Дэвид Мэмет

Древняя религия

Роман

Посвящается рабби Ларри Кушнеру

Плавильня — для серебра и горнило — для золота, а сердца испытывает Господь.

Притчи, 17,3.

В 1913 году в Атланте, штат Джорджия, была убита молодая женщина. Ее звали Мэри Фэган, и она работала на местной фабрике по производству карандашей. Управляющий фабрикой Лео Франк, еврей из Нью-Йорка, был обвинен в этом преступлении и предстал перед судом.

ПЕРЕД ТЕМ, КАК ИДТИ К МОРРИСУ

Коробка была выстлана газетой. Он снял крышку, чтобы достать свежий воротничок. И, как это часто с ним случалось, увидев газету, задумался. Она была приклеена к стенкам и дну, и на ней значилась дата: 10 апреля 1868 года. Но бумага не пожелтела.

«Похоже, клей стал консервантом, — решил он. — Неплохо бы разобраться, какое именно вещество играет эту роль, и соответственно скорректировать технологию производства газетной бумаги, чтобы продлить ее срок службы. — Он улыбнулся. — С другой стороны, не войдет ли это в противоречие с сутью периодической печати, которая как раз заключается в ее недолговечности? А если бы изначально газетная бумага была неподвластна времени, то, исключив из производственного процесса консервант, мы бы снизили расходы, что стало бы несомненным достижением. Разве не так? Вполне возможно, в один прекрасный день кто-то вдруг осознал, — продолжал он цепь размышлений, — что в сохранении четкости газетной печати дольше суток нет ни малейшей необходимости, и таким образом совершил переворот в печатной индустрии?

Да, — думал он. — События могли развиваться именно так, а могли и в противоположном направлении. И оба эти пути достойны восхищения».

Вдоль стыка стенок коробки с дном шло объявление о предстоящем митинге, участники которого собирались призвать Изабеллу, королеву Испании, освободить Эдгардо Мортару.

«Верните Дитя его Законным Родителям…», — писала газета. Это была «Бруклин игл», и к коробке ее в те далекие времена приклеил кто-нибудь из родственников жены. Эдгардо Мортара, мальчик из еврейской семьи, тяжело болел и, как считалось, находился при смерти. Улучив момент, когда родителей не было дома, няня ребенка, католичка, унесла его из дому и крестила, чтобы спасти душу мальчика. Эдгардо оказался, по сути, похищенным из родительского дома государством: никакие дипломатические и религиозные аргументы не смогли побудить правительство Испании и католическую церковь вернуть ребенка семье.

Франк смотрел на газетные строки и думал о тех бесконечных и совсем невеселых дискуссиях, которые он и его собратья по вере вели по поводу этого чудовищного нарушения всех мыслимых прав.

В коробке лежали воротнички и тут же, в сафьяновом футляре, запонки. Он пристегнул воротничок к свежей рубашке и подошел к зеркалу, чтобы повязать галстук.

— Да, выглядишь ты замечательно, — сказала жена.

Он кивнул, и они продолжили приготовления к ставшему ритуальным визиту к Моррисам.

МОРРИС РАССКАЗЫВАЕТ ИСТОРИЮ О ГОНЕНИЯХ НА ЮЖНЫХ ЕВРЕЕВ

— …тут и листовки ку-клукс-клана, — говорил Моррис, — и объявления в газетах… Читаю в здешней прессе: «Евреи и католики, вам тут не место. Сваливайте, пока мы вас не уничтожили». В Белтоне и Ренстоне людей выволакивают из домов. Один священник…

Он закашлялся. Потянулся за рюмкой с ликером.

— Откуда у вас такие? — спросил он.

— Это тетушки Клэр, — ответил Франк.

— Подарила?..

— Именно.

Моррис полюбовался рюмочкой с изящной гравировкой, посмотрел на свет, приподнял, чтобы изучить донышко.

— «Бавария», — прочитал он. Потом вздохнул и откинулся на кушетке, расслабленно положив руку на высокую боковину. — «Бавария», — тихо повторил он про себя, вполне довольный, что слово это ничего не говорит, что он — глава семейства, настоящий мужчина, сидит здесь в кругу друзей после отличного ужина, что он серьезен, как обычно бывают серьезны люди, занятые не пустой болтовней, а беседой, представлявшей интерес для присутствующих, но при этом не таившей настоящей опасности.

«Нет, я ему не завидую, — думал Франк. — Славный малый, если хорошенько все взвесить, и чванства в нем не больше, чем было бы во мне, окажись я в его положении, да и чем во мне сейчас, раз уж на то пошло. А коли у нас принято восхищаться твердостью духа, он достоин восхищения: Моррис человек твердый, этого у него не отнять. Дай Бог, со временем, да с небольшой помощью, и я смогу достичь того же».

— Ку-клукс-клан… — снова начал Моррис.

«И все же, что он о себе возомнил?» — продолжал размышлять Франк.

— Кто из нас может поручиться, что неуязвим для ку-клукс-клана?

«Честное слово, какие-то ночные страшилки, — думал Франк. — А мы-то сами? Сидим, распахнув глаза, будто десятилетние дети, и ждем, сладко замирая, когда нас напугают до полусмерти».

Мэйра вернулась в комнату, и за ее спиной Франк увидел чернокожую служанку, которая явно только что получила от хозяйки последние указания. Мэйра стояла в дверях и смотрела на мужа. Застыв подобно статуе, она некоторое время внимала Моррису. Потом села на стул у двери — медленно, согласуя движения с ритмом мерно текущей речи, опустилась на сиденье. Ее муж, обводя глазами собравшихся, встретил ее взгляд и одобрительно кивнул, будто начальник, отмечающий заслуги верного помощника.

— … и вот Вайс… — сказал он.

Дочка Морриса выбежала по какой-то надобности в прихожую. Мать немедленно выскочила следом из гостиной и, шикнув, вернула девочку на место.

— … оставался дома три дня. Сидел и ждал самого страшного…

Один из мужчин кивнул, затянулся сигарой и выпустил клуб дыма.

— … не находя себе места. Его магазин, его дом…

— Его сбережения, — вставил один из родственников.

— Вот именно, — великодушно подтвердил Моррис. — Именно. Жена и семья… Он не решался наведаться в собственный магазин. Закрыл ставни. Помощь… Не знаю, ждали они тогда чьей-то помощи или нет. Об этом они не рассказывали. Но я знаю, что из дому они ни на шаг. Никто из членов семьи, из домочадцев…

Чего он только там не передумал, — продолжил Моррис, возвращаясь к основной теме. — Бегство… Сопротивление… Что он мог? По-моему, у него и дробовика-то дома не было. Готов даже поручиться — не было…

Люди за столом закивали.

— Значит, бежать? Бросить все? А как бежать? Если куклуксклановцы перекрыли все пути? Могли они бежать, минуя дороги? Ни в коем случае. Что им оставалось?

— Железная дорога, — предположил какой-то юнец.

Взрослые взглянули на него осуждающе.

— Нет-нет, именно так, — сказал Моррис. — Оставалась железная дорога. И тогда они собрали то немногое, что могли унести, не обратив на себя лишнего внимания. Решили сделать вид, что отправляются на пикник. Они решили выйти из дома в субботу вечером, будто на прогулку, и двигаться к станции, чтобы явиться туда как раз к отбытию — обратите внимание, не к прибытию, а к отбытию — девятичасового поезда на Коринф. Они боялись садиться в вагон заранее, потому что куклуксклановцы могли запросто зайти вслед за ними и вытащить их оттуда. Это было бы самым ужасным… в шаге от свободы…

Моррис опустил взгляд на рюмку с ликером, стоявшую перед ним на столе. Потом бережно, очень бережно, взял ее за ножку и отодвинул на три дюйма.

— Они взяли детскую коляску, — сказал он, — потому что в ней можно было вывезти хотя бы самое необходимое. Плетеная детская коляска, забитая столовым серебром, памятными фотографиями, не знаю, документами… И вот они вышли. А по всему городу — плакаты. «Рыцари Ку-клукс-клана приговаривают к смерти Бич Человечества: католиков и евреев. Мы поразим их огненным мечом, и не будет их среди Нас…»

— Ну, вообще-то национальная гвардия штата должна была вмешаться, — заметил юный родственник хозяина дома. — То есть да, конечно, что толку в национальной гвардии, но все же мне кажется…

— И что же тебе кажется? — спросил Моррис. — Что именно тебе кажется? — Он улыбнулся.

— Что же с ними стало? — подала голос одна из женщин, и все присутствующие завозились и придвинулись ближе к Моррису.

— А я вам сейчас скажу. Они вышли из дома и двинулись к железнодорожной станции, каждую секунду ожидая получить пулю или удар прикладом или услышать крик: «Вот они, евреи!» Ожидая, что их вот-вот затащат в какой-нибудь закоулок или отволокут на городскую площадь. И вот они идут мимо своего магазина. В последний раз бросают взгляд на вывеску: «Вайс. Галантерейные товары». Этот магазин они создали на пустом месте — отец Вайса торговал вразнос, ходил от дома к дому с мешком на спине. А теперь… Вайс. Видный человек в городе. Кто только к нему не обращался! Если нужно пожертвование… — Мужчины закивали. Деловые люди такое понимают. — …нужен подарок… отрез ткани. Или пошить форму…

— О да! — подтвердил один из родственников.

— …для футбольной команды. Для оркестра. Если что-то нужно для города… К кому бегут? Вайсы давно, с полвека тому, стали частью города. Вот что значит «Вайс. Галантерейные товары». А что же этот город? Он восстал против них, он жаждет их крови, хочет видеть, как ветер раскачивает их тела. И вот магазин остается у них за спиной. Только представьте, какую горечь чувствовал Вайс, когда проходил мимо закрытых ставнями витрин и знал, что в любой момент, а главное — неизбежно эти витрины разобьют, а магазин разграбят и сожгут дотла. Сожгут то, на что ушла жизнь двух поколений его семьи.

Вайсы слышат свисток поезда и продолжают свой путь. Дальше, еще дальше. Пересекают площадь. А на Главной улице — они. Ку-клукс-клан. Там их сборище. Сколотили помост, сгрудились на нем в своих инквизиторских балахонах и оттуда, сверху, подстегивают, заводят толпу. Человек тридцать, а то и пятьдесят, в белых балахонах — и толпа городских жителей.

Но они идут дальше. Идут к поезду. Что замечает Вайс краем глаза? Неужели один из куклуксклановцев обернулся и посмотрел на них? Так? Нет, ничего. Они продолжают путь. Представляете эту жалкую процессию? Муж с женой. Трое детей и детская коляска, в которой лежит все, что они надеются сберечь.

Вот и перрон. Вот поезд. Люди рассаживаются по вагонам. Проводник что? Правильно, поглядывает на часы. Потом смотрит вдоль поезда направо, смотрит налево. Вот-вот махнет машинисту, что пора трогаться. Вайсы устремляются к поезду, они спешат, проводник торопит: «Заходите в вагон». Вайс пропускает семейство вперед, он зайдет последним, прихватив коляску, и он все еще слышит, понимаете, слышит голос куклуксклановца и шум толпы — они совсем рядом, на соседней улице. «Очистим нашу землю кровью… Смерть паразитам… Смерть тем, кто несет с собой смерть… Смерть евреям…» Он ставит ногу на ступеньку вагона. «Слава Господу, я спас свою семью». И тут кто-то кладет руку ему на плечо. Он оборачивается и видит трех мужчин в капюшонах.

Чернокожая девушка появляется на пороге гостиной с кофейником. Мэйра протягивает руку — остановить служанку.

— …Вайс оборачивается и видит трех мужчин. «Куда вы собрались?» — говорит один из них. Чей это голос? Узнает ли его Вайс? Да какая разница? Кто-то из местных. Наверняка заходил к нему в магазин. Но разве сейчас это имеет значение. «Куда вы собрались?» Второй мужчина держит в руке факел. Вот он передает его третьему, а сам подходит к проводнику, указывает на жену и детей Вайса, которые уже в вагоне, и жестом приказывает высадить их на перрон. И проводник подчиняется.

Поезд трогается. Проводник, оглянувшись, качает головой и заходит в вагон. А Вайс и его семья остаются стоять на пустом перроне.

«И куда же вы собрались?» — «Сэр, — отвечает Вайс. — Ведь в листовках написано, что евреи… что евреи должны уехать из города…»

Мужчина в капюшоне подходит к нему вплотную. И говорит: «Боже мой, мистер Вайс, это же не про вас! Вы — наш еврей…»

Взрыв смеха потряс гостиную. Один из кузенов Морриса зашелся кашлем. Жена Франка звонко шлепнула себя по бедрам и посмотрела на свою сестру Мэйру, которая уже осушала платочком выступившие от смеха слезы. Франк покачал головой и усмехнулся. Моррис повернулся к нему.

— Вы — наш еврей, — повторил Моррис и тоже покачал головой, а потом кивнул чернокожей служанке, стоявшей в дверях, давая знак: «Да. Теперь можно». И она вошла с кофейником на пасхальном подносе.

БЛЮДО ДЛЯ СЕДЕРА

Был там изображен человек со старинным ружьем — замок то ли фитильный, то ли колесцовый, из рисунка не разобрать, да и что евреи понимают в ружьях. Но все же он красовался на блюде, вокруг него — слова на иврите: маца, марор, карпас, то бишь ритуальные угощения пасхального седера, а около каждого слова — маленькое углубление. А в центре, стало быть, «этот парень», как Франк прозвал его, со своим мушкетом…

«Прямо-таки средневековая сцена, — думал он. — При таком одеянии ему бы скорее подошел арбалет…» На парне был то ли камзол, то ли длинный жилет и меховой колпак. Художник как мог изобразил стрелка, затаившегося в засаде, а на заднем плане, обернувшись мордочкой к зрителю, сидел кролик.

— Даже я, — обратился Франк к человеку из Нью-Йорка, — даже я, при всем своем невежестве, знаю, что охотиться для еврея — не кошерно.

Слово «кошерно» он произнес с некоторой робостью, будто говорил: не стану отрицать, слово это я слышал, но рассуждать на подобные темы мне бы не хотелось, поскольку одно лишь происхождение такого права не дает. Уж не знаю, к лучшему оно или к худшему, но моя связь с традицией — всего лишь случайность.

— Очень редкая вещь этот рисунок, — ответил ньюйоркец. — Сейчас объясню. Вы совершенно правы: нам действительно запрещено проливать кровь, за исключением быстрого, безболезненного и совершаемого с чувством уважения к животному забоя, который осуществляется обученным этому делу человеком с соблюдением необходимых ритуальных требований. Вы правы, эта охота не кошерна.

— Как и сам заяц, — вставил Моррис.

— И заяц, — согласился ньюйоркец. — В отличие от кролика.

— А чем отличаются кролик и заяц? — спросил Франк.

Человек из Нью-Йорка начал объяснять, а Франк подумал: «Я сам себе противен. На кого я пытаюсь произвести впечатление? Чего добиваюсь этим проявлением любопытства, этими „еврейскими“ вопросами? Ну что мне задело…»

— …а заяц, — продолжал ньюйоркец, — это иной вид. Вот и все, что я могу сказать на этот счет.

— Что возвращает нас к теме, — заметил Моррис, — о рациональности самих предписаний.

— Возможно, — сказал человек из Нью-Йорка. — Вполне возможно.

Пауза.

— Заяц, — напомнил Франк.

— Как-то возник спор, — сказал ньюйоркец, — о различных видах животных. Почему, например, рыба должна считаться парве, или, если хотите, нейтральной пищей, в то время как куры подпадают под понятие плоти?

«По-моему, все это нелепо, — подумал Франк. — Зачем я только притворяюсь?»

— В Талмуде описан спор мудрецов о гусях, — продолжал разглагольствовать ньюйоркец. — Дело в том, что однажды, отправившись в некую далекую страну, путешественники увидели гусей, которые гнездились на деревьях, и это наблюдение натолкнуло их на мысль, не следует ли такого гуся считать плодом.

Сказав это, ньюйоркец улыбнулся.

— В далекую относительно чего? — спросил Франк.

— В далекую относительно?..

Собеседник Франка задумался, пытаясь соотнести вопрос с темой разговора. Потом кивнул.

— Вавилон. Значит — относительно Палестины. Ведь это описано в Талмуде, следовательно, речь шла о стране, далекой от Палестины. Сегодня это Месопотамия, вчера это был Вавилон… Да и куда еще могли отправиться путешественники, чтобы увидеть гуся на дереве? — задумчиво произнес ньюйоркец.

«Ненавижу этого человека, — думал Франк. — И всю традицию ненавижу. Забава для рабов, именующая себя философией. С таким же успехом можно взять рекламу с пачки сигарет и корпеть над ней тысячу лет. — Он опустил глаза. — „Отличный табак, отобранный и обработанный особым образом, окутывающий вас облаком наслаждения“. Сколько раз здесь попадается буква „о“? — спросил он себя. — И какие тайны мироздания это открывает?

Страна идиотов. Хотя, с другой стороны… Что бы могла означать столь часто встречающаяся буква „о“…»

— …законы… страна, из которой они пришли… — тянул ньюйоркец.

«…и сколько раз на дню мы вот так, с позволения сказать, судорожно дергаемся, почему-то называя это „смыслом“?» — думал Франк.

— Но отказываться от охоты? — спросил Моррис. — Не слишком ли?

Ньюйоркец пожал плечами.

— Так как же охотник оказался на блюде? — продолжал Моррис.

Ньюйоркец поднял палец. Франк почувствовал неодолимое отвращение.

«Как в карикатуре, — подумал он. — За столом судья. На скамье подсудимых старый еврей. „Если вы утверждаете, что невиновны, почему вы не объяснили это полицейскому, когда он вас арестовывал?“ Еврей пожимает плечами: „Я же был в наручниках“».

— Якнехаз, — сказал гость. — Акроним, или мнемоника, для этапов седера. Я.К.Н.Х.З. — буквы, которые символизируют последовательность, порядок ритуальной трапезы — ведь и седер на иврите означает «порядок»[1]. Якнехаз. Кстати, вам, человеку, знающему немецкий, это не напоминает на слух словосочетание Jagd den Hase, «Охота на зайца»? Конечно же напоминает. Очень даже.

Ньюйоркец повернулся и обратился ко всем сидящим за столом.

— И уверяю вас, — сказал он, — услышав однажды, вы не забудете этого до конца своих дней. — Он поднял палец: — В этом и состоит удивительная прозорливость наших мудрецов.

СПОР О ДЕЛЕ МОРТАРЫ

Жизнь на озере, конечно, была проще. В некотором смысле она подчинялась формальностям в большей степени, чем жизнь городская: в ней оказалось больше того, что он привык называть «поддержанием социальных связей», — а это совсем не то же самое, что просто ходить к соседям в гости.

В будни по вечерам жены сидели друг у друга на верандах или собирались на крытой галерее отеля. А субботние вечера (воскресные-то назывались семейными и посвящались воссоединению с Супругом, прибывшим из Города), как и воскресные дни, заполнялись скоротечными визитами и чередой бесчисленных обедов, завтраков и чаепитий.

Он любил запахи этих завтраков. Например, чистый резкий запах кофе, проникавший, казалось, в самое нутро. Квинтэссенция радостного возбуждения. А вот лишенное суеты воскресное утро — встаешь поздно, с предвкушением свободного от работы дня.

Грунтовая дорога от озера пуста. Все горожане на церковной службе, а он еще нежится в постели, проснувшись с ощущением, что имеет на это полное право. Сколь сладостны эти едва слышные звуки: жена бережет его сон, хотя время уже позднее…

— Пусть говорят, что угодно, Моррис, — сказал он, — но этот мальчик, Мортара, все это дело о ребенке, оно не имеет никакого отношения к государству. Ну нельзя его рассматривать как дело государственное. Я бы, конечно, мог, — тут же поправился он, — я бы мог взглянуть на него и с этой точки зрения. Но тут же возникает вопрос — какое государство, какое…

Он полил тост деревенским медом, почувствовал приятное возбуждение от звуков собственного голоса и продолжил разглагольствовать. Так по-мужски.

«Так по-мужски, — думал Франк. — Уверенный… нет, больше, чем просто уверенный в себе. Поучающий — да, именно так, и я горжусь этим. А почему бы и нет? За моим собственным столом, перед друзьями, которые, кстати, гости в моем доме. Поэтому я могу говорить, не испытывая чувства вина. То, что я говорю, может быть истиной, а может быть и полной чушью, что, впрочем, маловероятно, но уж точно оно не может быть и тем, и другим… Хотя…»

Его мысли были прерваны, когда он дошел до «мои долг и привилегия» и собирался перейти к «огромные преимущества Лидера — в данном случае, Отца, и Семейного собрания, управляемого и направляемого Центральной Фигурой…».

— А где искать альтернативу, если таковая вообще имеется? — спросил Моррис.

— Еще тостов? — спросила жена.

«Да, — думал Франк. — У меня свое место, у нее свое. И наше счастье напрямую следует из тех ограничений, которые мы налагаем друг на друга и на самих себя. Наше…»

Рути внесла блюдо и, как и каждую неделю, он с удовольствием посмотрел на старинную зеленую вещицу, которую про себя называл «деревенской тарелкой».

— …если бы ты делал то же самое на фабрике, — сказал Моррис.

— Делал что?

— Что? Что делал? — сказал Моррис. — Как это — что?

И в поисках поддержки посмотрел через стол на сестру.

— Если бы я… Да-да-да, — сказал Франк. — Да. «Действовал бы в качестве»… Да, Моррис. Каждый из нас… ведь правда? Каждый… погоди-ка…

«Как я люблю эти споры, — думал он. — А после завтрака я прилягу вздремнуть. Мог ли кто-нибудь когда-нибудь похвастаться таким счастьем? Кофе. Друзья. Ветерок с озера, завтрак. Нет. Можно прожить на земле всю жизнь и ни разу не насладиться столь чудесным утром».

Вскоре послышатся звуки лодочных моторов, соседи потянутся из церкви, зашумят автомобили, зацокают конские копыта, до слуха донесутся негромкие голоса горожан.

По обыкновению, они сидели на задней веранде. Со стороны озера — а как же иначе? «Здесь такой приятный ветерок, — думал Франк. — Дует с озера, и такой приятный… Человек, трудившийся всю неделю, заслужил право отдохнуть вдали от суеты, от толпы, от проблем по работе. Позабыв об изъянах последних трех партий поставленной древесины…» Так он думал и одновременно слышал собственный голос:

— …правительство Испании — независимый орган. Но когда они… Погоди-ка, Моррис. Подожди минутку…

Он выпрямился, настаивая на своем праве договорить, твердо решив довести мысль до конца. Выдержал паузу. Моррис уступил.

— …когда они сделали… Сделали то, что считали правильным… — Секундная пауза. — Последующие события… — Он поднял руку, чтобы успокоить друга, на лице которого ясно читалось, что его добродушием злоупотребляют.

«Если он хотел сказать, так и сказал бы», — подумал Франк и продолжал свою речь, при этом ни на миг не утрачивая приятного ощущения, что вот они все сидят на этой веранде, скрытые от глаз людей, идущих по дороге. «Мы имеем полное право здесь находиться, — думал он. — Мы ведь не загораживаемся от них умышленно — просто веранду построили именно так. Да и как они могут таить на нас обиду за то, что мы не были в церкви? Мы же не стремимся к изоляции, в конце концов, запахи завтрака наверняка до них долетают».

— А теперь, — начал Моррис, — кое-что я тебе скажу. Они забрали ребенка, и ребенка не стало. Как тут быть? Как к этому относиться? В этом «как» и заключается вся философия, здесь все ее содержание. Говорят, философию каждый придумывает себе сам. И вот на протяжении многих поколений мы слышим: «Сколько ангелов танцуют на острие иглы?» А потом появляется некто и говорит: «А какого он размера, ангел?» Вот тебе новая философия. Проходит еще несколько веков, и появляется другой человек и говорит: «А какого размера игла?» А? Как тебе это? — Моррис помолчал. — И его провозглашают мудрецом.

РАЗМЫШЛЕНИЯ О РЕКЛАМЕ. «УЭЛЛС ФАРГО НЕ ЗАБЫВАЕТ НИКОГДА»

«Уэллс Фарго не забывает никогда». Вот это девиз, вот это я понимаю. И знать о компании больше ничего не нужно. Как его можно забыть? Кто осмелится выступить против такой компании? Оказаться вне закона?

«Что это значит — оказаться вне закона, — подумал Франк. — А не испытывает ли человек, очутившись в таком положении, ни с чем не сравнимое удовольствие? Каково это, порвать навсегда с ограничениями повседневной жизни, оставив лишь те, которые ты выбрал сам? И заплатить за такую свободу сущий пустяк: признать, что за тобой идет охота. Если исключить вопрос нравственности, — думал он, — остается только страх… нет, необязательно страх… скорее сам факт. Факт, заключающийся в том, что на тебя идет охота. Как на ту собаку. Вот такой и будет моя жизнь».

Собака приходила ко входу в гостиницу. По ночам. Некоторые утверждали, что это волк, другие — что койот. Но оба термина обозначали, по сути, просто дикую собаку, и какая разница, как она называлась, если теперь она лежит там мертвой?

Никакой разницы.

Приручение этого пса было иллюзией. Он оставался таким же диким зверем, как волк или койот. Он мог сделать что угодно — и делал. Так зачем было считать его собакой? Зачем, если он мог приходить к гостинице каждую ночь — а он приходил — и таскать что ни попади; если он мог убивать — а он убивал — мелких зверьков, снующих вокруг; если он мог сопротивляться, а загнанный в угол сарая, напасть — что он и сделал — на человека?

А теперь он лежал на заднем дворе, у кухонной двери, мертвый, с простреленным черепом, и не было в нем ничего домашнего.

Он был диким. Таким жил и таким умер, а прочее — иллюзия. Когда ему казалось удобным или у него не было выбора, пес жил в доме, питался объедками и повиновался хозяевам, которые называли покорность любовью. Когда же он отвернулся от них и сбежал, в его распоряжении оказался весь мир, но за это пришлось платить: принять тот факт, что отныне на него охотятся.

— Неужели во мне нравственности не больше, чем в этой собаке? — спросил он.

— Видишь ли, он просто променял А на Б, — ответил Моррис.

— И все?

Моррис вслед за Франком вышел в палисадник. Женщины остались на веранде.

«О чем они говорят? — подумал Франк. — И почему Моррис так сказал о собаке? Скорее всего, чтобы утвердить свое превосходство».

Теперь пес был мертв, и по Моррису выходит, будто зверь должен был знать заранее, что обречен, что, отказавшись от любви, выбирает смерть. Неужели это правда? Либо покориться, либо умереть, и третьего не дано?

— Он бы в любом случае умер, — сказал Франк.

— Не понимаю, — ответил Моррис.

— Ну… Не такая уж глубокая мысль.

Они смотрели, как собаку подцепили лопатой. Минутой раньше из кухни, вытирая руки о грязный фартук, вышел высокий мускулистый негр. Уже уходя, Франк увидел, как служитель гостиницы указал на собаку, и негр кивнул. Потом ему принесли большую лопату для угля, и он подсунул ее под пса. Когда Франк обернулся в последний раз, он увидел, как человек с лопатой направился к опушке леса.

«Нет. Не тот инструмент, если он собирается его закопать», — подумал он.

Моррис заговорил:

— Д-а-а… Абрахам расширяет дело.

— Неужели?

Моррис кивнул.

— Бостон. Провиденс. Филадельфия.

— Надеюсь, дела у него пойдут хорошо.

— Естественно, ведь если его дела пойдут хорошо, то и наши не хуже.

— Это взаимосвязано?

— Думаю, да. До тех пор, пока мы не решим пойти против него.

— А что говорит Джек?

— С ним я это пока не обсуждал. Но собираюсь. В следующий раз, когда… — Моррис остановился, чтобы прикурить. Наклонился, по привычке прикрывая сигару от несуществующего ветра. — Не замечал? — спросил он между двумя затяжками. — Если прикрыть спичку вот так, слишком близко к коробку, ты здорово рискуешь, что все вспыхнет тебе в лицо. — Он вздохнул. — Весь коробок. Сколько раз это замечал, а за столько лет не научился держать спичку по-другому.

— Это свойственно человеку, — сказал Франк.

— Не правда ли?

Они пошли дальше. Моррис повернулся к нему:

— О чем, черт подери, я говорил?

— О Джеке Файне, — напомнил Франк.

— Так вот, я ему сказал: «Конкуренция — залог успешной торговли». — «И я всегда так думал», — отвечает мне Джек. «В таком случае, — спрашиваю я, — как получилось, что ты никогда не был в Нью-Йорке?»

Здесь Моррис сделал паузу. Поднял брови в знак того, что сейчас будет самое главное.

— «Видишь ли, — отвечает мне Джек, — если я куда-то еду, то хочу быть уверен, что я буду там самым умным евреем».

Моррис тряхнул головой и усмехнулся. Франк тоже усмехнулся. Подумал: «Уэллс Фарго не забывает никогда. — Он никак не мог выкинуть из головы лопату и пса. — Я что, так и отправлюсь на тот свет с этой картиной перед глазами? Буду носить ее с собой до конца дней?»

Сидя в зале суда, Франк слушал монотонный голос судьи. Глаза его отдыхали на деревянной резьбе карниза. Блестящее дерево теплого коричневого цвета по какой-то неясной причине оказывало на него успокаивающее действие. Снова и снова он ловил взглядом этот карниз. И каждый раз ждал, что магия деревянного кружева рассеялась, и каждый раз обнаруживал, что она продолжает действовать, и чувствовал благодарность. Но все равно не мог забыть пса и лопату.

«Инструмент был неправильный, — снова думал он. — И собаку нести неудобно, и яму рыть трудно, и труп расчленить… Это ж лопата для угля, неужели им непонятно?»

НА ОЗЕРЕ. МОРРИС ПОКАЗЫВАЕТ КАРТОЧНЫЕ ФОКУСЫ

Каким серьезным он выглядел.

«Нет, — думал Франк. — Нет, этим меня не возьмешь. Это просто уловка, основанная на том, что человек инстинктивно испытывает уважение ко всему важному, значительному. Что-то в его выражении лица постоянно подчеркивает, изображает исключительную важность и торжественность момента. Поэтому вполне естественно ожидать от меня внимания и концентрации. Но я-то знаю, это хитрость, и пусть глаза его неподвижны, руки у него наверняка в движении».

Франк на долю секунды опустил глаза, изображая, как ему казалось, внимание и уважение. И увидел, что руки Морриса находятся там же, где он видел их в последний раз: пухлые кисти недвижны, сложены одна на другую, а под ними — колода карт.

«Ну конечно, он трогал карты, — думал Франк. — В тот самый момент, когда сказал „Сейчас!“ и я поднял на него глаза. А теперь сколько ни смотри, толку не будет — фокус закончен».

Моррис откашлялся, и Франк поднял глаза. Боковым зрением он видел жену Морриса. Она улыбалась и возбужденно ждала реакции окружающих, гордясь тем, как ее муж сумел приковать к себе всеобщее внимание.

Позади супружеской пары, у двери в столовую, стоял чернокожий официант с подносом, уставленным напитками. Его облик выражал одновременно почтительность и стремление казаться незамеченным. Он словно говорил: «Я здесь только тогда и постольку, когда и поскольку вы этого пожелаете».

«Бедняга, — подумал Франк. — Это ж так утомительно — держать поднос на ладони. Правда, они, видимо, привыкают…»

— А теперь я попрошу вас… — заговорил Моррис.

«Пожалуй, тут все дело в равновесии», — подумал Франк.

— …назвать выбранную карту.

Франк оглянулся.

— Тройка пик, — сказала Молли.

Моррис кивнул. Человек десять — двенадцать столпились перед столом Морриса. Мужчины курили сигары. Легкий ветерок выдувал дым с террасы. Иногда ветер менял направление, и тогда до них доносились запахи листвы, плеск воды, встревоженной веслом, смех с озера.

«Так тихо», — подумал Франк.

— Тройка червей. Вот она, тройка червей! — сказал Моррис.

Он снял ладони с колоды и разложил карты веером по столу рубашкой вверх, кроме тройки червей, которую, раздуваясь от гордости, показал всем собравшимся, после чего, также рубашкой вверх, бросил на стол.

«Нет», — подумал Франк.

Моррис оглядел лица окружающих. Двое мужчин хмыкнули.

— Что… что? — спросил Моррис.

— Я… ничего, — сказала Молли.

— Что такое?

— Моя карта — тройка пик, — сказала Молли. — Пик, а не червей.

Моррис, а за ним и все остальные, воззрились на лежавшую в стороне от остальных перевернутую карту.

— Твоя карта была тройкой пик… — сказал Моррис.

«Ну да, — подумал Франк. — Сейчас он перевернет карту, а там вместо тройки червей окажется тройка пик. И все мы испытаем радость и облегчение. Или раздражение? А что, если все пошло не так и он действительно ошибся с картой? Какое унижение: много часов потратить на тренировки, чтобы добиться расположения толпы, а потом эту толпу разочаровать! Как ужасно: сначала выставить напоказ свое желание: „Я жажду вас помучить, ощутить свою власть над вами, обаять, повести вас за собой“, — а потом провалиться… Ведь что может оправдать подобное признание? Только полный успех!»

Он услышал, как все разом задержали дыхание, а потом разразились смехом и радостными восклицаниями. Потому что карта, разумеется, превратилась в тройку пик. А Моррис сидел счастливый, уверенный в себе, прекрасно владеющий собой, живое воплощение скромного — но ясно различимого — смирения.

«Рад вам угодить. Простите, если испытывал — а я испытывал — ваше терпение. Простите, что манипулировал вами. Надеюсь, вы убедились — как я и предполагал, ведь я действовал с определенным намерением, — что мой маленький обман привел к желаемому результату и что в конечном счете я доставил вам удовольствие». Вот о чем говорила вся его фигура.

Франк оглянулся на официанта и увидел, что тот тоже преобразился. Теперь он всем своим видом показывал, что знает — фокус удался, и хотя он не желает и не собирается приобщаться к общему веселью, все же вполне осознает — насколько это возможно при его уровне интеллекта — уровень явленного мастерства. Официант дождался, когда смех и несколько ироничные аплодисменты пойдут на убыль, и, будто актер, старательно удерживающий улыбку на губах, вышел на передний план со своим подносом, предлагая напитки.

Вечер шел своим чередом.

Моррис и Франк сидели на веранде, у самых перил.

«Еще не холодно, — подумал Франк. — Но вот-вот похолодает».

Над озером висел туман. В гостинице за их спиной приглушили огни. С гостиничной кухни какое-то время доносился звон посуды, там заканчивали уборку. Потом наступила тишина.

Ветер пронесся по веранде — и затих.

— М-да… — сказал Моррис и причмокнул губами. Помолчал и повторил концовку анекдота: — Знаешь, судья, доведись тебе разок побыть негром в субботний вечер, ты больше никогда не захочешь стать снова белым.

НОЧЬЮ В САДУ

Он верил в это, как веруют в Бога.

Ведь, по сути, это был всего лишь участок земли. Порождение фантазии, раз уж на то пошло. Она раскинулась на листе бумаги — отсюда и дотуда, — и он сказал: «Что может быть очевиднее? Она должна принадлежать тому, кто видит ее единство, видит, что она располагается между двумя океанами. Человек, который это видит, должен ею владеть. И человек этот — я».

Что означало — владеть? Обладать или самому принадлежать стране?

Он часто думал о своем доме. С удовольствием погружался в философские размышления о природе обладания и думал: «Это богатство. Состояние. И если я не боюсь ставить под вопрос свои права в собственном доме, значит, я достоин некоторого признания, а если не сам я, то это действие, это проявление мужества. Как далеко я могу позволить себе зайти? Не знаю. Но разве многие осмелились бы вообще поставить этот вопрос?»

Франк покачался в своем любимом кресле, стоявшем на отгороженной от дороги веранде. Он смотрел на лужайку, где Рути рвала то ли цветы, то ли какую-то траву. Однажды он в шутку сказал ей: «Эту девушку просто невозможно вытащить из сада», — на что она ответила: «Так пусть себе идет куда хочет». А он сказал: «Она же домашняя прислуга, какого черта она возится в саду, увиливая от работы?» — и оба были счастливы, обмениваясь безобидными репликами по поводу простительной слабости одного из членов семьи.

Чтобы столкнуться с проблемами хозяина, надо, прежде всего, стать хозяином.

Франку было хорошо. Ему нравилось вдыхать дым собственной сигары и смотреть, как ветер уносит его сквозь решетчатую ограду веранды. «Славные сигары, — думал он. — Такую докуришь — и все. Как будто никто и не курил».

Отличного качества гавайские сигары. А почему нет? Разве он их не заслужил?

«И да, и нет», — думал он.

Да, существуют бедные. Да, существуют больные и угнетенные. И, да, он заработал на этот дом и продолжал работать по двенадцать часов в сутки, да еще в условиях падающего рынка. И кто поручится, что — Боже упаси — фабрика не разорится, не сгорит, не…

«В этом вся суть, — размышлял он. — Нет уверенности. Никакой. Мы придумываем себе понятия о морали и справедливости и облачаемся в них, чтобы прикрыть стыд. Стыд за собственную незначительность. Все зависит от случая. Все».

Он смотрел на женщину в саду.

«Трава чистая, — думал он. — И сухая, юбку не запачкает. Боже правый — вы только взгляните на эту огромную черную задницу».

Он прочистил горло и поерзал в кресле-качалке. Потом стряхнул пепел в высокую напольную пепельницу.

«Тут нельзя суетиться, нельзя слишком часто стряхивать пепел с сигары, потому что пепел остужает дым… если, конечно, это хорошая сигара, — думал он. — С другой стороны, зачем устраивать из этого фетиш?»

«…как делают некоторые», — потянулась параллельная нить размышлений. Это высказывалась другая часть его личности, потише и помельче первой. Он пожурил ее, мягко, но уверенно. Разве не к ней он, собственно, и обращался? Разве не к тому вел? Ведь мог бы просто ответить: «Да, черт возьми, ты прав, все это вычурность и фетишизм». Мог бы, и тогда невидимый собеседник поторопился бы сделать вывод: «Да. Да. Так мы поступаем сами, и так составляем себе мнение. О других людях, которые так поступают». Но он не стал отвечать себе подобным образом. Он возразил этому голосу: «Знаешь, я уверен, что каждый поступает так, как ему удобно». И тогда третий голос, что-то вроде арбитра, добавил: «Если они заплатили за сигару, кому вообще есть дело, как они ее курят?»

Но пользуясь привилегией председателя этой внутренней конференции, он и этот голос попросил помолчать, дружелюбно, но чуточку пренебрежительно ему кивнув. «Я знаю, что ты не станешь кривить душой, чтобы снискать мое расположение, и в некоторой степени даже разделяю твою позицию. Но читать нотации и делать замечания участникам дискуссии все-таки буду я. — Он улыбнулся голосу, словно говоря: — Ну нам-то с тобой эти замечания вообще не нужны. — Помолчал. — Да и не стану я, — подумал он, — порицать то, предыдущее высказывание. Оно ведь не мое, не мне его и осуждать. Разве что, при необходимости, немного „поправить“, да и то по-доброму, дружелюбно».

Но что ни говори, он все же недолюбливал людей, у которых на сигарах скапливался чересчур длинный столбик пепла, поскольку этот пепел неизбежно оказывался либо на лацкане пиджака, либо на ковре. Конечно, можно было рассматривать подобную привычку как признак мужественности, но, учитывая неопрятность, свойственную таким людям, он не мог воспринимать их привычку иначе чем неучтивость, доставляющую много хлопот.

А еще ему было неприятно то обстоятельство, что Большая Сигара неизменно ассоциировалась с образом Еврея. Если и существовала несправедливость по отношению к евреям, то она была связана именно с такой ассоциацией. Ну разве не две стороны у каждой медали?

Он увидел, что Рути, упершись одной ладонью в землю, поднялась с колен и, тяжело выдохнув, встала. «Нелегко, наверное, таскать на себе такой вес, да еще на жаре, — подумал он, с удовольствием отметив, что не чувствует никакого превосходства. — В конечном счете я ведь не себе обязан собственной худобой. Таким меня сделал Господь. — Ветер приподнял край юбки Рути и облепил бедра тонкой тканью. — Славный ветерок! А эти черные нубийские колонны, словно из полированного мрамора. Круглые и гладкие, как прибрежная галька».

Рути обернулась. Букет мелких цветов в левой руке казался крошечным. Под новым порывом ветра ее подол вздулся спереди пузырем.

Она начала подниматься по лестнице.

— Знаю… Знаю, мистер Франк… — сказала она и улыбнулась. Вот она открыла дверь и оказалась на веранде. Медленно прошла мимо него в сторону кухни. — Знаю… — повторила она.

Он понял, что она почувствовала, как в его улыбке сквозит снисхождение, хотя сам бы не мог утверждать с уверенностью, будто улыбается именно снисходительно. Но она — да, она определенно эту снисходительность разглядела. Это было ясно по ее движениям, походке, по тому, как она открыла дверь и как дала ей захлопнуться за собой. А через минуту-другую он услышит звуки из кухни — Рути готовит ужин.

ТЕПЛАЯ РУБАХА

«Впрочем, человек склонен тратить часть своих доходов на создание и поддержание внешнего образа. Даже вынужден это делать. Подобные привычки, — думал Франк, — ничем не отличаются от ежевечерней кружки (или нескольких кружек) пива зашедшего в бар работяги. Никакой разницы. Все мы должны определить свое место, что бедняки, что богачи. А бедняки, как говорят христиане, всегда рядом с нами. По-моему, это цитата из Библии».

Он шел и думал о христианском учении насчет верблюда и игольного ушка и о тех мучительных попытках, которые люди богатые предпринимали в стремлении обойти беспощадный приговор.

«Ну целое представление, — думал он. — Вот, к примеру, говорят, что в каком-то древнем городе, возможно, в Иерусалиме… впрочем, это, скорее всего, просто выдумка, так что пусть будет самое известное место, пусть будет Иерусалим… Так вот, в Иерусалиме были то ли ворота, то ли там была улочка под названием Игольное ушко, а значит… — Он шел и думал о человеческой глупости. — Себя не обманешь. Что такое в конце концов религия?»

И с этим вопросом был тесно связан вопрос о рубахе.

Носил он ее редко, а вот думал о ней часто.

Она висела на крючке у черного хода. Теплая шерстяная рубаха, которую он называл про себя «уличной» или «рабочей». Серая, в редкую светло-зеленую полоску. Рубаха для работы в саду.

Только он не работал в саду. Там работали Том или Ред, друзья («гражданские мужья», как он их про себя называл) Рути.

Эту рубаху он надевал раз пять в году, не больше. В редкие прохладные утра или вечера, когда хотел выйти в сад и выкурить сигару. В таких случаях он брал железный стул из тех, что стояли у черного хода, преодолевал тридцать пять ярдов, ставил его под виргинским дубом, а потом сидел там, курил и поздравлял себя с тем, что решился на такое чуть ли не богемное поведение.

Вылазки эти неизменно предварялись внутренним диалогом, в котором он вставал то на одну традиционную точку зрения, то на другую, а третий голос, «посредник», приводил их к общему согласию.

«Почему бы мне просто не посидеть на свежем воздухе, одевшись, что называется, кое-как, и там, вдали от любопытных глаз, не насладиться сигарой? И даже если меня заметят, что с того? Разве не видел я людей… — Здесь он в знак уважения к невидимым слушателям почтительно кивал головой, дабы те, упаси Бог, не восприняли последующие слова („моего круга“) как признак чванства. Сделав паузу, он продолжал: — …людей моего круга, которые в схожих обстоятельствах открыто пользовались подобной рабочей одеждой, а то и выказывали к ней явную симпатию? Разве не видел я таких людей, причем именно в саду, и довольно часто?»

Здесь внутренний голос, обычно игравший роль оппонента, замечал, что рабочую рубаху следует надевать для работы в саду. Ну и так далее.

Потом, как правило, вступал третий голос, напоминавший, что он на пути в кабинет, где хотел покурить, и он проследовал туда в превосходном настроении. А в превосходном настроении он пребывал по той причине, что ему был по душе его либерализм, позволявший наслаждаться философскими размышлениями, доступными лишь внутренне свободным людям.

А в те редкие случаи, когда он выходил посидеть под дубом, голос-оппонент неизменно превозносил его консерватизм, столь глубоко укорененный, что он мог позволить себе действовать уверенно и здраво, не обращая внимания на условности.

Надевал он эту рубаху редко, но преследовала она его круглый год: он обещал себе, что от нее избавится. Время от времени они с женой отбирали старые ненужные вещи и отдавали их прислуге. И он давно собирался отдать ей эту рубаху, чувствуя неловкость от того, что хранит вещь, которой так редко пользуется.

Но когда жена собирала старые вещи — а проделывала она это один-два раза в году, — он долго колебался перед тем, как положить в стопку эту рубаху. Долго спорил с собой, наконец, принимал решение отказаться от ненавистного предмета одежды. После чего, промаявшись весь день, возвращался к стопке, забирал рубаху и вешал ее на старое место — крючок у черного хода.

Мысль о данном и неисполненном обещании возвращалась к нему так часто, что как-то раз он предположил, что она вовсе не покидает его сознания, что в любой момент он одновременно занимается двумя вещами: каким-то текущим делом и самобичеванием по поводу собственной слабости, не позволяющей ему избавиться от старой рубахи.

«Она — воплощение всего, что я ненавижу в себе, — думал он. — Другой человек взял бы и сжег эту чертову рубаху, покончив с ней раз и навсегда».

Так же обстояло дело с диваном.

«Все мы прокляты, — думал он. — Наше проклятие — вещи. Те, у кого они есть, не жаждут их получить. Те, у кого они есть, к ним равнодушны. Они хотят заполучить еще больше, и при этом жаждут обрести свободу от этих вещей. Однако есть люди, — думал он, — которые еще хуже, чем я. Те вовсе не осознают этой закономерности. Они вообще живут как несчастные, слепые в своих желаниях животные».

ФЛАГ КОНФЕДЕРАЦИИ

Ветер подхватил воду, бьющую из поливочного шланга, подхватил на одно короткое мгновение, когда мальчик поднял его, и веером разметал по воздуху. Потом он снова опустил его. Что побудило мальчишку поднять шланг?

«Приступ восторга, конечно, — подумал Франк. — Какое чудо! Что за чудо — вода, бьющая из шланга».

А вот флаг был тяжелее. Легкий ветерок не шевелил его вовсе. Из какой материи он сшит, этот флаг? Из холста, почти наверняка. Не новый. Потрепанный. Сколько же ему лет?.. Он не мог вспомнить, когда его вывесили в первый раз. А потом? Вывешивали каждый год или все-таки нет? Звезды и полосы. Красный выцвел до странного бордового. «Это, конечно, от солнца», — решил он. А потом стал думать о других флагах.

«Просто лоскуты ткани, называемые боевыми символами. Если, — подумал он, — здесь уместно такое выражение».

Боевые знамена, которые появляются в День памяти конфедератов.

«Они теперь старики. Тут никуда не деться. Но гордые. Гордые, каким был и этот город. А правда, почему бы им не быть такими? — думал он. — Что плохого в традициях? Кто он такой, чтобы отрицать их?»

Да, рабство — это плохо. Но ведь война велась не только ради освобождения рабов. Да и вообще, имела ли она отношение к рабству? Неужели только евреи вели по этому поводу горячие споры? Похоже, остальной мир покорно смирился с общепринятой версией. Она и вошла в историю. А почему бы и нет? Придумали подходящую версию, отшлифовали — и двинулись дальше.

Но евреев, как утверждали сами евреи, страшно беспокоил этот вопрос, им пришлась по душе печальная ирония, которой отличались южане. Евреи — народ, который праздновал исход из Египта и всю мощь своего интеллекта расточал на такие занятия, как исследование причин и способов избавления от последствий рабства.

«Существовала экономическая зависимость, — говорил Моррис, — жестокая, включающая владение самим телом человека. А положение коммерсантов Юга было таково, что они оказались фактически порабощены северянами и не могли…»

Каждый год — это превратилось в семейную шутку — он начинал свою речь, и каждый год его прерывали добрым смехом, и он замолкал, показывая, что ценит столь приязненное отношение. Но при этом пожимал плечами, говоря: «Полагаю, моя точка зрения не лишена определенных достоинств, которые, возможно, в один прекрасный день вы сумеете разглядеть». И кто-нибудь обязательно замечал: «Вмешательство государства обычно некстати, если исключить случаи, когда оно нам необходимо, и тогда мы называем его актом гуманности», — или звучало что-то подобное, и ритуал этот разыгрывался ежегодно. Так они убеждали друг друга в том, что находятся у себя дома.

В конце концов, не в том ли цель любого ритуала? Зачем собираться на седер? Зачем вообще любые семейные застолья и собрания? Их главное достоинство — в свободе, с которой можно обсуждать все, что угодно, а помимо свободы, сверх свободы — в радости, которую несет ощущение, что они все здесь, по сути, едины, все свои, и игры в разногласия лишь подчеркивают эту общность.

Такие споры входили в их ритуал. У других были свои традиции, думал он, определяющие их самобытность, успокаивающие: ведь жестокости и зверства, которые внушали страх, существовали не в реальном мире, как они полагали, а лишь в головах. Ну кто станет бороться с такими традициями?

На кухне за его спиной позвякивала посуда. Убирались после ужина. Последние звуки дня.

«Кто станет бороться с этим? — думал он. — Фабрика? С какой стати? Рабочие. Зачем? Рабство, свобода…»

Через дорогу в жарком вечернем мареве неподвижно висел флаг Конфедерации. «Да, он обвис, он потрепан — но не побежден, — подумал он. — Несгибаемость, вот что есть в его недвижности».

А потом он подумал, что флаг слишком уж неподвижен. Что ткань, предназначенная для грубой одежды, не дает флагу даже развернуться и приподняться. Не позволяет выглядеть «развивающимся стягом» — такое выражение пришло ему на ум.

Завтра по пути на работу он увидит тысячи таких флагов. На домах, на лацканах в виде значков, на машинах и, конечно, во время парада. И тогда он задумался о бизнесе, который кто-то построил на этих флагах. «Любой бизнес, — подумал он, — защищенный ханжеством, обречен на успех. — Он кивнул своим мыслям. — Флаги… похороны…» — Он стал подыскивать третий пример.

Рути убрала в буфет последние тарелки. Щелкнула задвижкой кладовой. Да, теперь она закончила. Сейчас он услышит ее шаги на лестнице в палисадник за домом, куда она всегда выходит отдышаться, закончив работу по дому.

А жена сейчас наверху. Сидит на кровати. Читает. Вот и ему пора подниматься. Сейчас он положит сигару в напольную пепельницу, чтобы она тихо дотлела, встанет с кресла и отправиться спать.

Завтра будет много работы. А мировые проблемы останутся. Но что есть такие проблемы, если не иная форма развлечения? Мы ничего не знаем о них. Мы говорим о них так, будто знаем, а сами просто сотрясаем воздух. Он вздохнул и нежно улыбнулся собственным глуповатым мыслям.

НОВЫЙ ДИВАН

В какой-то момент назрел вопрос о новом диване. Сначала он просто его игнорировал, потом делал вид, что не понимает намеков жены. Когда же она поставила вопрос ребром, он стал возражать и объяснять ей, что дом их весьма хорошо обставлен и удобен, что он даже роскошен по сравнению со средними статистическими показателями. Причем вне зависимости от времени и эпохи. А на настоящий момент, пожалуй, и вне зависимости от места.

Когда состоялся их первый разговор на эту тему, он одновременно и знал, и не знал, что победа останется за ней. Немного свыкнувшись с такой двойственностью положения, он объяснил ее себе следующим образом: «Хотя она неправа, необходимо, чтобы она все-таки иногда одерживала верх в разногласиях касательно определенных сторон нашей жизни. Ведь по большей части, когда речь идет о семейной жизни, она делает то, что скажу я. А равенство и здравый смысл — даже если исключить обычную человеческую привязанность — предполагают, что время от времени я должен признавать и исполнять и ее требования. И вообще, как это, наверное, обидно, — размышлял он, — не принимать участия именно в тех областях жизни, где можно стать победителем».

И тогда он напомнил себе, что следует проявлять снисходительность и находить в себе силы на то, чтобы действительно признать — а не притворяться, что признал — ее требования справедливыми.

«Разве она, со своей точки зрения, не принимает такие решения, чувствуя, что делает это ради нашего общего блага? — думал он. — Разумеется, это так. И в этом между нами нет разницы. Принимая такие решения, она стремится улучшить наш общий семейный быт».

И тогда он сказал ей, что да, она может по-новому оформить интерьер гостиной, и устыдился собственной обиды, когда она приняла его капитуляцию как должное и немедленно пустилась излагать подробные планы, явно свидетельствующие о том, что они не только были давно продуманы до мелочей, но и чуть ли не осуществлены на практике.

«Вот в чем моя задача, — думал он, — не „давать согласие“, нет, а признавать, что я даже не имею права одобрять или не одобрять ее намерения».

И все-таки ему пришлось побороться, чтобы пресечь мгновенно возникшее чувство гордости — гордости именно за те смирение и снисходительность, которых удалось добиться, привив себе убежденность, что жена вольна думать, будто ее право самостоятельно принимать решения касательно бытовых мелочей действительно важно.

«Да. Таков итог долгих размышлений, — думал он. И еще: — Так и должно быть. Она ведь просто женщина».

Но мысль о грядущих переменах все равно не давала ему покоя. И он сидел в своем кресле и смотрел на диван, старый удобный диван, на который он с таким удовольствием ложился по вечерам, вернувшись с работы, который так сладко баюкал его субботними вечерами, когда он любил подремать с приятным осознанием окончания рабочей недели.

А потом он посмотрел как бы сквозь диван и увидел не его, а тот, который будет стоять тут через несколько дней. И почувствовал нетерпение. Старый диван, да и вся мебель в комнате и привычная обстановка стали казаться ему отжившими свой век. Ему захотелось, чтобы все переделки уже остались позади, но он никак не мог объяснить, откуда взялось это чувство.

«При попытке это анализировать, — думал он, — приходится признать, что в самой основе наших чувств лежит некая „первобытная“ потребность в одобрении общества».

Здесь он сделал пометку в блокноте: «Реклама должна обращаться (и в этом ее суть) к страху, который испытывает человек при мысли о возможном исключении из общества. Она должна одновременно пробуждать этот страх и предлагать решение для избавления от него».

Шапка на листке блокнота гласила: «Национальная карандашная компания. Атланта, штат Джорджия».

Произнося это слово, прокурор каждый раз словно смаковал его. «Как славно, — думал Франк, — что люди могут общаться подобным образом. Он не столько продлевает звучание этого слова, сколько намекает на его важность, подчеркивает ее модуляциями голоса, причем делает это так, что, разложи мы на составляющие элементы и изучи его ритм и произношение, мы ничего не обнаружим. Ибо научным путем такие нюансы обнаружить невозможно. Здесь есть особый дух», — думал Франк. Он вслушался, как обвинитель тянет свое: «…неправомерно для компании обосноваться на Юге и при этом продолжать именовать себя „национальной“».

Франк улыбнулся, пытаясь отнестись к ситуации с иронией.

«Вот за это меня и повесят», — подумал он.

ТА САМАЯ СУББОТА

В воздухе стояла тяжелая летняя влажность, и вопрос о краске оставался открытым.

«Можно предположить, — думал он, — что такая влажность приведет к появлению плесени. Если сосредоточиться, это становится заметным. Выдает запах. Да, запах влажный и тяжелый, и, хотя не настолько, чтобы плесень уже появилась, нужно иметь смелость признать, что все к тому идет».

Влажность не причиняла ущерба, разве что оскорбляла его чувство порядка. И если уж придется расплачиваться за нее, то несколько позже, когда настанет дневная жара. «Ну что, — подумал он, — это утолит твою жажду справедливости? Ведь остались же в мире уголки, где дует освежающий ветерок».

С этими мыслями он сел завтракать.

Считалось, что ленты в пишущих машинках прослужат два или три месяца. Но на деле они служили дольше — не объясняется ли это повышенной влажностью?

«Что такое краска? — думал он. — Некое вещество, которое определенное время сохраняет полужидкое состояние, что позволяет переносить его с ленты на бумагу. Затем оно высыхает и становится твердым. И разве не могло быть так, что влажность в атмосфере этого города дольше сохраняла краситель в изначальном состоянии, и разве не могло быть так, что недостачи по смете в его компании отражали не отсутствие краски по истечении двух месяцев, а лишь высыхание краски и ленты, а следовательно, их увлажнение могло бы?..»

Он кивнул Розе, садившейся за стол. Попытался представить, как можно обновить ленты в пишущих машинках, заново увлажнив их. Каким образом это можно осуществить? Скажем, катушку с намотанной лентой погрузить в жидкость? Почему, интересно, эта картина не кажется ему столь привлекательной, как тоже воображаемая, но более сложная процедура, согласно которой лента разматывается на всю свою длину — кстати, на какую? («Какова она может быть? — думал он. — Сотня ярдов? Вряд ли. Пятьдесят? Нет, скорее двадцать…»)

«Праздные мысли, — подумал он, — праздные мысли довольного жизнью человека. При двадцати ярдах, — он улыбнулся, когда новая идея пришла ему в голову, — конечно, кое-кому это может показаться глупым… Но если такие ленты растянуть между домами и оставить мокнуть под дождем, разве это не увлажнит их? Интересно, такой метод — полный идиотизм или элегантное решение проблемы? Кто возьмется оценить это с уверенностью? — думал он. — Ведь никто же не пробовал… Все это — если… если дело действительно во влажности… А я уже было увеличил предполагаемый срок службы ленты процентов на тридцать.

Не мысли ли это типичного скряги? — продолжал он размышлять. И сам себе ответил: — Нет-нет. Вряд ли. По-моему, это — обычный деловой подход. И если желание усовершенствовать что-то, предусмотрительность и даже мечты, если все это несвойственно деловому подходу, то я вообще не знаю, что такое ведение бизнеса.

Взять человека, который изобрел колесо. Вы только представьте! Тысячи лет под груз подкладывали катки, и люди мечтали: „Ах, если бы можно было обойтись без этих тяжеленных катков, которые приходится таскать за собой! Но как?“ И вот кому-то пришла в голову мысль закрепить катки под грузом, чтобы они стали одновременно и осью, и колесом. И этот гениальный человек… он наверняка вздрогнул, когда эта мысль промелькнула в его мозгу, вздрогнул, но не от радости, а от страха: „А вдруг не сработает? Ведь если так можно, разве не придумали бы все это раньше? До меня?“

И от того же страха его осенила еще одна мысль, словно озарение: превратить каток в пару колес. И он наверняка подумал: „Почему я?..“

Да, так он и подумал, этот гений. Ведь если он прав, то получалось, что все прочие члены его племени ошибались, и все его племя ошибалось тысячи лет, не разглядев очевидного».

Распахнулась двустворчатая дверь, и вошла Рути с кофейником.

«Это мысли счастливого человека, — думал он. — Не искушаю ли я судьбу? — А еще он подумал: — Господи, как вкусно пахнет кофе. — И выходя из дома: —Уже становится жарко. Скоро парад. Что ж, все идет так, как и должно быть. За все нужно платить. Бывает, по утрам, когда стоит такая влажность, надвигающуюся жару воспринимаешь как неминуемую кару, а бывает — как передышку, отсрочку наказания».

Уже развевались флаги. Вверх и вниз по улице. Флаги Конфедерации. Проходя мимо них, он кивнул.

«У каждого есть право, — думал он. — Кто возьмется утверждать, что заблуждается меньше, чем его противники? Да любой! Верить в то или в это? Ну да, а когда через пять, через десять лет наши убеждения меняются на противоположные, мы изумляемся: „Неужто я мог так думать?..“

И конечно же — вера в государство. В любое. Не вижу в этом ничего плохого. В конце концов, чем государство отличается от частной компании? Да ничем. Оно и есть компания. Сообщество людей. Организованное согласно определенным принципам, которые, как они часто считают — хотя и ошибочно — охватывают все возможные варианты отношений.

Но! Что они делают, когда ситуация выходит за рамки правил и предписаний, лежащих в основе сообщества?»

— Доброе утро, миссис Брин, — сказал Франк.

— Доброе утро, мистер Франк. На службу?

— Да. В контору.

— Парад не пропустите, — сказала она.

— О, нет. Ни за что не пропущу, — ответил он. — Понимаете, мне его видно… видно из моих окон, с пятого этажа.

— На фабрике? Быть не может!

— Может. — Он улыбнулся. — Еще как может.

— Гм… — Она покачала головой, будто говоря: «Да что вы можете знать…»

Они постояли немного, миссис Брин вздохнула.

— Будет жарко.

— Да. Пожалуй, даже очень жарко.

Он тронул шляпу и продолжил путь.

«КОФЕЙНЯ НА УГЛУ»

Двое сидели в «Кофейне на углу», сдвинув шапки на затылок.

— Кто только не говорит: «Если не сделают они, то сделаю я». А я вот не могу такое утверждать определенно, хотя и не исключаю. Все зависит от обстоятельств. Можно столкнуться с некой ситуацией и наблюдать… Скажем, увидеть, как человек действует, и остановить его…

Они покивали.

— И потом, в запале, а?..

— Мда-а-а… — протянули они и снова закивали.

— …в запале. Или даже позже. Видишь ли, я не могу исключить и такой возможности. Человеку свойственно стремиться к тому, чтобы справедливость торжествовала. Пусть и с запозданием. Я это хорошо себе представляю. Ты вынимаешь пистолет и — бах! Понятное, человеческое чувство. И вот что я тебе скажу… — Он придвинул табурет ближе к стойке. — Все законы мира, все религии ведут к одной цели: попытаться законодательно закрепить…

— …угу… — согласились они.

— …возможность поставить такие чувства под контроль. Так-то. Можно сказать… — Он пожал плечами, рука поискала в воздухе идеальное сравнение, а в этой руке, словно ее продолжение, — сигарета, зажатая в желтых сафьяновых пальцах, покрытых пятнами никотина, с крупными слоящимися ногтями. — Можно сказать…

— …вода в решете, — вставил второй.

Он направил указательный палец на собеседника:

— Попал в десятку, — и продолжил: — Все законы мира. Все законы мира, сам Иисус Христос, в запале, в порыве страсти… Потому что… Потому что мы здесь говорим о самой природе человека. И не надо уверять меня, что в ней нет тайны! А самообладание? Сколько, по-твоему, людей в эту минуту разгуливает по улицам с пистолетом в кармане? А какой-нибудь митинг? А какой-нибудь…

— Это правда, — сказал второй.

— Разве это не подходящий пример?

— …самообладание…

— …ну, не знаю, можно ли это назвать самообладанием…

— А что это?

— …само…

— …что?

— Ну-у-у, я же вам говорю, надо лучше слушать. — Собравшиеся у стойки ждали продолжения, будто смотрели давно знакомый и полюбившийся спектакль. — Я думаю, это в равной степени можно назвать желанием… Э-э-э… Желанием быть частью группы. Погоди, подберу слово… Не нарушать…

— …вот именно, — подтвердил второй.

— Ставить интересы группы выше себя.

— Выше кого?

— Того самого человека с пистолетом. Того самого, который, как ты утверждаешь, сейчас разгуливает по улицам и который в интересах своей группы… Нет, погоди секунду, лучше так: который, следуя страстному желанию не быть изгнанным, не оказаться вне группы, да, именно так… воздерживается от поступка, от действия, которое стало бы причиной подобного изгнания. Вот это и есть самообладание… Или нет, смотря как повернуть. Я, право, не знаю, что это на самом деде. Допьешь кофе и скажешь, что ты сам думаешь…

Проходя мимо «Кофейни на углу», Франк бросил взгляд на мужчин у стойки.

ЧАСЫ

Неужели его погубило желание иметь эти часы?

Когда он дошел до перекрестка на Хейзел-стрит, ему захотелось свернуть на Рутерфорд.

«Я волен выбирать любую дорогу, — сказал он себе, — и от любой отказаться, и этот небольшой крюк — всего лишь один из вариантов, не длиннее обычного…»

«Прямее», — подсказал внутренний голос.

«Нет, не прямее, — ответил он. — То есть да. Может быть, прямее. Может быть. Хотя я этого не подразумевал изначально, но целесообразность выбора пути в данном случае может определяться иными критериями: длиной дороги, ее… ее…»

«Что ж, пожалуй, — согласился внутренний голос. — Это вполне допустимо».

«Ее… — подумал он и слегка поклонился, выражая признательность за уступку, — ее красота…» Да, такое слово ему дозволялось. Он кивнул.

Боковым зрением он увидел, как мимо пролетел красный кардинал. Он обернулся, хотя думал, что птичка уже далеко. Но нет — она сидела на дереве неподалеку, на Уолнат-стрит. Он пошел дальше, и оказалось, что идет он по Мейн-стрит, а вовсе не свернул на Рутерфорд, как собирался. Он продолжил путь по Мейн-стрит, то есть сделал именно то, чего не было в его намерениях, и очутился напротив ювелирного магазина «Уинфордс» — там и были эти часы.

«Все-таки человек — свинья, — подумал он. — Я свинья, хотя меня сюда и привел случай, а не умысел. Рассеянность, забывчивость — они и привели меня сюда. С другой стороны, разве само существование этих качеств не говорит о слабости?»

Но факт оставался фактом: часы лежали перед ним. На витрине, в бордово-синей бархатной шкатулке. Внутри она была выстлана шелком, золотые буквы гласили: «Брегет, Париж», а пониже и помельче: «Уинфордс, Атланта».

Классические карманные часы с крышкой. Тонкие, из розового золота. Весь корпус усеян бриллиантиками, которые складывались в особый узор. Мистер Уинфорд когда-то сказал ему, что такой орнамент называется ромбовидным.

— «Брегет», — сказал Уинфорд. — В день битвы при Ватерлоо у Наполеона был «Брегет». — Он помолчал. — Как и у Веллингтона.

— Неужели? — удивился Франк.

Дважды он заходил в магазин, и Уинфорд показывал ему часы: элегантность формы, точность хода, репетир, отбивавший час, четверть часа и даже минуты при нажатии маленькой золотой кнопки.

Франку никогда прежде не доводилось видеть вблизи часы с репетиром, и, когда Уинфорд привел механизм в действие, реакция Франка была — так он сам ее определил, — «как у дикаря, увидевшего самолет».

Ювелир нажал на кнопочку, и часы мелодично, но отнюдь не слащаво, пробили десять раз, потом, тоном повыше, один-два-три и, после паузы, тем же тоном, но чуть быстрее, один-два-три-четыре-пять.

— Десять пятьдесят, — сказал Уинфорд, и Франк понял, что ему следует проверить, не забыл ли он закрыть рот.

— Золотые карманные часы с репетиром, — сказал Уинфорд. — «Брегет», Париж. Мне, считайте, повезло: в этом году в страну завезли не больше десятка.

Глядя на часы, Франк чувствовал, что вскрывается вся его подноготная, обнажается все его существо. «Стою перед этим человеком, как завороженный, — подумал он, — как язычник перед своим идолом».

А когда часы пробили десять пятьдесят и Уинфорд объяснил ему бой репетира, разве Франк не вынул из кармана собственные превосходно работающие часы «Иллинойс»? И разве не показывали они ровно десять пятьдесят, и разве не случилось бы так, что, купив новые часы, он быстро бы убедился, что они хуже старых? И разве не был он достаточно опытен, чтобы знать об этом заранее?

— Человек, у которого есть часы, знает точное время, — процитировал он Уинфорду пришедшее на ум высказывание. — Человек, у которого двое часов, никогда не может быть в этом уверен.

— Этого я раньше не слышал, — сказал Уинфорд.

Он выждал положенное время, чтобы выказать уважение праву Франка на отказ от покупки, но не слишком долго, дабы не намекнуть покупателю, будто он считает его чересчур нерешительным. Потом положил часы обратно в шкатулку, шкатулку вернул на витрину, и Франк вышел из магазина.

Когда он пришел к ювелиру во второй раз, то уже чувствовал себя уверенней. Не было ничего необычного в том, чтобы внимательно и в несколько приемов изучить столь важный — не говоря о его баснословной стоимости — предмет. Да и как такое представить — выложить триста долларов за часы?

Хорошо, пусть вещь редкая. Пусть, как тонко заметил Уинфорд, эти часы со временем будут только подниматься в цене, пусть они будут подарком или вознаграждением, из тех, которыми добившиеся успеха господа вознаграждают себя за труды — вроде автомобилей, яхт, особняков или дорогих сафари.

Но в конечном счете… «В конечном счете, — сказал он себе, — в конечном счете это неправильно».

Неправильно владеть двумя часами сразу. Неправильно тратить деньги на эти часы. Неправильно. Откуда он это знал?

Он не знал откуда. Неправильно, и все.

А можно ли было сформулировать контраргумент и отстоять его? Да. И в таком споре можно было бы одержать победу, не будь это спор с самим собой. А потому тот факт, что вторые часы покупать не следует, остается несокрушимым. Он пожал плечами. Не столько недоумевая по поводу такого самопожертвования, сколько удивляясь собственному просветлению: он постиг, что есть на земле сила, многократно превышающая человеческую, и сила эта определяет действия того индивида, который оказывается в сфере ее влияния.

Он не мог отогнать эту мысль.

И вот он вновь стоял на тротуаре, напротив витрины магазина Уинфорда. Увидел, как внутри владелец беседует с продавщицей. Потом Уинфорд поднял голову и кивнул ему.

«Сукин сын, — подумал Франк. — Неужели он сейчас сделает вид, что ему безразлично, куплю я часы или нет? Неужели он думает, будто я не знаю, что его подчеркнутая учтивость — это не что иное, как попытка склонить меня к покупке часов?»

Уинфорд вышел из магазина, козырьком приставив ладонь к глазам — светило яркое солнце.

«Сейчас заговорит со мной, — подумал Франк, — скажет какую-нибудь пустую фразу, намекнув — или, наоборот, не намекая, потому что так эффективнее (по крайней мере, он так думает) — на часы. А какие у него еще причины выходить на улицу?»

Тем временем Уинфорд поворачивал табличку' на дверях магазина с «Открыто» на «Закрыто».

— В центр направляетесь, мистер Франк? — поинтересовался он.

— Да. На службу. Прекрасное утро.

— Работаете сегодня?

— Да. Надо раскидать кое-какие мелочи. Закрываетесь?

— Короткий рабочий день. День памяти. К тому же…

— Да?

— …дела сегодня все равно не пойдут.

— Все в центре?

— Скорее всего. — Помолчал. — На параде.

Пока они стояли так, вежливо кивая друг другу, до них донеслись далекие звуки оркестра. Особенно отчетливо слышались трубы, бравшие первые пробные ноты.

— Мда-а-а-а… — сказал Уинфорд.

— Ну что ж, — сказал Франк и поймал себя на том, что потянулся в карман за часами. «Нет», — подумал он, надеясь, что Уинфорд не заметил этого движения и не воспринял его как повод заговорить о часах. Но тот уже отвернулся, чтобы перекинуться парой слов с продавщицей, как раз проскользнувшей между ним и полуоткрытой дверью.

— До свидания, мистер Уинфорд.

— До свидания, Сэл, — ответил он. — И вам всего хорошего, мистер Франк.

Франк кивнул и двинулся дальше. Услышал, как за его спиной ювелир зашел в магазин, потом до него донесся шорох опускающихся тяжелых штор.

«Это правильно, — думал Франк. — Это необходимо, чтобы солнце не светило на ковры. Иначе они быстро теряют цвет».

Он удалялся от магазина.

«Я веду себя глупо», — думал Франк.

ФАБРИКА

Вентилятор подул на закладку. Франк посмотрел, как она приподнялась и опустилась на место, когда вентилятор развернулся и погнал воздух в другой угол кабинета. Потом вентилятор подул в прежнем направлении, закладка снова оторвалась от поверхности стола, будто собиралась взлететь. И снова упала.

«Канцелярские товары „Роджерсон“. 231 Мейн, Атланта. Телефон: Мейпл 231. Все, что нужно для вашей конторы».

Вентилятор завершил очередной цикл.

«Что нужно, — думал Франк, — чтобы перевернуть ее совсем? Что написано там, на обороте? Неужели я забыл? Вроде бы какие-то списки, — думал он. — Предлагаемые товары и услуги. Очень удобно. Просто, но эффективно. Закладками все пользуются. Если на закладке напечатана реклама, поневоле обратишь на нее внимание каждый раз, когда видишь эту полоску бумаги.

А вентилятор, — продолжал он размышлять, — всегда возвращается на исходную позицию… Даже если учесть факт весьма незначительного, но неизбежного износа механизма и уж совсем крошечного, но, я уверен, измеримого сдвига вентилятора вдоль поверхности стола… Хотя и кажется, что он неподвижен. Да и подкладка, приклеенная к его основанию, наверняка сводит чуть ли не к нулю любые перемещения вентилятора. Пусть так, — думал он. — Пусть. А оставь я вентилятор включенным на несколько месяцев, заметил бы я по возвращении, что он чуть-чуть сдвинулся? Скажем, я бы отметил его местоположение перед уходом. Разве, вернувшись, я бы не увидел, что оно изменилось? А если бы не изменилось, то, возможно, отсутствие в течение нескольких лет могло бы…»

Он отпустил воображение на волю и представил, как возвращается в свой кабинет через десятки, через сотни, через миллиарды лет, пока однажды вместо разочарования при виде не сдвинувшегося с места вентилятора он увидит…

«Ведь должен же он сдвинуться, — думал Франк. — А если это станет заметным по прошествии веков, то, значит, он находился в движении постоянно. Ибо ощутимый сдвиг есть не что иное, как совокупность множества крошечных сдвигов, неразличимых невооруженным глазом.

А если двигается вентилятор, значит, и закладка находится в движении. А посмотреть на нее, так она просто взлетает и падает на одном и том же месте. Конечно, — тут он печально покачал головой, — этот эксперимент не подлежит лабораторной проверке».

Он тряхнул головой, вынул из коробки сигару и закурил, поглядев на закладку как на строптивое существо, обладающее собственной волей.

«Перемены неизбежны, — думал он. — Этот кабинет не может существовать вечно. Находят целые погибшие цивилизации, погребенные под слоями нанесенных тысячелетиями песка и пыли — хотя я не представляю себе, сколько должно пройти времени — наверное, столько просто не укладывается в моем сознании, — чтобы под слоем пыли оказалось пятнадцатиэтажное здание…»

Эту мысль, то есть вопрос о правдивости утверждения, будто целая цивилизация может быть погребена под слоем пыли, он отнес к категории мыслей, которые могут одновременно являться и не являться истиной.

«Разве можно хотя бы питать надежду узнать, — думал он, — случается ли подобное на самом деле? Ведь природа таких событий такова, что мы неспособны при жизни увидеть их завершение.

Как неспособны, — думал он, стремясь докопаться до самой сути проблемы, — как неспособны контролировать все переменные характеристики. Дело не только в том, что мы не можем прожить достаточно долго. Ведь я даже неспособен проконтролировать, кто входит в мой собственный кабинет и выходит из него. Даже если я скажу: „Мисс Шульц, я прошу, чтобы какое-то время в мой кабинет никто не входил. Даже для уборки. — Он кивнул, соглашаясь с самим собой: вполне разумное требование. — И я прошу не выключать вентилятор. Пусть он остается включенным“. — Он печально улыбнулся. — Ведь все мои распоряжения будут подвержены той или иной трактовке — по невежеству, с добрыми намерениями или злыми, но — неизбежно».

Закладка скользнула вдоль стола. Он поискал причину и нашел — хлопнул полотняный навес за окном. Сквозь приоткрытую раму ворвался ветер.

«Нет-нет, у всего должен быть свой конец», — подумал Франк. Он взял закладку и положил ее на открытую страницу бухгалтерской книги, где левая страница уже была заполнена. Дата: суббота, 24 апреля 1915 года. Он обмакнул перо и записал на правой странице дату следующего рабочего дня: «Понедельник, 26 апреля». Потом промокнул чернила и закрыл книгу. Отодвинул на край стола, придвинул обратно, снова открыл и перевернул закладку: «Печать, переплет, услуги машинистки, бумага, чернила, все товары для регистрационных и бухгалтерских услуг…»

Он кивнул, вернул закладку на место и закрыл книгу.

Снова хлопнул навес. Он подошел к окну и посмотрел вниз. Подумал, что отсюда, с пятого этажа, зной пахнет свежестью.

«Это тащиться вверх по улице жарко. А на такой высоте жара может быть и свежей».

СКРЕПКА

«Но я мог бы выбросить скрепку, — думал он. — Зачем колебаться? Зачем ее хранить? Не такова ли главная функция рекламы, а если такова, то функцией чего является сама реклама?

Ибо чем отличается эта скрепка на полученном письме от тех, что лежат в коробке? Так-так, — продолжал он размышлять, — если бы я относился к тому типу людей, которые… нет, проще, если бы я просто обладал привычкой, — тут он усмехнулся, — хранить скрепки в коробке, в которой они были куплены… А почему бы и нет, коль скоро эта коробка красива (да и, в конце концов, здесь все дело в удобстве и полезности, которые, к слову сказать, лежат в основе познания человеком своих действий)… Многие так и держат скрепки в подобном коробке, что, возможно, весьма разумно и оправданно (как будто я вообще нуждаюсь в каких-либо оправданиях). С другой стороны, со временем коробка изнашивается: ее постоянно открываешь и закрываешь. И я готов утверждать — если бы существовала необходимость в подобных утверждениях, если бы одного предпочтения или привычки (как я упоминал ранее) оказалось недостаточно… Так вот, если бы я хранил скрепки в картонной коробке, разве не привело бы это к пусть и незначительной, но все же ненужной растрате тех скрепок, которые приходят ко мне вместе с письмами? Ведь не станет же человек снимать скрепку с письма и класть ее в коробку — ну же, продолжай, не останавливайся, твердил он себе, — наполненную скрепками другого вида и размера? — И здесь он почувствовал облегчение. Мелькнула неосознанная мысль: — Вот. Я сказал это.

Как далеко мы уходим от собственной сути, — думал он. — Покупая специальную емкость для хранения скрепок, я закладываю возможность для их повторного использования. Снижаю расходы. Повышаю привлекательность внешнего вида моего рабочего стола… Но на самом деле, по сути и в конечном счете, я делаю все это исключительно потому, что мне так хочется. И помимо этого моего желания никакой другой причины не существует. Ни единой. Я могу говорить, что „мне так удобно“, или что это „соответствует моему представлению о практичности“, или что „мне это доставляет удовольствие“, или я могу сделать шаг назад и снова упомянуть ту самую полезность (до которой мне нет ну ни малейшего дела) коробки, в которой мы покупаем скрепки.

Да, да, мелкие привычки лежат в основании главных привычек; да, да, в бизнесе с малой маржой меры по мелкой экономии не просто складываются, чтобы дать заметный эффект… можно сказать, что другой экономии тут просто не бывает. Ну где, помимо таких мелочей, мы можем сэкономить? Разве мы часто переезжаем в другой дом? Или покупаем новое оборудование, или перезаключаем контракты с поставщиками? Нет, нет и нет. То, что мы называем „малым“, и то, что мы называем „большим“…»

Здесь его прервали. Вошла девушка.

Она показала карточку учета рабочего времени, он вынул свою черную коробку, выдал ей деньги, и она ушла.

«Так, — подумал он, — я согнул скрепку. Сделал это почти бессознательно — видимо, само действие доставляло мне удовольствие. А раз начав, продолжил. И теперь скрепка бесполезна. Я превратил скрепку в ничто».

«Вы пошли». — Он услышал слова прокурора.

— Вы пошли в подвал, — сказал прокурор. — Последовали за девушкой, окликнули ее под каким-то предлогом, наверняка как-то связанным с оплатой. А она дала вам отпор — кстати, сколько раз ей приходилось делать это раньше? Она уже научилась избегать вас. Но вы все-таки ее окликнули, и она обернулась. И вы столкнули ее с лестницы. — Прокурор помолчал. — И изнасиловали ее.

Прокурор снова помолчал, медленно покачал головой, прокашлялся.

— Вы изнасиловали ее. Избили ее. Лишили ее жизни.

Франк смотрел в угол комнаты.

СИЛА РЕКЛАМЫ

Он сел на стол и посмотрел на мешок.

«Вот это, — подумал он, — я и называю хорошей рекламой. Видишь и сразу запоминаешь. Такое не забывается… сам образ, а не содержащийся в нем посыл. Потому что она… — Он попытался придумать слово и засомневался, существует ли такое слово вообще, но, проникнувшись духом того, что так пристально рассматривал, решился: — Потому что она прокламационна. Она… прокламативна. Настырна до наглости, и именно такой она мне нравится».

На столе лежал банковский мешок из грубой джутовой ткани. Десять на пятнадцать дюймов, углы укреплены плотными кожаными накладками. Мешок закрывался затягиванием шнура, концы которого были пропущены через застежку — подобие пуговицы величиной с фишку для покера. Когда мешок заполнялся, застежка прижималась к нему, шнур плотно обматывалась вокруг и завязывался, а узел запечатывался воском. На гуттаперчевой застежке песочного цвета было выдавлено изображение висельника с надписью: «Уэллс Фарго не забывает никогда».

«Я готов этому верить, — думал он. — Готов верить, и будь у меня преступные наклонности, я обратил бы свой взор на другую добычу. Вот она, сила рекламы. Убедить человека, склонить его к отказу от своих намерений, внушить мысль, что существует иное решение, более простой и эффективный метод. Вот она, сила рекламы».

КОНЕЦ РАБОЧЕГО ДНЯ

Рабочий день подошел к концу. Было тихо. Парад закончился, он остался один.

Ему пришло в голову, что в те дни, когда он оставался в конторе один и сам занимался своей корреспонденцией, он всегда отрывал от листа именно то количество марок, которое было нужно.

Сидя в одиночестве в своем кабинете, по воскресеньям или субботними вечерами, закончив с письмами, написав адреса и заклеив конверты, он открывал ящик и вынимал кожаную папку, заполненную листами марок. Он начинал отрывать зубчатые квадратики — вверх и вбок, вверх и вбок, — а когда дело доходило до наклеивания их на конверты, то, сколько бы писем он ни подготовил к отправке — пять, десять или сорок, — оказывалось, что он оторвал именно такое количество марок.

Это его радовало. Но потом радость бледнела. «Нет, — размышлял он, — это вовсе не признак „избранности“, как мне нравится думать. Скорее всего, так получается в результате многократного повторения одного и того же действия, доведенного со временем до автоматизма. Напротив, было бы странно, если бы я не мог подсознательно отсчитать приблизительно то количество марок, которое нужно». — «Да, конечно. Однако, — возражал внутренний голос, — речь ведь идет не о приблизительном количестве. Ты угадал число марок с абсолютной точностью. И так происходит каждый раз». И эта мысль неизменно тревожила его в конце рабочего дня с приближением момента, когда надо будет вынуть из ящика кожаную папку с марками.

«Я знаю, что у меня это получается, — думал он, — пока и если я делаю это бессознательно. Более того, я справлюсь, даже если подойду к делу осознанно; но я не знаю, смогу ли я, полностью осознавая и сам процесс, и получаемое от результата удовольствие — а в данных обстоятельствах такое удовольствие есть не что иное, как тщеславие, и нечто иное, как идолопоклонство (разве не сказал я, что угадал не „приблизительное“, а точное количество марок? разве я не умаляю свои способности, называя их самыми обыкновенными, но одновременно оставляя за собой право ощущать их как… как… — В этом месте внутренний голос подсказал ему слова, которыми он не хотел себя тешить: „знак избранности“…) — смогу ли я в таком случае получить столь же точный результат».

Иногда ему хотелось, чтобы количество марок не совпало с количеством конвертов. Изредка случалось и такое. Но и в этих случаях он бранил себя за то удовлетворение, которое чувствовал.

«Получается, — думал он, — я вознаграждаю себя не за удачу с угаданным числом марок, а за чистую случайность».

В конечном счете, по его мнению, весь смысл этой церемонии с марками заключался в том, что она являлась завершением любимого времени дня. Она завершала субботу или воскресенье, проведенные наедине или почти наедине с самим собой, в своем кабинете на фабрике, когда можно было в свое удовольствие доделывать мелкие, вечно ускользающие дела, приводя все в порядок. Не торопясь. Как шеф-повар, наверное, делает это после банкета. Приводит кухню в порядок.

Он очень ценил это время, когда ему удавалось побыть в одиночестве в своем кабинете. Принимал его как награду, как шабат, хотя и находился на службе. Занимаясь своей корреспонденцией, он испытывал приятное чувство всемогущества. Он находил в этом занятии и радость созерцания, и возможность для самовыражения. Он будто своей волей преграждал путь потоку бесконечных дел, и отклонял его по своему усмотрению, и заставлял его течь в том ритме, который был удобен для него лично.

А если его вдруг посещало желание посмотреть в окно, выкурить сигару, полежать на диване, сняв пиджак и оставив его на вешалке…

Если удавалось полежать вот так, устроив ноги на подлокотник дивана, голова ниже ног, пепельница рядом, поближе к левой руке, на ковре, свободно текут мысли о той девушке… о любой девушке из тех, что красуются на плакатах в клубах: высокая грудь, узкие мальчишеские бедра, тонкая гибкая талия… Иногда он вздрагивал и просыпался, в голове еще горит огонь пригрезившихся фантазий, спина влажная от пота после чересчур глубокой дневной дремы… Что ж, для таких случаев есть универсальный рецепт — ледяной кофе. И, слава Господу, есть кому его приготовить.

Что может быть прекраснее чашки ледяного кофе с капелькой, только капелькой сливок? И как он жалел тех, «еще не отлученных от груди», как он их про себя называл, которые на одну часть кофе вливали две части молока.

Ледяной кофе. Капля сливок. Спасибо, без сахара, день и без того жаркий. Влажное полотенце, чтобы протереть шею, и еще одно, сухое. Носовой платок из бокового кармана заткнут за ворот рубашки.

Принесут кофе, он вернется за стол, выкурит сигарету, и письма почти готовы. В награду — неторопливая сортировка по двум стопкам, сюда письма, сюда конверты, а потом превращение двух стопок в одну — стопку готовых к отправке писем, ожидавших последнего шага — марок. И вот тут-то наступал заключительный аккорд. Ибо эта короткая, тревожная, но доставляющая несравненное удовольствие немая сцена была своего рода прощанием, разве нет? Да именно прощанием. После которого надо будет идти домой.

СУД

Ему приходилось слышать еврейское проклятие: «Чтоб пришлось тебе, невиновному, судиться». Теперь он понял его значение.

Он понял, что неправая сторона могла утверждать (и утверждала) что угодно, обращаясь по своему усмотрению с законами вероятности и логики, в то время как пострадавшая, несправедливо обвиненная, сторона могла прибегнуть лишь к скучному факту своей невиновности и понесенного ущерба. Состязание сторон, судебный процесс, все это было, по сути, развлечением, зрелищем, а он, обвиняемый, пользовался презумпцией невиновности не больше, чем любой непопулярный человек в любое время.

Суд в его случае стал инверсией закона о презумпции невиновности: он был не только признан подозреваемым, не только обвинен (отрицалась сама возможность ошибки, содержащейся в презумпции невиновности), он был заведомо сочтен виновным. Он уже был виновен, а суд существовал исключительно для того, чтобы продлить во времени развлекающее публику наказание и утвердить его под другим именем.

Пуританская этика привела к типично американскому ханжеству, отрицающему потребность в развлечениях. Поэтому приятные, доставляющие удовольствие действия назывались Служением Высшему Благу, сам факт получения от них удовольствия отрицался, и за это отрицание шла отчаянная борьба. А удовольствие, извлекаемое из публичного акта, было тем больше, чем мрачнее и отвратительнее оказывалось деяние в глазах общества.

В 1854 году в Болонье заболел еврейский мальчик. Няня, католичка, опасаясь за бессмертную душу ребенка, втайне крестила его. Потом она рассказала об этом своему священнику на исповеди, и церковные иерархи прослышали о крещении. Мальчик выздоровел, но епископ Болоньи, придя в ярость от мысли, что отныне христианский мальчик воспитывается в еврейской семье, велел выкрасть и спрятать мальчика. И никакое давление со стороны семьи, друзей, мирового еврейского сообщества, иностранных глав государств не заставили церковников вернуть ребенка.

В таком случае даже утверждение, что существуют семейные «права», предполагает наличие противоположной точки зрения. Но не будь противоположной точки зрения, похищение ребенка лишилось бы своей ценности как повода для развлечения и превратилось бы просто в отвратительное преступление.

Теперь он понимал, в чем заключается еврейское проклятие.

ПАМЯТЬ

Шорох вентилятора в тот момент, когда она стояла в его кабинете, мешался с другим воспоминанием.

Раввин сказал, что, когда человек изучает Тору, читает одни и те же главы в одно и то же время, год за годом, смысл текста начинает меняться; но поскольку текст остается прежним, значит, меняемся мы сами.

Но каждый раз, когда он вспоминал о той субботе, он вспоминал и о девушке, и в памяти возникало одно и то же: шорох вентилятора, вздувавшего ее подол. Она стоит и просит выдать ей жалованье. Ветер треплет платье, и до него доносится запах немытого тела.

Может, этот запах со временем становится в его памяти ярче и сильнее? В тот самый момент он подумал, в каком оказался бы затруднении, если бы ему пришлось заняться сексом с девушкой, от которой так сильно пахнет потом. По всей видимости, память не удержала эту мысль, потому что, когда они пришли и спросили его: «Вы знаете эту девушку?», он ответил отрицательно. И когда ему сказали: «Она работает на конвейере», он тоже не вспомнил ее.

— Там так много девушек, — сказал он.

— Но эта на удивление хорошенькая.

— Правда? — Он пожал плечами.

Нет, не для того, чтобы подчеркнуть свое безразличие, это была, как он считал, совершенно естественная реакция. И не для того, чтобы сказать: «Вы так считаете, допустим. Но у меня на этот счет может быть другое мнение». Нет.

И никакого подобострастия, услужливости. Он не говорил: «Вы же знаете, мне не положено обращать внимание на ваших хорошеньких женщин», — но, оглядываясь назад, он, такой сдержанный, корректный, осмотрительный — не игнорирующий того факта, что речь шла о (как он его охарактеризовал для себя) «сложном вопросе», — но не лишенный достоинства, он настаивал на своем праве не проявить интереса к хорошенькой женщине. Вот он и пожал плечами.

«Она была очень хорошенькая», — сказал полицейский, будто подразумевая, что… «Что подразумевая? — думал он. — Что любой мужчина мог захотеть изнасиловать и убить ее?»

Нет. Он пожал плечами. Он действительно ее не помнил.

Почему ее запах внушал ему такое отвращение? Почему он вообще обратил на нее внимание? Уж очень хорошенькой она точно не была.

«Дешевые у них понятия о красоте, — думал он. — Да и как могло быть иначе?»

Но потом он понял, что они заметили. Заметили раньше, чем он сам. По тому, как он пожал плечами. Сознательно он не помнил ее, но они сумели прочитать то, что хранилось в его памяти, скрытое от собственного сознания. Возможно ли это?

Да. Он вспомнил ее. Позднее. И рассказал им. Обо всем, кроме запаха.

Кроме запаха. Он знал — расскажи он про запах, его точно повесят.

Ее засаленное платье выглядело таким жалким. К вентилятору была привязана желтая ленточка. Эта трепетавшая ленточка казалась чище, чем ее изношенное синее платье. И зачем, черт возьми, она смотрела на него? Он ведь уже заплатил ей. Почему она не уходила? И что ему было за дело до этого? Разве он в ответе за каждую девушку на фабрике?

Они считали, будто за ним утвердилась слава развратника. Сначала одна девушка, потом вторая рассказали о том, как он к ним приставал. Упоминали о событиях, которых не происходило и не могло произойти. Но в их устах все звучало очень правдоподобно.

«Их истории так реальны, — думал он. — Да они скорее умрут, чем откажутся от собственных слов. Я уверен. Они скорее отправятся на виселицу, чем признаются во лжи».

«Вы, вы, воплощение благородства! Вы, пришедшие сказать правду, рискнув всем», — сказал тогда прокурор.

При этом воспоминании Франк фыркнул и покачал головой. Чем это они рисковали, скажите на милость, чем они могли рисковать, если ложь обеспечила им всеобщую симпатию и печальную известность?

— В субботу, значит, подошел ко мне, а мы как раз на втором этаже, уходить, короче, собираемся. Он и говорит мне остаться. Ну, подружки мои спустились, а я думаю, может, он хочет сказать, что наконец-то поставит меня ближе к началу конвейера, я ж там работаю уже шестнадцатый месяц, а мне обещали, что через двенадцать месяцев, если я буду справляться, меня передвинут. А шестнадцатый месяц пошел, и ничего. Вот уж не знаю почему, справляюсь-то я куда как хорошо. Ну я и подумала: сейчас скажет, что меня наконец передвинут.

Тут она опустила голову.

И тогда судья, таким мягким голосом, какого Франк за ним и не подозревал, будто все робкие попытки противостоять жестокостям этого мира воплотились в его словах, сказал:

— Прошу вас, продолжайте. — Потом вздохнул и повторил: — Прошу вас.

И она подняла голову. Смело, молча, благородно. Да кого бы не поразило такое мужество, подумал он, кроме человека, которого ее ложь отправляла на смерть?

«Я что, схожу с ума? — подумал Франк, вспоминая то судебное заседание. — Да нет же. Нет. Так лучше. Мне лучше. Но когда я сидел там…» При этой мысли он снова оказывался в зале суда. Словно в горячечном сне. Он снова сидел в этом зале, окруженный врагами, чувствуя, как собственный разум разрушает его.

«Не то чтобы они лгали, — думал он, — и не то чтобы меня обязательно казнили, но ведь никто никогда не узнает. Никто никогда не узнает. Никто никогда не узнает, — думал он, когда они аплодировали ей. Когда она спустилась и пошла по проходу, а судья требовал тишины, и судебный пристав требовал тишины, но все и каждый в зале суда знали, что они это делают лишь ради формы. — Они все повязаны негласным правилом, — думал он. — Даже в этом незатейливом ритуале, когда каждый знает, что другой знает, и каждый счастлив сыграть отведенную ему роль. Счастлив от такого единодушия.

Бедная ты, бедная похотливая мразь», — думал он.

В ушах стоял грохот голосов, которыми взорвался тогда судебный зал. Затем тембр его сменился — зрители провожали глазами Элис, девушку с фабрики, которая выходила из зала суда. Потом ее приветствовала толпа в коридоре, потом — толпа на улице. Он живо представил ее лицо, маску сдерживаемых чувств, смирения, безупречно разыгранную скромность, честную простоту, понимание, что она, бедная фабричная работница, недостойна таких похвал, но принимает их, ибо восхваляют не ее, а всех женщин Юга в ее лице.

«Да, в таком качестве, — говорила она своей походкой, своим опущенным долу взглядом, всем своим видом, — да, в таком качестве я могу их принять».

А он не мог встать со своего места и убить ее — вот в чем была главная несправедливость, — убить ту, которая убивала его. Приблизила его смерть своим лжесвидетельством. Он не мог спрыгнуть со скамьи подсудимых, в проход между рядами, проскочить под руками шерифов, врезаться в толпу, кипевшую в зале и коридорах, и пробраться сквозь нее. Может, у него получилось бы, стань он юрким, как мышь, таким быстрым, что они не успели бы ничего заметить, — и дальше, по коридорам, по лестницам, на улицу, где он бы увидел бы эту шлюху, окруженную… Но минутку, минутку, тогда он был бы свободен! Он развернулся бы в другую сторону и помчался к пристаням, на какое-нибудь судно, или, наоборот, бежал бы из города…

Жизнь беглого раба манила его. Он забирался бы ночевать в амбары, ел бы… интересно, а что бы он ел? Впрочем, это предстояло узнать со временем. Постепенно он бы разобрался, как жить такой жизнью, в которой времени предостаточно. Он ведь был таким маленьким, и быстрым, и легким, и все эти качества отныне будут играть ему на руку…

Ему не нужно многого. На самом-то деле ему нужно совсем мало. В этом заключалась его тайна. В этом была его сила.

ДОЖИДАЯСЬ АДВОКАТА

И еще, конечно, был страх того, что скажут «они».

«Они» — скорее евреи, чем христиане; настоящие христиане в любом случае что-нибудь скажут, и повлиять на их мнение не сможет никто.

«Они смотрят на нас, — думал он, — как мы смотрим на этрусков: странный народ, о котором мы ничего не знаем. „Главная характеристика религии, которую вы исповедуете, — он мысленно придал своим словам нужный акцент, — это несомненно скрытность. Вы — тайные евреи“».

Он мысленно увидел их реакцию, реакцию своих друзей-евреев, к которым обращался. Увидел, как они тихо и недоуменно ожидают продолжения, как будто сейчас, после фразы «вы — тайные евреи» последует некое новое утверждение… Но, поняв, что такового не последует, они отворачиваются и молча переглядываются, дабы убедиться, что сосед думает то же: им только что заявили, что огонь горячий.

«Тайные евреи, — думал он. — А Книга Левит грозит опустошением земли, если израильтяне не будут соблюдать заповеди. Там говорится, что земля удовлетворит себя за субботы свои во дни запустения[2]. Разве это нельзя применить — как это наверняка происходило, и я бы мог это утверждать, если бы знал Талмуд и комментарии — к еженедельной субботе?»

Он ненавидел выражение собственного лица, когда ему приходила — и он это осознавал — мысль, которую он полагал глубокой. В такие моменты мышцы лица расслаблялись, глаза смотрели вниз и чуть в сторону, но, когда он ощущал, что лицо его приняло соответствующее выражение, когда осознавал, что унесся мыслями вдаль, ему становилось приятно. Он чувствовал, что его лицо при этом несло на себе печать приближения к мудрости, и полагал, что в такие минуты становился красивым, пусть только на короткий период. И он ненавидел себя за такое предположение и за удовольствие, которое получал от этой мысли.

«Кто я такой, чтобы претендовать на мудрость, и что это за мудрость такая, если она мгновенно перевоплощается в гордыню? До чего же я слаб. Слаб до отвращения. И это ощущение превосходства над своими близкими, которое мной овладевает… — Он покачал головой. — Да кто я такой, чтобы чувствовать свое превосходство?

Говорят: „Если ты встаешь бодрым после молитвы, твоя молитва была услышана“. Я желал часы „Брегет“. Золотые. С моими инициалами на крышке. И я сказал об этом. И жена купила мне эти часы. Счастье обладания ими оказалось омрачено мыслью о том, что я сам напросился на подарок. Получился не сюрприз, а предвосхищенное удовлетворение желания, иначе говоря, разочарование. Я подстроил покупку часов. Выстрадал ее. Что, разве „Брегет“ показывает время точнее, чем „Иллинойс“? Или чем грошовый „Ингерсолл“? А если и так, что с того? Ведь каждый раз, когда я смотрел на эти часы, в мою голову могла прийти только одна мысль: „Вот часы, которые я выпросил у женщины“.

А теперь я думал бы, глядя на них: „Часы такого несравненного качества никогда не сломаются. Я буду носить их до самой смерти. Это воистину мои часы: я просил о них, и моя просьба была исполнена, и я обрел их“.

И вот их нет. Они могли бы предупредить меня, что не следует брать их с собой в тюрьму. Они остались бы у жены. Лежали у нее на бархатной подушке под стеклянным колпаком. Или на специальной подставке. Или висели, да… — Он мысленно поздравил себя с тем, что не содрогнулся от этой мысли. — Да, именно висели, потому что часы можно повесить, как любой другой предмет, как человека… И зачем только я взял их с собой на суд? И зачем столько раз доставал их, чтобы взглянуть на время? Зачем?

И все-таки. Все-таки. Боже правый, и все-таки я ничего не мог с собой поделать… Будто надеялся, что процесс вот-вот закончится. Хотя какой уж там конец… И все-таки я взял с собой часы. Будто их цепочка могла послужить мне доспехами.

И я носил их в субботу. Я работал в субботу, я не соблюдал субботу. Разве меня оправдывает тот факт, что и тысячи других людей поступали так же, и среди них моя родня? Коль скоро наша семья…»

Он поднял голову, услышав, как заскрипела, открываясь, деревянная дверь в конце коридора, старая зеленая дверь, которая вела в комнатку охранника.

Кивнул. За дверью была печка, и кофейник, и дощатый стол. Там было чисто и уютно.

Интересно, сознает ли охранник, как у него уютно? Оттуда доносился особый запах. Запах кофе, а еще он почувствовал запах кожи от нового портфеля, и услышал его поскрипывание. По коридору шел его адвокат.

ПРОКУРОР

Поднялся прокурор. Опустил голову, подвигал щеками, будто пытался высосать что-то, застрявшее между зубами. Повернулся к присяжным:

— Давайте немного порассуждаем о черной расе. И начнем с цитаты из Священного Писания. Ибо разве не написано во Второзаконии, что если рабу твоему хорошо у тебя, «то возьми шило и проколи ухо его к двери, и будет он рабом твоим на век»[3]. И я спрашиваю вас: кто согласится на подобное? И отвечаю сам, понимая, что вы прекрасно знаете ответ: это лучше, чем имеющаяся альтернатива. Альтернатива, которая непостижима для негритянского сознания. Непостижима для сознания человека, воспитанного — нет, рожденного на свет рабом. И вы знаете это не хуже меня.

…отправиться в мир — в чуждый для него мир — без всякой на то подготовки, и столкнуться с гонениями, нет, не за то, чем он является, а за действия, которые он совершает. Скажу больше — не за наглость таких действий, но за их неизбежную направленность на разобщенность, которая выливается во многие мучения и для черного, и для белого, но — и я знаю, вы, слушающие меня, сейчас согласитесь и разделите мою скорбь — бесконечно более тяжелые для черного.

Покинуть родную среду? Хлебнуть праведного гнева сумасшедшего города, и все ради странной причуды? Зачем? Кто согласился бы на такое?.. Кстати, вспомните поговорку, которая гласит, что, если бы каждый в этом мире действовал в своих интересах, на земле наступил бы рай. Да, мы можем представить себе негров, которые вследствие недомыслия, вследствие, как я говорил, странной причуды покинули бы дом хозяина. Мы испытали и такое. И неизбежным следствием…

«Почему я не могу выкинуть из головы фабрику, — думал Франк. — Это странно. Совершенно не умею сосредотачиваться. Мистер Фаулер способен говорить часами напролет, не переводя дыхания, а я сижу здесь и по десятому разу прокручиваю мысль о цене на кедровые болванки. К черту кедровые болванки. Подумаю о чем-нибудь другом. О Бруклинском зоосаде и повадках обезьян. И о том, что никто не может сказать об этих обезьянах ничего нового… — Лицо его вдруг просветлело. — Кроме этого! Моррис-то утверждал, что никто не может сказать про поведение обезьян ничего нового и поучительного, а я вот взял и сказал».

— …и посмотрите на него! — услышал он возглас прокурора, обернулся, чтобы посмотреть, о ком речь, увидел, что все взгляды в зале суда устремлены на него, почувствовал застывшую на своих губах усмешку и тут же понял, что следующая фраза Фаулера неизбежно станет обличением этой усмешки.

— …пока мы сидим здесь, господа… — Он увидел, как покивали присяжные. — …этот человек, — продолжал прокурор, — взявший простую рабочую девушку, девушку с Юга, которая всего-то хотела заработать на кусок хлеба, хотела помочь семье… И он взял ее, и изнасиловал ее, и убил ее, и спрятал улики… Он, у кого хватило наглости обвинить негра, да, негра, который, обратите внимание, также в известной степени находился под его попечением… Он, одного присутствия которого в качестве гостя — я подчеркиваю это слово, джентльмены, именно гостя — в нашем штате, в нашем городе, было бы достаточно, чтобы со всем смирением и благодарностью считать себя облагодетельствованным…

«Нет, а ведь он хорош в своем деле, — подумал Франк. — Этого у него не отнять».

Фаулер тянул свою бесконечную речь, а Франк честно попытался придать своему лицу подобающее выражение.

«Смотреть в сторону, значит признавать свою вину; смотреть им в глаза, значит провоцировать их на агрессию; взгляд прямо перед собой они могут расценить как молчаливое согласие на наказание».

— …да, смутитесь, растеряйтесь, вам не помешает, — услышал он голос прокурора. — Воистину не помешает. Возможно, это станет первым проявлением чего-то человеческого, которое мы увидим в вас с начала…

«Обезьяны. Фабрика, кедровые болванки, тетушка Бесс…»

В зале висел тяжелый дух пота и табака. Воздух был неподвижен, как камень. Слова прокурора падали медленно и тяжело, одно за другим. Франк сидел, как затравленное животное.

«Будь он невиновен, он бы сейчас просто встал и убил прокурора на месте, — подумал один из репортеров. — Любой человек так бы и поступил. Я поступил бы именно так».

ДЖИМ

Один шаг, затем другой. Франк сидел в зале суда и верил, как верила вся его семья, в некий скрытый пока план, или особую компетентность, или стратегию, или талант, которые в конце обязательно откроют всем глаза на дикую, чудовищную ложь, которой, по сути, являлся весь этот процесс.

Но день проходил за днем, они спорили о часах и минутах, когда он вышел из дома, о личности Мальчика на Велосипеде, о том, когда именно он разговаривал с миссис Брин и что он ей говорил про парад.

А Франк сидел там и думал: «Да. Скверно. Бессмысленно. В каждый отдельно взятый момент суть дела игнорируется, и в результате присяжные смотрят на меня как на чудовище. А я должен сидеть здесь и наблюдать за свершением правосудия. Ибо есть тут некая последовательность, некая ритуальная пытка, от которой Господь, по милости Своей, ограждал меня прежде. И если мне суждено пройти через этот процесс, я пройду через него, как многие другие несправедливо обвиненные прошли до меня. Я ничем не лучше. И если это на самом деле некая инициация, если это обряд, позволяющий открыть в себе мужество, то я постараюсь воспринять его именно так».

Здесь его мысли начали крутиться вокруг темы «американизма». Он начал искать и находить удовольствие в чувстве единения с судьей и обвинителями, ибо все они были связаны с понятием американизма. Все они были объединены неминуемо искаженной, но все-таки попыткой добраться до истины посредством формальных процедур.

«Если я перестану так думать, то сойду с ума», — сказал он себе.

И он упорно придерживался такой точки зрения, день за днем. И всеми силами боролся с желанием взглянуть на часы. А прокурор тем временем твердил, указывая на него: «Вот оно сидит, чудовище. Посмотрите на него: он невозмутим. Ни скорби, ни других чувств. Ни намека на раскаяние или стыд. Он едва ли вообще осознает трагедию, причиной которой стал».

И Франк поворачивался к присяжным и видел, как они бессознательно кивают головами в знак согласия. Как они поглощены тем, что он про себя называл жаждой добродетели.

Они смотрели на него с отвращением, и чем дольше тянулся суд, тем сильнее было это отвращение; хуже того, они явно поздравляли себя с тем, что способны на время волевым усилием отрешиться от этого чувства.

Они убивали его.

А как им нравился Джим и его показания.

— Да не-a, да разве ж я…

— Вы писали эту записку?

— Да не-а… Да мог б я писать, разве ж работал бы на фабрике. Хотя я-то не прочь…

Здесь Франк повернулся и увидел, как и ожидал, что присяжные кивали. Им нравилось смотреть, как Джим на их глазах создает образ Счастливого раба, и они кивали, сначала в предвкушении, а потом одобрительно, наблюдая этот ритуал демонстрации покорности.

— …то есть очень даже рад, что у меня есть работа…

«Да, Джим, — думали они, — так и устроено общество. Когда каждый благодарен за то место, которое в нем занимает, и действует соответственно. Да разве Сильный не накормит Слабого? Разве Белый не направит Черного?..»

И кто при таком раскладе оказывался вне системы? Жид. «Черномазый в n-ой степени», как писали о нем в газетах, которому следовало бы быть осторожнее, коль скоро ему был дарован почти-больше-чем-просто-условный статус Белого человека. Но… Да, теперь они ясно это видели. По его глазам, о которых так часто писали газеты. По его «беспощадному взгляду», как они говорили. Пустому взгляду. Отсутствию угрызений совести. Какой контраст с этим образцом раскаяния, с этим человеком, с Джимом, который, хоть и принадлежал к низшей расе, уступал в интеллекте и способностях, занимал более чем скромное положение, был все-таки равен всем и каждому в своем самоотверженном стремлении к идее единения нации.

— …и когда…

Джим замолчал, и Франк увидел, что судья, адвокаты, весь зал суда, да и — если на то пошло — весь мир, ждут. Терпеливо. Подбардивая: «Да, Джим. Да. Мы знаем, это трудно. И мы знаем, что даже с нашим благоволением твоя прирожденная учтивость — не говоря о похвальном понимании своего места — не позволяет тебе упомянуть Белую женщину. Да, но мы подождем».

— …и когда…

Джим снова замолчал, на лице — робость и растерянность. «Люди, — говорило это лицо, — я так больше не могу. Понимаю, вы ждете продолжения. И я бы очень хотел доставить вам удовольствие и исполнить свой долг. Но мной движет скорбь. И я понимаю, как неуместно, как нагло, как почти непристойно было бы с моей стороны выразить скорбь по поводу смерти Белой женщины. Я потерян. Помогите мне».

Когда Франк вспоминал этот момент, он почти видел, как прокурор поднялся со своего места, подошел к Джиму и положил ему руку на плечо. На самом деле этого не произошло, но ощущение было очень сильным, и Франк полагал, что не только он путался в воспоминаниях. Потом Джим продолжил говорить о девушке. Оказывается, он видел, как неделей ранее она «шепталась о чем-то» с Франком в узком коридоре за разгрузочной площадкой. Видел, как Франк наступал, а она пятилась и качала головой. Потерянная, смущенная.

Существовал ли на самом деле такой человек?

СУД ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Как они могли говорить, что Джим не умеет писать?

Франк и его адвокат утверждали, что существует написанное Джимом заявление, в котором он просит отменить увольнение и вновь взять его на работу. Они обыскали весь кабинет, все папки, но заявления не нашли.

Впрочем, и без этой записки разве могла обвиняющая сторона строить свою аргументацию на голом отрицании: «Никто не видел, как Джим пишет, следовательно, он не умеет писать»? Но Франк видел, как он пишет, и секретари видели. Их вызвали, одного за другим; и один за другим они опровергли существование заявления, написанного Джимом. Именно само его существование. Они не говорили: «Я не помню, чтобы когда-либо видел такое заявление», а утверждали: «Нет. Такого заявления никогда не существовало».

Не существовало? А как тогда Франк общался с Джимом, когда тот просил вновь взять его на работу? Все показания сводились к тому, что Джим в контору не заходил. Тогда как же они общались? Франк написал, и Джим написал ему в ответ.

В очередной раз совещаясь с адвокатом, Франк попытался обратить его внимание на эту несообразность. «Спросите у них об этом», — сказал он, и адвокат, как обычно, посмотрел в сторону, подразумевая: «Пожалуйста, не рассказывайте мне, как я должен вести дело. Я не буду ставить вас в неловкое положение, объясняя, насколько вы некомпетентны в данной области».

Но адвокат был глуп.

Франк ясно видел теперь: то, что он принимал за мужество, было просто авантюризмом. Адвокат не хотел, чтобы Франка оправдали. Ярость целого города обрушилась бы на него в случае оправдания. Нет. Он хотел только, чтобы все видели, как он отчаянно пытался. Чтобы все видели, как ценой личной жертвы он реализует священный принцип — право на справедливый суд.

«Какой же я дурак. Каким я был дураком, — думал Франк. — Зачем я ввязался в этот фарс? Да что этот человек вообще выиграл бы от моего оправдания? Вознаграждение скромное, причем есть все шансы, что, выиграй он дело, этот гонорар стал бы последним в его карьере.

Мразь, — думал он. — Так и вижу его в клубе, в одном из их притонов. Самодовольный. Самоуверенный. „Ты поступил правильно…“ А он, разумеется, возражает. Качает головой — „все это очень печально“. Гнусно, раз уж на то пошло, но коль скоро замешаны принципы… А собеседник ему: „Нет-нет. Ты поступил правильно“».

Он так и видел обоих. В каком-нибудь клубе. На веранде. Самозабвенно поздравляющих друг друга. Называющих черное белым. Как похоже на христиан. Как это похоже на христиан, думал он.

СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ

Конечно же он смотрел на девушку. Как он мог на нее не смотреть? Он был мужчиной. Но именно этот очевидный факт они поставили под вопрос на медицинском освидетельствовании.

Фаулер говорил про «слухи о его изъяне и извращениях». Что за слухи? Их никогда не существовало, пока Фаулер не начал утверждать обратное.

Потом девушки выходили по очереди и утверждали: «Он не мог делать это так, как другие мужчины». А потом: «… его изъян», и две из трех споткнулись на слове.

В чем должен был состоять этот таинственный изъян? Отвратительный, так никем и не описанный, ибо неописуемый порок? В том, что, как и многие, он обладал неуемным сексуальным аппетитом, но, в отличие от этих многих, был не в состоянии удовлетворить его? Что он, еврей, исходил похотью, как чернокожий, но его «акт», в отличие от впечатляющего, как это принято считать на Юге, «акта» черного мужчины, был жалок и смешон, ибо, по существу, он был евнухом?..

Так поэтому они и выбрали его в качестве убийцы? Именно его, а не уборщика Джима, который, это же очевидно, и убил девушку? Ведь Джим пришел к ним, считай, мертвецом. Его судили и признали виновным как минимум по двум причинам: он находился в двух шагах от места преступления и он был черный. Джима осудили бы и без улики, которая лишь подтверждала его вину, добавляла голос логики к голосу расового предубеждения.

Джим был уже мертвецом. Он изнасиловал и убил девушку, а потом нацарапал на клочке бумаги: «Я пешу ето а бальшой чорный чилавек ка мне престает».

— Зачем черному человеку, — говорил прокурор, — зачем черному человеку пытаться отвести от себя подозрения, указывая на самого себя?

— Зачем человеку вообще убивать? — говорил защитник. — Эта записка — подделка…

— Вы что, пытаетесь сказать, — отвечал Фаулер, — что этот негр, уборщик, будто шахматист продумывает на три хода вперед, что человек, недалеко ушедший от обезьяны, рассчитывает: «Я убью, я изнасилую и убью…»

В этом месте и зрители, и присяжные, и судья наклоняли головы, как они всегда делали, когда речь заходила об убийстве: в знак уважения к умершим, в знак солидарности друг с другом и с предыдущими поколениями, которые на протяжении веков поддерживали этот кодекс — бесформенный, неопределенный, а может, и вовсе не существующий кодекс, которому, как они думали, все они должны следовать.

«Что это за кодекс? — думал Франк, пока прокурор тянул свою речь, снова демонстрируя удивительное владение тембром собственного голоса, что неизменно околдовывало и приводило в восторг слушателей. — И что это за право? — думал он. — Что за сладость, пресыщение которой не наступает никогда? Добродетель?»

— … до смерти, до самой ее смерти, а потом написал записку? Можно ли допустить абсурдную мысль, будто бы он оказался настолько предусмотрительным и хладнокровным, что умозрительно выстроил причинно-следственную цепочку, следуя которой, мы бы подумали: «Джим не мог этого сделать. Почему? Потому что существует записка, написанная девушкой, и указывающая на Джима…» Но, господа, записка — это, разумеется, подделка, и написал ее подзащитный. А значит…

Мысли Франка текли неторопливо. «Все-таки закон — это полное безумие, — думал он. — А что могло бы занять место закона? Возможно, он существует для того, чтобы подготовить нас к поражению. И к скорби… чистое, ничем не запятнанное обещание утраты, которую начинаешь чуть ли не ждать с нетерпением после этой чудовищной пародии на правосудие. И раз мы неизбежно сталкиваемся с жестокостью, почему бы так ее и не называть?

Он нашел то, чего желал. Ведь хотел же он видеть в законе не „здравый смысл“, а „недостижимый идеал“.

Мне понятен этот гнев, — думал он. — Как, наверное, приятно осознавать, что его оправдывают и поддерживают другие, тебе подобные. Какое блаженство знать, что государство, общество, семья и религия, все говорят: „Пойди и убей. Во имя Господа“. Да и чем, помимо этого, они занимались последние две тысячи лет? Со всей их болтовней о „прогрессе“, „будущем“, „переменах“, „Америке“? Что за сволочная, фанатичная и ханжеская эта Американская Религия».

— …он хотел, чтобы я сделала с ним это, — сказала девушка с фабрики. — И заставил пойти с ним другую комнату, и сказал, что если я не сделаю с ним это, то потеряю работу, а когда мы туда пришли, он разделся… но он…

И здесь она замолчала, а когда из зала суда вывели женщин, когда судья, и присяжные, и прокурор, все как один наклонились чуть ближе, с важностью, какая свойственна лишь общественно одобряемой похоти, девушка только и сказала: «Он был по-другому устроен».

Он был по-другому устроен. Она больше ничего не смогла сказать. И заплакала.

Тогда они посмотрели на него. Гордые, бесконечно гордые собой, своей сдержанностью, своей способностью не кинутся на него тут же и не растерзать его.

Устроен по-другому, сказала она. И назначенное медицинское обследование заставило город затаить дыхание в ожидании новостей.

ЕГО ЖЕНА

Он знал. Полнота жены, вот что их огорчало. Ее вес. Что ж, это была одна из трагедий его жизни.

И дело не в том — как он понял, немного поразмыслив, — что делать такие сравнения побуждало сходство с определенным животным. То есть, поправил он себя, побуждало, конечно, но не являлось главной причиной: ведь и они, они сами были похожи на свиней — мужчины с розовой, мучнистой, нечистой кожей, с шеями, выпирающими из стоячих воротничков. Они определенно напоминали свиней, с их короткими тупыми и надутыми щеками. И они были толстыми.

Да, толстыми. Живот вываливается из-под пояса и нависает над ним, широкие бедра, могучие икры, и эта манера медленно поворачивать голову. Они считали себя образцом самообладания (по глазам было видно), поэтому так медленно поворачивали головы вослед, когда он проходил мимо, как бы говоря: «Да, я тебя вижу. Но я не стану показывать, что осуждаю тебя… хотя ты — дьявол».

Хваленое самоуважение южан.

А ведь это могло бы расположить его к ним. Вызвать его уважение, не будь оно насквозь фальшивым. Насквозь порочным.

Он видел, что к жене они относятся так же. Смотрят на нее как на свиноматку. А он, кем тогда выглядел он сам? Его одежда, фигура — не «щеголь», как они могли бы окрестить одного из своих любимчиков, не «элегантный», не «изящно небрежный», даже не «мал, да удал», как сказали бы в их собственной компании в «Кофейне на углу».

Ничего подобного. Он был извращенцем, который делал… что же он делал с этой толстой женщиной, сидевшей за его спиной, за ограждением, со слезами на глазах? Она могла заплакать в любую минуту и по любому поводу — над каким-нибудь описанием, над какой-нибудь фразой, от усталости, от испуга, от стыда, Бог знает от чего еще.

В любой момент. Непрерывно. Неестественно много и неестественно долго. Навзрыд. А толпа смеялась над ней, будто она была животным. Как они могли смеяться над ней? Те, кто разглагольствовал о Женщинах Юга? Это они были животными.

И он подумал, что это — благословение. Это отсутствие в его жене того, что они назвали бы привлекательностью, соблазнительностью, яркостью или чувственностью. Ведь в противном случае от них можно было ожидать чего угодно, от них, проявивших такой запредельный интерес к сексу, его сексу. К его пенису, к его привычкам. Будто он был пойман дикарями, никогда не видавшими белого человека.

ФОТОГРАФИИ

Если дело могло быть в часах, то не могло ли оно быть в птичке, в кардинале? А если оно было либо в том, либо в другом, то не ставит ли это под сомнение план, а если план под сомнением, то значит и причина для суда над ним? Или если его все-таки выбрали случайно, то, возможно, существовала хотя бы причина для появления такого плана, согласно которому его наугад выдернули из толпы? А если существовала сила, способная на создание и осуществление подобного плана — учитывая, что сам он за собой никаких преступлений и даже серьезных ошибок не знал, — не следовало бы подчиниться столь невероятно могучей силе?

«Подчиниться — может быть, — думал он, — но не молча согласиться. Если только не распознать в ней смысл или разумное начало; и даже если оно есть, почему я, а не другой, — подумал он. — А коль ответа на этот вопрос нет, значит, подчинение превращается в мужество, если не сказать в веру.

Как часто мы неосознанно, интуитивно что-то чувствуем, — думал он, — а могли бы честно назвать это событие случайностью. Значит, можно оспорить оба предположения.

А если ни в прогулке, ни в кардинале не было предопределения? Ни в часах, ни в любом из моих действий, ни в самой моей личности, тогда…

„Греки писали, — сказал раввин, — что боги либо существуют, либо нет. Если существуют, тогда, разумеется, все происходит под их влиянием или контролем; а если нет, то зачем сокрушаться, покидая мир, которым правит случайность?“

Ладно. Часы. Кардинал, — думал он. — Да, но какие знаки я не заметил, не принял во внимание?.. Ведь мое сознание, мои возможности и предпочтения определяют и выбор моих ощущений, моих действий. Если бы я в тот день плохо себя чувствовал, стал бы я вообще останавливаться перед витриной? А может, я бы тогда зашел в аптеку? И что произошло бы тогда? А если бы я просто остановился, чтобы выкурить сигару? Или решил бы чуть дольше понаблюдать за кардиналом?..»

— …фотографии, мистер Франк, — сказал доктор.

Франк очнулся. Услышал, как человек, сидящий напротив, повторил фразу, и медленно перевел на него взгляд.

— Да, фотографии, — сказал Франк.

Ему показывали снимки девушек разной степени обнаженности. Некоторые занимались, или делали вид, что занимались сексом с другими женщинами или с мужчинами, другие просто сидели и смотрели в камеру со скучающим, как показалось Франку, видом. Может, пьяные. Он услышал, как доктор тянет: «…ваши впечатления…»

— Что? — спросил Франк и снова отключился.

— …принудить вас к сотрудничеству? — услышал он слова доктора, после чего вновь вернулся к размышлениям о кардинале.

— …или приду в другой день. Но я вынужден настаивать хотя бы на… на… на некоем подобии сотрудничества.

Франк медленно вдохнул.

— Или вы хотите, чтобы я пошел и отчитался перед комиссией?

Франк посмотрел на человека перед собой.

— И сказал, что вы отказываетесь сотрудничать?

«Я прожил жизнь как глупец, — думал Франк. — Каждое слово, каждый поступок в моей жизни — и те, что я называл хорошими, и те, что называл плохими, — были словами и поступками глупца…

Если мир действительно преисполнен порочной глупости, а я до сего момента по случайности, по удивительному совпадению, в течение тридцати лет умудрялся избегать ее, можно считать это невероятным везением. — Он вздохнул. — Человек даже придумал целое учение под названием „Как избежать несчастья“…»

—.. ладно, — сказал доктор.

«…ведь по милости слепой фортуны он сумел избежать несчастья сам, а значит, стал так называемым „авторитетом“, то есть тем, кто, расставшись с первобытной жестокостью, утвердил себя в качестве философа».

Доктор закрыл папку и теперь стоял, глядя на Франка.

— Простите, — сказал Франк. — Что вы хотели спросить?

— Поздно, — ответил доктор.

— Что ж, — сказал Франк. — Тогда простите, если заставил вас потратить время.

Он видел, что человек пытается понять, издеваются над ним или нет, и хотя видит, что, скорее всего, нет, полностью исключить такой возможности не может и решает, что для сохранения собственного достоинства лучше всего выйти из комнаты, хлопнув дверью, — и именно так он и поступил.

«На чем я остановился? — подумал Франк. — На птичке. Хотя любопытно, что он хотел, чтобы я увидел на этих фотографиях? И кто были люди, создавшие науку разглядывания таких фотографий? Разве у двух разных людей не возникнут разные мысли и чувства при виде этих снимков? А доктор, сам доктор, — думал он. — Интересно, что он чувствовал, показывая их мне? — Он провел ладонями по лицу. — И кто были эти женщины на фотографиях?»

Конвоир открыл дверь и знаком велел Франку встать, что тот и сделал — нехотя, потому что эта комната нравилась ему больше, чем камера.

Он встал. Конвоир вновь защелкнул на его ногах браслеты и вывел Франка из комнаты. Франк зашаркал по коридору. Между браслетами на щиколотках болталась цепь. Посередине к ней была приварена еще одна цепь с большим кольцом, которое конвоир держал в руке.

Конвоир следовал за Франком. Они медленно прошли через металлическую дверь и оказались в корпусе с камерами.

«Что доктор мог увидеть на этих фотографиях? — думал Франк. — И что могло побудить человека выбрать такую работу?»

ОБСЛЕДОВАНИЕ

Они заявляли, что право устрашать других принадлежит им по праву рождения, и приходили в ярость, когда им в этом отказывали.

А наша раса, думалось ему, на протяжении веков соглашалась с таким положением и все их требования рассматривала как логичное следствие их предполагаемых заслуг.

Как оскорбительны выражения, наподобие: «можно поставить им в заслугу» или еще: «их вклад в развитие страны». Какой страны? И раз уж на то пошло, те, кто так покровительственно отзывался о евреях, какой вклад в развитие страны сделали они сами, в чем поучаствовали, помимо случайности своего рождения?

С какими индейцами воевали? С какими британцами? Какие вакцины изобрели, какие песни сочинили, да что вообще они сделали, помимо того, что чванливо почивали на лаврах якобы унаследованных заслуг?

«Но ничто не защищают так яростно, как ложь, и в этом суть патриотизма.

Говоря про „вклад“, они на самом деле подразумевают: „Что ты сделал для меня?“

Христианская страна, — думал он, — построенная на ложном постулате: „Я спасен“.

Спасен от чего? От смерти. А что это значит? Они стали бессмертными? Каким образом? При помощи магической формулы: „Я верую…“

Что за языческий культ, — думал он. — По сравнению с ним грех поклонения золотому тельцу — невинная детская шалость.

„Я спасен.“ Кто докажет?

И неужели они действительно верят, что их земная жизнь ничего не стоит? Скорее именно так они думают о жизни других.

Скоты, лишенные разума скоты…»

Тем временем они готовились обследовать его вторично.

«И все же, что она имела в виду, когда говорила, будто он не такой, как другие мужчины? Возможно, она что-то слышала об обрезании, но плохо поняла, а потому толком не знала, о чем говорит».

Он подумал, что в тот момент адвокату надо было сказать ему: «Разденьтесь».

«Он должен был заставить меня раздеться прямо там, в зале суда, где они сами могли увидеть.

Так что же все-таки девушка имела в виду?»

* * *

Вернувшись в камеру, он сел и начал вспоминать медицинское обследование.

«Да, буду. Нет, не буду. Да, буду, — думал он. — Нет. Не буду. Нет. Не буду думать об этом».

Но он не мог заставить себя прекратить вновь и вновь переживать то унижение, острота которого смягчалась лишь его даром удивляться.

«Если бы только все они знали», — думал он.

КОНЕЦ СУДЕБНОГО ПРОЦЕССА

Вся аргументация прокурора — насколько она вообще соотносилась с фактами — строилась на несокрушимой уверенности всех и каждого в том, что Джим в силу своей природы не может быть умен. Они считали, что он способен лишь на примитивные ответные реакции чуть ли не доречевого характера.

«Как он, наверное, презирает белых, — думал Франк. — Говорит „не-a“ и опускает глаза. А ведь он изнасиловал девушку, убил ее, убивает меня и при этом избегает не только наказания, но даже подозрения одним своим „не-а“.

„Джим не писал записки, потому что Джим не умеет писать. И кто тогда остается единственным способным на убийство человеком, оказавшимся поблизости от места преступления? Кто?..“ — так говорил прокурор.

Но ведь были и другие письма. Была молодая негритянка, которая пришла в кабинет к адвокату и предложила продать ему письма, которые писал ей Джим. И почерк там был похож на почерк записки Мэри Фэган — „чилавек ка мне престает“. И там стояла подпись Джима. Чем не доказательство, что он лжет?

Значит, — думал Франк, — если есть только два человека, которые могли написать эту записку, и если написавший ее убил девушку, и если выясняется, что Джим написал… Но что сталось с этими письмами? „Куколка, я хачу быть тваим парнем, я…“».

Франк ждал, ждал день за днем. Ждал до самого конца судебного процесса. На все его вопросы адвокат отвечал все тем же терпеливым кивком.

Но письма так и не объявились, и суд закончился, и его приговорили к смерти.

В ТЮРЬМЕ

Кого благодарить за то, что солнце наконец село?

Кого он действительно мог поблагодарить?..

Потому что занимать праздный ум философией, или спряжением глаголов, или составлением списков было настоящим удовольствием. Он перечислял в уме города, в которых побывал, книги, которые прочитал — романы Вальтера Скотта, Чарльза Диккенса, Энтони Троллопа. Книги спасали его от бессонницы. И он мысленно «собирал», как он называл это, прочитанные книги, оставляя перечисление самых известных произведений напоследок; иногда, в ходе составления списка, кое-какие из этих самых известных книг забывались. В два, в три часа ночи, в любое время, когда бы он ни проснулся, он старался воспроизвести в памяти, в своей сонной еще памяти, названия этих произведений и тем расширить общий перечень.

Он как бы проговаривал их про себя, одновременно перечисляя менее известные названия. Но прилагаемые при этом усилия отвлекали его. Он очень боялся растерять эти «призовые произведения», как он называл их про себя, в процессе составления списка. И эта тревога мешала ему свободно перебирать и мысленно собирать книги. Так человек, который несет большую охапку хвороста, не может нагнуться и подобрать еще одну веточку.

Он чувствовал, что «призовые произведения» препятствуют его усилиям по «собиранию» книг. Но коль скоро он все равно собирался к концу списка присоединить и эти «призовые», то разве, проговорив их про себя, он тем самым не сделал это автоматически? Действительно, каждый раз принимаясь считать книги, он чувствовал, что разумнее было бы с самого начала внести в список «призовые», а затем спокойно продолжать перечисление.

Но он никогда так не поступал. Понимал, что занятие это глупое, и придумал он его для того только, чтобы отвлечься и успокоиться, а вместо этого он снова начинал нервничать и вовсе уже не мог заснуть. Ведь в тюремной библиотеке было целых сорок семь романов Троллопа, и за прошедшие месяцы он прочитал их все, но, как ни старался, никогда не мог вспомнить больше тридцати названий и в конце концов начинал себя бранить.

С глаголами было проще: он убедил себя, что в их повторении есть смысл.

Однако даже глаголы он повторял не для того, чтобы запечатлеть их в своей памяти, а чтобы отвлечься: если по вечерам он не занимал такими способами свой ум, его начинали мучить воспоминания о суде, о самых унизительных его моментах. Забыть о пристальном внимании публики, направленном на него на протяжении процесса, он не мог, как ни старался.

Это было как болячка, которую он расчесывал снова и снова.

Он ничего не мог с собой поделать, когда принимался судорожно перечислять про себя названия прочитанных книг, как не мог простить себя за чувство стыда, переживаемое в те моменты, когда его унижали.

Помочь может работа, помочь может время, помочь может — если верить раввину — Тора.

Еще одним занятием стала философия.

По ночам он раздумывал, Тора ли дарована человеку, чтобы служить ему, или, наоборот, человек создан, чтобы он служил Богу, а тогда наш душевный покой и даже наша готовность принимать свою судьбу вообще не представляют интереса.

И что такое, в конце концов, сила, если не умение, обретенное путем многократных повторений, будь то какой-либо труд, или чтение книг, или мысленные повторения, или другая тренировка ума?

Он порадовался, когда прочитал: «Долготерпеливый лучше храброго, и владеющий собой лучше завоевателя города»[4].

Кто он? Презренный еврей. Жид.

Что за истории они рассказывали о евреях — в тюрьме, на улицах, в романах. В каждой из его книг был еврей, обязательно ростовщик, Шейлок, объект насмешек.

Может быть, следовало отбросить книгу, в очередной раз наткнувшись на издевку, или пожать плечами, сказав: «Ради десяти праведников пощажу город»?[5] И продолжить чтение, и получить ожидаемое удовольствие? Вот так и в книге, лежащей сейчас перед ним: «Он отшатнулся, почувствовав прикосновение грязной руки ростовщика, когда тот отсчитывал Филиппу ассигнации, одну за другой; улыбка, в которой читалось снисходительное презрение, была невыносима».

Он снова вспомнил тех мужчин в «Кофейне на углу». Они ели булочки, свежие сдобные булочки, и пили кофе с цикорием. Тучные, с веснушчатыми руками и улыбками на одутловатых лицах. Да, улыбками. Широкими, полными медоточивой сладости Юга.

Они улыбались от души.

Он видел эти лица. Хотя подобные улыбки никогда не были обращены к нему.

Как обрезание, так и весь его вид не давал им никакой возможности ошибиться относительно него.

Он — еврей, и на этом можно было поставить точку.

И разве он ставил им это в вину? Нет. В «Кофейной на углу», на суде?

Дома? Никогда.

Неужели он был настолько слаб, что ожидал вознаграждения? За что? За одно лишь исполнение своего долга, за терпимость? За сдержанность? Но ведь выбора у него не было.

Человек слаб. Но теперь его задачей стало преодоление слабости.

Нет. Нет, Он вовсе не должен был рождаться с такой способностью. Его долг как раз заключался в том, чтобы вновь и вновь совершать это усилие, вновь и вновь пытаться преодолеть свою слабость. Время придаст ему силы, хотя он никогда не сможет ощутить себя сильным. И когда он оглядывался на свою жизнь и сравнивал сегодняшний день с прошлым, то чувствовал не гордость, а грусть. Это чувство, говорил раввин, и называется мудростью.

Он читал романы, изучал глаголы, размышлял на философские темы, и все это в тюрьме, в которой дожидался исполнения смертного приговора.

ЧАЙ

Он помнил, что у чая был соленый привкус.

В ту последнюю субботу, когда он сидел за письменным столом у себя в кабинете.

У чая был соленый привкус. И он долго размышлял над этим.

«Какова причина? Соль в воде, соль в чашке, соль в чае? Они что, смешали чай с солью? Зачем? Может, они как-то получили такую субстанцию, соединив чай с чем-то, что содержало или, войдя в реакцию с другим веществом, „создало“… (Нет, не „создало“, — думал он, — скорее „выделило“. Разве можно „создать“ соль? Если два вещества вступают в реакцию друг с другом при посредстве третьего, можно ли сказать, что в результате была „создана“ соль? Нет, здесь нужно другое слово. „Выведена“? Нет, нет, совсем не то. Разве тогда я не… Но я ведь могу мыслить научно. Ну конечно — если другие могут, значит, и я могу. Почему бы и нет?) Разве тогда я не являюсь „катализатором“ (не более того), то есть реагентом, который способствует соединению, но сам в нем не участвует?

Это и есть Человек.

Сам процесс питья чая.

Сам факт просматривания бухгалтерских книг и сверки счетов, факт заказа сырья, например кедровых болванок, через который я принуждаю других людей совершать определенные действия, а они, в свою очередь, конечно же принуждают меня…

Глупость какая. Бессмыслица… что, от этого чай стал менее соленым?

Чертовщина какая-то.

Пусть возражают сколько угодно, ибо в цитадели моего разума я если не свободен, то… то по крайней мере, — думал он, — не настолько ограничен, как за ее пределами».

«Мисс Шульц, — сказал он тогда, — а не попробовать ли нам заварить другой чай? А еще лучше кофе?»

«Кого следует благодарить? И за что? Кто нам помогал? Они преследовали нас. Мы боролись и выжили, несмотря на их преследования. Разве не так?

Они что, заслужили благодарность?

И если в условиях, когда все возможности открыты, на богатой земле, мы преуспели; если, свободные от преследований, кто-то сумел… и еще кто-то… и они преуспели, разве не на этом основополагающем принципе зиждется эта страна? Позволить человеку прилагать усилия, стремиться к своей цели, жить мирной жизнью и, да, раз уж на то пошло, пытаться преуспеть. Разве не с этой целью создавали эту страну? Вот я говорю: „Если вы преуспели, то исключительно благодаря собственным усилиям. Если вам не мешали, то те, кто вам не мешал, просто исполняли свой человеческий долг“.

А если вам помогали, то что в том дурного? Разве вы не имели на это такое же право, как те, кто эту помощь оказал?

Эта страна — не Господь Бог. Не надо ей поклоняться. Она создана, чтобы избавить людей от тирании монархов, и в этой стране мы имеем полное право добиваться счастья и жить в мире. Таково наше право. Разве должен ребенок благодарить родителей за то, что они его не били?

А если ребенок остался сиротой, разве не наш долг относиться к нему с еще большим вниманием?

Я ошибаюсь? Покажите где?»

ТЮРЕМНАЯ РОБА

Раз надев тюремную робу, невозможно избавиться от запаха нечистоты. Даже после стирки — особенно после стирки — она донимала его запахом дешевого мыла и грязной воды. Еженедельная эта процедура не только не смывала вонь, но, напротив, будто намертво впечатывала ее в ткань.

Он пытался приучить себя к мысли, что этот запах как раз и называется запахом «чистоты», но не мог. Одежда оставалась зловонной. Ее сложно-составная вонь складывалась из запаха грязного тела и попыток замаскировать этот запах, а не избавиться от него.

«Я слишком чувствителен, — думал он. — Большинство людей проживает всю жизнь, каждый день имея дело с неприятными запахами. Чего же мне жаловаться? Ведь мне столько времени удавалось избегать этого?»

Порадовавшись своему философскому заключению, он встряхнул выцветшую до пепельного цвета робу и разложил ее на койке.

Роба затвердела от крахмала. Он подумал, как думал каждую неделю: «Если бы я только мог смыть крахмал и развесить ее просушиться на солнце…»

Синяя роба… «Не синяя, — думал он, — не синяя. Белая. Не серая. Пепельно-белая. Пепельно-серая. От синего осталось одно название. Застиранный серо-синий цвет. Пепельно-серый. Как камни на каком-нибудь далеком берегу. Скучные серые камни… Не из тех, что привлекают внимание путешественника, а из тех, которые он не замечает.

Люди с глазами такого цвета становятся убийцами. Действительно, ведь существует такое понятие: „глаза убийцы“. Это правда. Нельзя верить тому, что пишут в книгах. Там одна реклама. Верить можно лишь тому, что пережил сам.

Неужели знание всегда приходит через боль? — думал он. — В любом случае такие уроки… наверное, есть и другие, но такие уроки, бесспорно, формируют нас. О таких уроках невозможно забыть, сколько ни старайся. Это как нечаянно коснуться раскаленной печки. Кто, раз обжегшись, сможет принудить себя добровольно повторить такой опыт?

Но теперь, когда я пережил это, что бы я стал делать по-другому?

Никому не верить. Никому не доверять. Не делать ничего, что ставило бы меня выше толпы. Никому не открываться. Ни на что не надеяться; вооружиться хорошенько и убивать тех, кто осмелится пытать меня. Почему я должен соглашаться на их непотребства во имя какого-то закона? Что мне этот закон? Я думал, что закон — мой щит. Пока он защищал меня, я „верил“ в него. Что это могло значить? Что я голосовал сам за себя».

Он посмотрел на тюремную робу, лежавшую на койке.

«Нет, это не „негритянский“ запах, — думал он. — И не запах выстиранной одежды, смешанный с запахом пота. И не запах утюга. Похоже, эту робу просто взяли и выварили в дерьме. Да, именно так, выварили в дерьме».

Он покачал головой.

«Ничто, — подумал он, — не защищают с такой яростью, как ложь».

ЕДА

Один из его родственников рассказывал про диету, соблюдая которую, он воздерживался от определенных продуктов и, таким образом, похудел без особых усилий.

— Я просто исключил алкоголь, молочные продукты, сладкое и хлеб, — сказал он, — и сбросил вес. Одиннадцать фунтов за два месяца, хотя в это время я путешествовал по Европе.

Да, это достижение, подумал Франк. Его жена была толстой. И мать жены. И отец. И дед.

Дядя, поделившийся диетой, путешествовал по Великобритании, а это, думал Франк, сильно преуменьшало его достижение, ибо кто бы осмелился утверждать, что у англичан вкусная национальная кухня?

Он задумался о дяде, о том, как тот гордился своим достижением, и о том, в какой степени он обязан этим достижением действиям, направленным против того, что за неимением лучшего слова Франк называл «еврейством».

И если люди действительно были толстыми, если считали себя таковыми, не спровоцировано ли это состояние — будь то сама тучность или мысли о ней — тем фактом, что их насильно переселили на другую землю?

Ага, подумал он.

Хотя сам он был худым и стройным и любил считать стройность признаком благородства, и хотя он был склонен чувствовать свое превосходство над родственниками, над другими людьми, будь они евреи или нет, переживавшими из-за своего веса, он боролся с желанием причислять себя к кругу избранных. Он думал: а не является ли это страхом превратиться в отщепенца? Не есть ли это презрение к самому себе, думал он, презрение, которое неизбежно испытывают люди, насильно переселенные в другое место, презрение столь сильное, что даже обмен веществ в организме нарушается, когда организм отказывается принимать чужую пищу на чужой земле?

«Саму пищу, которую мы едим, — думал он. Тюремщик шел по коридору и гремел ключом вдоль решеток тюремных камер. — Хорошо. Ладно, — подумал Франк. В этом было что-то успокаивающее. — „Благородно изящный“, — думал он, — хотя я знаю, что они называли мою худобу болезненной. И ополчились на меня за это. Худой. Тонкий. Хилый. Изнеженный. — Он пожал плечами. — А вот в Арктике, там стройное телосложение точно стало бы помехой. Там свойство организма накапливать жир служит человеку на пользу. В отличие от обратного его свойства. Но на Юге…»

На другом конце коридора тихо разговаривали. Это обменялись несколькими словами тюремщик и заключенный. Тюремщик отвечал, отвечал достаточно любезно, судя по всему, соглашался исполнить высказанную просьбу. Затем Франк услышал завершение короткого диалога — чуть ли не обмен шутками, — после чего тюремщик двинулся дальше по коридору, по-прежнему стуча ключом по решеткам, переходя от одной камеры к другой и запирая их на ночь.

«Но на Юге стройное телосложение считается преимуществом, — думал Франк. — Я всегда считал его преимуществом… например, отсутствие предрасположенности к потливости».

Тюремщик стоял напротив его камеры, и он услышал, как сначала стук ключа по прутьям решетки, а потом короткое так тик, когда ключ повернулся в замке. Он был заперт на ночь.

«Нет, не буду думать об огне, — подумал он. — Хотя его противоположностью на Севере как раз является Холод и эскимосы. Хотя эскимосы как раз стройные. Но мускулистые. Они предрасположены к наращиванию именно мышечной массы. Мускулистые, закаленные холодом… Пожалуй, да, их можно назвать худощавыми.

Пожалуй, в этом смысле эскимосов можно сравнить с их же собаками — и те и другие взращены климатом, в котором они живут, суровостью этого климата».

Он попытался вспомнить какой-нибудь вид, который бы выпадал из такого описания, и не сумел привести в пример ничего, кроме самого себя, насильно пересаженного на другую почву.

* * *

Ужин запаздывал.

«Так, — думал он. — Мне нужно научиться различать два понятия: защита своего положения и преследование собственных интересов.

Я имею право получать еду и требовать, чтобы и в этот раз ее принесли вовремя, тогда в будущем мое требование будет выполняться. И это будет попыткой — хотя кто возьмется утверждать, что она мне удастся, — защитить свое положение.

Но значит ли это, что я таким образом преследую свой интерес?

Во-первых, — подумал он, — стоит ли он того, чтобы за него бороться? И если стоит… Нет. Нет, — подумал он. — Вся суть в этом первом вопросе. Вопрос таков: „Стоит ли этот интерес того, чтобы за него бороться?“

Вопрос философа, который не боится показаться глупым. Который не боится показаться слабым. Который может быть спокоен, ибо составил о себе мнение и удовлетворен этим мнением… Ведь совладать я должен именно с собой, а человек, совладавший с собой, достоин большего восхищения, чем завоеватель города. Ибо если мои желания мною оправданы, тогда…

И вообще, я не голоден, — подумал он. — Раз уж на то пошло, я вообще не хочу есть. Мне не требуется еда. Мне требуется, чтобы ко мне относились по-доброму.

Тогда что я за зверь такой — ибо меня схватили как зверя и теперь достоверно известно, что убьют, — неужели зверь, который будет защищаться и бороться за свое достоинство, требуя, чтобы ему приносили еду в определенное время? Нет, я этого никогда не скажу… Неужели любое стремление к признанию так же обречено на провал?» — думал он, и, когда он это думал, принесли еду.

Один отпирал камеру, другой стоял у первого за спиной с помповым ружьем. Человек с подносом вошел и поставил поднос на скамью. Наклоняясь, он исподлобья посмотрел на заключенного. Потом он вышел в коридор, и камеру заперли. Франк услышал, как они уходят по коридору.

«Он пахнет капустой, — подумал он. — И в камере до сих пор пахнет капустой, и все потому, что он сюда заходил. Похож на сосиску. И где написано, что я должен возлюбить соседа?»

Он посмотрел на поднос. Поднял небольшую скамеечку и поставил ее рядом с койкой. Потом сел на койку и начал есть.

«Нет. Где написано, что мы должны любить соседей? Нет. Мы должны с ними хорошо обращаться, — подумал он и заметил, что выставил вперед указательный палец, будто спорил с кем-то. И задумался, не является ли это „еврейским“ жестом, „еврейской“ чертой. И задумался: — А что это значит? — И подумал: — Ты знаешь, что это значит».

Он съел свой ужин и обрадовался, обнаружив, что был голоден.

ЕГО КНИГИ

«И что это значит, что он отдал своего единственного сына? Если у него был сын, значит что, была жена? И разве это не идолопоклонство? Где жена? Нет. Простите.

Тут вот, в чем разница: Авраам не убивал своего сына. А их Бог сделал это. И разница в том, что у них: „Господь так возлюбил мир“, а нам не говорят: „Господь возлюбил мир“, нам велят любить Бога.

А про то, чтобы любить мир, нам не говорят. Может, как раз любовь к миру и ведет к убийству, в то время как любовь к Богу…

Абракадабра, — подумал он. — Говорю и выдумываю на ходу.

Это ведь не отвратило несчастий. И в „Отверженных“, в этом их „письме счастья“ мы читаем: „Милый Боженька, спаси меня от…“

„Но если я хочу обрести мудрость, я должен перерасти ненависть“, — сказал один голос. А другой ответил: — „Почему?“

Не преждевременно ли говорить нам: „Любите врагов ваших“?[6] Кому это удается?»

Он посмотрел вниз, на тарелку.

«Какая-то еда переваривается медленно, какая-то быстро. Но если оставить еду на тарелке, она сгниет, и чем сложнее организм, тем быстрее он будет гнить и тем хуже будет зловоние. О чем это нам говорит? — подумал он, и еще: — Сколько этапов потребовалось для изготовления этого металлического подноса? — Он рассмотрел поднос. — Только два, — решил он и кивнул. — И название фирмы наносится на втором.

Нет. Вру. Первая штамповка придает подносу форму, и я бы не рискнул объединять эту функцию ни с выдавливанием, которое придает подносу глубину, ни с заворачиванием кромки. Получаются три этапа, и название фирмы выдавливается на втором. Что есть бизнес, если не продуманность деталей?»

Он взял кусок хлеба и собрал соус с тарелки. Потом вытер руки платком, который вынул из заднего кармана штанов.

Встал, вздохнул и отодвинул скамеечку обратно к стене.

Взял поднос и все, что на нем было, и поставил его на пол, у решетки.

Потом обернулся и посмотрел на свои книги.

Там был учебник иврита для начинающих. Там были «Отверженные».

Тора, на иврите и на английском. Три романа Энтони Троллопа. Стопка бумаги, а рядом с ней несколько карандашей.

А за его спиной — решетка.

«Авраам не стал убивать, — подумал он. — Простите, но это правда».

Он взял лист бумаги, сложил пополам и получившимся уголком поковырял между зубами. Потом сел на койку.

«Господи, как я устал», — подумал он.

РАВВИН

— Мне кажется, есть два пути, — сказал он. — Хотя, возможно, это один и тот же путь. Но мне так не кажется.

— Продолжайте, — сказал раввин.

— Первый путь — пытаться сделать себя лучше, стать… не знаю, как это выразить… стать полнее, что ли, или мудрее, или счастливее — да, наверное, это правильные слова — через свои поступки.

А второй путь, за неимением лучшего слова, я бы назвал «служением Богу». — Он посмотрел на собеседника. — Что вы на это скажете?

— Существует много способов, которыми можно послужить Богу, — ответил раввин.

Лицо Франка вытянулось.

* * *

Вечером он вспоминал раввина.

«В конце концов, что он, как не обычный человек? Перегруженный работой человек. Который то ли из добрых побуждений, то ли, если ему платят, по нужде — а если соединить эти два мотива, то получится „чувство долга“ — служит тюремным священником. Усталый человек, неизбежно отвечающий привычными фразами. Он был послан не для того, чтобы вместе со мной „узреть свет“, а чтобы просветить меня… что, собственно, он и делает. Своим равнодушием. Какое ему вообще до меня дело?

Конечно же он предубежден против человека, которого безусловно считает виновным. Ну да — он виновен и потому „навлекает беду на евреев“. Ибо что может быть хуже для евреев, чем иметь в своей среде такого, как я? Что может быть хуже?

И возможно, молчаливое страдание — это и есть Благословение Имени.

Что за чушь лезет в голову, — подумал он. — Что за бессмыслица.

До чего трудно отрешиться от мира. Получается лишь на мгновение, а потом затягивает обратно. Короткий, короткий миг, свободный от сожалений. Свободный от гнева. Мгновение. И — обратно. Все эти сволочи…»

Перед его глазами как бы вживую предстали зал суда и лица репортеров, упивавшихся долгожданным приговором, совершенным в их представлении. И они были совершенны в своем счастье, в своем подчинении Племени… как левиты, совершающие жертвоприношение.

«Скоты, — подумал он. — Христиане».

УМЕНИЕ

Процесс обучения иностранному языку казался ему идеальным примером человеческого усилия.

Сначала пробираешься в полной темноте; а когда приходит владение языком, умение — если оно вообще приходит, — то столь малыми порциями, что прогресс видишь, лишь оборачиваясь назад. А успехи не приносят почти никакой радости, только раздражение.

«Впрочем, — размышлял он, — перед кем я могу щегольнуть знанием иврита? Евреи воспримут это как само собой разумеющееся, а остальным нет никакого дела.

Когда учишься чему-то, говоришь себе: „Я узнаю это потом“. Но это „потом“ никогда не наступает, потому что в данном контексте оно означает „сейчас“.

Это не расплывчатое будущее, а волшебное и уже наступившее настоящее. Во всех отношениях такое же настоящее, как мы имеем, но вдобавок я еще говорю на иностранном языке.

Ибо кто будет стремиться попасть в будущее, замечательное лишь тем фактом, что определенный отрезок времени остался позади и время это было затрачено на мучительные усилия по обретению некоего навыка?

Нет, — подумал он. — Будущее — это идолопоклонство. Как и „перемены“, и „завтра“.

Как и прошлое. Именно по этой причине меня и приговорили. Они искали волшебное прошлое, которое во всех отношениях было бы как настоящее — но без евреев.

Они тоскуют по волшебному прошлому, в котором нет борьбы и раздоров; поэтому им нужно указать пальцем и сказать: „Если его не станет, это прошлое вернется“.

Так прошлое становится будущим. Ведь если бы в него можно было вернуться, то совершить такое можно только в момент, следующий за настоящим. Итак, в этом Волшебном Будущем, свободном от борьбы и раздоров, гои будут избавлены от исторической помехи в виде евреев и я буду владеть ивритом и семью формами спряжения ивритских глаголов.

Однако, — подумал он, — как может существовать будущее, в котором я владею ивритом, но в то же время там нет евреев? Отсюда явственно следует, что не существует единого будущего, ибо все варианты развития событий в той или иной степени — по крайней мере потенциально — противоречивы или, скажем, „взаимоисключающи“, а значит, человек стремится вовсе не к будущему, а к идолопоклонству, что и требовалось доказать.

Что нисколько не помогло мне с глаголом „охранять“ — лишмор. А от него: шамур — охраняемый, шомер — охраняющий, нишмор — будем охранять.

Как здесь спокойно», — подумал он.

ИВРИТ

Раввин вынул из кармана рубашки пачку табаку и начал сворачивать сигарету. Он вопросительно протянул руки к Франку, тот рассеянно кивнул.

Раввин закончил сворачивать сначала одну сигарету, потом другую. Протянул обе Франку через стол, и тот взял одну. Раввин вынул из того же кармана спичку, чиркнул ей по боковой рейке тюремной койки. Запах серы наполнил камеру.

— Почему, когда куришь, становится не так жарко? — спросил Франк и посмотрел на сигарету.

— Правда? Вполне возможно…

— Ведь если подумать…

— Я думаю, — сказал раввин, — что курение отвлекает…

Он немного помолчал. Потом поднял брови и произнес:

— Так что, продолжим?

Франк кивнул, и они склонились над раскрытыми книгами, разложенными на койке.

— Лизкор, — сказал он, — помнить. Лелакет — собирать. Шамар — охранять. Лагаат — трогать.

Раввин откинулся на стуле, чтобы спрятаться от солнца. Стены камеры еще сохраняли прохладу, особенно хорош был треугольник тени между стеной и решеткой.

— Лээхов — любить. Лиштот — пить. Лигмоль — вознаграждать. Лаазов — покинуть.

Мысли Франка, как обычно, вернулись к суду. Не к аресту, не к беснующейся в тот день толпе на улице, не к заключению в тюрьму, а именно к суду.

«Был ли я наивен, — думал он (а мысль эта не покидала какой-то участок его мозга почти весь день, каждый день), и еще он подумал: — Был ли кто-нибудь когда-нибудь настолько наивен?» — Его возмущало присутствие другого человека в камере, как будто тот мог видеть, что его мысли снова возвращаются к суду, а значит, стать свидетелем его унижения.

Он посмотрел на тень на полу. Тень от решетки преломлялась на стыке стены с полом под углом в тридцать градусов. Два часа. Через полчаса раввин уйдет. Но как, ужаснулся Франк, как пережить эти полчаса?

— Да?.. — сказал раввин.

Теперь сигарета была горячей, она жгла пальцы, а дым жег легкие. Он взял банку из-под кофе с песком, затушил бычок и протянул банку раввину, но тот покачал головой, склонился над книгой и сказал:

— Продолжим.

К тому моменту Франка уже с головой захлестнула ненависть к раввину — оглушающая, слепая ненависть к нему и всему, что в нем воплощалось.

«Нет, — подумал он. — Нет. Стоп. Нет. Стоп. И что я теперь сделаю? Убью его? Что? Убью? Ничтожный еврейчик. Этот кислый запах пота. Как же он потеет в этом дешевом костюме… Почему он не снимет пиджак?»

Раввин продолжал что-то говорить.

— Что? — переспросил Франк. — Что вы сказали?..

— Оледет, — сказал раввин.

— Что?..

— Оледет.

— Рождение. Рождение, — повторил Франк. — Рождение. Родство.

ШАЛАТ

Речи о помиловании не шло, как ему объяснили. Достаточно и того, что губернатор заменил смертный приговор пожизненным заключением. Теперь этот человек никогда не сможет избираться на публичные должности. Более того, этот человек теперь в опасности, объяснили ему. Получает анонимные угрозы. Он…

Пока адвокат говорил, Франк задремал. Краем уха он продолжал слышать что-то про «последующие годы» и «возможно, когда-нибудь…», а потом он почти отключился, и в голове его эта мутная дрема каким-то образом смешалась со сном, который он видел у себя в камере, и в этом сне адвокат почему-то употребил латинский термин, и термин этот был словом «соль».

«Соль? — недоумевал он. — Корень был знакомым, но он никак не мог понять, какое отношение это слово имеет к его заключению. — И зачем он вообще говорит на другом языке? С какой целью затемняет суть дела?

А может, это была не латынь, а иврит? — продолжал он размышлять во сне. — Лашон а-кодеш. Святой язык. „Соль, salt“. — Он свел ее к буквам шин, ламед, тав. — Что бы мог значить этот корень?»

Он спал и во сне зашел в каменное здание, которое находилось в каком-то восточном портовом городе. Облаченный в тогу, он держал под мышкой свиток папируса (или то, что представлял себе папирусом), и вот он зашел в здание, которое считал библиотекой. Но там были женщины, и это показалось ему странным: насколько он знал, женщинам в этом городе посещать библиотеки не разрешалось.

«Не женщинам, — подумал он. — На женщин строгий запрет не распространялся. Это евреям запрещено сюда входить. Мне запрещено…»

Он вспоминал этот сон весь день. Переходил от «что же я там искал?» к «какое-то слово», затем уточнил — это был юридический термин, «судебный иск». Далее в памяти всплывала его встреча с адвокатом накануне, а от нее, по кругу, он снова и снова возвращался к тому вечернему сну, и тогда неизбежно возникало это слово — «соль».

Но был ли то иврит, подумал он.

Закончив работу в медпункте, он вернулся в камеру, на молитву. А после молитвы взял словарь, блокнот и карандаш.

«Шин, ламед, тав, — записал он. — Или шин, ламед, тет. Или самех, ламед, тет. Или самех, ламед, тав, — записал он. — Или…» — Тут он взглянул на получившийся список и понял, что для начала этого достаточно.

Для первого варианта он не нашел ничего. Для второго нашел шалат — прошедшее время от лишлот, что значит «властвовать». От арамейского: «преодолеть, победить».

Оно? Нет: мысль оформлялась и конкретизировалась, превращалась из неопределенного опыта в поворотный пункт, веху, а веха обретала единственное значение, и значение это никак не соотносилось с его сном. Он отбросил ее. В этом варианте не было тайны. Тайна заключалась в слове «соль», которое ему приснилось, которое возвращалось снова и снова, донимало его, теребило, напоминало. Но о чем?

И вдруг он вернулся на свою кухню. В то самое субботнее утро. Он завтракал. Один. Час ранний. Рути ушла за покупками, как всегда по субботам, жена спала наверху, а он был на кухне и варил кашу. Читал газету. Протянул руку за солью, опрокинул баночку, пробка выпала, и соль рассыпалась по столешнице.

«Вот, — подумал он. — Вот он, первый знак, первое предупреждение. Если оно вообще было. Сейчас я оглядываюсь и понимаю: вот он». — И вспомнил: «Нет волшебства в Иакове и нет ворожбы в Израиле»[7], и еще: «Ворожеи не оставляй в живых»[8]… И еще — ни знамений, ни чудес.

Но Тора, конечно, была противоречива в этом пункте (как почти в любом другом), так как давала взаимоисключающие советы и заповеди.

Как, к примеру, быть с Модадом и Елдадом[9], которым сам Моисей разрешил прорицать? И разве не…

«Нет, — думал он. — Я не позволю себе поддаться этому старому как мир аргументу…

(„Надав и Авиуд“[10], — прозвучал тоненький голос).

…и Валаам, — добавил он. — Его устами говорил сам Господь. И… и вообще все пророки. Иезекииль, сам Илия…

Нужно будет спросить раввина, — подумал он, и сразу же промелькнуло: — Но он же ничего не знает. — Из этого короткого конфликта немедленно родилось: — Чего можно ожидать от столь несовершенной, столь дикой тюремной системы и от человека, который сам… — Потом конфликт пошел на новый виток: — Нет, я не буду думать о раввине плохо, ведь при всей своей невежественности он старался мне помочь.

Соль была духом, — подумал он. Ощущение, испытанное тем утром, возвращалось к нему, по мере того, как он вспоминал. — …И я подумал тогда: „Собери соль и брось через плечо“. А потом подумал: „Это суеверие, суеверие, неподобающее человеку, который понимает причинно-следственные связи“. А потом я подумал… — Он вспомнил, как поздравлял себя с безупречной логикой: — Я осторожный человек, так следует ли с порога отбрасывать древний обычай (который не возник бы без причины), даже не изучив его хорошенько? Мне ведь так хочется проделать это магическое действие с солью».

Он вспомнил, что услышал, как наверху проснулась жена, проснулась рано, в необычное для нее время, и понадеялся, что она не спустится и не нарушит столь ценимого им субботнего уединения.

«Почему оно вообще существует? — подумал он тогда. — Это суеверие. И может ли оно как-то повлиять на…» Здесь он вспомнил, как под окном проехал мальчик на велосипеде и как ему пришло на ум, что сегодня День памяти конфедератов и ему будет трудно после работы добраться домой из-за толп на улицах.

Ребром ладони он собрал соль на краю стола. День был влажный, соль оставалась на деревянной поверхности, собиралась тонкими диагональными кромками, но он все равно собрал ее, как мог, а потом ссыпал в другую ладонь.

Началась внутренняя борьба.

Он гадал, как следует поступить дальше, озадаченный своим открытием — оказывается, он мог быть двумя людьми одновременно: человеком, совершающим действие, и человеком, за ним наблюдающим; а тот, кто совершал действие, тоже делился надвое: один был готов бросить соль через плечо, а второй сопротивлялся. Затем решение пришло: он поднял левую ладонь, мгновение подержал ее над кастрюлькой с кашей и высыпал в нее соль.

«Я не истратил соль напрасно, — подумал он. — И в этом есть смысл».

Но что же это было за слово?

Он посмотрел вниз, на блокнот, и увидел, что там написано шалат. Попытался вспомнить значение этого слова и не смог.

«Да нет, как же так, — подумал он. — Я ведь только что помнил. Шин, ламед, тет. Шалат — это значит…» — «И что же это значит?» — проснулся другой голос. «Да, — вспомнил он, — это же значит „властвовал, победил“. Из арамейского».

ДРУГАЯ РЕЛИГИЯ

Что-то в этом было. С какой стороны ни посмотри.

Что-то было такое… вне его. Он отчетливо ощущал это, когда не пытался постигнуть разумом.

Стоило ему отвлечься, оно неизменно возвращалось. Вот оно. Теплое, правильное чувство принадлежности. «Именно так, — думал он. — Оно ощущается как „правильное“. Это чистое слово».

Но когда оно встречалось ему вне связи с верой, он почти ничего не видел.

Он понимал, что не нужен им, что они презирают его попытки приобщиться к ним. Он видел, что для них он навсегда останется евреем. И все его рассуждения об ассимиляции для них — ничто. Более того, между мрачным удивлением, которое они испытывали, глядя на его жалкие старания, и нескрываемым гневом был лишь один крошечный шажок. Но помимо этого, как ему казалось, существовало нечто такое, на что он — не «как еврей», разумеется, нет, но «как человек» — имел право. Он имел право на кое-что из того, на что имели право Они.

Он имел это право как американец. Как гражданин страны, в которой гарантировалась свобода от религиозных гонений.

А что это за свобода, как не Свобода Выбора?

О, но тут малейшая деталь могла иметь свой смысл. Не только крупные, всеми заметные знаки, но и самые незначительные… Незначительные, пожалуй, даже в большей степени.

— Это другая религия, — сказал раввин. — Не более того. Модад и Елдад, — добавил он. — Да. Надав и Авиуд. Все дело в пророчестве. Где мы остановились?

АМЕРИКУС

«Что есть „страна“, — думал Франк. — Не было никакой страны. Было не слишком крепко сколоченное объединение общих интересов, слегка прикрытых, для общего удобства, плащом гражданской религии.

Эта религия служила высшим авторитетом, пойти против нее означало смерть.

Вот она, — размышлял он, — идеальная демократия. Власть Толпы. Толпа выбрала себе Бога и поклонялась сама себе под другим именем. Имя это — Америка».

— Но, — сказал раввин, — Ной выпускал голубя трижды. В первый раз он вернулся. Во второй раз вернулся с ветвью в клюве. В третий раз не вернулся совсем.

«А что, если голубь хотел остаться в ковчеге? — думал Франк. — И когда Ной выгнал его в первый раз, он вернулся, потому что ему было больно и страшно, а когда его отослали во второй раз, он вернулся с доказательством: земля есть, но она горька. Вот, я принес вам тому свидетельство. Когда же Ной прогнал его в третий раз, он улетел, потому что ему не оставили другого выбора, кроме как пытаться выжить на этой горькой земле».

— Мара, — сказал раввин, — значит «горечь». На латыни и в романских языках слово сохранилось как amer, и мы встречаем его, по сути, в неизменном виде в имени картографа Америкус, а затем и в названии континента — Америка.

«Закованные в доспехи люди, — думал Франк, — приплыли на огромных кораблях по океану к смуглым индейцам, и те были поражены».

— А источник Мириам[11], — говорил раввин, — сопровождал иудеев в пустыне на протяжении десятков лет. «Мириам» тоже происходит от мара.

«Ковчег таким образом превращается в эдемский сад, — думал Франк, — из которого они не хотят быть изгнанными».

— …и мы находим его в современном «Мария», — сказал раввин.

«Ибо земля, — думал Франк, — земля горька».

ДЕНЬ ПОСЕЩЕНИЙ

Он ждал жену и вертел обручальное кольцо на пальце.

«Да, — думал он. — Я знаю, что делаю».

Он обратил внимание на тюремные запахи и попытался ощутить их так, как могла бы воспринять она: как омерзительное, тошнотворное зловоние. Неописуемый запах нищеты, отчаяния, нечистот и пота, который пропитал здесь каждый деревянный предмет и который вызывал у него поначалу такое отвращение.

«Это было худшим испытанием, — думал он. — Плохо отстиранные, а потом проглаженные вещи — утюг намертво вжигал в них вонь.

Этот запах. Запах дерьма повсюду.

Быть чистым — роскошь, зависимая от судей, — размышлял он. — Может быть, чистота искупает их бездумное наслаждение окружающим их великолепием? Что она должна думать, когда приходит сюда, пахнущая мылом, в безупречно чистом платье?

В пустыне воздух сух. Там свежий пот смывает грязь с человеческих тел. Все питаются одним и тем же, живут одинаково, поэтому запахи, даже если они появляются, остаются незамеченными. А если их и замечают, то, скорее всего, ассоциируют с домом, — думал он. — Подобно запаху полироли, которой покрыта вешалка в холле. Ведь у кочевых народов есть только они сами. Это и есть их дом».

Она приблизилась, адвокат шел рядом с ней. Франк посмотрел на обоих.

Заметил, что перестал теребить кольцо на пальце.

Постоял, поймал взгляд тюремщика. Тот кивнул.

Тогда он сделал три шага, отделявших его от проволочной сетки, и стал ждать жену. Заложив пальцем в учебнике грамматики страницу, на которой остановился.

ПЕСНИ

Он гуляет со мной, и болтает со мной,

Всё готов за меня он отдать.

И мы счастливы так, что не сможет никак

И никто это счастье отнять.

Слова долетали до него вместе с дуновением ветра из тюремного двора и казались свежими и приятными, как сам этот ветерок. Слова казались естественными, как открытие для себя некоей силы, о которой он раньше и не подозревал, которая определяла его сознание, руководила мыслями.

Как сила любви, внезапно открытая подростком.

Или сила отцовства, когда человек говорит себе: «Да, вот теперь я понимаю…» Когда столько неясного вдруг становится понятным, и понимание этого приходит не через перебор и упорядочение противоречивых мыслей, а через озарение, когда кажущиеся противоречия снимаются вдруг осознанной простотой.

«Да, — думал он. — Слова чистые, как ветер, и плодородные, как ветер. Как поле весной: в них идея спасения… Человеку достаточно принять идею спасения, и он спасется».

Но в этом — так утверждал раввин — кроется заблуждение. Человек не может сам себе даровать спасение. Радость, которую он чувствует при этом, порождается присвоением власти, обладает которой лишь Господь.

Связывая спасение — что бы это ни значило — с верой, человек ставит перед собой простейшую из задач и, выполнив ее, получает вознаграждение в виде ощущения собственной божественности. Конечно, это приятно. «Как это может ощущаться иначе?» — говорил раввин. И заниматься недозволенным сексом, и насиловать, и убивать, и все с разрешения Всевышнего — это тоже приятно. «Идолопоклонство в любом его проявлении, — сказал раввин, — вот та сила, что привела вас сюда».

Эти спасенные на протяжении двух тысяч лет собирались вместе, чтобы убивать и ненавидеть, и называли это добром.

Разумеется, они были крайне привержены своей идее. А какой дикарь будет называть свои зверства иначе чем освященными Разумом?

«Конечно, это приятно, — сказал раввин. — И скажите пьянице, что его пьянство — это религия, и скажите наркоману, что его безволие благословенно… — Он помолчал. — Мы не знаем, что есть правильно. Мы неспособны различать правильное и неправильное. Наши глаза обманывают нас. Наши сердца обманывают нас. Вот почему мы обязаны следовать мицвот[12]: что еще нам остается? Иллюзия понимания, которая ведет к тому, что мы провозглашаем себя Богом. В действительности мы ничего не понимаем».

«Конечно, тебя привлекают их песни, — думал Франк. — Глупец. Как привлекают и те, кто эти песни поет, и их предполагаемое „сообщество“. Думаешь, они примут тебя, если ты примешь их? Ты — объект презрения. Почему? Почему? Не тебе решать. Слышишь? Не тебе решать.

Будь невинен перед Богом — насколько сможешь, — и пусть христиане творят, что им вздумается. Ты не можешь их остановить.

Ты не можешь к ним присоединиться. Зачем тебе это?

Учись, живи и умри».

Но песня все сочилась в открытое окно: «Я хожу по саду одна…»

«Быть мужчиной, — сказал раввин, — значит вести себя как мужчина даже в тех ситуациях, которые не предполагают награды за мужество, даже если ты презираем, поносим, покинут, унижен, бессилен, напуган, осмеян. Так будьте мужчиной сейчас…»

Песня доносилась из открытого окна. И тогда он назвал ее силой, которой должен противостоять. И сам почувствовал себя сильным.

ТОЧКА

«Кто и когда узнает, что точка над „i“ была поставлена не тогда, когда было написано слово, а позже?

Какие методы, — думал он, — какая магическая область судебной экспертизы позволит выявить это?»

Ибо он не сомневался, что такие методы уже существуют; а если пока еще нет, то они непременно появятся в будущем. Именно на эту могущественную силу он возлагал свои надежды — на великодушного Господа, которого знал: когда он обращался к нему по имени, оно казалось ему слишком простым, слишком обыденным и мирским, чтобы в полной мере отразить его безграничную власть. Этим именем было Будущее.

В Будущем, он знал, обязательно появятся методы, которые позволят открыть все, что было сокрыто.

«Они появятся… потому что сейчас их нет, и это явственно ощущалось. (Ведь существуй они сейчас, разве факт их открытия не лишился бы своего значения, своей спасительной силы? Разумеется лишился бы.)»

Такие методы будут изобретены в будущем — хотя какие-то наработки уже наверняка существуют, ведь открытия не появляются на пустом месте, — причем для решения другой задачи, а вовсе не для того, чтобы изучить его жизнь или это письмо, да и вообще не ради изучения чернил, а совсем для другого дела, с его собственным никак не связанного. Но когда открытие уже будет сделано, — подумал он, — вдруг выяснится, что этот метод применим и в других областях, очень широко применим, в частности, для исследования чернил и датировки написанного.

И тогда — когда тайна будет раскрыта, в то золотое время в Будущем, в эпоху Прогресса, и Перемен, и Рая на земле, когда уже появятся эти методы, а дремучее невежество настоящего будет начисто сметено простым упорным трудом, — да, тогда, — он в этом не сомневался, — не составит труда точно определить момент, в который чернила попали на бумагу.

И тогда они узнают, что в его признании заключен секрет, в известной степени таинственнее и глубже, чем Простой Секрет его Души, в чем бы тот ни заключался.

Он боролся с этим.

Хотя им двигало желание очистить себя от позора, хотя он искренне пытался в каждой фразе, в каждом слове говорить правду, он знал, что лжет. На каждом слове, думал он, лежит печать желания защитить, смягчить, отвлечь. («Отвлечь кого?» — думал он, но продолжал писать.)

В любом случае, пытаясь отвести от себя подозрения, защититься, он писал о своей гордыне, о своем высокомерии и непорядочности в отношениях с людьми. Он писал о том, как бесцеремонно обращался с женой… Он писал, и писал, и все время думал: «Я мог бы описывать эти прегрешения бесконечно. Ибо я знаю, во-первых, что они действительно есть, а во-вторых, что их невозможно сосчитать. Мои грехи бесчисленны. Но я не жесток». И что думал, то и писал: «…плохо обращался с окружающими. Я медлителен и ленив. Но я не жесток».

Его письменная исповедь продолжалась.

И пока писал, задумался: справедливо ли он обвинил себя в лености?

Ведь он точно знал, что трудолюбив. Конечно, не как рабочие на фабрике, нет. Но — трудолюбив. Предан работе. Своей работе по административной части.

И не жесток.

Здесь он снова засомневался, но не так, как по поводу своих притязаний на усердие. Он знал: отрицая свою жестокость, он рассчитывал, что в будущем кто-то или что-то, некая сила, прочтет это, причем она проявит к нему интерес исключительно по той причине — и это следовало признать, — что его обвинили в убийстве той девушки.

И тогда они, люди из будущего, могут воспринять его добровольную исповедь как признак вины и сосредоточить внимание на том, что он сам со стыдом полагал своими «изъянами».

Нет, нет, кажущаяся искренность его исповеди была, в сущности, гордыней, и он это прекрасно понимал.

Он действительно мог быть повинен именно в тех грехах, которые описывал в исповеди и от которых, самим фактом их признания, надеялся очиститься.

Но не жестокость. Этого греха на нем нет.

И пока писал эти слова, он почувствовал, что перешел в новое состояние. «Я не жесток», — написал он и ощутил, как в один момент все перевернулось. В самой глубине души он чувствовал, что действительно никогда не был жестоким. Он видел жестокость, знал, как она проявляется, и не находил ее в своем сердце. Однако когда он писал «я не жесток» в своей исповеди, то почувствовал, как все перевернулось, и родилась новая мысль: да, но на письме все поменялось, и мое утверждение должно скрывать некую внутреннюю жестокость, о которой не ведает мое сознание.

Он посмотрел на исписанную страницу.

Увидел, что «i» в слове «insight», «озарение», плавно переходит в «n» и что точки над «i» он не поставил.

Хотя из контекста было понятно, что он имел в виду, да и слово легко угадывалось, он взял ручку и бережно поставил точку над «i».

«Кто узнает, — подумал он, — что точка была поставлена не тогда, когда писалось слово, а позже?»

Подняв ручку от бумаги, он подивился, насколько гармонично смотрятся вместе буква и точка.

Даже он, «обладая знанием „факта“», как он это сформулировал, не видел, где в цвете или форме кроется тот факт, что точка и буква были написаны в разное время.

«Но когда-нибудь, — думал он, — появится научный метод. — Он вздохнул. — Хотя что даст применение такого метода в данном случае? Чего они добьются этим?»

Он сидел на койке, спустив ноги на пол. Блокнот с исповедью лежал у него на коленях.

«С чего им придет в голову изучать мою исповедь, — подумал он. И еще: — Я унесу эту тайну с собой в могилу».

НАКАЗАНИЕ

— Часто можно услышать, — сказал раввин, — что благословенны те, кто благословляет нас, и прокляты те, кто проклинает нас. Я считаю, что наша история доказала правдивость этого высказывания.

«Если Бог существует, — думал Франк, — значит, то, что со мной произошло, не может быть случайностью. А если здесь есть закономерность и смысл, значит, я смогу восстановить ту причинно-следственную цепочку, которая связывает мои действия и мои несчастья».

Только здесь, подумалось ему, он совершал ошибку эгоцентричной теологии. Разве цели Господа не могут или не должны отличаться от его собственных? «Разве не должны? — подумал он. И продолжал размышлять: — Приписывая какой-либо смысл своим страданиям, пусть даже смысл, который сам не могу постичь, разве я тем самым не предполагаю в очередной раз, что я со своими несчастьями важен для Бога? Тогда, возможно, я действительно важен Богу, чего не скажешь о моем счастье. Или, скажем, для Бога мое счастье не имеет значения, а вот мое благосостояние — да, имеет. И Он, кем бы Он ни был, в Своем могуществе ставит второе выше первого? Как хороший отец — или, раз уж на то пошло, как плохой отец…»

— Один человек, — говорил раввин, — бедняк, нашел на дороге хорошую лошадь. «Как тебе везет», — сказали ему друзья. «Ну, этого никто не знает», — ответил бедняк. Потом его сын взял лошадь покататься, она его сбросила, и он охромел. «Как же тебе не везет», — сказали друзья. «Ну, этого никто не знает», — ответил бедняк. На следующий день в деревню за еврейскими парнями пришли вербовщики. Те, которых забирали в царскую армию, должны были служить двадцать пять лет. Но сын бедняка был хром, и его не забрали. «Как тебе везет», — сказали друзья. «Ну, этого никто…»

«Да, — думал Франк. — Да, так оно и есть».

ПАЛЕСТИНА

Словарь иврита стал его пропуском в другой мир.

«Имей я фотографическую память, — думал он, — хватило бы одного взгляда… Но какая была бы в том заслуга?»

Пробегая взглядом эти слова, зная, что удержать их в памяти все равно не сможет, что они принадлежат ему лишь мгновение, он прощал себя за эту слабость.

«Есть что-то культовое, что-то свойственное Востоку во внимательном изучении выбранного наугад древнего текста, — думал он. — Да, он дошел до нас именно в таком виде, но таким по воле случая он был зафиксирован, а ошибки, допущенные при переписывании, обрели статус канона и изучались на протяжении поколений. Впрочем, разве из ошибки нельзя вывести истину? Как это сделал, например, Грегор Мендель. С другой стороны, разве не можем мы с точно такой же вероятностью получить бессмыслицу? И разве оба этих случая не являются следствием изучения нами Священного Писания?

И, придя к такому выводу, на что же я потратил утро?

Разве не можем мы изучать любой текст? И куда нас это приведет?»

— Бет-Лехем, — произнес он. — Дом хлеба. Хлебный дом. Наверняка дом, где живет какой-нибудь пекарь. Елизавета: клятва Бога моего. Даниил: Бог — мой судья. Бетель: дом Бога. — Он посмотрел на словарь иврита, который держал в руках. — «Если ты встаешь освеженным после молитвы, молитвы твои были услышаны»[13].

* * *

И тогда Палестина стала мечтой.

Не та, что заселена турками — кто бы и какими бы они ни были, — а та, что существовала в библейские времена, когда кочевые племена белых людей, таких, как мы сами, бродили по пустыне — нам она могла бы показаться не слишком гостеприимной, но для них стала удобным домом. Да, пустыня была для них домом. Жаркая, но сухая днем, холодная по ночам, допустим, но разве ли одно не служит желанным отдыхом от другого? И разве по ночам в этой холодной пустыне не мог человек чувствовать себя — а наверняка так оно и было — уютно, завернувшись в шерстяные одеяла и шкуры, такие теплые, такие легкие и удобные для переноски? Разве это не делало пустыню домом?

И что вообще человеку нужно, кроме тех немногих вещей, которые он может унести с собой?

— Я произошел от кочевого народа, — сказал он. — Весь мир мой дом.

Разве раввин не учил его: Арами Аводи Ави?.. «Отец мой, — как сказано в учении, — был странствующий Арамеянин, и пошел в Египет и поселился там с немногими людьми, и произошел там от него народ…»[14]

Каждый раз, когда Франк вспоминал эти слова, он чувствовал внутренний конфликт.

Ему очень нравилось то, что он воспринимал как первый проблеск понимания и умения оценить поэтичность иврита, ему нравилась аллитерация первых трех слов, но он чувствовал стыд, потому что слово «арамеец» вызывало ассоциации со светловолосым, «нееврейским» человеком, одним словом, с христианином. Будто учение претендовало на более благородное или, точнее сказать, на более «чистое» наследие.

«Нет. Они должны быть смуглыми, — думал он. — В пустыне палило солнце. Имей они светлую кожу, были бы плохо приспособленными. Какая польза от светлой кожи в таких условиях? Никакой, — думал он. — И мой небогатый опыт житья на природе подтверждает ту простую истину, что лучше быть хорошо приспособленным к окружающим условиям, чем следовать моде. Кто тебя вообще там видит, в пустыне? И что это, как не идолопоклонство, пытаться выглядеть модным на природе? А в пустыне не только нет зеркала — там, в отличие от лесов, не найти даже ручья или пруда, куда можно было бы заглянуть и увидеть свое отражение».

Здесь ему стало страшно.

«А не получится ли тогда, — думал он, — что тебя будто вообще не существует? И что бы это значило?»

Он представил себе несчастное, бесплотное существование, которое рисовалось ему в воображении не чем иным, как полной дезориентацией, бытием, состоявшим исключительно из чувства паники, и безо всякого внешнего проявления того, что, за неимением лучшего слова, называется миром; и сейчас же вызывал в мыслях дополнительную, «счастливую», составляющую такого «несуществования» — свободно льющееся животное ощущение радости в себе и вокруг себя.

И он с удовольствием продолжил рисовать себе пустыню. В воображении она представлялась ему веселенькой рощицей на ровной покатой земле, наподобие той, что окружала «Гранд-отель» в Северной Калифорнии, где он летом обычно отдыхал с женой и ее родственниками.

Такой представлялась ему пустыня — местом идеального равновесия, где не холодно и не жарко, где ты не голоден, но и не чересчур сыт.

«Это не покой, — думал он. — Это „равновесие“. Но вот солнце начинает садиться, и куда бы я направился? Конечно же к нашему кочевью — Кочевью в Пустыне, — где посреди деревьев стоит шатер, устланный прекрасными турецкими коврами. В очаге, обложенном камнями, пылает огонь, а над ним установлен медный треножник. Юная девушка готовит мне ужин, и по шатру разносится запах кофе.

Я вхожу, она поднимает на меня глаза — их взгляд нежен и покорен, он полон любви. „Женщина моего племени“. Да, — думал он. — Я волен как угодно долго смаковать эту фразу. Кто может мне помешать? „Женщина моего племени“. Вот только, — решил он, — нос у нее должен быть прямым, никаких горбинок».

* * *

Свет погас. Он сидел один, в темноте, в воздухе стоял запах пота и немытых мужских тел. Время от времени ветер менял направление и тогда в камеру доносился аромат полей.

«А мерзкий запах вполне может быть одним из признаков плодовитости, — размышлял он. — Но я не могу так думать.

Скоро я засну. Может, христиане и правы, и мы действительно должны все взять и раздать бедным. Что ж, если они это сделают, я сделаю тоже».

ЕГО ВИДЕНИЕ

— Вопрос, — заметил раввин, — можно поставить и по-другому.

Когда вспоминаешь прошлое, то кажется, что там были некие предостерегающие знаки. Но поскольку ты оставил их без внимания (если, конечно, они вообще существовали), то какая от них польза? Что они дают, кроме запоздалого утешающего осознания своего могущества?

— В точку, — продолжил раввин. — Мы можем стонать и сокрушаться: «Откуда мне было знать?» — и одновременно поздравлять себя со всеведением: «Мне был знак. Просто я не обратил внимания». Аргумент, конечно, совершенно бессмысленный. Ведь если знак действительно был, тогда почему не прислушался? А если не прислушался, то был ли это знак? Чего только не найдешь в собственной памяти, чтобы создать приглядный образ самого себя, увидеть себя в приятном свете? Но это свойство вполне можно использовать, чтобы не позволить себе впасть в идолопоклонство.

Раввин покачал головой, придвинулся ближе к столу, посмотрел на Франка, нахмурился и снова заговорил:

— Суть, видите ли, в том, что мы верим в собственное могущество. Ибо если мы уверуем в нашу власть над тем, что принято называть «случайностью», если мы уже неспособны осознать свое бессилие, свою смертность, значит, мы провозгласили себя Богом.

А если мы — Бог, то что нам недоступно? Нам дозволено все.

Сложность заключается в том, чтобы встроить в эту теорию собственную слабость. Ту слабость, с которой мы сталкиваемся ежедневно и во всех возможных проявлениях. Ну разве легко примирить реальное ощущение этой слабости с верой, будто ты есть Бог?

И тогда столкнувшись с этой проблемой, мы говорим: «Я знал, что сегодня пойдет дождь. Мне следовало взять зонт!»

Но тогда в конце-то концов, почему ты его не взял?

Почему человек, утверждающий, будто у него был не просто выбор, а нечто большее, ибо помимо возможности выбирать он обладал Высшим Знанием, почему такой человек не взял зонт? Да просто он не знал, что пойдет дождь, вот почему. «Ага, — возразите вы на это. — Но ведь некий наблюдательный человек, скажем сельский житель, который понимает… Если небо… погода… Он-то наверняка мог знать, что скоро будет дождь!» — Раввин пожал плечами. — Так почему же он не захватил зонтик?

Он посмотрел на Франка с таким выражением, будто говорил: «Я человек бесхитростный, беззащитный. И сейчас я стою перед вами совершенно безоружный. Вы можете делать со мной все, что хотите».

— Ну и где тут правда? «Ага, — скажете вы. — Но могли быть и контраргументы, чтобы не брать зонт». Действительно, их можно найти всегда. Человек посмотрел на небо. Предположил, что может пойти дождь. И решил не обременять себя зонтом. Или, скажем, зонт был убран, а он очень торопился и не помнил, где его искать. Или чувствовал, что зонт слишком старый и выглядит неважно, а у него важная встреча… Вы понимаете, о чем я? — Раввин сделал паузу и продолжал: — Или наоборот, зонт был слишком уж изящным… — Он поискал слово. — Слишком элегантным… И человек подумал, что эта вещь будет смотреться неуместно в обществе тех людей, с которыми он намеревался встретиться в тот день.

А может, он вообще хотел себе же сделать хуже.

Тут раввин воздел руки, будто говоря: «Разве мы не взрослые люди, чтобы бояться таких предположений?»

— Может, он с кем-то повздорил и стыдился этого. И, подумав, что пойдет дождь, пришел к следующему выводу: «Я знаю лучший путь, но сознательно выбираю худший», пожелав тем самым причинить себе неудобство, реализовав таким образом ненависть к самому себе. Впрочем, возможно, ни одно из этих предположений в действительности не верно, и он просто очень хотел показать, что имеет власть над силами природы, которым на самом деле вынужден подчиняться. Кто знает? Вопрос остается: если у него был выбор, почему он его не сделал? Если выбора не было, зачем утверждать обратное? Человеческий мозг создан для того, чтобы сравнивать.

Он помолчал. Потом вздохнул и вынул из нагрудного кармана пиджака пачку сигарет. Протянул ее Франку, тот кивнул и взял сигарету.

Раввин тоже взял одну и вынул из кармана спичку. Потом положил обе руки на стол, зажав спичку между пальцами правой руки. Посмотрел вниз, на смятую пачку, лежавшую между ним и Франком.

Франк взглянул на раввина.

«Как может нееврей понять еврея?» — подумал он.

В тюремной библиотеке пахло старой бумагой. Через окно в комнату прорвался запах разогретой на солнце хвои. Раввин уронил спичку на стол. Потом поднял ее, царапнул по оборотной стороне столешницы, закурил сам и дал прикурить Франку.

— Вы сказали, что в тот день вам был знак, «видение», предупреждавшее: идти на фабрику не следует. Так, может быть, вам и не надо было туда идти? — Он пожал плечами. — «Что есть мечта? Что есть видение? Что есть реальность?» Я думаю, это вопросы для мирского ума. Понимаете меня? А что будет после того, как вы познаете все реальное? Во-первых, кому вы это расскажете? А во-вторых, сделает ли это вас счастливее? И наконец, нужно ли такое знание для служения Богу?

Мучайте себя, если хотите. Но факт заключается в том, что вы все-таки пошли в тот день на фабрику. Тут не следует задавать вопроса: «Не был ли этот знак плодом моего воображения?» Скорее надо спросить себя: «Плодом чего является само мое воображение?»

БИБЛИОТЕКА

Но допустим, существовала богиня Немезида.

И могло ли быть так, что человек получил наказание не за то, что он богаче других, а за то, что он осознавал это?

И что же, ему следовало поступить, как учит христианство, и отдать все свое имущество бедным?

Сами христиане так не поступали, хотя им это предписывала религия. Так обязан ли это делать еврей?.. Но если от него этого не требовалось, тогда за что его наказывать?

А внутренний голос твердил: «Ты слишком богат».

Но ведь есть много, очень много людей известных, и они куда богаче, чем он. «Черт возьми, — думал он, — конечно же они намного богаче. Я вовсе не богат. Меня что же, наказывают за то, что я не умираю с голоду? Не я определял размеры жалованья и количество рабочих часов, и неподалеку от нашей фабрики есть места, где с девушками обращаются гораздо хуже…»

«Нет, сегодня время не тянулось мучительно долго, — писал он жене. — И здешний распорядок дня мне нравится. Я уверен, что апелляция будет удовлетворена, и пишу это не для формы. Не тщетная надежда водит моим пером и не вера в то, что когда-нибудь добро и разум восторжествуют и в человеческих делах воцарится равновесие — такое тоже может случиться, но, не исключая подобной возможности, я все-таки не настолько наивен, чтобы полагаться на нее.

Нет. Я верю, что апелляция будет удовлетворена, потому что чувствую существование некоего ритма в человеческих взаимоотношениях. Ритм этот заметен и в политике, и в бизнесе, и в любой другой области общественной жизни. Я вижу, как жестокость и насилие внезапно вызывают к жизни свои противоположности — так волна разбивается о скалу, цены на акции без видимой причины взлетают вверх, или на пустом месте появляется новая мода.

Жестокость порождает свою противоположность. И поспешное принятие решения, не основанного на фактах (как в нашем случае), со временем неизбежно должно привести если не к равноценному, то хотя бы к ощутимому откату в другую сторону, то есть к точно такой же ничем не обоснованной симпатии (которой, конечно, я буду очень рад).

Я чувствую это, как человек чувствует изменения в атмосферном давлении — за неимением других индикаторов. Такие перемены в отношениях между людьми мы ощущаем животным инстинктом, и я знаю, что в данном случае все так и произойдет.

Уже сейчас я наблюдаю, как меняется ко мне отношение тюремщиков и, что еще важнее, других заключенных, которые мало-помалу перестают относиться ко мне с неописуемым презрением, которое выросло из врожденного предубеждения, и начинают видеть во мне человека.

Может, я все это придумываю, но все же — нет, это не так. Буквально вчера один парень здесь рассказывал анекдот, и, когда я собрался отойти, чтобы они не подумали, будто я, не будучи приглашенным, желаю присоединиться к их группе, он сделал знак (едва заметный, но явно адресованный мне), что я могу остаться.

И я остался. С благодарностью. Это не мелочь. Напротив, из подобных вещей и соткана наша жизнь.

Все это возвращает меня к Джиму, а именно к инциденту, который произошел около года назад. Может, больше. Хорошо, пусть будет год. Он уходил с работы, и я пошутил… (Кстати, была суббота. Усмешка судьбы? Нет? Это важно? Скорее всего, нет, но как я мог не обратить на это внимание? Никак не мог.)

Я пошутил, что он как будто очень торопится уйти, как пошутил бы, наверное, с любым другим служащим. А кто не рад уйти? В субботу все торопятся домой. Я понимаю это, я принимаю это. С чего им задерживаться на работе дольше, чем оговорено по контракту? И я… Я бы не сказал, что „заглянул себе в душу“, скорее просто обратил внимание на тот факт, что своей шуткой вовсе не имел в виду ничего дурного, хотя, возможно, мое положение начальника сделало ее неуместной.

Так вот, я в шутку сказал, что у него, наверное, большие планы на вечер, и заметил, как он прищурился и явно подумал, что я на что-то намекаю, хотя, видит Бог, у меня и в мыслях такого не было. Он ушел сильно раздраженным. Получалось, будто мое положение позволяет мне отпускать такие шутки, которые ему как подчиненному не дозволены, и попытайся он так пошутить, это закончилось бы для него наказанием, возможно, серьезным наказанием. И хотя я ни в коем случае не хотел его оскорбить, было заметно, что он явно разозлился и запомнит этот случай.

Один человек как-то написал, что нанимать надо осмотрительно, а увольнять без раздумий. Мол, если мы заподозрим, что работник когда-нибудь доставит нам неприятность, лучше уволить его сразу, заплатив любую неустойку, предусмотренную договором, но следует выгнать его вон, пока его отношение к нам… (И конечно, наше отношение к нему, ибо кто из нас возьмется утверждать, что полностью лишен подозрительности? Подозрительность — это неподъемный груз, это тягостная тревога: „Проявится его буйный характер или нет?“ — ну и тому подобное.)… одним словом, такого работника надо увольнять сразу, сколько бы это ни стоило, потому что в итоге это все равно будет дешевле. Ведь если мы знаем либо подозреваем, что он может доставить неприятности, то это подозрение само по себе есть неприятность, которой не место в хорошо поставленном деле.

Когда я увидел его глаза, я тут же почувствовал, что обидел его. Хотя у меня не было такого намерения, хотя я и пожалел об этом. Но один из нас… Нет, воздержусь от неуместной иронии и не буду писать „Один из нас должен был уйти“.

Уйти должен был он. Следовало уволить его немедленно. Скорее всего, я его оставил из чувства долга: увидел, что он чувствует себя осмеянным.

Раввин напоминает мне, что нельзя верить в ложных богов и в ложные пророчества. И это меня утешает — ведь я склонен верить в могущество „богини Немезиды“. Впрочем, по трезвому размышлению и учитывая слова раввина, я понимаю: она — лишь порождение моего столь свойственного людям ложного чувства, что, поступи я тогда иначе, все сложилось бы хорошо.

Я знаю, что никакие мои поступки и действия не могли навлечь на меня эту беду… У меня недостаточно власти, мое счастье или отсутствие такового не настолько важны для мироздания, чтобы породить такую цепочку событий. Думать иначе — значит преувеличивать собственное значение. А это — идолопоклонство.

При этом мое отношение к самой идее Немезиды не таит в себе ничего магического, как и не подразумевает, будто я верю в ее существование. Это всего лишь свойственная человеку потребность уверовать в привлекательную ложь и силу этой привлекательности назвать истиной».

Он кивнул заключенному, который переставлял книги на полке у дальней стены библиотеки. Положил ручку на стол. Поверхность стола была отполирована до блеска. «Такая гладкая, — подумал он. — Что могло сделать стол таким гладким? Только многолетнее использование. Только оно».

Пока Франк предавался этим размышлениям, человек, которому он кивнул, отошел от полки, приблизился к нему сзади, вытащил из-за пазухи нож, схватил Франка за подбородок и перерезал ему горло.

БОЛЬНИЦА

За окном простиралась сказочная страна. Он попытался избавиться от наваждения и не смог. Пейзаж вернул его в годы юности, нет, еще дальше, в детство, в младенчество. Он смотрел и думал: «Это быстро пройдет, и я сам подивлюсь причудливой игре своего воображения». Но ощущение сказки не проходило.

Он все стоял, и смотрел, и думал: «Я ведь даже не могу назвать себя „завороженным“ или „зачарованным“… Но двигаться все равно не хочется».

Свет был серо-голубой, а тени, рожденные луной, — серо-коричневыми.

«Так светло, — думал он. — Про такой лунный свет принято говорить, что при нем газету читать можно».

Он попытался представить себе шрифт достаточно мелкий, чтобы быть неразличимым при лунном свете, но мысли эти показались ему слишком приземленными, и он их оставил из уважения к красоте этого вида.

Пейзаж был мягким. И формы были мягкими.

«Ничто на свете, — думал он, — не может с эти сравниться».

Он попытался представить себе, что эти мягкие тени — животные, которые плавно двигаются в голубом лунном свете, но не смог.

«Пусто, — думал он, — ничего нет, никого нет, только дух».

И теперь, в больничной камере, он вспомнил про тот вечер у озера.

«Сколь совершенным все казалось, — думал он. — О чем же я тогда волновался? Что за болезненное безумие могло заставить меня в те удивительные минуты хоть о чем-то беспокоиться? О, если бы я мог перенестись в то время…»

Но он сразу же сказал себе, что если бы мог перенестись в прошлое, то через несколько дней или месяцев он конечно же вернулся бы к обычному образу жизни, привычному для человека, которого он привык называть «я».

Острая боль разрывала глотку. Он до сих пор ощущал холод стали в том месте, где нож вошел в горло. Он вспомнил, как с неуместной стыдливостью подумал тогда: «Надо же, и совсем не острый».

Рана зудела. Значит, заживала. Он помнил нездоровый запах липкого пота, шедший от тюремной робы человека, который потянул его за волосы, чтобы открыть шею, и выражение тихого счастья в его глазах, когда он резал ему горло.

«Что может быть прекраснее чувства сопричастности, — думал он. — Ничего.

Раз в месяц в небе появляется полная луна и остается полной — сколько дней она остается полной?.. — а потом сходит на нет. И в каждой фазе она может быть прекрасна, или холодна и равнодушна, или наводить ужас, и никто не может знать заранее, какое именно стечение обстоятельств приведет к тому или иному эффекту. Когда он меня убивал, у него было такое выражение лица, как будто он присутствует на свадьбе дочери или конфирмации ребенка. Или ожидает вручения почетной награды.

Существует ли абсолютная невинность? Что в ней хорошего, если подобные преступления совершаются в стремлении вернуться к подобному состоянию? Не разумнее было бы просто отречься от него? Признать, что такое возвращение невозможно? И если уж возникло искушение вернуться к невинности через грех, не следовало бы честно сказать себе: „Я неспособен различить, что есть невинность, и поэтому отказываюсь от стремления к ней“?

А еще он был похож на ребенка, который готовится отойти ко сну. Или на человека, которого вот-вот посетит озарение. Да, так он выглядел, когда заносил нож. Он сжимал его в кулаке, лезвием в сторону локтя, почти параллельно предплечью. Как можно заранее узнать, что именно таким образом следует держать нож, когда убиваешь человека? Где он мог этому научиться? Кто вообще такому учит?»[15]

Запах карболки и йода, которыми была пропитана повязка на шее, раздражал. Повернув голову, он увидел белую больничную койку, из-под краски просвечивал металл.

«Белое на черное, черное и серое, — думал он. — Сплошная краска и ее облупленные края одного цвета. А вот цвет металла меняется. Металл нерукотворен…»

Луна оставляла на стене палаты длинные плоские тени. «По мере того как они продвигаются вправо, наступает утро, — думал он. — Сегодня будет жарко. Всем этим людям вбили в голову, что убить меня — достойное и богоугодное дело. Какой-то бред, мне это что, снится?»

Растущую панику остановила мысль: «Котировка акций! Это она печатается таким мелким шрифтом, что при лунном свете его не разобрать». И он на какое-то время погрузился в безумие.

ШРАМ

Шея заживала на удивление быстро.

«В любых других обстоятельствах, — думал он, — я бы порадовался своей способности так быстро восстанавливать силы, но посреди такого… Зато мне явно суждено жить. Это точно. Если бы мне было суждено умереть, я бы уже умер. И конечно, весна и лето тоже поучаствовали в процессе выздоровления. Разве жизненные соки, чувственность, потребность размножаться и прочее, разве все это не набирает силы именно весной? И почему мы должны считать себя исключением?»

Шрам чесался, как ему казалось, невыносимо, но потом он подумал и понял, что вполне способен терпеть и, более того, что этот зуд — есть признак жизни. Раз чешется, он жив, а рана заживает.

«Мы жаждем философии, — думал он. — Но она не приходит. А когда приходит, мы считаем, что заплатили слишком высокую цену.

Или, скажем, я мог бы быть несчастным и лежать здесь, размышляя о своем несчастье… что, само по себе, тоже вполне терпимо».

В качестве упражнения он принялся про себя перечислять свои несчастья, чтобы попытаться принять их.

«И тогда станет понятно, — думал он, — является ли чувство удовлетворения, которое ко мне придет (он не смел думать о нем как о счастье), результатом случайного и недолгого забвения, которому я предал свои горести, или…»

Он начал перечислять свои беды, чувствуя себя полным глупцом, так как намеренно портил снизошедшее на него благостное настроение. Бед оказалось невероятно много — до смешного, если бы не было так грустно.

«Ну кто стал бы верить ему, — думал он, — человеку, который не так давно изводил себя из-за?..» — Он покопался в памяти, пытаясь отыскать какую-нибудь не стоящую внимания мелочь, из-за которой можно было бы помучиться. — «А еще я знаю, что способ справиться со своей злостью — вот он, рукой подать. И способ этот таков: может, я и был убийцей»[16].

Когда эта мысль оформилась у него в голове, игры закончились, и он почувствовал, как неудержимо и стремительно скользит от философии к депрессии, стирая из памяти все прежние рассуждения.

Ничего не осталось. Только ярость и гнев.

«Может, я убил ее. А кто бы меня остановил? Никто. Кто бы узнал? Я мог бы убить ее без проблем. У меня была благоприятная возможность и был мотив, как они утверждают, и если я и есть тот зверь, тот извращенец… А как иначе, если я убил ее?..

Один этот факт, который по какой-то причине выскользнул у меня из памяти, мог бы все расставить по своим местам. Если я убил ее, если я смогу сознаться в этом, все сразу встанет на свое место. Я буду спасен. И не на это ли намекал раввин, когда мы говорили с ним о христианской точке зрения?

Тогда я был бы спасен.

Как бы это произошло? Как бы это меня изменило, получи я возможность ходить по улицам как равный им член общества? Если я признаюсь?

…Но если бы я ее убил, то неужели… неужели такое возможно, — подумал он с изумлением, — что моему соседу предпочтительнее видеть во мне убийцу, чем еврея?»

Засыпая, он сопоставил эти две противоположности.

«Возможен ли такой ход событий, в котором я не оказался бы убийцей? Существует ли версия мироздания, в которой я не был бы евреем? И как так получилось, что я неспособен представить ни того ни другого?

Может, они правы, и действительно существует некая „вина крови“, что бы это ни значило. И они утверждают, будто могут искупить свои грехи какой-то „исповедью“. Но я не могу — ведь даже если я приму свои грехи, открою им мое сердце, они меня не примут, как бы далеко я ни зашел в своем стремлении. Несмотря на то что их спасителем был еврей… Если бы я увидел перед собой… — Он представил себя в хитоне и сандалиях, в пустынной местности, на холме, проповедующим. — Если бы я увидел их перед собой — несчастных, смущенных, напуганных…»

Ветер донес до него запахи фиников, песка, Востока.

Он закрыт глаза и увидел спелый яркий апельсин — цвет мира, подумал он.

Каждый вдох был счастьем. Он чувствовал, как это счастье, вместе с воздухом, проникает внутрь, чуть ли не до желудка. Чувствовал, как щекочет счастьем ноздри, горло.

Он проснулся, закашлявшись кровью, и, застонав, перекатился на бок.

Кровь хлынула изо рта, на простыне стало быстро расплываться алое пятно.

Он медленно кивнул, будто завершая беседу с самим собой: «Да. Это правда. Я знаю, что это правда».

ПОХИЩЕНИЕ

Они силой выволокли его из тюремной больницы. Двенадцать человек на трех машинах. Надев ему мешок на голову, они положили его на пол в первом автомобиле. Поездка заняла большую часть ночи.

Они переговаривались короткими отрывистыми фразами, обсуждая предстоящее дело, но проходило время, и они, забывшись, начинали обычным тоном толковать о своих ежедневных заботах — урожае, городских происшествиях и тому подобном, — пока кто-нибудь не напоминал остальным о цели их путешествия.

Когда они остановили машину и вывели его, уже давно рассвело.

Они сняли мешок с его головы и показали ему дерево, и он кивнул, увидев изрядную толпу собравшихся людей, тем самым ответив себе на вопрос, была ли эта поездка импровизацией или заранее спланированным мероприятием.

Они собрались снова надеть ему на голову мешок, но он попросил их подождать и снял обручальное кольцо. Попросил, чтобы кольцо вернули жене.

Один из присутствующих небрежно протянул руку, и Франк отдал ему кольцо.

Они снова накрыли ему голову, сорвали с него брюки, кастрировали его и повесили на дереве.

Примечания

1

Эти буквы отражают этапы любой праздничной трапезы, а не только пасхального седера — здесь ритуал сложнее, и пять букв его не исчерпывают. Я соответствует первой букве слова «вино» (на иврите — Яйн); над вином произносят благословение, Кидуш (отсюда — буква К); затем зажигают свечи, на иврите Нер (отсюда Н); далее читается краткая молитва «Авдала», знаменующая отделение праздника от будней (в иврите это слово начинается с придыхания, передаваемого буквой Хей (отсюда X); в завершение произносится благодарственная молитва «Шехехияну», которая сокращенно обозначается буквой 3.

2

Лев. 26, 34. (Здесь и далее — примеч. редактора.)

3

Втор. 15, 17.

4

Прит. 16, 32.

5

Измененная цитата из Быт. 18, 32.

6

Мф. 5, 44.

7

Числ. 23, 23.

8

Исх. 22,18.

9

Числ. 11, 26.

10

Исх. 28,1.

11

Мириам (Мариамь в синодальной Библии) — сестра Моисея, пророчица.

12

Мицвот (множ. число от мицва — приказание, иврит) — предписания, запреты, предусмотренные в иудаизме.

13

Приблизительное цитирование английского писателя Джорджа Мередита.

14

Втор. 26, 5.

15

Закрывающие кавычки в книге отсутствуют — прим. верстальщика.

16

Открывающие кавычки в книге отсутствуют — прим. верстальщика.

Content

Дэвид Мэмет
Древняя религия
Роман

Примечания