовался уважением среди турок во Франкфурте, но даже на его лице я увидел ту печать поражения и этого ни с чем не сравнимого одиночества, что мне так часто случалось видеть у турок первого поколения, живущих в Германии, и у политических эмигрантов.

Сначала Таркут Ольчюн показал мне маленькую дорожную сумку, которая была при Ка, когда его убили. Полиция отдала ему ее под расписку. Я сразу открыл ее и с жадностью перерыл в ней все. Я нашел в ней его пижаму, которую он восемнадцать лет назад забрал из Нишанташи, его зеленый свитер, зубную щетку и бритвенный набор, чистое белье и носки и литературные журналы, что я присылал ему из Стамбула, – но не зеленую тетрадь.

Потом, когда мы пили кофе, наблюдая за двумя пожилыми турками, которые, пересмеиваясь и разговаривая, перестилали посреди толпы на вокзале резиновые коврики, он сказал мне:

– Орхан-бей, ваш друг Ка был одиноким человеком. Никто во Франкфурте, включая меня, не знал, чем он занимается.

И все же он дал мне слово рассказать все, что знал.

Сначала мы пошли в дом неподалеку от Гутлёйтштрассе, где Ка жил последние восемь лет. Миновав фабричные здания за вокзалом, построенные сто лет назад, и старые военные казармы, мы подошли к жилому дому, окна которого смотрели на площадь и детскую площадку. Мы не смогли найти хозяина, который впустил бы нас и открыл нам квартиру Ка. Мы ждали под мокрым снегом, пока старая дверь с облупившейся краской не откроется, а я смотрел на маленький заброшенный парк, о котором Ка рассказывал в письмах и изредка в наших телефонных разговорах (Ка не любил разговаривать по телефону с Турцией, потому что с упорством параноика подозревал, что его подслушивают), на бакалейную лавку в стороне, на темную витрину киоска, где торговали алкоголем и газетами, словно это были мои собственные воспоминания. На скамейках, рядом с качелями и качалками на детской площадке, где Ка жаркими летними вечерами сидел вместе с итальянскими и югославскими рабочими и пил пиво, сейчас лежал слой снега толщиной в палец.

Мы пошли на привокзальную площадь, следуя тем же путем, что и Ка, когда каждое утро в последние годы ходил в муниципальную библиотеку. Как делал и Ка, которому нравилось идти среди людей, спешащих на работу, мы вошли через дверь вокзала, прошли через подземный торговый центр, мимо секс-шопов на Кайзерштрассе, ларьков с сувенирами, мимо кондитерских и аптек и вдоль трамвайных путей дошли до площади Хауптвахе. Пока Таркут Ольчюн здоровался с некоторыми турками и курдами, которых он видел в кебабных и в овощных магазинах, он рассказал, что все эти люди приветствовали Ка, который каждое утро в одно и то же время проходил здесь, направляясь в библиотеку: «Доброе утро, профессор!» Так как я заранее спросил его о том месте, он указал мне на большой магазин на углу площади: «Кауфхоф». Я сказал ему, что Ка здесь купил пальто, которое носил в Карсе, но отказался от предложения зайти внутрь.

Здание муниципальной библиотеки Франкфурта, куда каждое утро ходил Ка, было современным и безликим. Внутри находились типичные посетители библиотек: домохозяйки, старики, убивающие время, безработные, один-два араба и турок, школьники, хихикавшие и пересмеивавшиеся, делая домашнее задание, и неизменные завсегдатаи этих мест: очень толстые люди, инвалиды, сумасшедшие и умственно отсталые. Один юноша, изо рта которого текла слюна, поднял голову от страницы книги с картинками, которую он рассматривал, и показал мне язык. Моего провожатого, заскучавшего среди книг, я усадил в кафе на нижнем этаже и, подойдя к полкам, где стояли книги английских поэтов, стал искать имя моего друга в карточках выдачи, прикрепленных к задней обложке: Оден, Браунинг, Кольридж… Всякий раз, когда я встречал подпись Ка, мне на глаза наворачивались слезы – я думал о том, что мой друг растратил в этой библиотеке свою жизнь.

Я быстро закончил свое исследование, которое повергло меня в сильную печаль. С моим другом-провожатым мы теми же улицами вернулись обратно. Свернув налево посредине Кайзерштрассе, перед магазинчиком с дурацким названием «Всемирный центр секса», мы пошли на Мюнхенерштрассе. Здесь я увидел турецкие овощные магазины, закусочные, пустую парикмахерскую. Я уже давно понял, что мне хотели показать; сердце мое сильно билось, но глаза уставились на апельсины и лук-порей в овощном магазине, на одноногого попрошайку, на автомобильные фары, отражавшиеся в наводящих тоску витринах отеля «Эдем», на неоновой букве «К», сверкавшей в пепельных вечерних сумерках розовым цветом.

– Вот здесь, – сказал Таркут Ольчюн. – Да, именно здесь нашли тело Ка.

Я посмотрел отсутствующим взглядом на мокрый тротуар. Один из двоих мальчишек, внезапно выскочивших из магазинчика, наступил на камни мокрого тротуара, куда, получив три пули, упал Ка, и прошел перед нами. Красные фары какого-то грузовика, стоявшего поодаль, отражались на асфальте. Ка умер на этих камнях, в течение нескольких минут корчась от боли, «скорая» не успела приехать. На какой-то миг я поднял голову и посмотрел на кусочек неба, которое видел он, когда умирал: среди уличных фонарей, электрических проводов и старых темных зданий, на нижних этажах которых располагались турецкие закусочные, туристические фирмы, парикмахерские и пивные, виднелся узкий кусочек неба. Ка был убит незадолго до полуночи. Таркут Ольчюн сказал мне, что в это время по тротуару прохаживаются лишь одна-две проститутки. Основной центр проституции находился через улицу, на Кайзерштрассе, но в оживленные вечера, во время выходных и во время работы выставок, «женщины» прохаживались и здесь. «Они ничего не нашли, – сказал он, увидев, что я смотрю по сторонам так, будто ищу улики. – Немецкая полиция на турецкую не похожа, работают хорошо».

Когда я стал заходить в магазинчики вокруг, он помогал мне с искренней нежностью. Девушки в парикмахерской узнали Таркут-бея, осведомились о том, как его дела. Конечно же, их не было в парикмахерской во время убийства, и они вообще не слышали обо всем этом. «Турецкие семьи учат своих дочерей только парикмахерскому искусству, – сказал он мне на улице. – Во Франкфурте сотни турчанок-парикмахерш».

Курды же в овощном магазине были весьма хорошо осведомлены о преступлении благодаря полицейским допросам, проводившимся после убийства. Может быть, по этой причине они не слишком нам обрадовались. Добросердечный официант закусочной «Байрам кебаб», протиравший в ночь убийства столы из искусственного дерева той же грязной тряпкой, что держал в руках и сейчас, слышал звуки выстрелов и, подождав какое-то время, вышел на улицу и стал последним человеком, которого видел в своей жизни Ка.

Выйдя из закусочной, я вошел в первый встречный проход между домами, быстро миновал его и вышел на задний двор темного здания. Мы спустились по лестнице двумя этажами ниже, как показал Таркут-бей, прошли в какую-то дверь и оказались в страшном месте, величиной с ангар, который, очевидно, использовался в свое время как склад. Здесь был подземный мир, простиравшийся под зданием до противоположного тротуара улицы. По молельным коврикам и группе из пятидесяти-шестидесяти человек, собравшихся для вечернего намаза, было понятно, что это место использовалось как мечеть. Все вокруг было окружено грязными темными ларьками, как в подземных переходах в Стамбуле: ювелирный ларек, витрина которого даже не была освещена, почти что карликовый овощной магазин, совсем рядом с ним мясной магазин, где было довольно много покупателей, и крошечная бакалейная лавка, продавец которой со своего места за прилавком смотрел телевизор в соседнем кафе и одновременно продавал круги колбасы. В стороне были киоски, продававшие сок, привезенный из Турции, турецкие макароны и консервы, прилавок с религиозными книгами и кофейня, в которой народу было больше, чем в мечети. Несколько человек, отошедших от толпы усталых мужчин, сосредоточившихся на турецком фильме, который шел по телевизору в кофейне, где стоял плотный табачный дым, направлялись к фонтанчикам, питавшимся из большого пластмассового бака у стены, чтобы совершить омовение. «По праздникам и во время пятничных намазов здесь бывает около двух тысяч человек, – сказал Таркут-бей. – По лестницам они даже перетекают в задний двор». Только для того, чтобы что-нибудь сделать, я купил в газетном киоске журнал «Теблиг».

Мы сели в пивной, обустроенной в стиле старого Мюнхена и расположенной как раз над подземной мечетью. Показывая на пол, Таркут Ольчюн сказал: «Там мечеть сулейманджи. Они фундаменталисты, но к терроризму не причастны, не замешаны в борьбе с турецкими властями, как члены „Национального взгляда“ или сторонники Джемалеттина Каплана»[55]. И все же он, должно быть, нервничал, видя сомнение в моих глазах и из-за того, что я перелистывал журнал «Теблиг», словно искал какую-то улику, и поэтому рассказал мне все, что знал об убийстве Ка, то, что узнал от полиции и из прессы.

Сорок два дня назад, в первую пятницу нового года, в 11.30 вечера, Ка вернулся из Гамбурга, где принимал участие в поэтическом вечере. После шестичасовой поездки на поезде он покинул вокзал через южный выход, и, вместо того чтобы идти коротким путем в свой дом рядом с Гутлёйтштрассе, пошел как раз в обратную сторону, на Кайзерштрассе, и двадцать пять минут бродил среди толпы холостых мужчин, туристов и пьяных, среди все еще открытых секс-магазинов и проституток, ожидающих клиентов. Через полчаса он повернул направо от «Всемирного центра секса» и, как только перешел на другую сторону Мюнхенерштрассе, был убит. Очень вероятно, что перед тем, как вернуться домой, он хотел купить мандарины в овощном магазине «Прекрасная Анталья», находившемся через два магазина. Это был единственный овощной магазин в округе, открытый до полуночи, и его продавец помнил, что Ка приходил по вечерам и покупал мандарины.

Полиция не нашла никого, кто бы видел убийцу Ка. Официант закусочной «Байрам кебаб» слышал звуки выстрелов, но из-за телевизора и гомона клиентов не смог понять, сколько раз стреляли. Из запотевших окон пивной над мечетью улица просматривалась с трудом. То, что продавец овощного магазина, в который, как полагали, шел Ка, сказал, что ни о чем не знает, вызвало у полицейских подозрение; его задержали на одну ночь, но это ни к чему не привело. Одна проститутка, курившая на соседней улице, ожидая клиентов, рассказала, что видела, как в те же минуты прямо к Кайзерштрассе бежал какой-то человек низкого роста, в темном пальто, смуглый, как турок, но она не смогла связно его описать. «Скорую помощь» вызвал один немец, который случайно вышел на балкон своего дома после того, как Ка упал на тротуар, но он тоже никого не видел. Первая пуля вошла Ка в затылок и вышла через левый глаз. Другие две пули разорвали сосуды вокруг сердца и легких и запачкали кровью его пальто пепельного цвета, продырявив его на спине и на груди.

– Судя по тому, что стреляли со спины, за ним кто-то специально следил, – сказал пожилой болтливый детектив. – Может быть, его преследовали из Гамбурга. Полиция высказала и другие предположения: ревность, политические счеты между турками. Ка не был связан с преступным миром в окрестностях вокзала. Продавцы сказали, что он иногда прогуливался по секс-магазинам и бывал в маленьких комнатках, где показывали порнофильмы. Поскольку об убийстве не поступило ни истинных, ни ложных сведений от осведомителей, а пресса или какие-либо другие влиятельные круги не давили на следствие, требуя найти убийцу, через какое-то время полиция оставила это дело.

Пожилой покашливающий детектив вел себя так, словно его целью было не расследовать преступление, а заставить о нем забыть. Он назначал встречи знакомым Ка, но во время допроса гораздо больше рассказывал сам. Благодаря этому добродушному детективу, с симпатией относившемуся к туркам, Таркут Ольчюн узнал о двух женщинах, которые вошли в жизнь Ка за восемь лет, предшествовавших поездке в Карс. Я тщательно записал к себе в тетрадь телефоны этих двух женщин, одна из которых была турчанкой, а другая – немкой. В последовавшие после поездки в Карс четыре года у Ка не было никаких отношений с женщинами.

Под снегом, не проронив ни слова, мы вернулись к дому Ка и нашли полную, приветливую, но все время на что-то жалующуюся хозяйку дома. Открывая холодную мансарду, где пахло сажей, она сказала, что скоро нужно вносить плату за квартиру и, если мы не заберем все вещи и не уберем всю эту грязь, она все выбросит, и ушла. Когда я вошел в темную, сплющенную маленькую квартиру, где Ка провел восемь лет своей жизни, я почувствовал его неповторимый запах, который был знаком мне с детства, и растрогался до слез. Это был запах, который шел от шерстяных свитеров, связанных его матерью, из его школьной сумки и из его комнаты, когда я приходил к ним домой; я думаю, что это был запах какого-нибудь турецкого мыла, марки которого я не знаю и спросить о которой не догадался.

В первые годы в Германии Ка работал носильщиком на рынке, перевозчиком грузов при переездах, преподавателем английского языка для турок и чистильщиком обуви, а после того, как его официально признали политэмигрантом, он начал получать пособие и разорвал отношения с коммунистами, собиравшимися при турецком Народном доме, где он находил всю эту работу. Турецкие эмигранты-коммунисты считали Ка слишком замкнутым и «буржуазным». Последние два года другим источником доходов Ка были выступления, на которых он читал свои стихи, творческие вечера, которые он устраивал в муниципальных библиотеках, домах культуры и турецких обществах. Если он проводил эти чтения, на которые приходили только турки (человек двадцать, редко больше), хотя бы три раза в месяц и таким образом зарабатывал пятьсот марок, да еще получал четыреста марок пособия, что позволяло ему дотянуть до конца месяца, но это случалось очень редко. Стулья, пепельницы были старыми и ветхими, а электрический обогреватель заржавел. Сначала я нервничал из-за докучливости хозяйки и собирался наполнить старый чемодан и сумки, лежавшие в комнате, всеми вещами моего друга и унести их: подушку, которая хранила запах его волос, галстук и ремень, который, как я помнил, он носил и в лицее, его ботинки марки «Балли», которые он «носил дома как тапки», хотя носки их продырявились от его ногтей, о чем он написал мне в одном своем письме, его зубную щетку и грязный стакан, в котором она стояла, примерно триста пятьдесят книг, старый телевизор и видеомагнитофон, о котором он мне никогда не говорил, поношенный пиджак, рубашки и пижамы, которые он привез из Турции и которым было восемнадцать лет. Я утратил самообладание, не увидев на его столе главное, что я надеялся найти, и то, ради чего приехал во Франкфурт, – это я понял, едва войдя в комнату.

В своих последних письмах, которые он слал мне из Франкфурта, Ка с радостью писал, что после четырехлетних усилий закончил новую книгу стихов. Книга называлась «Снег». Бо́льшую часть этих стихотворений он записал в Карсе в зеленую тетрадь, при вспышках внезапно пришедшего вдохновения. Вернувшись из Карса, он почувствовал, что в книге заключается некий глубокий и загадочный порядок, которого он сам до этого не замечал, и четыре года во Франкфурте он восполнял недостатки книги. Эти усилия были мучительными и изнуряющими, потому что строки, приходившие в Карсе с такой легкостью, будто ему их шептал кто-то, во Франкфурте Ка совершенно не мог услышать.

Поэтому он стремился найти скрытую логику книги, бо́льшую часть которой, повинуясь вдохновению, написал в Карсе, и совершенствовал написанное, следуя этой логике. В своем последнем письме он сообщил, что наконец все эти усилия увенчались успехом, что он собирается опробовать стихотворения, прочитав их в некоторых немецких городах, написал также, что в конце концов все, как надо, расположилось по своим местам, что он перепечатал книгу, которую писал в единственной тетради, и отправит одну копию мне, а другую – своему издателю в Стамбуле, нашему общему другу Фазылу. Не мог бы я написать несколько слов для аннотации на задней обложке и отправить их Фазылу?

Покрытый зеленым сукном письменный стол Ка, неожиданно аккуратный для поэта, стоял у окна, выходящего на крыши Франкфурта, исчезавшие в снегу и вечерней темноте. Справа на столе лежали дневники, в которых он комментировал дни, проведенные в Карсе, и свои стихотворения, а слева – книги и журналы, которые он тогда читал. На линии, мысленно проведенной прямо посредине стола, на одинаковом расстоянии были поставлены лампа с бронзовым основанием и телефон. Я в панике выдвинул ящики, перебрал книги, тетради и коллекцию газетных вырезок, которые он собирал, как многие турки-эмигранты, осмотрел кровать, заглянул в платяной шкаф и в маленькие шкафчики в ванной и на кухне, в холодильник и пакет для грязной одежды, в каждый угол в доме, где можно было спрятать тетрадь. Я не верил, что эта тетрадь могла исчезнуть, и, пока Таркут Ольчюн молча курил и смотрел на Франкфурт под снегом, я вновь искал в одних и тех же местах. Если она была не в сумке, которую он взял с собой в поездку в Гамбург, то она должна была лежать здесь, в доме. Пока Ка полностью не закончил книгу, он не делал копии ни одного стихотворения, говорил, что это дурной знак, но мне он писал, что книга уже закончена.

Через два часа, вместо того чтобы согласиться с тем, что зеленая тетрадь, в которой Ка записывал в Карсе свои стихотворения, исчезла, я заставил себя поверить в то, что она или, по крайней мере, стихотворения находятся у меня перед глазами, но от волнения я этого не замечаю. Когда хозяйка дома постучала в дверь, я уже заполнил подвернувшиеся под руку полиэтиленовые пакеты всеми тетрадями, которые смог найти в ящиках, всеми бумагами, на которых был почерк Ка. Видеомагнитофон и в беспорядке разбросанные порнокассеты (доказательство того, что гости в дом Ка никогда не приходили) я положил в полиэтиленовую сумку с надписью «Кауфхоф». Я искал для себя что-нибудь на память о Ка, как путешественник, который, отправляясь в долгое странствие, берет с собой одну из обычных вещей своей жизни. Но, как обычно, я поддался одному из приступов нерешительности и положил в сумки не только пепельницу с его стола, его пачку сигарет, нож, который он использовал для вскрытия конвертов, часы, стоявшие у изголовья, его жилет, которому было двадцать пять лет, разорванный в клочья и носивший его запах, так как зимой по ночам он надевал его поверх пижамы, его фотографию вместе с сестрой на набережной Долмабахче, но и многое другое, начиная с его грязных носков и до ни разу не использованного носового платка, найденного в шкафу, от вилок на кухне до пачки из-под сигарет, которую я вытащил из мусорного ведра; и еще многим другим я с любовью хранителя музея заполнил сумки. Во время одной из наших последних встреч в Стамбуле Ка спросил меня, какой роман я собираюсь написать, и я поведал ему историю «Музея невинности», которую тщательно скрывал от всех.

Как только я, расставшись со своим провожатым, удалился в свой номер в отеле, я начал перебирать вещи Ка. А ведь я уже было решил на тот вечер забыть о моем друге, чтобы избавиться от сокрушительной грусти, которую на меня наводили мысли о нем. Первым делом я взглянул на порнокассеты. В номере отеля не было видео, но по заметкам, которые мой друг своей рукой сделал на кассетах, я понял, что он испытывал особый интерес к одной американской порнозвезде по имени Мелинда.

Тогда я начал читать дневники, в которых он комментировал стихотворения, пришедшие к нему в Карсе. Почему Ка скрыл от меня весь этот ужас и любовь, которые он пережил там? Ответ на это я получил из примерно сорока любовных писем, лежавших в одной папке, которую я нашел в ящиках и бросил в сумку. Все они были адресованы Ипек, ни одно не было отправлено, и все они начинались одними и теми же словами: «Дорогая, я очень много думал, писать тебе или нет». В каждом письме было какое-нибудь новое воспоминание о Карсе, какая-нибудь новая болезненная и заставляющая слезы наворачиваться на глаза подробность о том, как они с Ипек занимались любовью, и несколько наблюдений Ка о его жизни во Франкфурте, дающих понять, как заурядно проходят его дни. (О хромой собаке, которую он видел в парке Фон Бетманна, или о навевающих грусть цинковых столах из Еврейского музея он писал и мне.) Судя по тому, что ни одно из писем не было сложено, было понятно, что Ка не хватило решимости даже положить их в конверт.

В одном письме Ка написал: «Я приеду по одному твоему слову». В другом письме он писал, что «никогда не вернется в Карс, потому что не позволит, чтобы Ипек еще более неверно поняла его». Одно письмо касалось какого-то утраченного стихотворения, а другое создавало у читающего впечатление, что было написано в ответ на письмо Ипек. «Как жаль, что ты и письмо мое неверно поняла», – написал Ка. Поскольку в тот вечер я разложил все, что было в сумках, на полу и на кровати гостиничного номера, я был уверен, что от Ипек Ка не пришло ни одного письма. И все же, когда через много недель я поехал в Карс и встретился с ней, я спросил у нее и точно узнал, что она не писала писем Ка. Почему же Ка в своих письмах, которые он знал, что не отправит, еще когда писал их, делал вид, будто отвечает на письма Ипек?

Возможно, мы дошли до самого сердца нашего рассказа. Насколько возможно понять боль, любовь другого человека? Насколько мы можем понять тех, кто живет с болью, более глубокой, чем наша, среди унижений и пустоты жизни? Если понять означает суметь поставить себя на место тех, кто отличается от нас, то разве смогут когда-нибудь богачи, правители и судьи мира понять миллиарды бедняков и бродяг, оказавшихся на обочине жизни? Насколько точно может писатель Орхан почувствовать темноту тяжелой и горькой жизни его друга-поэта?

«Всю свою жизнь я провел с сильным чувством утраты и какой-то неполноты, мучаясь от боли, словно раненый зверь. Может быть, если бы я не был так сильно привязан к тебе, то в самом конце я не рассердил тебя так сильно и не вернулся бы туда, откуда начал, утратив равновесие, которое обрел за двенадцать лет, – писал Ка. – Сейчас я вновь ощущаю в себе то невыносимое чувство утраты и брошенности, оно заставляет кровоточить все мое существо. Иногда я думаю, что мне не хватает не только тебя, а и всего мира». Я читал все это, но понимал ли я?

Выпив достаточно много виски, который достал из мини-бара в номере, я вышел на улицу поздно вечером и направился к Кайзерштрассе, выяснить насчет Мелинды.

У нее были большие, очень большие, грустные и слегка раскосые глаза оливкового цвета. Кожа ее была белой, ноги длинными, а губы, которые поэты дивана[56] сравнили бы с черешней, маленькими, но пухлыми. Она была довольно известна: после двадцатиминутного исследования в круглосуточно открытом отделе кассет «Всемирного центра» я наткнулся на шесть кассет, на которых было написано ее имя. В этих фильмах, которые я позднее увез в Стамбул и посмотрел, я увидел те качества Мелинды, которые могли подействовать на Ка. Каким бы уродливым и грубым ни был мужчина, завалившийся у нее между ногами, на бледном лице Мелинды проявлялось выражение подлинной нежности, свойственное матерям, пока мужчина, постанывая от удовольствия, пребывал в экстазе. Насколько она была возбуждающей в одежде (страстная деловая женщина, домохозяйка, жаловавшаяся на бессилие своего мужа, похотливая стюардесса), настолько же она была ранимой без нее. Как мне сразу станет понятно, когда позднее я поеду в Карс, ее большие глаза, крупное крепкое тело, все в ее облике и манере держаться очень напоминало Ипек.

Я знаю, что мой рассказ о том, что мой друг в последние годы своей жизни тратил очень много времени на то, чтобы смотреть такого рода кассеты, может вызвать гнев у тех, кто со страстью к героическим преданиям и мечтательностью, свойственным несчастным и обделенным людям, желает видеть в Ка безупречного мученика-поэта. Когда я прогуливался во «Всемирном центре» среди одиноких, как привидения, мужчин, чтобы найти другие кассеты с Мелиндой, я почувствовал: единственное, что объединяет одиноких и несчастных мужчин всего мира, – это то, что они, спрятавшись в уголок, смотрят с чувством вины порнофильмы. Все то, что я видел в кинотеатрах, в Нью-Йорке на 42-й улице, во Франкфурте на Кайзерштрассе или в кинотеатрах в переулках Бейоглу, доказывало (настолько, что опровергало все эти националистические предрассудки и антропологические теории), что все эти одинокие и несчастные мужчины похожи друг на друга, когда с чувством стыда, обделенности или потерянности смотрят фильм и когда в перерывах между фильмами стараются не сталкиваться друг с другом взглядом в убогом фойе. Выйдя из «Всемирного центра секса» с кассетами Мелинды в черной полиэтиленовой сумке в руках, я возвратился к себе в отель по пустым улицам, под снегом, падавшим большими снежинками.

В баре на первом этаже отеля я выпил еще две порции виски и подождал, пока напиток не подействует, глядя из окна на улицу на падающий снег. Я полагал, что если я хорошенько выпью перед тем, как поднимусь в комнату, то сегодня вечером не прикоснусь к Мелинде или к тетрадям Ка. Но как только я вошел в комнату, я схватил наобум одну из тетрадей Ка, не раздеваясь, бросился на кровать и начал читать. Через три-четыре страницы передо мной появилась вот эта снежинка.

30

Когда мы встретимся вновь?

Недолгое счастье

После соития Ка и Ипек лежали какое-то время в обнимку, не двигаясь. Весь мир был таким безмолвным, а Ка таким счастливым, что ему показалось, будто все длилось очень долго. Именно по этой причине его охватило нетерпение и он, вскочив с кровати, посмотрел из окна на улицу. Позднее он будет думать, что это долгое безмолвие было самым счастливым моментом в его жизни, и он спросит себя, зачем он высвободился из рук Ипек и завершил этот момент неповторимого счастья. Из-за какого-то беспокойства, ответит он сам себе впоследствии, словно за окном, на заснеженной улице, что-то должно было случиться и ему нужно было успеть это увидеть.

А между тем за окном не было ничего, кроме падающего снега. Электричество все еще было выключено, свет свечи, горевшей на кухне, струился на улицу через обледеневшее окно и освещал медленно опускавшиеся снежинки легким оранжевым светом. Впоследствии Ка подумает и о том, что быстро прервал самый счастливый миг в своей жизни из-за того, что не мог вынести слишком много счастья. Но сначала, когда он лежал между руками Ипек, он не знал о том, насколько счастлив; внутри он ощущал покой, и это было так естественно, что он словно забыл, почему провел свою жизнь с чувством, средним между скорбью и беспокойством. Это спокойствие было похоже на безмолвие, предшествовавшее стихотворению, но до того, как приходило стихотворение, сначала полностью обнажался весь смысл мира, и он чувствовал воодушевление. А в этот момент счастья он не ощущал внутри себя такого просветления; было простое ощущение детской безгрешности, словно ему предстояло тут же сказать о смысле мира, подобно ребенку, который только что выучил слова.

Ему вспомнилось все то, что после полудня в библиотеке он читал о строении снежинки. Он пошел в библиотеку, чтобы подготовиться на случай, если придет еще одно стихотворение о снеге. Но сейчас у него в голове не было стихотворения. По-детски наивная шестиугольная конструкция снежинки, о которой Ка прочитал в энциклопедии, показалась ему похожей на гармонию приходивших к нему по одному, как снежинки, стихотворений. В тот момент он подумал, что нужно указать на скрытый смысл всех стихотворений.

– Что ты там делаешь? – спросила в этот момент Ипек.

– Я смотрю на снег, милая.

Ему казалось, Ипек ощутила, что в геометрической конструкции снежинок он увидел еще какой-то смысл, помимо красоты, но в глубине души он знал, что этого не может быть. А Ипек беспокоило то, что Ка интересуется чем-то, кроме нее. Ка чувствовал себя слишком беззащитным перед Ипек, потому что очень сильно желал ее, и он был доволен этим и понял, что их близость позволила ему завоевать хоть некоторую, но власть.

– О чем ты думаешь? – спросила Ипек.

– О моей маме, – ответил Ка и внезапно не смог понять, почему он так ответил, потому что он не думал о матери, хотя она и умерла недавно. Но позднее, когда он будет вспоминать этот момент, он добавит, что во время своего путешествия в Карс думал о маме постоянно.

– Что именно ты думаешь о своей маме?

– Когда однажды зимним вечером мы смотрели из окна на падающий снег, она гладила меня по волосам.

– Ты был счастлив, когда был ребенком?

– Когда человек счастлив, он не знает, что он счастлив. Спустя много лет я решил, что, когда был ребенком, я был счастлив, но на самом деле не был. Но и несчастен, как в последующие годы, тоже не был. Я не думал в детстве о том, чтобы быть счастливым.

– А когда ты начал над этим задумываться?

«Никогда», – собирался ответить Ка, но это было бы и неправдой, и слишком самоуверенно. И все же на какой-то миг ему захотелось сказать это и произвести впечатление на Ипек, но сейчас этого было мало. Он ждал от Ипек чего-то гораздо более серьезного.

– Когда я уже не смог ничем заниматься потому, что был несчастлив, я начал думать о счастье, – сказал Ка. Хорошо ли он сделал, что сказал это? Он начал волноваться в этом безмолвии. Если он расскажет о том, как одинок и беден во Франкфурте, то как он сможет убедить Ипек приехать туда?

На улице подул беспокойный ветер, вмиг разметавший снежинки, и Ка охватило то же беспокойство, которое он чувствовал, когда вставал с постели, и сейчас он с большей силой ощутил боль ожидания и любовь, от которой у него болел живот. Недавно он был так счастлив, что мысль о том, что он может потерять это счастье, лишала его рассудка. А это, в свою очередь, неожиданно заставляло его усомниться в счастье. «Ты поедешь со мной во Франкфурт?» – хотелось ему спросить Ипек, но он боялся, что она ответит не так, как ему хочется.

Он вернулся к кровати и изо всех сил обнял Ипек сзади.

– На рынке есть магазинчик, – сказал он. – Там играла очень старая мелодия Пеппино ди Капри под названием «Роберта». Где они ее нашли?

– В Карсе есть старинные семейства, которые очень долго живут в этом городе, – сказала Ипек. – Когда родители в конце концов умирают, дети продают их вещи и уезжают, и в продажу попадают странные вещи, которые никак не сочетаются с нынешней нищетой города. Когда-то был один старьевщик, который осенью приезжал из Стамбула и скупал все это за бесценок. Теперь и он не приезжает.

Ка решил, что внезапно снова обрел то бесподобное счастье, которое только что испытал, но это уже было не то. Внезапно в нем вырос страх, что он больше не сможет обрести тот миг, и это чувство превратилось в смятение, которое захватывало и увлекало за собой все: он со страхом почувствовал, что никогда не сможет убедить Ипек поехать с ним во Франкфурт.

– Ну что, дорогой мой, я уже встаю, – сказала Ипек.

Ка не успокоило даже то, что она сказала «дорогой мой» и, когда вставала, обернулась и нежно поцеловала его.

– Когда мы встретимся еще раз?

– Я беспокоюсь за отца. Возможно, за ними следила полиция.

– И я уже беспокоюсь за них… – сказал Ка. – Но сейчас я хочу знать, когда мы снова увидимся.

– Когда мой отец в отеле, я в эту комнату прийти не могу.

– Но теперь все по-другому, – сказал Ка. И внезапно в страхе подумал, что для Ипек, ловко и тихо одевавшейся в темноте, все может остаться по-прежнему.

– Давай я перееду в другой отель, и ты сразу придешь туда, – сказал он.

Наступило ужасающее молчание. Тревога, питаемая ревностью и ощущением безысходности, охватила Ка. Он подумал, что у Ипек есть другой любовник. Конечно, отчасти он понимал, что это обычная ревность неопытного влюбленного, однако гораздо более сильное чувство говорило ему, что нужно изо всех сил обнять Ипек и сразу же попытаться разрушить препятствия, которые могут им помешать. Но он боялся, что поспешные действия и слова, порожденные желанием еще больше и быстрее сблизиться с Ипек, затруднят его положение, и продолжал нерешительно молчать.

31

Мы не дураки, а только бедные

Тайное собрание в отеле «Азия»

То, что в последний момент положила Захиде в телегу, которая должна была отвезти Тургут-бея и Кадифе в отель «Азия», и то, что видел, но не разглядел смотревший из окна Ка, ожидая Ипек, было парой старых шерстяных рукавиц. Тургут-бей, решая, что надеть на собрание, разложил на кровати два своих пиджака, один черный, а другой светло-серый, фетровую шляпу, которую он надевал на празднование Дня Республики и в дни, когда их отель проверяли различные инспекции, галстук в клеточку, который многие годы носил только сын Захиде, чтобы поиграть, и долго смотрел на свою одежду и в шкафы. Кадифе, увидев, что ее отец в нерешительности, словно мечтательная женщина, которая не может решить, что она наденет на бал, сама выбрала, что ему надеть, собственными руками застегнула ему рубашку и надела на него пиджак и пальто, а в последний момент насильно натянула отцу на его маленькие руки белые перчатки из собачьей кожи. В это время Тургут-бей вспомнил о своих старых шерстяных рукавицах и стал твердить: «Найдите их». Ипек с Кадифе заглянули во все шкафы и сундуки, в суматохе обыскали весь дом, а когда варежки нашлись, он, увидев, что они изъедены молью, отбросил их в сторону. Но в телеге Тургут-бей заявил, что без них не поедет, и рассказал, что, когда много лет назад он оказался в тюрьме за свои левые взгляды, его покойная жена связала и принесла ему эти рукавицы. Кадифе, которая знала своего отца гораздо лучше, чем он сам, сразу же почувствовала, что дело тут не столько в воспоминаниях, сколько в том, что он боится. После того как варежки принесли и телега двинулась под снегом в путь, Кадифе, слушая с широко открытыми глазами, словно в первый раз, тюремные воспоминания отца (как он проливал слезы над письмами жены, как самостоятельно учил французский, как спал зимними ночами в этих рукавицах), сказала: «Папочка, вы очень смелый человек!» Каждый раз, когда Тургут-бей слышал от своих дочерей эти слова (в последние годы это бывало редко), на глаза ему наворачивались слезы. Обняв дочь, он, дрожа, поцеловал ее. На улицах, по которым ехала повозка, свет отключен не был.

Сойдя с телеги, Тургут-бей спросил:

– Что это здесь за лавочки открылись? Подожди, давай посмотрим на эти витрины.

Поскольку Кадифе поняла, что отец идет с неохотой, она не стала слишком сильно настаивать. Когда Тургут-бей сказал, что хочет выпить чашечку липового чая и что, если за ними следит шпик, они поставят его в затруднительное положение, они вошли в какую-то чайную и молча сидели там, глядя на сцену погони по телевизору. Выходя, они встретили парикмахера, который когда-то стриг Тургут-бея, вернулись и еще посидели.

– Может быть, мы опоздали, будет стыдно, а может, мы совсем не пойдем? – прошептал Тургут-бей дочери, сделав вид, что слушает толстого парикмахера.

Кадифе взяла его под руку, но пошла не на задний двор, а в магазинчик канцелярских товаров и долго выбирала ручку светло-синего цвета. Когда они вышли через заднюю дверь магазина «Сантехнические и электротехнические товары Эрсин» во внутренний дворик и направились к темному заднему входу в отель «Азия», Кадифе увидела, что ее отец побледнел.

Около черного хода было тихо. Отец с дочерью, сильно прижавшись друг к другу, подождали. За ними никто не следил. Через несколько шагов внутри стало так темно, что Кадифе только на ощупь смогла найти лестницу, ведущую в холл.

– Не отпускай мою руку, – сказал Тургут-бей.

Холл, высокие окна которого были закрыты плотными занавесками, был погружен в полутьму. Мертвенный свет, струившийся от бледной грязной лампы, горевшей на стойке, кое-как освещал лицо небритого и потрепанного портье. В темноте они заметили только одного-двух человек, которые прохаживались по холлу и спускались с лестницы. Большинство из этих теней были либо полицейскими в штатском, либо из тех, кто занимается «тайными» делами, вроде незаконного забоя скота, рубки леса и перевозки рабочих через границу. В отеле, где восемьдесят лет назад останавливались богатые русские торговцы, а позднее турки, приехавшие из Стамбула, чтобы торговать с Россией, и двойные английские агенты аристократического происхождения, которые засылали в Советский Союз через Армению шпионов, сейчас останавливались женщины, приехавшие из Украины и Грузии заниматься проституцией и челночной торговлей. Когда мужчины из окрестных деревень, которые сначала снимали номера этим женщинам, а потом в этих номерах жили с ними своего рода полусемейной жизнью, по вечерам на последнем микроавтобусе уезжали в свои деревни, женщины выходили из своих комнат и в темном баре отеля пили чай с коньяком. Поднимаясь по деревянной лестнице, когда-то покрытой красным ковром, Тургут-бей и Кадифе встретились с одной из этих светловолосых усталых женщин, и Тургут-бей прошептал дочери:

– «Гранд-отель» в Лозанне, где останавливался Исмет-паша[57], тоже был таким же космополитичным, – и вытащил из кармана свою ручку. – Я тоже, как Исмет-паша в Лозанне, подпишу обращение совершенно новой ручкой, – сказал он.

Кадифе не могла понять, для чего ее отец подолгу останавливается на лестничных пролетах – чтобы отдохнуть или чтобы задержаться. Перед дверью номера 307 Тургут-бей сказал:

– Мы сразу же подпишем и выйдем.

Внутри было так много народу, что в первый момент Кадифе решила, что они ошиблись дверью. Увидев, что у окна сидит Ладживерт и два молодых боевика-исламиста с недовольным лицом, она отвела отца туда и усадила. Несмотря на лампочку без абажура, горевшую на потолке, и лампу в форме рыбы на маленьком столике, комната была плохо освещена. В глазу этой рыбы, стоявшей на хвосте и державшей во рту лампочку, был спрятан микрофон.

Фазыл тоже был здесь; как только он увидел Кадифе, он встал, но не сел сразу же вместе с остальными, вставшими из уважения к Тургут-бею, и какое-то время смотрел изумленно, как зачарованный. Несколько человек в комнате решили, что он что-нибудь скажет, но Кадифе его даже не заметила. Все ее внимание было сосредоточено на напряженности, сразу же возникшей между Ладживертом и ее отцом.

Ладживерт был убежден в том, что если человек, в качестве курдского националиста подписывающий обращение, которое будет издано во «Франкфуртер рундшау», будет атеистом, это повлияет на европейцев. Но изящный молодой человек с бледным лицом, который поддавался убеждению с большим трудом, разошелся со своими товарищами по организации во мнении по поводу фраз, которые нужно было написать в обращении. А сейчас все трое напряженно ждали своей очереди выступить. После переворота этих молодых людей стало трудно найти, потому что эти организации, которые состояли из молодых озлобленных безработных курдов, восхищавшихся партизанами-соплеменниками в горах, а в качестве штаб-квартиры имели квартиру одного из своих членов, то и дело подвергались закрытию, а их руководителей постоянно арестовывали, избивали и пытали. Другой проблемой было то, что этих молодых людей борцы с гор обвиняли в том, что те бездельничают в теплых городских комнатах и договариваются с властями Турецкой Республики. Обвинения в том, что организация уже не может подготовить необходимое количество желающих стать партизанами, сильно подорвали моральное состояние нескольких ее членов, еще не успевших попасть в тюрьму.

В собрании приняли участие и двое тридцатилетних «социалистов» из предшествующего поколения. О том, что в немецкой прессе будет опубликовано обращение, они узнали от юношей из курдской организации, которые рассказали об этом, чтобы похвастаться и немного посоветоваться. Вооруженные социалисты в Карсе уже не были так сильны, как раньше, и они могли совершать такие акции, как грабежи, убийства полицейских, подкладывание пакетов с бомбами, только с помощью и по разрешению курдских партизан, а поэтому эти рано состарившиеся воинствующие борцы были в несколько подавленном состоянии. Они пришли на собрание без приглашения, сказав, что в Европе все еще очень много марксистов. Рядом с социалистом, сидевшим у стены с таким видом, будто ему очень скучно, примостился его друг с ясным лицом и спокойным взглядом; он испытывал особенное волнение, поскольку собирался рассказать все подробности собрания властям. Делал это не со зла, а для того, чтобы помешать полиции без надобности притеснять курдские организации. Слегка смущаясь, он доносил властям о действиях, которые презирал и большинство из которых впоследствии считал бесполезными, а с другой стороны, гордился тем, что принимает участие в этих действиях по зову сердца, и с гордостью рассказывал всем о расстрелах, о похищениях и избиениях людей, о подброшенных бомбах, об убийствах.

Все были настолько уверены в том, что полиция прослушивает комнату и что среди собравшихся находится по меньшей мере несколько осведомителей, что вначале никто не брал слово. Если и говорили, то только о том (глядя в окно на улицу), что все еще идет снег, либо просили друг друга не тушить сигареты об пол. Молчание царило до тех пор, пока тетя одного из молодых курдов, сначала совершенно не привлекавшая к себе внимания, не встала и не начала рассказывать, как исчез ее сын (однажды вечером постучали в дверь и забрали его). Вполуха выслушав рассказ о пропавшем юноше, Тургут-бей заволновался. С одной стороны, он считал отвратительным то, что курдского юношу похитили среди ночи и убили, а с другой – ему претило то, что того называли «безгрешным». Кадифе, держа отца за руку, пыталась прочитать, что было написано на удрученном и насмешливом лице Ладживерта. Ладживерт думал, что попал в ловушку, но нехотя продолжал сидеть, потому что ему было неприятно думать, что, если он уйдет, все будут говорить об этом. Потом: 1. Молодой исламист, который сидел рядом с Фазылом и, как спустя много месяцев было доказано, был замешан в убийстве директора педагогического института, пустился доказывать, что это преступление совершил какой-то государственный агент. 2. Повстанцы дали обширную информацию относительно голодовки, которую устроили в тюрьме их друзья. 3. Трое молодых людей из курдской организации, краснея, старательно прочитали довольно длинный текст о месте курдской культуры и литературы во всемирной истории, пригрозив, что, если он не будет опубликован во «Франкфуртер рундшау», они отзовут свои подписи.

Когда мать пропавшего спросила, где немецкий журналист, который примет ее прошение, Кадифе встала и успокаивающе сказала, что Ка находится в Карсе и что он не пришел на собрание, чтобы не ставить под сомнение «нейтральность» обращения. Присутствующие не привыкли, чтобы на политических собраниях женщина вставала и так уверенно говорила; все сразу почувствовали к ней уважение. Мать пропавшего обняла Кадифе и заплакала. А Кадифе взяла у нее бумагу, где было написано имя ее пропавшего сына, пообещав, что сделает все, чтобы это было опубликовано в газете в Германии.

Левый боевик, который из добрых побуждений работал осведомителем, в этот момент вытащил написанный от руки на листке из тетради первый черновой набросок обращения и прочитал его, встав в странную позу.

Черновик был озаглавлен «Обращение к общественному мнению Европы относительно событий в Карсе». Это сразу же всем понравилось. Позднее Фазыл с улыбкой расскажет Ка, что он почувствовал в тот момент: «Я впервые ощутил, что мой собственный маленький город однажды сможет войти в мировую историю!» – и этот момент попадет в стихотворение Ка «Все человечество и звезды». Но у Ладживерта тут же нашлись возражения. «Мы взываем не к Европе, а ко всему человечеству, – сказал он. – Пусть наших друзей не смущает то, что мы можем опубликовать наше обращение не в Карсе или Стамбуле, а во Франкфурте. Европейское общественное мнение нам не друг, а враг. Не из-за того, что мы им враги, а из-за того, что они инстинктивно нас презирают».

Левак, написавший черновик обращения, сказал, что нас презирает не все человечество, а европейские буржуа. Бедняки и рабочие наши братья. Но ему никто не поверил, кроме его умудренного опытом друга.

– В Европе нет таких бедных, как мы, – сказал один из трех молодых курдов.

– Сынок, ты когда-нибудь был в Европе? – спросил Тургут-бей.

– У меня еще не было удобного случая, но муж моей сестры – рабочий в Германии.

Тут все слегка усмехнулись. Тургут-бей выпрямился на стуле.

– Я никогда не был в Европе, несмотря на то что для меня это очень важно, – сказал он. – И это не смешно. Пожалуйста, пусть поднимут руки те среди нас, кто был в Европе.

Руки не поднял никто, включая Ладживерта, который много лет жил в Германии.

– Но все мы также знаем, что означает Европа, – продолжал Тургут-бей. – Европа – наше будущее в человечестве. Поэтому если господин, – он указал на Ладживерта, – говорит обо всем человечестве вместо Европы, то мы можем изменить заголовок нашего обращения.

– Европа – не мое будущее, – сказал Ладживерт, улыбаясь. – Я вовсе не собираюсь, пока живу, подражать им и принижать себя из-за того, что не похож на них.

– В этом государстве существует национальная честь не только у исламистов, но и у сторонников республики… – сказал Тургут-бей. – Что поменяется, если написать вместо «Европы» «все человечество»?

– «Сообщение всему человечеству о событиях в Карсе!» – прочитал автор текста. – Слишком громко звучит.

Подумали о том, чтобы написать не «человечество», а «Запад», но против этого выступил один из прыщавых юношей, сидевших рядом с Ладживертом. По предложению одного из молодых курдов с писклявым голосом сошлись на том, чтобы использовать только слово «обращение».

Черновик обращения был очень коротким, что редко встречается в подобных случаях. Никто поначалу ничего не возразил против первых предложений, в которых говорилось о том, что военный переворот был «инсценирован» тогда, когда стало ясно, что выборы в Карсе выиграют именно кандидаты от исламистов и курдов, но тут вдруг возразил Тургут-бей: он рассказал, что в Карсе не существует того, что европейцы называют опросом общественного мнения, здесь обычное дело – голосовать за другую партию, а не за ту, о которой думал, меняя при этом свою точку зрения по глупой причине, за одну ночь до выборов или даже утром, направляясь к избирательной урне, и поэтому никто не может предсказать, какой кандидат выиграет выборы.

Левак-осведомитель, подготовивший черновик сообщения, ответил ему:

– Все знают, что переворот был устроен до выборов и против ожидаемых результатов выборов.

– В конце концов, они – театральная труппа, – сказал Тургут-бей. – Им так повезло потому, что снег перекрыл дороги. Через несколько дней все вернется на свои места.

– Если вы не против переворота, то зачем сюда пришли? – спросил другой юноша.

Было непонятно, услышал или нет Тургут-бей слова этого непочтительного юноши с красным, как свекла, лицом, сидевшего рядом с Ладживертом. В тот же момент с места поднялась Кадифе (она была единственной, кто вставал, когда говорил, и никто, включая ее саму, не замечал, что это странно) и, гневно сверкая глазами, сказала, что ее отец из-за своих политических взглядов много лет просидел в тюрьме и что всегда был против притеснений государства.

Отец сразу же усадил ее, потянув за пальто.

– Это мой ответ на ваш вопрос, – сказал он. – Я пришел на это собрание, чтобы доказать европейцам, что в Турции есть демократы и здравомыслящие люди.

– Если бы известный немецкий журналист выделил мне пару строк, я никогда не пытался бы доказывать именно это, – сказал краснолицый насмешливо и, кажется, собирался сказать еще что-то, но Ладживерт взял его за руку и сделал ему предупреждение.

Этого хватило, чтобы Тургут-бей стал раскаиваться в том, что пришел на это собрание. Он сразу же убедил себя в том, что зашел сюда по пути, проходя мимо. Он уже встал и сделал несколько шагов по направлению к двери, с видом человека, голова которого занята другими делами, как вдруг его взгляд упал на снег, падающий снаружи на проспект Карадаг, и он пошел к окну. А Кадифе взяла его под руку, словно без этой поддержки отец совсем не сможет идти. Отец и дочь, словно дети, которые хотят забыть свои беды, долго смотрели на телегу, проезжавшую по заснеженной улице.

Один из трех представителей курдской организации, тот, что с писклявым голосом, не смог сдержать любопытства, подошел к окну и стал смотреть вместе с ними вниз, на улицу. Люди в комнате следили за ними наполовину с уважением, наполовину с тревогой, чувствовалось, что все боятся вторжения полиции, ощущалось беспокойство. В этой тревоге стороны очень быстро достигли договоренности по оставшейся части обращения.

В обращении была одна фраза, говорившая о том, что военный переворот провела горстка авантюристов. Ладживерт возразил против этого. Предложенные вместо этого более емкие определения были встречены с сомнением, потому что могли создать у европейцев впечатление, что военный переворот был проведен во всей Турции. Таким образом, согласились на фразу «локальный переворот, поддержанный Анкарой». Коротко сказали и о курдах, которых в ночь переворота по одному забрали из домов и убили, и об издевательствах и пытках, которым подверглись студенты училища имамов-хатибов. Выражение «тотальная атака на народ» приняло форму «наступление на народ, его моральные устои и его веру». Поправки, сделанные в последнем предложении, призывали уже не только европейское общественное мнение, но и весь мир выразить свой протест Турецкой Республике. Тургут-бей, читая про себя эту фразу, почувствовал, что Ладживерт, с которым он на какой-то миг столкнулся взглядом, счастлив. Он пожалел, что находится здесь.

– Если ни у кого не осталось никаких возражений, пожалуйста, давайте сразу же подпишем, – сказал Ладживерт. – Сюда в любой момент может нагрянуть полиция.

Все начали препираться в центре комнаты, чтобы как можно скорее подписаться под обращением, в котором было трудно разобраться из-за исправлений и вставок со стрелочками, и ускользнуть. Несколько человек уже подписались и выходили, как вдруг Кадифе воскликнула:

– Подождите, мой отец хочет что-то сказать!

Это усилило переполох. Ладживерт отправил краснолицего юношу к двери и приказал стоять около выхода.

– Пусть никто не выходит, – заявил он. – Послушаем возражения Тургут-бея.

– У меня нет возражений, – сказал Тургут-бей. – Но перед тем как я подпишусь, я кое о чем попрошу этого молодого человека. – Он некоторое время размышлял. – Я прошу об этом не только его, но и всех присутствующих здесь. – Он сделал знак юноше с красным лицом, который только что с ним спорил, а сейчас придерживал дверь, чтобы никто не сбежал. – Если сейчас, сначала этот юноша, а потом все вы не ответите на мой вопрос, я не подпишу обращение. – И он повернулся к Ладживерту, чтобы посмотреть, увидел ли тот, насколько решительно он настроен.

– Пожалуйста, задавайте ваш вопрос, – сказал Ладживерт. – Если в наших силах на него ответить, мы с удовольствием это сделаем.

– Вы недавно смеялись надо мной. А сейчас скажите все: если бы в большой немецкой газете вам дали несколько строк, что каждый из вас сказал бы тогда европейцам? Сначала пусть скажет он.

Юноша с красным лицом был сильным и крепким и имел суждение по каждому вопросу, но к такому вопросу он не был готов. Еще сильнее схватившись за ручку двери, он взглядом попросил помощи у Ладживерта.

– Давай, немедленно говори все, что тебе хочется, даже если это будет на пару строк, и пойдем, – сказал Ладживерт, напряженно улыбаясь. – Или же сюда нагрянет полиция.

Глаза краснолицего юноши смотрели то вдаль, то перед собой, словно он пытался на очень важном экзамене вспомнить ответ на вопрос, который раньше хорошо знал.

– Тогда сначала я скажу, – проговорил Ладживерт. – До европейских господ мне нет дела… Я бы мог сказать, что мне от них достаточно одного: чтобы тень на меня не бросали… Но ведь мы, собственно говоря, и живем в их тени.

– Не помогайте ему, пусть он скажет то, что идет из его сердца, – сказал Тургут-бей. – Вы скажете самым последним. – Он улыбнулся краснолицему юноше, мучавшемуся в нерешительности. – Принять решение трудно. Потому что это трудный вопрос. На него невозможно ответить, стоя на пороге.

– Это предлог, предлог! – сказал кто-то за спиной. – Он не хочет подписывать сообщение.

Каждый задумался о своем. Несколько человек подошли к окну и посмотрели на очередную телегу, проезжавшую по заснеженному проспекту Карадаг. Когда Фазыл впоследствии будет рассказывать Ка об этой «зачарованной тишине», он скажет: «Словно в тот миг мы стали друг другу еще больше братьями, чем обычно». Первым тишину нарушил звук самолета, пролетавшего в вышине сквозь темноту. Пока все прислушивались к нему, Ладживерт прошептал:

– Сегодня это второй самолет.

– Я ухожу! – закричал кто-то.

Это был тридцатилетний человек с бледным лицом и в выцветшем пиджаке, на которого до того никто не обращал внимания. Он был одним из троих присутствующих, у кого была работа: он был поваром в государственной больнице. Он то и дело поглядывал на часы. Пришел он сюда вместе с семьей пропавшего юноши. Впоследствии рассказывали, что его старший брат, интересовавшийся политикой, однажды ночью был увезен в полицейский участок для взятия показаний и больше не вернулся. По слухам, этот человек захотел жениться на красивой жене пропавшего старшего брата и захотел взять у властей свидетельство о смерти. Его прогнали из Управления безопасности, из Национального разведывательного управления и из военного гарнизона, куда он обратился с этой целью через год после того, как его брат был похищен, и он вот уже два месяца как присоединился к семьям пропавших, не столько потому, что хотел отомстить, а потому, что мог поговорить только с ними.

– Вы назовете меня в спину трусом. Трусы – это вы. Трусы – это ваши европейцы. Напишите, что я им сказал. – Он хлопнул дверью и вышел.

В это время спросили, кто такой господин Ханс Хансен. В противоположность тому, чего боялась Кадифе, Ладживерт на этот раз очень вежливо сказал, что он – один благонамеренный немецкий журналист, который искренне интересуется «проблемами» Турции.

– Как раз благонамеренных немцев и нужно бы тебе бояться в первую очередь! – сказал кто-то сзади.

Человек в темном пиджаке, замерший у окна, спросил, будут ли опубликованы, помимо обращения, и частные заявления. Кадифе сказала, что это возможно.

– Друзья, давайте не будем ждать друг друга, чтобы взять слово, как трусливые дети из младших классов, – сказал кто-то.

– Я учусь в лицее, – начал другой молодой курд. – Я заранее подумал о том, что сказать.

– Вы думали о том, что однажды сделаете заявление для какой-нибудь немецкой газеты?

– Да, именно так, – ответил юноша спокойным тоном, но со страстным видом. – Как и все вы, я тоже втайне думал, что когда-нибудь мне представится удобный случай и я смогу рассказать миру о своих мыслях.

– Я никогда не думал о таких вещах…

– То, что я скажу, – очень просто, – сказал страстный юноша. – Пусть франкфуртская газета напишет: мы не глупцы! Мы только бедные! И наше право – желать, чтобы одно отличали от другого.

– Ну что вы! Конечно! Бог с вами!

– Кто эти «мы», о ком вы говорите, сударь? – спросили из глубины комнаты. – О турках, о курдах, о кочевниках-туркменах, об азербайджанцах, о черкесах, о жителях Карса?.. О ком?

– Дело в том, что самое большое заблуждение человечества, – продолжил страстный юноша из курдской организации, – самый большой обман, которому тысячи лет: все время смешивают понятия «глупость» и «бедность».

– Пусть объяснит, что значит быть глупым.

– На самом деле, религиозные деятели, которые заметили эту постыдную путаницу в славной истории человечества и говорили, что у бедняков есть мудрость, есть человечность, есть разум и сердце, оказались самыми нравственными людьми. Если господин Ханс Хансен увидит бедного человека, то пожалеет его. Этот, наверное, сразу не подумает о том, что бедняк – это дурак, упустивший все удобные случаи, безвольный пьяница.

– Я не знаю господина Хансена, но теперь все так думают, когда видят бедняка.

– Пожалуйста, послушайте, – сказал страстный курдский юноша. – Я не буду говорить слишком много. По отдельности беднякам, может быть, и сочувствуют, но, когда бедна целая нация, весь мир первым делом думает, что эта нация глупая, безголовая, ленивая, грязная и неумелая. Вместо того чтобы посочувствовать, мир смеется. Их культура, их традиции и обычаи кажутся ему смешными. Потом, иногда, мир начинает стесняться этих мыслей и перестает смеяться, и когда эмигранты этой нации подметают пол и работают на самых отвратительных работах, то, чтобы те не роптали, делают вид, будто слышали об их культуре, и даже начинают считать ее интересной.

– Пусть он уже скажет, о какой нации говорит.

– Я еще вот что добавлю, – вмешался другой курдский юноша. – К сожалению, человечество уже даже смеяться не может над теми, кто убивает друг друга, кто умерщвляет и издевается друг над другом. Я понял это по рассказам моего зятя из Германии, когда прошлым летом он приехал в Карс. Теперь мир уже не терпит наций-угнетателей.

– То есть вы нам угрожаете от имени европейцев?

– Таким образом, – продолжил страстный курдский юноша, – когда европеец встречает кого-то из бедной нации, сначала он чувствует инстинктивное презрение к этому человеку. Он такой бедный потому, что принадлежит к глупой нации, первым делом думает европеец. Очень вероятно, что голова этого человека забита той же ерундой и глупостью, которые делают бедной и несчастной всю его нацию, думает он.

– Ну так это же и нельзя считать несправедливым…

– Если и ты считаешь наших людей глупыми, как этот самовлюбленный журналист, говори это открыто. По крайней мере, тот безбожный атеист, перед тем как умереть и отправиться в ад, выступил в прямом эфире на телевидении и смог смело сказать, глядя нам в глаза, что считает нас всех дураками.

– Извините, но тот, кто выступает по телевидению в прямом эфире, не может видеть глаз тех, кто смотрит на него.

– Было сказано не «видя наши глаза», а «глядя нам в глаза», – сказала Кадифе.

– Друзья, пожалуйста, давайте не будем спорить друг с другом, словно мы на дебатах, – сказал левый участник собрания, который вел записи. – Давайте будем говорить медленно и каждый по отдельности.

– Пока он смело не скажет, о какой нации говорил, я не замолчу. Давайте будем помнить о том, что публикация в какой-либо немецкой газете заявления, которое нас унижает, является предательством родины.

– Я не предатель родины. Я думаю точно так же, как и вы, – сказал страстный курдский юноша и встал. – Поэтому я хочу, чтобы написали, что, если однажды представится удобный момент и даже если мне дадут визу, я в Германию не поеду.

– Такому, как ты, тунеядцу никто не даст немецкую визу.

– До визы ему наши власти паспорт не выдадут.

– Да, не выдадут, – смиренно сказал страстный юноша. – И все же если дадут и если я поеду, даже если первый европеец, которого я встречу на улице, окажется хорошим человеком и не будет меня унижать, беспокоиться я буду уже потому, что он европеец, и я буду думать, что он меня презирает. Потому что в Германии сразу видно тех, кто приехал из Турции, по всему. Тогда единственное, что можно сделать, чтобы тебя не унижали, – как можно скорее доказать им, что ты думаешь так же, как и они. А это и невозможно, и обидно для самолюбия.

– Сынок, начало твоей речи было плохим, но в конце ты хорошо сказал, – сказал старый журналист-азербайджанец. – И все-таки давайте не будем печатать это в немецкой газете, они будут смеяться над нами… – Некоторое время он молчал, а затем внезапно хитро спросил: – О какой нации ты говорил?

Когда юный курд сел на место, ничего не ответив, сын пожилого журналиста, сидевший рядом с ним, воскликнул:

– Боится!

– Он прав, что боится, он не работает, как вы, на государство, – ответили ему, но ни пожилой журналист, ни его сын не обиделись на это.

Разговоры в один голос, то и дело звучавшие шутки и насмешки объединили всех находившихся в комнате, создав шутливую атмосферу. Ка, который потом будет слушать рассказ Фазыла о происшедшем, записал в свою тетрадь, что такого рода политические собрания могут продолжаться часами и поэтому главным условием является то, чтобы толпа курящих усатых мужчин со сросшимися бровями развлекалась, не осознавая этого.

– Мы не сможем быть такими, как европейцы, – надменно сказал еще один молодой исламист. – Те, кто насильно пытается переделать нас по их образцу, в конце концов, может быть, и смогут это сделать, убивая нас танками и ружьями. Но они никогда не смогут изменить нашу душу.

– Вы можете получить мое тело, но мою душу – никогда, – насмешливо сказал один из курдских юношей голосом героя турецкой мелодрамы.

Все засмеялись. Говоривший юноша тоже снисходительно засмеялся вместе со всеми.

– Я тоже кое-что скажу, – выпалил один из молодых людей, сидевших рядом с Ладживертом. – Что бы наши друзья ни говорили, подобно бесчестным приверженцам Запада, все же здесь присутствуют настроения, словно мы извиняемся за то, что мы не европейцы, будто просим прощения. – Он повернулся к человеку в кожаном пиджаке, делающему записи. – Дорогой, не пиши, пожалуйста, то, что я только что сказал! – произнес он с видом вежливого громилы. – А сейчас пиши: я испытываю гордость за себя, за свою неевропейскую душу. Я горжусь всем тем в себе, что европеец считает детским, жестоким и первобытным. Если они красивые, я останусь уродом, если они умные, я буду дураком, если они современные, я останусь простодушным.

Никто не одобрил эти слова. Все лишь немного улыбнулись, потому что отвечали шуткой на все, что говорилось в комнате. Кто-то вставил: «Да ты и есть дурак!» – но так как именно в этот момент тот из леваков, что был постарше, и человек в темном пиджаке зашлись в приступе сильного кашля, было непонятно, кто это сказал.

Краснолицый юноша, дежуривший у двери, вскочил и начал читать стихотворение, которое начиналось словами: «Ах, Европа, ах, Европа! / Взглянем, братцы, мы туда. / Это лишь мечта пустая, / Для шайтана – двери рая». Продолжение Фазыл не расслышал из-за кашля, разных словечек и смеха. И все же он передал Ка, что стихотворение намекало не на него, а на возражения, адресованные ему, и эти три пункта вошли и в бумагу, на которой в двух строках были записаны ответы, чтобы передать их в Европу, и в стихотворение «Все человечество и звезды», которое Ка напишет впоследствии.

1. «Давайте не будем бояться Европы, там нечего бояться!» – закричал бывший левый боевик среднего возраста.

2. После того как старый журналист-азербайджанец, который то и дело спрашивал: «Какую нацию вы имеете в виду», сказал: «Давайте не будем забывать о нашей религии и о том, что мы турки», – и начал долго и детально говорить о Крестовых походах, о геноциде евреев, об истреблении краснокожих в Америке, о мусульманах, убитых французами в Алжире, провокатор в толпе коварно спросил: «А где миллионы армян из Карса и всей Анатолии?» – и информатор, который все записывал, не стал записывать, кто это был, так как пожалел его.

3. «Такое длинное и дурацкое стихотворение никто переводить не будет, и будет прав, и господин Ханс Хансен не опубликует его в своей газете», – сказал кто-то. А это дало повод поэтам, находившимся в комнате (их было трое), сетовать на злосчастное одиночество турецкого поэта в мире.

Когда краснолицый юноша, обливаясь потом, закончил читать стихотворение, с глупостью и примитивностью которого согласились все, несколько человек насмешливо захлопали. Все говорили, что если эти вирши издать в немецкой газете, то это поспособствует тому, что над «нами» будут смеяться еще больше, как вдруг молодой курд, зять которого жил в Германии, пожаловался:

– Когда европейцы пишут стихи и поют песни, они говорят от имени всего человечества. Они – люди, а мы лишь мусульмане. А если мы пишем стихи, их называют этнической поэзией.

– Мое послание вот какое. Пишите, – сказал человек в темном пиджаке. – Если европейцы правы и у нас нет иного будущего и спасения, кроме как стать похожими на них, то наша деятельность, когда мы развлекаем себя ерундой, делающей нас еще более похожими на самих себя, – не что иное, как глупая потеря времени.

– Вот слова, которые больше всего выставят нас дураками перед европейцами.

– Теперь скажите, пожалуйста, смело, какая нация будет выглядеть дураками.

– Господа, мы ведем себя так, будто гораздо умнее европейцев, гораздо достойнее, но я клянусь, что, если бы сегодня немцы открыли в Карсе консульство и раздавали бы всем бесплатно визы, весь Карс опустел бы за неделю.

– Это ложь. Только что наш друг сказал, что если ему дадут визу, то он не поедет. И я не поеду, а останусь здесь, с чувством собственного достоинства.

– И другие останутся, господа, знайте это. Если поднимут руки те, кто не поедет, мы сможем увидеть их.

Несколько человек серьезно подняли руки. Несколько молодых людей, смотревших на это, стояли в нерешительности.

– Почему тех, кто уезжает, считают бесчестными, пусть сначала это объяснят, – спросил человек в темном пиджаке.

– Это трудно объяснить тому, кто этого не понимает, – сказал кто-то загадочно.

Сердце Фазыла, который увидел, что Кадифе грустно направила взгляд из окна на улицу, в этот момент быстро забилось. «Господи, защити мою безгрешность, сохрани меня от путаницы в мыслях», – подумал он. Ему пришло в голову, что Кадифе понравились бы эти слова. Он хотел попросить послать их в немецкую газету, но каждый что-то говорил, и это не вызвало бы интереса.

Весь этот шум смог перекричать только курдский юноша с писклявым голосом. Он решил попросить записать для немецкой газеты свой сон. В начале сна, который он рассказывал, временами вздрагивая, он смотрел в одиночестве фильм в Национальном театре. Фильм был европейским, все говорили на каком-то иностранном языке, но это не доставляло ему никакого беспокойства, он чувствовал, что понимает все. А потом он увидел, как очутился внутри этого фильма: кресло в Национальном театре оказалось креслом в гостиной христианской семьи из фильма. Он увидел большой накрытый стол, ему захотелось есть, но он не подходил к столу, так как боялся сделать что-нибудь неправильно. Потом его сердце забилось, он увидел очень красивую светловолосую женщину и внезапно вспомнил, что был влюблен в нее много лет. А женщина отнеслась к нему неожиданно мягко и мило. Она расхваливала его внешность и одежду и то, как он вел себя, она поцеловала его в щеку и гладила его волосы. Он был очень счастлив. Потом женщина вдруг обняла его и показала еду на столе. И тогда он со слезами на глазах понял, что он еще ребенок и поэтому понравился ей.

Этот сон был встречен не только смешками и шутками, но и грустью, близкой к страху.

– Он не мог видеть такой сон, – нарушил молчание пожилой журналист. – Этот курдский юноша придумал его для того, чтобы хорошенько унизить нас в глазах немцев. Не пишите это.

Чтобы доказать, что он видел этот сон, юноша из курдской организации признался в одной подробности, которую он пропустил вначале: он сказал, что каждый раз, когда просыпается, вспоминает женщину из сна. Он впервые увидел ее пять лет назад, когда она выходила из автобуса, заполненного туристами, приехавшими посмотреть на армянские церкви. На ней было синее платье на бретельках, которое потом было на ней в снах и в фильме.

Над этим еще больше засмеялись.

– Мы ни европейских баб не видели, ни шайтана не слушали в своих фантазиях, – сказал кто-то.

Тут же началась неприличная беседа о европейских женщинах, полная тоски и раздражения. Один высокий, стройный и достаточно красивый молодой человек, которого до сих пор никто не замечал, начал рассказывать:

– Однажды мусульманин и европеец встретились на вокзале. Поезд не приходил. Впереди на перроне очень красивая француженка тоже ждала поезда…

Это, как мог предположить любой мужчина, закончивший мужской лицей или отслуживший в армии, был рассказ о налаживании связей между нациями и культурами при помощи физической силы. Неприличные слова не использовались, а грубая сущность рассказа была скрыта пеленой намеков. Но через короткое время в комнате создалось такое настроение, которое Фазыл назовет: «Меня охватил стыд!»

Тургут-бей встал.

– Все, сынок, хватит. Давай обращение, я его подпишу, – сказал он.

Тургут-бей подписал обращение новой ручкой, которую вытащил из кармана. Он устал от шума и табачного дыма и уже собирался встать, но Кадифе его удержала. А затем встала сама.

– Послушайте сейчас минуточку и меня, – сказала она. – Вам не стыдно, но мое лицо пылает от того, что я слышу. Я повязываю себе это на голову, чтобы вы не видели мои волосы, но из-за этого мне еще больнее за вас…

– Не ради нас! – скромно прошептал какой-то голос. – Ради Аллаха, ради твоей собственной души.

– Я тоже хочу сказать кое-что для немецкой газеты. Запишите, пожалуйста. – Интуиция, свойственная актерам, подсказала ей, что за ней наблюдают наполовину с гневом, наполовину с восторгом. – Девушка из Карса – нет, напишите «мусульманка из Карса», для которой из-за ее убеждений платок стал знаменем, внезапно перед всеми сняла платок из-за отвращения, которое ее охватило. Это будет хорошая новость, которая понравится европейцам. И теперь Ханс Хансен издаст наши речи. Когда она снимала платок, она сказала следующее: «О Аллах, прости меня, потому что я теперь должна быть одна. Этот мир такой омерзительный, и я так разгневана и бессильна, что твоей…»

– Кадифе, – неожиданно вскочил на ноги Фазыл, – не снимай платок. Мы все, все мы сейчас здесь. Включая Неджипа и меня. Из-за этого мы все, все умрем.

Внезапно все растерялись от этих слов. Кто-то сказал: «Не говори глупостей», «Конечно, пусть она не снимает платок», но большинство смотрело с надеждой, ожидая, с одной стороны, скандальную историю, какое-нибудь происшествие, а с другой стороны, пытаясь понять, что это за провокация и чья это игра.

– Вот каких два предложения я хочу опубликовать в немецкой газете, – сказал Фазыл. Шум в комнате усиливался. – Я говорю не только от собственного имени, но и от имени моего покойного друга Неджипа, жестоко убитого и погибшего как борец за веру в ночь мятежа: Кадифе, мы очень тебя любим. Смотри, если ты снимешь платок, я покончу с собой, не снимай.

Как считают некоторые, Фазыл сказал Кадифе не «любим», а «люблю». Может быть, это было придумано для того, чтобы объяснить последовавшие действия Ладживерта.

Ладживерт изо всех сил закричал:

– Чтоб никто в этом городе не говорил о самоубийствах! – затем вышел из комнаты и ушел из отеля, даже не взглянув на Кадифе.

Это сразу завершило собрание, а те, кто был в комнате, быстро разошлись, хоть и не очень тихо.

32

Я не могу быть собой, когда у меня две души

О любви, о том, как быть незначительным, и об исчезновении Ладживерта

Ка вышел из отеля «Кар-палас» без четверти шесть, до того как Тургут-бей и Кадифе вернулись из «Азии». До встречи с Фазылом было еще пятнадцать минут, но ему захотелось пройтись по улицам, ощущая счастье. Повернув налево, он ушел с проспекта Ататюрка и, прогуливаясь и глядя на толпу, заполнившую чайные, на включенные телевизоры, на бакалейные магазинчики и фотомастерские, дошел до речки Карс. Он поднялся на мост, и, не обращая внимания на холод, выкурил одну за другой две сигареты «Мальборо», и представил себе то счастье, которое ждет его во Франкфурте вместе с Ипек. На противоположном берегу реки в парке, где когда-то по вечерам богатые жители Карса смотрели на тех, кто катался на коньках, сейчас была пугающая темнота.

На мгновение Ка опять спутал Фазыла, который пришел на железный мост с опозданием, с Неджипом. Они вместе пошли в чайную «Талихли кардешлер», и Фазыл в мельчайших подробностях рассказал Ка о собрании в отеле «Азия». Он договорил до того места, когда почувствовал, что его родной маленький город принимает участие в мировой истории, и тут Ка попросил его замолчать, словно выключил на какое-то время радио, и написал стихотворение «Все человечество и звезды».

Впоследствии в своем дневнике Ка свяжет это стихотворение скорее не с печалью жизни в забытом городе, вне истории, а с началом некоторых голливудских фильмов, которое ему очень нравилось в детстве. Когда кончались титры, камера вначале показывала медленно вращающийся земной шар, медленно приближалась к нему, а потом показывалась какая-то страна (в собственном фильме, который Ка снимал с самого детства в своих мечтах, эта страна, конечно же, была Турцией); в это время показывалась синева Мраморного моря, появлялись Черное море и Босфор, а когда камера приближалась еще больше, возникал Стамбул, Нишанташи, где Ка провел детство, участок дорожной полиции на проспекте Тешвикийе, улица Шаир-Нигяр, крыши и деревья (как здорово видеть их сверху!), а потом развешанное белье, реклама консервов фирмы «Тамек», ржавые водосточные трубы, глухие боковые стены, покрытые мазутом; и в конце концов медленно появлялось окно Ка. Камера, смотревшая в окно, продвигалась по комнатам, полным книг, вещей, пыли и ковров, а затем показывала и самого Ка, который сидел за столом перед другим окном и что-то писал. Камера переходила на кончик ручки, которая дописывала на бумаге, лежавшей перед ним, последние буквы, и можно было прочесть: МОЙ АДРЕС, ПО КОТОРОМУ Я ВОШЕЛ В ИСТОРИЮ МИРОВОЙ ПОЭЗИИ: ПОЭТ Ка, УЛ. ШАИР-НИГЯР, 16/8, НИШАНТАШИ, СТАМБУЛ, ТУРЦИЯ. Внимательные читатели, конечно же, предположат, что этот адрес, который, как я считал, был заключен и в стихотворении, будет находиться в снежинке где-то на оси логики, наверху, в зоне воздействия оси воображения.

В конце рассказа Фазыл поведал и свое настоящее горе: сейчас он ужасно беспокоился из-за своей угрозы покончить с собой, если Кадифе снимет платок. «Я беспокоюсь не только из-за того, что самоубийство означает потерю веры в Аллаха, но и из-за того, что я не верил в то, что говорил. Тогда зачем я сказал это?» После того как Фазыл сказал Кадифе, что убьет себя, если она снимет платок, он проговорил: «Упаси Аллах!» – но, когда в дверях встретился с ней взглядом, задрожал перед ней как осиновый лист.

– Может, Кадифе подумала, что я в нее влюблен? – спросил он у Ка.

– А ты влюблен в Кадифе?

– Ты же знаешь, я был влюблен в покойную Теслиме, а мой покойный друг – в Кадифе. Мне совестно влюбляться в ту же девушку, когда еще и дня не прошло после его смерти. И знаю, что этому есть единственное объяснение. И оно меня пугает. Расскажи мне, откуда ты знаешь, что Неджип умер?

– Я держал его за плечи и целовал его, мертвого. Пуля попала ему в лоб.

– Возможно, душа Неджипа живет во мне, – сказал Фазыл. – Послушай: вчера вечером я и театром не интересовался, и телевизор не смотрел. Я рано лег спать и уснул. И во сне понял, что с Неджипом случилось что-то ужасное. Когда военные напали на наше общежитие, у меня не осталось никаких сомнений. А когда я увидел тебя в библиотеке, то уже знал, что Неджип умер, потому что его душа вошла в мое тело. Это произошло рано утром. Солдаты, опустошавшие общежитие, ко мне не притронулись, и я провел ночь на улице Пазар-Йолу, в доме армейского друга моего отца из Варто. Через шесть часов после того, как убили Неджипа, рано утром, я почувствовал его у себя внутри. Лежа в кровати, в гостях, где ночевал, я внезапно ощутил, что у меня закружилась голова, а затем ощутил сладостную обогащенность, какую-то глубину; мой друг был рядом со мной, у меня в душе. Как говорили старые книги, душа покидает тело через шесть часов после смерти. По словам философа ас-Суюти, душа в этот момент очень подвижна, как ртуть, и ей нужно ждать до Судного дня в Берзахе[58]. Но душа Неджипа вошла в мое тело. Я в этом уверен. И я боюсь, потому что о таком в Коране не говорится. Но иначе я не мог бы так быстро влюбиться в Кадифе. И даже мысль о том, чтобы из-за нее покончить собой, – не моя. По-твоему, может быть так, что во мне живет душа Неджипа?

– Если ты в это веришь, – осторожно сказал Ка.

– Я говорю это только тебе. Неджип рассказывал тебе тайны, о которых не говорил никому. Умоляю, скажи мне правду! Неджип мне никогда не говорил, что в нем зарождаются атеистические сомнения. Но тебе он мог рассказать об этом. Тебе Неджип никогда не говорил, что сомневается (помилуй, Аллах!) в существовании Всевышнего?

– Он поведал не о том сомнении, о котором говоришь ты, а о кое-чем другом. Бывает так, что человек представляет себе смерть своих родителей, на глазах у него выступают слезы и одновременно он наслаждается этой печалью. Неджип говорил, что точно так же и он волей-неволей представлял себе, что Аллаха, которого Он очень любил, не существует.

– Сейчас и со мной происходит то же самое, – выпалил Фазыл. – И у меня нет никакого сомнения в том, что это сомнение посеяла во мне душа Неджипа.

– Но это сомнение не означает атеизм.

– Теперь я признаю правоту девушек, совершивших самоубийство, – с грустью сказал Фазыл. – Я только что сказал, что мог бы сам совершить самоубийство. Я не хочу называть покойного Неджипа атеистом. Но сейчас я слышу в себе некий атеистический голос и очень этого боюсь. Какой вы, я не знаю, но вы были в Европе, и вы, конечно же, познакомились со всеми этими образованными, пьющими и употребляющими наркотики людьми. Пожалуйста, расскажите, что чувствует атеист?

– Такого, чтобы человек постоянно хотел совершить самоубийство, не бывает.

– Не постоянно, но иногда мне хочется себя убить.

– Почему?

– Потому что я все время думаю о Кадифе и в голове у меня больше ничего нет! Она постоянно у меня перед глазами. Когда я делаю уроки, когда смотрю телевизор, когда жду, чтобы наступил вечер, без всякой причины все напоминает мне Кадифе, и мне очень больно. Я чувствовал это и до смерти Неджипа. На самом деле я всегда любил не Теслиме, а Кадифе. Но я похоронил в себе все, потому что это была любовь моего друга. Эту любовь заронил во мне Неджип, все время говоря о Кадифе. Когда военные напали на общежитие, я понял, что они могли убить Неджипа, и обрадовался, да. Не из-за того, что могу выплеснуть наружу мою любовь к Кадифе, а из-за ненависти к Неджипу, который напоил меня этой любовью. Сейчас Неджип умер, теперь я свободен, но это не привело ни к чему, кроме того, что я еще больше влюбился в Кадифе. Я думаю о ней с самого утра и постепенно теряю способность думать о чем-то другом. О Аллах, что мне делать?

Фазыл закрыл обеими руками лицо и заплакал навзрыд. Ка зажег сигарету «Мальборо» и тут ощутил эгоистическое безразличие. Он долго гладил голову Фазыла.

В этот момент к ним подошел агент Саффет, который одновременно смотрел телевизор и наблюдал за ними.

– Пусть юноша не плачет, я не понес его удостоверение в центр, оно у меня, – сказал он.

Поскольку все еще плакавший Фазыл никак не отреагировал на эти слова, Ка протянул руку и взял удостоверение, которое шпик протягивал, вытащив из кармана.

– Почему он плачет? – спросил Саффет с отчасти профессиональным, отчасти просто человеческим интересом.

– От любви, – ответил Ка.

Это тут же успокоило шпика. Ка смотрел ему вслед до тех пор, пока тот не вышел из чайной.

Потом Фазыл спросил, чем он может вызвать интерес Кадифе. Между делом он сообщил и о том, что весь Карс знает – Ка влюблен в сестру Кадифе Ипек. Страсть Фазыла показалась Ка такой безнадежной и невозможной, и он на миг испугался, что такой же безнадежной может оказаться и его любовь к Ипек. Фазылу, который уже переставал всхлипывать, он без воодушевления повторил предложение Ипек: «Будь собой».

– Но я не могу этого сделать, пока во мне две души, – сказал Фазыл. – И к тому же атеистическая душа Неджипа постепенно захватывает меня. После того как я многие годы думал о том, что молодые товарищи, которые занимаются политикой, совершают ошибку, сейчас мне хочется вместе с исламистами сделать что-нибудь против военного переворота. Но я чувствую, что сделаю это для того, чтобы обратить на себя внимание Кадифе. Меня пугает то, что у меня в голове нет ничего, кроме Кадифе. Не оттого, что я ее совсем не знаю. Из-за того, что я теперь не верю ни во что, кроме любви и счастья, совсем как атеист.

Пока Фазыл плакал, Ка колебался, сказать ему или нет, чтобы он никому не рассказывал о своей любви к Кадифе и что ему надо бояться Ладживерта. Он думал, что, раз Фазыл знает о его отношениях с Ипек, ему уж точно известно и об отношениях Кадифе и Ладживерта. Но если он знает об этом, то ему не следует любить ее, подчиняясь иерархии их политической организации.

– Вся проблема заключается в том, что мы бедны и мало значим, – сказал Фазыл со странной страстью в голосе. – Нашим жалким жизням нет никакого места в истории человечества. И в конце концов все мы, кто живет в этом жалком городе Карсе, в один прекрасный день сдохнем и исчезнем. Никто о нас не вспомнит, никто нами не заинтересуется. Мы останемся не имеющими никакого значения людьми, которые режут друг другу горло, споря о том, чем женщинам нужно покрывать голову, людьми, которые погрязли в своих маленьких и ерундовых ссорах. Все забудут о нас. Когда я вижу, что мы уйдем из этого мира, прожив такую глупую жизнь и не оставив никакого следа, я отчетливо понимаю, что в жизни нет ничего, кроме любви. И тогда мне делается больно от того, что я чувствую к Кадифе, от того, что в этом мире я могу утешиться, только обняв ее, и она не выходит у меня из головы.

– Да, такие мысли к лицу атеисту, – сказал Ка безжалостно.

Фазыл снова заплакал. А Ка не вспомнил и не записал никуда, о чем они говорили позже. По телевизору показывали съемки скрытой камерой: маленькие американские дети грохались со стульев, разбивали аквариумы, плюхались в воду, спотыкались, наступив на свой подол, и все это сопровождалось искусственным смехом. Фазыл и Ка долго смотрели на американских детей вместе с посетителями чайной, улыбаясь и забыв обо всем.

Когда в чайную вошла Захиде, Ка и Фазыл смотрели по телевизору на загадочный грузовик, который ехал по какому-то лесу. Захиде отдала Ка желтый конверт, который не вызвал у Фазыла никакого интереса. Ка прочитал записку, лежавшую внутри: она была от Ипек. Кадифе и Ипек хотели видеть Ка через двадцать минут, в семь часов, в кондитерской «Йени хайят». Захиде узнала от Саффета, что они в чайной «Талихли кардешлер».

Фазыл сказал вслед Захиде:

– Ее племянник учится в нашем классе. Он ужасный любитель карт. Никогда не пропускает петушиные и собачьи бои.

Ка отдал ему ученический билет, который забрал у полицейского.

– Меня ждут в отеле на обед, – сказал он и поднялся.

– Ты увидишь Кадифе? – безнадежно спросил Фазыл. Ему стало неудобно из-за выражения скуки и жалости на лице Ка. – Я хочу убить себя. – Когда Ка выходил из чайной, он прокричал ему вслед: – Если увидишь ее, скажи: если она снимет платок, я убью себя. Но я сделаю это не из-за того, что она сняла платок, а из-за удовольствия убить себя ради нее.

Поскольку до встречи в кондитерской еще было время, Ка свернул в переулки. Проходя по Канальной улице, он увидел чайную, где утром написал стихотворение «Улицы мечты», и вошел внутрь, но на ум ему пришло не новое стихотворение, как ему хотелось, а желание выйти через черный ход полупустой чайной, наполненной сигаретным дымом, на улицу. Он прошел заснеженный двор, в темноте перелез через низкий забор и, поднявшись на три ступеньки, под лай той же собаки на цепи спустился в подвал.

Здесь горела бледная лампа. Внутри, кроме запахов угля и несвежего воздуха, Ка почувствовал еще и запах ракы. Рядом с гудящим котлом парового отопления виднелись несколько человек и их тени. Заметив, что среди картонных коробок сидят и пьют ракы сотрудник НРУ с птичьим носом, больная туберкулезом грузинка и ее муж, он вовсе не удивился. Казалось, они тоже не удивились появлению Ка. На голове у больной женщины Ка увидел шикарную красную шляпку. Женщина угостила Ка крутым яйцом и лепешкой, а ее муж стал наливать Ка рюмку ракы. Когда Ка чистил яйцо, сотрудник НРУ с птичьим носом сказал, что эта квартира в котельной – самое теплое место в Карсе, просто рай.

Стихотворение, которое Ка написал в последовавшей тишине, без всяких неприятностей и не пропустив ни одного слова, называлось «Рай». То, что оно было размещено как раз на оси воображения, далеко от центра снежинки, не означало, что рай – это воображаемое будущее: для Ка это означало, что воспоминания о рае могли остаться живыми только в воображении. Вспоминая это стихотворение в последующие годы, Ка перечислил некоторые воспоминания по отдельности: летние каникулы в детстве, дни, когда он сбегал из школы, когда они с сестрой забирались на постель, где лежали родители, некоторые рисунки, которые он рисовал в детстве, встреча и поцелуй с девочкой, с которой он познакомился на школьной вечеринке.

Когда он шел к кондитерской «Йени хайят», он думал обо всем этом не меньше, чем об Ипек. В кондитерской Кадифе и Ипек уже ждали его. Ипек была такой красивой, что Ка в какой-то момент показалось (также и под влиянием ракы, выпитой на пустой желудок), что он сейчас заплачет от счастья. Сидя за одним столом с двумя красивыми сестрами и разговаривая с ними, Ка ощущал не только счастье, но и гордость: ему хотелось бы, чтобы его с этими двумя женщинами увидели престарелые турецкие торговцы во Франкфурте, которые каждый день улыбались ему и здоровались, но в кондитерской, где вчера убили директора педагогического института, сейчас совершенно никого не было, кроме пожилого официанта. Пока они сидели в кондитерской вместе с Ипек и Кадифе (пусть даже одна из них и была с покрытой головой), в сознании Ка все время присутствовал образ фотографии, снятой с улицы, на которой он был бы изображен за столом с двумя красивыми женщинами, словно в зеркале заднего вида, где постоянно видна идущая сзади машина.

Сидевшие за столом женщины вовсе не были так спокойны, как Ка. Поскольку он рассказал, что знает от Фазыла о том, что было на собрании в отеле «Азия», Ипек была краткой:

– Ладживерт покинул собрание в гневе. Кадифе сейчас очень раскаивается в том, что сказала там. Мы отправили туда, где он прячется, Захиде, но там его не оказалось. Мы не можем найти Ладживерта.

Ипек начала говорить, как старшая сестра, которая пытается помочь младшей найти выход из ее неприятностей, но сейчас и она сама выглядела слишком встревоженной.

– Если вы найдете его, что вы у него попросите?

– Сначала мы хотим убедиться, что он жив и что его не поймали, – сказала Ипек. Он бросила взгляд на Кадифе, которая, казалось, вот-вот расплачется. – Принеси нам новости о нем. Скажи ему, что Кадифе сделает все, что он пожелает.

– Вы знаете Карс намного лучше меня.

– Вечером, в темноте, мы только женщины, – сказала Ипек. – Ты узнал город. Иди в чайные «Айдеде»[59] и «Нурол» на проспекте Халит-паши, куда ходят студенты-исламисты из училища имамов-хатибов. Там, конечно, сейчас кишит полиция, но они тоже сплетники: если с Ладживертом случилось что-то плохое, ты узнаешь об этом.

Кадифе вытащила носовой платок и собиралась вытереть нос. Ка решил, что она расплачется.

– Принеси нам новости от Ладживерта, – сказала Ипек. – Если мы задержимся, отец будет за нас волноваться. Он также ждет тебя на ужин.

– Посмотрите и в чайных в квартале Байрам-паши! – сказала Кадифе, вставая.

В беспокойстве и грусти девушек было что-то такое хрупкое, такое привлекательное, что Ка прошел с ними полпути из кондитерской до отеля «Кар-палас», потому что не мог расстаться с ними. Ка привязывал к ним не только страх, что он может потерять Ипек, но и загадочное чувство общей вины (они все вместе делали что-то втайне от их отца). Ему представилось, что когда-нибудь они поедут с Ипек во Франкфурт, что приедет и Кадифе, что они все втроем пойдут по Берлинскому проспекту, заходя в кофейни и глядя на витрины.

Он совсем не верил в то, что сможет выполнить данное ему задание. Чайная «Айдеде», которую он нашел без труда, была такой заурядной и скучной, что Ка, почти забыв, для чего пришел сюда, какое-то время в одиночестве смотрел телевизор. Вокруг было несколько юношей студенческого возраста, но, несмотря на его усилия завязать беседу (он заговорил о футбольном матче, шедшем по телевизору), никто к нему не подошел. А Ка между тем сразу приготовил пачку сигарет, чтобы угостить их, и положил на стол зажигалку, чтобы кто-нибудь попросил разрешения воспользоваться ею. Поняв, что не сможет ничего узнать и от косоглазого продавца, он вышел и пошел в находившуюся неподалеку чайную «Нурол». Здесь он увидел несколько юношей, смотревших тот же футбольный матч. Если бы он не заметил газетные вырезки на стенах и таблицу встреч «Карсспора» за этот год, он не смог бы вспомнить, что вчера разговаривал здесь с Неджипом о существовании Аллаха и о смысле мира. Он увидел, что рядом со стихотворением, которое он читал вчера вечером, другой поэт повесил другое, в подражание первому, и начал переписывать его в свою тетрадь:

Ясно: мама из рая не выйдет, нас не сможет обнять,

И отец наш не перестанет никогда ее избивать,

Все равно будет сердце теплеть, а душа – оживать.

Потому что это судьба: утопая в дерьме, будем Карс мы

как рай вспоминать.

– Ты пишешь стихи? – спросил мальчик-продавец, стоявший напротив.

– Молодец, – сказал Ка. – Ты умеешь читать вверх ногами?

– Нет, братец, я и нормально читать не умею. Я бросил школу. А потом я уже вырос, грамоте так и не смог научиться, а теперь уже поздно.

– Кто написал это новое стихотворение на стене?

– Те парни, которые приходят сюда, поэты.

– Почему их нет сегодня?

– Вчера их всех забрали солдаты. Остальные – кто в тюрьме, кто спрятался. Спроси вот у этих, они полицейские в штатском, они знают.

Там, куда он показывал, сидели два юноши, бурно разговаривавшие о футболе, но Ка не стал подходить к ним и что-то спрашивать, а сразу вышел из чайной.

Ему приятно было увидеть, что снег начался вновь. Он вовсе не верил, что найдет след Ладживерта в чайных квартала Байрам-паши. Сейчас вместе с грустью, которую он чувствовал в тот вечер, когда приехал в Карс, он ощущал внутри себя и счастье. Ожидая, что придет новое стихотворение, он медленно, словно во сне, прошел мимо уродливых и бедных бетонных зданий, мимо заснеженных парковок, мимо обледенелых витрин чайных, парикмахерских и бакалей, мимо дворов, в которых со времен русских лаяло несколько собак, мимо магазинчиков, где продавались запчасти для тракторов и все необходимое для телег, мимо сырных лавок. Он чувствовал, что все, что он сейчас видит: предвыборные плакаты партии «Отечество», маленькие окна с плотно задернутыми занавесками, реклама «Появилась вакцина от японского гриппа», повешенная много месяцев назад в заледеневшую витрину аптеки «Билим»», и отпечатанные на желтой бумаге призывы против самоубийств, – он не забудет до конца своей жизни. В нем с такой силой поднялась эта невероятная ясность восприятия всех подробностей момента, который он переживал, чувство, что «в этот миг все связано между собой, и он сам – неотделимая часть этого глубокого и прекрасного мира», что он, думая, что подступает новое стихотворение, вошел в какую-то чайную на проспекте Ататюрка. Но стихотворение к нему так и не пришло.

33

Безбожник в Карсе

Страх быть убитым

Как только Ка вышел из чайной, на заснеженном тротуаре он наткнулся на Мухтара. Мухтар, в задумчивости куда-то спешивший, увидел его, но под густым крупным снегом словно бы не сразу понял, что это Ка, а Ка сначала захотел от него улизнуть. Оба одновременно сделали над собой усилие и обнялись как старые друзья.

– Ты передал Ипек то, что я просил? – спросил Мухтар.

– Да.

– Что она сказала? Иди сюда, давай посидим в этой чайной, расскажешь.

Несмотря на военный переворот, на побои, полученные от полиции, на то, что провалилось дело с выборами в мэры, он вовсе не выглядел удрученным.

– Почему меня не арестовали? Потому что выборы будут проведены, стоит только снегу закончиться, дорогам открыться, а военным вернуться в казармы, скажи это Ипек! – сказал он, когда они сидели в чайной.

Ка кивнул. И спросил, нет ли новостей о Ладживерте.

– Я первый позвал его в Карс. Раньше он всегда, когда приезжал сюда, останавливался у меня, – сказал Мухтар с гордостью. – С тех пор как стамбульская пресса причислила его к террористам, он уже не ищет нас, когда приезжает, чтобы не нанести вред нашей партии. Я самым последним узнаю о том, что он делает. Что Ипек сказала в ответ на мои слова?

Ка сказал, что Ипек не дала конкретного ответа на новое предложение Мухтара о замужестве. А Мухтар отреагировал на это с таким многозначительным видом, будто это был какой-нибудь особенный ответ, и сказал, что хочет, чтобы Ка знал, какая чувствительная, какая тактичная и понимающая женщина его бывшая жена. Он очень раскаивается сейчас, что в трудный период своей жизни неправильно вел себя с ней.

– Когда вернешься в Стамбул, ты отдашь собственноручно Фахиру стихи, которые я тебе дал, правда? – спросил он потом.

Когда Ка утвердительно кивнул, на лице Мухтара появилось жалостливое и грустное выражение. Смущение, которое Ка испытывал по отношению к Мухтару, сменялось чем-то средним между отвращением и жалостью, и вдруг он увидел, что тот достал из кармана газету.

– Если бы я был на твоем месте, то так спокойно не гулял бы по улицам, – сказал Мухтар с удовольствием.

Ка выхватил у него из рук и одним махом прочитал завтрашний номер газеты «Серхат шехир», на котором еще не просохла краска: «Успех актеров-революционеров»… «Спокойные дни в Карсе», «Выборы перенесены», «Граждане довольны восстанием…»

Потом он прочитал статью на первой полосе, на которую указал Мухтар:

БЕЗБОЖНИК В КАРСЕ

О всеобщем интересе к тому, что делает так называемый поэт Ка в эти сложные дни в нашем городе. Рассказ о так называемом поэте, опубликованный в нашем вчерашнем номере, вызвал бурный отклик у жителей Карса

Мы многое слышали о так называемом поэте Ка, который вчера, в середине кемалистского представления, разыгранного на сцене великим актером Сунаем Заимом и его друзьями при воодушевленном участии народа, представления, принесшего в Карс мир и спокойствие, прочитал свои непонятные и неприятные стихи, испортившие людям настроение. В наши дни, когда мы, жители Карса, духовно близкие друг другу и много лет жившие душа в душу, оказались втянуты внешними силами в братскую распрю, когда наше общество искусственно раскололи на сторонников религии и сторонников светских порядков, на курдов, турок и азербайджанцев, когда вновь зазвучали утверждения о геноциде армян, которые давно пора предать забвению, – среди нас, словно шпион, внезапно появился этот запятнанный человек, когда-то сбежавший из Турции и много лет живущий в Германии. Это не могло не породить у людей вопросы. Правда ли, что этот поэт сказал, встретившись два дня назад на нашем вокзале с юношами из училища имамов-хатибов, которые, к сожалению, склонны поддаваться различным провокациям: «Я атеист, я не верю в Аллаха, но и совершать самоубийство не собираюсь, и вообще Аллаха нет»? Когда он говорит, что «дело интеллектуала – злословить о святынях нации», и отрицает Аллаха – это и есть европейское свободомыслие? То, что ты кормишься на немецкие деньги, еще не дает тебе права попирать веру нации! Или же ты прячешь свое настоящее имя, потому что стесняешься, что ты – турок, и используешь в подражание европейцам псевдоним Ка? Как с сожалением сообщили позвонившие в нашу редакцию читатели, этот безбожник, подражающий Западу, приехал в наш город в эти трудные дни с целью посеять смуту между нами, он подстрекал народ к бунту, стучался в самые бедные двери в самых нищих кварталах и даже замахнулся на то, чтобы порочить Ататюрка, который даровал нам эту родину, эту республику. Всему Карсу интересно, почему этот так называемый поэт, который остановился в отеле «Кар-палас», приехал в наш город. Молодежь Карса покажет богохульникам, отрицающим Аллаха и пророка (Да благословит его Аллах и приветствует!) их место!

– Двадцать минут назад, когда я проходил мимо, оба сына Сердара еще только печатали газету, – сказал Мухтар с удовольствием – не столько потому, что сочувствовал беде и страху Ка, а скорее как человек, нашедший интересный предмет для разговора.

Ка почувствовал себя очень одиноким и еще раз внимательно прочитал статью.

Когда-то, когда Ка мечтал о блестящей литературной карьере, он думал, что вследствие модернистской новизны, которую он привнесет в турецкую поэзию (сейчас это патриотическое понятие казалось Ка смешным и жалким), он подвергнется множеству нападок и обширной критике и эта враждебность и непонимание сделают его известным. Затем он стал более-менее известным, но с такой агрессивной критикой столкнулся впервые, да и выражение «так называемый поэт» его задело.

Мухтар предупредил Ка, чтобы он не ходил в открытую, как мишень, и оставил его одного в чайной. Страх быть убитым охватил все существо Ка. Он вышел из чайной и задумчиво побрел под огромными снежинками, падающими с чарующей неторопливостью, как в замедленной съемке.

В годы ранней молодости умереть ради политической или интеллектуальной идеи, отдать свою жизнь за написанное другим человеком было для Ка высшей ступенью духовного совершенства, которой только можно достичь. К тридцати годам, наблюдая за тем, как глупо живут и расстаются с жизнью многие его друзья и знакомые – умирают под пытками во имя вздорных или даже дурных принципов, гибнут на улице от рук молодчиков из правых банд, в перестрелках при попытке ограбления банка или, что еще хуже, по неосторожности взрывают в своих руках ими же самими сделанные бомбы, – Ка отдалился от этих убеждений. Годы, которые он был вынужден провести в Германии из-за политических взглядов, которые более не разделял, основательно разорвали в сознании Ка связь между политикой и самопожертвованием. Когда он, находясь в Германии, читал в турецких газетах, что такой-то журналист был убит по политическим причинам и очень возможно, что исламистами, Ка чувствовал гнев из-за происшедшего и уважение к убитому, но восхищаться им уже совсем не получалось.

И вот теперь, на углу проспекта Халит-паши и проспекта Казыма Карабекира, он представил себе, что из обледеневшего отверстия в глухом заборе на него нацелено призрачное дуло, что его тут же убьют и он умрет на покрытом снегом тротуаре, и попытался предположить, что напишут стамбульские газеты. Весьма вероятно, что канцелярия губернатора и местные органы НРУ, чтобы не раздувать события и чтобы не выяснилось, что они несут ответственность, утаят политическую подоплеку происшедшего, а стамбульские журналисты, не обратив внимания на то, что он поэт, может быть, опубликуют сообщение о его смерти, а может быть, и нет. Даже если его друзья-поэты и те, кто работает в «Джумхуриет», попытаются представить политическую окраску события, это либо уменьшит важность статьи с общей оценкой его стихов (кто бы написал эту статью? Фахир? Орхан?), либо же поместят известие о его смерти на страницу новостей культуры, куда обычно никто не заглядывает. Если бы журналист по имени Ханс Хансен и в самом деле существовал и Ка был бы с ним знаком, он, возможно, опубликовал бы статью во «Франкфуртер рундшау», но больше ни одна западная газета не взялась бы за это. В качестве утешения Ка представил себе, что, возможно, его стихи будут переведены на немецкий и опубликованы в журнале «Акцент», – но все равно он со всей ясностью понимал, что если его внезапно убьют из-за этой статьи в газете «Серхат шехир», то он, что называется, пропадет ни за что, и боялся не столько смерти как таковой, сколько того, что может умереть в тот момент, когда появилась надежда на счастливую жизнь во Франкфурте с Ипек.

И все же перед его внутренним взором возникали лица некоторых писателей, погибших в последние годы от пуль исламистов. Да, позитивистский энтузиазм одного бывшего проповедника, который, придя под конец жизни к атеизму, выискивал в Коране «нелогичные места» (ему выстрелили в затылок), гнев одного главного редактора, который в своих колонках насмехался над девушками в платках и женщинами в чаршафах (его расстреляли поутру вместе с шофером), или же решимость одного обозревателя, который доказывал существование связей между турецкими исламистами и Ираном (он взлетел вместе со своей машиной на воздух, повернув ключ зажигания), – все это вызывало у Ка симпатию и жалость, от которой на глаза наворачивались слезы, но он все равно считал этих людей глуповатыми. Злило его не столько то, что западная и стамбульская пресса совершенно не интересовалась жизнью этих пламенных журналистов или их коллег, которые по сходным причинам получали пули в голову в переулках провинциальных городов, сколько то, что родная им среда через короткое время навсегда забывала о своих писателях, убитых неизвестно кем; и он с величайшим удивлением понимал, насколько умным поступком было бы удалиться в какой-нибудь утолок и там найти свое счастье.

Подойдя к редакции газеты «Серхат шехир» на проспекте Фаик-бея, Ка увидел, что завтрашняя газета вывешена изнутри, в углу витрины, очищенной ото льда. Он еще раз прочитал статью о себе и вошел внутрь. Старший из двух работящих сыновей Сердар-бея перевязывал нейлоновой бечевкой стопку отпечатанных газет. Чтобы его заметили, Ка снял шапку и похлопал по плечам, засыпанным снегом.

– Отца нет! – сказал младший сын, подходя к нему с тряпкой в руках, которой он вытирал машину. – Чая хотите?

– Кто написал обо мне статью в завтрашней газете?

– О вас есть статья? – спросил младший сын, насупив брови.

– Есть, – сказал его старший брат, у которого были такие же полные губы, дружелюбно и с довольным видом улыбаясь. – Все статьи сегодня написал мой отец.

– Если вы утром распространите эту газету… – начал Ка и на какой-то момент задумался, – мне будет очень плохо.

– Почему? – спросил старший мальчик. У него была очень мягкая кожа и слишком невинные глаза, невозможно было не поверить, что он смотрит с простодушной искренностью.

Ка понял, что если будет дружелюбно, по-детски, задавать простые вопросы, то сможет у них все выведать. Итак, он узнал от крепких пареньков, что до настоящего времени газету успели купить только Мухтар-бей, мальчик, который приходит из областного отделения партии «Отечество», и Нурие-ханым, учительница литературы на пенсии, которая заходит каждый вечер; что экземпляры, которые, если бы дороги были открыты, отправились бы с автобусом в Стамбул и Анкару, ждут вместе со вчерашними посылками, а оставшаяся часть газет будет распространена ими в Карсе завтра утром, и если их отец захочет, то тогда, конечно же, они до вечера смогут изготовить новый тираж, но он недавно вышел из редакции и домой на ужин не придет. Сказав, что он не может подождать, чтобы выпить чая, Ка взял газету и вышел в холодную и убийственную карсскую ночь.

Беспечный и невинный вид парней немного успокоил Ка, и когда он шел среди медленно падавших снежинок, то спросил себя, не слишком ли он боится, ощутив при этом чувство вины. Где-то в душе мелькнула мысль, что многие злосчастные писатели, получившие пули в грудь и голову, или те, которые вскрывали пришедшую по почте посылку с бомбой, приняв ее за коробку с лукумом, присланную восторженными читателями, попадали в такую же ловушку гордости и смелости и им пришлось попрощаться с этим миром. Например, поэт Нуреттин, преклонявшийся перед Европой и не очень-то интересовавшийся подобными темами: когда его статья, которую он написал много лет назад на тему религии и искусства, наполовину «научная», а больше – полная ерунды, была издана исламистской газетой в искаженном виде и со словами «Он надругался над нашей религией!», то только для того, чтобы не выглядеть трусом, он с жаром стал повторять свои прежние мысли, и это было превращено светской прессой, горячие кемалистские взгляды которой поддерживались военными, в героическую историю с преувеличениями, которые нравились и ему самому; и однажды утром взрывом бомбы, привязанной в полиэтиленовом пакете к переднему колесу его машины, его разорвало на множество маленьких кусочков, так что огромной похоронной процессии пришлось идти за пустым катафалком. Ка знал из маленьких и бесстрастных заметок на последних страницах турецких газет, которые он перелистывал в библиотеке во Франкфурте, что для того, чтобы убить журналистов из маленьких провинциальных городов, бывших левых, которые поддаются на такого рода провокации, боясь, как бы их не сочли трусами, и мечтают, что, может быть, как Салман Рушди, привлекут к себе интерес всего мира, а также врачей-материалистов и убежденных критиков религии, не то что никто не устраивает хитрых ловушек с бомбами, как в больших городах, но обходятся даже и без обычного пистолета: обозленные молодые исламисты или душат таких голыми руками на темной улице, или режут. Пытаясь решить, что он скажет по этому поводу, если будет возможность опубликовать ответ в газете «Серхат шехир», чтобы и пулю не получить, и чувство собственного достоинства спасти («Я атеист, но, конечно же, не поносил пророка?» Или: «Я не верю, но и неуважения к религии не проявляю?»), он услышал за спиной чьи-то увязающие в снегу и приближающиеся шаги и, вздрогнув, обернулся. Это был директор автобусной фирмы, которого он вчера видел в обители шейха Саадеттина. Ка подумал, что этот человек может засвидетельствовать, что он не атеист, и устыдился этой мысли.

Он медленно спустился по проспекту Ататюрка, сильно замедляясь на покрытых льдом углах тротуаров, поражаясь невероятной красоте падавшего крупными хлопьями снега, от которого веяло каким-то уже привычным волшебством. В последующие годы он спросит у себя, почему все время хранит в себе красоту снега в Карсе, виды, которые он наблюдал, когда бродил вниз и вверх по заснеженным тротуарам (пока внизу трое детей толкали санки на горку, в темных витринах фотомастерской «Айдын» отражался зеленый свет единственного в городе светофора), словно печальные открытки, которые невозможно забыть.

В дверях бывшего швейного ателье, которое Сунай превратил в свой штаб, стояли двое солдат-караульных и один военный грузовик. Когда Ка несколько раз повторил укрывавшимся от снега на крыльце солдатам, что хочет увидеть Суная, его попросили отойти, словно бы отталкивая несчастного крестьянина, пришедшего из деревни подать прошение начальнику Генерального штаба. Он хотел увидеться с Сунаем, чтобы попросить его остановить распространение газеты.

Волнение и гнев, которые он испытал потом, стоит оценивать с точки зрения разочарования от неудачи, постигшей этот план. Ему хотелось бегом по снегу вернуться в отель, но он еще не дошел до первого угла, как оказался в кофейне «Бирлик», которая находилась слева. Сев за столик между печкой и зеркалом, он написал стихотворение под названием «Погибнуть от пули».

Ка разместит это стихотворение, главной темой которого, как он напишет, был страх, между осями памяти и воображения на шестиугольной снежинке, и впоследствии смиренно примет предсказанную в нем судьбу.

Написав стихотворение, Ка вышел из кофейни «Бирлик», и, когда вернулся в отель «Кар-палас», было двадцать минут девятого. Он бросился на постель и стал смотреть на большие снежинки, медленно падающие в свете уличных фонарей и розовой буквы «К», и попытался успокоиться, представляя себе, как они будут счастливы с Ипек в Германии. Через десять минут, ощутив нестерпимое желание как можно скорее увидеть ее, он спустился вниз и увидел, что Захиде ставит на середину стола, вокруг которого собралась вся семья вместе с каким-то гостем, кастрюлю с супом, и с радостью заметил, как блестят каштановые волосы Ипек. Когда он садился туда, куда ему указали, рядом с Ипек, он на какой-то момент с гордостью ощутил, что все присутствующие за столом знают об их любви, и тут заметил, что гость, сидевший напротив, – издатель газеты «Серхат шехир» Сердар-бей.

Сердар-бей так по-дружески ему улыбнулся и пожал руку, что Ка даже на мгновение засомневался в том, что он прочитал в газете, лежавшей у него в кармане. Ка протянул миску, чтобы ему налили суп, потом вложил под столом свою руку в руки Ипек, подвинулся к ней, ощутил ее запах и ее присутствие и на ухо прошептал ей, что, к сожалению, ничего не узнал о Ладживерте. Он тут же встретился взглядом с Кадифе, сидевшей рядом с Сердар-беем, и понял, что Ипек за это мгновение уже сообщила ей об этом. Кадифе была полна гнева и возмущения, но все же смогла выслушать жалобы Тургут-бея по поводу собрания, проведенного в отеле «Азия»: он сказал, что все это собрание было провокацией и что полиция, конечно же, в курсе.

– Но я вовсе не раскаиваюсь в том, что принял участие в этом историческом собрании, – сказал он. – Я рад, что собственными глазами увидел, насколько низок уровень молодого и пожилого человеческого материала, занимающегося политикой в Карсе. Я понял, что с этими глупыми разгильдяями и несчастными людьми никакую политику сделать не получится. На этом собрании, куда я пошел, чтобы выступить против военного переворота, я почувствовал, что на самом деле военные хорошо сделали, что не вверили этим бандитам будущее Карса. Я призываю всех вас, и прежде всего Кадифе, еще раз подумать, прежде чем заниматься политикой в этой стране. К тому же тридцать пять лет назад в Анкаре все знали, что эта крашеная пожилая певица, которая сейчас вращает колесо в «Колесе судьбы», была любовницей министра иностранных дел Фатина Рюштю Зорлу, которого потом казнили.

Прошло больше двадцати минут, как Ка сел за стол, и все это время за столом царила тишина, которую нарушал только включенный телевизор. Наконец Ка сказал, что против него была написана статья, и показал сидевшим за столом газету «Серхат шехир», вытащив ее из кармана.

– Я тоже собирался об этом сказать, но не мог решиться, потому что боялся, что вы поймете меня неверно и обидитесь, – сказал Сердар-бей.

– Сердар, Сердар, от кого и какой приказ ты опять получил? – спросил Тургут-бей. – Стыдно перед нашим гостем, не так ли? Дайте ему, пусть он прочитает чепуху, которую написал.

– Я хочу, чтобы вы знали, что я не верю ни слову из того, что написал, – сказал Сердар-бей, взяв газету, которую ему протягивал Ка. – Если вы подумаете, что я в это верю, вы меня обидите. И ты ему скажи, Тургут-бей, что это – не личное, что в Карсе журналист вынужден писать такие статьи по заказу.

– Сердар всегда получает приказ из канцелярии губернатора и всегда кого-нибудь поливает грязью, – сказал Тургут-бей. – Ну-ка, прочитай это.

– Но я ни во что не верю! – с гордостью сказал Сердар-бей. – И наши читатели не поверят. Поэтому бояться нечего.

Сердар-бей прочитал статью, делая в некоторых местах драматические и насмешливые акценты и смеясь.

– Как мы видим, бояться нечего! – сказал он после этого.

– Вы атеист? – спросил Тургут-бей Ка.

– Папа, речь не об этом, – сказала Ипек с гневом. – Если эту газету распространят, то завтра его убьют на улице.

– Сударыня, ничего не будет, – сказал Сердар-бей. – Всех исламистов Карса, всех реакционеров забрали военные. – Он повернулся к Ка. – По вашим глазам я понимаю, что вы не обижаетесь и знаете: я очень высоко ценю ваше искусство и вашу человечность. Не осуждайте меня по европейским правилам, которые нам совершенно не подходят! Дураков, которые в Карсе считают, что они в Европе, и Тургут-бей это хорошо знает, здесь убивают за три дня в каком-нибудь углу и забывают о них. Пресса Восточной Анатолии в очень затруднительном положении. Обычные граждане в Карсе нас не покупают и не читают. На мою газету подписаны только государственные организации. И конечно, мы будем сообщать те новости, о которых хотят знать наши подписчики. Везде в мире, и даже в Америке, газеты прежде всего сообщают новости, которые интересуют их читателей. Если читатель хочет от вас статью, лживую статью, то нигде в мире никто не будет писать правду, снижая уровень продаж. Если это повышает уровень продаж моей газеты, то зачем мне писать правду?! И к тому же нам полиция не разрешит писать правду. В Анкаре и Стамбуле у нас есть сто пятьдесят читателей родом из Карса. И мы много пишем о них, расхваливая их, преувеличивая успех и богатство, которых они там добились, чтобы они продлевали подписку. Да, после этой лжи они начинают в себя верить, но это другой разговор. – Он рассмеялся.

– Скажи вот что: кто заказал эту статью, – произнес Тургут-бей.

– Как известно, самое важное правило в европейской журналистике – тайна источника информации!

– Мои дочери полюбили этого гостя, – сказал Тургут-бей. – Если ты завтра распространишь эту газету, они тебя никогда не простят. А если нашего друга убьют остервеневшие сторонники шариата, ты что, не будешь чувствовать ответственности?

– Вы так боитесь? – улыбнулся Сердар-бей Ка. – Если вы так боитесь, то совсем не выходите завтра на улицу.

– Вместо того чтобы ему не показываться на улицах, пусть лучше газеты не покажутся, – сказал Тургут-бей. – Не распространяй газету.

– Это обидит подписчиков.

– Хорошо, – сказал Тургут-бей, у которого возникла новая мысль. – Отдай эту газету тому, кто ее заказал. А другие номера издай заново, убрав оттуда эту лживую и провокационную статью о нашем госте.

Ипек и Кадифе поддержали эту идею.

– То, что мою газету воспринимают с такой серьезностью, вселяет в меня гордость, – сказал Сердар-бей. – Но тогда вы должны сказать, кто покроет расходы на это новое издание.

– Мой отец как-нибудь пригласит вас и ваших сыновей на ужин в закусочную «Йешиль-юрт», – сказала Ипек.

– Если и вы придете, тогда годится, – сказал Сердар-бей. – После того как дороги откроются и мы избавимся от этих актеров! И Кадифе-ханым придет. Кадифе-ханым, вы можете сделать заявление в поддержку переворота в театре для статьи, которую я помещу на освободившееся место, нашим читателям это очень понравится.

– Не сделает, не сделает, – сказал Тургут-бей. – Ты что, совсем не знаешь мою дочь?

– Кадифе-ханым, вы можете сказать, что после военного переворота, устроенного актерами, в Карсе снизилось количество самоубийств? Это также очень понравится нашим читателям. К тому же вы были против самоубийств мусульманок.

– Теперь я не против самоубийств! – отрезала Кадифе.

– Но разве это не ставит вас в положение атеистки? – сказал Сердар-бей и попытался было продолжить развивать новую тему разговора, но был достаточно умен, чтобы понять, что сидевшие за столом смотрят на него неодобрительно.

– Хорошо, я даю слово, что не буду распространять эту газету, – сказал он.

– Вы сделаете новое издание?

– Когда уйду отсюда и перед тем, как вернуться домой!

– Благодарим вас, – сказала Ипек.

Настало долгое, странное молчание. Ка это понравилось: впервые за многие годы он чувствовал себя частью семьи; он понимал, что то, что называется семьей, построено на удовольствии волей-неволей вести свою линию, будучи частью одного целого, несмотря на невзгоды и проблемы, и жалел, что упустил это в жизни. Мог ли он быть счастлив с Ипек до конца жизни? Он искал не счастья, он понял это очень хорошо, после того как выпил третью рюмку ракы, и можно было даже сказать, что он предпочел бы несчастье. Важно было создать это безнадежное единство, важно было создать единение двух людей, которое останется за пределами всего мира. Он чувствовал, что сможет построить это, целые месяцы напролет занимаясь любовью с Ипек. Ка делало невероятно счастливым то, что он сидел этим вечером за одним столом с двумя сестрами, одной из которых обладал, чувствовал их близость, мягкость их кожи, верил, что, когда по вечерам будет возвращаться домой, не будет одиноким, верил во все это обещание физического счастья и в то, что газету не распространят.

От переполнявшего его слишком огромного счастья он выслушал рассказы и слухи за столом не как новости о несчастьях, а как старую страшную сказку: один из мальчиков, работавших на кухне, рассказал Захиде, что на футбольный стадион, где ворота виднелись из-под снега лишь наполовину, привели очень многих арестованных, весь день держали их на морозе, чтобы большинство из них простудились под снегом и даже замерзли и умерли; и что он слышал, как нескольких из них расстреляли у входа в раздевалки в назидание остальным. Свидетели террора, который весь день чинили в городе З. Демиркол и его друзья, возможно, преувеличивали: рассказывали, например, о нападении на общество «Месопотамия», где молодые курдские националисты занимались исследованиями «фольклора и литературы»; так как нападавшие никого там не нашли, то сильно избили не интересовавшегося политикой старика, который подавал чай в обществе, а по ночам спал там. До утра избивали двух парикмахеров и одного безработного, которым полгода назад устроили допрос, но не стали задерживать, после того как статуя Ататюрка перед входом в деловой центр имени Ататюрка была облита водой с краской и помоями. Они признали свою вину и прочие свои враждебные идеологии кемализма действия (разбитый молотком нос статуи Ататюрка в саду профессионально-технического лицея; непристойные надписи на плакате с портретом Ататюрка, висевшим на стене в кофейне «Онбешлилер»; планы по разрушению топором статуи Ататюрка напротив резиденции местных властей). Один из двух молодых курдов, которых обвиняли в том, что они после театрального переворота писали лозунги на стенах домов на проспекте Халит-паши, был убит, а другого, арестовав, избили до потери сознания, а когда безработный юноша, которого привели, чтобы он стер лозунги на стенах училища имамов-хатибов, побежал, стали стрелять ему по ногам. Всех, кто говорил непристойности о военных и актерах, и тех, кто распространял необоснованные слухи, арестовали благодаря доносчикам, сидевшим в чайных, но все равно ходило очень много раздутых слухов, как это всегда бывает во времена различных потрясений и разгула преступности. Говорили о молодых курдах, которые погибли при взрыве бомб у них в руках, о девушках в платках, совершивших самоубийство в знак протеста против военного переворота, или о грузовике с динамитом, который остановили, когда он уже подъезжал к полицейскому участку в квартале Инёню.

Ка уже и раньше слышал о нападениях с участием смертников на грузовике со взрывчаткой и потому спокойно сидел весь вечер рядом с Ипек, не обращая никакого внимания на эти разговоры.

Поздно вечером, когда Тургут-бей и его дочери вслед за Сердар-беем встали, чтобы удалиться в свои комнаты, Ка пришло в голову позвать Ипек к себе. Но чтобы не нарушить ощущения счастья, если ему откажут, он вышел из комнаты, даже не кивнув Ипек.

34

Да и Кадифе не согласится

Посредник

Ка выкурил сигарету, глядя из окна на улицу. Снегопад уже прекратился; на пустынных улицах, покрытых снегом, под бледным светом уличных фонарей повисла неподвижность, дарившая ощущение покоя. Ка прекрасно знал, что это ощущение было связано скорее не с красотой снега, а с любовью и счастьем. И к тому же его успокаивало то, что здесь, в Турции, он был окружен множеством людей, похожих на него, подобных ему. И он был счастлив настолько, что признался себе в том, что это чувство покоя усиливается от само собой возникшего чувства превосходства над этими людьми, поскольку он приехал из Германии и из Стамбула.

В дверь постучали, и Ка был поражен, увидев перед собой Ипек.

– Я все время думаю о тебе, не могу уснуть, – сказала она, входя.

Ка сразу понял, что они будут любить друг друга до утра, не обращая внимания на Тургут-бея. Возможность обнимать Ипек, не испытывая боли ожидания, – в это невозможно было поверить. Пока они были всю ночь близки, Ка понял, что существует некое место по ту сторону счастья и что ему самому не хватает жизненного и любовного опыта, который был у него до того дня, чтобы чувствовать это пространство вне времени и вне страстной любви. Впервые в жизни он чувствовал себя настолько спокойно. Он забыл сексуальные образы, которые держал наготове в уголке своего сознания, когда прежде занимался любовью, забыл желания, позаимствованные из порнографических журналов и фильмов. Пока он телом любил Ипек, он слышал музыку, которой раньше в себе не замечал, и двигался в гармонии с ней. Он то и дело начинал дремать, видел, что бежит во сне, в котором царит райская атмосфера летних каникул, видел, что он бессмертен, что ест нескончаемое яблоко в падающем самолете, и, почувствовав пахнущую яблоком жаркую кожу Ипек, просыпался, с очень близкого расстояния в бледном желтоватом свете уличных фонарей и снежном свете, падающем с улицы, смотрел в глаза Ипек и, увидев, что она проснулась и безмолвно смотрит на него, чувствовал, что они лежат, словно два бок о бок отдыхающих кита на отмели, и замечал тогда, что их руки сплетены.

В тот миг, когда она проснулась, они встретились взглядами, и Ипек сказала:

– Я поговорю с отцом. Я поеду с тобой в Германию.

Ка не мог уснуть. Он просматривал всю свою жизнь, словно счастливый фильм.

В городе раздался взрыв. Кровать, комната, отель внезапно покачнулись. Издалека послышались звуки пулеметных очередей. Снег, укрывший город, смягчал шум. Они прижались друг к другу и молча стали ждать.

Позже, когда они проснулись, звуки выстрелов уже прекратились. Ка два раза вставал из жаркой постели и курил, ощущая на влажной от пота коже холодный как лед воздух, идущий от окна. В голову не приходило ни одного стихотворения. Он был счастлив, как никогда в жизни.

Утром он проснулся от стука в дверь. Ипек рядом не было. Он не мог вспомнить, когда уснул в последний раз, о чем они в последний раз разговаривали с ней, когда прекратились звуки выстрелов.

В дверях стоял портье Джавит. Он сказал, что в отель пришел какой-то офицер, который сообщил, что Сунай Заим приглашает Ка в штаб, и сейчас ждет его внизу. Ка не стал торопиться и побрился.

Пустые улицы Карса показались ему еще более чарующими и красивыми, чем вчера утром. В верхней части проспекта Ататюрка он увидел дом, где была разбита дверь, выбиты стекла и весь фасад был в дырах и выбоинах.

В швейном ателье Сунай сказал, что в том доме был проведен теракт с участием террориста-смертника.

– Бедняга додумался по ошибке войти не сюда, а в один из домов в верхней части города, – сказал он. – Его разорвало на куски. До сих пор не могут понять, кто он – исламист или из РПК?

Ка видел в Сунае проявление детской черты, свойственной известным актерам: слишком всерьез воспринимать роли, которые они играют. Сунай побрился и выглядел чистым, свежим и бодрым.

– Мы поймали Ладживерта, – сказал он, глядя в глаза Ка.

Ка инстинктивно захотелось спрятать радость, которую принесла ему эта весть, но это не укрылось от взгляда Суная.

– Он плохой человек, – сказал он. – Совершенно ясно, что это он приказал убить директора педагогического института. С одной стороны, он рассказывает всем, что против самоубийств, а с другой стороны, организовывает глупых, несчастных парней, чтобы устраивать террористические атаки с участием смертников. Управление национальной безопасности уверено, что он приехал сюда со взрывчаткой, которой хватит, чтобы на воздух взлетел весь Карс! В ночь переворота он устроил так, что они потеряли его след. Спрятался так, что никто не знал. Ты, конечно же, знаешь о том смешном собрании, которое вчера вечером состоялось в отеле «Азия».

Ка картинно покачал головой, словно они участвовали в какой-то пьесе.

– Моя задача в жизни вовсе не заключается в том, чтобы наказать этих преступников, радикалов и террористов, – сказал Сунай. – Есть пьеса, которую я мечтаю поставить уже много лет, и я сейчас здесь для этого. Есть один английский писатель по имени Томас Кид. Шекспир стащил своего «Гамлета» у него. Я открыл одну несправедливо забытую пьесу Кида под названием «Испанская трагедия». Эта пьеса о кровной вражде и мести. Мы с Фундой уже пятнадцать лет ждем подходящего случая, чтобы сыграть ее.

Ка картинно, низким поклоном, поприветствовал вошедшую в комнату Фунду Эсер и увидел, что женщине, курившей сигарету через длинный мундштук, это понравилось. Ка даже не успел спросить, о чем пьеса, как супруги кратко рассказали о ней.

– Я упростил пьесу, чтобы она понравилась и была в назидание нашим людям, – сказал затем Сунай. – Когда мы будем ее играть завтра в Национальном театре, ее увидят зрители и весь Карс в прямой трансляции.

– Я бы тоже хотел посмотреть, – сказал Ка.

– Мы хотим, чтобы в пьесе играла и Кадифе… Фунда будет ее коварной соперницей… Кадифе выйдет на сцену с покрытой головой. А затем внезапно откроет перед всеми голову, восстав против глупых обычаев, ставших причиной кровной вражды. – Сунай сделал наигранное движение, словно с волнением скидывал с головы невидимый платок.

– Опять будут беспорядки! – сказал Ка.

– Об этом не беспокойся! Сейчас у нас есть военная сила.

– Да ведь и Кадифе не согласится, – сказал Ка.

– Мы знаем, что Кадифе влюблена в Ладживерта, – сказал Сунай. – Если Кадифе откроет голову, я сразу отпущу Ладживерта. Они вместе убегут куда-нибудь далеко и будут счастливы.

На лице Фунды Эсер появилось покровительственное и нежное выражение, свойственное добросердечным тетушкам, радующимся за счастье сбежавших вместе молодых влюбленных из турецких мелодраматических фильмов. Ка на какой-то миг представил себе, что с той же нежностью она могла бы отнестись и к его отношениям с Ипек.

– И все же я сомневаюсь, что Кадифе сможет снять платок во время прямой трансляции, – помолчав, сказал он.

– Мы подумали, что в создавшейся ситуации один ты сможешь ее убедить, – сказал Сунай. – Для нее заключить с нами сделку все равно что заключить сделку с самым большим дьяволом. Между тем она знает, что ты признаешь правоту девушек-самоубийц. И еще ты влюблен в ее старшую сестру.

– Нужно убедить не только Кадифе, но и Ладживерта. Но сначала нужно поговорить с Кадифе, – сказал Ка. Из головы у него никак не выходила простота и грубость фразы «И еще ты влюблен в ее сестру».

– Все это ты сделай так, как тебе хочется, – сказал Сунай. – Я предоставляю тебе широкие полномочия и военную машину. Ты можешь заключить сделку и выдвинуть любые условия, какие тебе захочется, от моего имени.

Наступило молчание. Сунай заметил, что Ка задумался.

– Я не хочу вмешиваться в это дело, – сказал Ка.

– Почему?

– Возможно, потому, что я трус. Я сейчас очень счастлив. Я не хочу становиться мишенью для сторонников шариата. Скажут, что этот атеист устроил так, чтобы Кадифе открыла голову и чтобы студенты на это смотрели, и даже если я сбегу в Германию, однажды вечером они застрелят меня на улице.

– Сначала убьют меня, – с гордостью сказал Сунай. – Но мне понравилось и то, что ты назвал себя трусом. И я тоже из трусов, поверь мне. В этой стране выживают только трусы. Но, как и все трусы, любой человек все время представляет себе, что однажды совершит что-нибудь героическое, не так ли?

– Я сейчас очень счастлив. Я вовсе не хочу быть героем. Мечта о героизме – утешение несчастливых людей. Вообще-то, такие, как мы, либо убивают кого-нибудь, считая, что совершили героизм, либо убивают себя.

– Хорошо, но разве ты в глубине сознания не понимаешь, что это счастье долго не продлится? – упрямо спросил Сунай.

– Зачем мы пугаем нашего гостя? – спросила Фунда Эсер.

– Никакое счастье долго не длится, я знаю это, – сказал Ка осторожно. – Но я не собираюсь давать повод убить себя, совершая героический поступок из-за этой преждевременной вероятности стать несчастливым.

– Если ты не станешь в этом участвовать, то тебя убьют не в Германии, а здесь! Ты видел сегодняшнюю газету?

– Там пишут, что я сегодня умру? – спросил Ка, улыбаясь.

Сунай показал Ка последний номер газеты «Серхат шехир», который он видел вчера вечером.

– «Безбожник в Карсе!» – с театральной интонацией прочитала Фунда Эсер.

– Это вчерашнее первое издание, – сказал Ка уверенно. – Потом Сердар-бей решил сделать новый выпуск и исправить положение.

– Он не выполнил своего решения и утром распространил первое издание, – сказал Сунай. – Никогда нельзя доверять словам журналистов. Но мы тебя защитим. Сторонники шариата, которым не хватает сил, чтобы справиться с военными, первым делом захотят убить атеиста, прислужника Запада.

– Это ты велел Сердар-бею написать эту статью? – спросил Ка.

Сунай бросил на него полный обиды взгляд, подняв брови и поджав губы, словно честный человек, которого оскорбили, а Ка заметил, что он очень счастлив оттого, что находится в положении сметливого политика, занимающегося мелкими интригами.

– Если ты дашь слово охранять меня до конца, то я буду посредником, – сказал Ка.

Сунай пообещал и, обняв, поздравил Ка с тем, что он вступил в ряды якобинцев, сказал, что два телохранителя никогда не будут отходить от Ка.

– Если понадобится, они тебя и от самого себя защитят! – горячо добавил он.

Они сели, чтобы поговорить о деталях посредничества и о том, что нужно сделать, чтобы убедить Кадифе, а также выпили ароматный утренний чай. Фунда Эсер была так рада, словно к театральной труппе примкнул знаменитый блестящий актер. Сунай немного поговорил о силе «Испанской трагедии», но Ка совершенно об этом не думал, он смотрел на удивительный белый свет, лившийся с улицы сквозь высокое окно швейного ателье.

Уходя из ателье, Ка увидел, что к нему приставили двух огромных вооруженных солдат, и испытал разочарование. Ему хотелось, чтобы по меньшей мере один из них был офицером либо шикарно одетым полицейским в штатском. Он видел однажды известного писателя, который выступил на телевидении, сказав, что турецкий народ – дурак и что он сам вовсе не верит в ислам, а рядом с ним были шикарно одетые и подготовленные телохранители, которых в последние годы его жизни предоставили ему власти. Они не только несли его сумку, но и торжественно открывали дверь перед ним, что, как верил Ка, известный писатель-оппозиционер заслужил, а также держали его под руку на лестнице и ограждали его от слишком любопытных почитателей и врагов.

А солдаты, которые сидели рядом с Ка в военной машине, вели себя так, как будто они его не охраняют, а задержали.

Как только Ка вошел в отель, он вновь ощутил счастье, охватившее всю его душу, и, хотя ему захотелось немедленно увидеть Ипек, ему сначала нужно было найти какой-то способ поговорить с Кадифе наедине, поскольку скрывать что-то от Ипек означало пусть и небольшое, но предательство их любви. Однако, встретив Ипек в холле, он забыл о своих намерениях.

– Ты красивее, чем я тебя помню! – сказал он, с восхищением глядя на Ипек. – Меня позвал Сунай, хочет, чтобы я был посредником.

– В чем?

– Вчера вечером был пойман Ладживерт! – сказал Ка. – Почему ты отворачиваешься? Нам ничего не грозит. Да, Кадифе расстроится. Но что касается меня, это меня успокоило. – Он быстро рассказал ей о том, что слышал от Суная, и объяснил, что ночью они слышали взрыв и звуки выстрелов. – Ты ушла утром, не разбудив меня. Не бойся, я разберусь с этим, никто не пострадает. Мы поедем во Франкфурт и будем счастливы. Ты поговорила с отцом?

Он сказал ей, что будет заключена сделка, для чего Сунай отправит его самого к Ладживерту, но сначала он должен поговорить с Кадифе. Чрезмерное беспокойство, которое он видел в глазах Ипек, означало, что она волнуется из-за него, и это ему понравилось.

– Через какое-то время я пришлю Кадифе в твой номер, – сказала Ипек и ушла.

Поднявшись к себе, он увидел, что постель застлали. Вещи, среди которых он вчера провел самую счастливую ночь в своей жизни, бледная лампа на столике, выцветшие занавески сейчас были в совершенно ином снежном свете и безмолвии, но он все еще мог вдыхать запах, оставшийся в комнате после ночи любви. Он бросился на кровать и, глядя в потолок, попытался понять, какие беды могут его постигнуть, если он не сможет убедить Кадифе и Ладживерта.

Как только вошла Кадифе, она сказала:

– Расскажи, что ты знаешь об аресте Ладживерта. Его мучили?

– Если бы его мучили, то меня бы к нему не отвели, – сказал Ка. – Скоро отведут. Его поймали после собрания в отеле, а больше я ничего не знаю.

Кадифе посмотрела из окна на улицу, на заснеженный проспект.

– Сейчас ты счастлив, а я несчастна, – сказала она. – Как все изменилось после нашей встречи в кладовой!

Ка вдруг вспомнил, как вчера после полудня они встречались в 217-м номере отеля и как перед выходом из комнаты Кадифе вытащила пистолет и обыскала его, – вспомнил так, словно это был очень давний и сладкий миг, связывавший их друг с другом.

– Это не все, Кадифе, – сказал Ка. – Люди из окружения Суная убедили его в том, что Ладживерт замешан в убийстве директора педагогического института. В Карс даже прислали дело, в котором есть доказательства, что именно он убил в Измире телеведущего.

– Кто эти люди, которые окружают его?

– Несколько сотрудников Национального разведывательного управления в Карсе… и несколько военных, связанных с ними… Но Сунай не находится полностью под их влиянием. У него есть свои цели, связанные с искусством. Это его слова. Сегодня вечером он хочет сыграть одну пьесу в Национальном театре и дать тебе роль. Не кривись, слушай. Будет прямая трансляция по телевидению, будет смотреть весь Карс. Если ты согласишься сыграть, а Ладживерт убедит студентов училища имамов-хатибов и они придут на спектакль, будут сидеть тихо, прилично, смотреть и хлопать там, где надо, Сунай тут же отпустит Ладживерта. Все будет забыто, никто не пострадает. Он послал меня в качестве посредника.

– Что за пьеса?

Ка рассказал об «Испанской трагедии» Томаса Кида и сказал, что Сунай предупредил, что изменил и адаптировал пьесу.

– Уже многие годы во время турне по Анатолии он адаптировал Корнеля, Шекспира и Брехта на свое усмотрение, соединяя пьесы с танцем живота и с неприличными песнями.

– Должно быть, во время прямой трансляции я буду женщиной, которую изнасилуют, чтобы началась кровная вражда.

– Нет. Ты будешь девушкой-мятежницей, которая, закрывая голову, как испанская дама, устает от кровной вражды и однажды, в момент гнева, сбрасывает свой платок.

– Здесь, чтобы быть революционером, необходимо не снимать платок, а надеть его.

– Это пьеса, Кадифе. И ты сможешь снять платок, так как это спектакль.

– Я поняла, чего они хотят от меня. Даже если это и пьеса и даже если в пьесе будет пьеса, я не сниму платок.

– Послушай, Кадифе, через два дня снег прекратится, дороги откроются и заключенный попадет в руки безжалостных людей. И тогда ты не увидишь Ладживерта до конца своих дней. Ты подумала об этом?

– Я боюсь, что если подумаю, то соглашусь.

– К тому же под платок ты наденешь парик. Никто не увидит твоих волос.

– Если бы я собиралась надеть парик, я бы сделала это давно, как другие, чтобы попасть в институт.

– Сейчас вопрос не в том, чтобы сохранить чувство собственного достоинства при входе в институт. Ты сделаешь это для того, чтобы спасти Ладживерта.

– Интересно, а захочет ли Ладживерт, чтобы я устроила его освобождение, открыв голову?

– Захочет, – ответил Ка. – То, что ты откроешь голову, не нанесет вреда чувству собственного достоинства Ладживерта. Потому что о ваших отношениях никто не знает.

По гневу в ее глазах он понял, что смог попасть в больное место Кадифе, и потом Ка увидел, что она странно улыбнулась, и испугался этого. Его охватил страх и ревность. Он боялся, что Кадифе скажет ему что-нибудь ужасное об Ипек.

– У нас немного времени, Кадифе, – сказал он, охваченный все тем же странным страхом. – Я знаю, что ты понимающая и умная девушка и легко сможешь выйти из этой ситуации. Я говорю тебе это как человек, многие годы живший жизнью политического изгнанника. Послушай меня: жизнь проживают не для принципов, а для того, чтобы быть счастливым.

– Но без принципов и веры никто не может быть счастлив, – сказала Кадифе.

– Верно. Но в таком тираническом государстве, как наше, где жизнь человека не имеет никакой цены, уничтожать себя ради того, во что веришь, – неразумно. Великие принципы, убеждения – все это для людей из богатых стран.

– Как раз наоборот. В бедной стране людям не за что ухватиться, кроме их веры.

Ка не сказал того, что подумал: «Но то, во что они верят, – неправда!» Он сказал:

– Но ты не из бедных, Кадифе. Ты приехала из Стамбула.

– И поэтому я поступлю согласно тому, во что верю. Я не могу внешне отрекаться от своей веры. Если я сниму платок, то сниму его по убеждению.

– Хорошо, а что ты скажешь вот на такое: никого не впустят в зрительный зал. Пусть жители Карса смотрят происходящее только по телевизору. Тогда камера сначала покажет, что ты в минуту гнева хватаешься рукой за платок. А затем мы сделаем монтаж и покажем со спины, как волосы открывает другая, похожая на тебя девушка.

– Это еще хитрее, чем надеть парик, – сказала Кадифе. – И в конце концов все подумают, что я сняла платок после военного переворота.

– Что важнее? То, что предписывает религия, или то, что подумают все? Таким образом, получится, что ты ни разу не снимешь платок. А если тебя беспокоит, что скажут, когда все эти глупости закончатся, расскажем, что это был монтаж. Когда станет известно, что ты согласилась на все это, чтобы спасти Ладживерта, молодые люди из училища имамов-хатибов почувствуют к тебе еще большее уважение.

– Ты когда-нибудь думал о том, что, когда изо всех сил стараешься кого-либо убедить, – сказала Кадифе совершенно изменившимся тоном, – на самом деле говоришь то, во что никогда не верил сам?

– Может быть. Но сейчас мне так не кажется.

– И когда тебе в конце концов удастся уговорить этого человека, ты испытываешь чувство вины, что ты уговорил его, не так ли? Из-за того, что не оставил ему иного выхода.

– То, что ты видишь, – это не безвыходное положение для тебя, Кадифе. Ты, как умный человек, понимаешь, что иного выхода нет. Люди, окружающие Суная, повесят Ладживерта, и рука у них не дрогнет, и ты не можешь на это согласиться.

– Скажем, я сняла перед всеми платок, приняла поражение. Откуда будет ясно, что они отпустили Ладживерта? Зачем мне верить словам этой власти?

– Ты права. Я поговорю с ними об этом.

– С кем и когда ты поговоришь?

– После того как увижусь с Ладживертом, я опять пойду к Сунаю.

Они оба помолчали некоторое время. Таким образом, стало совершенно ясно, что Кадифе приняла эти условия. И все же Ка, чтобы убедиться в этом, посмотрел на часы, показывая их Кадифе.

– Ладживерт в руках НРУ или военных?

– Я не знаю. Но в любом случае особенной разницы нет.

– Военные могут и не пытать, – сказала Кадифе. Она немного помолчала. – Я хочу, чтобы ты отдал это ему. – Она протянула Ка красную пачку «Мальборо» и выполненную в стиле ретро зажигалку, инкрустированную перламутром. – Зажигалка моего отца. Ладживерту нравится прикуривать от нее.

Ка взял сигареты, а зажигалку не взял.

– Если я отдам ему зажигалку, Ладживерт поймет, что я заходил к тебе.

– Пусть поймет.

– Тогда он поймет, что мы разговаривали, и спросит о твоем решении. А между тем я не смогу ему сказать, что сначала повидал тебя и ты согласилась снять платок, чтобы спасти его.

– Из-за того, что он на это не согласится?

– Нет. Ладживерт умен и обладает здравым смыслом в достаточной мере, чтобы согласиться на то, чтобы ты сняла платок для его спасения, и ты знаешь об этом. Но с чем он не согласится, так это с тем, что об этом спросили сначала не у него, а у тебя.

– Но это не только политический вопрос, это и вопрос человеческих отношений, связанных со мной. Ладживерт поймет это.

– Ты же знаешь, Кадифе, что даже если он и поймет, то захочет быть первым, кто примет решение. Он турецкий мужчина. И к тому же исламист. Я не могу пойти к нему и сказать: «Кадифе решила снять платок, чтобы тебя освободили». Он должен думать, что сам принял решение. Тогда я расскажу ему о предварительном решении снять платок, которое будет заключаться в том, что ты притворно наденешь парик, или о телевизионном монтаже. Он сразу убедит себя в том, что ты спасаешь свое достоинство и это будет выходом из ситуации. Он не пожелает даже вообразить себе те темные места, где не совпадает твое понимание чести, не терпящее никакой фальши, с его практическим представлением о чести. Он вовсе не захочет услышать, что, если ты снимешь платок, ты сделаешь это честно, не прикидываясь.

– Ты завидуешь Ладживерту, ты его ненавидишь, – сказала Кадифе. – Ты его даже человеком не считаешь. Ты как те светски настроенные люди, которые считают, что все, кто не европеизирован, примитивны, безнравственны, низший класс и сделать из них людей можно с помощью побоев. Тебя обрадовало то, что я склоню голову перед военной силой ради спасения Ладживерта. Ты даже не пытаешься скрыть эту аморальную радость. – В ее глазах горела ненависть. – Раз уж по этому вопросу сначала должен принять решение Ладживерт, то почему ты, еще один турецкий мужчина, после Суная не пошел прямо к Ладживерту, а сначала пошел ко мне? Хочешь, я скажу? Потому что ты хотел сначала увидеть, как я по собственному желанию склоню голову. А это дало бы тебе превосходство перед Ладживертом, которого ты боишься.

– Правда, я боюсь Ладживерта. Но то, что ты сказала, несправедливо, Кадифе. Если бы я сначала пошел к Ладживерту и, как приказ, сообщил тебе его решение, чтобы ты сняла платок, ты бы не последовала его решению.

– Ты уже не посредник, ты человек, который сотрудничает с тиранами.

– Кадифе, я не верю ни во что, кроме необходимости без проблем уехать из этого города. И ты теперь ни во что не верь. Ты всему Карсу доказала, что умная, гордая и смелая. Как только выберемся отсюда, мы уедем с твоей сестрой во Франкфурт. Для того чтобы стать там счастливыми. Я говорю, делай то, что тебе нужно, чтобы быть счастливой. Вы с Ладживертом сможете жить весьма счастливо как политические эмигранты в каком-нибудь европейском городе, выбравшись отсюда. Я уверен, что и твой отец приедет следом. А для этого прежде всего тебе необходимо мне доверять.

Пока он говорил о счастье, слезы, переполнявшие глаза Кадифе, закапали ей на щеки. Улыбаясь так, что это пугало Ка, Кадифе быстро стерла слезы ладонью.

– Ты уверен, что моя сестра уедет из Карса?

– Уверен, – сказал Ка, хотя он вовсе не был уверен.

– Я не настаиваю, чтобы ты отдал зажигалку и сказал, что сначала видел меня, – сказала Кадифе надменно и снисходительно, как принцесса. – Но я хочу быть совершенно точно уверенной в том, что, когда я сниму платок, Ладживерта отпустят. Гарантий Суная или какого-нибудь другого человека недостаточно. Все мы знаем Турецкое государство.

– Ты очень умна, Кадифе. Ты – человек, который больше всех в Карсе заслуживает счастья! – сказал Ка. Вдруг ему захотелось сказать: «И еще Неджип заслуживал», но он тотчас об этом забыл. – И отдай мне зажигалку. Может быть, если будет удобно, я отдам ее Ладживерту. Доверься мне.

Когда Кадифе протягивала ему зажигалку, они неожиданно обнялись. В какой-то момент Ка с нежностью ощутил в своих руках тело Кадифе, более легкое и изящное, чем у ее сестры, и с трудом сдержался, чтобы не поцеловать ее. В тот же миг в дверь быстро постучали, и он подумал: «Хорошо, что я сдержался».

В дверях стояла Ипек, она сказала, что приехала военная машина, чтобы забрать Ка. Пытаясь понять, что происходит в комнате, она долго, мягко и задумчиво смотрела в глаза Ка и Кадифе. Ка вышел, не поцеловав Ипек. Обернувшись в конце коридора со смешанным чувством вины и победы, он увидел, что сестры обнялись.

35

Я не являюсь ничьим агентом

Ка и Ладживерт в камере

Долгое время Ка не покидал образ Ипек и Кадифе, обнимавшихся в конце коридора. Когда военная машина, где он сидел рядом с водителем, остановилась на углу проспекта Ататюрка и проспекта Халит-паши, перед единственным в Карсе светофором, Ка с высокого сиденья увидел на втором этаже старого армянского дома, поодаль, сквозь щель между непокрашенной створкой окна, открытой для свежего воздуха, и занавеской, колыхавшейся от легкого ветра, – увидел вмиг, как в рентгеновских лучах, – все детали тайного политического собрания, проводившегося внутри, и, когда взволнованная белокожая женщина отодвинула рукой занавеску и в гневе закрыла окно, с поразительной точностью предположил, что происходит в освещенной комнате: два опытных боевика из числа лидеров курдского националистического движения Карса пытались убедить одного официанта чайной, старший брат которого был убит во время вчерашних ночных налетов и который сейчас обливался потом рядом с печью из-за облепившей все его тело изоляционной ленты марки «Газо», что он сможет легко войти в Управление безопасности на проспекте Фаик-бея через боковую дверь и взорвать бомбу, которая была на нем.

В противоположность тому, что предположил Ка, военный грузовик не свернул ни к этому Управлению безопасности, ни к помпезному зданию Центра национальной безопасности, сохранившемуся с первых лет республики, которое было чуть впереди, а, не сворачивая с проспекта Ататюрка и проехав проспект Фаик-бея, приехал в военный штаб, расположившийся прямо в центре города. Этот участок, где в 1960-х годах проектировали большой Центральный парк, после военного переворота в 1970-е годы был обнесен стеной и превращен в квартал, застроенный жилищами военных, вокруг которых дети катались на велосипедах среди чахлых тополей, новыми штабными строениями и учебными полосами препятствий, и таким образом дом, в котором останавливался Пушкин во время своего путешествия в Карс, и конюшни, которые спустя сорок лет после этого царь приказал построить для казачьей кавалерии, были спасены от разрушения (о чем написала близкая военным газета «Хюр-Юрт»[60]).

Камера, в которой держали Ладживерта, была совсем рядом с этими историческими конюшнями. Военный грузовик высадил Ка перед старым, прекрасной архитектуры каменным зданием у склонившихся от тяжести снега ветвей старой дикой маслины. Внутри два вежливых человека, которые, как правильно понял Ка, были сотрудниками НРУ, прикрепили ему на грудь изоляционной лентой марки «Газо» примитивный по меркам 1990-х годов диктофон и показали, как его включать. В то же время они советовали вести себя так, будто он был расстроен из-за того, что сидевший внизу задержанный попал сюда, так, будто он хочет ему помочь, и совершенно без всяких шуток внушили ему, чтобы он заставил задержанного признаться в преступлениях, которые он совершил и организовал, записывая эти признания на пленку. Ка даже не подумал о том, что эти люди могли не знать главной причины, из-за которой его прислали сюда.

На нижнем этаже маленького каменного здания, служившего в царские времена штабом русской кавалерии, куда вела холодная каменная лестница, находилась довольно большая, лишенная окон камера; в нее сажали совершивших дисциплинарные нарушения. Эта камера, которая в республиканский период какое-то время использовалась как склад, а в 1950-е годы как образец убежища на случай атомной войны, показалась Ка гораздо более чистой и удобной, нежели он себе представлял.

Хотя камера была довольно хорошо согрета электрическим обогревателем фирмы «Арчелик», который некогда подарил военным для удобства Мухтар, главный торговый представитель фирмы, Ладживерт, читавший книгу, лежал на кровати, натянув на себя чистое военное одеяло. Увидев Ка, он встал с кровати, надел ботинки, из которых были вытащены шнурки, и с официальным видом, но все же улыбаясь, пожал ему руку и указал на столик из искусственного дерева у стены с решимостью человека, готового к деловым переговорам. Они сели на стулья по краям маленького стола. Ка, увидев на столе оцинкованную пепельницу, до краев заполненную окурками, вытащил из кармана пачку «Мальборо» и протянул Ладживерту, сказав ему, что он выглядит совершенно спокойным. Ладживерт сказал, что его не пытали, и спичкой зажег сначала сигарету Ка, а потом свою.

– На кого на этот раз вы шпионите, эфенди? – спросил он, мило улыбнувшись.

– Я бросил занятие шпиона, – ответил Ка. – Теперь я занимаюсь посредничеством.

– Это гораздо хуже. Шпионы за деньги приносят различные ерундовые сведения, бо́льшая часть которых ни на что не годится. А посредники, из-за своей нейтральности, с умным видом вмешиваются во все дела. В чем твоя выгода?

– Уехать целым и невредимым из этого ужасного города Карса.

– Атеисту, приехавшему с Запада шпионить, сегодня только Сунай может дать такие гарантии.

Так Ка понял, что Ладживерт видел последний номер газеты «Серхат шехир». Он возненавидел Ладживерта за смешок из-под усов. Как мог этот воинствующий сторонник шариата быть таким веселым и спокойным, попав в руки турецких властей (и к тому же с делами по двум преступлениям), на безжалостность которых так жаловался? Кроме того, Ка сейчас только понял, почему Кадифе так влюблена в него. Ладживерт показался ему сейчас красивее, чем обычно.

– В чем вопрос посредничества?

– В том, чтобы тебя отпустили, – сказал Ка и спокойно кратко изложил предложение Суная.

Он совсем не рассказал о том, что Кадифе может надеть парик, когда будет снимать платок, или о других хитростях прямой трансляции, чтобы остался предмет для торга. Рассказывая о тяжести условий и говоря, что безжалостные люди, оказывающие давление на Суная, хотят при первом же удобном случае повесить Ладживерта, Ка чувствовал, что получает удовольствие и из-за этого испытывает чувство вины. Он добавил, что Сунай из чокнутых и что, когда снег растает и дороги откроются, все вернется на свои места. Впоследствии он спросит себя, сказал ли он это, чтобы чем-то понравиться сотрудникам НРУ, или нет.

– Становится понятным, что единственной возможностью спасения для меня является придурковатость Суная, – сказал Ладживерт.

– Да.

– Тогда скажи ему: я отказываюсь от его предложения. А тебя благодарю за то, что ты взял на себя труд прийти сюда.

В какой-то момент Ка подумал, что Ладживерт встанет, пожмет ему руку и выставит его за дверь. Наступила тишина.

Ладживерт спокойно раскачивался на задних ножках стула.

– Если ты не сможешь выбраться целым и невредимым из этого отвратительного города Карса, так как роль посредника тебе не удалась, это будет не из-за меня, а из-за того, что ты болтал, хвалясь своим атеизмом. В этой стране человек может хвалиться своим атеизмом, только если у него за спиной стоят солдаты.

– Я не из тех, кто хвалится атеизмом.

– Тогда хорошо.

Они вновь помолчали и покурили. Ка почувствовал, что не остается ничего, кроме как встать и уйти.

– Ты не боишься смерти? – спросил он потом.

– Если это угроза – не боюсь. Если дружеское любопытство – да, боюсь. Но что бы я теперь ни сделал, эти тираны меня повесят. Делать нечего.

Ладживерт улыбнулся, нежно глядя на Ка взглядом, от которого тому стало не по себе. Этот взгляд говорил: «Смотри, я в более трудном положении, чем ты, но все же спокойнее тебя!» Ка со стыдом почувствовал, что с тех пор, как влюбился в Ипек, его волнение и беспокойство связаны с надеждой на счастье, которую он носит внутри себя как сладкую боль. Неужели у Ладживерта не было такой надежды? «Досчитаю до девяти, встану и уйду, – сказал он себе. – Один, два…» Досчитав до пяти, он решил, что если не сможет переубедить Ладживерта, то не сможет и увезти Ипек в Германию.

Он какое-то время вдохновенно говорил о том о сем. Говорил о невезучих посредниках из черно-белых американских фильмов, которые он видел в детстве; о том, что обращение, сочиненное на собрании в отеле «Азия», можно будет издать в Германии (если привести его в порядок); о том, что когда люди ради упрямства и сиюминутных желаний принимают неверные решения, то потом могут сильно раскаяться: например, когда он сам учился в лицее, с таким же гневом покинул баскетбольную команду и больше не вернулся; о том, что в тот день пошел на Босфор и долго смотрел на море; о том, как он любит Стамбул; о том, какая красота весной под вечер в бухте Бебек[61], и еще о многом другом. Он старался не теряться под взглядом Ладживерта, смотревшего на него хладнокровно, и не замолчать, но все это делало встречу похожей на последнее свидание перед смертной казнью.

– Даже если мы сделаем самое невозможное из того, что они хотят, они не сдержат данного ими слова, – сказал Ладживерт. Он показал на пачку бумаги и ручку на столе. – Они хотят, чтобы я написал историю своей жизни, о своих преступлениях, обо всем, что хочу рассказать. Тогда, по их словам, если они увидят мою добрую волю, может быть, простят меня по закону о признании вины и раскаянии. Я всегда жалел глупцов, которые в свои последние дни поддавались этой лжи, отворачивались от своих принципов и предавали всю свою жизнь. Но раз уж мне суждено умереть, то я хотел бы, чтобы те, кто будет после меня, узнали обо мне некоторые правдивые факты. – Он взял один лист из пачки писчей бумаги. На лице у него появилось чрезвычайно серьезное выражение, такое же, как тогда, когда он делал заявление для немецкой газеты. – Двадцатого февраля, в тот день, когда речь идет о моей смертной казни, я хочу сказать, что не раскаиваюсь ни в чем, что совершил до сегодняшнего дня по политическим соображениям. Я второй ребенок моего отца, который работал секретарем в Управлении финансов Стамбула и вышел на пенсию. Детство мое и юность прошли в смиренном и тихом мире моего отца, который втайне посещал обитель дервишей Джеррахи. В юности я взбунтовался против него и стал леваком и безбожником, а учась в университете, примкнул к воинствующей молодежи и забрасывал камнями моряков, сходивших с американских авианосцев. Тогда я женился, развелся, пережил кризис. Много лет ни перед кем не показывался. Я был инженером электроники. Из-за гнева, который я испытывал по отношению к Западу, я почувствовал уважение к революции в Иране. Я вновь стал мусульманином и поверил в мысль имама Хомейни: «Защитить сегодня ислам намного важнее, чем совершать намаз и соблюдать пост». Меня воодушевляло то, что писал Франц Фанон о силе, мысли Саида Кутба[62] об эмиграции и о перемене места жительства в ответ на притеснения, а также меня вдохновлял Али Шериати[63]. От военного переворота я укрылся в Германии. Вернулся назад. Из-за раны, которую получил, сражаясь вместе с чеченцами против русских в Грозном, я хромаю на правую ногу. Когда сербы осаждали Сараево, я поехал в Боснию, и боснийская девушка Мерзука, на которой я там женился, приехала вместе со мной в Стамбул. Поскольку из-за моей политической деятельности и тяги к перемене мест я ни в одном городе не оставался больше двух недель, я разошелся и со второй своей женой. После того как я разорвал отношения с мусульманскими группировками, которые отвезли меня в Чечню и Боснию, я изъездил всю Турцию вдоль и поперек. Хотя я верил в необходимость убивать врагов ислама, до сегодняшнего дня не убил никого и не приказывал никого убивать. Бывшего мэра Карса убил сумасшедший курдский извозчик, рассердившийся на его намерение убрать с улиц города старые экипажи. Я приехал в Карс из-за юных девушек, совершавших самоубийства. Самоубийство – самый большой грех. Я хочу, чтобы мои стихи после моей смерти остались в память обо мне и чтобы их издали. Все они у Мерзуки. Вот так.

Наступило молчание.

– Ты не обязан умирать, – сказал Ка. – Я здесь для этого.

– Тогда я расскажу еще кое-что, – сказал Ладживерт.

Он был уверен, что его внимательно слушают, и закурил еще одну сигарету. Заметил ли он, что у Ка на боку беззвучно работал диктофон, словно трудолюбивая домохозяйка?

– Когда я жил в Мюнхене, там был кинотеатр, где ночью, по субботам, по очень дешевому билету показывали сразу два фильма, я туда ходил, – сказал Ладживерт. – Есть один итальянец, который снял фильм под названием «Война в Алжире», который демонстрирует издевательства французов над народом этой страны. Показывали последний фильм этого итальянца, «Квемада». Фильм рассказывает об аферах английских колонизаторов на одном острове в Атлантике, где выращивали сахарный тростник, о переворотах, которые они устраивали. Сначала они находят одного темнокожего лидера и провоцируют восстание против французов, а затем, разместившись на острове, берут его под свой контроль. После неудачи первого восстания темнокожие восстают еще раз, на этот раз против англичан, но, когда англичане сжигают весь остров, мятежники терпят поражение. Темнокожий лидер обоих восстаний пойман, и утром его должны повесить. Именно в этот момент Марлон Брандо, который с самого начала его нашел, уговаривал его поднять восстание, много лет все это устраивал и в конце концов подавил второе восстание в пользу англичан, приходит в палатку, где этого темнокожего держали в плену, разрезает веревки и отпускает его на свободу.

– Зачем?

Ладживерта это немного разозлило.

– Как это зачем?.. Чтобы его не повесили! Он очень хорошо знает, что если его повесят, то темнокожий лидер станет легендой, а местные жители на много лет сделают его имя своим революционным знаменем. Но темнокожий, понимая, что Марлон разрезал его веревки именно поэтому, отказывается от освобождения и не убегает.

– Его повесили? – спросил Ка.

– Да, но сцену казни не показали, – ответил Ладживерт. – Вместо этого показали, как агента Марлона Брандо, который предлагал темнокожему свободу, точно так же как и ты мне сейчас, убивает, пырнув ножом, один из местных жителей, как раз тогда, когда он уже собирается покинуть остров.

– Я не агент! – воскликнул Ка, не сумев сдержать обиды.

– Не зацикливайся на слове «агент». Я вот – агент ислама.

– Я не являюсь ничьим агентом, – ответил Ка, не смущаясь на сей раз своей обидчивости.

– То есть в эту пачку «Мальборо» не положили никакого особого вещества, которое меня отравит, лишит меня воли? Самое лучшее, что подарили американцы миру, – это красная пачка «Мальборо». Я могу курить «Мальборо» всю жизнь, до конца своих дней.

– Если ты поведешь себя разумно, ты еще сорок лет будешь курить «Мальборо»!

– Когда я говорю «агент», я подразумеваю именно это, – сказал Ладживерт. – Одна из задач агентов – убеждать людей.

– Я только хочу сказать тебе, что будет очень неразумно, если ты будешь убит здесь этими остервенелыми фашистами, у которых руки по локоть в крови. К тому же имя твое не станет ни для кого знаменем или чем-то подобным. Этот кроткий народ привязан к религии, но в конце концов он выполняет не повеления религии, а приказы государства. От всех этих шейхов-повстанцев, от тех, кто возмущается, что теряет власть над верующими, от всех этих боевиков, обученных в Иране, не останется даже могил, даже если они хоть немного знамениты, как Саид Нурси[64]. В этой стране тела религиозных лидеров, чьи имена могут стать знаменем, помещают в самолет и выбрасывают в море в неизвестном месте. Ты все это знаешь. В Батмане могилы членов группировки «Хезболла», превращенные в место поклонения, исчезли за одну ночь. Где сейчас эти могилы?

– В сердце народа.

– Пустые слова, из этого народа только двадцать процентов голосует за исламистов. Но и они – за партию, которая ведет себя сдержанно.

– Скажи тогда, если эти исламисты, за которых голосуют, умеренные, то почему их боятся и устраивают военные перевороты?! Вот в чем заключается твое нейтральное посредничество.

– Я нейтральный посредник. – Ка непроизвольно повысил голос.

– Нет. Ты – агент Запада. Ты раб европейцев, который не принимает освобождения, и, как все настоящие рабы, даже не знаешь о том, что ты раб. Поскольку ты в своем Нишанташи слегка европеизировался и научился искренне презирать религию и обычаи народа, ты ведешь себя так, словно господин этого народа. По-твоему, в этой стране путь хороших и нравственных людей проходит через подражание Западу, а не через религию, Аллаха, жизнь одной жизнью с народом. Может быть, ты скажешь несколько слов против притеснений исламистов и курдов, но сердце твое втайне одобряет военный переворот.

– Вот что я могу устроить для тебя: Кадифе под платок наденет парик, так что, когда она снимет его, никто не увидит ее волос.

– Вы не заставите меня пить вино! – повысил голос Ладживерт. – Я не буду ни европейцем, ни их подражателем. Я буду жить в своей истории и буду сам собой. Я верю, что человек может быть счастлив, не подражая европейцам, не являясь их рабом. Помнишь, есть такие слова, которые часто говорят поклонники Запада, чтобы принизить нашу нацию: они говорят, что для того, чтобы стать европейцем, сначала нужно стать личностью, индивидуальностью, но в Турции индивидуальностей нет. Смысл моей казни в этом. Я выступаю против европейцев как личность, я не буду подражать им, поскольку я – личность.

– Сунай так верит в эту пьесу, что я могу устроить и вот что: Национальный театр будет пустым. Камера во время прямой трансляции сначала покажет, как Кадифе подносит руку к платку, а затем при помощи хитрого монтажа покажут волосы другой девушки, снявшей платок.

– Вызывает сомнения то, что ты так бьешься, чтобы спасти меня.

– Я очень счастлив, – сказал Ка, чувствуя вину, как человек, который лжет. – Я никогда в жизни не был так счастлив. Я хочу защитить это счастье.

– Что делает тебя счастливым?

Ка не сказал, как впоследствии очень много раз думал: «Потому что я пишу стихи». И не сказал: «Потому что я верю в Бога». Он выпалил:

– Потому что я влюбился! Моя возлюбленная поедет со мной во Франкфурт.

Внезапно он ощутил радость оттого, что может рассказать о своей любви кому-то непричастному.

– Кто твоя возлюбленная?

– Сестра Кадифе Ипек.

Ка увидел, что Ладживерт изменился в лице. Он тут же раскаялся в том, что поддался порыву. Наступило молчание.

Ладживерт закурил еще одну сигарету «Мальборо».

– Такое счастье, которое хочется разделить с человеком, идущим на смертную казнь, – это милость Аллаха. Предположим, что я принял предложение, которое ты принес, чтобы тебе спастись и уехать из этого города, и твое счастье не пострадало, Кадифе приняла участие в пьесе в подходящей форме, которая не оскорбила бы ее достоинство, чтобы не испортить счастья своей сестры. Откуда тебе знать, что они сдержат свое слово и отпустят меня?

– Я знал, что ты это скажешь! – взволнованно ответил Ка.

Он немного помолчал. Потом поднес палец к губам и сделал Ладживерту знак: «Молчи и смотри внимательно!» Он расстегнул пуговицы своего пиджака и, показав диктофон, выключил его через свитер.

– Я ручаюсь, прежде они отпустят тебя, – сказал он. – А Кадифе выйдет на сцену после того, как ей сообщат из того места, где ты спрячешься, что тебя отпустили. Но для того чтобы убедить Кадифе согласиться на это, нужно, чтобы ты вручил мне письмо, в котором будет написано, что ты согласился на эту договоренность. – В тот момент он думал обо всех этих деталях. – Я устрою так, что тебя отпустят на твоих условиях и туда, где тебе захочется быть, – прошептал он. – До тех пор пока дороги не откроются, ты спрячешься там, где тебя никто не сможет найти. И в этом мне доверься.

Ладживерт протянул ему один из листов бумаги, лежавших на столе:

– Напиши здесь о том, что ты, Ка, являешься посредником и гарантом того, что меня отпустят и я смогу целым и невредимым уехать из Карса в обмен на то, что Кадифе, не запятнав своей чести, выйдет на сцену и снимет платок. Если ты не сдержишь своего слова и если и меня приведут на пьесу, каким будет наказание поручителя?

– Пусть со мной случится то же, что и с тобой! – сказал Ка.

– Тогда так и напиши.

Ка тоже протянул ему лист бумаги:

– Ты тоже напиши, что согласен на сделку, о которой я говорил, что известие об этой сделке было передано Кадифе мною и что она приняла решение. Если Кадифе согласится, то напишет это на листе бумаги со своей подписью, а тебя освободят подходящим образом, прежде чем она снимет с себя платок. Напиши это. Где и как тебя должны освободить, реши не со мной, а с человеком, которому ты больше доверяешь в таком деле. В этом вопросе я советую тебе брата по крови покойного Неджипа, Фазыла.

– Мальчишку, который писал Кадифе любовные письма?

– Это был Неджип, он умер. Он был особенным человеком, которого ниспослал Аллах, – сказал Ка. – Фазыл тоже хороший человек, каким был и тот, другой.

– Раз ты так говоришь, я поверю, – сказал Ладживерт и начал писать на листе бумаги, лежавшем перед ним.

Первым закончил писать Ладживерт. Когда Ка дописал свое поручительство, он увидел, что Ладживерт смотрит на него, насмешливо улыбаясь, но не обратил на это внимания. Он был невероятно счастлив из-за того, что уладил дело, что они смогут уехать из города с Ипек. Не говоря ни слова, они обменялись бумагами. Ка увидел, что Ладживерт сложил бумагу, которую дал ему Ка, не читая, и положил ее в карман, и поэтому сам сделал то же самое и опять включил диктофон, нажав на кнопку так, чтобы Ладживерт это заметил.

Наступила тишина. Ка вспомнил последние слова, которые он сказал перед тем, как выключить диктофон.

– Я знал, что ты это скажешь, – произнес он. – Но если стороны не доверяют друг другу, то никакой договоренности достичь невозможно. Тебе нужно верить, что власть будет верна слову, которое она даст тебе.

Они улыбнулись, глядя друг другу в глаза. Впоследствии, многие годы вспоминая этот момент и размышляя о нем, Ка с раскаянием поймет, что его собственное счастье помешало ему почувствовать ненависть Ладживерта, и он думает, что если бы почувствовал эту злость, то не задал бы такого вопроса:

– Кадифе последует этому соглашению?

– Да, – ответил Ладживерт, гневно сверкая глазами.

Они немного помолчали.

– Раз уж ты хочешь заключить соглашение, которое свяжет меня с жизнью, то расскажи мне о своем счастье, – сказал Ладживерт.

– Я никого в жизни так не любил, – сказал Ка. Собственные слова показались ему наивными и глупыми, но все же он это сказал: – Для меня в жизни нет другой возможности стать счастливым, кроме как с Ипек.

– Что такое счастье?

– Найти мир, где ты забудешь всю эту пустоту и подавленность. Иметь возможность держать кого-то, словно целый мир… – сказал Ка. Он собирался сказать еще, но Ладживерт внезапно встал.

В тот же момент к Ка стало подступать стихотворение, которое он назовет «Шахматы». Он взглянул на Ладживерта, вытащил из кармана тетрадь и начал быстро писать. Пока Ка записывал строки стихотворения, рассказывавшие о счастье и власти, о мудрости и страсти, Ладживерт, пытаясь понять, что случилось, смотрел из-за плеча Ка на бумагу. Ка почувствовал этот взгляд внутри себя, а потом увидел, что записывает в стихотворение то, что подразумевал этот взгляд. Он смотрел на свою руку, записывавшую стихи, словно на руку другого человека. Он понял, что Ладживерт этого не сможет заметить: ему захотелось, чтобы он хотя бы ощутил иную силу, заставлявшую его руку двигаться. Но Ладживерт сел на край кровати и, как настоящий осужденный на смерть, с угрюмым лицом закурил сигарету.

Ка вновь захотелось раскрыть перед ним свое сердце, поддавшись некой непонятной силе притяжения, о которой он потом часто будет думать.

– Я много лет не мог писать стихи, – сказал он. – А сейчас, в Карсе, открылись все дороги, ведущие к стихам. Я связываю это с любовью к Богу, которую здесь чувствую.

– Я не хочу тебя обижать, но твоя любовь – это любовь к Богу, почерпнутая из западных романов, – сказал Ладживерт. – Если ты будешь верить здесь в Бога как европеец, то будешь смешным. И тогда никто не сможет поверить в то, что ты действительно веруешь. Ты не принадлежишь этой стране, ты словно не турок. Сначала попытайся стать таким, как все, а потом поверишь в Аллаха.

Ка в глубине души почувствовал, что его не любят. Он взял со стола несколько листов бумаги, сложил их пополам. Потом постучал в дверь камеры, говоря, что ему как можно скорее нужно увидеть Суная и Кадифе. Когда дверь открылась, он повернулся к Ладживерту и спросил, нет ли у него особого послания для Кадифе. Ладживерт улыбнулся и сказал:

– Будь осторожен. Смотри, чтобы тебя никто не убил.

36

Ведь вы же не умрете на самом деле?

Сделка между жизнью и игрой, искусством и политикой

Пока на верхнем этаже сотрудники НРУ медленно отклеивали пластырь, фиксировавший на груди Ка диктофон, выдирая ему волоски, Ка с каким-то чувством удовлетворения перенял их насмешливый и профессиональный настрой и заговорил о Ладживерте пренебрежительно. При этом он совсем ничего не сказал о враждебности, которую тот к нему испытывал.

Он сказал водителю военного грузовика, что нужно ехать в отель и ждать его там, а сам прошел весь гарнизон из конца в конец с двумя солдатами-охранниками рядом. На широкой заснеженной площади, которую образовывали офицерские общежития, под тополями, мальчишки шумно играли в снежки. В сторонке худенькая девочка, одетая в пальто, напомнившее Ка черно-красное шерстяное пальто, которое ему купили, когда он учился в третьем классе начальной школы, и две ее подружки, катившие невдалеке огромный снежный шар, лепили снеговика. Погода была ясной, и солнце впервые хоть немного начало греть после утомительной бури.

В отеле он сразу же нашел Ипек. Она была на кухне, и на ней был жилет и передник, которые долгие годы в Турции носили все девушки-лицеистки. Счастливый Ка посмотрел на нее, захотел обнять, но они были не одни; он кратко изложил все происшедшее с утра и рассказал, что и для них, и для Кадифе дела складываются хорошо. Он сказал, что газету распространили, но он не боится, что его убьют! Они хотели еще поговорить, но вошла Захиде и сообщила, что у дверей стоят два солдата-охранника.

Ипек сказала, чтобы их пустили внутрь и дали им чая. Они тут же договорились с Ка встретиться наверху, в его номере.

Войдя в номер, Ка повесил пальто и начал ждать Ипек, глядя в потолок. Хотя он очень хорошо знал, что она придет, не церемонясь, потому что им надо о многом поговорить, он очень быстро позволил черным мыслям увлечь себя. Сначала он представил, что Ипек не смогла прийти, так как встретилась со своим отцом, потом в страхе начал думать, что она не хочет прийти. Он вновь ощутил ту самую боль, которая распространялась от его живота по всему телу, словно яд. Если это и было то, что называют муками любви, то ничего, приносящего счастье, в них не было. Он заметил, что по мере того, как его любовь к Ипек усиливалась, эти приступы недоверия и пессимизма стали появляться гораздо чаще. Он подумал, что то, что все называют любовью, и было этим чувством недоверия, страхом быть обманутым и разочароваться, но судя по тому, что все говорили об этом не как о беде, а как о чем-то хорошем и даже иногда как о чем-то таком, чем можно гордиться, его собственное положение, должно быть, было немного другим. Еще хуже было то, что чем дольше он ждал, тем больше поддавался параноическим мыслям (Ипек не придет, Ипек на самом деле вообще не хочет приходить, Ипек придет ради каких-то интриг или с какой-то тайной целью; все – Кадифе, Тургут-бей и Ипек – разговаривают между собой и считают Ка врагом, которого надо удалить из их круга) и при этом понимал, что эти мысли являются нездоровыми и параноическими. В то же время он позволял себе поддаться этим навязчивым мыслям. Например, он думал, чувствуя боль в животе, что сейчас у Ипек есть другой любовник, с болью представлял это себе, а другая часть его разума сознавала, насколько ненормальны такие размышления. Иногда, для того чтобы боль прекратилась и чтобы плохие сцены (например, Ипек могла сейчас отказаться видеть Ка и не поехать с ним во Франкфурт) перед его глазами исчезли, он изо всех сил заставлял работать ту часть своего рассудка, где было больше всего логики и где любовь не нарушила равновесие («Конечно же, она меня любит, если бы не любила, то зачем ей быть такой страстной»), и избавлялся от недоверия и пугающих мыслей, но через какое-то время вновь отравлял себя новым беспокойством.

Услышав шаги в коридоре, он подумал, что это не Ипек, а кто-то, кто идет сказать, что Ипек не сможет прийти. Увидев в дверях Ипек, он посмотрел на нее и радостно, и враждебно. Он ждал ровно двенадцать минут и устал от ожидания. Он с радостью увидел, что Ипек сделала макияж и накрасила губы.

– Я поговорила с отцом, сказала ему, что еду в Германию, – сказала Ипек.

Ка до такой степени успел поддаться черным мыслям, что сначала почувствовал досаду: он не смог осознать то, что сказала Ипек. А это породило у Ипек сомнения в том, что известие, которое она сообщила, было встречено с радостью; и к тому же это разочарование давало Ипек повод изменить свое решение. Но с другой стороны, она знала, что Ка в нее сильно влюблен, что сейчас он к ней привязан, как беспомощный пятилетний ребенок, который никогда не сможет расстаться со своей мамой. Она знала – одна из причин того, что Ка хочет увезти ее в Германию, заключается в том, что во Франкфурте есть дом, в котором он уже чувствует себя счастливым, и что к тому же в еще большей степени он надеется целиком и полностью обладать Ипек там, вдалеке от всех.

– Милый, что с тобой?

В последующие годы, мучаясь от любовной боли, Ка сотни раз вспомнит те мягкость и нежность, с которыми Ипек задала этот вопрос. Он рассказал Ипек о своем беспокойстве, о страхе быть брошенным, о самых ужасных сценах, которые представлял себе.

– Раз ты так преждевременно боишься любовной боли, значит какая-то женщина заставила тебя очень сильно страдать.

– Мне было немного больно, но меня уже сейчас пугает боль, которую я могу испытать из-за тебя.

– Я не причиню тебе никакой боли, – сказала Ипек. – Я влюблена в тебя, я поеду с тобой в Германию, все будет очень хорошо.

Она изо всех сил обняла Ка, и они стали любить друг друга с удивительным для Ка спокойствием. Ка нравилось быть с ней грубым, прижиматься к ней изо всех сил, он получал удовольствие от белизны ее тонкой кожи, но оба заметили, что обладают друг другом не так сильно и страстно, как вчера ночью.

Все мысли Ка были заняты посредничеством. Он впервые в жизни верил, что сможет быть счастлив, если поведет себя умно и выберется целым и невредимым со своей возлюбленной из Карса, и это счастье будет долгим. Когда он смотрел в окно и курил, а разум его был занят расчетами, он с удивлением почувствовал, что подступает новое стихотворение. Под взглядом Ипек, наблюдавшей за ним с любовью и изумлением, он быстро записал стихотворение в том виде, в котором оно пришло ему в голову. Это стихотворение под названием «Любовь» Ка впоследствии шесть раз прочитает на встречах с читателями в Германии. Те, кто слышал его, рассказывали мне, что любовь, о которой говорилось в этом стихотворении, имела своим источником не столько страсть, сколько напряжение, возникающее между покоем и одиночеством или между доверием и страхом, и проистекала она, конечно, из особого интереса, который автор испытывал к какой-то женщине (только один человек позднее спросил меня о том, кто была эта женщина), но в неменьшей степени – из темных, не понятых Ка сторон его жизни. В большей части записей Ка об этом стихотворении говорилось о воспоминаниях, связанных с Ипек, о тоске по ней, о том, что говорили ему мельчайшие нюансы ее одежды и движений. Одна из причин того, что Ипек произвела такое впечатление на меня, когда я встретился с ней впервые, заключалась в том, что я читал эти записки множество раз.

Ипек быстро оделась и сказала, что пришлет свою сестру, и сразу после того, как она вышла, пришла Кадифе. Чтобы успокоить Кадифе, широко раскрывшей свои огромные глаза, Ка рассказал, что беспокоиться не о чем, что с Ладживертом обращаются хорошо. Он отметил, что очень много всего сказал, чтобы убедить Ладживерта на это соглашение, и верит, что он очень смелый человек, и с неожиданным вдохновением стал развивать детали той лжи, которую придумал заранее: сначала он сказал, что гораздо сложнее было убедить Ладживерта в том, что Кадифе согласилась на эту сделку. Он рассказал, что Ладживерт заявил, будто договор, который он заключил с ним, является проявлением неуважения по отношению к Кадифе, нужно сначала поговорить с Кадифе, и, чтобы придать всему этому подлинность и глубину, когда Кадифе от изумления подняла брови, сказал, что думает, что Ладживерт сказал это неискренне. В этом месте Ка добавил, что Ладживерт долго спорил с ним из-за чести Кадифе, хотя это все и будет понарошку; что это (то есть уважение, которое он продемонстрировал к ее решению) будет положительным для него, Ладживерта, хотя он и делал это с таким видом, будто хочет это соглашение отложить подальше. Ка был сейчас доволен тем, что с наслаждением врал этим несчастным людям, занимавшимся глупейшими политическими дрязгами в этом дурацком городке Карсе, где он пусть и поздно, но узнал, что единственной истиной в жизни является счастье. Но с другой стороны, он горевал, поскольку чувствовал, что Кадифе, которую он считал намного смелее и самоотверженнее себя, глотает эту ложь, и чувствовал, что в конце концов будет несчастен. Поэтому он прервал свой рассказ на последней безвредной лжи: сказал, что Ладживерт шепотом передал Кадифе привет, и, еще раз повторив ей условия соглашения, спросил ее мнения.

– Я сниму платок, как решила, – сказала Кадифе.

Ка, чувствуя, что совершит ошибку, если совсем не затронет эту тему, сказал, что Ладживерт счел разумным, чтобы Кадифе надела парик или прибегла к другим подобным способам, но, увидев, что Кадифе рассердилась, замолчал. Согласно договоренности, сначала отпустят Ладживерта, он спрячется в надежном месте, а потом Кадифе любым способом снимет платок. Могла бы Кадифе прямо сейчас написать бумагу о том, что она это знает, и подписать ее? Ка протянул ей бумагу, которую взял у Ладживерта, чтобы она внимательно ее прочитала и взяла себе за образец. Увидев, что Кадифе растрогалась от одного только вида почерка Ладживерта, он почувствовал к ней нежность. Читая письмо, Кадифе в какой-то момент попыталась незаметно для Ка вдохнуть запах бумаги. Ка чувствовал, что она колеблется, и поэтому сказал, что использует бумагу, чтобы убедить Суная и его окружение отпустить Ладживерта. Возможно, военные и власти были разгневаны на Кадифе из-за вопроса с платком, но, как и весь Карс, поверили бы в ее смелость и ее слову. Когда Кадифе увлеченно начала писать на чистом листке, протянутом Ка, он какое-то время смотрел на нее. С позапрошлой ночи, когда они шли вместе по улице мясных лавок и говорили о предсказаниях по звездам, Кадифе повзрослела.

Положив бумагу, взятую у Кадифе, в карман, Ка сказал, что, если он убедит Суная, проблемой будет найти место, где Ладживерт сможет надежно спрятаться, когда его отпустят. Кадифе готова помочь, чтобы спрятать Ладживерта?

Кадифе с важным видом утвердительно кивнула.

– Не беспокойся, – сказал Ка. – В конце концов мы все будем счастливы.

– Правильные поступки не всегда делают человека счастливым! – ответила Кадифе.

– Правда – это то, что может сделать нас счастливыми, – сказал Ка. Он представлял себе, что в скором времени Кадифе приедет во Франкфурт и увидит, как они счастливы с ее сестрой. Ипек купит для Кадифе в «Кауфхофе» шикарный плащ, они вместе пойдут в кино, а потом в одной из закусочных на Кайзерштрассе будут есть сосиски и пить пиво.

Ка надел пальто, вышел следом за Кадифе и сел в военную машину. Два солдата-охранника сидели прямо за его спиной. Ка спросил себя, не слишком ли большая трусость – думать, что если он будет ходить один, то подвергнется нападению. В улицах Карса, на которые он смотрел с водительского места в грузовике, не было совершенно ничего страшного. Он увидел женщин, идущих на рынок с сетками для продуктов в руках; глядя на детей, играющих в снежки, на стариков, которые, чтобы не поскользнуться, держались друг за друга, он представил, как они с Ипек будут смотреть фильм в кинотеатре во Франкфурте, держась за руки.

Рядом с Сунаем был его друг, организатор переворота, полковник Осман Нури Чолак. Ка разговаривал с ними с оптимизмом, который придавали ему мечты о счастье: он сказал, что все устроил, что Кадифе согласна играть и снять платок, что Ладживерт жаждет, чтобы его освободили. Он почувствовал, что между Сунаем и полковником существует взаимопонимание, свойственное разумным людям, которые в молодости читали одни и те же книги. Он осторожно, но вовсе не смущаясь, сказал, что рассматриваемый вопрос является крайне щепетильным. «Сначала я тешил гордость Кадифе, а потом Ладживерта», – сказал он. Ка отдал бумаги, которые взял у них, Сунаю. Пока Сунай читал, Ка почувствовал, что тот уже пьян, хотя еще не наступило обеденное время. В какой-то момент, приблизив лицо к лицу Суная, он уверился в этом, ощутив запах ракы.

– Этот тип хочет, чтобы его отпустили до того, как Кадифе выйдет на сцену и снимет платок, – сказал Сунай. – Очень сообразительный.

– Кадифе хочет того же, – сказал Ка. – Я очень старался, но договориться смог только об этом.

– Зачем нам, представителям власти, верить им? – спросил полковник Осман Нури Чолак.

– Они тоже утратили веру в государство, – сказал Ка. – Если это недоверие продолжится, ничего не выйдет.

– Разве Ладживерту совсем не приходит в голову, что его могут повесить для устрашения других, а потом свалят это на нас, на мятеж, устроенный пьяным актером и обиженным полковником? – спросил Осман Нури Чолак.

– Он очень хорошо умеет притворяться, будто не боится смерти. Поэтому я не могу понять, о чем он думает на самом деле. Он также намекнул, что хочет стать человеком-символом, мучеником, если его повесят.

– Допустим, что прежде мы отпустим Ладживерта, – сказал Сунай. – Можем ли мы быть уверены, что Кадифе сдержит свое слово и будет играть в пьесе?

– Мы можем верить слову Кадифе по крайней мере больше, чем слову Ладживерта, потому что она – дочь Тургут-бея, который погубил свою жизнь, некогда подчинив ее гордости и борьбе за идею. Но если ей сейчас сказать, что Ладживерта отпустили, то она сама вряд ли будет знать, выйдет вечером на сцену или нет. У нее есть свойство поддаваться внезапному гневу и внезапным решениям.

– Что ты предлагаешь?

– Я знаю, что вы совершили этот переворот не только ради политики, но также и ради красоты и искусства, – сказал Ка. – Из всей жизни Сунай-бея я делаю вывод, что он творил политику ради искусства. А сейчас, если вы хотите совершить заурядные политические действия, то вам не нужно отпускать Ладживерта и подвергать себя опасности. Но вы, конечно же, чувствуете, что если Кадифе снимет платок перед всем Карсом, это будет и искусством, и очень важным политическим моментом.

– Если она обещает снять платок, мы отпустим Ладживерта, – сказал Осман Нури Чолак. – А для вечерней пьесы соберем весь город.

Сунай обнял своего старинного армейского друга и поцеловал его. После того как полковник вышел, Сунай, бросив: «Я хочу, чтобы ты все это сказал моей жене!» – взял Ка за руку и отвел во внутреннюю комнату. В холодной пустой комнате, которую пытались согреть электрической печкой, Фунда Эсер с торжественным видом читала текст, который держала в руках. Она увидела, что Ка и Сунай смотрят на нее через открытую дверь, но, не обращая на них внимания, продолжила читать. Уставившись на тени вокруг ее глаз, на жирную и яркую помаду, на открытую одежду, открывающую верхнюю часть ее большой груди, и на ее искусственные, преувеличенные жесты, Ка полностью пропустил мимо ушей смысл того, о чем она говорила.

– Трагическая речь женщины-мстительницы, которую изнасиловали в «Испанской трагедии» Кида! – сказал Сунай с гордостью. – В нее внесены изменения: вставлены фрагменты из пьесы Брехта «Добрый человек из Сезуана», но по большей части я прибегнул к силе моего воображения. Когда Фунда вечером будет читать ее, Кадифе-ханым краем платка, который она все еще не осмелится снять, будет вытирать с глаз слезы.

– Если Кадифе-ханым готова, то давайте сразу же начнем репетировать, – сказала Фунда Эсер.

Полный желания голос женщины напомнил Ка не только о ее любви к театру, но и о том, что те, кто хотел забрать у Суная роль Ататюрка, называли ее лесбиянкой. Сунай тоном, свойственным скорее не военному и революционеру, а гордому театральному продюсеру, указал, что соглашение о том, будет Кадифе исполнять роль или нет, еще не достигнуто. Тут вошел его посыльный и сказал, что привезли владельца газеты «Серхат шехир» Сердар-бея. Увидев перед собой этого человека, Ка почувствовал сильное желание, которое часто испытывал в последние годы, живя в Турции: ему вдруг ужасно захотелось ударить его кулаком в лицо. Однако их пригласили за стол (было видно, что он был тщательно накрыт задолго до этого), на столе стояла бутылка ракы, лежала брынза, и они стали говорить о делах мира, выпивая и закусывая, с уверенностью, внутренним спокойствием и безжалостностью людей, облеченных властью и считавших естественным управлять судьбами других.

По просьбе Суная Ка повторил Фунде Эсер то, что он до этого говорил об искусстве и политике. Когда журналист захотел напечатать эти слова, которые с восторгом были восприняты Фундой Эсер, в своей газете, Сунай грубо отругал его. Прежде всего он хотел, чтобы тот исправил ту ложь про Ка, которая была напечатана в его газете. Сердар-бей пообещал подготовить и опубликовать на первой полосе очень положительную статью, которая позволит забыть и без того забывчивым жителям Карса неверное впечатление о Ка.

– Но в шапке должно говориться о пьесе, которую мы сыграем сегодня вечером, – сказала Фунда Эсер.

Сердар-бей сказал, что напишет в своей газете статью так, как они хотят, и, конечно же, опубликует в том формате, в каком они хотят, но у него мало знаний относительно классического и современного театра. Он сказал, что если Сунай-бей сейчас сам поможет написать, что будет в пьесе вечером, то есть эту статью, то завтрашняя первая полоса выйдет без ошибок. Он вежливо напомнил, что в течение своей журналистской карьеры сообщал многие новости в самом правильном виде, поскольку научился писать об очень многих событиях еще до того, как они произошли. Сдача газеты в печать из-за условий переворота перенесена на четыре часа после полудня, и поэтому на эту работу есть еще четыре часа.

– Я не заставлю тебя долго ждать событий этого вечера, – сказал Сунай.

Ка заметил, что не успел Сунай сесть за стол, как опрокинул в рот рюмку ракы. Когда он еще быстрее выпил вторую рюмку, Ка увидел в его глазах боль и страсть.

– Пиши, журналист! – сказал потом Сунай, глядя на Сердар-бея, будто угрожая ему. – Шапка: СМЕРТЬ НА СЦЕНЕ. (Он подумал какое-то время.) Подзаголовок… (Немного подумал). ИЗВЕСТНЫЙ АКТЕР СУНАЙ ЗАИМ УБИТ ВЫСТРЕЛОМ ВО ВРЕМЯ ВЧЕРАШНЕГО ПРЕДСТАВЛЕНИЯ. Еще один подзаголовок.

Он говорил с грубостью, которая изумляла Ка. Пока Ка почтительно, не улыбаясь, слушал Суная, тот помогал журналисту в тех местах, которые тот не понял.

Написание всей статьи вместе с подзаголовком заняло примерно час с перерывами на питье ракы и обдумывание. Приехав в Карс несколько лет спустя, я целиком взял эту статью у Сердар-бея, владельца газеты «Серхат шехир».

СМЕРТЬ НА СЦЕНЕ

Известный актер Сунай Заим убит выстрелом во время вчерашнего представления

Вчера вечером во время исторического спектакля в Национальном театре девушка в платке, Кадифе, охваченная жаром просвещения, сначала открыла голову, а затем направила пистолет на Суная Заима, изображавшего отрицательного персонажа, и несколько раз выстрелила в него. Жители Карса, наблюдавшие за происходящим в прямой трансляции, были охвачены ужасом.

Сунай Заим и его труппа, приехавшие в наш город три дня назад и своими революционными и созидательными пьесами, шагнувшими со сцены в жизнь, принесшие Карсу свет разума и порядок, вчера вечером еще раз поразили жителей Карса во время своего второго спектакля. В этом произведении, представляющем собой переработанную пьесу несправедливо забытого английского писателя Кида, который повлиял даже на Шекспира, Сунай Заим наконец довел до совершенства свою любовь к просветительскому театру, который он вот уже двадцать лет пытался возродить в забытых городках Анатолии, на ее пустых сценах и в ее чайных домах. Упрямый лидер девушек в платках, Кадифе была настолько увлечена этой современной потрясающей драмой, хранящей следы влияния французских якобинцев и английского театра эпохи короля Якова, что под влиянием внезапного порыва открыла голову на сцене и под изумленными взглядами всего Карса разрядила пистолет, который держала в руках, в великого, но несправедливо, как и Кид, недооцененного театрального деятеля Суная Заима, игравшего отрицательного персонажа. Жители Карса, которые помнили, что два дня назад выстрелы, прозвучавшие во время представления, были настоящими, и на этот раз пережили ужас из-за того, что Сунай Заим на самом деле был убит. Смерть великого турецкого актера Суная Заима на сцене, таким образом, нашла в сердцах окружающих больший отклик, чем его жизнь. Зритель Карса, очень хорошо осознавший, что речь в пьесе идет об освобождении человека из плена обычаев и религии, никак не мог понять, погиб ли на самом деле Сунай Заим, который до конца верил в ту роль, которую играл, истекая кровью, даже когда в его тело вонзились пули. Но они поняли последние слова актера перед смертью, поняли, что никогда не забудут, как он отдал жизнь за искусство.

Сердар-бей еще раз прочитал сидевшим за столом статью, которая после поправок Суная приобрела окончательный вид.

– Конечно же, я опубликую это, как есть, по вашему приказу в завтрашней газете, – сказал он. – Но среди десятков новостей, о которых я написал и которые опубликовал до того, как они произошли, я впервые молюсь, чтобы одна из них оказалась неверной! Ведь вы же не умрете на самом деле?

– Я пытаюсь достичь уровня, которого должно достигнуть в конце концов настоящее искусство, – уровня легенды, – сказал Сунай. – К тому же, когда завтра утром снег растает и дороги откроются, моя смерть не будет иметь никакого значения для жителей Карса.

В какой-то момент он встретился взглядом со своей женой. Супруги посмотрели друг другу в глаза с таким глубоким взаимопониманием, что Ка позавидовал им. Ждет ли его и Ипек счастливая жизнь, в которой они будут делиться друг с другом таким же глубоким взаимопониманием?

– Господин журналист, вы теперь идите и подготовьте вашу газету к публикации, – сказал Сунай. – Пусть мой ординарец выдаст вам образец моей фотографии для этого исторического номера. – Как только журналист ушел, он оставил насмешливый тон, который Ка приписывал слишком большому количеству ракы. – Я принимаю условия Ладживерта и Кадифе, – сказал он. Он объяснил удивленно поднявшей брови Фунде Эсер, что сначала отпустят Ладживерта, а Кадифе во время пьесы откроет голову.

– Кадифе-ханым очень мужественный человек. Я знаю, что на репетициях мы сразу поймем друг друга, – сказала Фунда Эсер.

– Езжайте к ней вместе, – сказал Сунай. – Но сначала нужно выпустить Ладживерта, чтобы можно было сообщить Кадифе-ханым, что он где-то спрятался и его след потерян. А на это нужно время.

И Сунай, не придавая особого значения желанию Фунды Эсер немедленно начать репетиции с Кадифе, начал обсуждать с Ка способы отпустить Ладживерта на свободу. В этом месте я делаю вывод из записок Ка, что он в некоторой степени верил в искренность Суная. То есть, с точки зрения Ка, у Суная вовсе не было плана, отпустив Ладживерта, приказывать следить за ним, выяснять, где он спрятался, и, после того как Кадифе на сцене снимет платок, вновь приказывать его ловить. Это была мысль, которая пришла в голову сотрудникам Национального разведывательного управления, которые пытались понять происходящее при помощи расставленных повсюду микрофонов и двойных агентов, а также привлечь на свою сторону полковника Османа Нури Чолака. У сотрудников НРУ не было достаточной военной силы, чтобы перехватить этот переворот у Суная, обиженного полковника и их нескольких друзей-офицеров, бывших с ними заодно; однако они при посредничестве своих людей, находившихся повсюду, пытались ввести помешательство Суная на искусстве хоть в какие-то рамки. Не успел еще Сердар-бей сдать в набор ту статью, которую он набросал, сидя за столом с ракы, как в Карсском отделении НРУ возникло опасение по поводу того, в своем ли Сунай уме и можно ли ему доверять: Сунай прочитал эту статью своим друзьям из НРУ по рации. И никто до последнего момента не знал, насколько они в курсе намерения Суная отпустить Ладживерта.

Но сегодня я думаю, что эти детали не оказали серьезного влияния на окончание нашего рассказа. Поэтому я не буду входить в детали плана освобождения Ладживерта. Сунай и Ка решили, что этот вопрос решат Фазыл и ординарец Суная, уроженец Сиваса. Через десять минут после того, как Сунай взял адрес Фазыла у сотрудников управления, его привез посланный за ним военный грузовик. Фазыл, выглядевший испуганным и на этот раз не похожим на Неджипа, и ординарец Суная, отправляясь в центральный гарнизон, вышли через заднюю дверь швейного ателье, чтобы избавиться от шпиков, которые шли за ними следом. Несмотря на то что сотрудники Национального разведывательного управления подозревали, что Сунай сможет сделать какую-либо глупость, они не были готовы повсюду расставить своих людей. Впоследствии Ка узнает, что Ладживерта вывели из камеры в центральном гарнизоне и посадили в военный грузовик, передав предупреждение Суная, чтобы не было никакого подвоха. Ординарец из Сиваса остановил грузовик на краю железного моста над речкой Карс, как заранее указал Фазыл, Ладживерт вышел из грузовика и, как ему было сказано, вошел в бакалейную лавку, в витрине которой были выставлены пластмассовые мячи, коробки со стиральным порошком и реклама колбасы, сразу же лег в телегу под брезент среди газовых баллонов «Айгаз», которая подошла к бакалейной лавке сзади, и успешно скрылся. Относительно того, куда телега увезла Ладживерта, никто, кроме Фазыла, ничего не знал.

На разработку этого плана и его осуществление ушло полтора часа. Примерно в половине четвертого, когда тени каштанов и диких маслин стали нечеткими, когда на пустые улицы Карса спускались, как призраки, первые сумерки, Фазыл сообщил Кадифе, что Ладживерт спрятался в надежном месте. Через кухонную дверь, открывавшуюся на задний двор, он смотрел на Кадифе, как на существо, пришедшее из космоса, но Кадифе не заметила его, точно так же как не замечала и Неджипа. Узнав новость, Кадифе радостно встрепенулась и побежала к себе в комнату. В это время Ипек час как находилась наверху, в комнате Ка, и уже выходила оттуда. Я хочу рассмотреть этот час, о котором впоследствии мой любимый друг думал, что был тогда счастлив обещанием счастья, в начале новой главы.

37

Единственная тема этого вечера – волосы Кадифе

Приготовления к последнему спектаклю

Я уже упоминал, что Ка был из тех людей, которые боятся счастья, потому что потом можно испытать боль. И теперь мы знаем, что он испытывал счастье не в те моменты, когда переживал его, а тогда, когда верил, что оно не исчезнет. Выпив ракы и встав из-за стола Суная, пешком возвращаясь обратно в отель «Кар-палас» с двумя солдатами-охранниками за спиной, Ка все еще был счастлив, потому что верил, что все в порядке и что он снова увидит Ипек, но в душе у него все сильнее нарастал страх потерять это счастье. И, говоря о стихотворении, которое мой друг написал в четверг в номере отеля, примерно в три часа, мне хотелось бы поточнее описать двойственное состояние его души. Стихотворение, которое он назовет «Пес», написано сразу после встречи с псом угольно-черного цвета на обратном пути из швейного ателье. Через четыре минуты после этого Ка вошел в свой номер, и, пока по его телу распространялась, словно яд, любовная боль, нечто среднее между ожиданием огромного счастья и страхом потерять его, он написал стихотворение. В нем были воспоминания о том, как он боялся собак в детстве, воспоминание о серой собаке, которая набросилась на него в парке Мачка, когда ему было лет шесть, и об одном отвратительном приятеле по кварталу, спускавшем на всех свою собаку. Позднее Ка подумалось, что боязнь собак была наказанием, данным ему за счастливые часы детства. Но еще больший интерес вызывало одно противоречие: детские удовольствия, такие как игра в футбол в переулках, сбор шелковицы или коллекционирование фотографий футболистов на вкладышах к жвачке и игра в них, как в карты, были более притягательными из-за боязни собак, ведь они превращали в ад те места, где он всем этим наслаждался.

Ипек поднялась в комнату Ка спустя семь или восемь минут после того, как узнала, что он вернулся в отель. Момент ожидания, когда он еще не мог понять, знает ли Ипек, что он вернулся, или нет, дал Ка возможность порассуждать о том, что он задумал известить ее о своем приходе и стал еще счастливее, поскольку впервые они могли встретиться еще до того, как у него появилась удобная возможность подумать, что она опаздывает и, может быть, решила его покинуть. К тому же на лице Ипек было выражение счастья, которое не так-то легко разбить. Ка сказал ей, что все в порядке, и в ответ на ее вопрос сообщил, что Ладживерта через какое-то время отпустят. Это, как и все остальное, обрадовало Ипек. Как слишком счастливые пары, с эгоистичным страхом не желающие думать о том, что кто-нибудь расстраивается и несчастлив, потому что эти беды могут повредить их собственному счастью, они не остановились на том, чтобы просто убедить себя, что все будет хорошо, но и без всякого стыда почувствовали, что готовы тут же забыть пролитую кровь и чужие страдания, лишь бы это не омрачило их собственного счастья. Они много раз обнимались и нетерпеливо целовались, но не стали падать на кровать и заниматься любовью. Ка сказал, что в Стамбуле они смогут получить немецкую визу для Ипек за один день, что в консульстве у него есть знакомый, что для получения визы им не нужно немедленно жениться, что они смогут пожениться во Франкфурте когда захотят. Они поговорили о том, что Кадифе и Тургут-бей уладят дела и приедут во Франкфурт, договорились даже о том, в каком отеле те смогут остановиться. О некоторых подробностях, о которых они раньше стеснялись даже подумать, потому что это было только мечтой, теперь, закусив удила, они говорили с головокружительной жаждой счастья, как вдруг Ипек упомянула, что отца беспокоит политическая ситуация и что кто-нибудь может отомстить, бросив бомбу, так что Ка нужно пореже выходить на улицу. При этом они дали друг другу слово вместе уехать из города при первой же возможности. В поездке им предстояло, держась за руки, подолгу смотреть в окно на заснеженные горные дороги.

Ипек сказала, что начала собирать чемодан. Ка сначала решил, что ничего ей брать не нужно, но у Ипек оказалось много вещей, которые хранились с детства и вдалеке от которых она не могла чувствовать себя уютно. Пока влюбленные, застыв перед окном, смотрели на улицу, лежащую под снегом (пес, который стал героем стихотворения, то появлялся, то исчезал из виду), Ипек, по настоянию Ка, назвала некоторые из вещей, которые никак не могла оставить: игрушечные наручные часы, которые мама купила дочерям, когда они жили в Стамбуле, и ставшие для Ипек еще более важными после того, как Кадифе свои потеряла; голубой свитер из ангорской шерсти хорошего качества, который когда-то привез ей покойный дядя, живший в Германии, и который она никак не могла носить в Карсе, оттого что он был обтягивающим и очень тесным; скатерть, расшитая серебряными нитями, которую мать заказала для ее приданого и которую никогда не стлали, потому что Мухтар сразу закапал ее вареньем; семнадцать маленьких бутылочек из-под духов и алкогольных напитков, которые Ипек начала коллекционировать просто так и теперь не сможет бросить, потому что они постепенно превратились в своеобразную коллекцию амулетов и охраняют ее; детские фотографии, на которых отец и мать держат ее на руках (Ка тут же очень захотелось на них посмотреть); черное вечернее платье из хорошего бархата, которое они с Мухтаром купили в Стамбуле, но Мухтар позволял надевать его только дома из-за слишком открытой спины; шаль из атласного шелка, обшитая кружевами, которую она купила потому, что убедила Мухтара, что шаль закрывает декольте на платье; замшевые туфли, которые она не могла носить, опасаясь, что грязь Карса их испортит, и, наконец, с собой у нее была большая подвеска из яшмы, которую она достала и показала Ка.

Если я расскажу, что спустя четыре года с того дня Ипек сидела как раз напротив меня во время ужина, который давал мэр Карса, и у нее на шее, на атласном черном шнурке был подвешен этот большой кусок яшмы, не надо считать, что я вышел за рамки темы. Как раз наоборот, мы сейчас подходим к самому главному: Ипек была настолько красива, что до этого момента ни я, ни вы, с моей помощью следящие за этим рассказом, не могли себе этого представить. Я впервые увидел ее на том ужине, и меня охватила зависть и растерянность, мысли мои смешались. Рассказ, составленный из отрывков стихов из потерянной книги моего любимого друга, в один миг обратился в моих глазах совершенно другой историей, освещенной глубокой страстью. Должно быть, именно в тот потрясающий момент я решил написать эту книгу, которую вы держите в руках. Но в тот миг я не знал, что в душе принял подобное решение, и меня тянуло к записям, навеянным невероятной красотой Ипек. Все мое существо было объято чувством безысходности, растерянности и нереальности происходящего, которое охватывает душу человека, находящегося перед сверхъестественно красивой женщиной. Я очень хорошо понимал, что люди за столом, жители Карса, желавшие посплетничать по какому-нибудь поводу или обмолвиться парой слов с приехавшим в город писателем, притворялись и играли свои роли и что все это делалось для того, чтобы можно было скрыть от самих себя и от меня красоту Ипек, которая была главной и единственной темой всех этих пустых разговоров. С другой стороны, меня точила сильная зависть, которая, как я боялся, может превратиться в любовь: пусть даже и ненадолго, я бы тоже хотел, как мой покойный друг Ка, пережить любовь с такой красивой женщиной! Моя тайная вера в то, что последние годы жизни Ка прошли впустую, в один миг преобразилась в уверенность, что только человек с такой глубокой душой, как у Ка, может завоевать любовь такой женщины. Мог ли, например, я соблазнить Ипек и увезти ее в Стамбул? Я бы сказал ей, что мы поженимся, и она была бы моей тайной любовницей до тех пор, пока все не пойдет прахом, и тогда мне бы захотелось умереть вместе с ней! У нее был широкий решительный лоб, огромные глаза с поволокой, похожие на глаза Мелинды, изящный рот, на который я не мог не смотреть с жадностью… Интересно, что она думала обо мне? Когда-нибудь они с Ка разговаривали обо мне? Я еще не выпил ни рюмки, но голову уже потерял. В какой-то миг я почувствовал на себе негодующие взгляды Кадифе, сидевшей неподалеку. Но я должен вернуться к моему рассказу.

Пока они стояли у окна, Ка взял яшму, надел Ипек на шею, нежно ее поцеловал и, не думая ни о чем, повторил, что они будут очень счастливы в Германии. В этот момент Ипек увидела, что в калитку быстро вошел Фазыл, подождала немного, спустилась вниз и у кухонной двери встретила свою сестру. Должно быть, Кадифе сообщила ей радостную весть о том, что Ладживерта освободили. Две сестры скрылись в своей комнате. Я не знаю, о чем они разговаривали, что делали. Ка в своем номере наверху был до того переполнен новыми стихами и счастьем, которое теперь внушало ему доверие, что впервые перестал мысленно следить за перемещениями сестер по отелю.

Позднее из архива метеорологических сводок я узнал, что в тот момент погода ощутимо смягчилась. Солнце, светившее целый день, растопило сосульки, свисавшие с карнизов и веток, и задолго до того, как стемнело, по городу разошлись слухи, что этой ночью откроются дороги и «театральный» переворот закончится. Годы спустя те, кто не забыл детали событий, напомнили мне, что в те же минуты городской телеканал «Серхат» стал зазывать жителей Карса на спектакль, который этим вечером сыграет в Национальном театре труппа Суная Заима. Боялись, что кровавые воспоминания двухдневной давности заставят жителей Карса избегать этого нового представления, поэтому самый молодой и любимый публикой телеведущий Хакан Озге объявил, что никаких бесчинств по отношению к зрителям допущено не будет, силы безопасности примут меры, билеты будут продаваться в неограниченном количестве и жители Карса могут безбоязненно приводить свои семьи на эту нравоучительную пьесу. Однако это не дало никакого результата, усилило страхи и даже привело к тому, что улицы города рано опустели. Все чувствовали, что в Национальном театре опять будет насилие и безумие, и, кроме людей, спятивших настолько, что решили непременно присутствовать в театре и стать свидетелями последовавших событий (я должен сказать здесь, что нельзя недооценивать численность этой толпы, состоявшей из молодых бездельников, изнывающих от скуки и склонных к насилию леваков, престарелых любителей острых развлечений со вставными зубами, желавших во что бы то ни стало посмотреть, как убивают людей, а также восторженных почитателей Суная из числа кемалистов, без устали смотревших по телевизору передачи с его участием), жители Карса в большинстве своем хотели посмотреть спектакль в прямой трансляции, о которой было заранее объявлено. В эти часы Сунай и полковник Осман Нури Чолак встретились вновь и, чувствуя, что Национальный театр вечером останется пустым, приказали собрать студентов училища имамов-хатибов и привезти их на военных грузовиках, а также обязали прийти в здание театра определенное количество учащихся и преподавателей лицеев и государственных служащих, причем в пиджаках и галстуках.

Те, кто видел Суная после этой встречи, стали свидетелями того, как он заснул в пьяном виде, растянувшись в маленькой пыльной комнате ателье на обрезках ткани, упаковочной бумаге и пустых картонных коробках. Но это было не из-за алкоголя. Сунай верил, что мягкая постель заставляет его тело деградировать, и он уже много лет взял себе за правило перед серьезными спектаклями, которым придавал большое значение, засыпать, упав на твердую и грубую постель. Перед сном он на повышенных тонах поговорил с женой об отрывке пьесы, которому все еще не придал окончательную форму, а затем отправил ее на военном грузовике в отель «Кар-палас», к Кадифе, чтобы они могли приступить к репетициям.

Войдя в отель, Фунда Эсер с видом госпожи, считающей весь мир своим домом, направилась прямо в комнату сестер и вскоре завела с ними своим звонким голосом непринужденный женский разговор. То, что это так легко у нее получилось, я могу объяснить ее актерскими способностями, которые вне сцены проявлялись еще сильнее. Ее сердце и глаза были, конечно, заняты чистой красотой Ипек, но думала она все время о роли Кадифе в вечернем спектакле. Я полагаю, что важность этой роли для нее состояла в той значимости, которую ей придавал ее муж. Ведь у Фунды Эсер, которая вот уже двадцать лет выходила на сцену в Анатолии в роли смиренной женщины, подвергшейся насилию, была единственная цель: в образе жертвы взывать к эротическим чувствам мужчин! Из-за того, что она считала замужество женщины, ее развод, тот факт, что она открывает или не открывает голову, лишь средством представить себя в положении обиженной или стать привлекательной, невозможно определить, до конца ли она понимала свои роли из просветительских и кемалистских пьес; но мужчины-писатели, создававшие этих стереотипных персонажей, не обладали более глубоким и тонким, чем она, пониманием эротизма и общественного значения женщин-героинь. Фунда Эсер интуитивно привносила в жизнь вне сцены ту чувственность, которую изредка задумывали мужчины-писатели для этих ролей. И прошло совсем немного времени с того момента, как она вошла в комнату, а она уже открыла прекрасные волосы Кадифе, предложив назначить репетицию на вечер. Когда Кадифе, не слишком ломаясь, сняла платок, Фунда сначала вскрикнула, а затем сказала, что ее волосы блестящие и живые и она не может отвести от них глаз. Усадив Кадифе перед зеркалом и медленно расчесывая ее волосы слюдяным гребнем, она объяснила, что главное не то, что скажут, а то, что увидят. «Брось, пусть твои волосы говорят, как им хочется, пусть мужчины теряют голову!» – сказала она и, поцеловав волосы Кадифе, у которой к этому времени все изрядно перемешалось в голове, успокоила ее. Она была достаточно умна, чтобы увидеть, что этот поцелуй заставит семена зла прорасти в душе Кадифе, и достаточно опытна, чтобы и Ипек вовлечь в эту игру: вытащив из своей сумки фляжку с коньяком, она начала наливать его в чайную чашку, которую принесла Захиде. Когда Кадифе стала возражать против коньяка, Фунда шутливо сказала: «Ты же сегодня вечером снимешь платок!» Кадифе заплакала, а та расцеловала ее щеки, шею и руки маленькими и настойчивыми поцелуями. Потом, чтобы развлечь сестер, она прочитала «Тираду безгрешной стюардессы», которую назвала «неизвестным шедевром Суная», но их это скорее расстроило, а не развеселило. Кадифе сказала: «Я хочу поработать над текстом», и Фунда Эсер ответила, что единственным текстом сегодня вечером будет сияние прекрасных и длинных волос Кадифе, на которые с восторгом будут смотреть все мужчины Карса. Важно и то, что даже женщины завистливо пожелают прикоснуться к ее волосам. Во время разговора она наливала коньяк в чашки, свою и Ипек. Затем сказала, что читает на лице Ипек счастье, а в глазах Кадифе видит смелость и страсть. Она никак не могла понять, какая из сестер красивее. Эта кипучая деятельность Фунды Эсер продолжалась до тех пор, пока в комнату не вошел раскрасневшийся Тургут-бей.

– По телевизору только что сказали, что Кадифе, лидер девушек в платках, откроет волосы во время вечернего спектакля, – сказал он. – Это правда?

– Посмотрим на это по телевизору! – сказала Ипек.

– Сударь, позвольте представиться, – сказала Фунда Эсер. – Меня зовут Фунда Эсер, я спутница жизни известного актера, а с недавних пор государственного деятеля Суная Заима. Прежде всего я поздравляю вас, что вы вырастили этих двух чудесных, необыкновенных девушек. Я советую вам нисколько не бояться этого смелого решения Кадифе.

– Религиозные мракобесы этого города никогда не простят мою дочь, – сказал Тургут-бей.

Они прошли в столовую, чтобы вместе посмотреть телевизор. Фунда Эсер взяла Тургут-бея за руку и от имени своего мужа, правившего всем городом, дала ему слово, что все будет в порядке. Ка, услышав шум в столовой, спустился вниз именно в этот момент и от счастливой Кадифе узнал, что Ладживерта освободили. Ка ничего не спросил, но Кадифе сказала ему, что остается верна слову, которое дала ему утром, и что они работают с Фундой-ханым, чтобы подготовиться к вечернему спектаклю. Впоследствии Ка не раз вспомнит последующие восемь-десять минут, считая их одними из самых счастливых в своей жизни. Все смотрели телевизор и говорили в один голос, а Фунда Эсер мило обрабатывала Тургут-бея, чтобы он не препятствовал выходу своей дочери вечером на сцену. Ка не сомневался, что будет счастливым, и уверенно представлял себя частью большой и веселой семьи. Еще не было четырех часов, когда, спускаясь в столовую с высоким потолком и стенами, покрытыми старыми темными обоями, словно в успокаивающем детском воспоминании, он подолгу смотрел в глаза Ипек и улыбался.

Именно в это время Ка увидел у кухонной двери Фазыла и захотел, уединившись с ним на кухне, чтобы никому не испортить настроения, расспросить его с пристрастием. Но юноша не позволил себя увести: сделав вид, что засмотрелся на что-то по телевизору, он застыл у приоткрытой двери и рассматривал собравшихся внутри веселых людей наполовину изумленным, наполовину суровым взглядом. Когда Ка чуть позже смог увести его на кухню, это заметила Ипек и пришла следом.

– Ладживерт хочет поговорить с вами еще раз, – сказал Фазыл, испытывая плохо скрываемое удовольствие оттого, что портит общее веселье. – Он передумал насчет этого.

– Насчет чего?

– Он вам скажет. Телега, которая вас отвезет, через десять минут заедет во двор, – сказал он и вышел из кухни во двор.

Сердце Ка сильно забилось, не только потому, что сегодня он не хотел больше выходить из отеля. Ему было страшно.

– Не вздумай поехать! – сказала Ипек, озвучив мысли Ка. – Ведь и телегу уже знают. Все погибнет.

– Нет, я поеду, – сказал Ка.

Почему он сказал, что поедет, хотя совершенно не хотел ехать? В его жизни часто случалось так, что он поднимал руку, чтобы ответить на вопрос учителя, на который не знал ответа, или покупал не тот свитер, который хотел купить, а гораздо хуже, за те же деньги, причем зная об этом. Может быть, от любопытства, а может быть, от боязни счастья. Когда они вышли из комнаты, чтобы скрыть от Кадифе, что они узнали от Фазыла про решение Ладживерта, Ка захотелось, чтобы Ипек сказала что-нибудь особенное, что-нибудь придумала, чтобы Ка смог изменить свое решение и со спокойным сердцем остаться в отеле. Но пока они вместе смотрели в окно, Ипек на разные лады повторяла одну и ту же мысль, одни и те же слова: «Не езди, не выходи сегодня из отеля, не подвергай опасности наше счастье» – и так далее и тому подобное.

Ка смотрел на улицу, слушая ее, словно зачарованный. Когда телега въехала во двор, его сердце сжалось от осознания преследующих его несчастий. Он вышел из комнаты, не поцеловав Ипек, но не забыв обнять ее и попрощаться, и, не показываясь двум солдатам-охранникам, читавшим в холле газеты, прошел через кухню и лег под брезент в ненавистной телеге.

Не надо считать, что я пытаюсь подготовить читателей к тому, что эта поездка на телеге необратимо изменит всю жизнь Ка и что момент, когда он принял вызов Ладживерта, станет для него поворотным пунктом. Я вовсе так не считаю: Ка еще представится удобный случай, чтобы суметь преодолеть происходящее с ним в Карсе и найти то, что он называл «счастьем». И все-таки многие годы спустя он с раскаянием размышлял о случившемся, уже после того, как события приняли неизбежную и окончательную форму, и сотни раз думал, что, если бы Ипек смогла найти нужные слова, он отказался бы от поездки к Ладживерту.

Это доказывает, что наши мысли о Ка как о человеке, склонившем голову перед своей судьбой, спрятавшись в телеге, будут верными. Он раскаивался, что оказался в телеге, и сердился на себя и на весь мир. Он мерз, боялся заболеть и не ждал ничего хорошего от Ладживерта. Как и во время первой поездки, он сосредоточил свое внимание на звуках улицы и человеческих голосах, но его совершенно не интересовало, куда его везут.

Телега остановилась, извозчик легонько толкнул его, он выбрался из-под брезента и, не сумев определить, где находится, вошел в разрушенное здание, потерявшее цвет от ветхости. Такие дома он видел много раз. Поднявшись по кривой узкой лестнице на второй этаж (когда ему будет весело, он вспомнит, что видел глаза хитрого ребенка у приоткрытой двери, перед которой в ряд была выстроена обувь), он вошел в открытую дверь и в дверях увидел Ханде.

– Я решила никогда не изменять себе, – сказала Ханде, улыбаясь.

– Важно, чтобы ты была счастлива.

– Я счастлива потому, что делаю здесь то, что хочу, – ответила Ханде. – Теперь я не испытываю страха оттого, что в мечтах видела себя другой.

– Тебе не опасно здесь находиться? – спросил Ка.

– Опасно, но человек может сконцентрироваться на жизни, только когда ей угрожает опасность, – сказала Ханде. – Я поняла, что не могу сконцентрироваться на том, во что не верю, на необходимости снять платок. А сейчас я так счастлива разделить здесь с Ладживерт-беем его борьбу. Вы можете здесь писать стихи?

То, что они с ней познакомились два дня назад, сидели и разговаривали за обеденным столом, все это показалось Ка таким далеким воспоминанием, что какое-то время он смотрел на нее, словно пытаясь вспомнить. Хотела ли Ханде намекнуть на свою близость с Ладживертом? Девушка открыла дверь в соседнюю комнату, Ка вошел и увидел Ладживерта у черно-белого телевизора.

– Я не сомневался, что ты придешь, – сказал Ладживерт, очень довольный.

– Я не знаю, почему пришел, – сказал Ка.

– Оттого, что у тебя на душе неспокойно, – сказал всезнающий Ладживерт.

Они с ненавистью посмотрели друг на друга. Было совершенно очевидно, что Ладживерт доволен, а Ка раскаивается. Ханде вышла из комнаты и закрыла дверь.

– Я хочу, чтобы ты посоветовал Кадифе не участвовать в позоре, который планируется сегодня вечером, – сказал Ладживерт.

– Ты мог сообщить ей об этом через Фазыла, – сказал Ка. По лицу Ладживерта он понял, что тот не мог вспомнить, кто такой Фазыл. – Парень из училища имамов-хатибов, который привел меня сюда.

– А, – сказал Ладживерт. – Кадифе не стала бы воспринимать его всерьез. Она никого не воспримет всерьез, кроме тебя. Кадифе поймет, насколько я решителен в этом вопросе, только услышав об этом от тебя. Может быть, она сама уже решила, что не нужно открывать голову. По крайней мере теперь, услышав, как это анонсируют по телевизору, и поняв, каким отвратительным образом используют ситуацию.

– Когда я уходил из отеля, Кадифе начала репетировать, – сказал Ка с нескрываемым удовольствием.

– Ты скажешь ей, что против этого! Решение открыть голову Кадифе приняла не по своей воле, а для того, чтобы спасти мне жизнь. Она заключила сделку с властью, взявшей в заложники политического заключенного, но сейчас она не обязана держать слово.

– Я скажу ей об этом, – сказал Ка. – Но я не знаю, что она сделает.

– Ты утверждаешь, что, если Кадифе сделает по-своему, ты не будешь за это отвечать, не так ли? – (Ка промолчал.) – Если Кадифе вечером отправится в театр и откроет голову, ты ответишь за это. Эту договоренность заключил ты.

С тех пор как Ка приехал в Карс, он впервые почувствовал, что прав, и совесть его была спокойна: плохой персонаж в конце концов заговорил плохо, как ему и положено, и больше уже не сбивал его с толку. Чтобы успокоить Ладживерта, Ка сказал:

– Правильно, что тебя взяли в заложники! – и задумался о том, как повести себя, чтобы уйти, не рассердив его.

– Отдай ей это письмо, – сказал Ладживерт и протянул конверт. – Может, Кадифе не поверит устному сообщению. – (Ка взял конверт.) – Если однажды ты найдешь способ вернуться обратно во Франкфурт, непременно попроси Ханса Хансена издать то наше воззвание, которое подписало так много людей, подвергших себя такой опасности.

– Конечно.

Во взгляде Ладживерта Ка увидел некую опустошенность, неудовлетворенность. Он был еще спокойнее, чем утром, в камере, словно осужденный на смерть. Он спас свою жизнь, но предчувствовал несчастье, как человек, который наверняка знает, что в оставшейся жизни уже не сможет испытать ничего, кроме злобы. Ка поздно сообразил, что Ладживерт чувствует – его опустошенность заметили.

– Хоть здесь, хоть в своей любимой Европе ты всегда будешь жить как нахлебник, подражая европейцам, – сказал Ладживерт.

– Мне достаточно быть просто счастливым.

– Хорошо, иди, иди! – закричал Ладживерт. – Тот, кому достаточно быть просто счастливым, не может быть счастлив, знай это.

38

Мы ни в коем случае не хотели вас огорчать

В гостях не по своей воле

Ка был счастлив, что ушел от Ладживерта, отчетливо понимая, однако, что какие-то дьявольские, ненавистные узы связывают его с ним: эти узы были крепче, чем обычное любопытство и ненависть, и, как только Ка вышел из комнаты, он с раскаянием понял, что будет тосковать по Ладживерту. Ханде, подошедшая к нему с доброжелательным и задумчивым видом, показалась ему сейчас наивной и неразумной, но это ощущение превосходства продлилось недолго. Ханде, глядя на него широко открытыми глазами, передала привет Кадифе и сказала, что хочет, чтобы Кадифе знала: снимет она платок во время телевизионной трансляции или нет, Ханде в любом случае все время всем сердцем будет вместе с ней (да, так прямо и сказала – не в театре, а по телевизору), а также посоветовала Ка, какую дорогу выбрать, выходя из квартиры, чтобы не привлечь внимания полицейских в штатском.

Ка поспешно и в беспокойстве вышел, а когда спустился этажом ниже, к нему пришло стихотворение. Он сел на первую ступеньку перед входной дверью, где в ряд было выставлено много обуви, вытащил из кармана тетрадь и начал записывать.

Это было восемнадцатое стихотворение, написанное Ка в Карсе, и, если бы не было заметок, которые он делал для себя, никто бы не понял, что это были послания разным людям, с которыми в жизни его связывали отношения любви или ненависти: так, когда он получал среднее образование в лицее «Прогресс» в Шишли, там учился избалованный мальчик из семьи очень богатого подрядчика, который был чемпионом Балкан по конным состязаниям, но был настолько независим, что сумел расположить к себе Ка; у его матери была подруга по лицею, родом из Белоруссии, и у той был таинственный белолицый сын, который вырос без отца и без братьев и сестер, еще в лицее стал употреблять наркотики, ни с чем не считался и знал обо всем, но понемногу; среди этих людей был красавчик, молчаливый и самодостаточный, который, находясь с Ка в военном учебном подразделении в Тузле[65], выбегал из строя в соседней роте и делал Ка маленькие гадости (например, срывал с него фуражку). В стихотворении Ка размышлял над тем, что был привязан ко всем этим людям тайной любовью и открытой ненавистью, что за словом «ревность», которое было названием этого стихотворения и которое объединяло оба чувства, он попытался утихомирить путаницу в своей голове, но проблема была гораздо глубже: Ка чувствовал, что души и голоса этих людей через какое-то время вошли в его собственную душу.

Выйдя из квартиры, он никак не мог определить, в каком месте Карса находится, но через некоторое время, спустившись с возвышенности, увидел, что пришел на проспект Халит-паши, и, машинально обернувшись, взглянул туда, где прятался Ладживерт.

Он почувствовал некоторое беспокойство оттого, что, когда возвращался в отель, рядом с ним не было солдат-охранников. Когда перед зданием муниципалитета к нему подъехала гражданская машина и дверь открылась, он остановился.

– Ка-бей, не бойтесь, мы из Управления безопасности, садитесь, мы отвезем вас в отель.

Пока Ка пытался решить, что будет надежнее – вернуться в отель под контролем полиции или постараться, чтобы никто не видел, как он посреди города садится в полицейскую машину, дверцы машины вдруг открылись. Человек огромного телосложения, которого Ка где-то когда-то как будто встречал (может, это был его дальний родственник из Стамбула, да, дядя Махмуд), одним махом, грубо и с силой втащил Ка внутрь машины, что совсем не сочеталось с его недавней вежливостью. Как только машина тронулась, Ка почувствовал два сильных удара кулаком по голове. Или же он ударился головой, садясь в машину? Ему было очень страшно, а в машине было странно темно. Это был совсем не дядя Махмуд, а еще кто-то, сидевший впереди, который ужасно ругался. Когда Ка был ребенком, на улице Шаир-Нигяр жил человек, который так же ругался на детей, когда к нему в сад залетал мяч.

Ка замолчал и вообразил, что он – ребенок, а машина утонула в темных улицах Карса, чтобы наказать злого ребенка (сейчас он припоминал, что это была широкая помпезная машина марки «шевроле», а не «рено», какими были машины гражданской полиции в Карсе), она выехала из темноты, немного покружила и заехала в какой-то внутренний дворик. «Смотри под ноги», – сказали ему. Держа за руки, его провели на два лестничных пролета вверх. Когда они закончили подниматься, Ка уверился в том, что эти трое, вместе с водителем, не являются исламистами (откуда им взять такую машину?). Они были и не из НРУ, потому что те сотрудничали с Сунаем (по крайней мере, отчасти). Одна дверь открылась, другая закрылась, и Ка обнаружил, что стоит у окна старого армянского дома с высоким потолком, выходившего на проспект Ататюрка. Он увидел в комнате включенный телевизор, грязные тарелки, апельсины и стол, заваленный газетами; индуктор, который, как он поймет позже, использовался для пыток током, несколько раций, пистолеты, вазы, зеркала. Сообразив, что попал в руки независимой группировки, Ка испугался, но, встретившись взглядом с З. Демирколом, находившимся в другом конце комнаты, успокоился: даже если это и убийца, все равно знакомое лицо.

З. Демиркол играл роль доброго следователя. Он выразил сожаление, что Ка привезли сюда таким способом. Ка предположил, что огромный дядюшка Махмуд будет изображать злого следователя, и поэтому стал внимательно слушать вопросы З. Демиркола.

– Что хочет делать Сунай?

Ка расписал и рассказал все, до мельчайших деталей, включая «Испанскую трагедию» Кида.

– Почему он отпустил этого чокнутого Ладживерта?

Ка рассказал, что это было сделано для того, чтобы заставить Кадифе снять платок во время спектакля и прямой трансляции. Поддавшись какому-то вдохновению, он с умным видом употребил шахматный термин: возможно, это было слишком смелой «жертвой фигуры» (послышались одобрительные восклицания). Но это был шаг, который спутает маневры исламистов Карса!

– Откуда известно, что девчонка сдержит слово?

Ка ответил, что Кадифе обещала, что выйдет на сцену, но в этом никто не может быть уверен.

– Где сейчас прячется Ладживерт? – спросил З. Демиркол.

Ка сказал, что понятия не имеет.

Они также спросили, почему рядом с Ка не было солдат-охранников, когда его забирали, и откуда он возвращался.

– С вечерней прогулки, – ответил Ка, и, так как он продолжал настаивать на этом, З. Демиркол, как ожидал Ка, не говоря ни слова, вышел из комнаты, и перед ним появился дядюшка Махмуд, недобро глядевший на него.

Дядюшка Махмуд, как и человек, сидевший в машине на переднем сиденье, знал очень много отборных ругательств. Он обильно поливал ими всех вокруг, параллельно высказывая политические суждения, говорил о высоких государственных интересах и угрозах, которые были Ка небезразличны, бездумно, как дети поливают кетчупом все куски, не обращая внимания на то, соленые они или сладкие.

– Как думаешь, чего ты добьешься, скрывая место, где прячется исламский террорист, получающий деньги из Ирана, руки которого в крови? – спросил дядюшка Махмуд. – Если они придут к власти, ты ведь знаешь, что они сделают с такими мягкосердечными либералами, повидавшими Европу, как ты, не так ли?

Ка ответил, что, естественно, знает, но дядюшка Махмуд на это рассказал, смакуя подробности, как муллы в Иране сжигают и поджаривают коммунистов и демократов, с которыми сотрудничали до того, как прийти к власти: «Они засунут либералам в задницу динамит и заставят их взлететь на воздух, расстреляют проституток и гомосексуалистов, запретят все книги, кроме религиозных, а таких хлюстов-интеллектуалов, как ты, сначала побреют наголо, а потом возьмут их глупые книги со стихами…» – тут он вновь сказал нечто неприличное и еще раз скучающим тоном спросил у Ка, где прячется Ладживерт и откуда он возвращался вечером. Когда Ка ответил так же невыразительно, дядюшка Махмуд с тем же скучающим выражением лица надел на руки Ка наручники.

– Смотри, что я сейчас с тобой сделаю, – сказал он и без гнева, бесстрастно избил его, дав несколько затрещин и несколько раз ударив по лицу кулаком.

Я надеюсь, что если напишу честно, что нашел в записях, которые Ка сделал позже, пять важных причин, свидетельствовавших, что он не очень расстроился из-за этих побоев, это не рассердит моих читателей.

1. Согласно представлению о счастье, которое было в голове у Ка, то количество хорошего и плохого, что могло случиться с ним, было уравновешено и побои, которые он получал сейчас, означали, что они смогут поехать с Ипек во Франкфурт.

2. Ка, с интуицией, свойственной правящим классам, предполагал, что допрашивавшие его члены независимой группировки отделяют его от бедноты Карса, от преступников и обездоленных и что его не подвергнут тяжелым побоям и пыткам, которые оставят незаживающие следы и ненависть.

3. Он справедливо думал, что полученные им побои усилят нежность Ипек к нему.

4. Когда два дня назад, вечером во вторник, он увидел в Управлении безопасности окровавленное лицо Мухтара, то наивно понадеялся, что побои, полученные от полиции, могут избавить человека от чувства вины, которое он испытывает из-за бедности своей страны.

5. Положение политического заключенного, который, несмотря на побои, не выдает на допросе место, где скрывается другой человек, наполняло его гордостью.

Эта последняя причина двадцать лет назад обрадовала бы Ка гораздо больше, а сейчас, когда мода на все это прошла, он почувствовал, что попал в глупое положение. Из-за соленого вкуса крови, стекавшей в уголки губ из разбитого носа, он вспомнил свое детство. Когда у него последний раз текла кровь из носа? Сидя в темном углу комнаты, где его оставил дядюшка Махмуд, Ка вспоминал, как в детстве его треснула по носу оконная створка, как попал в лицо футбольный мяч, как в армии во время драки в казарме ему по носу засветили кулаком. Когда стемнело, З. Демиркол и его товарищи собрались вокруг телевизора и смотрели «Марианну», и Ка было приятно сидеть в углу, с капающей из носа кровью, нравилось быть избитым, униженным и чувствовать себя забытым, словно наказанный ребенок. В какой-то момент он заволновался, что его обыщут и найдут письмо Ладживерта. Долгое время вместе с другими он молча смотрел «Марианну», виновато думая, что Тургут-бей и его дочери в это время тоже смотрят сериал.

Во время одной из рекламных пауз З. Демиркол встал со стула, взял со стола индуктор, показал Ка и спросил, знает ли он, для чего это используется, не получив ответа, объяснил для чего и помолчал, словно отец, который пугает ребенка палкой.

– Ты знаешь, почему я люблю Марианну? – спросил он, когда опять пошел сериал. – Потому что она знает, чего хочет. А такие интеллигенты, как ты, не знают, чего хотят, и этим причиняют мне боль. Вы говорите «демократия», а потом сотрудничаете со сторонниками шариата. Вы говорите о правах человека, а потом заключаете сделки с террористами и убийцами… Вы говорите «Европа» и умасливаете исламистов, врагов Запада… Вы говорите «феминизм», а поддерживаете мужчин, которые закрывают женщинам голову. Ты говоришь, что поступаешь так, как диктует тебе собственный разум и совесть, думаешь про себя: я поступлю так, как в этой ситуации повел бы себя европеец! Но ты даже европейцем быть не можешь! Ты знаешь, что сделает европеец? Если Ханс Хансен издаст ваше глупое воззвание, если европейцы воспримут это всерьез и пришлют в Карс делегацию, то эта делегация прежде всего поблагодарит военных за то, что они не отдали страну в руки исламистов. Вернувшись в Европу, эти педики, конечно же, пожалуются, что в Карсе нет демократии. Вы жалуетесь на военных и полагаетесь на военных, доверившись им, чтобы исламисты хладнокровно не перерезали вас всех. Я не буду тебя пытать, потому что ты это понимаешь.

Ка думал о том, что теперь наступила очередь «хорошего», что через какое-то время его освободят и он успеет к Тургут-бею и его дочерям и досмотрит вместе с ними «Марианну».

– Но прежде чем отправить тебя в отель к твоей возлюбленной, я хочу сказать несколько слов об этом террористе-убийце, с которым ты заключил сделку, которого ты защищаешь, хочу, чтобы ты кое-что намотал себе на ус, – сказал З. Демиркол. – Но сначала заруби себе на носу вот что: ты в нашу контору никогда не ходил. Да и мы, вообще-то, примерно через час освобождаем это здание. Новым местом нашего расположения будет последний этаж училища имамов-хатибов. Там мы будем тебя ждать. Может быть, ты вспомнишь, где скрывается Ладживерт и где ты только что совершал «вечернюю прогулку», и, может быть, захочешь поделиться с нами этой информацией. Сунай, когда был еще в своем уме, наверняка сказал тебе, что этот твой красивый герой, с глазами ярко-голубого цвета, безжалостно убил телеведущего с куриными мозгами, который очернял нашего пророка, и также организовал убийство директора педагогического института, которое ты имел удовольствие видеть собственными глазами. Но существует еще кое-что, о чем подробно узнали трудолюбивые специалисты по прослушиванию из НРУ и о чем тебе до настоящего времени не говорили, чтобы не огорчать тебя. Но теперь мы решили, что будет хорошо, если ты узнаешь об этом.

Мы сейчас добрались до того момента, о котором Ка в последующие четыре года, вспоминая свою жизнь, будто киномеханик, перематывающий пленку фильма назад, говорил, что лучше было бы, если бы то, что произошло потом, сложилось совсем иначе.

– Ипек-ханым, вместе с которой ты мечтаешь убежать во Франкфурт и стать счастливым, когда-то была любовницей Ладживерта, – сказал З. Демиркол мягким голосом. – Согласно делу, которое лежит передо мной, их связь началась четыре года назад. Тогда Ипек-ханым была замужем за Мухтар-беем, который добровольно снял свою кандидатуру на пост мэра города, и этот полоумный бывший левый и, извини, поэт, к сожалению, совершенно не замечал, что Ладживерт, которого он с восторгом и почестями принимал в своем доме, чтобы тот организовал молодых исламистов Карса, пока сам он продавал электрические обогреватели в своем магазинчике бытовой техники, имеет очень тесные отношения с его женой, у него дома.

«Это все вы придумали заранее, это неправда», – подумал Ка.

– Первым, кто заметил эту тайную любовь (конечно же, после сотрудников отдела прослушивания из управления), была Кадифе-ханым. Ипек-ханым, у которой были не очень хорошие отношения с мужем, под предлогом приезда сестры, которой предстояло учиться в институте, съехала вместе с ней в отдельный дом. Ладживерт по-прежнему то и дело приезжал в город, для того чтобы «организовывать молодых исламистов», вновь останавливался у Мухтара, который восхищался им, а когда Кадифе уходила на учебу, остервеневшие любовники встречались в этом новом доме. Это продолжалось до тех пор, пока в город не приехал Тургут-бей и отец и обе дочери не переселились в отель «Кар-палас». После этого место старшей сестры заняла Кадифе, примкнувшая к девушкам в платках. У нас есть доказательства, что был даже своеобразный переходный период, когда наш голубоглазый Казанова управлялся одновременно с обеими сестрами.

Ка, собрав всю свою волю, отвел глаза, которые застилали слезы, от З. Демиркола и устремил их на печально дрожавшие фонари на заснеженном проспекте Ататюрка, который, как Ка только что заметил, оттуда, где он сидел, можно было видеть насквозь.

– Я рассказываю обо всем этом только для того, чтобы убедить тебя, какой ошибкой является то, что ты скрываешь (по своей добросердечности) место, где прячется этот ужасный убийца, – сказал З. Демиркол, который, как и все члены независимых группировок, говорил тем раскованнее, чем больше боли причинял. – Я ни в коем случае не хотел тебя огорчать. Скорее всего, выйдя отсюда, ты будешь думать, что все то, что я тебе рассказал, не является информацией, полученной службой прослушивания, которая за последние сорок лет оборудовала весь Карс подслушивающими устройствами, и что это ерунда, которую я придумал. Возможно, и Ипек-ханым убедит тебя поверить в то, что все это – ложь, чтобы не омрачить ваше будущее счастье во Франкфурте. У тебя мягкое сердце, оно может и не выдержать, но, чтобы ты не сомневался в правдивости того, что я говорю, я, с твоего позволения, прочитаю тебе несколько убедительных любовных разговоров, которые наша власть записала, потратив так много средств, и потом приказала секретарям перепечатать.

«Милый, милый мой! Дни, проведенные без тебя, – это не жизнь», – сказала, например, Ипек-ханым четыре года назад, 16 августа, жарким летним днем, возможно, тогда они в первый раз расставались… Через два месяца, когда Ладживерт приехал в город, чтобы сделать доклад на тему «Ислам и недозволенное», он позвонил ей за день восемь раз, из бакалейных лавок и чайных, и они говорили о том, как любят друг друга. Через два месяца, когда однажды Ипек-ханым захотела бежать с ним, но так и не решилась, он говорил, что у каждого человека в жизни есть только один любимый человек и что у него это она, Ипек. В другой раз она из ревности к его жене Мерзуке, оставшейся в Стамбуле, сказала Ладживерту, что не может заниматься с ним любовью, когда ее отец дома. Ну и в конце концов, за два последних дня он звонил ей еще три раза! Может быть, звонил и сегодня. Сейчас у нас нет записи их последнего разговора, не важно, о чем они говорили, об этом ты сам спросишь у Ипек-ханым. Прошу извинить меня, я вижу, что и так сказал достаточно, пожалуйста, не плачь. Друзья, снимите с него наручники. Вытри лицо, и, если хочешь, тебя отвезут в отель.

39

Удовольствие плакать вместе

Ка и Ипек в отеле

Обратный путь Ка захотел пройти пешком. Он смыл кровь, капавшую из носа на подбородок, умыл лицо большим количеством воды, словно человек, пришедший по своей воле в гости, вышел, сказав убийцам и бандитам в квартире «до свидания», и пошел, шатаясь, словно пьяный, под блеклым светом фонарей на проспекте Ататюрка, повернул, не думая ни о чем, на проспект Халит-паши и, услышав, что в галантерейном магазине снова играет «Роберта» Пеппино ди Капри, заплакал навзрыд. Именно в этот момент он встретил худого красивого крестьянина, рядом с которым сидел три дня назад в автобусе Эрзурум – Карс и на руки которому уронил голову, когда заснул. Пока весь Карс еще смотрел «Марианну», Ка сначала столкнулся на проспекте Халит-паши нос к носу с адвокатом Музаффер-беем, а затем, повернув на проспект Казыма Карабекира, – с директором автобусной фирмы, с которым познакомился, когда первый раз ходил к шейху Саадеттину, и с его пожилым другом. По взглядам этих людей он понял, что по его лицу все еще текут слезы, и пошел дальше, мимо заледеневших витрин, мимо которых ходил уже несколько дней подряд, прогулялся по этим улицам взад-вперед, мимо заполненных народом чайных, мимо фотомастерских, помнивших, что когда-то город знал лучшие времена, мимо дрожащего света уличных фонарей, мимо витрин бакалейных лавок, в которых были выставлены круги овечьего сыра, мимо полицейских в штатском на углу проспектов Казыма Карабекира и Карадаг – даже не увидев их, он все равно ощущал их присутствие.

Ка успокоил солдат-охранников, которых встретил сразу перед входом в отель, сказав, что все в порядке. Он поднялся в свою комнату, стараясь никому не попадаться на глаза, и, бросившись на кровать, опять зарыдал. Проплакав очень долго, он затих. Ка лежал, слушая звуки города, и через несколько минут, показавшихся ему очень длинными, что напомнило ему нескончаемое ожидание в детстве, в дверь постучали. Это была Ипек. От мальчика-портье она узнала, что с Ка произошло что-то странное, и сразу пришла. Говоря это, в свете зажженной ею лампы она увидела лицо Ка и, испугавшись, замолчала. Молчание длилось долго.

– Я узнал о твоих отношениях с Ладживертом, – прошептал Ка.

– Он сам тебе сказал?

Ка погасил лампу.

– Меня похитили З. Демиркол и его друзья, – прошептал он. – Оказывается, ваши телефонные разговоры прослушивают уже четыре года. – Он опять бросился на кровать. – Я хочу умереть, – сказал он и заплакал.

Рука Ипек, гладившая его волосы, заставила его заплакать еще сильнее. Но в душе у него был покой, как бывает у людей, которые решили, что вообще никогда не будут счастливы, и чувство потери смягчилось. Ипек легла на кровать и прижалась к нему. Какое-то время они плакали вместе, и это привязало их друг к другу еще сильнее.

В темноте комнаты, отвечая на вопросы Ка, Ипек все рассказала. Она сказала, что во всем виноват Мухтар: он не остановился на том, что пригласил Ладживерта в Карс и с почестями принимал его в доме, он захотел, чтобы этот исламист убедился в том, какое чудесное создание его жена. Кроме того, в те времена Мухтар очень плохо относился к Ипек, винил ее в том, что у них не было детей. Ка понимал, что в красноречивом Ладживерте было много такого, что могло привлечь несчастливую женщину и вскружить ей голову. Ипек очень старалась не оказаться дурной женщиной, после того как завязались их отношения! Она хотела, чтобы Мухтар, которого она очень любила и которого вовсе не хотела расстраивать, ничего не заметил. И очень хотела избавиться от постепенно разгоравшейся любви. Прежде всего Ладживерта делало привлекательным его превосходство над Мухтаром: когда Мухтар начинал бессвязный разговор на темы, в которых не разбирался, Ипек его стыдилась. Когда Ладживерта не было, Мухтар постоянно его хвалил, говорил, что ему нужно чаще приезжать в Карс, и ругал Ипек, требуя, чтобы она обращалась с гостем как можно лучше и душевнее. Мухтар не замечал ничего и когда они вместе с Кадифе переехали в другой дом: и так как люди, подобные З. Демирколу, ему ничего не сказали, он ничего и не замечал. Смышленая Кадифе поняла все уже в первые два дня, как только приехала в Карс, и примкнула к девушкам в платках лишь для того, чтобы быть поближе к Ладживерту. Ипек чувствовала, что Кадифе испытывает интерес к Ладживерту только от зависти, свойственной ей с детства. Увидев, что Ладживерту нравится внимание Кадифе, Ипек охладела к нему, думая, что, если Ладживерт заинтересуется Кадифе, она от него избавится, а после того, как приехал отец, ей удавалось держаться от него подальше. Может быть, Ка и поверил бы в этот рассказ, который толковал связь Ладживерта и Ипек как прошлую ошибку, но Ипек, в какой-то момент забывшись, сказала: «На самом деле Ладживерт любит меня, а не Кадифе!» После этих слов, которые Ка так не хотелось слышать, он спросил, что она сейчас думает об этом «мерзавце». Ипек ответила, что теперь не хочет говорить на эту тему, все осталось в прошлом и она хочет поехать с Ка в Германию. Тогда Ка напомнил Ипек, что она разговаривала с Ладживертом по телефону в его последний приезд, а Ипек возразила, что такого разговора не было, что Ладживерт обладает достаточным опытом, чтобы понимать, что, если он позвонит, станет известно, где он скрывается.

– Мы никогда не будем счастливы! – произнес Ка.

– Нет, мы уедем во Франкфурт и там будем счастливы! – сказала Ипек, обнимая его. По словам Ипек, Ка в тот момент поверил ее словам, но потом опять заплакал.

Ипек сильно прижалась к нему, и они стали плакать вместе. Впоследствии Ка напишет, что, возможно, именно тогда Ипек впервые в жизни открыла для себя, насколько это больно и в то же время приятно – плакать обнявшись, пребывая где-то между поражением и началом новой жизни, там, где еще царит неопределенность. Он полюбил ее еще больше за то, что они могут вот так плакать, прижавшись друг к другу. Ка плакал, изо всех сил прижавшись к Ипек, но какая-то часть его внимания сосредоточилась на попытке определить дальнейшее развитие отношений. Он машинально прислушивался к звукам, доносившимся из отеля и с улицы. Было около шести: печать завтрашнего номера газеты «Серхат шехир» была завершена, снегоуборочные машины рьяно принялись за дело, чтобы расчистить дорогу на Сарыкамыш, а Кадифе, которую Фунда Эсер мило усадила в военный грузовик и увезла в Национальный театр, начала репетировать с Сунаем.

Только спустя полчаса Ка смог сказать Ипек, что у Ладживерта есть для Кадифе сообщение. Какое-то время они плакали, обнявшись, и попытки Ка заняться любовью были неудачны из-за приступов страха, нерешительности и ревности. Потом он начал расспрашивать у Ипек, когда она последний раз видела Ладживерта, навязчиво повторять, что, видимо, она каждый день тайно разговаривала и встречалась с ним, что она каждый день занималась с ним любовью. Впоследствии Ка предстояло вспомнить, что Ипек на эти утверждения и вопросы вначале гневно отвечала, что ей не верят, но затем повела себя нежнее, приняв во внимание не логический смысл слов Ка, а уловив его эмоциональное состояние, то, что он, с одной стороны, получал удовольствие от этой нежности, а с другой – ему нравилось мучить Ипек такими вопросами и утверждениями. Ка, который последние четыре года своей жизни проведет очень много времени, раскаиваясь и обвиняя себя, впоследствии признается себе, что всю жизнь имел склонность причинять боль словами для измерения силы любви тех, кто его любил. Настойчиво утверждая, что Ипек любит Ладживерта, и спрашивая, хочет ли она на самом деле быть с ним, Ка, по сути, интересовался не тем, что ответит Ипек, а насколько у нее хватит терпения.

– Ты своими вопросами наказываешь меня за прошлые отношения с ним! – сказала Ипек.

– Ты хочешь быть со мной, чтобы забыть его! – сказал Ка и по лицу Ипек с ужасом увидел, что это правда, но не заплакал. Он почувствовал, что стал сильнее, возможно, оттого, что слишком долго рыдал. – Есть сообщение для Кадифе оттуда, где спрятался Ладживерт, – сказал он. – Он хочет, чтобы Кадифе отказалась от слова, которое дала, чтобы она не выходила на сцену и не открывала голову. Он настаивал.

– Давай не скажем этого Кадифе, – сказала Ипек.

– Почему?

– Потому что в этом случае Сунай не перестанет нас охранять и так будет лучше для Кадифе. Я хочу отдалить мою сестру от Ладживерта.

– Нет, – сказал Ка. – Ты хочешь, чтобы они поссорились. – Он видел, что ревность все больше роняет его в глазах Ипек, но все равно не мог сдержаться.

– Я давно прекратила всякие отношения с Ладживертом.

Ка подумал, что грубый тон в словах Ипек не был искренним, но сдержался и решил не говорить ей об этом. Однако спустя некоторое время он заметил, что говорит именно это, уставившись в окно на улицу. Ка еще больше огорчился от понимания, что поступает вопреки себе, не контролируя ревность и гнев. Он мог бы заплакать, но его особенно занимало то, что ответит Ипек.

– Да, когда-то я была в него очень влюблена, – сказала Ипек. – Но сейчас почти все прошло, со мной все в порядке. Я хочу поехать с тобой во Франкфурт.

– Что значит – ты была в него очень влюблена?

– Я была сильно влюблена, – сказала Ипек и решительно замолчала.

– Расскажи, как сильно ты была в него влюблена.

Ка почувствовал, что, утратив хладнокровие, она колеблется, сказать правду или утешить его, разделить его любовную боль или расстроить еще больше, как он того заслуживал.

– Я любила его так, как никого не любила, – сказала Ипек, отводя глаза.

– Возможно, потому, что ты не знала никого, кроме своего мужа Мухтара, – сказал Ка.

Он раскаялся, как только произнес эти слова. И не только потому, что предвидел ее обиду, но потому, что предчувствовал, насколько резко ответит Ипек.

– Возможно, в жизни у меня не было большой возможности сближаться с мужчинами, потому что я – турчанка. Ты, должно быть, в Европе познакомился со многими свободными девушками. Я не спрашиваю тебя ни об одной из них. Полагаю, что это они научили тебя расспрашивать о бывших возлюбленных.

– Я турок, – сказал Ка.

– Такие утверждения обычно используют для оправдания дурного поступка или извинения за него.

– Поэтому я вернусь во Франкфурт, – сказал Ка, не веря в то, что сказал.

– Я поеду с тобой, и там мы будем счастливы.

– Ты хочешь уехать во Франкфурт, чтобы забыть его.

– Я чувствую, что, если мы сможем вместе уехать во Франкфурт, спустя какое-то время я полюблю тебя. Я не похожа на тебя; я не могу полюбить кого-то за два дня. Если ты будешь терпелив ко мне и не будешь разбивать мне сердце своей турецкой ревностью, я буду очень тебя любить.

– Но сейчас ты меня не любишь, – сказал Ка. – Ты все еще любишь Ладживерта. Что делает его таким особенным?

– Мне нравится, что ты хочешь узнать об этом, но я опасаюсь твоей реакции на мой ответ.

– Не бойся, – сказал Ка, не веря своим словам. – Я очень тебя люблю.

– Я смогу жить только с тем мужчиной, который сможет любить меня, после того как услышит то, что я скажу. – Ипек какое-то время молчала и, отвернувшись от Ка, засмотрелась на заснеженную улицу. – Ладживерт очень нежный, очень рассудительный и великодушный, – горячо сказала она. – Он никому не желает зла. Однажды он всю ночь плакал из-за двух щенят, которые остались без матери. Поверь мне, он ни на кого не похож.

– Разве он – не убийца? – спросил Ка безнадежно.

– Даже те, кто знает о нем лишь одну десятую того, что знаю я, сказали бы, что это – глупость, – сказала Ипек и засмеялась. – Он не может никого погубить. Он – ребенок. И, как ребенку, ему нравятся игры, мечты, он любит подражать кому-нибудь, рассказывает истории из «Шахнаме», из «Месневи», в нем живут одновременно самые разные люди. Он очень волевой человек, очень умный, решительный, очень сильный и очень веселый… Ах, извини, не плачь, милый, хватит уже плакать.

Ка тут же перестал плакать и сказал, что теперь не верит, что они смогут вместе поехать во Франкфурт. В комнате наступила долгая, странная тишина, которая время от времени прерывалась всхлипываниями Ка. Он лег на кровать и, повернувшись спиной к окну, свернулся калачиком, как ребенок. Через какое-то время Ипек легла рядом с ним и обняла его сзади.

Ка хотел сказать ей: «Перестань». А потом прошептал:

– Обними меня покрепче!

Ка нравилось чувствовать щекой, что подушка намокла от его слез. И было так приятно оттого, что Ипек его обнимает. Он уснул.

Когда они проснулись, было семь часов. Оба внезапно ощутили, что смогут быть счастливыми. Они не могли смотреть друг другу в глаза, но оба искали повод, чтобы помириться.

– Не обращай внимания, мой милый, ну же, не обращай внимания, – сказала Ипек.

Ка не мог понять, означало ли это, что все безнадежно, или можно верить, что прошлое забыто. Он решил, что Ипек уходит. Он очень хорошо знал, что если вернется во Франкфурт без Ипек, то не сможет продолжить даже свою прежнюю несчастливую жизнь.

– Не уходи, посиди еще немного, – произнес он с волнением.

После странного, тревожного молчания они обнялись.

– Господи, господи, что будет! – воскликнул Ка.

– Все будет хорошо, – сказала Ипек. – Верь мне, доверься мне.

Ка чувствовал, что от этого ужаса сможет избавиться, лишь послушавшись Ипек, как ребенок.

– Идем, я покажу тебе вещи, которые положу в сумку, которую возьму во Франкфурт, – сказала Ипек.

Они вышли из номера. Это пошло Ка на пользу. Перед тем как войти в квартиру Тургут-бея, он отпустил руку Ипек, за которую держался, пока спускался по лестнице, но, проходя по вестибюлю, почувствовал гордость из-за того, что на них смотрят как на «пару». Они пошли в комнату Ипек. Она вытащила из ящика небесно-голубой тесный свитер, который не могла носить в Карсе, развернула и отряхнула его от нафталина, подошла к зеркалу и приложила к себе.

– Надень, – сказал Ка.

Ипек сняла свободный шерстяной свитер, который был на ней, и, когда она надела на блузку узкий свитер, Ка вновь поразился ее красоте.

– Ты будешь любить меня до конца жизни? – спросил Ка.

– Да.

– А сейчас надень то бархатное платье, которое Мухтар тебе позволял надевать только дома.

Ипек открыла шкаф, сняла с плечиков черное бархатное платье, отряхнула от нафталина, тщательно развернула его и начала надевать.

– Мне очень нравится, когда ты так на меня смотришь, – сказала она, столкнувшись взглядом с Ка в зеркале.

Ка с волнением, переполненный возбуждением и ревностью, смотрел на прекрасную длинную спину женщины, на то чувствительное место на ее затылке, где волосы были редкими, и на след позвоночника чуть ниже, на ямочки, показавшиеся на плечах, когда она, чтобы покрасоваться, подняла руки к волосам. Он чувствовал себя и очень счастливым, и одновременно ему было очень плохо.

– О, что это за платье?! – воскликнул Тургут-бей, входя в комнату. – Это мы на какой бал собрались? – Но в его лице совершенно не было радости. Ка объяснил это отцовской ревностью, и это ему понравилось.

– После того как Кадифе уехала, объявления по телевизору стали более навязчивыми, – сказал Тургут-бей. – Появление Кадифе в этом спектакле будет большой ошибкой.

– Папочка, расскажите и мне, пожалуйста, почему вы не хотите, чтобы Кадифе открывала голову.

Они вместе перешли в гостиную, к телевизору. Ведущий, через какое-то время показавшийся на экране, объявил, что во время прямой вечерней трансляции будет положен конец трагедии, которая парализует нашу общественную и духовную жизнь, и что жители Карса этим вечером будут спасены одним театральным движением от религиозных предрассудков, которые не дают женщинам добиться равенства с мужчинами. Предстояло пережить еще один из тех чарующих и бесподобных исторических моментов, которые объединяют на сцене театр и жизнь. На этот раз жителям Карса нечего беспокоиться, потому что во время спектакля, попасть на который можно бесплатно, Управление безопасности и командование чрезвычайной власти предприняли различные меры безопасности. На экране показали интервью помощника начальника Управления безопасности Касым-бея, которое, как было понятно, записали заранее. Его волосы, которые в ночь переворота пребывали в полном беспорядке, теперь были расчесаны, рубашка отглажена, а галстук на месте. Он сказал, что жители Карса могут, ничего не опасаясь, прийти на вечерний спектакль. По его словам, очень многие студенты училища имамов-хатибов, желая попасть на спектакль, заранее пришли в Управление безопасности и дали слово дисциплинированно и горячо аплодировать в нужных местах представления, как в Европе и цивилизованных странах, что «на этот раз» не будут позволены необузданность, грубость и выкрики, что жители Карса, которые представляют собой плод тысячелетней культуры, конечно же, знают, как нужно смотреть театральный спектакль. Сказав это, он исчез с экрана.

Тот же самый ведущий, появившийся после этого на экране, повел речь о трагедии, которую будут играть этим вечером, и рассказал о том, что исполнитель главной роли Сунай Заим много лет готовил эту пьесу. На экране появлялись смятые афиши пьес Суная, в которых он много лет назад играл Наполеона, Робеспьера, Ленина и якобинцев, черно-белые фотографии Суная (какой худенькой была когда-то Фунда Эсер!), а также некоторые другие предметы, имеющие отношение к театру, которые, как решил Ка, актерская пара возила в чемодане (старые билеты, программки, вырезки из газет тех дней, когда Сунай думал, что будет играть роль Ататюрка, и печальные виды анатолийских кофеен). В этом биографическом сюжете было что-то скучное, напоминавшее документальные фильмы об искусстве, которые показывали по государственному телевидению, но неофициальная и, очевидно, недавно снятая фотография Суная, то и дело появлявшаяся на экране, заставляла вспомнить состарившихся, но по-прежнему властных правителей стран за железным занавесом и ближневосточных и африканских диктаторов. Жители Карса уже поверили в то, что Сунай, которого они видели по телевизору с утра до вечера, принес в их город покой, стали воспринимать его как своего земляка и по какой-то загадочной причине обрели уверенность в будущем. На экране то и дело показывали неизвестно откуда взявшийся флаг Турецкого государства, которое турки провозгласили восемьдесят лет назад, когда османские и русские войска ушли из города, в те дни, когда армяне и турки убивали друг друга. Появление на экране этого изъеденного молью и испачканного знамени больше всего обеспокоило Тургут-бея.

– Этот человек – сумасшедший. Он навлечет на всех нас беду. Кадифе нельзя выходить на сцену!

– Да, пусть она не выходит, – сказала Ипек. – Но если мы скажем, что это ваша мысль, а вы, папочка, знаете Кадифе, она на этот раз проявит упрямство и откроет голову.

– Хорошо, и что будет?

– Пусть Ка сразу же идет в театр, чтобы убедить Кадифе не выходить на сцену! – сказала Ипек, повернувшись к Ка и подняв брови.

Ка, долгое время смотревший не в телевизор, а на Ипек, не понял, в результате чего появилась эта мысль, и заволновался.

– Если она хочет открыть голову, пусть откроет дома, когда все уляжется, – сказал Тургут-бей Ка. – Сунай сегодня вечером в театре непременно устроит провокацию. Я очень жалею, что поверил Фунде Эсер и поручил Кадифе этим сумасшедшим.

– Папочка, Ка сходит в театр и убедит Кадифе.

– До Кадифе дойти теперь можете только вы, потому что Сунай вам доверяет. Сынок, что случилось с вашим носом?

– Я поскользнулся и упал, – сказал Ка виновато.

– Вы и лоб ударили. Там тоже синяк.

– Ка весь день бродил по улицам, – сказала Ипек.

– Отведите Кадифе в сторону, чтобы не заметил Сунай… – сказал Тургут-бей. – Не говорите ей, что услышали это от нас, и Кадифе пусть не проболтается, что это сказали вы. Пусть она совсем не спорит с Сунаем, пусть придумает какую-нибудь уважительную причину. Лучше всего пусть скажет: «Я больна, голову открою завтра дома», пусть даст слово. Скажите ей, что мы все очень любим Кадифе. Доченька моя. – Глаза Тургут-бея на мгновение увлажнились.

– Папочка, я могу поговорить с Ка с глазу на глаз? – сказала Ипек и подвела Ка к обеденному столу, на который Захиде успела положить еще только скатерть. Они сели.

– Скажи Кадифе, что Ладживерт хочет этого, потому что попал в затруднительную ситуацию, в сложное положение.

– Скажи мне сначала, почему ты передумала, – сказал Ка.

– Ах, милый, нечего сомневаться, поверь мне, я всего лишь считаю, то, что говорит отец, – верно, и все. Уберечь Кадифе от беды, которая случится сегодня вечером, для меня сейчас важнее всего.

– Нет, – настороженно сказал Ка. – Что-то произошло, и ты передумала.

– Бояться нечего. Если Кадифе собирается открыть голову, то сделает это потом, дома.

– Если Кадифе этим вечером не откроет голову, – сказал Ка осторожно, – то дома, рядом с отцом, никогда не откроет. И ты это знаешь.

– Прежде всего важно, чтобы моя сестра вернулась домой целой и невредимой.

– Я боюсь одного, – сказал Ка. – Того, что ты что-то от меня скрываешь.

– Милый, ничего такого нет. Я очень тебя люблю. Если ты хочешь быть со мной, то я сразу же поеду с тобой во Франкфурт. Ты увидишь, как я со временем там привяжусь к тебе и влюблюсь в тебя, и забудешь нынешние дни, будешь любить меня и доверять мне.

Она положила свою руку на влажную и жаркую руку Ка. Он ждал, не веря в красоту Ипек, отражавшуюся в зеркале буфета, в сверхъестественную притягательность ее спины в бархатном платье на бретельках, в то, что ее огромные глаза так близко от его глаз.

– Я уверен, что произойдет что-то плохое, – сказал он потом.

– Почему?

– Потому что я очень счастлив. Совершенно неожиданно я написал в Карсе восемнадцать стихотворений. Если я напишу еще одно, то получится книга стихов. Я верю, что ты хочешь вместе со мной поехать в Германию, и чувствую, что меня ожидает еще большее счастье. Но также я понимаю, что этого счастья для меня слишком много и что непременно случится несчастье.

– Какое несчастье?

– Например, как только я выйду, чтобы убедить Кадифе, ты встретишься с Ладживертом.

– Ах, какая глупость, – сказала Ипек. – Я даже не знаю, где он.

– Меня избили за то, что я не сказал, где он.

– Смотри не говори никому, – сказала Ипек, нахмурив брови. – Ты скоро поймешь глупость своих страхов.

– Ну, что случилось, вы не идете к Кадифе? – спросил Тургут-бей. – Через час и пятнадцать минут начинается спектакль. По телевидению также объявили, что дороги вот-вот откроются.

– Я не хочу идти в театр, я не хочу выходить отсюда, – прошептал Ка.

– Мы не сможем убежать, оставив Кадифе несчастной, поверь мне, – сказала Ипек. – Тогда и мы не сможем быть счастливыми. Иди и во что бы то ни стало попытайся убедить ее, чтобы мы были спокойны.

– Полтора часа назад, когда Фазыл принес мне известие от Ладживерта, – сказал Ка, – ты говорила мне не выходить на улицу.

– Говори быстро, как я могу доказать тебе, что, если ты пойдешь в театр, я не сбегу, – сказала Ипек.

Ка улыбнулся:

– Тебе нужно подняться в мою комнату, я закрою дверь на ключ и на полчаса заберу ключ с собой.

– Хорошо, – весело сказала Ипек. Она встала. – Папочка, я на полчаса поднимусь в свою комнату, а Ка, не беспокойтесь, сейчас идет в театр поговорить с Кадифе. Не вставайте совсем, у нас наверху одно спешное дело.

– Да благословит его Аллах! – сказал Тургут-бей, но волноваться не прекратил.

Ипек взяла Ка за руку и, не отпуская ее, провела его через вестибюль и вверх по лестнице.

– Нас видел Джавит, – сказал Ка. – Что он подумал?

– Не обращай внимания, – весело сказала Ипек. Наверху она открыла дверь ключом, который взяла у Ка, и вошла внутрь. Там все еще чувствовался неясный запах ночной любви. – Я буду ждать тебя здесь. Береги себя. Не связывайся с Сунаем.

– Мне сказать Кадифе, что это ваше с отцом желание, чтобы она не выходила на сцену, или желание Ладживерта?

– Желание Ладживерта.

– Почему? – спросил Ка.

– Потому что Кадифе очень любит Ладживерта. Ты идешь туда для того, чтобы защитить от опасности мою сестру. Забудь ревность к Ладживерту.

– Если смогу.

– Мы будем очень счастливы в Германии, – сказала Ипек. Она обвила руками шею Ка. – Скажи мне, в какой кинотеатр мы пойдем.

– В Музее кино есть кинотеатр, где по субботам поздно вечером показывают классические американские фильмы без дубляжа, – сказал Ка. – Мы пойдем туда. А перед тем как пойти туда, в закусочной у вокзала мы съедим денер или сладкие маринованные фрукты. А после кинотеатра будем развлекаться дома, переключая каналы телевизора. А потом займемся любовью. Моего пособия и заработанных на встречах с читателями новой книги денег хватит нам двоим, и поэтому нам не останется ничего, кроме как любить друг друга.

Ипек спросила у него, как называется книга. Ка сказал.

– Красиво, – сказала он. – Давай, милый, иди уже, или мой отец опять будет волноваться и сам отправится туда.

Ка, надев пальто, обнял Ипек.

– Я уже не боюсь, – соврал он. – Но на всякий случай, если произойдет какое-нибудь недоразумение, я буду ждать тебя на первом поезде, который отправится из города.

– Если я смогу выбраться из этой комнаты, – улыбнулась Ипек.

– Смотри в окно, пока я не скроюсь за углом, ладно?

– Ладно.

– Я очень боюсь, что больше не увижу тебя, – сказал Ка, закрывая дверь.

Он закрыл дверь на ключ и положил его в карман пальто.

На улице он отправил двух солдат-охранников вперед, чтобы иметь возможность спокойно оборачиваться и смотреть в окно, где была Ипек. Он увидел, что Ипек смотрит на него, не двигаясь, из окна номера 203 на втором этаже отеля «Кар-палас». На ее плечи медового цвета, дрожавшие от холода в бархатном платье, падал желтоватый свет маленькой настольной лампы, который Ка больше никогда не забудет и воспоминание о котором в оставшиеся четыре года своей жизни будет связывать со счастьем. Ка больше никогда не видел Ипек.

40

Шпионить на две стороны, должно быть, трудно

Неоконченная глава

Когда Ка шел к Национальному театру, улицы опустели и все ставни, кроме одной-двух закусочных, были закрыты. Последние клиенты чайных все еще не могли оторвать глаз от телевизора, поднимаясь со своих мест в конце длинного дня, который они провели за чаем и сигаретами. Ка увидел перед Национальным театром три полицейские машины с включенными мигалками и тень танка под дикой маслиной в конце одной круто уходящей вниз улицы. Вечером подморозило, но с сосулек, свисавших с карнизов, капала вода. Проходя под кабелем для прямой трансляции, натянутым над проспектом Ататюрка с одной стороны на другую, и входя в здание, он сжимал в кулаке ключ у себя в кармане.

Солдаты и полицейские, аккуратно выстроившиеся вдоль стен пустого зала, слушали отзвуки репетиции на сцене. Ка сел в одно из кресел и стал слушать отчетливо звучавшие реплики громкоголосого Суная, нерешительные и слабые ответы Кадифе с покрытой головой, слова Фунды Эсер («Кадифе, милая, говори искренней!»), которая то и дело вмешивалась в репетицию, размещая декорации на сцене (дерево, туалетный столик с зеркалом).

Пока Фунда Эсер и Кадифе репетировали одну из сцен, Сунай, увидевший огонек сигареты Ка, подошел и сел рядом с ним.

– Это самые счастливые часы моей жизни, – сказал он. От него пахло ракы, но он вовсе не был пьяным. – Сколько бы мы ни репетировали, на сцене проявится именно то, что мы будем чувствовать в тот момент. А вообще у Кадифе талант к импровизации.

– Я принес ей сообщение от отца и амулет от сглаза, – сказал Ка. – Я могу где-нибудь в сторонке поговорить с ней?

– Мы заметили, что в какой-то момент ты избавился от своей охраны и исчез. Снега тают, железнодорожные пути вот-вот откроются. Но до этого мы покажем наш спектакль, – сказал Сунай. – Ладживерт, по крайней мере, в хорошем месте спрятался? – спросил он улыбнувшись.

– Я не знаю.

Сунай, сказав, что пришлет Кадифе, ушел и присоединился к репетиции на сцене. В тот же миг загорелись прожектора. Ка почувствовал сильное притяжение между тремя людьми на сцене. Ка напугало, что Кадифе со своим платком на голове столь быстро проникла внутрь этого замкнутого мира. Он почувствовал, что, если бы голова у нее была открытой, если бы она не носила один из этих отвратительных плащей, которые носят религиозные девушки, если бы она надела юбку, которая хоть немного открыла бы ее ноги, как у сестры, он чувствовал бы большую расположенность к Кадифе, и, когда она спустилась со сцены и села рядом с ним, в какой-то миг он понял, почему Ладживерт бросил Ипек и влюбился в нее.

– Кадифе, я видел Ладживерта. Его отпустили, и он кое-где спрятался. Он не хочет, чтобы ты сегодня вечером выходила на сцену и открывала голову. Он просил передать тебе письмо.

Кадифе, не скрываясь, открыла и прочитала письмо, которое протянул ей Ка из-под полы, чтобы не привлекать внимание Суная, так, словно давал списать на экзамене. Она прочитала еще раз и усмехнулась.

Потом Ка увидел в разгневанных глазах Кадифе слезы.

– И твой отец так думает, Кадифе. Насколько верно твое решение открыть голову, настолько же глупо будет, если ты сделаешь это сегодня вечером перед разъяренными студентами училища имамов-хатибов. Сунай опять будет всех провоцировать. Тебе совершенно не нужно находиться здесь сегодня вечером. Скажешь, что ты заболела.

– Нет необходимости искать предлог. Сунай, вообще-то, сказал, что, если хочу, я могу вернуться домой.

Ка осознал, что гнев и разочарование, которые он увидел в лице Кадифе, были намного глубже, чем у юной девушки, которой в самый последний момент не разрешают выступить в школьном спектакле.

– Ты останешься здесь, Кадифе?

– Я останусь здесь и буду играть.

– Ты знаешь, что это очень расстроит твоего отца?

– Дай мне амулет от сглаза, который он мне прислал.

– Я придумал амулет для того, чтобы иметь возможность поговорить с тобой.

– Должно быть, трудно шпионить на две стороны.

Ка с болью ощутил, что мысли девушки очень далеко. Он захотел притянуть Кадифе за плечи и обнять ее, но ничего не смог сделать.

– Ипек рассказала мне о своих прежних отношениях с Ладживертом, – сказал Ка.

Кадифе медленно взяла сигарету из пачки, которую достала беззвучно, и закурила.

– Я отдал ему твои сигареты и зажигалку, – сказал Ка неловко. Они немного помолчали. – Ты делаешь это потому, что очень любишь Ладживерта? Скажи мне, Кадифе, что тебя привлекает в нем?

Ка замолчал, потому что понял, он говорит впустую и чем больше говорит, тем больше тонет.

Фунда Эсер позвала Кадифе со сцены и сказала, что пришла ее очередь.

Кадифе, в слезах глядя на Ка, встала. В последний момент они обняли друг друга. Ка некоторое время смотрел на репетицию, ощущая присутствие и запах Кадифе, но мысли его были далеко; он не мог ничего понять. Он ощущал внутри себя пустоту, ревность и раскаяние, и это нарушало его уверенность в себе, путало его логику. Он отчасти мог понять, почему ему больно, но не мог понять, почему его боль такая разрушительная и сильная.

Почувствовав, что годы, которые он проведет с Ипек во Франкфурте (конечно же, если ему удастся поехать с ней во Франкфурт), будут омрачены этой гнетущей, мучительной болью, он выкурил сигарету. Его мысли были в беспорядке. Он пошел в туалет, где два дня назад они встретились с Неджипом, и вошел в ту же кабинку. Открыв окно наверху, он курил и смотрел на темное небо.

Сначала он не поверил, что подступает новое стихотворение. Это стихотворение, которое Ка счел утешением и надеждой, он, волнуясь, записал в зеленую тетрадь. Поняв, что то же разрушительное чувство все еще распространяется по всему его телу, он в беспокойстве вышел из Национального театра.

Идя по заснеженным тротуарам, он в какой-то момент подумал, что холодный воздух будет ему полезен. Два солдата-охранника шли за ним следом, и мысли его еще больше путались. В этом месте я должен закончить эту главу и начать новую, чтобы наш рассказ можно было лучше понять. Это, однако, не означает, что Ка не совершил больше ничего, о чем следует рассказать в этой главе. Но прежде, не останавливаясь на Ка, я должен объяснить значение этого последнего записанного в его тетрадь стихотворения, получившего в сборнике стихов «Снег» название «Место, где кончается мир».

41

У каждого есть своя снежинка

Потерянная зеленая тетрадь

«Место, где кончается мир» было девятнадцатым, и последним стихотворением, которое пришло к Ка в Карсе. Мы знаем, что Ка записал в зеленую тетрадь, которую всегда носил с собой, восемнадцать стихотворений, пусть даже и с некоторыми пропусками, как только они приходили ему в голову. Он только не смог записать стихотворение, которое читал на сцене в ночь переворота. Позднее Ка в двух письмах из тех, которые он написал Ипек, но ни одно из которых не отправил, признался, что никак не может вспомнить это стихотворение, которое он назвал «Место, где нет Аллаха», что ему обязательно нужно найти это стихотворение, чтобы завершить книгу, и что он будет очень рад, если Ипек для этого посмотрит видеозаписи телеканала «Серхат». По настроению этого письма, которое я читал во Франкфурте в своем гостиничном номере, я почувствовал – Ка переживал, что Ипек может подумать, будто под предлогом разговора о видео и стихотворении он написал ей любовное письмо.

Снежинку, которую я увидел в тетради, открытой мною наугад в моем номере, куда я возвратился, слегка выпив, тем же вечером с кассетами Мелинды в руках, я поместил в конец двадцать девятой главы этого романа. Я считаю, что в последующие дни начал немного понимать, читая тетради, что именно хотел сделать Ка, расположив девятнадцать стихотворений, пришедших к нему в Карсе, на девятнадцати точках снежинки.

Из книг, которые Ка прочел впоследствии, он узнал, что с того времени, когда снежинка кристаллизуется на небе в форме шестиконечной звезды, до момента, когда она, опустившись на землю, теряет форму и исчезает, проходит в среднем восемь-десять минут, что каждая снежинка принимает свою форму по многим непонятным и загадочным причинам, под воздействием разных факторов, таких как ветер, холод, высота облаков, и тогда он почувствовал, что существует связь между снежинками и людьми. В библиотеке Карса он написал стихотворение «Я, Ка», размышляя о снежинке, и потом думал, что в центре его сборника стихов под названием «Снег» лежит та же снежинка.

Позднее, следуя той же логике, он показал, что у стихотворений «Рай», «Шахматы», «Коробка из-под шоколада» также есть свое место на воображаемой снежинке. Поэтому он нарисовал свою собственную снежинку, воспользовавшись книгами, в которых были изображены формы снежинок, и расположил все стихотворения, пришедшие к нему в Карсе, на ней. Таким образом, получалось, что снежинка и отображала конструкцию новой книги стихов, и указывала на все то, что делало Ка самим собой. У каждого человека, как он считал, должна была быть такая же снежинка, которая представляла бы внутреннюю картину всей его жизни. Оси памяти, воображения и логики, на которых Ка разместил свои стихотворения, он взял у Бэкона, из дерева-классификации человеческого знания, и очень долго рассуждал о том, что означают точки на шестиугольной снежинке, истолковывая стихи, написанные им в Карсе.

Поэтому бо́льшую часть записей, заполнивших целиком три тетради, которые Ка вел во Франкфурте, о стихотворениях, написанных в Карсе, следует рассматривать и как дискуссию о смысле снежинки, и как дискуссию о смысле жизни Ка. Например, если он рассуждал о месте стихотворения «Погибнуть от пули» на снежинке, он сначала объяснял страх, о котором шла речь в стихотворении, исследовал, почему необходимо разместить это стихотворение и свой страх на оси воображения, и, объясняя, почему стихотворение «Место, где кончается мир», расположенное как раз над осью памяти, находится рядом с ней и в поле ее притяжения, верил в то, что представляет материал очень многих загадочных явлений. С точки зрения Ка, за жизнью каждого человека стоит такая картина и снежинка, и можно доказать, насколько люди, отдаленно похожие друг на друга, на самом деле являются различными, странными и непонятными, истолковав собственную снежинку каждого человека.

Я не буду говорить больше, чем требуется для нашего романа, о записках, заполнивших целые страницы, которые Ка вел по поводу конструкции своей книги стихов и структуры своей снежинки (каков был смысл того, что стихотворение «Коробка из-под шоколада» находилось на оси воображения, какую форму придало снежинке Ка стихотворение «Все человечество и звезды» и т. д.). В молодости Ка смеялся над поэтами, которые придавали себе слишком большое значение еще при жизни, кичились, превращаясь в памятники самим себе, на которые никто не обращал внимания, потому что были уверены – любая глупость, которую они написали, в будущем станет темой исследования.

Тому, что он последние четыре года своей жизни толковал стихотворения, которые сам же и написал, после того как много лет презирал поэтов, писавших, обольстившись модернистскими вымыслами, трудные для понимания стихи, все-таки есть несколько смягчающих извинений. При внимательном чтении его записок становится понятно: Ка не чувствовал, что сам написал стихотворения, которые пришли к нему в Карсе. Он верил в то, что был только посредником, необходимым, чтобы записать их, что эти стихотворения «пришли» к нему откуда-то извне, и, чтобы их можно было привести в качестве примера такими, как они пришли, Ка в нескольких местах написал, что ведет эти заметки, чтобы изменить свое «пассивное» положение, чтобы понять смысл стихотворений, которые он написал, и разгадать их скрытую симметрию. А второе объяснение того, что Ка разъяснял свои собственные стихи, было вот в чем: если бы только Ка разгадал смысл стихов, написанных в Карсе, он смог бы восполнить недостающие места в книге, строчки, оборвавшиеся на половине, и стихотворение «Место, где нет Аллаха», которое он забыл, не успев записать. Потому что после того, как он вернулся во Франкфурт, ни одно стихотворение больше к нему не «приходило».

По заметкам и письмам Ка становится понятно, что после четырех лет усилий он все-таки разгадал логику стихотворений и закончил книгу. Поэтому я до утра, сидя во франкфуртском отеле, перелистывал бумаги и тетради, взятые мной из его квартиры, и пил виски. Я очень волновался, то и дело представляя себе, что стихи Ка должны быть где-то здесь, и в который раз начинал перебирать материалы, находившиеся у меня в руках. Под утро я уснул, перелистывая тетради моего друга, среди его старых пижам, кассет с Мелиндой, его галстуков, книг, зажигалок (так я заметил, что взял из квартиры и зажигалку, которую Кадифе послала Ладживерту, но которую Ка ему не отдал), и увидел сны и образы, полные тоски и кошмаров (во сне Ка сказал мне: «А ты постарел», и мне стало страшно).

Я проснулся только около полудня и провел остаток дня на заснеженных и влажных улицах Франкфурта, собирая сведения о Ка без помощи Таркута Ольчюна. Две женщины, с которыми у Ка были отношения за восемь лет, предшествовавших поездке в Карс, сразу же согласились со мной встретиться: я сказал, что пишу биографию моего друга. Первая возлюбленная Ка, Налан, не знала не только о его последней книге стихов, но даже и о том, что Ка писал стихи. Она была замужем и вместе с мужем владела двумя турецкими закусочными и бюро путешествий. Разговаривая со мной с глазу на глаз, она сказала, что Ка был трудным, склонным к ссорам, бесхарактерным и слишком впечатлительным человеком, и после этого немного поплакала. (Она больше всего расстраивалась не из-за Ка, а из-за его молодости, которую он принес в жертву левацким фантазиям.)

Его вторая подруга, незамужняя Хильдегард, тоже, как я и предполагал, не знала ни о последних стихах Ка, ни о его книге под названием «Снег». Игривым, флиртующим тоном, слегка смягчившим чувство вины, которое я испытывал из-за того, что представил ей Ка как поэта намного более известного в Турции, чем он был на самом деле, она рассказала мне, что после знакомства с Ка передумала ехать летом на отдых в Турцию, что Ка был очень проблемным, очень сообразительным и совершенно одиноким ребенком, что из-за своей бесхарактерности он никогда не смог бы найти мать-возлюбленную, которую искал, а если и нашел бы, то потерял, что насколько просто было в него влюбиться, настолько же трудно было оставаться с ним. Ка ничего не говорил ей обо мне. (Я не знаю, зачем задал ей этот вопрос и зачем говорю здесь об этом.) Когда в последний момент мы пожали друг другу руки, Хильдегард показала мне то, что я не заметил во время нашей встречи, длившейся час пятнадцать минут: на указательном пальце ее красивой правой руки с тонким запястьем и длинными пальцами не было первой фаланги – и с улыбкой добавила, что, когда Ка злился, он насмехался над этим ущербным пальцем.

Закончив книгу, Ка отправился в поездку – выступать перед читателями, как он всегда делал раньше, когда была готова новая книга, прежде чем отдать машинистке стихи, написанные от руки в тетради: Кассель, Брауншвейг, Ганновер, Оснабрюк, Бремен, Гамбург. Я тоже на скорую руку устроил в этих городах «литературные вечера» с помощью пригласившего меня Народного дома и Таркута Ольчюна. Я сидел у окна в немецких поездах, поражавших меня своей точностью, чистотой и протестантским комфортом, в точности как рассказал Ка в одном своем стихотворении, и с тоской смотрел на равнины, отражавшиеся в стекле, на симпатичные деревни с маленькими церквями, дремлющие на дне долин, и на детей с рюкзаками и цветными зонтиками на маленьких станциях; говорил двум туркам из турецкого общества с сигаретами во рту, встречавшим меня на вокзале, что хочу устроить здесь то же, что и Ка, когда семь недель назад он приезжал сюда для встречи с читателями; и в каждом городе, точно так же как и Ка, поселившись в маленьком дешевом отеле, ел пирожки со шпинатом и донеры в турецкой закусочной, разговаривая с пригласившими меня людьми о политике и о том, что турки, к сожалению, совершенно не интересуются культурой; гулял по холодным и пустым улицам города и представлял, будто я – Ка, который идет по этим улицам, чтобы забыть тоску об Ипек. Вечером, на литературных собраниях, в которых принимало участие пятнадцать-двадцать человек, интересующихся политикой, литературой или турками, я, сухо прочитав одну-две страницы из моего последнего романа, внезапно переводил разговор на поэзию, говорил, что великий поэт Ка, некоторое время назад убитый во Франкфурте, был очень близким моим другом, и спрашивал: «Есть ли кто-нибудь, кто что-то помнит из его последних стихов, которые он не так давно здесь прочитал?»

Значительное большинство тех, кто принимал участие в собрании, не ходили на поэтический вечер Ка, а те, кто ходил, оказывались там либо случайно, либо желая задать вопросы на политические темы, и я понимал, что они помнили не стихи Ка, а его пальто пепельного цвета, которое он никогда не снимал, его бледную кожу, растрепанные волосы и нервные движения. Через короткое время самым интересным в моем друге стала не его жизнь и поэзия, а его смерть. Я выслушал очень много версий относительно того, что его убили исламисты, турецкие спецслужбы, армяне, бритоголовые немцы, курды или турецкие националисты. И все-таки среди собравшихся всегда оказывались чувствительные, сообразительные, умные люди, всерьез обратившие на Ка внимание. Но и от этих внимательных любителей литературы я не смог узнать ничего, кроме того, что Ка закончил свой новый сборник, что он читал свои стихотворения «Улицы мечты», «Пес», «Коробка из-под шоколада» и «Любовь» и что они сочли эти стихи очень-очень странными. В нескольких местах Ка упоминал, что написал стихи в Карсе, и это было истолковано как желание обратиться к чувствам слушателей, тоскующих по своей родине. Смуглая тридцатилетняя вдова с ребенком, подошедшая к Ка (а потом и ко мне) после окончания вечера, вспомнила, что Ка говорил и о стихотворении «Место, где нет Аллаха»: с ее точки зрения, Ка прочитал из этого длинного стихотворения только одно четверостишие, чтобы не вызвать отрицательной реакции. Какие я ни прикладывал усилия, любительница поэзии не могла ничего сказать, кроме того, что «это был очень страшный образ». Эта женщина, сидевшая в переднем ряду на встрече в Гамбурге, была уверена, что Ка читал свои стихотворения из зеленой тетради.

Я вернулся во Франкфурт из Гамбурга ночью, тем же поездом, что и Ка. Выйдя из вокзала, я, как и он, пошел по Кайзерштрассе и заглянул в секс-шопы. (За неделю, что я там не был, пришла новая кассета с Мелиндой.) Придя на то место, где убили моего друга, я остановился и впервые открыто сказал себе то, что втайне от самого себя давно уже понял. Должно быть, после того, как Ка упал на землю, его убийца достал из сумки Ка зеленую тетрадь и скрылся с ней. Во время моей недельной поездки по Германии я каждую ночь часами читал записи Ка об этих стихотворениях и его воспоминания о Карсе. Сейчас единственным утешением для меня была мысль о том, что одно из длинных стихотворений книги ждет меня в Карсе в видеоархиве телевизионной студии.

Вернувшись в Стамбул, я какое-то время каждый вечер слушал прогноз погоды в Карсе в заключительном выпуске новостей на государственном канале и представлял, как меня могут встретить в городе. Я не буду рассказывать о том, как после автобусного путешествия длиной в полтора дня, похожего на путешествие Ка, однажды под вечер я приехал в Карс, как с сумкой в руках боязливо пришел в отель «Кар-палас» и снял там номер (мне не встретились ни загадочные сестры, ни их отец), как долго бродил, подобно Ка четыре года назад, по заснеженным тротуарам Карса (с тех пор закусочная «Йешиль-юрт» превратилась в убогую пивную), чтобы не наводить читателей этой книги на мысль, что я медленно становлюсь его тенью. Как время от времени намекал сам Ка, недостаток поэзии и грусти во мне не только отличал нас друг от друга, но и приводил к тому, что его печальный город Карс отличался от бедного города Карса, каким видел его я. Однако сейчас я должен поговорить о человеке, который нас связал и сделал похожими друг на друга.

Когда я тем вечером впервые увидел Ипек на ужине, устроенном в мою честь мэром, я хотел бы с легким сердцем поверить, что головокружение, которое я ощутил, вызвано ракы, что я не могу безоглядно влюбиться в нее, что зависть к Ка, которую я начал тем вечером испытывать, бессмысленна! Пока в полночь на грязную мостовую перед моим окном падал мокрый снег, гораздо менее поэтичный, чем в рассказах Ка, кто знает, сколько раз я спросил себя, почему не сумел понять из записок моего друга, что Ипек настолько красива. То, что я записал в тетради, которую вытащил, повинуясь внутреннему чувству, и часто повторяемая мною в те дни фраза «точно так же как Ка» могли бы стать началом книги, которую вы читаете: я вспоминаю, что пытался говорить о Ка и о любви, которую он испытывал к Ипек, словно это был мой собственный рассказ. Уголком моего затуманенного разума я размышлял о том, что позволить увлечь себя внутренними вопросами какой-либо книги или рукописи – это путь, обретенный благодаря опыту держаться подальше от любви. В противоположность тому, что принято считать, человек, если хочет, способен на это.

Но для этого вам нужно спасти свой разум и от женщины, лишившей вас покоя, и от призрака третьего человека, спровоцировавшего вас на эту любовь. Между тем я уже договорился с Ипек на следующий день поговорить о Ка в кондитерской «Йени хайят».

Или же мне показалось, что сказал ей об этом. В кондитерской, где никого, кроме нас, не было, по тому же черно-белому телевизору показывали двух влюбленных, обнявшихся на фоне моста через Босфор, и Ипек сказала мне, что ей будет нелегко говорить о Ка. Она могла рассказать о своей внутренней боли и разочаровании только человеку, который терпеливо слушал бы ее, и ее успокаивало то, что этот человек – близкий друг Ка, настолько близкий, что ради его стихотворений доехал до самого Карса. Ведь если бы она убедила меня, что не поступила с Ка несправедливо, то хоть немного избавилась бы от внутренней тревоги. Она осторожно сказала, что ее расстроит, если я ее не пойму. На ней была длинная коричневая юбка, которую она надела наутро после переворота, когда подавала Ка завтрак, и на свитер вновь был надет старомодный пояс (я сразу узнал эти вещи, потому что читал о них в записях Ка), а на ее лице было чуть капризное, чуть печальное выражение, напоминавшее Мелинду. Я слушал ее очень долго и внимательно.

42

Я соберу свой чемодан

Глазами Ипек

Глядя на то, как Ка остановился и в последний раз взглянул на нее, направляясь в Национальный театр вслед за двумя солдатами-охранниками, Ипек от всей души верила в то, что очень полюбит его. Поскольку для нее вера в то, что она сможет любить какого-либо мужчину, была более приятным чувством, нежели собственно любовь к нему, она ощущала себя на пороге новой жизни и счастья, которое будет длиться долго.

Поэтому в последующие двадцать минут она совершенно не беспокоилась из-за ухода Ка: она скорее была довольна, нежели волновалась оттого, что была заперта на ключ ревнивым возлюбленным. Ее мысли были заняты чемоданом: ей казалось, что если она соберет его как можно скорее, если направит свое внимание на вещи, с которыми не хотела расставаться до конца жизни, то с легкостью сможет оставить своего отца и сестру и как можно скорее, без приключений и бед, выехать с Ка из Карса.

Когда через полчаса после ухода Ка все еще не возвратился, Ипек закурила. Она сейчас чувствовала себя по-дурацки из-за того, что убедила себя, что все будет в порядке, а то, что она была заперта, усиливало это чувство и заставляло ее сердиться на себя и на Ка. Увидев, что портье Джавит вышел из отеля и куда-то побежал, она в какой-то момент захотела открыть окно и позвать его, но, пока думала, парень скрылся из виду. Ипек утешала себя мыслью о том, что Ка может прийти в любой момент.

Через сорок пять минут после ухода Ка Ипек с трудом открыла замерзшее окно комнаты и попросила проходившего мимо юношу, изумленного студента училища имамов-хатибов, которого не увели на спектакль в Национальном театре, сообщить кому-нибудь внизу, в отеле, что она заперта в номере 203. Юноша воспринял это с недоверием, но вошел внутрь. Через какое-то время в комнате зазвонил телефон.

– Что ты там делаешь? – спросил Тургут-бей. – Если уж тебя заперли, почему ты не позвонишь?

Через минуту ее отец открыл дверь запасным ключом. Она сказала Тургут-бею, что хотела вместе с Ка пойти в Национальный театр, но Ка запер ее в своей комнате, чтобы не подвергать опасности, и что думала, раз городские телефоны отключены, то телефоны в отеле тоже не работают.

– Телефоны в городе уже работают, – сказал Тургут-бей.

– С тех пор как ушел Ка, прошло много времени, я беспокоюсь, – сказала Ипек. – Пойдем в театр, посмотрим, как там Ка и Кадифе.

Несмотря на волнение, Тургут-бею потребовалось довольно много времени, чтобы выйти из отеля. Сначала он не мог найти свои рукавицы, а потом сказал, что если не повяжет галстук, то Сунай может это неправильно понять. В дороге он попросил Ипек идти помедленнее из-за того, что у него не хватало сил, и для того, чтобы она могла внимательнее выслушать его советы.

– Смотри не связывайся с Сунаем, – сказал он Ипек. – Не забывай, что он – якобинец, в руках которого большая сила!

Перед входом в театр Тургут-бей увидел толпу, состоявшую из любопытных, студентов, привезенных на автобусе, уличных торговцев, давно соскучившихся по таким толпам, и военных с полицейскими, и вспомнил волнение, которое у него в молодости вызывали такого рода политические собрания. Еще сильнее схватившись за руку дочери, он со смешанным чувством счастья и страха осмотрелся вокруг в поисках возможности завязать разговор и стать частью происходящего. Почувствовав, что в толпе совсем незнакомые люди, он грубо толкнул одного из юношей, который, сам толкаясь, протискивался к дверям, и сразу же смутился от того, что сделал.

Зал был еще не заполнен, но Ипек почувствовала, что скоро в театре будет столпотворение и она увидит всех знакомых, словно во сне, когда снится много людей. Не увидев Ка и Кадифе, она забеспокоилась. Какой-то капитан отвел их в сторонку.

– Я отец Кадифе Йылдыз, занятой в главной роли, – выпалил Тургут-бей жалобным голосом. – Мне нужно как можно скорее с ней увидеться.

Тургут-бей вел себя как отец, в последний момент желающий освободить свою дочь, которая должна играть главную роль в школьном спектакле, а капитан волновался, как младший преподаватель, признающий, что отец прав. Подождав немного в комнате, где на стенах висели портреты Ататюрка и Суная, Ипек увидела, что в комнату вошла Кадифе, и сразу же поняла, что ее сестра выйдет этим вечером на сцену, что бы они ни делали.

Она спросила о Ка. Кадифе сказала, что, поговорив с ней, он вернулся в отель. Ипек заметила, что по дороге они его не встретили, но об этом долго говорить не стали. Тургут-бей, с мокрыми от слез глазами, стал упрашивать Кадифе, чтобы она не поднималась на сцену.

– После того как о спектакле так часто объявляли, не выйти на сцену будет гораздо опаснее, чем выйти на нее, папочка, – сказала Кадифе.

– Кадифе, ты знаешь, как разозлишь студентов училища имамов-хатибов, открыв голову, знаешь, как все разгневаются?

– Откровенно говоря, папочка, то, что вы спустя столько лет говорите мне «не открывай голову», кажется шуткой.

– Это не шутка, милая моя Кадифе, – сказал Тургут-бей. – Скажи им, что ты заболела.

– Но я же не больна…

Тургут-бей заплакал. Ипек в глубине души понимала, что его слезы, которые он проливал так часто, когда в чем-либо находил нечто сентиментальное и думал об этом, были сомнительны. В том, как Тургут-бей переживал боль, было что-то и поверхностное, и искреннее одновременно. Ипек почувствовала, что он смог бы проливать слезы, даже если бы причина была совершенно противоположной. Это свойство, которое делало их отца милым и приятным человеком, на фоне того главного, о чем хотели поговорить сестры, сейчас выглядело столь ничтожным, что можно было застыдиться.

– Когда Ка ушел? – спросила Ипек почти шепотом.

– Он должен уже давно вернуться в отель! – сказала Кадифе с той же настороженностью.

Они обе со страхом посмотрели друг другу в глаза.

Четыре года спустя в кондитерской «Йени хайят» Ипек сказала мне, что в тот момент они обе думали не о Ка, а о Ладживерте и, увидев это в глазах друг друга, испугались, а на своего отца почти не обращали никакого внимания. Я истолковывал эти признания Ипек как проявление доверия ко мне и чувствовал, что конец моего рассказа неизбежно увижу с ее точки зрения.

В разговоре сестер наступила пауза.

– И он сказал, что Ладживерт не хочет, не так ли? – спросила Ипек.

Кадифе пристально посмотрела на старшую сестру, говоря взглядом: «Отец все слышал». Они обе бросили взгляд на отца и поняли, что Тургут-бей хоть и плачет, но внимательно следит за перешептываниями девушек и слышал слово «Ладживерт».

– Папочка, нам бы поговорить тут пару минут с глазу на глаз.

– Вы всегда умнее меня, – сказал Тургут-бей. Он вышел из комнаты, но дверь за собой не закрыл.

– Ты хорошо подумала, Кадифе? – спросила Ипек.

– Хорошо, – ответила Кадифе.

– Я знаю, ты, конечно, хорошо подумала, – сказала Ипек. – Но ты можешь больше не увидеть его.

– Я так не думаю, – сказала Кадифе осторожно. – Я очень сержусь на него.

Ипек с болью вспомнила, что между Кадифе и Ладживертом существует продолжительная интимная история, полная ссор, примирений, злобы, взлетов и падений. Сколько лет прошло? Этого никто не сможет понять, и ей уже совершенно не хотелось спрашивать себя, сколько времени длился тот период, когда у Ладживерта было две возлюбленные, она и Кадифе. В какой-то момент она с любовью подумала о Ка, потому что в Германии он заставит ее забыть о Ладживерте.

Кадифе почувствовала, о чем думает Ипек, в момент той особой проницательности, что возникает иногда между сестрами.

– Ка очень ревнует к Ладживерту, – сказала она. – Он сильно влюблен в тебя.

– Я не верила, что он сможет полюбить меня за такое короткое время, – сказала Ипек. – Но сейчас верю.

– Поезжай с ним в Германию.

– Как только вернусь домой, соберу чемодан, – сказала Ипек. – Ты и в самом деле веришь, что мы сможем быть счастливы с Ка в Германии?

– Верю, – сказала Кадифе. – Но больше не говори Ка о том, что было в прошлом. Сейчас он знает слишком много, а еще больше чувствует.

Ипек возненавидела этот победоносный тон Кадифе, словно она лучше, чем ее старшая сестра, знала жизнь.

– Ты говоришь так, будто сама не вернешься домой после пьесы, – сказала она.

– Конечно же вернусь, – ответила Кадифе. – Но я думала, что ты уезжаешь прямо сейчас.

– У тебя есть какое-нибудь предположение о том, куда мог уйти Ка?

Ипек, пока они смотрели друг другу в глаза, почувствовала, что обе боятся того, что промелькнуло у них в уме.

– Мне уже надо идти, – сказала Кадифе. – Нужно гримироваться.

– Я радуюсь не столько тому, что ты откроешь голову, сколько тому, что избавишься от этого лилового плаща, – сказала Ипек.

Полы старого плаща Кадифе, как чаршаф спускавшегося ей до пят, поднялись и закружились, когда она сделала два танцевальных движения. Увидев, что это насмешило Тургут-бея, наблюдавшего через приоткрытую дверь за девушками, сестры обнялись и поцеловались.

Должно быть, Тургут-бей давно смирился с тем, что Кадифе выйдет на сцену. На этот раз он ни слез не лил, ни советов не давал. Он обнял и поцеловал дочь и захотел как можно скорее уйти из зрительного зала.

У входа в театр, где собралось много народу, и на обратном пути Ипек во все глаза смотрела, чтобы не пропустить Ка или человека, у которого можно будет спросить о нем, но на улицах никто не привлек ее внимания. Позже она сказала мне:

– Насколько Ка мог проявлять пессимизм по любой причине, настолько же я была оптимисткой в последующие сорок пять минут, наверно по другой причине, но из-за такой же ерунды.

Пока Тургут-бей, пройдя прямо к телевизору, ожидал представления, о прямой трансляции которого теперь сообщалось постоянно, Ипек собрала чемодан, который собиралась взять с собой в Германию. Она выбирала в шкафах вещи, платья, пытаясь, вместо того чтобы думать о том, где Ка, представить, как они будут счастливы в Германии. В какой-то момент, засовывая в чемодан чулки и нижнее белье, помимо того, что она заранее собрала, и размышляя о том, что, может быть, никогда не сможет привыкнуть к немецкому белью и что возьмет все это, хотя и предполагала, что в Германии белье гораздо лучше, она, повинуясь внутреннему голосу, выглянула в окно и увидела, что к отелю приближается военный грузовик, который несколько раз приезжал, чтобы забрать Ка.

Она спустилась вниз. Отец также был в дверях. Хорошо выбритый сотрудник управления в штатском с птичьим носом, которого она видела впервые, сказал:

– Тургуту Йылдызу, – и вручил ее отцу запечатанный конверт.

Когда Тургут-бей с посеревшим лицом вскрыл дрожащими руками конверт, из него выпал ключ. Поняв, что письмо, которое он начал читать, предназначалось его дочери, он дочитал до конца и протянул Ипек.

Четыре года спустя Ипек отдала мне это письмо, желая, чтобы то, что я напишу о Ка, соответствовало действительности, а также для самооправдания.

Четверг, восемь часов

Тургут-бей, если вы будете так добры выпустить при помощи этого ключа Ипек из моего номера и отдать ей это письмо, это будет хорошо для всех нас. Извините меня. С уважением.

Милая. Я не смог убедить Кадифе. Солдаты, чтобы защитить меня, привели сюда, на вокзал. Дорога на Эрзурум открылась, и меня насильно высылают отсюда первым поездом, который будет в девять тридцать. Нужно, чтобы ты взяла мою сумку, свой чемодан и приехала. Военная машина заберет тебя в девять пятнадцать. Смотри не выходи на улицу. Приезжай. Я очень тебя люблю. Мы будем счастливы.

Человек с птичьим носом сказал, что они еще раз приедут после девяти часов, и уехал.

– Ты поедешь? – спросил Тургут-бей.

– Я очень волнуюсь, что с ним случилось, – сказала Ипек.

– Солдаты его охраняют, с ним ничего не случится. Ты нас бросишь и уедешь?

– Я верю, что буду с ним счастлива, – сказала Ипек. – И Кадифе так сказала.

И она вновь начала читать письмо, которое держала в руках, словно там было доказательство ее счастья, а после этого заплакала. Но она не могла понять, почему у нее текут слезы. Много лет спустя она сказала мне:

– Может быть, я плакала потому, что мне было тяжело покидать отца и сестру.

Я видел, что мой интерес к чувствам Ипек, ко всем деталям, привязывает ее к собственному рассказу.

– Возможно, я боялась каких-то других своих мыслей, – сказала она потом.

После того как слезы Ипек высохли, они пошли вместе с отцом в ее комнату и вместе еще раз просмотрели вещи, которые предстояло положить в чемодан, а затем отправились в номер Ка и сложили все его вещи в большую дорожную сумку вишневого цвета. На этот раз они оба с надеждой говорили о будущем, рассказывали друг другу о том, что после отъезда Ипек Кадифе, дай бог, уже быстро закончит учебу и Тургут-бей с дочерью вместе поедут во Франкфурт навестить Ипек.

Собрав чемодан, они спустились вниз и сели у телевизора, чтобы смотреть на Кадифе.

– Дай бог, чтобы пьеса была короткой и чтобы ты, перед тем как сесть в поезд, увидела, что все закончилось без бед и приключений! – сказал Тургут-бей.

Не говоря больше ни о чем, они сели перед телевизором и прижались друг к другу, как делали, когда смотрели «Марианну», но Ипек думала совершенно не о том, что видела в телевизоре. От того, что они увидели за первые двадцать пять минут прямой трансляции спектакля, у нее в памяти осталось только то, как Кадифе вышла на сцену с покрытой головой и в длинном ярко-красном платье и сказала: «Как вам будет угодно, папочка!» Ипек сказала мне: «Конечно же, я думала тогда о другом», поняв, что мне было искренне интересно, о чем же она тогда думала. Когда я множество раз спросил ее о том, где же мысленно она пребывала, она рассказала, что думала о путешествии на поезде, которое им предстояло совершить с Ка. А затем о своем страхе. Однако, подобно тому как она не могла сказать точно, чего боится, так не смогла и мне этого объяснить много лет спустя. Окна ее разума были распахнуты настежь, и из них было видно абсолютно все, кроме телевизионного экрана напротив; она с изумлением смотрела на предметы вокруг, на треножник, на складки занавесок – как путешественник, которому по возвращении из длинной поездки его дом, комната, его вещи кажутся очень странными, маленькими, необычными и старыми. Она сказала мне, что ее жизнь разрешила ей в тот вечер уехать в другое место, и она поняла, что смотрела на собственный дом, как на чужой. По словам Ипек, когда она осторожно рассказывала мне об этом в кондитерской «Йени хайят», это было ясным доказательством того, что тем вечером она решила ехать во Франкфурт вместе с Ка.

Когда у входа в отель раздался звонок, Ипек побежала и открыла. Военная машина, которая должна была отвезти ее на станцию, приехала раньше. Она со страхом сказала сотруднику в штатском, что придет через какое-то время, побежала к отцу, села рядом с ним и изо всех сил обняла его.

– Машина приехала? – спросил Тургут-бей. – Если у тебя чемодан собран, то время еще есть.

Какое-то время Ипек бездумно смотрела на Суная на экране. Не выдержав, она побежала в комнату и, бросив в чемодан тапочки и сумочку на молнии с принадлежностями для шитья, стоявшую на подоконнике, несколько минут сидела на кровати и плакала.

Как впоследствии она рассказала мне, она уже точно решила покинуть Карс с Ка, когда вернулась в гостиную. Душа ее была спокойна, потому что она отбросила сомнения и нерешительность, и ей хотелось провести свои последние минуты в этом городе, глядя в телевизор со своим любимым папочкой.

Когда портье Джавит сказал, что кто-то пришел, она совсем не забеспокоилась. А Тургут-бей попросил дочь принести из холодильника бутылку кока-колы и два стакана.

Ипек сказала мне, что никогда не сможет забыть лицо Фазыла, которого увидела у двери в кухню. Его взгляд говорил о том, что случилась беда, и еще в нем читалось, что Фазыл воспринимает Ипек как члена семьи, очень близкого человека, чего раньше Ипек никогда не замечала.

– Убили Ладживерта и Ханде! – сказал Фазыл. Он выпил полстакана воды, который дала ему Захиде. – Только Ладживерт мог уговорить Кадифе не снимать платок.

В этот момент Ипек стояла и смотрела не двигаясь, а Фазыл заплакал. Он сказал, что пошел, повинуясь внутреннему зову, туда, где прятались Ладживерт и Ханде, и, когда увидел взвод солдат, понял, что нападение было устроено по доносу. Если бы не было доноса, солдат не было бы так много. Нет, они не могли следить за ним, потому что, когда Фазыл туда пришел, все уже произошло. Фазыл сказал, что в свете военных прожекторов, вместе с детьми, пришедшими из соседних домов, видел труп Ладживерта.

– Я могу здесь остаться? – спросил он, закончив свой рассказ. – Я не хочу никуда уходить.

Ипек дала стакан и ему. Она поискала открывашку, машинально выдвигая и задвигая совершенно не те ящики. Она вспомнила, как Ладживерт выглядел в первый раз, когда она его увидела, вспомнила, что положила в чемодан блузку в цветочек, которую надела в тот день. Она впустила Фазыла и усадила его на стул рядом с кухонной дверью, на который во вторник вечером под всеобщими взглядами сел опьяневший Ка, чтобы записать стихотворение. А потом, остановившись на какой-то момент, она, словно внезапно заболев, стала чувствовать боль, которая распространялась, словно яд: пока Фазыл беззвучно смотрел на Кадифе на экране, Ипек протянула стакан кока-колы сначала ему, а потом отцу. Она наблюдала за всем этим как будто со стороны, как в камеру.

Она прошла в свою комнату. Постояла минуту в темноте.

Забрала сумку Ка. Вышла на улицу. На улице было холодно. Она сказала сотруднику управления в штатском, который ожидал ее в военной машине перед дверью, что не уедет из города.

– Мы должны были забрать вас и доставить к поезду, – сказал сотрудник.

– Я передумала, я не еду, благодарю вас. Пожалуйста, передайте эту сумку Ка-бею.

Вернувшись в дом, она села рядом с Тургут-беем, и они сразу услышали шум отъезжавшей военной машины.

– Я их отправила, – сказала Ипек отцу. – Я не еду.

Тургут-бей обнял ее. Некоторое время они смотрели на экран, ничего не понимая. Первое действие уже подходило к концу, когда Ипек сказала:

– Пойдем к Кадифе! Мне нужно кое о чем ей рассказать.

43

Женщины убивают себя из гордости

Последний акт

Сунай в последний момент изменил название своей пьесы, источником вдохновения которой послужила не только «Испанская трагедия» Томаса Кида, но и многие другие произведения, на «Трагедию в Карсе» и успел вставить это новое название в постоянно повторяющиеся анонсы телетрансляции только за полчаса до ее начала. Зрители, частью привезенные на автобусах под контролем военных, частью же бывшие либо людьми, которые верили в объявления по телевизору и в прочность власти военных, либо любопытными, которые любой ценой желали своими глазами увидеть, что произойдет (потому что в городе ходили разговоры о том, что «прямая» трансляция на самом деле будет передаваться в записи, а запись прибыла из Америки), либо служащими, большинство из которых пришли сюда вынужденно (на этот раз они не привели свои семьи), об этом новом названии не знали. А если бы они даже и знали, им вообще было бы трудно установить связь между названием и содержанием пьесы, которую они, как и весь город, смотрели, ничего не понимая.

Трудно кратко изложить главную идею первой половины «Трагедии в Карсе», которую я отыскал в видеоархиве телеканала «Серхат» спустя четыре года после ее первой и последней постановки. Речь шла о том, что в «отсталом, бедном и глупом» городке была кровная вражда, но почему люди начали убивать друг друга и что они не поделили, не рассказывалось, и об этом не спрашивали ни убийцы, ни те, кто умирал как мухи. Один Сунай гневался, что народ предается такой отсталости, как кровная вражда, обсуждал эту тему со своей женой и искал понимания у второй, молодой женщины (Кадифе). Сунай играл богатого и просвещенного представителя власти, но танцевал с бедняками, обменивался с ними шутками, мудро спорил о смысле жизни и играл им сцены из Шекспира, Виктора Гюго и Брехта, создавая своеобразную атмосферу спектакля в спектакле. К тому же нравоучительные и краткие сцены на такие темы, как дорожное движение в городе, вежливость за столом, свойства турок и мусульман, от которых они не могут отказаться, увлечение Французской революцией, польза прививок, презервативов и ракы, танец живота богатой проститутки, то, что шампунь и косметика – не что иное, как подкрашенная вода, были разбросаны тут и там по пьесе в естественном беспорядке.

Единственное, что собирало воедино эту пьесу, местами изрядно запутанную благодаря неожиданным импровизациям, и приковывало внимание карсских зрителей к происходящему на сцене, была страстная игра Суная. В тех местах, где воспринимать пьесу становилось тяжело, он внезапно проявлял гнев жестами из самых лучших моментов своей сценической жизни, поносил тех, кто довел до такого состояния страну, народ, и, переходя с одного края сцены на другой, прихрамывая с трагическим видом, рассказывал о воспоминаниях своей молодости, о том, что Монтень писал о дружбе, или о том, каким одиноким человеком был на самом деле Ататюрк. Его лицо было покрыто потом. Учительница Нурие-ханым, любительница театра и истории, с восхищением смотревшая на Суная в спектакле два вечера назад, много лет спустя рассказала мне, что с первого ряда очень хорошо чувствовался шедший от него запах ракы. С ее точки зрения, это означало, что великий актер не пьян, а очень возбужден. Средних лет государственные служащие Карса, восхищавшиеся Сунаем последние два дня так, что решались подвергнуть себя любой опасности, чтобы увидеть его вблизи, вдовы, молодые кемалисты, успевшие сотни раз увидеть его по телевизору, мужчины, искавшие приключений и власти, говорили, что от него на передние ряды исходил какой-то свет, какое-то сияние и что невозможно было долго смотреть ему в глаза.

Месут, один из студентов училища имамов-хатибов, которых насильно привезли в Национальный театр на военных грузовиках (тот, который был против, чтобы правоверных и атеистов хоронили на одном кладбище), спустя много лет сказал мне, что чувствовал, как к Сунаю что-то притягивало. Возможно, он мог признаться в этом, потому что прежде находился в одной маленькой исламистской группировке, четыре года совершавшей в Эрзуруме акции с применением оружия, а после того, как разочаровался во всем этом, вернулся в Карс и начал работать в чайной. По его словам, существовало что-то сложно объяснимое, притягивавшее студентов училища имамов-хатибов к Сунаю. Возможно, дело было в том, что Сунай обладал абсолютной властью, которой они хотели подчиняться. Или же в том, что он установил запреты и тем самым «спас» их от опасных занятий, таких как организация восстания. «После военных переворотов все на самом деле втайне радуются», – сказал он мне. С его точки зрения, на молодых людей произвело впечатление то, что он, обладающий такой властью, вышел на сцену и со всей искренностью отдал себя зрителям.

Много лет спустя, когда я смотрел видеозапись того вечера, я тоже почувствовал, что в зале забыли о противостоянии отцов и детей, представителей власти и мятежников и все в глубоком молчании погрузились в свои полные страхов воспоминания и фантазии, и я ощутил существование этого чарующего чувства общности, которое могут понять только те, кто живет в государствах, слишком увлеченных национальной идеей и держащих своих граждан в ежовых рукавицах. Благодаря Сунаю в зале словно не осталось «чужих», все были безнадежно привязаны друг к другу общей историей.

Это чувство нарушала Кадифе, к присутствию которой на сцене жители Карса никак не могли привыкнуть. Операторы, снимавшие спектакль, должно быть, тоже это почувствовали, и поэтому в напряженные моменты они, сфокусировавшись на Сунае, совершенно обходили вниманием Кадифе, и зрители Карса могли ее видеть, только когда она ассистировала тому, кто двигал действие, подобно служанкам в бульварных комедиях. Между тем зрители очень интересовались поведением Кадифе, потому что с полудня объявлялось, что во время вечернего спектакля она откроет голову. Ходило очень много разговоров о том, что Кадифе сделает это под давлением военных, что она не выйдет на сцену, и другие подобные слухи, а те, кто имел представление о борьбе девушек в платках, но никогда не слышал ее имени, узнали о Кадифе лишь пару часов назад. Поэтому, хотя она и появилась на сцене изначально с непорочным видом и на ней было длинное красное платье, то, что она появилась с покрытой головой, сначала вызвало разочарование.

Итак, все чего-то ожидали от Кадифе, и на двадцатой минуте пьесы, после одного диалога с Сунаем, кое-что стало проясняться: когда они остались на сцене одни, Сунай спросил у нее, решила она или нет, и сказал:

– По-моему, это недопустимо, чтобы ты, рассердившись на других, убила себя.

Кадифе сказала:

– Мужчины в этом городе убивают друг друга как животные, и если они говорят, что делают это ради счастья города, то кому какое дело до того, что я хочу убить себя? – и улизнула, словно убегая от Фунды Эсер, появившейся на сцене.

Спустя четыре года, когда я слушал от всех, с кем мог поговорить, о событиях, происшедших в Карсе тем вечером, когда с часами в руке по минутам пытался расписать все события, я вычислил, что, когда Кадифе произнесла это со сцены, Ладживерт видел ее в последний раз. Согласно тому, что рассказали мне о нападении на Ладживерта соседи и продолжавшие работать в Карсе сотрудники Управления безопасности, когда в дверь постучали, Ладживерт и Ханде смотрели телевизор. Согласно официальному рапорту Ладживерт, увидев перед собой сотрудников Управления безопасности и военных, бросился внутрь, схватил оружие и начал стрелять; а по рассказам некоторых соседей и молодых исламистов, для которых через короткое время он стал легендой, он закричал: «Не стреляйте!» – и попытался спасти Ханде, но влетевшая в квартиру группа во главе с З. Демирколом за минуту изрешетила пулями не только Ладживерта и Ханде, но и всю квартиру. Несмотря на сильный шум, никто, кроме нескольких любопытных детей из соседних домов, не заинтересовался случившимся. Так было не только потому, что в то время жители Карса привыкли к таким нападениям по ночам, но также и потому, что в тот момент никто в городе не мог интересоваться ничем, кроме передававшегося из Национального театра спектакля. Все улицы были пусты, все ставни закрыты, а чайные дома, кроме нескольких, не работали.

Сунай знал, что все глаза в городе прикованы к нему, и это придавало ему сверхъестественную уверенность и силу. Поскольку Кадифе понимала, что получит на сцене только то место, которое выделил ей Сунай, она приближалась к нему все больше и чувствовала: то, что она хотела сделать, сможет осуществиться, только если она воспользуется удобным моментом, который Сунай, возможно, ей предоставит. Я не знаю, о чем она думала, потому что впоследствии, в отличие от своей старшей сестры, Кадифе избегала разговаривать со мной о тех днях. Жители Карса, осознавшие решимость Кадифе покончить с собой и открыть голову, с этого момента и в течение следующих сорока минут постепенно начали ею восхищаться. Кадифе постепенно выходила на первый план, и спектакль превращался в тяжелую драму, полную нравоучительного и отчасти раздраженного возмущения Суная и Фунды Эсер. Зрители ощутили, что Кадифе играет храбрую девушку, готовую на все из-за того, что она не устрашилась притеснений со стороны мужчин. От очень многих людей, с которыми я разговаривал впоследствии и которые долгие годы сокрушались о том, что случилось потом с Кадифе, я услышал, что, даже если образ «девушки-мятежницы в платке» был вскоре полностью забыт, новую личность, которую она играла тем вечером на сцене, жители Карса сохранили в своих сердцах. Когда Кадифе выходила в тот вечер на сцену, наступало глубокое молчание, а взрослые и дети, смотревшие телевизор у себя дома, после ее слов спрашивали друг у друга: «Что она сказала, что она сказала?»

Во время одной из этих пауз послышался гудок первого поезда, покидавшего город впервые за последние четыре дня. Ка был в вагоне, куда его насильно усадили солдаты. Мой милый друг, увидевший, что из вернувшейся машины не вышла Ипек, а вытащили только его сумку, изо всех сил уговаривал солдат, охранявших его, позволить ему увидеться с ней, но, не получив разрешения, убедил их еще раз отправить военную машину в отель, а когда машина приехала опять без Ипек, стал умолять офицеров еще на пять минут задержать поезд. Ипек снова не появилась, и, когда поезд, отправляясь, издал гудок, Ка заплакал. Поезд тронулся, а его глаза, полные слез, все еще искали в толпе на перроне, в дверях вокзала, обращенных к статуе Казыма Карабекира, высокую женщину с сумкой в руках, которая, как он мечтал, будет идти прямо к нему.

Поезд, набирая скорость, еще раз издал гудок. В этот момент Ипек и Тургут-бей вышли из отеля «Снежный дворец» и направились к Национальному театру. «Поезд отправляется», – сказал Тургут-бей. «Да, – ответила Ипек. – Дороги скоро откроются. Губернатор и начальник гарнизона вернутся в город». Она сказала еще о том, что так закончится этот глупый военный переворот и все вернется на свои места, но сказала она все это не потому, что считала важным, а потому, что чувствовала: если будет молчать, отец заподозрит ее в мыслях о Ка. Она и сама точно не знала, насколько она думает о Ка, а насколько о смерти Ладживерта. В душе она чувствовала сильную боль оттого, что упустила возможность стать счастливой, и огромный гнев на Ка. Она мало сомневалась в причинах этого гнева. Обсуждая со мной четыре года спустя в Карсе, без особого желания, причины своего гнева, она испытает сильное смущение из-за моих вопросов и подозрений и скажет мне, что после того вечера сразу поняла: продолжать любить Ка стало почти невозможно. Пока поезд, увозивший его, гудел и покидал город, Ипек испытывала лишь разочарование, возможно, еще и некоторое удивление. Теперь ее гораздо больше мучило то, как разделить свое горе с Кадифе.

Тургут-бей по молчанию дочери понял, что она переживает.

– Весь город словно покинут, – сказал он.

– Призрачный город, – сказала Ипек только для того, чтобы не молчать.

Перед ними проехал конвой из трех военных автомобилей и завернул за угол. Тургут-бей сказал, что эти машины смогли приехать, потому что дороги открылись. Отец с дочерью, чтобы отвлечься, посмотрели на огни проезжавшей перед ними и исчезавшей в темноте колонны. Согласно исследованиям, которые я провел позднее, в среднем фургоне находились тела Ладживерта и Ханде.

В неровном свете фар только что проехавшего джипа Тургут-бей увидел, что в витрине редакции газеты «Серхат шехир» вывешивают завтрашнюю газету; он остановился и прочитал: «Смерть на сцене. Известный актер Сунай Заим убит выстрелом во время вчерашнего вечернего представления».

Прочитав статью два раза, они быстро пошли к Национальному театру. В дверях стояли все те же полицейские машины, а чуть поодаль, на спуске, виднелась тень того же танка.

При входе их обыскали. Тургут-бей сказал, что он «отец главной актрисы». Началось второе действие, и, отыскав в самом последнем ряду свободные места, они сели.

В это действие все-таки вошли некоторые шутки и веселые сцены, на умение подавать которые Сунай потратил годы. Фунда Эсер даже немного потанцевала с таким видом, будто сама смеется над тем, что делает. Но настроение пьесы стало очень тяжелым, в театре стояла тишина. Кадифе и Сунай теперь часто оставались одни на сцене.

– И все же вы должны объяснить мне, зачем вы покончите собой, – сказал Сунай.

– Этого никто не может знать точно, – сказала Кадифе.

– Как это?

– Если бы кто-нибудь мог точно знать, почему он совершает самоубийство, если бы он мог ясно объяснить эту причину, он бы не покончил с собой, – сказала Кадифе.

– Не-е-ет, это совсем не так, – сказал Сунай. – Некоторые убивают себя из-за любви, другие не могут вытерпеть побои мужа или бедность.

– Вы очень просто смотрите на жизнь, – сказала Кадифе. – Вместо того чтобы убивать себя из-за любви, можно немного подождать, и любовь станет меньше. И бедность не является достаточной причиной для того, чтобы совершить самоубийство. Вместо того чтобы кончать с собой, можно бросить своего мужа или же сначала пойти и попытаться где-нибудь украсть деньги.

– Хорошо, а в чем же настоящая причина?

– Настоящая причина всех самоубийств, конечно, гордость. Женщины, по крайней мере, убивают себя из-за этого!

– Из-за того, что гордость страдает от любви?

– Вы совсем ничего не понимаете! – сказала Кадифе. – Женщина убивает себя не из-за того, что страдает ее гордость, а для того, чтобы показать, какая она гордая.

– Ваши подруги поэтому убивают себя?

– Я не могу говорить от их имени. У каждого человека есть свои причины. Но всякий раз, когда я думаю о том, чтобы убить себя, я чувствую, что они думают так же, как я. Момент самоубийства – это время, когда женщина одинока и когда она лучше всего понимает, что она женщина.

– Вы подтолкнули своих подруг на самоубийство этими словами?

– Они покончили с собой по своему собственному решению.

– Все знают, что здесь, в Карсе, ни у кого нет своей собственной свободной воли, все ведут себя так, чтобы избежать побоев, чтобы примкнуть к какой-нибудь группе и защитить себя. Признайтесь, Кадифе, что вы с ними втайне договорились и навязали женщинам мысль о самоубийстве.

– Но как такое может быть? – спросила Кадифе. – Они стали еще более одинокими, совершая самоубийство. От многих из них отказались родители, потому что они покончили с собой, над останками некоторых из них даже намаза не совершили.

– И вы сейчас убьете себя для того, чтобы показать, что они не одиноки, что это общественное действие? Кадифе, вы молчите… Но если вы убьете себя, не сказав, почему так поступаете, не будет ли неверно понято заявление, которое вы решили произнести?

– Я ничего не хочу сообщить моим самоубийством, – сказала Кадифе.

– И все же за вами наблюдают так много людей, беспокоятся. Скажите, по крайней мере, о чем вы сейчас думаете?

– Женщины убивают себя, надеясь победить, – сказала Кадифе. – А мужчины – если надежды победить не остается.

– Это верно, – сказал Сунай и вытащил из кармана пистолет марки «кырыккале». Весь зал внимательно смотрел на блеск оружия. – Убейте меня вот этим, пожалуйста, когда поймете, что я окончательно побежден.

– Я не хочу угодить за решетку.

– Но разве вы не покончите с собой? – спросил Сунай. – Раз вы попадете в ад, когда убьете себя, вам уже не нужно бояться ни этого наказания, ни наказания в мире ином.

– Женщина как раз поэтому-то себя и убивает, – сказала Кадифе. – Чтобы избежать любых наказаний.

– Я хочу в тот момент, когда осознаю свое поражение, принять смерть из рук такой женщины! – произнес Сунай, картинно повернувшись к зрителям. Он немного помолчал, потом начал рассказывать историю о любовных похождениях Ататюрка, и как раз вовремя почувствовал, что зрителям становится скучно.

Когда второе действие закончилось, Тургут-бей и Ипек прошли за кулисы и разыскали Кадифе. Просторная комната, в которой когда-то репетировали акробаты из Москвы и Петербурга, армянские актеры, игравшие Мольера, музыканты и танцовщики, ездившие в турне по Российской империи, сейчас была холодной как лед.

– Я знала, что ты придешь, – сказала Кадифе Ипек.

– Я горжусь тобой, милая, ты была великолепна! – сказал Тургут-бей и обнял Кадифе. – Если бы он дал тебе в руки оружие, сказав: «Убей меня», я бы встал, прервал представление и закричал бы: «Кадифе, не вздумай стрелять!»

– Почему?

– Потому что оружие может быть заряжено! – сказал Тургут-бей. Он рассказал о статье, которую прочитал в завтрашнем выпуске газеты. – Я боюсь не из-за того, что новость о событии, о котором Сердар написал заранее в надежде, что оно осуществится, окажется верной, – сказал он, – потому что бо́льшая часть этих статей оказывается неверна. Но я волнуюсь из-за того, что знаю, такую статью Сердар никогда не написал бы без одобрения Суная. Ясно, что ее приказал написать сам Сунай. Это может быть рекламой. А может быть, он хочет заставить тебя убить его на сцене. Доченька, милая, смотри, не убедившись, что пистолет не заряжен, не стреляй в него! И смотри, ради этого человека не открывай голову. Ипек не уезжает. Нам в этом городе жить еще долго, не серди понапрасну сторонников религиозных порядков.

– Почему Ипек передумала ехать?

– Потому что больше любит своего отца, тебя, нашу семью, – сказал Тургут-бей, держа Кадифе за руки.

– Папочка, мы можем опять поговорить наедине? – спросила Ипек.

Как только она это сказала, она увидела, что на лице Кадифе появился страх. Пока Тургут-бей подходил к Сунаю и Фунде Эсер, вошедшим через другую дверь в конце этой пыльной комнаты с высоким потолком, Ипек изо всех сил обняла Кадифе. Она увидела, что это движение пробудило в сестре страх, и, взяв ее за руку, повела в особый угол комнаты, отделенный занавеской. Оттуда вышла Фунда Эсер с бутылкой коньяка и стаканами.

– Ты была очень хороша, Кадифе, – сказала она. – Располагайтесь, как вам удобно.

Ипек усадила Кадифе, которая постепенно теряла надежду. Она заглянула ей в глаза, словно хотела сказать: «У меня плохие новости». Потом с трудом произнесла:

– Ханде и Ладживерта убили.

Кадифе на мгновение опустила взгляд.

– Они были в одном доме? Кто сказал об этом? – спросила она. Но, увидев решительное выражение на лице Ипек, замолчала.

– Сказал парень из училища имамов-хатибов, Фазыл, я сразу поверила. Потому что он видел это своими глазами… – Подождав мгновение, чтобы побледневшая как полотно Кадифе приняла известие, торопливо продолжила: – Ка знал, где находится Ладживерт. После того как он видел тебя в последний раз, он не вернулся в отель. Я думаю, что Ка сказал людям из вооруженной группировки, где скрываются Ладживерт и Ханде. Поэтому я не поехала с ним в Германию.

– Откуда ты знаешь? – спросила Кадифе. – Может быть, сказал не он, а кто-то другой.

– Может быть. Я думала об этом. Но сердцем я так сильно чувствую, что донес Ка, что не смогу убедить себя в обратном. Я не поехала в Германию, потому что поняла, что не смогу его полюбить.

Силы, которые Кадифе потратила на то, чтобы выслушать Ипек, были на исходе. Ипек увидела, что сестра только сейчас полностью осознала смерть Ладживерта.

Закрыв руками лицо, Кадифе зарыдала навзрыд. Ипек обняла ее и тоже заплакала. Пока Ипек беззвучно плакала, она чувствовала, что они с сестрой льют слезы по разным причинам. Они уже несколько раз плакали так, когда обе не могли отказаться от Ладживерта и когда им становилось стыдно соперничать за него. Ипек чувствовала, что сейчас весь конфликт закончился: ей не надо было уезжать из Карса. В какой-то момент она почувствовала себя постаревшей. Стареть, будучи в согласии с окружающим миром, становиться мудрой настолько, чтобы ничего не желать от мира, – она чувствовала, что сможет это сделать.

Сейчас она гораздо больше беспокоилась за рыдающую Кадифе. Она видела, что сестра испытывает более глубокую и разрушительную боль, чем она. Она ощутила чувство благодарности за то, что не находится в ее положении (или же сладкое чувство мести?), и ей сразу стало стыдно. Поставили кассету с той же музыкой, которую зрителей заставляли слушать в перерывах между фильмами, потому что это увеличивало продажу газированной воды и каленого гороха: играла песня под названием «Baby, come closer, closer to me», которую они слушали в Стамбуле в годы юности. В то время они обе хотели хорошо выучить английский, и обе не смогли этого сделать. Ипек почувствовала, что сестра заплакала еще сильнее, услышав музыку. В щель в занавеске она увидела, что отец и Сунай о чем-то беседуют в другом полутемном конце комнаты и подошедшая к ним с маленькой бутылкой коньяка Фунда Эсер наполняет рюмки.

– Кадифе-ханым, я полковник Осман Нури Чолак, – сказал военный средних лет, грубо раздвинувший занавеску, и поприветствовал их, поклонившись до пола, как в фильмах. – Ханым-эфенди, чем я могу облегчить ваше горе? Если вы не хотите выходить на сцену, я могу сообщить вам благую весть: дороги открылись, скоро в город прибудут военные силы.

Позднее в военном трибунале Осман Нури Чолак будет использовать эти слова в качестве доказательства, что он пытался защитить город от организаторов этого глупого военного переворота.

– Со мной абсолютно все в порядке, благодарю вас, – ответила Кадифе.

Ипек почувствовала, что в движениях Кадифе уже сейчас появилось что-то от наигранной манеры Фунды Эсер. А с другой стороны, она восхищалась усилиями сестры взять себя в руки. Кадифе с трудом встала, выпила стакан воды и начала бродить, как призрак, туда-сюда по просторной комнате.

Когда началось третье действие, Ипек собиралась увести отца, не дав ему поговорить с Кадифе, но Тургут-бей подошел к ней в последний момент.

– Не бойся, – сказал он, подразумевая Суная и его друзей, – они современные люди.

В начале третьей сцены Фунда Эсер спела песню женщины, над которой надругались. Это привлекло к сцене внимание тех зрителей, которые считали пьесу местами слишком «интеллектуальной». Фунда Эсер, как всегда, лила слезы, ругала мужчин, но в то же время взахлеб рассказывала о том, что с ней произошло. После двух песен и маленькой пародии на рекламу, которая по большей части насмешила детей (показывали, что продукция «Айгаз» сделана из «выпущенных газов»), сцену затемнили, и показались двое солдат, напоминавших тех, что вышли на сцену с оружием в руках в конце спектакля два дня назад. Они принесли и установили на середине сцены виселицу, и во всем театре наступила нервная тишина. Заметно хромавший Сунай и Кадифе встали под виселицей.

– Я не думал, что события будут развиваться так быстро, – сказал Сунай.

– Вы хотите признаться в том, что вам не удалось сделать, что вы хотели, или вы уже состарились и ищете предлога, чтобы красиво умереть? – спросила Кадифе.

Ипек почувствовала, что Кадифе прикладывает огромные усилия, чтобы продолжать играть свою роль.

– Вы очень сообразительны, Кадифе, – сказал Сунай.

– Это вас пугает? – спросила Кадифе натянуто и гневным голосом.

– Да! – игриво ответил Сунай.

– Вы боитесь не моей сообразительности, а того, что я – личность, – сказала Кадифе. – Дело в том, что в нашем городе мужчины боятся не женской сообразительности, а того, что женщины будут ими командовать.

– Как раз наоборот, – сказал Сунай. – Я устроил этот переворот, чтобы вы, женщины, командовали собой сами, как европейские женщины. Поэтому я хочу, чтобы вы сейчас открыли голову.

– Я открою голову, – сказала Кадифе. – Но чтобы доказать, что я сделала это не под вашим давлением, не из желания подражать европейцам, после этого я повешусь.

– Но вы очень хорошо знаете, что европейцы будут вам аплодировать из-за того, что вы, покончив с собой, поведете себя как личность, не так ли, Кадифе? От глаз людей не укрылось, что и на том пресловутом тайном собрании в отеле «Азия» вы весьма увлеченно добивались, чтобы обращение в немецкую газету было отправлено. Говорят, что вы организовывали девушек, совершающих самоубийство, так же как и девушек в платках.

– Только одна девушка боролась за платок и покончила с собой. Это Теслиме.

– А вы сейчас будете второй…

– Нет, прежде чем совершить самоубийство, я открою голову.

– Вы хорошо подумали?

– Да, – ответила Кадифе. – Я очень хорошо подумала.

– Тогда вы должны были подумать и вот о чем. Самоубийцы отправляются в ад. Вы что же, убьете меня со спокойным сердцем из-за убеждения, что все равно попадете в ад?

– Нет, – ответила Кадифе. – Я не верю, что, покончив с собой, попаду в ад. А тебя я убью, чтобы избавиться от такого паразита, врага нации, веры и женщин!

– Вы смелая, Кадифе, и говорите откровенно. Но самоубийство запрещается нашей религией.

– Да, в Священном Коране сура «Ниса» повелевает: «Не убивайте себя», – сказала Кадифе. – Но это не означает, что Всемогущий Аллах не простит юных девушек, убивших себя, и отправит их в ад.

– Значит, таким образом вы искажаете смысл текстов Корана.

– Верно как раз противоположное, – сказала Кадифе. – Некоторые девушки в Карсе убили себя потому, что не могли, следуя своему желанию, закрывать голову. Великий Аллах справедлив и видит, какие муки они терпели. Раз в моем сердце есть любовь к Аллаху, я уничтожу себя, как они, потому что в этом городе мне нет места.

– Вы знаете, что это рассердит наших религиозных руководителей, которые зимой, под снегом, приехали сюда, чтобы отговорить от самоубийства находящихся в безвыходном положении женщин этого нищего города, не так ли, Кадифе?.. Между тем как Коран…

– Я не буду обсуждать мою религию ни с атеистами, ни с теми, кто от страха делает вид, что верит. И вообще, этот спектакль пора заканчивать.

– Вы правы. А я начал этот разговор не для того, чтобы повлиять на ваше моральное состояние, а потому, что вы не сможете меня убить спокойно из-за боязни попасть в ад.

– Не беспокойтесь, я убью вас совершенно спокойно.

– Замечательно, – проворчал Сунай. – А я скажу вам о самом важном выводе, который я сделал за свою двадцатипятилетнюю театральную жизнь. Наш зритель ни в одном произведении не сможет вынести, не заскучав, диалога длиннее, чем этот. Если хотите, не затягивая разговор, перейдем к делу.

– Хорошо.

Сунай вытащил тот же пистолет марки «кырыккале» и показал его и зрителям, и Кадифе:

– Сейчас вы откроете голову. А потом я дам вам это оружие и вы меня убьете… Поскольку такое впервые происходит в прямом эфире, я еще раз хочу сказать о смысле этого нашим зрителям…

– Давайте не будем затягивать, – сказала Кадифе. – Мне надоели речи мужчин, рассуждающих, почему девушки-самоубийцы совершили это.

– Вы правы, – сказал Сунай, играя оружием в руках. – И все-таки я хочу сказать о двух вещах. Чтобы те, кто верит сплетням, читая новости, которые пишут в газетах, и жители Карса, которые смотрят нас в прямой трансляции, не боялись. Смотрите, Кадифе, это магазин моего пистолета. Как видите, он пуст. – Вытащив магазин, он показал его Кадифе и установил на место. – Вы видели, что он пустой? – спросил он, как мастер-фокусник.

– Да.

– И все-таки давайте хорошенько убедимся в этом! – сказал Сунай. Он еще раз вытащил магазин и, как иллюзионист, показывающий шапку и зайца, еще раз показал его зрителям и установил на место. – Я в последний раз говорю в свою защиту: вы только что сказали, что убьете меня со спокойным сердцем. Вы, должно быть, питаете ко мне отвращение за то, что я, совершив военный переворот, стал стрелять в людей из народа за то, что они не похожи на европейцев; но я хочу, чтобы вы знали – я это делал также и ради народа.

– Хорошо, – сказала Кадифе. – Сейчас я открою голову. Пожалуйста, смотрите все.

На мгновение на ее лице отразилась боль, и она очень простым движением руки сняла платок, который был у нее на голове.

В зале сейчас не раздавалось ни звука. Сунай какое-то мгновение растерянно смотрел на Кадифе, словно это было что-то совершенно неожиданное. Они оба повернулись к зрителям, словно актеры-любители, которые забыли слова.

Весь Карс долгое время с восхищением смотрел на прекрасные длинные каштановые волосы Кадифе. Операторы, собрав всю свою смелость, впервые сфокусировали на ней объективы и показали ее вблизи. На лице Кадифе появилось выражение стыда, словно у женщины, чье платье расстегнулось в толпе. По всему ее виду было ясно, что она очень страдает.

– Дайте, пожалуйста, оружие! – сказала Кадифе нетерпеливо.

– Пожалуйста, – сказал Сунай. Держа пистолет за ствол, он протянул его Кадифе. – Курок вот здесь.

Кадифе взяла пистолет, и тогда Сунай улыбнулся. Весь Карс был уверен, что разговор продлится еще. Может быть, и Сунай, уверенный в этом, сказал было: «У вас очень красивые волосы, Кадифе. Я бы тоже ревниво прятал их от мужчин», – как вдруг Кадифе спустила курок.

Раздался выстрел. Весь Карс был поражен скорее не выстрелом, а тем, что Сунай, содрогаясь, будто и в самом деле убит, упал на пол.

– Как все глупо! – сказал Сунай. – Они не понимают современное искусство, они не могут быть современными!

Зритель уже было ожидал долгого предсмертного монолога Суная, как Кадифе поднесла пистолет очень близко к нему и выстрелила еще четыре раза. Каждый раз тело Суная на миг вздрагивало, поднималось и, будто становясь еще тяжелее, падало на пол. Эти четыре выстрела были сделаны очень быстро.

Зрители, ожидавшие от Суная скорее осмысленного монолога о смерти, нежели подражания смертельной агонии, утратили надежду, увидев, что после четвертого выстрела на лице Суная выступила кровь. Нурие-ханым, придававшая такое же значение натуральности событий и спецэффектов, как и тексту, встала и уже собиралась зааплодировать Сунаю, но испугалась его лица в крови и села на свое место.

– Кажется, я его убила! – сказала Кадифе зрителям.

– Хорошо сделала! – прокричал из заднего ряда один из студентов училища имамов-хатибов.

Силы безопасности так были увлечены преступлением на сцене, что не поинтересовались местом, где сидел нарушивший тишину студент, и не стали преследовать его. Учительница Нурие-ханым, которая уже два дня с восторгом смотрела на Суная по телевизору и теперь сидела в первом ряду, чтобы увидеть его вблизи во что бы то ни стало, заплакала навзрыд, и тогда не только те, кто был в зале, но и весь Карс ощутил, что происходящее на сцене чересчур натурально.

Двое солдат, странными и смешными шагами бегущие навстречу друг другу, задвинули занавес.

44

Сегодня здесь никто не любит Ка

В Карсе четыре года спустя

Сразу после того, как занавес закрылся, З. Демиркол и его друзья арестовали Кадифе, затем, выведя ее через заднюю дверь, выходившую на Малый проспект Казым-бея, посадили в военную машину и «для ее собственной безопасности» отвезли в бывшее убежище в центральном гарнизоне, которое принимало у себя в гостях Ладживерта в последний день. Через несколько часов все дороги, ведущие в Карс, полностью открылись, и в город, не встретив никакого сопротивления, вошли армейские подразделения, чтобы подавить этот маленький «военный переворот». Заместитель губернатора, командир дивизии и другие руководители, которых обвинили в халатном отношении к событиям, сразу же были сняты со своих постов, а горстка военных и работников НРУ, сотрудничавших с «мятежниками», – несмотря на их возражения, что они делали это ради государства и нации, – была арестована. Тургут-бей и Ипек смогли навестить Кадифе только три дня спустя, Тургут-бей во время всего происходящего понял, что Сунай на сцене был убит по-настоящему, сокрушался и все-таки, надеясь, что Кадифе ничего не будет, начал предпринимать усилия для того, чтобы еще тем же вечером забрать дочь и вернуться домой, но успеха не добился и вернулся домой по пустым улицам далеко за полночь, держась за руку своей старшей дочери. Пока он плакал, Ипек открыла чемодан и разложила его содержимое обратно по шкафам.

Большинство жителей Карса, следивших за происходящим на сцене, прочитав на следующее утро газету «Серхат шехир», поняли, что Сунай действительно умер сразу же, после недолгой агонии. Толпа, заполнившая Национальный театр, беззвучно и безмолвно разошлась после того, как занавес закрылся, а телевидение больше ни разу не коснулось событий тех трех дней. Жители Карса, привыкшие со времен чрезвычайного положения к тому, что власти или особые группы ловят на улицах «террористов», к тому, что они устраивают облавы и делают объявления, через короткое время перестали думать о тех днях как о каком-то особом времени. Ведь Управление Главного штаба приказало начать со следующего утра административное расследование, ревизионная комиссия аппарата премьер-министра приступила к действиям, а весь Карс начал обсуждать «театральный переворот» не с политической точки зрения, а как событие в театральной жизни и в мире искусства. Как Кадифе, несмотря на то что Сунай Заим у всех на глазах вставил в пистолет пустой магазин, смогла убить его из этого пистолета?

Напоминало это даже не фокус, совершенный с помощью ловкости рук, а проделку иллюзиониста. В этом вопросе, как и во многих других местах этой книги, мне помог подробный доклад майора-инспектора, направленного из Анкары расследовать «театральный переворот» в Карсе после того, как жизнь вернулась в нормальное русло. Из-за того, что после той ночи Кадифе отказывалась обсуждать происшедшее как с отцом и сестрой, которые приходили ее навестить, так и с прокурорами и адвокатами – даже если это было необходимо, чтобы защитить ее в суде, – инспектор, чтобы найти истину, точно так же как сделаю и я четыре года спустя, поговорил с очень многими людьми (точнее говоря, взял их показания) и таким образом исследовал все предположения и слухи.

Майор-инспектор сначала доказал, что разговоры о том, что молодая женщина выстрелила из другого пистолета, который она в мгновение ока вытащила из кармана, или о том, что она стреляла из полного магазина, который поместила в пистолет, не соответствуют истине, – что опровергает мнение о том, что Кадифе убила Суная Заима умышленно, вопреки его воле. И хотя на лице Суная действительно проявилось выражение изумления, когда он был убит, расследование, проведенное позже силами безопасности, а также одежда, снятая с Кадифе, и видеозапись вечера подтверждали, что во время происходящего использовался единственный пистолет и единственный магазин. Другая достаточно любимая жителями Карса версия о том, что в Суная одновременно стрелял кто-то другой из другого угла, была опровергнута баллистической экспертизой, присланной из Анкары, и проведенное вскрытие выявило, что пули в теле актера были из пистолета марки «кырыккале», который Кадифе держала в руках. Последние слова Кадифе («Кажется, я его убила!»), положившие начало ее легендарной славе среди большинства жителей Карса – она стала и героем, и жертвой, – майор-инспектор расценил как доказательство того, что преступление она совершила не умышленно; он изучил в деталях такие два понятия, философское и юридическое, как «умышленное убийство» и «злой умысел», указав прокурорам, которые позднее должны были открыть судебное разбирательство на эту тему, направление действий, и рассказал, что тем человеком, кто спланировал все происшедшее и все слова, произнесенные во время пьесы, которые Кадифе была вынуждена выучить и говорить на сцене, был на самом деле покойный актер Сунай Заим, а не Кадифе. Сунай Заим, сказавший два раза, что магазин пуст, а затем поместивший его в пистолет, обманул и Кадифе, и всех жителей Карса. То есть, выражаясь словами майора, который спустя три года вышел на пенсию раньше положенного срока и, когда мы встречались в его доме в Анкаре и я указал на романы Агаты Кристи на полке, сказал, что в особенности ему нравятся названия ее книг, «пистолет был заряжен»! Убедить зрителей в том, что заряженный магазин пуст, было несложно, и это нельзя назвать искусным фокусом актера: безжалостное насилие, которое вот уже три дня применялось Сунаем Заимом и его друзьями якобы во имя европеизации и кемализма (число погибших вместе с Сунаем достигло двадцати девяти человек), внушило такой ужас жителям Карса, что все они были готовы считать пустой стакан полным. С этой точки зрения участником преступления была не только Кадифе, но и жители Карса, которые, хотя Сунай и объявил заранее о своей смерти, с удовольствием наблюдали, как он дает возможность убить себя на сцене под предлогом того, что это спектакль. В своем докладе майор, отметив, что необходимо разделять реальность и искусство, опроверг и другой слух: о том, что Кадифе убила Суная, чтобы отомстить за Ладживерта, поскольку сообразила, что невозможно будет обвинить человека, которому дают заряженный пистолет, сказав, что он не заряжен; разделявшие эту точку зрения исламисты хвалили Кадифе за то, что она повела себя так хитро и убила Суная, но сама, конечно же, не совершила самоубийство, а люди светских взглядов винили ее в том же самом. Версия о том, что Кадифе передумала убивать себя после того, как убила Суная Заима, убедив его до этого, что на самом деле собирается совершить самоубийство, была опровергнута тем доказательством, что виселица на сцене была картонной и об этом знали и Сунай, и Кадифе.

Доклад командированного Главным штабом трудолюбивого майора с огромным уважением восприняли военные прокуроры и судьи в Карсе. Таким образом, Кадифе была приговорена к трем годам и одному месяцу тюрьмы не за то, что убила человека по политическим причинам, а за то, что создала условия для гибели человека из-за своей оплошности и невнимательности, и, отсидев в тюрьме двадцать месяцев, вышла на свободу. Полковник Осман Нури Чолак был приговорен к серьезному сроку наказания, указанному в 313-й и 463-й статьях Уголовного кодекса Турции, по обвинению в организации банд для убийства людей и в организации убийств, исполнитель которых был неизвестен, и был освобожден по амнистии, объявленной спустя шесть месяцев. И хотя ему угрожали, чтобы он никому не рассказывал об этих событиях, в последующие годы, по вечерам, когда он, встретившись со своими старинными армейскими товарищами, хорошенько выпивал, он говорил, что сам «по крайней мере» осмеливался делать то, что сидит в душе у каждого военного-кемалиста, и, не слишком вдаваясь в детали, обвинял своих друзей в том, что они боятся сторонников религиозных порядков, а также в лени и трусости.

Офицеры, солдаты и некоторые другие служащие, замешанные в событиях, – несмотря на их возражения, что они люди подневольные и патриоты, – так же точно были осуждены военным трибуналом по различным обвинениям, начиная с того, что они организовывали банды и убивали людей, вплоть до того, что они без разрешения использовали государственное имущество, после чего все тоже были отпущены на свободу по той же амнистии. После всего этого один легкомысленный младший лейтенант, который впоследствии стал исламистом, выйдя из тюрьмы, напечатал в исламистской газете «Ахит»[66] свои воспоминания с продолжением «Я тоже был якобинцем», но издание этих воспоминаний было приостановлено из-за оскорблений в адрес армии. Выяснилось, что вратарь Вурал сразу после переворота и в самом деле начал работать на местное отделение НРУ. Суд также принял во внимание и то, что он, как и другие участники спектакля, был «простым актером». Фунда Эсер в ту ночь, когда был убит ее муж, пережила нервный приступ, бросалась на всех в гневе, всем на всех жаловалась и доносила, и поэтому четыре месяца ее содержали под наблюдением в психиатрическом отделении военного госпиталя в Анкаре. Спустя несколько лет после того, как она выписалась из больницы, тогда, когда ее голос стал известен всей стране, потому что она озвучивала ведьму в популярном детском мультсериале, она сказала мне, что все еще огорчается из-за того, что ее муж, погибший на сцене в результате несчастного случая, не получил роль Ататюрка из-за зависти и клеветы и что единственным ее утешением в последние годы стало то, что при изготовлении многих статуй Ататюрка стали использовать позы и жесты ее мужа. Поскольку в докладе майора было доказано участие в событиях и Ка, то военный судья – совершенно справедливо – пригласил в суд в качестве свидетеля и его и после двух заседаний, на которые он не явился, выпустил постановление о его аресте для взятия показаний.

Тургут-бей и Ипек каждую субботу навещали Кадифе, отбывавшую наказание в Карсе. Весенними и летними днями, когда погода стояла замечательная, они по разрешению снисходительного начальника тюрьмы стлали белое покрывало под большую шелковицу на широком дворе тюрьмы и ели фаршированные перцы с оливковым маслом, которые делала Захиде, угощали котлетками из мяса и риса других заключенных и, перестукиваясь сваренными вкрутую яйцами, перед тем как их почистить, слушали прелюдии Шопена из переносного магнитофона марки «Филипс», который починил Тургут-бей. Тургут-бей, чтобы не воспринимать судимость дочери как нечто постыдное, расценивал тюрьму как школу-пансион, в которую необходимо пойти учиться каждому уважающему себя гражданину, и время от времени приводил с собой знакомых – например, Сердар-бея. В одно из посещений к ним присоединился Фазыл, и Кадифе захотела увидеть его снова, а через два месяца после освобождения она вышла за него замуж, хотя он и был моложе ее на четыре года.

Первые шесть месяцев они жили в одном из номеров отеля «Кар-палас», где Фазыл работал портье. А когда я приехал в Карс, они вместе с сыном переехали в другое место. Кадифе каждое утро приходила с полугодовалым Омерджаном в отель, Ипек и Захиде кормили его, и, пока Тургут-бей играл с внуком, Ипек немного работала в отеле, а Фазыл, чтобы не зависеть от своего тестя, работал и в фотомастерской «Айдын», и на телеканале «Серхат» в должности, о которой он, улыбнувшись, сказал мне: «Называюсь я ассистентом режиссера, но на самом деле я мальчик на побегушках».

На следующий день после того, как я приехал в Карс и мэр города устроил в честь меня ужин, в полдень мы встретились с Фазылом в их новой квартире на проспекте Хулуси Айтекина[67]. Пока я смотрел на снег, медленно, большими хлопьями падавший на крепость и на речку Карс, Фазыл добродушно спросил, зачем я приехал. Я разволновался, решив, что он узнал о том, что вчера вечером, за ужином, который давал мэр, Ипек вскружила мне голову, и с преувеличенным восторгом рассказал ему о стихах, которые Ка сочинил в Карсе, и о том, что, возможно, я напишу об этих стихах книгу.

– Если стихов нигде нет, как же ты можешь написать о них книгу? – спросил он по-дружески.

– Сам не знаю, – сказал я. – В телевизионном архиве должно быть одно стихотворение.

– Мы разыщем его вечером. Но ты все утро бродил по улицам Карса. Наверно, собираешься написать роман о нас.

– Я все время ходил по тем местам, которые Ка описал в своих стихах, – сказал я, нервничая.

– Но я по твоему лицу вижу, что ты хочешь рассказать о том, какие мы бедные, насколько мы отличаемся от людей, читающих твои романы. Я не хочу, чтобы ты писал обо мне в таком романе.

– Почему?

– Ты же меня совсем не знаешь! И даже если ты узнаешь меня и сможешь рассказать, какой я, твои европеизированные читатели не смогут понять мою жизнь потому, что будут сочувствовать моей бедности. Их насмешит, например, то, что я пишу исламистские научно-фантастические романы. Я не хочу, чтобы обо мне рассказывали как о человеке, которому симпатизируют и, улыбаясь, презирают.

– Хорошо.

– Я знаю, ты расстроился, – сказал Фазыл. – Пожалуйста, не расстраивайся из-за моих слов, ты хороший человек. Но и твой друг был хорошим человеком и, наверно, хотел нас полюбить, но потом сделал очень большое зло.

Фазыл смог жениться на Кадифе потому, что Ладживерт был убит. Поэтому сейчас мне показались нечестными обвинения в адрес Ка в том, что он донес на Ладживерта, словно это было зло, которое Ка причинил ему самому, но я промолчал.

– Как ты можешь быть уверен в том, что это правда? – спросил я намного позднее.

– Об этом знает весь Карс, – сказал Фазыл мягким, почти нежным голосом, совершенно не обвиняя ни Ка, ни меня.

Я увидел Неджипа в его глазах. Я сказал, что готов посмотреть научно-фантастический роман, который он хотел мне показать; он спросил, буду я читать то, что он написал, или нет, сказал, что не сможет отдать мне написанное и хочет быть рядом, когда я буду читать. Мы сели за стол, за которым они по вечерам с Кадифе ужинали и смотрели телевизор, и, не говоря ни слова, вместе прочитали первые пятьдесят страниц написанного Фазылом научно-фантастического романа, о котором четыре года назад мечтал Неджип.

– Ну как, хорошо? – спросил Фазыл только один раз и так, будто извинялся. – Если тебе стало скучно, давай закончим.

– Нет, хорошо, – сказал я и с удовольствием продолжал читать.

Позднее, когда мы вместе шли по заснеженному проспекту Казыма Карабекира, я еще раз искренне сказал, что нахожу роман очень приятным.

– Ты, наверно, говоришь так, чтобы порадовать меня, – сказал Фазыл весело. – Но ты сделал мне добро. А я хочу сделать что-то для тебя. Если хочешь написать роман, можешь рассказать и обо мне. При условии, что я скажу кое-что твоим читателям.

– Что?

– Я не знаю. Если смогу найти эти слова, пока ты в Карсе, скажу.

Мы расстались, договорившись вечером встретиться на телеканале «Серхат». Я смотрел вслед Фазылу, пока он бежал в фотомастерскую «Айдын». Видел ли я в нем Неджипа? Чувствовал ли он до сих пор Неджипа в себе, как он говорил Ка? Как человек может слышать в себе голос другого человека?

Утром я бродил по улицам Карса, разговаривая с людьми, с которыми разговаривал Ка, сидя в тех же чайных, и много раз чувствовал себя похожим на Ка. Рано утром я сидел в чайной «Талихли кардешлер», где он когда-то написал стихотворение «Все человечество и звезды», и, так же как мой любимый друг, представлял себе мое место в мире. Портье Джавит сказал мне, что я беру ключ торопливо, «точно как Ка-бей». Бакалейщик окликнул меня, когда я шел по одному из переулков: «Это вы писатель, приехавший из Стамбула?» – и пригласил меня внутрь; попросив меня написать, что во всех статьях, вышедших в газетах о самоубийстве его дочери Теслиме четыре года назад, была неправда, он разговаривал со мной так, словно говорил с Ка, и тоже угостил меня кока-колой. Насколько все это было случайностью, а насколько – моими умозрительными построениями? В какой-то момент, сообразив, что иду по улице Байтархане, я заглянул в окна обители шейха Саадеттина и, чтобы понять, что чувствовал Ка, когда приходил в обитель, поднялся по крутой лестнице, о которой рассказал в своем стихотворении Мухтар.

Я нашел стихи, которые Мухтар дал Ка, среди его бумаг во Франкфурте – значит, Ка не отправил их Фахиру. А Мухтар уже на пятой минуте нашего знакомства сказал о Ка: «Какой почтенный человек!» – и после этого поведал, что Ка очень понравились его стихи, когда он был в Карсе, и что он с хвалебным отзывом отправил их крупному высокомерному издателю в Стамбуле. Своими делами он был доволен и надеялся, что на будущих выборах его изберут мэром от недавно образованной исламистской партии (прежняя Партия благоденствия была запрещена). Благодаря Мухтару, уживающемуся со всеми, мягкому, мирному человеку, нас приняли в Управлении безопасности (нам не позволили спуститься на самый нижний этаж) и в государственной больнице, где Ка целовал труп Неджипа. Мухтар, показывая мне помещения, оставшиеся от Национального театра, которые он превратил в склад бытовой техники, согласился с тем, что несет «небольшую» ответственность за разрушение здания, построенного сто лет назад, но постарался меня утешить тем, что «вообще-то, здание было не турецкое, а армянское». Он показал мне по очереди все места, которые вспоминал Ка с тоской и желанием однажды вновь увидеть Ипек и Карс: покрытый снегом овощной рынок, ряды лавок с мелкими скобяными изделиями на проспекте Казыма Карабекира – и, познакомив меня со своим политическим противником адвокатом Музаффер-беем в деловом центре «Халит-паша», ушел. Выслушав прореспубликанскую историю Карса, рассказанную мне бывшим мэром, в точности повторявшую ту, что он рассказывал Ка, я побрел по темным и тоскливым коридорам, и в этот момент один богатый владелец молочной фермы, стоявший в дверях Общества любителей животных, окликнул меня: «Орхан-бей!» – и, пригласив внутрь, рассказал мне, вспоминая все с поразительной точностью, как Ка четыре года назад вошел сюда в день убийства директора педагогического института и как в зале для петушиных боев сел в углу и задумался.

Мне не понравилось, что я до встречи с Ипек выслушиваю подробности того момента, когда Ка понял, что любит ее. До того как пойти на встречу с ней в кондитерскую «Йени хайят», я вошел в пивную «Йешиль-юрт» и выпил рюмку ракы, чтобы снять напряжение и спастись от страха влюбиться. Но как только сел перед Ипек в кондитерской, я сразу понял, что предпринятые мною меры сделали меня еще более беззащитным. Выпитая на пустой желудок ракы не успокоила меня, а смешала мои мысли. У Ипек были огромные глаза и удлиненное лицо, как я люблю. Пытаясь осознать ее красоту, которая показалась мне еще убедительнее, чем я постоянно представлял себе со вчерашнего дня, я захотел еще раз безнадежно попытаться убедить себя, что именно любовь, которую она пережила с Ка, любовь, все подробности которой я знал, лишала меня разума. Но эта боль напомнила мне еще одну мою слабую сторону: то, что я, вместо того чтобы быть настоящим поэтом, который может жить сам по себе, как того хотелось Ка, был простодушным писателем, который каждое утро и каждый вечер работает в определенные часы, как секретарь. Может быть, поэтому я с такой симпатией писал о довольно упорядоченной повседневной жизни Ка во Франкфурте, о том, как каждое утро он вставал в определенное время, проходил по одним и тем же улицам, садился за один и тот же стол в одной и той же библиотеке и работал.

– Вообще-то, я решила поехать с ним во Франкфурт, – сказала Ипек и перечислила многие детали, которые подтверждали ее решение, вплоть до того, что она собрала чемодан. – Но сейчас мне уже трудно вспомнить, какой хороший человек был Ка, – сказала она. – Тем не менее я хочу помочь вам написать книгу из-за уважения, которое испытываю к вашему другу.

– Благодаря вам Ка написал в Карсе чудесную книгу, – захотел я вызвать ее на откровенность. – Эти три дня он расписал в своих тетрадях по минутам, не хватает только последних часов, предшествующих его отъезду из города.

С поразительной искренностью и восхитившей меня честностью, не скрывая ничего, испытывая затруднение лишь из-за того, что говорит о чем-то очень личном, она по минутам рассказала о последних часах Ка перед отъездом из Карса, так, как она их пережила и как их себе представляла.

– У вас не было никакого веского доказательства, чтобы передумать ехать с ним во Франкфурт, – сказал я, стараясь, чтобы мои слова не звучали как обвинение.

– Некоторые вещи люди понимают сердцем сразу.

– Вы первая заговорили о сердце, – сказал я и, словно извиняясь, рассказал ей, что Ка в своих письмах, которые он не смог послать ей, но которые я был вынужден прочитать ради своей книги, писал, что весь первый год в Германии не мог спать из-за нее и поэтому каждую ночь принимал по две таблетки снотворного; что он напивался мертвецки пьяным и, когда бродил по улицам Франкфурта, каждые пять-десять минут принимал идущую вдалеке женщину за Ипек; что каждый день до конца своей жизни часами представлял себе, словно в замедленной съемке, моменты счастья, которые пережил вместе с ней; что чувствовал себя счастливым, если мог забыть о ней хотя бы на пять минут; что до самой смерти у него не было никаких связей с женщинами; и после того, как он ее потерял, он называл себя «словно не настоящим человеком, а призраком», и, так как я заметил ее нежный взгляд, который, однако, говорил: «Пожалуйста, довольно!» – и то, что она подняла брови, словно ей задали загадочный вопрос, я со страхом понял, что все это Ипек расценила не как мое желание, чтобы она поняла моего друга, а как желание, чтобы она приняла меня.

– Наверное, ваш друг очень меня любил, – сказала она. – Но не настолько, чтобы попытаться еще раз приехать в Карс.

– Его должны были арестовать.

– Это было не важно. Он бы пришел в суд и поговорил там, с ним не случилось бы неприятностей. Не поймите меня неверно, он хорошо сделал, что не приехал, но Ладживерт на протяжении многих лет много раз тайно приезжал в Карс, чтобы увидеть меня, хотя его приказано было убить.

Я заметил, что, когда она сказала «Ладживерт», в ее карих глазах появилось сияние, а на лице – настоящая печаль, и у меня защемило сердце.

– Но ваш друг боялся не суда, – сказала она, словно утешая меня. – Он очень хорошо понял, что я знаю, в чем он виновен по-настоящему, и поэтому не пришла на вокзал.

– Вы так и не могли доказать его вину, – сказал я.

– Я очень хорошо понимаю, что вы ощущаете вину за него, – проницательно заметила она и, чтобы показать, что наша встреча подошла к концу, положила в сумку свои сигареты и зажигалку.

Да, проницательно: как только она произнесла эти слова, я понял, что проиграл, ведь она знает, что на самом деле я ревную не к Ка, а к Ладживерту. Но потом я решил, что Ипек намекала не на это, просто я был чрезмерно поглощен чувством вины. Она встала – довольно высокого роста, красивая каждой своей черточкой – и надела пальто.

Мысли мои совершенно смешались. С волнением я сказал:

– Мы сможем еще раз увидеться этим вечером? – В этих словах не было никакой необходимости.

– Конечно, мой отец вас ждет, – сказала она и удалилась своей милой походкой.

Я сказал сам себе, что меня огорчает, что она искренне верит в то, что Ка «виновен». Но я сам себя обманывал. На самом деле, ведя сладкие речи о «моем любимом убитом друге» Ка, я хотел потихоньку обнажить его слабости, заблуждения и «вину», и так, оттолкнувшись от его священной памяти, вместе с Ипек сесть на один корабль и отправиться в наше первое путешествие. Мечта, которая появилась у меня в первый вечер, – увезти Ипек с собой в Стамбул – сейчас была очень далеко, и внутри я ощущал стремление доказать, что мой друг был «невиновен».

Насколько это означало, что из двоих умерших я ревновал не к Ка, а к Ладживерту?

Я почувствовал еще большую грусть, когда стемнело и я побрел по заснеженным улицам Карса. Телеканал «Серхат» переехал в новое здание перед заправочной станцией на проспекте Карадаг. Грязная и темная атмосфера обветшавшего города за два года успела наложить свой отпечаток на коридоры этого трехэтажного бетонного делового центра, который для жителей Карса был символом экономического подъема.

Фазыл, радостно встретивший меня в студии на втором этаже, доброжелательно представил меня каждому из восьми человек, работавших на телеканале, а затем сказал: «Друзья хотят, чтобы вы сказали несколько слов для сегодняшних вечерних новостей», а я подумал, что это может поспособствовать моим делам в Карсе. Во время пятиминутного интервью, записанного на пленку, беседовавший со мной ведущий молодежных программ Хакан Озге внезапно сказал – возможно, потому, что об этом ему сообщил Фазыл: «Оказывается, вы пишете роман, действие которого происходит в Карсе!» Я удивился и что-то промямлил. О Ка мы не сказали ни слова.

Войдя в комнату директора, мы разыскали по датам на видеокассетах, хранившихся, как того требовали правила, на стенных полках, записи двух первых прямых трансляций, сделанных в Национальном театре. Я сел перед старым телевизором в маленькой душной комнате и, глотая чай, сначала посмотрел «Трагедию в Карсе», где на сцену вышла Кадифе. Я был восхищен «критическими сценками» Суная Заима и Фунды Эсер, тем, как они насмехались над некоторыми довольно популярными четыре года назад рекламными клипами. А сцену, когда Кадифе открывает голову, показывает свои красивые волосы и сразу после этого убивает Суная, я отмотал назад и внимательно посмотрел несколько раз. Смерть Суная и в самом деле выглядела частью пьесы. У зрителей, кроме тех, кто сидел в первом ряду, не было возможности разглядеть, был ли магазин пистолета пуст или заряжен.

Просматривая вторую кассету, я сначала понял, что очень много сценок из пьесы «Родина или платок», множество пародий, приключения вратаря Вурала, танец живота очаровательной Фунды Эсер повторялись в каждом спектакле этой труппы. Крики, политические лозунги и гул в зале делали разговоры на этой старой ленте совершенно неразборчивыми. Но все же я много раз отматывал пленку назад и записал бо́льшую часть стихотворения, которое читал Ка и которое он впоследствии назвал «Место, где нет Аллаха», на бумагу, которая была у меня в руках. Фазыл спрашивал, почему, когда Ка читал стихотворение, Неджип встал и что-то говорил, когда я дал ему, чтобы он прочитал, ту часть стихотворения, которую смог записать.

Мы два раза посмотрели, как солдаты стреляли в зрителей.

– Ты очень много ходил по Карсу, – сказал Фазыл. – А я тебе хочу сейчас показать одно место в городе. – Слегка стесняясь, немного загадочным голосом он сказал мне, что, может быть, я напишу в своей книге о Неджипе и что он хочет показать мне общежитие ныне закрытого училища имамов-хатибов, где Неджип провел последние годы своей жизни.

Мы шли под снегом по проспекту Гази Мехмед-паши, когда я увидел черного как уголь пса с совершенно круглым белым пятном на лбу и понял, что это тот самый пес, о котором Ка написал стихотворение. Я купил в бакалейной лавке хлеб и яйцо вкрутую, быстро почистил его и дал псу, радостно помахивавшему своим хвостом-колечком.

Фазыл, увидевший, что собака от нас не отстает, сказал:

– Это пес с вокзала. – И добавил: – Я не говорил об этом, потому что вы, может быть, не пойдете. Старое общежитие пусто. После ночи переворота его закрыли, назвав гнездом террора и реакции. С тех пор внутри никого нет, поэтому я взял из телестудии фонарь.

Он зажег фонарь, и, когда посветил им в грустные глаза черного пса, шедшего следом за нами, пес помахал хвостом. Садовая калитка бывшего общежития, которое некогда было армянским особняком, а потом зданием консульства, где жил русский консул вместе со своей собакой, была заперта. Фазыл, взяв меня за руку, помог мне перепрыгнуть через низкий забор.

– Мы убегали по ночам, пролезая здесь, – показал он на высокое окно с разбитым стеклом, ловко пролез в него и, светя фонарем, втащил меня внутрь. – Не бойтесь, кроме птиц, тут никого больше нет, – сказал он.

Внутри здания, окна которого от грязи и льда не пропускали свет, а некоторые были заколочены досками, была кромешная тьма, но Фазыл поднимался по лестнице со спокойствием человека, приходившего сюда и раньше, и освещал мне дорогу лампой, которую держал за спиной, словно люди, показывающие места в кинотеатрах. Везде пахло пылью и плесенью. Мы прошли через разбитую дверь, сохранившуюся с ночи переворота четыре года назад, и прошли между пустыми ржавыми койками, обращая внимание на следы пуль на стенах, на углы высокого потолка на верхнем этаже, на то, как голуби, свившие гнездо на сгибе печной трубы, взволнованно забили крыльями.

– Эта моя, а вот эта – Неджипа, – сказал Фазыл, указывая на две верхние койки рядом. – Чтобы от нашего шепота не проснулись, иногда по ночам мы ложились в одну кровать и разговаривали, глядя на небо.

В щель разбитого стекла в свете уличных фонарей были видны огромные, медленно падающие снежинки. Я смотрел внимательно, с уважением.

Потом Фазыл сказал:

– А это – вид с кровати Неджипа, – указывая на узкий проход внизу.

Я увидел проход шириной в два метра, который нельзя было даже назвать улицей, втиснутый сразу за садом между глухой стеной здания Сельскохозяйственного банка и задней, лишенной окон стеной еще одного высокого жилого дома. На грязную землю с первого этажа здания падал лиловый флюоресцирующий свет. Чтобы этот проход никто не считал улицей, в середине был помещен красный знак «Проход запрещен». А в конце прохода, который Фазыл вслед за Неджипом называл «концом мира», стояло темное дерево без листьев, и, как раз когда мы смотрели, оно внезапно покраснело, словно загорелось.

– Красная лампочка на вывеске фотомастерской «Айдын» уже семь лет сломана, – прошептал Фазыл. – Красный свет то и дело загорается и гаснет, и каждый раз эта дикая маслина, если посмотреть с кровати Неджипа, выглядит так, будто загорелась. Неджип иногда, предаваясь фантазиям, наблюдал эту картину до самого утра. То, что он видел, он назвал «этот мир» и утром, после бессонной ночи, иногда говорил мне: «Я всю ночь смотрел на этот мир!» Значит, он рассказал об этом твоему другу, поэту Ка-бею, а тот написал в своем стихотворении. Я привел тебя сюда, потому что понял это, когда смотрел кассету. Но то, что твой друг назвал стихотворение «Место, где нет Аллаха», – это неуважение к Неджипу.

– Покойный Неджип рассказал об этом виде Ка, назвав его «Место, где нет Аллаха», – сказал я. – В этом я уверен.

– Я не верю, что Неджип умер атеистом, – сказал Фазыл осторожно. – У него были лишь сомнения.

– Ты больше не слышишь в себе голос Неджипа? – спросил я. – Разве все это в тебе не пробуждает страх, что ты постепенно становишься атеистом, как человек в рассказе?

Фазылу не понравилось, что я знаю о его сомнениях, о которых он рассказывал Ка четыре года назад.

– Теперь я женат, у меня есть ребенок, – сказал он. – Я не интересуюсь этими темами так, как раньше. – Он сразу же расстроился, что повел себя по отношению ко мне так, словно я был человеком, приехавшим с Запада и пытавшимся обратить его к атеизму. – Мы потом поговорим, – сказал он мягко. – Мой тесть ждет нас на ужин, давайте не будем опаздывать.

Все-таки, перед тем как спуститься, он показал стол в одном из углов просторной комнаты, которая некогда была кабинетом русского консула, осколки бутылки из-под ракы и стулья.

– После того как дороги открылись, З. Демиркол и его группа оставались здесь еще несколько дней и продолжали убивать курдских националистов и исламистов.

Меня испугала эта деталь, напоминавшая мне о том, что до того момента мне удалось не вспоминать. Мне не хотелось думать о последних часах Ка в Карсе.

Черный пес, ожидавший нас у калитки в сад, пошел за нами следом, когда мы возвращались в отель.

– Ты погрустнел, – сказал Фазыл. – Почему?

– Ты не зайдешь в мою комнату до ужина? Я отдам тебе кое-что.

Когда я брал ключ у Джавита, то ощутил через открытую дверь квартиры Тургут-бея восхитительную атмосферу внутри, увидел накрытый стол, услышал разговоры гостей и почувствовал, что Ипек находится там. У меня в чемодане были сделанные Ка в Карсе ксерокопии любовных писем Неджипа, которые он написал Кадифе четыре года назад, я отдал их Фазылу. Много позже я подумал, что сделал это потому, что хотел, чтобы его, как и меня, стал беспокоить призрак умершего друга.

Пока Фазыл сидел на краю моей кровати и читал письма, я достал из чемодана одну из тетрадей Ка и еще раз взглянул на снежинку, которую впервые заметил во Франкфурте. Так я собственными глазами увидел то, о чем подспудно знал уже давно. Ка поместил стихотворение «Место, где нет Аллаха» как раз на верхнюю часть оси памяти. Это означало, что он ходил в опустевшее общежитие, в котором разместился З. Демиркол, что смотрел из окна Неджипа и, перед тем как уехать из Карса, открыл настоящий источник «видения» Неджипа. Стихотворения, которые он поместил на ось памяти, рассказывали только о собственных воспоминаниях Ка, которые он пережил в Карсе или в детстве. Таким образом, я убедился в том, о чем знал весь Карс: когда мой друг не смог убедить Кадифе в Национальном театре, а Ипек все еще была заперта в номере отеля, он пошел в общежитие, где его ждал З. Демиркол, чтобы рассказать, где скрывается Ладживерт.

На моем лице тогда, должно быть, было выражение замешательства, как и на лице Фазыла. Снизу доносился неясный шум разговоров, а с улицы – вздохи печального города Карса. И я, и Фазыл исчезли, беззвучно затерявшись среди наших воспоминаний, чувствуя существование наших неоспоримых основ, более страстных, более сложных и более истинных, чем мы сами.

Я посмотрел в окно на улицу, на падающий снег и сказал Фазылу, что нам уже пора идти на ужин. Сначала ушел Фазыл, растерянно, словно совершил проступок. Я лег на кровать и с болью представил, о чем думал Ка, когда четыре года назад шел от дверей Национального театра к общежитию, как отводил глаза, разговаривая с З. Демирколом, как издалека показывал дом, в котором прятались Ладживерт и Ханде, сказав «вот там», и сел в одну машину с нападавшими, чтобы показать дом, адрес которого не знал. С болью? Я попытался подумать об этом, рассердившись на себя, что я, «секретарь-писатель», получаю тайное, очень тайное удовольствие от падения моего друга-поэта.

Внизу, на приеме у Тургут-бея, меня еще больше ошеломила красота Ипек. Я хочу кратко описать этот длинный вечер, когда все ко мне очень хорошо отнеслись, хотя я был даже слишком пьян: Реджаи-бей, культурный начальник Телефонного управления, любитель читать книги и воспоминания, журналист Сердар-бей, Тургут-бей. Каждый раз, когда я смотрел на Ипек, сидевшую напротив, внутри меня что-то обрывалось. Я посмотрел в новостях интервью с собой, испытывая неловкость за свои нервные жесты. На маленький диктофон, который в Карсе всегда был при мне, я, словно сонный журналист, не верящий в свое дело, записал разговоры, которые вел с хозяевами дома и их гостями на такие темы как история Карса, журналистика в Карсе, воспоминания о ночи переворота, происшедшего четыре года назад. Когда я ел чечевичный суп, приготовленный Захиде, я почувствовал себя героем старого провинциального романа 1940-х годов! Я пришел к выводу, что тюрьма сделала Кадифе взрослой и успокоила ее. Никто не говорил о Ка и его смерти; а это разбивало мне сердце еще больше. Когда Кадифе и Ипек пошли посмотреть на спящего в дальней комнате маленького Омерджана, я было хотел пойти следом за ними, но ваш писатель, о котором говорили, что «он, как все люди искусства, очень много пьет», был пьян настолько, что не мог устоять на ногах.

И все-таки есть кое-что, что я очень хорошо запомнил из этого вечера. Было уже поздно, когда я сказал Ипек, что хочу увидеть номер 203, где останавливался Ка. Все замолчали и повернулись к нам.

– Хорошо, – сказала Ипек. – Пожалуйста.

Она взяла на стойке портье ключ. Я поднялся следом. Открыли дверь. Занавески, окно, снег. Запах несвежего воздуха, мыла и легкий запах пыли. Холодно. Пока Ипек пристально смотрела на меня, недоверчиво, но доброжелательно, я сел на кровать, где мой друг провел самые счастливые часы своей жизни, занимаясь с Ипек любовью. Умереть ли мне здесь сразу, признаться Ипек в любви, посмотреть в окно на улицу? Все, да, все ждут нас за столом. Мне удалось насмешить Ипек, сказав ей несколько глупостей. В тот момент, когда она мило мне улыбнулась, я сказал, сгорая от смущения, несколько слов, произнося которые вспомнил, что заготовил их заранее:

Человека в жизни ничего не делает счастливым, кроме любви… ни романы, которые он пишет, ни города, которые он видит… я очень одинок в жизни… и если скажу, что хочу жить до конца своей жизни здесь, в этом городе, рядом с вами, что вы мне скажете?

– Орхан-бей, – ответила Ипек, – я очень хотела полюбить Мухтара, ничего не получилось; я очень любила Ладживерта, ничего не получилось; я верила, что смогу полюбить Ка, ничего не получилось; я хотела, чтобы у меня был ребенок, не получилось. Я не думаю, что после этого смогу любить кого-нибудь. Теперь я хочу лишь присматривать за моим племянником Омерджаном. Спасибо, но ведь и вы говорите не всерьез.

Я поблагодарил ее за то, что она впервые сказала не «ваш друг», а «Ка». Мы все-таки могли бы опять встретиться завтра в кондитерской «Йени хайят» после полудня, чтобы поговорить только о Ка?

К сожалению, она занята. Но, как хозяйка дома, дает слово, что придет и проводит меня на вокзал вместе со всеми завтра вечером, чтобы не огорчать меня.

Я опять поблагодарил, признался, что у меня не осталось сил, чтобы вернуться за стол (я еще боялся и заплакать), и, бросившись на кровать, сразу же заснул.

Утром, не попавшись никому на глаза, я вышел на улицу и обошел весь Карс сначала с Мухтаром, а потом с журналистом Сердар-беем и Фазылом. Из-за того, что мое появление в вечерних новостях немного успокоило жителей Карса, я с легкостью узнавал некоторые подробности, необходимые для окончания моего рассказа. Мухтар познакомил меня с владельцем первой политической исламистской газеты Карса «Мызрак», выходившей в количестве семидесяти пяти экземпляров, и с ее главным редактором, аптекарем на пенсии, который немного опоздал на собрание в редакции. Я узнал от них, что исламистское движение в Карсе пришло в упадок в результате антидемократических мер, что, вообще-то, училище имамов-хатибов не пользуется такой популярностью, как раньше, и некоторое время спустя вспомнил, что Неджип и Фазыл планировали убить этого пожилого аптекаря за то, что он два раза странно поцеловал Неджипа. Владелец отеля «Шен Карс», донесший Сунаю Заиму на своих постояльцев, тоже сейчас писал статьи в той же газете и, когда разговор зашел о прошедших событиях, напомнил мне о том, что я уже готов был забыть: слава богу, что человек, убивший четыре года назад директора педагогического института, был не из Карса. Личность этого администратора чайной из Токата была установлена с помощью не только пленки, записанной во время преступления, но и баллистической экспертизы, проведенной в Анкаре, так как он совершил тем же оружием и другие преступления, и настоящий владелец этого оружия был пойман; человек, сознавшийся, что его пригласил в Карс Ладживерт, на суде был признан невменяемым и, проведя три года в психиатрической больнице в Бакыркёе, вышел из нее. Поселившись позднее в Стамбуле, он открыл кофейню «Шен Токат» и стал писать колонки в газете «Ахит», защищающей права девушек, закрывающих голову. Сопротивление девушек в платках, подорванное тем, что Кадифе четыре года назад открыла голову, вроде бы опять начало подниматься, но это движение уже было не таким сильным в Карсе, как в Стамбуле, потому, что активисток этой борьбы выгнали из учебных заведений, или же потому, что они уехали в университеты в других городах. Семья Ханде встречаться со мной отказалась. Пожарный с зычным голосом стал звездой еженедельной программы «Наши приграничные народные песни», поскольку песни, которые он пел после переворота, очень полюбились всем. Он и его близкий друг, один из постоянных посетителей шейха Саадеттина, привратник карсской больницы, любитель музыки, который подыгрывал ему на сазе, записывались каждый вторник вечером на пленку, а передача выходила вечером в пятницу. Журналист Сердар-бей познакомил меня и с мальчиком, выходившим на сцену в ночь переворота. «Очкарик», которому его отец с того дня запретил выходить на сцену даже в школьных спектаклях, теперь был взрослым человеком и все еще распространял газеты. Благодаря ему я смог узнать, что делают социалисты Карса, читающие стамбульские газеты: они все еще всем сердцем уважали смертельную борьбу курдских националистов и исламистов с властями и не делали ничего значительного, кроме того, что писали непонятные воззвания, которые никто не читал, и хвалились своими геройскими и самоотверженными поступками в прошлом. Все, кто говорил со мной, пребывали в ожидании самоотверженного героя, который спасет всех от безработицы, бедности, безысходности и преступлений, и, поскольку я был довольно известным писателем, весь город расценивал меня с точки зрения мечты о великом человеке, и все заставляли меня чувствовать, что им не нравятся многие мои недостатки, с которыми я совсем сжился в Стамбуле, например моя задумчивость и рассеянность, то, что разум мой занят моим делом и моими историями, и то, что я нетерпелив. К тому же я должен был сходить в гости к портному Маруфу, историю жизни которого я выслушал, сидя в кофейне «Бирлик», должен был познакомиться с его племянниками и выпить с ними по рюмке ракы, должен был остаться в городе еще на два дня из-за доклада, который устраивали молодые кемалисты в среду вечером, я должен был дымить всеми сигаретами, которые мне по-дружески предлагали, должен был выпить весь чай (и бо́льшую часть я и выкурил, и выпил). Армейский друг отца Фазыла из Варто рассказал мне, что за четыре года очень многих курдских националистов или убили, или посадили в тюрьму: никто теперь не уходил к партизанам, и ни одного из молодых курдов, пришедших на собрание в отель «Азия», уже не было в городе. Симпатичный племянник Захиде, заядлый картежник, затащил меня в толпу зрителей петушиных боев, которые проводились под вечер по воскресеньям, и я с удовольствием опрокинул один за другим два стаканчика ракы.

Вечерело. Чтобы выйти из отеля никем не замеченным, я вернулся в свой номер задолго до отправления поезда, медленно шагая под снегом, словно совершенно одинокий и несчастный путешественник. Собрал чемодан. Выходя через кухонную дверь, я познакомился с агентом Саффетом, которому Захиде все еще наливала каждый вечер суп. Он вышел на пенсию, знал меня потому, что вчера вечером меня показали по телевизору, и собирался мне что-то рассказать. Когда мы сидели вместе в кофейне «Бирлик», он рассказал мне, что, несмотря на пенсию, все еще сдельно работает на власти. В Карсе агент никогда не мог быть пенсионером; он откровенно сказал, улыбнувшись, что если я сообщу ему, о чем именно я приехал сюда разузнать (о старых «армянских событиях», о курдских повстанцах, о группах сторонников религиозных порядков, о политических партиях?), то он сможет заработать несколько курушей, поскольку этот вопрос очень интересует местные разведывательные службы.

Смущаясь, я рассказал о Ка, напомнил ему, что четыре года назад Саффет какое-то время следил за каждым шагом моего друга, и спросил о нем.

– Он был очень хорошим человеком, любившим людей, собак, – сказал Саффет. – Но он все время думал о Германии, был очень замкнутым. Сегодня его здесь никто не любит.

Мы долгое время молчали. Я, смущаясь, спросил его о Ладживерте, думая, что у него есть какие-либо сведения, и узнал, что, точно так же как я приехал из-за Ка, год назад в Карс приезжали какие-то люди из Стамбула, чтобы узнать о Ладживерте! Саффет рассказал, что эти молодые исламисты, враги властей, очень старались найти могилу Ладживерта. Вернулись они ни с чем, поскольку, скорее всего, тело убитого было выброшено в море с самолета, чтобы его могила не стала объектом поклонения. Фазыл, севший за наш стол, рассказал, что слышал от своего старого приятеля из училища имамов-хатибов те же разговоры: что молодые исламисты, которые, сбежав в Германию, основали в Берлине постоянно увеличивающуюся радикальную исламистскую группировку, в первом же выпуске своего журнала «Хиджра» написали, что отомстят виновным в смерти Ладживерта. Мы предположили, что Ка убили именно они. Представив на мгновение, что единственная рукопись книги стихов моего друга под названием «Снег» находится в руках одного из берлинских сторонников Ладживерта и «Хиджры», я посмотрел на улицу, на падающий снег.

Другой полицейский, подсевший в этот момент за наш столик, сказал мне, что все сплетни о Ка являются ложью.

– У меня глаза не из металла! – сказал этот полицейский.

А что такое «глаза из металла», он не знал. Он любил покойную Теслиме-ханым, и, если бы она не покончила с собой, он, конечно же, на ней женился бы. В тот момент я вспомнил, что Саффет четыре года назад в библиотеке прибрал к рукам студенческий билет Фазыла. Они, возможно, давно забыли этот случай, о котором написал в своих тетрадях Ка.

Выйдя со мной и Фазылом на заснеженную улицу, двое полицейских, то ли из дружеских чувств, то ли из профессионального любопытства, пошли вместе с нами и по дороге сетовали на жизнь, на скуку, на свои любовные страдания и старость. У обоих не было даже шапок, и снежинки лежали на их белых редких волосах, совершенно не тая. В ответ на мой вопрос о том, стал ли город за четыре года еще беднее и опустел ли еще больше, Фазыл сказал, что в последние годы все стали еще больше смотреть телевизор, а безработные, вместо того чтобы идти в чайные, сидят по домам и бесплатно смотрят фильмы всего мира через антенны-тарелки. Все накопили денег и повесили на окна по такой белой антенне величиной с кастрюлю, и за четыре года это было единственной новинкой в городе.

Купив по сладкой лепешке с грецкими орехами в кондитерской «Йени хайят», из тех, что стоили жизни директору педагогического института, мы съели их вместо ужина. Полицейские, догадавшись, что мы идем на вокзал, расстались с нами, и после этого мы пошли мимо закрытых ставней, пустых чайных, покинутых армянских особняков и заледеневших освещенных витрин, под заснеженными каштанами и тополями, по печальным улицам, освещенным редкими неоновыми лампами, слушая звуки наших шагов. Мы свернули в переулки, поскольку полицейских за нами не было. Снег, который на какое-то время вроде бы прекращался, вновь усилился. Я ощущал чувство вины, словно шел в пустом городе один, оставив Фазыла, потому что на улицах совершенно никого не было, и мне доставляло боль сознание того, что я уезжаю из Карса. Вдалеке, из тонкой занавеси, сотканной двумя дикими маслинами, сухие ветки которых перемешались с сосульками, выпорхнул воробей и, пролетев между медленно падавшими огромными снежинками, мелькнул над нами и исчез. Пустые улицы, покрытые совершенно новым и очень мягким снегом, были такими беззвучными, что мы не слышали ничего, кроме звуков наших шагов и нашего дыхания, усиливавшегося по мере того, как мы уставали. Это безмолвие на улице, по обеим сторонам которой были расположены дома и магазины, создавало впечатление, будто находишься во сне.

На мгновение я остановился посреди улицы и проследил за снежинкой, которую заметил где-то наверху, до тех пор пока она не упала на землю. В тот же момент Фазыл указал на блеклый плакат, который четыре года провисел на одном и том же месте, у входа в чайную «Нурол», поскольку был повешен довольно высоко:

ЧЕЛОВЕК – ШЕДЕВР АЛЛАХА,

САМОУБИЙСТВО – КОЩУНСТВО

– К плакату никто не прикоснулся, потому что в эту чайную ходят полицейские! – сказал Фазыл.

– Ты чувствуешь себя шедевром? – спросил я.

– Нет. Вот Неджип был шедевром Аллаха. После того как Аллах забрал его душу, я отдалился и от своей внутренней боязни атеизма, и от своего желания еще больше любить Аллаха. Пусть Он меня теперь простит.

Мы дошли до станции, совсем не разговаривая, между снежинками, которые были словно подвешены в воздухе. Здание, построенное на заре республики, о котором я рассказываю в «Черной книге», красивое каменное здание вокзала было разрушено, а на его месте было построено что-то уродливое из бетона. Мы заметили Мухтара и черного как уголь пса, ожидавших нас. За десять минут до отправления поезда пришел и Сердар-бей и, отдав старые выпуски газеты, где были статьи о Ка, попросил рассказать в моей книге о Карсе и его бедах, не очерняя города и его жителей. Мухтар, увидев, что тот достал подарок, с таким видом, будто совершает преступление, сунул мне в руки полиэтиленовый пакет с флаконом одеколона, маленьким кругом карсского овечьего сыра и подписанным экземпляром своей первой книги стихов, которую он отпечатал в Эрзуруме на собственные деньги. Я купил себе билет, а черному как уголь песику, о котором мой любимый друг написал в своем стихотворении, – бутерброд. Пока я кормил пса, дружелюбно помахивавшего своим завитым в колечко хвостом, прибежали Тургут-бей и Кадифе. О том, что я уезжаю, они в последний момент узнали от Захиде. Мы коротко поговорили о билетах, о дороге, о снеге. Тургут-бей, стесняясь, протянул мне новое издание одного романа Тургенева («Первая любовь»), который он в тюрьме переводил с французского. Я погладил по головке Омерджана, сидевшего на руках у Кадифе. На концы волос его матери, покрытых элегантным стамбульским шарфом, падали снежинки. Повернувшись к Фазылу, поскольку я боялся слишком долго смотреть в красивые глаза его жены, я спросил, что бы он хотел сказать читателям, если однажды я напишу роман о Карсе.

– Ничего, – решительно ответил он.

Увидев, что я расстроился, он смягчился и сказал:

– У меня в голове есть кое-что, но вам не понравится… Если вы напишете обо мне в романе о Карсе, то я хотел бы сказать, чтобы читатель не верил ничему, что вы напишете обо мне, о нас. Никто посторонний не сможет нас понять.

– Вообще-то, никто такому роману и не поверит.

– Нет, поверят, – сказал он с волнением. – Они, конечно, захотят поверить в то, что могут любить нас и понимать нас в таком положении, поверить в то, что мы смешные и симпатичные, для того чтобы считать себя умными, превосходящими нас и человечными. Но если вы напишете эти мои слова, у них останется сомнение.

Я дал ему слово включить его слова в роман.

Кадифе, увидев в какой-то момент, что я смотрю на дверь вокзала, подошла ближе.

– Говорят, у вас есть маленькая красивая дочь по имени Рюйя[68], – сказала она. – Моя сестра не смогла прийти, но попросила, чтобы я передала привет вашей дочери. А я принесла вам вот это напоминание о моей прерванной театральной карьере. – И она дала мне маленькую фотографию, на которой была она и Сунай Заим на сцене Национального театра.

Машинист дал гудок. Кажется, кроме меня, на поезд никто не садился. Я по очереди обнялся со всеми. Фазыл в последний момент впихнул мне в руки сумку, в которой вместе с копиями видеокассет была ручка Неджипа.

Мои руки были заполнены сумками с подарками, так что я с трудом поднялся в вагон. Все стояли на перроне и махали мне руками, а я свесился из окна и помахал им. В последний момент я увидел, что черный как уголь пес, высунув огромный розовый язык, радостно бежит по перрону почти рядом со мной. А потом все исчезло за огромными снежинками, которые постепенно темнели.

Я сел и, посмотрев на желтоватый свет последних домов в окраинных кварталах, показавшихся среди снежинок, на ветхие комнаты, где смотрели телевизор, на тонкие, дрожащие, изящные струйки дыма, поднимавшиеся из низких труб на покрытых снегом крышах, заплакал.

Апрель 1999 – декабрь 2001

Стихотворения, представленные по порядку с момента приезда Ка в Карс

Стихотворения по их положению на снежинке

Примечания

1

Существует некая символическая связь между именем героя Ка, снегом (по-турецки «kar»), который идет на протяжении всего романа, и местом действия – городом Карсом; кроме того, «герой», «персонаж» по-турецки «kahraman», в сокращенном варианте – Ка. – Здесь и далее примеч. пер.

2

«Республика».

3

«Снежный дворец».

4

«Зеленая страна».

5

Шелк.

6

Один из фешенебельных районов Стамбула.

7

Мустафа Кемаль Ататюрк – основатель и первый президент (1923–1938) Турецкой Республики.

8

Самые бедные кварталы турецких городов, дословно – «лачуги, незаконно построенные за одну ночь».

9

«Приграничный город». Карс расположен недалеко от границы.

10

Рабочая партия Курдистана.

11

Казым Карабекир – сподвижник Ататюрка, командующий Восточным фронтом в годы освободительной войны.

12

Мусульманский женский головной платок, закрывающий голову и нижнюю часть лица.

13

«Новая жизнь».

14

Район Стамбула.

15

Дословно: светло-синий, лазоревый.

16

«Граница».

17

Дословно: бархат.

18

Национальное разведывательное управление.

19

Сура «Свет», иначе – сура «Нур», 24-я сура Корана.

20

Сура «Союзники», 33-я сура Корана.

21

Название молитвы.

22

«Друзья».

23

«Зеленый портной».

24

Одна из французских школ-интернатов в Стамбуле, популярных в XX в. в Турции.

25

Понятие чисто турецкого языка подразумевает язык, свободный от арабо-персидских заимствований. Новые слова, как правило, разрабатывались на базе исконно тюркских корней.

26

В прошлом городок на европейском берегу Босфора, ныне один из районов Стамбула.

27

Имам-хатиб – глава квартальной или сельской мусульманской общины, имеющий право читать пятничную проповедь в мечети, хутбу.

28

Турецкий национальный сладкий горячий напиток из молока буйволиц, который пьют с корицей и только зимой.

29

«Известие».

30

Одна из религиозных сект мусульман-традиционалистов Турции.

31

Ладживерт – дословно: «ярко-синий», «лазоревый».

32

Сура «Фатиха», «Открывающая», 1-я сура Корана.

33

«Удачливые братья».

34

«Копье».

35

Абу Хамид аль-Газали (1058–1111) и упоминаемый ниже Ибн аль-Араби (1165–1240) – исламские богословы и мистики, крупнейшие представители и теоретики суфизма.

36

Неджип Фазыл Кысакюрек (1904–1983) – турецкий поэт, писатель и философ.

37

Дословно: разлука.

38

«Радость».

39

Сура «Женщины», 4-я сура Корана.

40

Дословно: мясники, мясные магазины.

41

Кондитерское изделие из теста с сахарным сиропом.

42

Заведения, призванные проводить в жизнь культурную политику Ататюрка, аналог домов культуры советского времени.

43

Горная провинция на востоке Турции.

44

Подразумевается Юго-Западная Кавказская Республика, провозглашенная на востоке Турции после поражения Османской империи в Первой мировой войне и просуществовавшая около года.

45

Древняя столица Армении, располагавшаяся на территории Турции в первые века нашей эры.

46

Государственное монопольное предприятие по производству алкогольной продукции, крепких спиртных напитков.

47

Крупное среднее военное учебное заведение в Стамбуле.

48

Речь, произнесенная Ататюрком в Великом национальном собрании Турции по случаю победы в Национальной освободительной войне 1919–1923 гг., считается самой длинной речью политика в мире, так как Ататюрк произносил ее несколько заседаний подряд.

49

«Мир».

50

Район в европейской части Стамбула.

51

Главные персонажи народного театра теней «Карагёз».

52

Сокращенная форма фразы «Во имя Аллаха, милостивого и милосердного!», которой начинаются все суры Корана.

53

«Счастливый Карс».

54

«Знание».

55

Современные оппозиционные националистические организации Турции.

56

В Османской империи собрание падишаха и государственных чиновников самого высокого ранга. «Диванная» (от слова «собрание») литература сформировалась под воздействием арабских и персидских традиций стихосложения и существовала с XIII по XIX в.

57

Речь идет об Исмете Инёню, втором президенте Турецкой Республики с 1938 г., участвовавшем в 1923 г. в подписании Лозаннского мирного договора, который ознаменовал международное признание независимости Турции.

58

Место между земным и потусторонним миром, где, согласно мусульманской мифологии, будут находиться души умерших, ожидая Судного дня.

59

Чайная названа в честь «лунного старца» – персонажа тюркского фольклора, ясновидящего, творившего чудеса.

60

«Свободная Родина».

61

Бебек – район Стамбула на европейском берегу Босфора.

62

Саид Кутб (1906–1966) – идеолог египетской исламистской организации «Братья-мусульмане».

63

Али Шериати (1933–1977) – иранский социолог, один из идеологов исламской революции в Иране.

64

Беддуиззаман Саид Нурси (он же Саид Курди) – родился в Бедлисе, в Турецком Курдистане, в 1873 г., умер в Урфе в 1960 г. С молодых лет подвергался преследованиям за свое религиозное вольнодумство. Является основателем суфийского течения Нурджу («Сторонники света»), которое, в частности, провозглашает, что единственным истинным государством является государство, построенное на принципах шариата, где основным законом является Коран, и правительство, которое это отрицает, – недействительно. В настоящее время это суфийское течение строго запрещено в Турции, но имеет своих последователей практически во всех слоях общества и во многих институтах власти.

65

Районный центр провинции Стамбул.

66

«Обет».

67

Деятель национально-освободительного движения в Восточной Анатолии.

68

Дословно: мечта.

Content

Орхан Памук
Снег

1 Безмолвие снега

2 Наш город – спокойное место

3 Голосуйте за партию Аллаха

4 Ты и в самом деле приехал изза выборов и самоубийств?

5 Учитель, можно я спрошу?

6 Стихи, вера и любовь

7 Исламисты – так нас называют сторонники светского общества и западного образа жизни

8 Самоубийство – большой грех

9 Простите, вы атеист?

10 Почему это стихотворение красиво?

11 В Европе другой Бог?

12 Если Аллаха нет, то какой смысл в том, что бедняки так страдают?

13 Я не буду обсуждать свою веру с атеистом

14 Как вы пишете стихи?

15 У каждого из нас есть чтото, чего мы хотим больше всего в жизни

16 Место, где нет Аллаха

17 «Родина или платок»

18 Не стреляйте, ружья заряжены!

19 Как же прекрасно падал снег

20 Да здравствует страна и нация!

21 Но я никого из них не знаю

22 Именно такой человек должен играть Ататюрка

23 Аллах справедлив настолько, что знает – дело не в проблеме разума и веры, а в проблеме жизни в целом

24 Я, Ка

25 Единственное время свободы в Карсе

26 Причина нашей привязанности к Аллаху не в нашей нищете

27 Потерпи, доченька, из Карса идет подмога

28 О том, что отделяет любовь от боли ожидания

29 О том, чего во мне не хватает

30 Когда мы встретимся вновь?

31 Мы не дураки, а только бедные

32 Я не могу быть собой, когда у меня две души

33 Безбожник в Карсе

34 Да и Кадифе не согласится

35 Я не являюсь ничьим агентом

36 Ведь вы же не умрете на самом деле?

37 Единственная тема этого вечера – волосы Кадифе

38 Мы ни в коем случае не хотели вас огорчать

39 Удовольствие плакать вместе

40 Шпионить на две стороны, должно быть, трудно

41 У каждого есть своя снежинка

42 Я соберу свой чемодан

43 Женщины убивают себя из гордости

44 Сегодня здесь никто не любит Ка

Примечания