Барбара Вуд

За пеленой надежды

Все действующие в этом романе персонажи — плод воображения автора, и всякое сходство с реальными людьми, ныне живущими или почившими, — чистая случайность.

Это особая книга, и посвящается она двум необыкновенным людям — Кейт Медине, моему редактору, и Гарвею Клингеру, моему литературному агенту.

Приношу глубочайшую благодарность трем дамам, которые щедро делились со мной своим жизненным опытом, — докторам Барбаре Каделл-Вуттон, Марджори Файн и Джанет Соломонсон.

Я также хочу поблагодарить доктора Нормана Рубаума за ответы на вопросы, возникавшие у меня в моменты отчаяния, и терпеливое чтение рукописи этого романа; а также доктора Мюриел X. Свек, которая помогла мне преодолеть одно большое препятствие.

Выражаю особую благодарность Аллену Гичеруру, живущему в Найроби, а также Тиму и Рейни Сэмюэльсам за оказанное мне гостеприимство на Ривер-Лодж в Самбуру, Кения.

Часть первая

1968–1969

1

Друг за другом они входили в актовый зал, осторожно пробираясь вдоль рядов сидений, будто боялись оступиться. Пять девушек и восемьдесят пять молодых людей обменивались робкими приветствиями и натянуто улыбались друг другу. Для многих это утро было самым главным в жизни — утро, к которому они готовились не один год. Наконец оно наступило, и многие не могли в это поверить.

Девушки не были знакомы между собой. В то первое утро в медицинском колледже они не знали друг друга, однако уселись вместе на верхнем ярусе амфитеатра, в углу, неосознанно создавая женскую группу в противовес подавляющему большинству абитуриентов-мужчин. Осторожно пытаясь завязать знакомство, будущие медики тихо перешептывались перед началом торжественного посвящения в студенты.

Эти первокурсники были цветом своих колледжей, их отобрали из трех тысяч кандидатов, и теперь им предстоит учиться в элитном медицинском колледже, расположенном на утесах Палос-Вердес, откуда открывается вид на Тихий океан. За исключением трех парней — чернокожего и двух мексиканцев — и пяти девушек, студенты, зачисленные в 1968 году на первый курс колледжа Кастильо, выглядели так, будто сошли с конвейера: молодые мужчины с белым цветом кожи, представители среднего и высшего сословия. Атмосфера была наэлектризована — коллективный страх и тревога девяноста новых студентов казались почти осязаемыми.

По рядам проносился громкий шелест бумаги — все листали буклетики, которые раздавались при входе. В них была история колледжа (Кастильо когда-то был обширной асьендой некоего калифорнийского идальго), приветственное послание, где описывались факультеты и преподавательский состав; устав, правила поведения и требования к внешнему виду (для юношей — короткая прическа, никаких бород, обязательны галстук и пиджак; для девушек — никаких широких брюк, босоножек, юбок выше колена).

Наконец яркий свет приглушили, и прожектор выхватил пустовавшую кафедру. Когда девяносто присутствующих умолкли и сосредоточили свое внимание на сцене, из тени вынырнула одинокая фигура и заняла место за освещенной кафедрой. По фотографиям все узнали декана Хоскинса.

Какое-то время он стоял, положив руки на кафедру. Его взгляд медленно скользил по ярусам аудитории. Декан словно запоминал каждое напряженное лицо. Когда создалось впечатление, будто он так и не заговорит, когда ожидание непомерно затянулось и малейший шепот или движение слышались в любом конце зала, Хоскинс наклонился к микрофону и тихим голосом размеренно произнес:

— Клянусь… — После каждого его слова купол амфитеатра отзывался слабым эхом. — …Аполлоном-врачом… Асклепием…[1] Гигиеей…[2] Панакеей…[3] — Декан сделал глубокий вдох, его голос становился все громче. — …всеми богами и богинями, призывая их в свидетели, что останусь верным в меру своих способностей и благоразумия… этой клятве и договору.

Девяносто присутствующих внимательно следили за ним. Голос Хоскинса лился плавно и звучал торжественно, он профессионально расставлял акценты, играл интонациями и модуляциями, ибо был опытным оратором; голос его обволакивал, создавал у каждого иллюзию, будто декан обращается только к нему и ни к кому другому.

— …Считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах. — Декан Хоскинс выдержал паузу, закрыл глаза и чеканил фразы, чтобы довести их значение до сознания каждого. — …Я буду направлять режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости…

Декан был волшебником. Атмосфера в амфитеатре заряжалась энергией девяноста присутствующих, твердо решивших стать врачами. Какие бы страхи и опасения ни преследовали их молодые души, когда они впервые вошли в этот зал, священной клятвой декан Хоскинс рассеял все сомнения.

— Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство… В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, будь они связаны узами брака или нет. — Декан держал их в своих руках, они оказались в его власти, девяносто будущих студентов, которые вошли в эти стены мягкими, словно глина, но через четыре года покинут их твердыми, как сталь. — Что бы при лечении, а также и без лечения я ни увидел или ни услышал касательно жизни людей из того, что не следует разглашать… — Снова пауза, и тут его голос с каждым словом становился громче и сильнее… — я умолчу о том, считая подобные вещи тайной. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена; преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому.

Присутствующие вздрогнули. Они сидели, затаив дыхание. Все правильно, они были особыми, избранными. Им принадлежало будущее.

Декан Хоскинс отодвинулся от микрофона, выпрямился и громким, сочным голосом произнес:

— Леди и джентльмены, добро пожаловать в медицинский колледж Кастильо!

2

Вообще-то Сондра Мэллоун и сама управилась бы со своим багажом, но если кто-то вызывался помочь, почему бы не воспользоваться отличным поводом и не завязать знакомство с новым соседом? Он застал ее на стоянке у общежития за выгрузкой вещей из вишнево-красного «мустанга» и настоял на том, что сам отнесет ее четыре чемодана. Молодого человека звали Шоном, и он ошибочно подумал, будто Сондра слишком хрупка и сама не донесет все эти вещи.

Многие ребята совершали подобную ошибку. Внешность этой девушки была обманчива. Никто не мог угадать, какая сила таится в ее длинных тонких руках — сила, накопленная за годы жизни под солнцем Аризоны. Собственно, в Сондре все казалось обманчивым. У нее была смуглая кожа и экзотическая внешность, что делало ее совсем непохожей на Мэллоунов. Все объяснялось тем, что она и в самом деле не была им дочерью.

Когда в руки двенадцатилетней Сондры попали документы о ее удочерении, она вдруг осознала, что глубоко внутри нее существует некая загадочная серая область. Ее все время преследовало смутное чувство, будто ей чего-то не хватает, как инвалиду, испытывающему фантомные боли в ампутированной ноге. Документы поведали ей о том, что она и в самом деле чего-то лишилась и ей еще предстоит найти недостающую часть в этом большом мире.

Пока они поднимались по лестнице на второй этаж Тесоро-Холла, Шон все время говорил. Говорил и не мог оторвать глаз от Сондры. Никто ему не сказал, что в общежитии ребята и девочки будут жить рядом. Там, откуда он прибыл, такое считалось просто неслыханным. Только что, неожиданно узнав, что девушки будут жить в соседней комнате, он пришел в восторг. Еще бы, его соседка — как раз та красавица, о какой он мечтал!

Сондра не очень откровенничала с ним, но часто улыбалась, и на щеках ее появились милые ямочки. Шон поинтересовался, откуда она родом, и не мог поверить, что эта девушка с оливковым цветом лица и миндалевидными глазами всего лишь из города Финикс, что в штате Аризона. Сондра считала его приятным молодым человеком, достойным дружбы. Но не более того. Уж она позаботится о том, чтобы их отношения не зашли дальше дружбы.

«Вы ведете активную половую жизнь?» — спросил ее один из экзаменаторов прошлой осенью. Именно во время знакомства с анкетой и личного собеседования окончательно решалось, принимать ли ее в колледж. Сондра знала, что ребятам подобный вопрос никогда не задают. Только девушка могла создать проблемы, если начнет спать со всеми подряд. Она может забеременеть и бросить учебу, напрасно растратив время и деньги учебного заведения.

Сондра ответила правду: «Нет».

Но когда Сондре задали вопрос: «Вы принимаете противозачаточные средства?» — пришлось задуматься. Она ничего не принимала: в этом не было надобности. Но раз они хотели убедиться, что она одна из тех, кто отвечает за свою репродуктивную сферу, а следовательно, за свою судьбу, Сондра ответила: «Да». По сути, она не погрешила против истины, ибо воздержание — лучший контрацептив.

— Как тебе понравилось торжественное открытие учебного года? — спросил Шон, когда оба поднялись на второй этаж.

Сондра достала ключ от комнаты из стильной стеганой сумочки. Она должна была вселиться в общежитие еще вчера, но поздно выехала из Лос-Анджелеса — задержала вечеринка, которую неожиданно устроили друзья, — и прибыла только сегодня утром, как раз к началу учебного года.

— Немного удивило, что в колледже существуют правила ношения одежды, — ответила она, отперев дверь, и отошла в сторону, чтобы пропустить Шона с ношей. — Со школы мне не приходилось ломать голову над тем, что надеть.

Шон опустил три больших чемодана на пол, а маленькую косметичку поставил на кровать. Весь багаж был белого цвета и помечен золотыми инициалами Сондры.

— Как здорово! — Она прошла мимо Шона к окну, у которого стоял письменный стол. Как раз это она и надеялась увидеть: за пальмами и монтеррейскими соснами мелькнула тонкая голубая полоса океана.

Прожив двадцать два года в окруженной сушей Аризоне, Сондра подала заявления в медицинские колледжи, которые находились у океана или рек, чтобы водный простор открывался перед глазами и постоянно напоминал, что по другую сторону лежит неведомая земля, новая земля, где много незнакомых людей, живущих своими обычаями и традициями. Эта terra incognita влекла Сондру Мэллоун с незапамятных времен. Очень скоро, когда закончится учеба и Сондра получит медицинскую степень, она отправится туда, в большой мир…

«Почему вы хотите стать врачом?» — спросил ее прошлой осенью экзаменатор.

Сондра ожидала этого вопроса. Наставник из университета Аризоны готовил ее к этому интервью и объяснял, какие ответы желают услышать экзаменаторы. «Не говорите им, что собираетесь стать врачом ради того, чтобы помогать людям, — советовал ей наставник. — Они этого терпеть не могут. Во-первых, это звучит фальшиво. Во-вторых, такой ответ неоригинален. И, наконец, они отлично знают, что лишь немногие поступают в медицинские колледжи из чисто альтруистических соображений. Экзаменаторы хотят услышать честный ответ, созревший в вашей голове. Скажите им, что вам нужна гарантированная работа, скажите, что вами движут научные интересы в области искоренения болезней. Но только не говорите, что вы хотите помогать людям».

Сондра ответила спокойно и твердо: «Потому что я хочу помогать людям». И шесть экзаменаторов убедились, что она говорит серьезно, — такая неколебимая решимость светилась в янтарных глазах — больших, миндалевидных, глядевших смело, пристально и, казалось, совсем не моргая.

У Сондры были причины так говорить, но она не хотела вдаваться в подробности. Желание помочь тем людям, которые дали ей жизнь, кем бы они ни были, не представляло интереса для шестерки экзаменаторов. Достаточно, что она это чувствовала, что это придавало ей силы, вселяло в нее уверенность и сделало ее жизнь осмысленной. Сондра не знала, ни кто ее родители, ни почему они отказались от нее, но по ее смуглой коже и прямым шелковистым волосам черного цвета, ниспадавшим на спину, по длинным рукам и ногам, по широким плечам было видно, откуда родом половина ее предков. Как только Сондра нашла документы о своем удочерении и узнала, что она в действительности не дочь богатого бизнесмена из Финикса, а ребенок, появление которого связано с неведомой трагедией, она словно услышала зов далеких предков. «Я не хочу работать в провинциальном госпитале, — заявила она приемным отцу и матери. — Ради них я обязана отправиться туда, где во мне нуждаются».

— Как хорошо, что у тебя есть машина, — сказал Шон, стоявший позади нее.

Сондра обернулась и улыбнулась ему. Шон облокотился о дверной косяк и засунул руки в карманы джинсов.

— Я и раньше слышал, что Лос-Анджелес — огромный город, — усмехнулся он, — но к такому оказался не готов. Я здесь уже четыре дня и все еще не могу понять, как тут люди передвигаются!

Сондра широко улыбнулась:

— Можешь брать мою машину в любое время, когда она тебе понадобится.

Шон уставился на нее, слегка опешив.

— Спасибо…

Рут Шапиро в белых «ливайсах» и черном свитере с воротником «хомут» бежала по выложенной каменными плитами дорожке, что вела к административному зданию. В первый день учебного года не хватало времени всюду успеть, и она знала, у кассы выстроится длинная очередь.

С ее короткими ногами и склонностью к полноте пришлось не на шутку напрячься. Все это напоминало Рут соревнования по бегу, в которых она когда-то участвовала.

Ей тогда было десять лет. Пухленькая малышка с каштановыми волосами, тяжело дыша, бежала по слякотной дорожке вокруг средней школы Сиэтла. Отчаянное желание победить и обрадовать папочку придавало силы нескладному телу. Рут обязательно надо было завоевать этот приз, принести его домой в подарок отцу, чтобы доказать, что тот ошибается, что она все-таки способна хоть чего-то добиться. Сердце десятилетней девочки колотилось, короткие ножки преодолевали один круг за другим. Шел мелкий дождик, за ней наблюдала горстка зрителей, которые не поленились прийти. Показалась финишная ленточка, и Рут добежал до нее — не первой и не второй, а третьей, но это не имело значения, ибо и за третье место полагался приз — большая красивая коробка с дорогой акварелью, которую Рут всю дорогу домой прижимала к груди, не обращая внимания на нудный дождик. Когда отец пришел домой из больницы, она робко положила коробку с акварелью ему на колени, словно дары Юпитера. И тут впервые, самый первый раз за всю ее жизнь, отец возгордился ею.

Не так уж плохо завоевать восхищение и расположение отца, который десять лет не мог смириться с тем, что она родилась девочкой. Доктор Майк Шапиро водрузил коробку с акварелью на каминную полку, где все время стояли награды и фотографии троих братьев Рут и несколько дней подряд исправно показывал приз всем гостям, приговаривая: «Вы ни за что не поверите, но наша маленькая толстушка Рут выиграла это на соревнованиях по бегу!»

Шесть головокружительных дней Рут наслаждалась гордостью отца, думая, что отныне все пойдет как по маслу: к ней не будут придираться, на нее не станут бросать разочарованные взгляды. Но однажды за обедом отец как бы невзначай спросил: «Кстати, Рут, сколько детей участвовало в том забеге?»

Это был ужасный день, когда ее недолгая слава окончательно лопнула как мыльный пузырь; положение уже нельзя было спасти, когда она «раскололась»: «Трое». Отец смеялся дольше и громче, чем до и после этого события. Тот эпизод пополнил копилку семейных шуток, которые каждый год снова и снова пересказывались, причем каждый раз, как впервые, отец долго и громко смеялся.

— Ай! — вскрикнула она, подпрыгнув на одной ноге, и опустилась на траву. В босоножку попал камушек и больно уколол пятку.

Вчера отец поехал в аэропорт проводить ее. Для Рут это была полная неожиданность. Она думала, что ее проводит только мама, и они поцелуются, обнимутся и распрощаются на целый год. Но отец удивил ее, приехав на машине. Рут пережила тревожное мгновение, подумав, что, возможно, наступит долгожданное примирение. Но она еще раз обманулась в своих ожиданиях. Отец помог донести дочери сумки, проводил ее к выходу на летное поле, затем задержался ровно настолько, насколько требовалось, чтобы пожать ей руку и сказать: «Руг, даю тебе время до Рождества, и тогда ты убедишься, что я был прав».

Рождество… До него оставалось каких-то четыре месяца. И тогда она увидит, как сбудется зловещее предсказание доктора Майка Шапиро. «Медицинский колледж! — воскликнул он в прошлом году. — Хочешь учиться в медицинском колледже? Рути, какая же ты мечтательница! Не рискуй и берись за то, что тебе по силам. Людей, которые хотят взлететь слишком высоко, ждет долгое падение вниз, а ты ведь знаешь, как на тебя действует неудача. Ты никогда не умела достойно проигрывать, Рути. Думаешь, медицинский колледж — пустячное дело? А впрочем, стоит ли слушать меня, ведь я “всего лишь” врач, что я в этом смыслю? Так что иди вперед и дерзай. Но имей в виду, что впереди тебя ждут нелегкие деньки».

Это было несправедливо. Отец никогда так не разговаривал ни с Джошуа, ни с Максом. Он никогда не пытался отбить у сыновей охоту делать то, что они задумали. Даже Джудит, младшую сестру Рут, он воодушевлял шагать через тернии к звездам. «Папа почему ты так плохо ко мне относишься? Почему ты меня не любишь?»

К тому времени, когда Рут снова вскочила на ноги и собирала вещи, высыпавшиеся на траву из кожаной сумочки, колокол на башне пробил перерыв на обед. Рут тихо выругалась: в кассе перерыв длится с двенадцати до часу.

Мики Лонг вышла на улицу через застекленные двери Мансанитас-Холла. Стоял благоухающий сентябрьский день. Она остановилась, огляделась и снова начала изучать карту расположения колледжа, чтобы определить место, где находилась.

Мансанитас-Холл был уже пятым зданием, в которое она заходила после того, как утром покинула амфитеатр, и до сих пор ее поиски ни к чему не привели. Территория этого колледжа не была большой, впереди осталось не так много зданий. И если росшее внутри подозрение окажется верным, Мики Лонг очень расстроится. Поэтому она пошла по выложенной каменными плитами дорожке в сторону Энсинитас-Холла — длинного низкого здания в испанском стиле, где студенты развлекались и собирались на общественные мероприятия. Мики начинала впадать в панику.

Когда мисс Лонг торопливо проходила мимо колокольни, ей пришло в голову, что это странный колледж — совсем не такой, к какому она привыкла. Где карточные столики и плакаты, призывающие людей вступить в Студенческий комитет ненасильственных действий[4] или Конгресс расового равенства? Где листовки, дворовые ораторы, агитаторы? Где Вьетнам, Черная сила[5] и свобода слова? Мики померещилось, будто она прошла сквозь портал времени и очутилась в прошлом, в сонных пятидесятых, когда студенты колледжей еще обращались к преподавателям исключительно «сэр». Кастильо был красивым колледжем — аккуратным, элегантным; здесь царило буйство красок, повсюду глаз радовали любовно ухоженные клумбы, изумрудные лужайки, дорожки из каменных плит, испанские кафельные фонтаны, белые здания в стиле асьенд, мавританские арки и крыши из красной черепицы. В старом колледже царила атмосфера давно забытых дней; богатый колледж, где все пропиталось консерватизмом.

Как раз это сейчас беспокоило Мики Лонг: в колледже было слишком спокойно. Как он непохож на тот, который она только что окончила, — колледж Калифорнийского университета в Санта-Барбаре, где ребята спалили Бэнк оф Америка. Как же ей затеряться в этом сонном царстве? Где ее прикрытие, толпы, велосипедисты, парочки, страстно обнимающиеся на траве? Где гитаристы, попрошайки, семинары, проходящие под деревьями. Словом, где та среда, в которой она сможет раствориться и стать невидимкой? Увы! Когда Мики подала заявление в Кастильо, она понятия не имела, что здесь царит такое спокойствие, аккуратность и порядок. Она будет выделяться, все тут же заметят ее!

«Правильно ли я поступила, приехав сюда?»

Наконец Мики нашла то, что искала. Женскую уборную. Она устремилась к раковине, словно странник в пустыне бросается к оазису.

Первые дни в незнакомом месте для Мики всегда были сущим мучением. Пока новые товарищи не привыкали к ее внешности, ей приходилось терпеть удивленные взгляды, в которых сквозило откровенное любопытство, затем проблеск жалости и, наконец, смущение от того, что она поймала их пристальный взор, после чего все напрасно делали вид, будто ничего не заметили. Из-за этого Мики Лонг всегда ходила в чем попало, пытаясь скрыться за неброскими серыми и желтовато-коричневыми цветами, чтобы стать незаметной. Лучшим укрытием для нее были многолюдные места.

Мики приподняла с одной стороны лица прядь шелковистых светлых волос, открыла тюбик с тональным кремом и совершила обычный ритуал. Когда с этим было покончено и Мики Лонг начесала волосы на щеки, нанесла на губы тонкий слой персиковой помады. Она любила макияж и жалела, что не может носить такой, как у других девушек, — яркий и дерзкий, привлекающий внимание. Мики Лонг меньше всего хотела привлечь внимание к своему лицу.

Она вышла из Энсинитас-Холла и снова сверилась с картой колледжа. Неужели во всем колледже только одна женская уборная! Решив пожертвовать обедом за общим столом ради того, чтобы выявить все женские уборные и нанести их на карту, Мики Лонг направилась в сторону океана, где на отвесных скалах расположился Родригес-Холл.

Сондра все еще стояла в открытых дверях своей комнаты и смеялась вместе с Шоном, когда увидела студентку, идущую по коридору. На ней было платье цвета полевой мышки, к груди она прижимала, словно щит, большую соломенную сумку; кусочек лица, который выглядывал из-под ниспадавших волнами волос цвета грейпфрута, покрывал густой румянец.

— Привет, — сказала Сондра, когда девушка подошла ближе. Тут она заметила удивительную вещь — румянец покрывал лишь одну щеку незнакомки. — Меня зовут Сондра Мэллоун.

Сондра протянула руку.

— Привет, — ответила Мики, нерешительно протягивая руку, которую Сондра крепко пожала. — Я Мики Лонг.

— А это — Шон из соседней комнаты.

Шон недоуменно взглянул на Мики и, немного смутившись, отвел глаза.

Грациозным движением рук отбросив черные волосы с плеч, Сондра сказала:

— Похоже, я вселилась сюда последней. Шон был так добр, что помог мне внести сумки. Они такие тяжелые, что подозреваю, не упаковала ли я кухонную раковину, когда собирала вещи!

Мики нерешительно стояла в коридоре, часто поднося руку к щеке и проверяя, прикрыто ли ее родимое пятно. Воцарилось неловкое молчание, и в коридоре слышались лишь приглушенные голоса, доносившиеся из-за закрытых дверей.

— Думаю, нам пора готовиться к чаепитию. Правда, Мики?

Мики с облегчением кивнула и повернулась к двери своей комнаты. Как только она вошла, Шон пробормотал:

— Бедняжка! Я думал, что такие вещи в наши дни излечимы.

Шон что-то говорил о колледже и разных сплетнях о Кастильо, но Сондра его не слушала. Она думала о Мики Лонг, о том, какой странной и робкой была эта девушка, собиравшаяся стать врачом. Как тяжело ей скрывать лицо под волосами! Коснувшись тонкой рукой локтя Шона, Сондра прервала его тираду:

— Девушкам пора собираться на чаепитие, которое устраивает жена декана Хоскинса. Мне надо переодеться.

Шон бросил на нее взгляд, красноречиво говоривший, что переодеваться вовсе не надо, поскольку она и так кажется ему великолепной. Он отошел от двери и вытащил руки из карманов:

— После ужина в общей столовой устраивается вечеринка. Ты придешь?

Сондра рассмеялась и покачала головой:

— Я приехала из Финикса и провела за рулем почти всю ночь. К восьми часам я уже выключу свет!

Шон не собирался уходить. Он с минуту глазел на нее сверху вниз, в его голубых глазах явно читался знакомый намек. Затем тихо сказал:

— Если потребуется моя помощь, я в двести третьей.

Она смотрела ему вслед — приятный, подтянутый молодой человек, говоривший с едва заметным акцентом жителя гор. Затем Сондра взглянула в сторону двери, за которой скрылась Мики. После некоторого раздумья она подошла и постучала.

Дверь приоткрылась, и на девушку уставилась пара робких зеленых глаз.

— Это всего лишь я, — весело сказала Сондра. — Мне просто хотелось узнать, что ты собираешься надеть на чаепитие, которое устраивает миссис Хоскинс. Я совсем не знаю, в чем идти.

Широко раскрыв дверь, Мики скептически взглянула на Сондру и сказала:

— Наверно, ты шутишь. Можешь идти прямо в этой одежде.

Сондра посмотрела на себя. На ней была та же одежда, что и во время торжественного открытия учебного года: мини-платье из кремового муслина в мелкий белый горошек без рукавов, модные туфли-лодочки на ремешке. Это был популярный туалет, но очень мало женщин умели носить его грациозно. Однако на загорелой Сондре, обладавшей стройными ногами, такой простой наряд смотрелся сногсшибательно.

— У меня нет ничего особенно модного, — сказала Мики, и ее рука тут же взметнулась к краю волос.

Сондра поняла значение этого движения — Мики хотела скрыть родимое пятно и нанесла на лицо ужасно толстый слой тона, да еще начесала волосы цвета кукурузного початка на одну щеку, как актриса Вероника Лейк. Сондра подумала, что попытки Мики скрыть огромное сине-красное пятно на щеке в самом деле лишь привлекают к нему внимание. И тут ей пришло в голову, что с такими красивыми золотыми волосами и зелеными глазами Мики Лонг гораздо лучше подойдут различные оттенки голубого цвета вместо этого грязновато-коричневого облачения.

— Давай посмотрим, что у тебя есть, — сказала Сондра.

У Мики был лишь один чемодан, к тому же очень старый и потрепанный. В нем поверх неказистых платьев лежали аккуратно сложенные бежевого и коричневого цвета свитера, все с этикетками от «Сиерса и Дж. С. Пенни». Все это вышло из моды и казалось неказистым, выцветшим.

— Я знаю, что мы сделаем, — вдруг сказала Сондра. — Ты возьмешь кое-что у меня.

— Но мне кажется, что…

— Пойдем же!

Взяв Мики за руку, Сондра привела ее в свою комнату, тут же подняла большой чемодан на кровать и открыла его.

Мики большими глазами смотрела на изобилие блузок и юбок из шелка, хлопка и трикотажа всех мыслимых цветов и фасонов. Сондра беззаботно вытащила все это из чемодана и разбросала по постели, прикладывая к Мики то одну вещь, то другую и критически оценивая эффект.

— Мне что-то не хочется, — промолвила Мики.

Сондра расправила джемпер до колен от «Мэри Куонт» в черно-белую клетку с рукавами белого цвета и поднесла его к подбородку Мики.

— Это не подойдет, — запротестовала Мики. — Мне ничего из этого не подойдет. Я выше тебя ростом.

Сондра задумалась, кивнула и бросила джемпер на кровать.

— Что ж, одежда — это ведь еще не все, правда? Одежда меня окончательно испортила. Разве весь этот хлам не отвратителен? — Сондра тщетно пыталась запихнуть вещи обратно в чемодан, затем отказалась от своего намерения. — Иногда все эти вещи приводят меня в отчаяние. — Покачав головой, она умолкла, и ее лицо стало серьезным. — У меня всегда было все, что душе хотелось, — тихо сказала она. — Я никогда не выходила из дома без…

Взрыв мужского хохота в коридоре заставил девушек взглянуть в сторону открытой двери.

— Я не знала, что в общежитии будут проживать и девочки, и ребята, — сказала Мики с отчаянием в голосе.

— А я не предполагала, что комнаты будут такими маленькими. Куда же я буду класть вещи? — Сондра вспомнила свой дом в Финиксе — просторное ранчо. У нее были огромная спальня и большая гостиная. Она впервые оказалась вне своего дома. Четыре года, что она училась, Сондра жила в доме родителей, ибо никогда не рвалась принимать участие в общественной жизни, не испытывала потребности иметь комнату, где можно было бы принимать друзей и знакомых. У Сондры в жизни была одна цель, и именно ради нее она находилась здесь, в Кастильо. Все остальное — бывать в обществе, ходить на свидания — имело второстепенное значение.

Сондра и Мики услышали грохот и чье-то: «Черт подери!» Выглянув в коридор, они увидели девушку в белых «ливайсах» и черном свитере с воротником «хомут» — та склонилась над кучей книг, лежавших на полу. Она провела рукой по коротким темно-каштановым волосам и, рассмеявшись, сказала:

— Неуклюжей родилась — неуклюжей и останусь!

Помогая ей собрать книги в сумку, Мики и Сондра познакомились с девушкой-шатенкой и обменивались ироническими комментариями насчет первого дня в колледже.

— Я чувствую себя маленьким ребенком, — призналась Рут Шапиро, наконец отперев дверь. Девушки вошли в ее комнату. — Мне кажется, будто я только тем и занимаюсь, что всю жизнь поступаю в какое-нибудь учебное заведение. Каждые четыре года с точностью часового механизма!

— Говорят, это последний раз, — сказала Сондра, смеясь, и заметила, что Рут, в отличие от нее и Мики, еще не устроилась в своей комнате. Сумка лежала с застегнутой молнией, и только косметичка с туалетными принадлежностями валялась на пустом столе.

Рут бросила сумочку и снова пригладила короткую прическу. На груди у нее висел большой медальон с астрологическим знаком Весов, отражая лучи закатного солнца.

— У меня такое ощущение, будто я на всю жизнь останусь студенткой!

— Ты уже получила учебники… — не столько спросила, сколько констатировала Сондра, рассматривая корешки книг, которые складывала. — И когда ты только успела?

— Да вот, успела. Сегодня же вечером приступлю к их изучению. Присаживайтесь, давайте знакомиться. — Рут скинула босоножки и начала массировать пятку в том месте, где ее уколол камушек. — Видно, придется купить закрытые туфли, чтобы соблюсти требования к внешнему виду. И позвонить матери, чтобы прислала мне юбки!

Сондра устроилась на краю постели:

— А я собираюсь удлинить все свои платья.

— Итак, — сказала Рут, поднимая свою сумочку. — Вы обе из Калифорнии?

— Я из Финикса, — ответила Сондра.

Обе взглянули на Мики, продолжавшую стоять.

— Я отсюда, — наконец сказала она, словно признаваясь, что совершила убийство. — Из Долины[6].

— Я слышала о Долине, — сказала Сондра, стараясь помочь Мики в столь трудном для нее деле, как завязывание новых знакомств.

— Кто у тебя остался дома? — спросила Рут, без малейшего стеснения разглядывая щеку Мики.

— Остался дома?

— Приятель?

Мики могла бы рассмеяться. Ребята не спешили назначать свидание такой девушке, как она. Но не беда, Мики давно смирилась с этим.

— Нет, у меня только мама.

— Где она живет?

— В Четсуорте. Она живет в интернате для престарелых.

— А отец?

Мики посмотрела на темно-красные и бледно-желтые бугенвиллии, обрамлявшие окно Рут.

— Отец умер, когда я была маленькой. Я никогда не видела его.

Мики соврала. Ее отец сбежал с другой женщиной, бросив мать с годовалой Мики.

— Я тебя понимаю, — сказала Сондра. — Я тоже не видела своего настоящего отца. И мать. Меня удочерили.

— Послушайте, — сказала Рут, вытаскивая пачку сигарет из сумочки. — Увидев тебя сегодня утром на собрании, я подумала, что ты полинезийка. А теперь ты больше похожа на жительницу Средиземноморья.

Сондра рассмеялась и разгладила платье в бедрах:

— Диву даешься, что только люди не придумают! Кто-то всерьез утверждал, будто я индианка и похожа на жительницу Бомбея.

— Ты совсем не знаешь, кто твои родители?

— Нет, но я догадываюсь, как они выглядели. В средней школе училась девчонка, похожая на меня. Люди иногда принимали нас за сестер. Но мы не были сестрами. Она приехала из Чикаго. Ее отец чернокожий, а мать белая.

— Да. Я понимаю.

— Ничего страшного. Я смирилась с этим. Моей матери приходилось трудно, пока я росла. Я имею в виду свою приемную мать. Видишь ли, когда меня удочерили, я была совсем маленькой, и казалось, что я стану похожей на приемного отца, у которого были черные волосы. Но с годами я все меньше и меньше походила на Мэллоунов, и это стало очень беспокоить мою приемную мать. Она ведь член разных клубов, вращается в высоких кругах. Я знаю, что долго причиняла ей много неприятностей. Особенно после того, как папочка решил податься в политику. И тут мне повезло — появилось движение за гражданские права, и вдруг стало не только приемлемо, а даже модно помогать чернокожим. Наконец-то ей больше не надо было рассказывать мне истории о своих далеких предках!

Рут и Мики уставились на Сондру, им и в голову не приходило, что в ее внешности могут быть какие-либо недостатки. Рут все время приходилось бороться с лишним весом, перед Мики из-за ее лица закрывались многие двери, экзотическая же красота и непринужденная грация Сондры Мэллоун не требовали оправданий, ей можно было лишь позавидовать.

— Ты единственный ребенок в семье? — спросила Рут.

Сондра кивнула с серьезным видом:

— Моя мать хотела только одного ребенка. Я же мечтала о братьях и сестрах.

Рут закурила, рукой отогнала дым от лица и сказала:

— У меня три брата и сестра. А я мечтала быть единственным ребенком!

— Наверно, здорово, когда у тебя есть братья и сестры, — подала голос Мики и наконец уселась на пол спиной к закрытой двери.

Рут уставилась на дымившийся кончик сигареты, в ее шоколадно-карих глазах появилась жесткость. Братья и сестры — это хорошо, если отцовской любви хватает на всех.

В дверь постучали. Все трое оглянулись и в дверях увидели улыбавшуюся девушку. В руках у нее была бутылка «Сангрии» и четыре фужера.

— Привет! Я доктор Сельма Стоун с четвертого курса. Моя персона олицетворяет целый комитет, которому поручено встретить вас в колледже Кастильо.

Она казалось типичной девушкой Восточного побережья — твидовая юбка, шелковая блузка и нитка жемчуга на шее. Как и сам колледж, Сельма Стоун казалась реликтом консервативного прошлого. Она выдвинула стул и уселась, закинув ногу на ногу.

— Ты на четвертом курсе? — спросила Рут, беря фужер с красным вином. — Тогда как получается, что ты доктор?

Сельма рассмеялась:

— Понимаете, на третьем курсе предстоит стажировка в больнице — это больница Святой Екатерины, прямо через дорогу, — а там требуют, чтобы вы представлялись пациентам как доктор. Когда пациент не знает, что ты студентка, он и не волнуется. Я стажируюсь уже год и привыкла к этому званию. Я, конечно, еще не доктор, настоящим врачом стану лишь через девять месяцев.

Рут посмотрела на рубиновое вино и задумалась над столь несправедливым отношением к пациентам и привилегией козырять незаслуженной степенью доктора медицины.

— Я вызвалась лично поприветствовать вас в колледже, до начала чаепития. Такая традиция существовала здесь еще до того, как в Кастилью стали принимать девушек. Три года назад на своем курсе я была единственной девушкой, и представьте, как я перепугалась! Я очень благодарна старшекурсницам, которые пришли меня успокоить.

Янтарные глаза Сондры долго разглядывали Сельму Стоун. Интересно, каково быть единственной девушкой на курсе?

— Наверное, у вас есть вопросы? Они бывают у всех.

Серые глаза Сельмы оглядели лица, оценивая одно за другим: у смуглянки с каштановыми волосами трудностей здесь, в Кастильо, не будет: в ее глазах светилось упорство, свойственное тем, кто полон решимости выжить. А красота, экзотическая внешность либо приведут к неприятностям в отношениях с мужчинами, либо станут большим преимуществом — в зависимости от того, насколько она уверена в себе. А вот блондинка, прячущая лицо за волосами… Сельму Стоун беспокоил ее затравленный взгляд. Она сомневалась, что эта девушка добьется цели.

И как раз эта девушка заговорила:

— У меня есть вопрос. Где находятся все женские уборные?

— Одного пальца достаточно, чтобы их сосчитать. В колледже имеется лишь одна женская уборная. Она находится в Энсинитас-Холле.

— Только одна? Но почему?

— Все дело в материально-техническом обеспечении. На одном факультете колледжа Кастильо никогда не допускалось более восьми процентов девушек. Собственно, когда девушек стали впервые принимать в сороковых годах, их было не больше двух. А поскольку женского административного персонала тоже не было, — и до сих пор нет, посчитали, что нет смысла реконструировать каждое здание, чтобы построить новые туалеты.

— Тогда как же… — начала Мики.

— Утром привыкаешь обходиться без чая и кофе, а когда подходят месячные, что-то приходится придумывать, ибо выскользнуть из аудитории и нестись через весь колледж к Энсинитас-Холлу нереально.

Мики почувствовала, как знакомая сухость подступает к горлу. Жить так далеко от туалета!

— Как здесь относятся к студенткам? — спросила Сондра.

— Насколько мне известно, раньше были очень недовольны, что женщинам предоставляют возможность получить диплом Кастильо. Считалось, будто этот факт снижает престиж диплома. Вы столкнетесь с некоторым сопротивлением старших по возрасту преподавателей. И почувствуете, что некоторые вас все время испытывают. Среди преподавателей есть такие, кто все еще радуется, если обнаружит слабое место у студентки. Ни в коем случае не давайте волю слезам! Если начнете плакать, вам не избежать подробного разбора достоинств вашего тела.

Поднося фужер к губам, Рут Шапиро мысленно отмахнулась от мрачных пророчеств этой Кассандры. Ничто и никто не помешает ей дойти до финиша!

— У вас все получится, — Сельма Стоун словно прочитала ее мысли. — Просто не забывайте о том, что ко всему следует относиться профессионально. Всегда имейте в виду, что Кастильо не похож на открытые, либеральные учебные заведения, которые, уверена, вы только что окончили. Это строгий колледж с чертами консерватизма, присущими мужскому клубу. Мы здесь непрошеные гостьи.

— А парни? — спросила Сондра. — Что они о нас думают?

— Большинство считает нас равными себе, но вы все же столкнетесь с меньшинством, которое почувствует в вас угрозу. Им захочется приструнить вас, напомнить, кто здесь хозяин, а возможно, кто-то из них проявит к вам интерес и попытается раскусить. Думаю, некоторые даже боятся нас. Но, если проявлять сдержанность в отношениях с парнями и сосредоточиться на главном, ради чего вы прибыли сюда — на изучении медицины, — трудностей не будет.

Стол у огромного камина, сложенного из камня, у дальней стены комнаты для отдыха был накрыт узорчатой скатертью. Рядом с тарелками лежали карточки с именами гостей и букетик для каждой женщины. Начали с белого вина, попутно знакомясь и осваивая новые правила колледжа Кастильо. Миссис Хоскинс, жена декана, была приятной женщиной. Она носила белые перчатки, обращалась к студенткам «девушки» и уверяла, что будущие мужья будут гордиться ими.

Стоял сумеречный, благоухающий вечер. Сондра, Рут и Мики молча шли к общежитию, прислушиваясь, как вдали волны бьются о скалы Кастильо. Слева от них на фоне пальм и бледно-лилового неба возвышались темные и грозные фасады Марипоса-, Мансанитас- и Родригес-Холла, словно олицетворяя то, что подругам было уготовано на предстоящие четыре года. Справа, по ту сторону автомагистрали, тянущейся вдоль тихоокеанского побережья, поднимался золотистый монолит больницы Святой Екатерины, где им предстояло стажироваться. Окна больницы светились, точно маяк у берега, к которому они пустились через бушующий океан. И девушки не без опасений ступали по каменным плитам Кастильо.

Когда они подошли к входу в Тесоро-Холл и очутились в море света, рок-музыки и мужского хохота, Рут воскликнула:

— Как же в такой обстановке учиться?! Знаете, я над этим задумывалась. Что вы обе думаете об этом общежитии?

— Что ты имеешь в виду? — не поняла Сондра.

— Мы платим огромные деньги, чтобы жить здесь. Но только послушайте, какой здесь шум! Что вы скажете, если нам втроем снять квартиру?

— Квартиру?

— Ну да, за пределами колледжа. Я видела поблизости несколько объявлений, что сдаются квартиры. Спорю, вскладчину это обойдется гораздо дешевле, чем они берут с нас здесь, где нет ни уединения, ни спокойствия, ни тишины для учебы. — Рут хмуро посмотрела в сторону, откуда доносились музыка и смех. — И еще, они берут с нас за горничную и стирку. Но ведь мы точно сумеем навести чистоту в своей квартире и сами все постираем. Затем — еда. Что вы думаете об обеде, которым нас сегодня угостили в общежитии?

Обе пытались вспомнить, что они ели. Нечто коричневато-бурого цвета.

— Я неплохо готовлю, — сказала Рут, — к тому же я не ем три раза в день. А они берут с нас за завтрак, обед и ужин, едим мы или нет. Подумайте, сколько денег мы сэкономим. — Она снова умолкла. — И, самое главное, нам никто не станет мешать. Никакие парни не будут носиться мимо наших дверей.

При этих словах у Мики загорелись глаза.

Сондра задумалась о крохотной комнатушке в общежитии и чрезмерно услужливых ребятах вроде Шона, приятных и действующих из лучших побуждений, но назойливых.

— Я не против большей жилплощади, — сказала она. — Но мне не хочется жить вдали от океана.

Условились, что Рут присмотрит квартиру. Занятия начнутся только через два дня, в четверг, и у них хватит времени, чтобы найти квартиру, переселиться в нее и, преодолев сопротивление кассира, забрать деньги за общежитие. Девушки пожали друг другу руки в знак того, что договорились на сей счет.

3

Сентябрь в Калифорнии самый жаркий месяц. В среду утром, когда три девушки встретились снова, стояло страшное пекло, океан не дарил даже легкого освежающего бриза. Девушки ехали по Авенида Ориенте на «мустанге» Сондры.

Когда несколько минут спустя они поднялись в квартиру на втором этаже, Рут достала из сумочки скрепленный спиралью блокнот и передала его Сондре.

— Вот все расчеты. Хозяйка пожелала, чтобы мы внесли задаток за уборку, но я убедила ее, что у нас будет полная чистота. За месяц выходит сто пятнадцать. Хозяйка сказала, что на коммунальные услуги уйдет меньше десяти долларов. Я прикинула, что продукты обойдутся около ста пятидесяти в месяц, так что все удовольствие будет стоить меньше ста долларов с носа. А поскольку каждой из нас в семестр за общежитие надо платить по восемьсот долларов, мы сэкономим огромные деньги — по триста долларов на душу!

Выудив ключ из кармана неизменных джинсов, Рут открыла переднюю и сказала:

— Вот он! Вот наш земной рай!

Квартира была небольшой, но аккуратно обставленной, весь пол устилал ковер. Белые с сероватым оттенком стены были голы, как и столы и полки, но три девушки, войдя сюда, уже видели, как все скоро преобразится: Сондра представила подушки и плакаты, Рут мысленно расставляла растения и развешивала картины. А Мики Лонг поняла, что здесь можно будет уединиться, отгородившись ото всего мира.

— Что скажете? — Рут победно оглядела подруг.

— О, мне нравится! — откликнулась Сондра. — Я из Финикса привезла с собой несколько красивых плакатов. Куда бы мы ни повернулись, наши глаза увидят замки, реки и закаты. Подушки темно-оранжевого цвета оживят этот диван. — Она вышла на середину комнаты и, улыбаясь, огляделась вокруг себя. — Возможно, на пол мы постелим восточный ковер…

— Тпру! — Рут, смеясь, подняла руку. — Такие вещи мне не по карману. Я сама плачу за этот колледж, так что приходится считать каждый пенни.

— О, не беспокойся, — весело отмахнулась Сондра. — У меня найдутся деньги. Я буду дизайнером по интерьеру.

Рут наблюдала, как Мики осторожно приближается к коридору, будто там кто-то затаился, затем уперла руки в свои широкие бедра и спросила:

— Ну, Мики, а ты что скажешь?

Мики заволновалась. Да, эта комната что надо. Ее можно сделать уютной, и здесь никто не будет мешать. К тому же теперь не придется думать, как сводить концы с концами. Из стипендии, студенческого займа и заработанных летом денег Мики сможет оплатить учебу и поддержать мать в интернате для престарелых, где той так нравится.

— Мы будем тянуть соломинки и посмотрим, кому какая спальня достанется, — сказала Рут, повернувшись к кухне, где стояла метла. Но Мики остановила ее, добровольно согласившись взять себе комнату без окон: стекло и зеркала отравляли ей жизнь.

Несмотря на жару — день еще был в разгаре, — девушки отправились в общежитие, погрузили свои вещи в «мустанг» и отвезли их на квартиру. Наконец Сондра отворила все окна, чтобы впустить послеполуденный свежий ветерок, который чудесно бодрил и принес запах океана, а Рут достала то немногое, что купила сегодня утром в магазине «Сейфвей»: котелок для кипячения воды и приготовления еды, растворимый кофе, сыр, крекеры, туалетную бумагу и коробку свеч, которых хватало на пятнадцать часов. Поставив по свече в каждой комнате, она сказала:

— Хозяйка утверждает, что свет включат завтра. В выходные можно присмотреть все необходимое для кухни и ванной.

Сондра не спеша приводила в порядок свою комнату, хотя красно-золотистое солнце уже ушло за океанский горизонт и длинные тени предвещали наступление последней ночи без электрического света. Плакату Дженис Накамура с камышовыми котами нашлось место прямо над ее кроватью, и, едва проснувшись, Сондра первым делом увидит их; кожаный несессер с письменными принадлежностями, подарок на окончание школы, она аккуратно поставила на стол под окном; фотографию, на которой родители были запечатлены в Большом каньоне, пристроила рядом с ним; платья отныне висели в правой стороне шкафа, юбки и блузки — в левой; туфли выстроились на полу, словно солдатики. Сондра разгладила одеяла, одолженные хозяйкой — потом она купит свои, — распушила подушку и отступила назад, чтобы взглянуть на творение собственных рук.

«Это лишь начало, — с удовольствием подумала Сондра. — Начало последнего путешествия»…

Прежде чем вернуться к Рут и Мики, Сондра взглянула в окно. Как и предупреждала Рут, океана не было видно, но он простирался там, как раз за этими пальмами и крышами домов. Океан Сондры. Она чувствовала его, ощущала его неспокойное дыхание; закрывала глаза, напряженно прислушивалась — и слышала прибой, шум которого сулил столь многое, — ведь далеко за океаном лежал неведомый мир. Наступит день, когда Сондра окажется в том мире — на сей счет она была уверена. Ей предстояло восстановить справедливость, исполнить моральный долг перед теми, кто дал ей жизнь. Надо было обрести себя, найти место в этом мире, вернуться к темной расе, с которой она состояла в родстве. Сондра Мэллоун чувствовала, что стоит на берегу огромного зовущего океана, и это сейчас волновало ее так же, как декан Хоскинс, в то утро вторника произносивший клятву Гиппократа. Все предвещало — она найдет то, что искала.

На кухне Рут намазывала сыр на крекеры. Она работала при свече и одна. Мики все еще не вышла из ванной.

Рут удивлялась, что не дрожат руки: внутри у нее все тряслось. Наконец-то она здесь и предпринимает большой смелый шаг. «Назло отцу я добьюсь своего. Даже если это сулит гибель, я пойду до конца и у финиша окажусь первой!»

Ее отец, один из самых известных врачей штата Вашингтон, настоящий трудоголик, двадцать три года назад расстроился, когда вопреки его желаниям и планам жена родила девочку. Родители Рут поторопились зачать еще одного ребенка, и вскоре на свет появился Джошуа. Обида была забыта. Затем родился Макс и, наконец, Дэвид. А через некоторое время родился последний ребенок, последний и поэтому самый любимый. Им оказалась девочка. Будто совсем не было старшей дочери, будто он копил любовь именно для младшенькой, Майк Шапиро стал с нежностью относиться к маленькой Джудит. Ей была отдана роль принцессы — роль, которая по праву принадлежала Рут.

Нет, Рут не обижалась на отца. Она росла пухлым, неуклюжим, вызывающим разочарование ребенком, который то и дело опрокидывал молоко или расхаживал по дому с крошками пирога на подбородке. Сегодня, будучи взрослой, она соперничала со своими братьями: Джошуа учился в Вест-Пойнте, и его фотография занимала центральное место на каминной полке в гостиной; Макс был слушателем подготовительных курсов при медицинском колледже Северо-Западного университета и в будущем собирался работать с отцом; Дэвид проявлял большие способности в юриспруденции. «У тебя ничего не получится, Рути, — заявил отец, когда она заполняла анкету о приеме в медицинский колледж. — Почему бы тебе не смириться со своим положением? Найди хорошего парня. Выйди за него замуж. Нарожай детей». Но как раз в этом-то и заключалось все дело: Рут никогда ничего не проваливала. В детстве она иногда могла опуститься до непростительного среднего уровня, но провалов на экзаменах не знала. Просто из нее не получилось одаренного ребенка. Не ее вина в том, что единственные соревнования по бегу, в которых она заняла призовое место, другие проигнорировали из-за дождя, и, насколько бы она ни отстала от бегущего впереди, ей все равно досталась бы награда. Однако у этой страшной неудачи, случившейся много лет назад, оказалась и положительная сторона: Рут Шапиро на короткое время ощутила вкус отцовского восторга и готова была добиваться его любыми усилиями.

«На этот раз, — думала она, раскладывая крекеры на бумажной тарелке, — я не приду третьей. Я приду первой. Первой из девяноста!»

Мики долго пробыла в ванной не потому, что наносила макияж или прикрывала длинными светлыми волосами щеку, а потому что изучала лицо, отражавшееся в зеркале. Лицо, которое издевалось над ней.

Когда она родилась, пятно было величиной с булавочный укол. Мать говорила, что это след от поцелуя феи. Но затем пятно начало медленно расползаться, и сейчас, сине-красное, оно тянулось от уха до носа, от нижнего края челюсти до линии роста волос. Некоторые ее однокашники по школе оказались жестокими. Они говорили: «Эй, Мики, у тебя на лице осталось варенье», а то и вовсе заявляли, что ее кожа ядовита и никто не должен приближаться к ней. Дети подбивали друг друга подбежать к Мики и коснуться ее щеки. Стенли Фурмански заявил, будто отец говорил ему, что сине-красные пятна становятся все больше и больше, а затем лопаются, и мозги вылезают наружу. А учителя читали нотации о том, что к несчастным людям следует относиться с добротой, и тогда Мики хотелось умереть. Она плача бежала домой, и мать всегда обнимала ее, чтобы унять страдания дочери.

Мики стала подростком, а дела шли не лучше. Девочки сближались с ней лишь ради того, чтобы допытываться, что же с ее лицом; преподаватели, руководствуясь лучшими побуждениями, своей добротой унижали ее; мальчики на спор приглашали Мики на свидания — тот, кто поцелует ее в изуродованную щеку, выиграет пять долларов. Все эти годы мать водила девочку от врача к врачу. Многие отделывались от нее, заявляя, что пятно пронизано сосудами и оперировать его опасно; некоторые экспериментировали скальпелем, жидким водородом и сухим льдом, отчего лицо становилось еще уродливее и покрывалось рубцами…

Но самые страшные шрамы появлялись не на лице. Мики быстро окончила среднюю школу, за три года одолев четыре класса, и стала самой молодой первокурсницей в колледже Кастильо. К этому времени Мики полностью уверовала в собственную неполноценность и пришла к выводу, что ее роль в жизни сводится к тому, чтобы посвятить себя работе.

Девушке показалось странным, что ни один из шестерых экзаменаторов, беседовавших с ней прошлой осенью, не спросил, почему она хочет стать врачом. Она думала, что этого вопроса никому не избежать. Вполне возможно, они обо всем догадались с первого взгляда. Экзаменаторы были врачами, а значит, далеко не дураками. Любой человек этой профессии догадается, в скольких врачебных кабинетах побывала Мики начиная с двухлетнего возраста, когда сине-красное пятно еще было не больше монеты в десять центов. Сколь много холодных рук касалось ее лица, сколь многие серьезно качали головами! Она слишком часто слышала заключение: «Безнадежный случай». Любому, кто взглянул бы на нее, стало бы ясно, что Мики пришла к решению отдать себя делу служения таким людям, как она сама, и найти способ избавиться от столь унизительного физического недостатка — пусть не для себя, так для других.

Стук в дверь испугал ее. Мики открыла и увидела на пороге ванной Сондру со свечой в руках. Огонек выхватывал из темноты улыбающееся лицо.

— Извини, что я так долго, — смутилась Мики. — Я больше не буду занимать ванную.

— Пустяки. Я постучала, чтобы сообщить, что банкет готов.

Рут, разложив сыр и крекеры, разливала кока-колу по походным чашечкам.

— Мне нельзя налегать на это, — сказала Рут, когда все уселись за стол вокруг мерцавшей свечи. — Мне каждую минуту приходится следить за своим весом. Когда меня маленькой ловили на том, что я пью кока-колу или ем конфеты, отец урезала мои карманные деньги на пять центов. А когда я училась в седьмом классе, он обещал дать мне десять долларов, если я сброшу десять фунтов.

— В эти выходные мы пойдем за покупками, — решила Сондра, беря крекер и проглатывая его. — Мы купим диетические низкокалорийные продукты. А что если нам готовить по очереди, скажем, сменяя друг друга через неделю?

Обе взглянули на Мики, ожидая ее согласия, но та молчала.

— Знаешь, Мики, — сказала Рут, снимая крошки со своей футболки, — тебе придется научиться быть более общительной, если ты собираешься стать врачом. Как же ты будешь общаться с пациентами?

Мики откашлялась и опустила голову:

— Я не совсем собираюсь стать врачом. Я займусь исследовательской работой.

Рут кивнула, вдруг поняв все. Характер и внешний вид в лаборатории не имеют значения. Главное — мозги и преданность работе.

— А ты, Рут? — спросила Сондра. — Какого рода медициной собираешься заняться ты?

— Медициной широкого профиля. Таких специалистов называют врачами общей практики. Я открою собственную клинику в Сиэтле. А ты?

— Я отправлюсь путешествовать, — ответила Сондра. — Меня все время не покидает такое чувство… Словами не могу выразить. Сколько помню себя, мне всегда хотелось посмотреть, что находится по ту сторону океана. — В ее глазах отражалось пламя свечи. Шелковистые волосы рассыпались по плечам и груди. — Не знаю, почему настоящая мать отказалась от меня. Не знаю, умерла ли она при родах или просто у нее не было средств на мое содержание. Такие мысли иногда не дают мне покоя. Я родилась в сорок шестом году, когда на межрасовые связи смотрели с неодобрением. Не знаю, что произошло. Может, она встретила моего отца, влюбилась, а собственная семья отвергла ее? У кого был черный цвет кожи — у матери или отца? — Она помолчала. — После стажировки мне хотелось бы отправиться в Африку. Хотелось бы узнать вторую половину своего «я».

Со стороны океана налетел порыв ветра и потряс стекла, будто желая ворваться в помещение. Это был влажный, соленый ветер, несший поцелуй Посейдона… Рут, Мики и Сондра, несколько дней назад не знавшие друг друга, теперь вместе отправлялись в волнующее и опасное путешествие к неизведанному. Следующие четыре года научат их быть хозяйками собственной жизни.

Рут откашлялась, подняла свою чашку и провозгласила:

— В таком случае пьем за нас. За троих будущих врачей.

4

На каменной притолоке над двойными дверями Марипоса-Холла были выбиты слова: MORTUI VIVOS DOCENT. За последние шесть недель первокурсники много раз проходили под ними, но только сегодня, в первый день работы в анатомичке, они в полной мере оценили значение этих слов: МЕРТВЫЕ УЧАТ ЖИВЫХ.

Рут заняла обычное место на верхнем ярусе амфитеатра и, поскольку она пришла раньше, достала из матерчатой сумки «Физиологию человека» Гитона и открыла ее на разделе «Генетическое управление функциями клеток». За шесть недель с начала учебы в колледже Рут ни разу не изменила своему решению учиться и учиться: учебе отдавалась каждая свободная минута. В это октябрьское утро, пока сокурсники постепенно заполняли места и теребили лежавшие у них на коленях сумочки с инструментом для анатомирования, Рут Шапиро зубрила кодоны рибонуклеиновой кислоты для двадцати четырех аминокислот, распространенных в молекулах протеинов.

— Привет.

Рут подняла голову. Хорошенькая рыжеволосая девушка села рядом с ней. Это была Адриенна, однокурсница, которая вышла замуж за студента четвертого курса.

— Я нервничаю, — Адриенна выглядела взволнованной. — Сколько бы муж ни настраивал меня на предстоящее анатомирование, мне страшно. Я никогда раньше не видела мертвое тело!

— Все получится хорошо, — сказала Рут, как обычно руководствуясь практическими соображениями, — если будешь принимать это как неизбежное.

— Послушай, должна предупредить тебя, — Адриенна наклонилась к ней и понизила голос. — Мой муж говорит, что один из преподавателей анатомирования страшно придирается к девушкам, просто не выносит их на своих занятиях. Если кому-нибудь из нас попадется Морено, придется несладко.

— А что такое?

— У него каждый год одна и та же история. Когда входишь в анатомичку, на одном из столов обязательно не хватает трупа, и это как раз тот стол, за которым должна работать девушка. Морено устраивает спектакль, как бы выбирая, кого бы отправить вниз за трупом. Но его выбор всегда останавливается на девушке.

Рут не верила своим ушам:

— Ну это как-то…

— Это правда. Муж рассказывал, что на первом занятии девушку послали в подвал, и та не вернулась.

— Что с ней случилось?

— Увидев бассейн, в котором плавают мертвые тела, она не выдержала — расплакалась и убежала в общежитие.

— Она вернулась?

— Конечно. Сейчас она учится на четвертом курсе. Ты ее знаешь. Это Сельма Стоун.

Рут отвернулась, обдумывая услышанное, и решила: «Пусть только Морено попробует так поступить со мной». Затем она заметила, что по рядам передают блокнот и каждый студент что-то помечает.

— Что это? — спросила она.

— Что-то вроде добровольной записи.

— Я думала, что здесь не записывают присутствующих.

— Здесь этого не делают. Это не регистрация присутствующих, а список на задания по анатомированию.

Когда блокнот дошел до Рут, она не знала, что с ним делать. На нем значились имена первокурсников, а за каждым именем следовали цифры. Инструкция на верху листа гласила, что следует написать имя, рост и больше ничего. Рут записала свое имя и добавила: 5'4"[7].

После Адриенны блокнот попал к Мики. Та прибежала в последнюю минуту и заняла последнее место в этом ряду — она чуть не опоздала из-за того, что сделала крюк в Энсинитас-Холл. Быстро черкнув свое имя, Мики добавила: 5'10"[8]. Последней в амфитеатре блокнот получила Сондра. Она рассеянно посмотрела на него и записала свое имя и вес — 110 фунтов[9].

На сцену вышел доктор Морфи, выхватил складную указку и без всяких предисловий начал читать лекцию по анатомии. Целый час он быстро рисовал на доске диаграммы, засыпал терминами и под конец направил всех в лаборатории.

Пока их вели по длинному холодному коридору и показывали, где находятся халаты, все хранили непривычное молчание и со страхом чего-то ждали. Девушки, за исключением высокой Мики, никак не могли найти подходящего халата и довольствовались тем, что закатали рукава. Записные книжки и сумочки с инструментом для анатомирования исчезли в огромных карманах.

Лаборант держал в руках блокнот, ранее ходивший по рядам, и быстро выкрикивал имена и номера столов. Пока студенты шли к назначенным местам, тайна блокнота прояснилась. Все просто: столы для анатомирования были разной высоты, и студентов направляли к тем, которые соответствовали их росту. После такого распределения Мики попала в компанию трех ребят, а Сондра, Рут и еще две девушки заняли места за одним столом.

Девушкам не повезло — они попали в лабораторию мистера Морено.

Коротышка Морено с полным важности видом вошел в лабораторию. Пока студенты нерешительно переминались у столов, на которых лежали накрытые трупы, Морено театрально произнес нараспев:

— В четырнадцатом веке от студентов школы Салерно[10] требовалось, чтобы они перед анатомированием служили обедню за упокой души трупа. Хотя здесь, в Кастильо, не прибегают к такой крайности, мы настаиваем на том, чтобы к нашим трупам относились с уважением. Джентльмены, у нас не допускается — повторяю, не допускается — никаких злоупотреблений анатомическим материалом. Никому не дозволено проникать сюда среди ночи и засовывать конфеты или сосиски во влагалища или отрезать пенисы. Я преподаю анатомию уже двадцать лет, и все это видел. Нет такой детской шалости, которую я не встречал бы. Ни одну из них не назовешь новой или остроумной. Любое осквернение, джентльмены, — я повторяю, ЛЮБОЕ ОСКВЕРНЕНИЕ трупа — приведет к немедленному исключению из нашего колледжа!

Морено опустил указку и снисходительно посмотрел на испуганные лица, хорошо зная, что, как ни запугивай, такие проделки все равно встречаются на любом курсе.

— Так вот, — продолжил он не столь громко, — вы обнаружите, что к каждому трупу прикреплен лист с информацией. На нем приводятся данные об умершем и причина смерти. Большей частью это бедные люди без семей, так что некому оплачивать расходы на их похороны. Чтобы успокоить вас, джентльмены, сообщу, что в конце этого курса колледж должным образом похоронит их бренные останки.

Он прошелся среди столов, на которых под зелеными простынями лежали трупы с гротескно очерченными контурами.

— У каждого стола вы найдете расписание последовательности анатомирования и одноразовые перчатки. — Он задержался у последнего стола и нахмурился. В лаборатории царила гробовая тишина, большей частью из-за того, что студенты пытались не дышать опьяняющими, тошнотворными парами формалина. — Что за дела? — Морено выглядел искренне удивленным. — Ваш труп не подняли наверх. Кому-то придется спуститься в подвал и доставить его сюда.

Он обернулся и пошел к лабораторной скамье, на которой лежал блокнот. С наигранной беспечностью сдвинув брови, он произнес:

— Ну-ка посмотрим, кто определен к столу номер двенадцать? Вот, нашел. Я выберу имя наугад. Мэллоун, где вы?

Сондра подняла руку.

— Хорошо, Мэллоун. Спуститесь на лифте вниз, в подвал, и доставьте сюда труп. Скажете медбрату, что он недодал нам одно тело.

…Лифт скрипнул и остановился, подземный коридор заполняли запахи, от которых спирало дыхание. Над головой висели голые и лампочки. В тусклом свете казалось, что со всех сторон надвигаются грозные тени. Сондра, пройдя мимо нескольких закрытых дверей без табличек, начала думать, что заблудилась. А когда одна из теней шевельнулась и вышла ей навстречу, Сондра чуть не закричала.

— Здравствуйте, — сказал пожилой мужчина в комбинезоне и рубашке в клетку. — Я вас жду.

Сондра подавила свой испуг:

— Вы меня ждете?

— Первый день анатомирования, верно? У вас Морено, так? Мисси[11], идите сюда, за мной. — Он захромал к открытой двери и провел Сондру в большое, похожее на резервуар помещение, в котором висели столь густые пары формалина, что из глаз Сондры тут же потекли слезы. — Я вам достану хороший труп, — пожилой медбрат потянулся к длинному шесту, который напоминал крюк, какими в стародавние времена со сцены стаскивали плохих актеров. — Хорошие трупы не такие страшные.

Сквозь пелену слез Сондра с трудом разглядела помещение. Большой бассейн углублялся в бетонный пол. Такой бассейн можно найти в любой гимназии или фитнес-центре, только этот вместо воды наполняла консервирующая жидкость, а тела буровато-коричневого цвета, похожие на мумии, не плавали, а медленно покачивались. Сондра смотрела, как медбрат крюком подтащил труп к краю бассейна и начал вытаскивать его.

Лицо трупа было скрыто, полностью обмотано белой марлей; руки связаны вместе над грудью, словно в молитве. Сондра увидела, что это тело молодой женщины.

— Я оказываю услугу, мисси, вручая вам такой хороший труп, как этот. Трупы не часто бывают столь молодыми. Эту девушку звали Джейн Доу. У окружной больницы имеется договор с нашим колледжем. Колледж не только избавляет больницу от необходимости нести расходы за похороны девушки, но и платит за труп. — Он закинул труп на складные носилки. — Морено проделывает этот номер каждый год. У него плохая черта характера. Все трупы находятся наверху, они старые и неприятные, из них ничего хорошего не получится. А теперь, мисси, раз Морено так поступил с вами, что ж… — Он приподнял носилки и закрепил ноги трупа. — Что ж, я отдаю вам самое лучшее, что у нас есть. Все будут завидовать вам и вашим коллегам… Ну вот еще! — Медбрат схватил ее за руку. — Вам плохо?

Сондра поднесла руку к вспотевшему лбу.

— Нет.

— Я подниму труп вместо вас. Я отвезу его на лифте, а вы поднимайтесь по лестнице.

— Вы сказали… вы сказали, что он такое проделывает каждый год? — шепотом спросила Сондра.

— Только со студентками. Ему не по душе, что женщины учатся в колледже. Так что ему нравится, когда те корчатся от страха.

— Понятно. — Она хотела сделать глубокий вдох, но не смогла. — Дальше я сама справлюсь. Спасибо.

— Послушайте, мисси, мне не трудно ради вас поднять его наверх.

— Нет, со мной все в порядке. Мне подниматься тем же способом, что я спустилась сюда? Пожалуйста, накройте это… ее. Спасибо.

К тому времени, когда лифт поднялся до третьего этажа и дверь начала открываться, Сондра стояла, прислонившись к стенке кабинки, в ушах у нее шумело. Дважды во время подъема Сондре казалось, что обморока не миновать, но она выстояла — гнев придал ей силы. Когда дверь шумно открылась, она увидела, что из помещения, где царила полная тишина, на нее уставились двадцать пар глаз.

Мистер Морено подошел и равнодушно взглянул на нее:

— Я впечатлен тем, что вам самостоятельно удалось справиться с этим, Мэллоун, учитывая то обстоятельство, что вы даже не знаете, чем отличается ваш рост от веса!

Она умерла в результате кровоизлияния от нанесенной самой себе раны в области матки. Девушке было лет семнадцать. Выяснить, откуда она, не удалось: никто за ней не пришел.

Джейн Доу.

Сондра мало что усвоила во время сегодняшнего анатомирования в лаборатории. Смотрела на все стеклянными глазами, мысли в голове путались.

Не удалось выяснить, откуда она: за ней никто не пришел.

Возвращаясь домой по послеполуденной духоте, Сондра не заметила тяжелые серые тучи, собиравшиеся над океаном.

Семнадцать лет. За ней никто не пришел.

Что произошло с этой девушкой? Почему она так поступила? Какие обстоятельства привели бедняжку к столь трагическому шагу?

— Не питайте никаких чувств к вашим трупам, — наставлял Морено. — У некоторых студентов возникают чувства привязанности, и во время анатомирования у них сдают нервы. Вот почему скрыты лица трупов. Вы работаете с телом. Не забывайте об этом.

Но Сондра не могла забыть. Придя домой, она застала Мики, которая подавленно сидела за кухонным столом, одна щека у нее была бледной, другая — ярко-розовой. Была очередь Рут готовить ужин, и она открывала банку с чили.

— Какой ужасный день! — сказала Сондра, бросая свою сумочку. — Я никак не ожидала подобного!

— Морено — подонок, — пробормотала Рут.

Сондра взглянула на продукты, разбросанные по столу, — чили с мясом, нарезанный белый хлеб — и сказала:

— Знаете что? Пожалуй, сегодня неплохо бы пойти куда-нибудь поужинать!

Мики подняла голову, у нее сначала загорелись глаза, затем в них мелькнул страх.

— В «Джилхоли»?

Она побывала в «Джилхоли» всего один раз. Эта забегаловка славилась как место постоянных сборищ, где студенты пили пиво и слушали музыкальный автомат, изливали свои переживания и разочарования, — бурное, шумное, многолюдное заведение. Там Мики становилось совсем не по себе. Но сегодня вечером это место вдруг показалось ей привлекательным — просто надо было сходить куда-нибудь развеяться.

— Не знаю, — задумчиво протянула Рут. — К следующему понедельнику надо вызубрить эту таблицу осмолярных веществ и прочитать пятьдесят страниц из книги Фарнсуорта…

— Я угощаю, — сказала Сондра, хватая свою сумочку. Пошли, нам втроем пора сделать перерыв!

5

Если немного пройтись вдоль авениды, прямо напротив больницы Св. Екатерины встретишь торгово-развлекательный центр, где предлагались услуги на любой вкус: «Волшебный фонарь», где показывали кинофильмы с субтитрами; аптека «Дешевые лекарства», круглосуточная прачечная самообслуживания, пончики фирмы «Данкер», магазин «Сейфвей», небольшая книжная лавка, магазинчик рабочей одежды и «Джилхоли».

Девушки только и успели добежать до бара, когда на их свитерах засверкали первые капли дождя. Музыка играла громко, вытесняя тяжелые мысли из голов посетителей; за столами сидели мужчины и женщины. Они разговаривали и смеялись. Здесь было тепло, светло и царило оживление. Вдруг Рут заметила Стива.

— О, привет! — сразу просветлев, радостно воскликнула она. Рут познакомилась со Стивеном Шонфельдом две недели назад в разношерстной компании в Энсинитас-Холле и в прошлое воскресенье ходила с ним смотреть «Земляничную поляну». Стив был высокого роста, симпатичный и учился на четвертом курсе.

— Стив машет рукой, он приглашает нас к себе, — сказала Рут.

— Лучше не пойдем, — пробормотала Мики, уставившись в пол. Она не смотрела в сторону трех парней, сидевших за столом вместе со Стивом. На них были белые больничные халаты, а это означало, что в любую минуту им можно ждать вызова из больницы.

— Мики права, — согласилась Сондра. — Давайте найдем себе столик и пригласим Стива к себе.

Найти свободный столик в «Джилхоли» было не так легко. Но Рут заметила один и протиснулась к нему через толпу пьющих у барной стойки. Она положила сумочку на дачного типа столик, вокруг которого стояли пять стульев, отодвинула от себя грязную посуду и смятые салфетки. Когда Сондра и Мики тоже сели, подошел широко улыбающийся Стив Шонфельд.

— Послушай, Рут, как это тебе удалось оторваться от книг?

Между ними эта фраза уже стала шуткой. За две недели их знакомства Рут отклонила четыре приглашения, всякий раз отговариваясь учебой. Даже в «Волшебном фонаре», где Рут с ним провела два часа, пытаясь вникнуть в суть фильма Бергмана, ей не удалось забыть о листочке с уравнениями биохимических реакций. Она то и дело поглядывала на них.

Познакомившись со всеми, Стив сел и между прочим объяснил:

— Меня могут вызвать в любую минуту. Не обещаю, что смогу долго услаждать вас своим присутствием. — Он положил руки на стол и сказал: — Итак, какой повод привел вас сюда? У кого-то день рождения?

Рут скривилась:

— Первое анатомирование.

— Так вот почему здесь такое столпотворение! В среду вечером «Джилхоли» никогда не посещает столько народу. А я-то никак не мог сообразить, что случилось. Помню свое первое мертвое тело… Не одну неделю я ходил как в воду опущенный!

Рут почувствовала приступ зависти. Со стетоскопами в карманах и именными табличками на белых лацканах Стив и его коллеги с четвертого курса уже обследовали пациентов в больнице. Таково современное медицинское образование: два года чистой науки под руководством профессоров, которые были скорее докторами философии, а не медицины, затем, на третьем курсе, студенты впервые встречаются с болезнями и медициной. Рут страшно не терпелось приступить к настоящей медицине, заняться тем, что делал ее отец.

Мимо торопливо прошел один из друзей Стива и, бросив сердитый взгляд, сказал:

— Мне пора. Снова придется ставить две капельницы.

Стив покачал головой и рассмеялся:

— За эту неделю его уже седьмой раз вызывают ставить новую капельницу. Скоро он научится, поймет, что к чему. Я очень быстро дошел до этого.

— О чем ты говоришь? — спросила Сондра, высматривая официантку.

— Больница Св. Екатерины — клиника, и здесь для практики студентам оставляют как можно больше нудной работы. Поставить капельницу — как раз такая работа. Поэтому-то медсестры на этажах не следят за уровнем лекарственного раствора и он постоянно кончается. Когда такое случается, все надо начинать сначала. Однажды вечером, прошлой весной, я прозрел после того, как за одну ночь меня четыре раза поднимали с постели, чтобы снова поставить капельницы. Я показал на бутылку, закрепленную в штативе, и спросил больного: «Видите ту жидкость? Видите эту трубку? Следите за тем, как бы не закончилась жидкость, иначе воздух попадет в вену, и вам конец».

— Не может быть! — воскликнула Сондра.

— Это подействовало: из тысячи капельниц мне ни одну не пришлось ставить снова. Как только уровень жидкости падает, пациент зовет медсестру, и та ставит новую бутылочку. Так было полгода назад, с тех пор мне не приходилось снова вскакивать посреди ночи.

— Но тогда пациенту придется не спать всю ночь, — заметила Сондра.

— Лучше пусть не спит он, чем я. — Увидев на лице Сондры знакомое неодобрительное выражение студентки-идеалистки, Стив подался вперед и сказал: — Послушай, когда тебя начнут вызывать по многу раз за ночь, ты поймешь, что сон драгоценнее всего. Если всю ночь придется ставить новые капельницы, на следующий день, когда в палатах начнется настоящая работа, от тебя не будет никакого толку.

Сондра посмотрела на него с сомнением. Если она дойдет до четвертого курса, то не опустится столь низко.

— Похоже, официантки не обращают на нас внимания, — сказала Рут, пытаясь жестом руки подозвать одну из них.

— Это не так. Мистер Джилхоли просто не ожидал такого наплыва народу. Сегодня у него работает не весь штат. Он держит эту забегаловку рядом с колледжем уже двадцать лет и мог бы запомнить, когда бывает первое анатомирование. Тогда и посетителей можно было бы встречать должным образом.

— Мне страшно хочется пить, — заявила Рут.

— Дамы, я с удовольствием принесу вам что-нибудь из бара. Что закажете?

— Мне диетическую содовую, — ответила Рут.

— А мне белое вино, — добавила Сондра.

Все повернулись к Мики, которая уставилась вдаль.

Прежде чем им удалось вывести ее из раздумий, к столу подошел другой однокурсник Стива и рявкнул:

— Пошли! На этот раз вызывают нас обоих. В реанимацию доставили пострадавшего в аварии.

— Дамы, извините, — Стив вскочил и придвинул стул к столу. — Может, в другой раз? Рут, ты придешь в эту субботу на вечеринку по случаю Дня Всех Святых?

— Конечно, — улыбнувшись, ответила она. — Встретимся там.

Подошел вспотевший краснолицый помощник официанта, быстро убрал посуду и провел влажной тряпкой по столу, но ни одной официантки пока не было видно.

— Я принесу напитки, — сказала Сондра, поднимаясь. — Смотрите, не упустите официантку. Мики, тебе кока-колу?

— Что? Да, конечно.

В одном конце длинного бара собралось гораздо меньше народу, чем в другом, где голосистый молодой человек забавлял друзей больничными историями. Сам мистер Джилхоли, дюжий, румянощекий мужчина с низким голосом, стоял в конце бара, и, опершись на него одним локтем, слушал. Подошла Сондра и огляделась. Молодой человек в джинсах и рубашке возился за стойкой бара с банками из-под оливок и луком для коктейлей.

Оглянувшись на подруг, Сондра увидела, что им наконец-то принесли меню, которое те начали изучать.

— Извините, — Сондра обратилась к мужчине за стойкой.

Тот поднял голову, улыбнулся и продолжал перебирать банки.

Сондра откашлялась и уже громче сказала:

— Простите, вы не обслужите меня?

Беда подобных мест заключалась в том, что вам некуда было податься, если не устраивало обслуживание или еда. Здесь с вами поступали как хотели.

Мужчина снова поднял голову, удивленно посмотрел на нее, выпрямился и сказал:

— Конечно. Что вы желаете?

— Пожалуйста, одну кока-колу, диетическую содовую и стакан белого вина.

— Можно взглянуть на ваше удостоверение?

Сондра уставилась на него. Раньше никто не требовал от нее предъявить удостоверение.

— Мне уже двадцать второй год.

— Простите, — сказал мужчина. — Правила есть правила.

Пожав плечами, Сондра поставила сумочку меж двух мокрых пятен на поверхности бара и начала искать свой бумажник. Она нашла его, открыла и поднесла к глазам мужчины.

Тот пристально смотрел, сравнивая маленькую фотографию с ее лицом, затем ее лицо с фотографией; эта процедура затянулась дольше, чем необходимо.

— Все законно, — сказала Сондра.

— Ваш рост действительно всего лишь пять футов и пять дюймов? — спросил он.

Сондра уставилась на него. Этот человек был довольно хорош собой, не слишком высок, а когда улыбался, на щеках у него появлялись ямочки.

— Эти права выданы в штате Аризона, — сказал он. — В Калифорнии они недействительны.

— Что?!

— Ладно, ладно, — сказал он, смеясь. — Я обслужу вас, но только в этот раз. И только потому, что не могу отказать хорошенькому личику. Сейчас у вас будет одна кока-кола, одна диетическая содовая и одно шабли.

Сондра наблюдала, как бармен достал стаканы, фужер и наполнил их. Пододвинув все к ней, он сказал:

— С вас один доллар пятьдесят центов.

Сондра достала из сумочки один бумажный доллар и три монеты по двадцать пять центов.

— Сдачи не надо, — сказала она.

— Спасибо, — ответил он, подбросил одну монетку и спрятал ее в карман.

Сондра сразу поняла, что ей будет непросто донести все разом. Пока Сондра решала, отнести ли все в два захода или позвать одну из подруг, к тому концу бара, где она стояла, подошел мистер Джилхоли. Он вытирал руки полотенцем и бормотал что-то вроде «Понедельник, понедельник».

— Доктор, вы что-то ищете? — поинтересовался он.

— Джил, мне нужен кусочек лимона. Где ты их держишь?

Джилхоли издал звук, похожий на ворчание, достал маленькую пустую вазу и, бормоча о том, что кое-кто недостаточно расторопен, направился к двери, которая, видно, вела на кухню.

Сондра с приоткрытым ртом все еще стояла на одном месте, обхватив руками стоявшие на барной стойке два стакана и фужер. Теперь этот человек улыбнулся ей чуть робковато и сказал:

— Простите меня.

— Вы не бармен.

— Увы.

— И я дала вам лишних двадцать пять центов!

— Поверьте, мне они не помешают. Вы же знаете, что говорят о врачах, у которых нет ни гроша за душой. Теперь мне всего лишь нужна еще одна такая монетка…

— Вы врач?

— Рик Парсонс. — Он протянул руку. — И теперь я знаю, что вы Сондра Мэллоун, рост — пять футов пять дюймов.

Когда вернулся Джилхоли с бокалом, полным лимонных долек, и поставил его на стойку, Рик Парсонс не обратил на это внимания, лимоны его больше не занимали.

— Итак, вы медсестра?

— Я изучаю медицину. На первом курсе.

Доктор Парсонс, прислонившись к стойке бара, с интересом изучал девушку.

— Без шуток, — добавила она.

Сидевшая за столом Рут наблюдала за Сондрой, и ей показалось, что та ведет дружеский разговор с приятным незнакомцем. Она смотрела на них некоторое время: мужчину Сондра явно заинтересовала, она вела себя столь непринужденно, будто знает его много лет. С первых дней учебы Рут ожидала, что Сондра станет очень популярной и свиданиям не будет конца, но все получилось как раз наоборот. Да, Сондра была популярной, куда бы она ни пошла, мужчины обращали на нее внимание. Но она не проявляла никакого желания заходить дальше приятельских отношений; она умела сохранить дистанцию и никем не увлекалась. Рут диву давалась: привлекать мужчин и отваживать их, не вызывая обиды — как у Сондры это получалось? Но самое главное — почему она так себя вела? «Что ж, — решила Рут, возвращаясь к меню, — возможно, ответ надо искать именно в этом. Привлекать мужчин Сондре ничего не стоит, она не видит в том ничего интересного».

Отложив меню в сторону, Рут повернулась к Мики:

— С тобой все в порядке?

— Гм… Да, со мной все в порядке. Просто это анатомирование не выходит у меня из головы.

— Да, со мной то же самое. Когда я была маленькой, отец всегда рассказывал нам старые байки, еще тех времен, когда он учился в медицинском колледже. Некоторые из них были просто ужасны. — Рут разложила на салфетке вилку, нож и ложку — строго параллельно друг другу. — Из более чем ста студентов мой отец закончил колледж лучшим на своем курсе.

Мики рассеянно кивнула, но, видимо, не собиралась вступать в разговор, и Рут снова начала разглядывать толпу.

Лица многих казались знакомыми. Большинство молодых людей были из Кастильо, но они сняли костюмы и галстуки и теперь представляли собой пеструю толпу в джинсах, футболках, армейской форме и стильных брюках-клеш. Многие пришли с девушками, большинство из которых носили форму медсестер, но как часто бывает в медицинских колледжах, здесь собирались и одинокие девушки, в основном из соседних Эль-Сегундо и Санта-Моники в платьях от «Хейди» и армейских ботинках. Они надеялись на бесплатное угощение и дружбу с врачами. Это была живая, шумная толпа, в которой то здесь, то там раздавались взрывы хохота. Теперь, когда Рут сидела без дела и могла беспристрастно изучать присутствовавших, она заметила, что для многих это веселье лишь маска — попытка скрыть эпидемию страха, охватившую первый курс колледжа Кастильо.

Мерцавшие на каждом столе свечи выхватывали возбужденные лица, бегающие глаза, затравленные взгляды. Кружки с пивом осушались слишком торопливо, сигареты выкуривались одна за другой, смех звучал нарочито пронзительно, речь часто прерывалась.

Этот страх Рут был знаком. Казалось, сколько бы она ни зубрила, даже во время короткого перерыва перебирая карточки размером три на пять дюймов, сколько бы ни читала, ни составляла диаграммы, ни старалась записывать каждое слово на лекции, все равно этого было недостаточно. Ее подругам по квартире удавалось выкроить время на другие занятия: Мики по выходным навещала свою мать в интернате для престарелых, а Сондра, похоже, в одиночестве проводила много часов на пляже. Но Рут считала, что не может позволить себе такую роскошь. А впрочем, ее подруг ничто не подгоняло. Мики как-то даже заявила, что будет рада, если окончит колледж третьей в ряду лучших студенток. Разве это честолюбие? Какой смысл участвовать в гонке, если не стремиться стать первой?

Конкуренция была страшная. Восемьдесят семь первокурсников (трое уже сошли с дистанции), и многие из них хотели стать лучшими из лучших, каждый из них участвовал в гонке с тем же намерением, что и Рут: в конце концов, на карту были поставлены семейная честь или долг перед родителями, которые не пожалели страховки, чтобы дать сыну закончить медицинский колледж. Кого-то обязывала семейная традиция — сыновья шли по стопам отцов-медиков, — а у кого-то дома остался целый клан родственников, надеявшихся дождаться, когда в семье появится свой врач.

Витавшее в воздухе напряжение можно было резать скальпелем. Декан Хоскинс открыл учебный год возвышенными словами клятвы, но тут же вернул первокурсников на землю: «Работайте усердно, и вы добьетесь своего. Тот, кто считает, что можно учиться спустя рукава, останется ни с чем. Конечно, мы были бы в восторге, если бы удалось достичь стопроцентной успеваемости, но закон средних величин суров. Не все из сидящих сегодня здесь удостоятся диплома колледжа».

Каждый в амфитеатре тут же стал украдкой посматривать на других, словно пытаясь разглядеть, нет ли на лбу обреченного некоего тайного знака, позволяющего заранее узнать, стоит ли оставаться и бороться или же лучше с достоинством отойти в сторону. Но Рут Шапиро слова декана не испугали. Наоборот, чем мрачнее они звучали, тем тверже становилась ее решимость…

Вдруг Рут поняла что замечталась, уютно расположившись за столиком, и теряет драгоценное время. Она резко выпрямилась, покопалась в сумочке и вытащила стопку карточек размером три на пять дюймов. Сняв резиновую ленточку и надев ее на запястье, Рут про себя прочитала первую карточку: «Функции Б-лимфоцитов»…

В эту минуту у стойки бара доктор Рик Парсонс спросил:

— Почему Африка?

Сондра смотрела на отражение своих двух подруг в зеркале, стоявшем позади него. Похоже, Мики пребывала в трансе, а Рут перебирала свои карточки. Сондра знала, что пора возвращаться к ним: в стаканах таял лед.

— Доктор Парсонс, не хотите ли присоединиться ко мне и моим подругам?

— Пожалуйста, зовите меня просто Рик. Конечно, я присоединюсь к вам. Одну секунду, только возьму пиджак.

Сондра провожала его взглядом — он прошел к столику в углу, за котором расположилась группа людей, трое мужчин и женщина, все в белых халатах. Их окутывал табачный дым. Сондра видела, что доктор что-то объясняет им, и те поглядели в ее сторону, затем закивали и помахали ему на прощание. Доктор вернулся с перекинутым через плечо замшевым пиджаком, который придерживал одним пальцем. «Выглядит очень сексуально», — невольно подумала Сондра.

— Это ведь может шокировать, правда? — сказал Рик Парсонс через несколько минут, когда вместе с Сондрой принес напитки и познакомился с ее подругами. — Обнаружить, что одно занятие в медицинском колледже равноценно неделе занятий в школе — тяжелое потрясение. А какой удар по самолюбию…

Рут, вежливо улыбаясь, изучала следующую карточку: «Механизм свертывания крови». Пока доктор Парсонс рассказывал о том, каких страхов он натерпелся, когда много лет назад учился на первом курсе, Рут мысленно отвечала урок на о тканевых фосфолипидах…

— Все эти парни, — Рик взмахнул рукой, на которой сверкнули золотые часы «ролекс», — на отлично закончили свои колледжи. Они пришли сюда дерзкими, самоуверенными и вдруг испытали полное разочарование.

Сондра рассмеялась:

— Уже на вторую неделю я почувствовал себя кем-то вроде белой королевы из «Алисы в стране чудес»: приходится бежать, чтобы удержаться на месте!

— Верно, — кивнул Рик, наблюдая, как Рут зубрит свои карточки. — Сейчас вы знаете, что любую пропущенную лекцию уже не восполнишь. Если пропустите час занятий в медицинском колледже, считайте, он потерян навсегда.

Рут открыла следующую карточку: «Внутренний механизм свертывания крови». Закрыла глаза и стала вспоминать: «Активация фактора XII и освобождение тромбоцитов…».

— Ваша подруга все время такая? — спросил Рик Сондру. — Иногда не мешает расслабиться.

— Рут учится все время. Она — суперженщина.

Парсонс как бы невзначай взглянул на Мики, отметив, что ее голубые глаза необыкновенно хороши, вот только бы убрать с них волосы. Почувствовав, что ее лицо стало объектом изучения, Мики смущенно заерзала на стуле. Теперь ясно: она неразумно поступила, придя сюда. Это слишком тесная компания, она в нее не вписывалась. Мики хотелось, чтобы ее оставили в покое, наедине с собственными мыслями и заботами. Анатомирование потрясло девушку, задев самое уязвимое место, и теперь она испытывала боль.

Всего несколько часов назад на столе перед ней лежал труп пожилой женщины. На момент смерти ей было чуть за шестьдесят, физически она выглядела отлично. Но она умерла от «осложнений, возникших в результате острого пневмококкового воспаления легких». В данном случае произошло «сосредоточение пневмококковой инфекции в полости перикарда». Все началось с простой инфекции верхних дыхательных путей, а закончилось смертью.

Как раз в это время мать Мики лежала с воспалением легких.

Миссис Лонг переехала в интернат для престарелых в прошлом году, когда после падения ей потребовалось зафиксировать правое бедро и она потеряла способность ходить. Хотя кость давно срослась и миссис Лонг могла самостоятельно передвигаться, опираясь на костыль, — она стала весьма активной и энергичной обитательницей интерната, — четыре недели назад ее неожиданно свалило острое воспаление легких, после чего и без того хрупкая женщина потеряла восемнадцать фунтов веса. В прошлую субботу Мики навестила ее и увидела, как обессилела и ослабела ее обычно бодрая мама.

А счет в интернате резко вырос. Теперь миссис Лонг получала круглосуточный медицинский уход, ей назначили лекарства, поддерживали дыхание кислородом, делали лабораторные анализы, ее часто навещали врачи. У нее не было страховки, покрывавшей то, что делалось сверх бесплатного медицинского обслуживания, так что ближайшей родственнице, Мики, придется найти деньги, дабы оплатить счета. Если Мики это не удастся, то миссис Лонг будут вынуждены перевести в окружной интернат, вдали от друзей и залитого солнцем сада в частном заведении, которое ей полюбилось. Такого Мики не могла допустить. Она пожертвует всем, чтобы маме было хорошо. Да и могла ли Мики сейчас бросить мать, которая столько лет тяжело работала, чтобы содержать себя и своего ребенка, иногда по две смены подряд, оплачивая счета врачей, пытавшихся устранить пятно на лице дочери?

Однако любая подработка во время учебного года студентам Кастильо категорически запрещалась, да на это и не было времени. Возможно, Мики не относилась к учебе столь фанатично, как Рут, но тем не менее корпела над книгами более тридцати часов в неделю. Откуда у нее возьмутся дополнительные деньги?..

— …Нейрохирургия, — между тем говорил Рик Парсонс, отвечая Сондре. — Я старший ординатор, живущий при больнице. Это мой последний год.

— Почему нейрохирургия? — спросила она, поднося к губам фужер с вином.

Рут оторвалась от «Антитромбинового действия фибрина», чтобы понаблюдать за происходившим за столом. Рик Парсонс явно увлекся Сондрой, а та разговаривала с обычной сбивающей с толку непринужденностью. Рут думала о Стиве Шонфельде, о том как с ним… интересно. После фильма Ингмара Бергмана он долго и страстно целовал ее, и Рут с волнением поняла, что ей придется найти время для любви в плотном расписании занятий. Рут найдет время, ибо, в отличие от Сондры, она с радостью увлекалась мужчинами!

— Вы так и не объяснили, почему выбрали Африку. — Рик Парсонс неторопливо помешивал свой напиток. Он сидел вполоборота, опершись локтем о стол, а другая рука изящно лежала на спинке стула. Его колени чуть касались коленей Сондры.

Они беседовали долго, умолкая лишь для того, чтобы заказать гамбургеры и новую порцию вина. Сондра говорила, что надеется отправиться в Африку, а Парсонс описывал ей замкнутый мир операционной.

— Вам не доводилось видеть, как делают операцию? — спросил он. — Уверяю вас, что, вкусив хирургии, вы забудете про Африку. Вот что я скажу: утром у меня трепанация черепа. Пропустите занятие и заходите посмотреть. Четвертый этаж, спросите мисс Тиммонс — она вас впустит.

Мики быстро писала цифры на салфетке, прикидывая, сколько она сэкономит, если станет регулярно сдавать кровь и меньше есть; Рут дошла в своих карточках до роли витамина D в регуляции содержания кальция в плазме, а Сондра Мэллоун согласилась прийти к Рику Парсонсу следующим утром в операционное отделение больницы Св. Екатерины.

6

— Ничего не понимаю, — медсестра покачала головой. — В этой одежде все кажутся старомодными. А на тебе она смотрится как оригиналы Руди Гернрейха. Вообще-то эта одежда просто отвратительна…

В одежде Сондры не хватало двух застежек, и мисс Тиммонс пришлось заклеить липкой лентой два просвета. Поскольку хирургической одежды в идеальном состоянии здесь практически не было, почти каждая сестра в операционной носила то, что нуждалось в починке. И поскольку из прачечной стопки одежды поступали в раздевалку не разобранными по размерам, медсестрам редко удавалось найти подходящий комплект. Но Сондра стала редким исключением: одежда сидела на ней хорошо, зеленый цвет еще не был застиран и сохранил свежий оттенок, карманы не отвисали. Даже ужасный бумажный чепчик на ней смотрелся хорошо, выгодно оттеняя смуглую кожу, высокие скулы и миндалевидные глаза.

Мисс Тиммонс снова рассмеялась и пробормотала:

— Остерегайся волков.

Было как-то странно впервые оказаться в операционной. Сондра знала, что рано или поздно это должно было случиться, но она не ожидала, что совершит этот важный шаг так скоро — задолго до третьего курса, когда начнется стажировка в больнице. Но она здесь, проучившись всего шесть недель в медицинском колледже!

Любопытно, что это место чем-то напоминало ванную: кругом кафель, прохладно, множество голосов отдаются эхом, вокруг много сверкающего хрома, стекла, прозрачного пластика. Освещение ярче солнца, холодно-белое и резкое. Это было герметически закрытое пространство без окон, так что нельзя было определить время суток или погоду. Оперблок представлял собой лабиринт из маленьких выложенных зеленым кафелем помещений. Во всех отдавались голоса, звук проточной воды, звон стекла. Похожий на мыло запах антисептика наполнял воздух; вентиляторы подавали повторно кондиционированный воздух, который охлаждал и высушивал кожу. И этот воздух перемещался столь активно, что это почти пугало.

Мисс Тиммонс подвела Сондру к какой-то коробке, достала из нее разрисованную цветами бумажную маску фирмы «Джонсон и Джонсон» и показала, как ее надеть:

— Зажмите нос вот так. Правильно. Те, кто надевает очки, потом мало что видят сквозь запотевшие стекла.

Надев маску, Сондра поняла, почему большинство сестер в операционной носят обильный макияж на глаза. Глаза остались единственной видимой частью лица!

— Есть всего несколько правил, которые нам следует повторить, — наставляла мисс Тиммонс. В это лихорадочное утро шум и суета в больнице Св. Екатерины были невыносимы, но старшая сестра по просьбе доктора Парсонса нашла время проинструктировать студентку. — Ничего не трогайте. Даже не шевелитесь. Я найду вам местечко в этом помещении, и вы останетесь там в течение всей операции. Если вы захотите пойти куда-то, сперва обратитесь к дежурной сестре: лишь она одна нестерильна. Здесь соберется очень много народу, поскольку это операция на головном мозге.

— Мне мыть руки?

— Мыть руки? Господь с вами, голубушка, вы будете в восьми дюймах от стола! Мы не допускаем непосвященных в зону стерильности. Извините, никаких хирургических халатов, никаких перчаток.

Старшая сестра убежала, оставив Сондру стоять у раковин. Она видела, как мимо провозят каталки с лежащими пациентами, затем их увозят пустыми; как катят красные анестезионные аппараты на колесиках из одного помещения в другое; слышала, как в циркулирующей прохладной атмосфере оперблока звучат распоряжения. Кто-то пробежал мимо нее с испуганным лицом, двое мужчин в зеленом сидели у стены, скрестив руки на груди, а медсестры в развевающихся зеленых халатах торопливо проходили мимо с подносами, на которых лежали только что простерилизованные инструменты, и пар поднимался от их никелированной поверхности.

Человек в зеленом халате и маске с убранными под колпак волосами подошел к раковинам, где стояла Сондра, раскрыл хирургическую губку и, увлажняя руки, лениво оглядел Сондру с ног до головы.

— Вы здесь новенькая?

— Я здесь в гостях.

Его брови поднялись в недоумении.

— Я студентка, — объяснила Сондра и увидела, что в глазах мужчины тут же угас всякий интерес к ней.

Сондра отошла в сторону, когда еще двое мужчин в зеленых халатах и масках подошли к раковинам. Они достали губки и, подставляя руки до локтя под струи воды, продолжали разговор о давлении в центральных венах. Один из них заметил Сондру, отстранился от раковины и сказал:

— Привет. Где это я пропадал, пока вы ходите по белу свету?

Сондра тихо рассмеялась за маской.

Второй хирург повернулся, взглянул на нее и произнес:

— Вы должны простить моего приятеля, он шут. Вы одна из новеньких медсестер, верно?

Не успела Сондра ответить, как встрял его приятель:

— Не разговаривайте с ним: он повредился в уме. Он нюхает этран.

Однако «повредившийся в уме» бросил свою губку, подошел близко к девушке и, смерив ее озорным взглядом, сказал:

— Послушайте, жизнь слишком коротка для долгих прелюдий. Какой у вас номер телефона и в котором часу вы заканчиваете работу?

Тут подошла взволнованная сестра:

— Доктор Биллингс, только что звонили из лаборатории. Они утверждают, что для вашего пациента нет крови.

— Что?!

Схватив бумажное полотенце, он куда-то поспешил, а сестра последовала за ним. Его приятель все еще мыл руки и продолжал разглядывать Сондру.

Несколько минут спустя он сказал:

— Почему только вы одна не носитесь, как цыпленок, которому собираются отрубить голову? Вас здесь вводят в курс дела, или что?

— Я здесь не работаю. Я посетительница.

— Вот как? — Он намылил вторую руку. — Теперь понятно. Тиммонс никогда не позволяет сестрам бездельничать. И за кем же вы будете наблюдать?

— За доктором Парсонсом.

— Да, верно. Я видел в расписании. Трепанация черепа. Вы раньше видели операции на мозг?

— Нет.

— Вот что я вам скажу. Если выдержите до конца, я угощу вас ужином. Идет?

У него были красивые карие глаза в обрамлении густых черных ресниц. Прочих достоинств Сондра оценить не могла: волосы хирурга полностью скрыты, лицо тоже, а по мешковатому зеленому халату, похожему на пижаму, оказалось трудно судить о его телосложении. Не говоря уже о том, чтобы определить возраст врача.

— Полагаю, это не самое удачное пари в вашей жизни, — улыбнулась девушка.

— А вы думаете, что до конца выдержите трепанацию черепа?

— Я знаю, что выдержу.

Он бросил губку в ведро, ополоснул каждую руку от пальцев до локтя. Отходя от раковины с поднятыми руками, он вновь перешел в наступление:

— Плюньте на операцию Парсонса. У меня найдется нечто поинтереснее. Вы когда-нибудь видели операцию бурсита большого пальца стопы?

Сондра снова рассмеялась и обрадовалась, увидев, что подходит Рик.

— Сенфорд, старый распутник! — воскликнул Парсонс, дружески хлопнув коллегу по спине. — Ты неплохо умеешь подлизываться к дамам, а?

— Рик, кто она? Медсестра из твоего отделения?

— Познакомься с Сенфордом Джоунсом, хирургом-ортопедом. Мисс Мэллоун Сондра изучает медицину.

Доктор Джоунс удивленно посмотрел на девушку, его лоб чуть порозовел, и он торопливо удалился. Рик прислонился к раковине, скрестив руки на груди.

— Некоторые из этих ребят пристают к медсестрам, почему-то считая их законной добычей. Однако женщин-врачей они боятся как огня. — Он задумался. — Я вижу, вы сумели улизнуть.

— Вряд ли что могло бы сегодня утром отвлечь меня от физиологии, тем более что на следующей неделе экзамены. Но столь важную операцию я не могла пропустить!

— Кто у вас ведет физиологию? Арт Райнлендер? Ну если я ничего не забыл, то сосредотачивайтесь на ДНК и нуклеотидах, и тогда бояться нечего. — Рик Парсонс завязал нижние тесемки маски, когда Сондре пришла в голову мысль, что он чертовски хорошо смотрится в этой потертой зеленой «пижаме». А когда он надел маску, девушка впервые заметила, как хороши его серые глаза, но Рик вдруг потянул тесемки вниз, и маска провисла.

— Тиммонс строго следит, чтобы в операционной все были в масках, но я стою на том, что иногда надо делать исключения.

Он вытащил хирургическую перчатку из кармана рубашки, несколько раз растянул ее то в одну, то в другую сторону, затем, к удивлению Сондры, поднес перчатку к губам и стал надувать. Прервав это занятие, Рик зажал перчатку, чтобы не сдулась, и продолжал:

— Я расскажу вам о нашем пациенте. Симптомы у него проявлялись медленно: расстройство координации движений, то есть постепенная потеря двигательной активности; нистагм — постоянное невольное судорожное подергивание глазного яблока; головная боль и рвота из-за возросшего внутричерепного давления; характерный наклон головы. Рентген черепа свидетельствует о расхождении черепных швов, рентгенограмма желудочков мозга показывает водянку головного мозга, а ангиограмма после введения рентгеноконтрастного вещества обнаружила лишенную сосудов массу в полушарии мозжечка. Диагноз: кистозная опухоль мозга.

Когда перчатка полностью надулась и стала похожей на белую мускатную дыню с петушиным гребешком наверху, Рик завязал крагу в узел, достал из кармана фломастер и нарисовал на перчатке лицо клоуна.

— Мы вскроем череп пациента и выясним, что это за масса. Не пропало желание присутствовать при этом?

— Нет.

— Хорошо. Теперь снимите маску, я хочу представить вас нашему пациенту.

Сондра была шокирована. За углом, недалеко от раковин, на слишком большой для этого тельца каталке лежал ребенок лет шести-семи. Лицо бледное, глаза сонные, на голове большой стерильный колпак, который задрался и обнажил только что обритый череп.

— Привет, Томми, — улыбнулся Рик, подходя к носилкам и кладя ладонь на руку мальчика. — Я доктор Парсонс. Помнишь меня?

На него уставилась пара больших глаз. Мальчик долго смотрел, потом медленно произнес:

— Да… я помню…

Обернувшись к Сондре, Рик очень тихо сказал:

— Замедленная деятельность головного мозга объясняется нарастающим внутричерепным давлением. Перед его взором все двоится и расплывается.

— Томми, я принес тебе подарок, — с этими словами Рик достал из-за спины перчатку-клоуна, и на лице Томми спустя какое-то время появилось восторженное выражение.

Чувствуя, что на глаза наворачиваются слезы, Сондра отвернулась.

— Ну вот еще, — Рик нежно взял ее за руку. — Мне на время придется оставить вас. А теперь наденьте маску, а то Тиммонс выгонит нас обоих отсюда. Я снимаю маску только для малышей, чтобы они, видя мое лицо, узнали меня и не слишком боялись.

— Рик, какие у него…

— Шансы? — Доктор Парсонс провел Сондру в операционную и определил ей место в углу, подальше от инструментов и стерильных столов. — Это мы узнаем только после вскрытия. Если это опухоль, его шансы не слишком велики. А если киста, перспектив больше. Вот найдем границы кисты и удалим ее полностью — тогда все будет отлично. Если желаете помолиться за Томми, вам это зачтется.

Только много лет спустя Сондра, вспоминая тот день, поймет, что же происходило в операционной, где слились блеск хромированной стали и зеленый цвет хирургических костюмов, неестественные звуки, слишком длинные шнуры и всевозможные бутылочки, которые все время наполнялись и опустошались; яркий свет; перепачканные в крови инструменты, мелькавшие в руках врачей и сестер; резко звучавшие отрывистые слова хирурга, его ассистента и анестезиолога… Затем наступали долгие паузы, во время которых Рик с ассистентом трудились над причудливым ландшафтом, покрытым горами и долинами, розово-лиловыми и влажными, — это был мозг Томми. Операционная зона дополнительно освещалась налобными лампами, отчего хирург и ассистент напоминали шахтеров. Мальчик сидел, наклонив голову.

После удаления желтоватой вязкой жидкости Рик повернулся к дежурной сестре и распорядился:

— Пожалуйста, вызовите патолога. Мы готовы передать образцы. — Затем обратился к присутствующим в операционной — двум медсестрам, анестезиологу и Сондре: — Масса кистозна на семьдесят процентов. Мы проведем биопсию стенки кисты, затем найдем конкрецию, которая выделяет это вещество.

Доктор Уильямс, патолог, отнес образцы в лабораторию, чтобы изучить их под микроскопом, и все стали ждать результата. Рик облокотился на стол, его ассистент сел на табурет, даже операционная сестра отошла и села, сложив руки на стерильном полотенце. Рик повернулся к Сондре — его маска промокла под глазами, халат был в крови — и поманил ее к себе.

— Можете подойти поближе. Вот так, хорошо. Теперь наклонитесь, я хочу, чтобы вы взглянули на это.

Инструментом «Пенфилд-4» Рик осторожно указал на мозжечок Томми цвета слоновой кости и на мягкую, похожую на масло ткань под ним, разведенную ленточным ретрактором.

— Киста находится в полушарии мозжечка, а не в стволе мозга. Посмотрите, на внутренней части мозжечка появляются углубления, когда я дотрагиваюсь до него. Вот расширенный канал, четвертый желудочек мозга закупорен, циркуляция спинномозговой жидкости нарушена, что вызывает водянку головного мозга. Я вставил катетер в желудочек, чтобы снизить давление, затем проколол кисту иглой и удалил жидкость, снизив давление. Подозреваю, что мы имеем дело с кистозной астроцитомой, которая весьма распространена у детей и вызывает расстройства мозговой деятельности. Если я прав и удастся удалить всю конкрецию, у Томми отличные перспективы.

Вернувшись через несколько минут, доктор Уильямс передал образцы дежурной сестре, и та опустила их в банки с формалином. Паталог обернулся к хирургу:

— Рик, похоже на детскую астроцитому. Кистозная стенка определенно носит характер новообразования.

Вся команда снова собралась у стола и в течение следующего часа вырезала конкрецию из стенки кисты, осторожно стараясь удалить все, дабы избежать рецидива. Затем Рик отошел от стола, позволил дежурной сестре промокнуть тампоном его вспотевший лоб и сказал Сондре:

— Сейчас я начну зашивать его. Сперва я введу катетер под кость, чтобы обеспечить отток спинномозговой жидкости. — Он повернулся к операционной сестре. — Теперь сделайте хорошее промывание, пожалуйста. Биполярный форцепс.

Ритм работы замедлился, все успокоились, а анестезиолог включил радио. Череп закрыли, скрепив проволокой, на кожу наложили швы, голову Томми многократно обмотали огромным белым бинтом. Затем к делу приступили медсестры: обмыли мальчика чистыми губками, полотенцами и переложили его на каталку. Два хирурга сорвали с себя бумажные халаты, и Сондра увидела, что их зеленые костюмы насквозь промокли от пота.

Рик взял медицинскую карту пациента, пробормотал нечто вроде того, что надо будет поговорить с родителями мальчика, затем направился к двери, где остановился, снял маску и сказал Сондре:

— Дайте мне двадцать минут, и я угощу вас чашкой кофе.

Это было странное чувство; Сондра не могла разобраться в нем. Сидя за ярко-оранжевым столом в безвкусном оранжево-желтом интерьере больничного кафетерия, она пила кофе и оглядывалась по сторонам. В послеобеденный час народу здесь было немного — несколько посетителей, сестры, пришедшие на пересменку, в углу хихикали девушки, добровольно выполняющие функции медсестер, — и Сондра была рада этому. У нее раскалывалась голова.

Она взглянула на Рика, который еще не сменил свой зеленый костюм. Парсонс помахал рукой, разговаривая по телефону. Неужели он злится? С того места, где сидела Сондра, этого нельзя было определить. Не успели они сесть за столик и попить кофе, как его позвали к телефону.

Сондра отвела взгляд от Рика и занялась кофе. Что это за чувство, изводившее ее?

Операция заняла пять часов, и по пути к лифту Рик сказал Сондре, что у Томми отличные шансы поправиться.

— У детей большой восстановительный потенциал.

— А рецидива не будет? — спросила она.

— Вряд ли. Думаю, мы удалили всю конкрецию, которая производила эту жидкость. Давление вернулось к нормальному, так что через пару недель восстановится и координация движений.

— Облучение будете применять?

— Это не для детской астроцитомы.

Да, Томми очень повезло. Это была трудная, опасная операция, но со счастливым концом. Так почему же после нее у Сондры такое странное ощущение?

Взглянув на огромные стенные часы, она вдруг поняла, что растрачивает ценное время. Занятие в анатомичке закончилось полчаса назад. Наверное, Рут и Мики вернулись домой. Мики уже готовит обед, а Рут склонилась над книгами. «Вот чем я должна заниматься. На следующей неделе экзамены!»

Она снова взглянула в сторону Рика Парсонса. Приходилось признать — он очень привлекательный мужчина, и Сондру тянуло к нему. Неужели в этом причина смутного чувства, которое не отступало, вселяло в нее непонятную тревогу? Может, она боялась, что на этом этапе жизни у нее возникнет связь и все осложнит? Сомнений нет, учеба в медицинском колледже отнимала все время и требовала полного сосредоточения, преданности избранной профессии и известной самоотверженности. Вот Джоанн, одна из пяти студенток на курсе, на первой же неделе учебы повстречала кого-то, влюбилась и бросила колледж, чтобы выйти замуж и жить в штате Мэн. С другой стороны, Сондра знала, что, например, у Рут в прошлом было несколько дружков, но она благополучно окончила школу. Да и в колледже Рут имела несколько, по ее выражению, «любовных свиданий», а сейчас встречается со Стивом Шонфельдом, студентом четвертого курса, с которым подруги вчера вечером столкнулись у «Джилхоли». Рут всего дважды ходила на свидание со Стивом и говорила, что не прочь лечь с ним в постель, но в то же время ей каким-то чудом удавалось сохранять работоспособность и успешно учиться.

Сондра завидовала независимости Рут. Она знала, что сама не способна на такое. Сондра либо любила страстно, либо не любила вовсе, она не ведала золотой середины, когда все уравновешенно. В отличие от Рут Сондра не могла вступить в физическую связь с мужчиной и сохранить холодную голову. Именно поэтому у Сондры так и не появился дружок. Прежние свидания ни к чему не привели, и она предпочитала видеть в мужчинах не любовников, а друзей: ей хотелось быть абсолютно и безусловно свободной, чтобы заниматься собственной карьерой. Ведь быть девственницей в двадцать два года вовсе не преступление (хотя некоторые из ее друзей в Финиксе считали иначе); когда она утвердится в положении врача, еще останется достаточно времени, чтобы найти подходящего мужчину и увлечься им.

Так почему же сейчас, сидя в прохладном кафетерии больницы Св. Екатерины и ожидая возвращения старшего ординатора отделения нейрохирургии, Сондра чувствовала себя не в своей тарелке, как будто дела у нее шли не совсем хорошо?

— Извините, — Рик со вздохом опустился на стул. — Срочный звонок от моего биржевого маклера.

Сондра попыталась улыбнуться ему в ответ. Головная боль нарастала, но не она, а это странное чувство преследовало девушку с тех пор, как она вышла из операционной.

Рик некоторое время молчал, рассеянно помешивая кофе. Наконец, он поднял голову и спросил:

— Это выбило вас из колеи, правда?

Сондра удивленно захлопала глазами:

— Не поняла?

— Эта операция выбила вас из колеи. Я же вижу. У вас все на лице написано.

Сондра вглядывалась в его лицо и начинала кое-что понимать: он, почти чужой человек, сумел в нескольких словах выразить то, что ускользнуло от нее самой.

«Операция выбила меня из колеи. Конечно!» Эта смутная тревога вовсе не имела ничего общего ни с любовью, ни с Риком Парсонсом, ни с опасениями насчет связей и обязательств. Причины беспокойства коренились глубже. Это было нечто вроде врожденного, первобытного страха — изумление, которое до сих пор дремало внутри Сондры Мэллоун, глубокое течение в ее душе, о котором она раньше лишь смутно догадывалась, но сейчас, высвобожденное Риком Парсоном, оно захватило ее. Сондра вдруг впервые поняла, что все это означает.

— Со мной такое тоже случалось, — тихо сказал Рик. — Но тогда я еще не учился в медицинском колледже, а ходил в среднюю школу, и мой папа, хирург, однажды пригласил меня посмотреть, как он делает операцию. Это была простая операция на желчном пузыре, но она глубоко поразила меня. Операция все… осветила, если так можно выразиться.

Сондра почувствовала, что какая-то странная легкость переполняет ее, головная боль исчезла; ей безумно хотелось крикнуть: «Да! Да!» Но она лишь скрестила руки на груди и подалась вперед.

— Знаете, — серьезно заговорила она, — мне до сих пор казалось, что я самая преданная студентка-медичка на всем земном шаре. Я серьезно думала, что слышала Зов. И в каком-то смысле это так. Но совсем не так, как сейчас. — Она опустила руки и развела ими. — Вы правы, это выбило меня из колеи.

— Когда впервые оказываешься в операционной, обычно происходят две вещи. Либо ты полностью отключаешься — а это происходит часто, — либо прямо тут же загораешься и отдаешься своему делу. Вот почему я пригласил вас посмотреть. Ничто так не обращает в нашу веру, как увиденное собственными глазами.

Сондра крепко сжала кулачки. Рик сказал правду, чистую правду. Именно это и произошло: первый визит в операционную разбудил Сондру, она словно постигла смысл жизни и смерти. Из головы не шел Томми — малыш, казалось бы, обреченный на смерть, и… вернувшийся к жизни. Вот для чего сегодня утром понадобилась эта зелено-хромовая суматоха, беготня, крики и даже ругательства, — все это делалось ради одной-единственной цели: спасти человека. Для его родных, как для многих тысяч, до них переживших нечто подобное, больница стала форпостом надежды, надежды на спасение жизни их маленького Томми.

— Там ты действительно все понимаешь, — продолжал Рик, читая ее мысли. — В операционной. Конечно, и в отделении неотложной помощи немало драматичного, но именно операционная существует для того, чтобы вернуть жизнь. Операционная для меня — это то место, где спасают жизнь. Больные, искалеченные, даже обезображенные тела мы приводим в порядок и отпускаем в долгую жизнь целыми и невредимыми. Сондра, это — высший пилотаж! Вот к чему вы должны стремиться.

Сондра отрицательно покачала головой. Возможно, Рик верно определил чувство, которое преследовало ее с момента, как она вышла из операционной: да, было страшно видеть, как жизнь человека висела на волоске, но он ошибся, считая, что хирургия — ее будущее. Сегодняшнее испытание в операционной не вдохновило Сондру стать хирургом; работа скальпелем и иглой сама по себе ее не интересовала. Однако сегодняшний день укрепил ее мечту отправиться в мир и использовать свои навыки там, где в них больше всего нуждались. Томми повезло, он попал в больницу Св. Екатерины в руки доктора Парсонса. А как же все другие, миллионы страдающих, которым недоступны современные медицинские центры и услуги опытных врачей? А как же люди, подобные ее настоящим родителям, — бедняки, отчаявшиеся, потерявшие надежду на исцеление? Где их форпост надежды?

Возможно, Сондра много лет назад услышала Зов, но это был не тот Трубный глас, который разбудил ее сегодня и наполнил таким сильным чувством, какого она не испытывала, по крайней мере, с двенадцати лет, когда узнала правду о себе. День, проведенный с Риком Парсонсом, укрепил веру Сондры в том, каково ее призвание, где ее настоящее место и в каком направлении следует идти.

Сейчас она знала, сейчас она не сомневалась.

7

Сегодня вечером Мики меньше всего хотелось идти на вечеринку.

— Это тебе пойдет на пользу, — уговаривала Сондра, наблюдая, как Мики наносит свежий слой макияжа на щеку. — Мики, ты живешь, как в монастыре. У тебя нет друзей, кроме нас с Рут.

— Кроме вас мне никого не нужно.

— Ты же понимаешь, что я имею в виду.

Да, Мики понимала, что она имела в виду. Она имела в виду, что надо бывать в обществе, встречаться с другими, обмениваться идеями. Сондре с ее общительным характером и экзотической красотой это давалось легко: Рут, такая практичная и уверенная в себе, запросто ладила с людьми, встречалась со Стивом Шонфельдом. Обе подруги Мики вообще не представляли, каково идти по жизни с ведьминым клеймом на лице. Мысль о том, чтобы пойти на вечеринку в канун Нового года, совершенно парализовала ее: там будут все, тесная компания, любопытные взгляды…

Однако Сондра хотела, чтобы она непременно пошла, а Мики чувствовала себя глубоко обязанной Сондре.

Четыре недели назад, как раз после экзаменов, с Мики на кухне случился обморок. Дома была Сондра, Рут ушла на свидание со Стивом. Это оказался всего лишь обморок, ничего серьезного, но обе испугались. Сондра, узнав причину этого обморока — Мики сдавала кровь больнице и не обедала, чтобы сэкономить деньги, — строго потребовала от нее объяснить, почему та столь низкого мнения о своих подругах, что не обращается к ним за помощью. Конечно же, они помогут расплатиться по счетам интерната для престарелых. Сондра вполне могла себе позволить это, да и Рут, услышав о случившемся, вызвалась взять на себя значительную часть расходов.

Мики поняла: это не простой красивый жест, и ей сразу стало легче. Она перестала сдавать кровь, начала хорошо питаться, а в выходные привезла матери ее любимые цветы. Благодаря этому случаю произошло еще кое-что: Сондра и Рут спасли Мики от отчаяния. Впервые в жизни она поняла, что у нее кроме матери есть еще кто-то, на кого можно рассчитывать, — настоящие друзья.

Вот почему сейчас Мики не хотелось разочаровать Сондру.

— Рут тоже пойдет? — спросила она, наклонившись к зеркалу, чтобы убедиться, что пятна совсем не видно.

Сондра уперла руки в боки и покачала головой. Ах уж эти двое! Одна боится жизни, другая не может оторваться от книг. Вот уже Новый год на носу, а чем занимается Рут Шапиро? Учится! Причем зубрит материал, который они еще и не проходили!

— Я весь день уговариваю ее. Вот увидишь, я своего добьюсь.

Сондре было важно, чтобы обе подруги пошли на вечеринку. Ей хотелось, чтобы та и другая хорошо провели время.

Сондра с нетерпением ждала этой вечеринки: она знала, что туда собирается Рик Парсонс. Со дня операции они встречались только дважды: за непродолжительным ужином и обедом, который пришлось прервать. Ужин состоялся в тот же вечер, что и операция. Рик, поддавшись порыву, повел Сондру в итальянский ресторан, где оба всесторонне обсудили вопрос, который свел их вместе. Парсонс был полон решимости отговорить Сондру от поездки в Африку и убедить ее заняться нейрохирургией. В тот раз ему не удалось уговорить ее, и через две недели он предпринял новую попытку. Они встретились в больнице за обедом на скорую руку, который прервал срочный вызов. Рик Парсонс говорил очень убедительно, Сондре нелегко было отстоять свою точку зрения, и она уже начала сомневаться, стоит ли отправляться в Африку, когда и здесь, дома, так много работы.

У Рика был и еще один не менее убедительный аргумент, о котором он, возможно, и не подозревал. Сондра впервые в своей жизни была готова влюбиться. Собираясь на вечеринку, она гадала, какие сюрпризы ее ожидают.

Рут сидела на кровати в своей комнате, прижавшись спиной к стене, и прислушивалась к тому, как подруги готовятся к новогодней вечеринке. Сондра этого не знала, но Рут никак не могла решиться: сначала ей хотелось пойти, затем расхотелось.

Сондра могла подтрунивать над этим, но Рут не видела ничего зазорного в том, чтобы изучать материал, который еще не преподавали. В конце концов, именно таким образом Рут несколько недель назад смогла получить высокие оценки на экзаменах — учась, пока все остальные болтались без дела. Двенадцатая на курсе по успеваемости — вот кто сейчас была Рут Шапиро. Двенадцатая из восьмидесяти четырех, в то время как ее подруги занимали девятнадцатое и двадцать шестое места. Их это устраивало, а Рут — нет. Когда другие студенты отправлялись в «Джилхоли» отметить свои оценки или залить горе вином, Рут возвращалась домой и снова корпела над книгами.

Она чуть было не позвонила домой, но остановилась, набрав несколько цифр. Она уже слышала язвительный голос отца: «Что? Двенадцатая? Рути, а сколько студентов на твоем курсе? Двенадцать?» Она знала, что отцу этого покажется мало. Майка Шапиро впечатляли лишь абсолютные величины, совершенство. А совершенством были ее братья — Джошуа и Макс.

Сондра постучала в дверь и вошла, не дожидаясь приглашения.

— Пошли, Рут, до СРВ еще целый месяц!

СРВ — так Сондра называла спецкурс «Студент в роли врача», который представлял собой экспериментальную программу, новую для колледжа Кастильо. В подавляющем большинстве медицинских колледжей США только по истечении двух лет обучения студенты впервые робко переступали порог больницы, чтобы на практике применить, чему их научили. К тому времени тем, кто поймет, что врачебная практика им не по вкусу, уже поздно бросать учебу. Администрация Кастильо выдвинула новую идею, и первокурсники этого года своим опытом подтвердят или опровергнут ее правоту: без отрыва от обучения они пройдут шестинедельную практику в больнице Св. Екатерины, в течение которой их введут в курс профессии. На них наденут белые халаты, дадут стетоскопы, они будут совершать обходы вместе с настоящими врачами и увидят настоящих пациентов. Они не будут ничего делать, только наблюдать, но этого окажется достаточно, чтобы на ранней стадии избавиться от тех, кому медицина противопоказана.

Рут уже сейчас готовилась к этому. У нее появился свой стетоскоп, и она продиралась через подержанное «Руководство по медицинскому осмотру». Рут сосредотачивалась на основных показателях состояния организма — температуре, пульсе, дыхании, ибо на них опиралась вся современная первичная диагностика.

— Рут Шапиро, — начала Сондра. — Сейчас я задержу дыхание до посинения и буду ждать, пока ты не оденешься!

Рут не спускала глаз с подруги. Сондра так волновалась, что ее кожа сверкала, словно матовая бронза. Разве ее можно упрекать? Рик Парсонс достоин любви. Он не такой, как Стив Шонфельд, обнаживший свое настоящее лицо…

— Разве Стив не будет ждать тебя на вечеринке?

Рут не говорила подругам об ужасной сцене, которая разыгралась между ней и Стивом. Она предпочла умолчать об этом инциденте, сделать вид, будто в ее жизни Стива вовсе не было. Как он мог вести себя с таким безразличием и черствостью?

Рут сидела, какое-то время раздумывала и поняла, что и в колледже, и дома будет слишком шумно, так что учиться все равно не удастся. И отбросила книгу в сторону.

— Хорошо, твоя взяла. Я пойду.

Рут надела лучший наряд — шерстяные темно-синие брюки, которые начинали сужаться от бедер, и белую блузку с кружевными рюшами на шее и запястьях: если Стив Шонфельд окажется на вечеринке, она продемонстрирует, что размолвка между ними для нее ничего не значит. Мики выбрала платье цвета чайного листа и большой свитер цвета овсяной муки. Сондра надела простое цельнокроенное платье из джерси светло-желтого цвета и вплела в черные волосы желтую ленту в тон ему. Выглядела она потрясающе.

Подруги решили, что легче будет пешком одолеть расстояние до Энсинитас-Холла, и вскоре влились в поток студентов, словно мотыльки, летевшие на яркие огни и громкую музыку.

Все трое никогда не видели в этом зале такого столпотворения. В огромном камине, сложенном из камня, горел огонь; в кованых стенных канделябрах мерцали свечи, а столы ломились от еды и напитков. Казалось, здесь собрались все без исключения и все говорили одновременно, а на заднем фоне звучали размеренные ритмы нового мюзикла. Здесь были студенты-медики в костюмах и галстуках с подругами в мини-юбках и колготках, профессора в тройках с женами в мехах; в воздухе стоял странный запах, не совсем похожий на рождественский ладан; стереодинамики засверкали, когда грянул «Век Водолея»; в общем шуме иногда можно было расслышать отдельные слова: «пересадка сердца», «сахароза», «Онассис», «Вьетнам».

Подавив желание сразу вернуться домой, Рут сказала:

— Думаю, надо глотнуть пива.

Она решила протиснуться сквозь толпу, оставшаяся позади Мики искала туалет, а Сондра высматривала Рика Парсонса.

На пути к столу, где раздавали пиво и вино, Рут столкнулась с Адриенной, которая держала в руках два пива и оглядывалась.

— Моего мужа не видела? — спросила она Рут. — Он сегодня дежурит. Надеюсь, его не вызвали, оставив меня в подобной ситуации! — Она натянуто рассмеялась.

— Он уже что-нибудь узнал о своей стажировке? — спросила Рут.

— Нет, но его направят либо в больницу Святой Екатерины, либо в Калифорнийский университет в Лос-Анджелес. Мы в этом не сомневаемся.

— Но если его направят в Лос-Анджелес, где ты будешь жить? В смысле не слишком ли ему далеко ездить туда на машине?

— О! Разве ты не знаешь? Я беременна! Да, без шуток. Хочешь знать, что мне светит? Из-за незнания материала о диафрагме я оказалась среди восьми процентов неудачников. Но мы по-настоящему рады. Я имею в виду с нашим первенцем.

— Как же ты справишься с учебой и всем этим?

— Ну возьму академический отпуск. Ребенок родится летом, нам некому его оставить, поэтому следующий год я пропущу. Когда у Джима начнется ординатура, у нас появится немного денег и мы сможем нанять няню. Джим тоже сможет посвятить ребенку немного времени. Вот тогда я и вернусь в Кастильо.

Рут пристально смотрела на нее.

— Декан Хоскинс уже одобрил мое решение. Я вернусь и закончу учебу. Видишь ли, просто карьера Джима сейчас важнее. Если он в этом году отложит ординатуру, чтобы сидеть дома с ребенком, пока я учусь в Кастильо, такая хорошая возможность может больше не представиться. Так что мы решили: пусть он закончит ординатуру, устроится, и тогда я вернусь сюда. Понимаешь?

— Да, я понимаю. Удачи, Адриенна! Нам тебя будет не хватать.

Рут снова начала протискиваться к столу и невольно подумала: «Теперь мы останемся здесь втроем…»

Рут не ожидала такого поворота. Она надеялась провести вечер, не встречаясь со Стивом. Но он был тут как тут, обернулся, держа в руках два фужера с белым вином.

— Привет, Рут, — поздоровался он, чуть краснея.

— Привет, Стив, — тихо откликнулась она. — Как дела?

Его глаза бегали:

— Замечательно, просто замечательно! А у тебя как?

— Прекрасно, — спокойно ответила она. — Ты уже знаешь о стажировке?

Стив в который раз стрельнул глазами по сторонам:

— Нет еще. Как бы не сглазить! Я надеюсь поехать в Бостон. — Он натянуто засмеялся.

— Надеюсь, у тебя получится.

— Спасибо…

Рут пришло в голову, что сейчас наступил отличный момент сказать ему, что она думает. Как студент-медик он не отнесся с должным вниманием к ее нетерпению узнать свои оценки. Именно из-за этого произошла их размолвка: она убежала от него, чтобы успеть к Энсинитас-Холлу, где вывесили оценки.

Это случилось три недели назад, и Рут все отчетливо вспомнила. Стоял туманный вечер, воздух пах океаном, вдали во мраке печально сигналил туманный горн. Рут только что узнала, что вывесили оценки, и бежала по территории колледжа, чтобы узнать, какие оценки получила. Здесь она столкнулась со Стивом, которому захотелось поговорить с ней. И, черт подери, Рут объяснила, зачем ей надо так спешить! Почему он не мог понять ее? Боже милостивый, он ведь уже три с половиной года изучает медицину. Кому-кому, а ему-то надо знать, что значит вывесить оценки. Она сказала, что встретится с ним потом, и побежала дальше к Энсинитас-Холлу.

Но когда на следующий день Рут позвонила Стиву, он холодно заявил, что, по его мнению, им больше не следует встречаться. На ее требования объяснить, что случилось, он ответил: «Рут, я не соперник твоим книгам. Для меня ты слишком честолюбива. Тебе нужен парень, о которого можно вытирать ноги».

Сейчас он смотрел на нее так же, как тогда по телефону звучал его голос, — немного печально, недоуменно и недовольно. Может, ей выяснить отношения прямо здесь, перед всеми этими людьми и сказать, как она себя чувствует. Ей хотелось спросить, о скольких девушек он вытер ноги, пока взбирался наверх: по успеваемости Стив был пятым на курсе. Ей хотелось спросить, с чего это он взял, что у нее не может быть нормальных отношений с мужчиной сейчас, когда ее главная цель — стать первой, ключевой фигурой среди первокурсников.

Но она решила поберечь силы. Если Стив, студент четвертого курса, не сочувствует тому что она переживает, он ее не достоин. Почему каждый мужчина в ее жизни думает, что ей следует довольствоваться ролью второй из лучших?

— Ну, — произнес он, потихоньку отступая назад, — мне пора. Увидимся.

— Да, увидимся.

Заметив Рика Парсонса у камина, Сондра сказала:

— Пошли, Мики, подойдем к Рику.

Но Мики уперлась:

— Нет, ты иди. Я найду место, где можно присесть.

Пока подруга направлялась к безопасному месту среди пальм в кадках, Сондра стала пробираться сквозь толпу туда, где Рик Парсонс, неотразимый в твидовом пиджаке, коричневых брюках и свитере с воротником «хомут», стоял среди небольшой группы людей. Заметив Сондру, он расплылся в улыбке и жестом пригласил ее к себе.

— Привет, как дела?

— Прекрасно.

— Рад, что ты пришла. У меня отличные новости для тебя.

Сондра тут же решила: больше не о чем думать — она должна отдаться этой любви.

— Что за новости?

— Помнишь Томми? С кистозной астроцитомой?

Как она могла такое забыть?

— Помню.

— Он выздоровел почти на все сто!

Сондра видела, как ширится его улыбка, казалось, озарявшая все вокруг.

— Наверно, ты не со всеми здесь знакома, — продолжил он, указывая жестом на окружавших их людей. Фамилии были незнакомы Сондре, хотя им предшествовала приставка «доктор». Пройдет немало времени, прежде чем она познакомится с медицинским штатом клиники. Сондра улыбалась и каждому говорила:

— Рада познакомиться с вами.

Сондра не помнила, когда в последний раз была такой радостной и счастливой.

Наконец Рик произнес:

— А это Патриция, моя жена.

Сондра удивленно смотрела на женщину, стоявшую рядом с ним. Очень миловидная, консервативно одетая. Патриция сказала с приятной улыбкой:

— Очень рада познакомиться с вами. — Голос ее звучал тепло и дружески. — Рик рассказывал, как он пытается завербовать вас в нейрохирургию. Вы не собираетесь капитулировать?

Сондра смотрела и не могла вымолвить ни слова. Его жена? Он когда-нибудь упоминал о жене? Сондра мысленно прокрутила все разговоры с Риком и поняла, что тот о себе совсем ничего не рассказывал, хотя по его поведению казалось, будто он не против близких отношений.

— Нет. — Она рассмеялась, старясь, чтобы ее смех звучал по возможности естественнее. — У меня нет намерений поддаться его влиянию. Я давно решила, что буду работать в Африке.

Кто-то из маленького кружка, пожилой джентльмен с львиной гривой, произнес сочным баритоном:

— Можно подумать, будто он получает комиссионные за каждого нового человека, которого завербовал в нейрохирургию. Так вот, в этот самый момент среди нас находятся три ординатора, которых Рик дружески уговорил!

— Наверно, это объясняется тем, что несчастные любят компанию, — добавил еще кто-то.

Все рассмеялись, а Сондре хотелось исчезнуть и найти спокойное место. Как она, осторожная и наблюдательная девушка, могла дойти до того, чтобы совершить столь огромную ошибку? «Не он ввел меня в заблуждение, я сама себя обманула!»

— Сондра, тебе нечего пить, — сказал Рик. — Давай я провожу тебя к бару.

— Не надо, спасибо, — сказала она, отступая назад. — Я сама. Вообще-то, я здесь с друзьями. До встречи.

Он озадаченно посмотрел на нее, и Сондра почувствовала, как у нее пылает лицо. Рик Парсонс ни о чем не догадывается! Сказав: «Рада была со всеми познакомиться» и «Я счастлива, что Томми поправляется», — она повернулась и стала пробираться обратно через толпу.

Держа банку с пивом в одной руке и веточку сельдерея в другой, Рут расхаживала по помещению, обходила его по периметру, присматривалась, следила за быстрыми сменами настроения, порывами, приливами и отливами общего движения. Она узнала многих со своего курса, нескольких преподавателей, нескольких старшекурсников и нескольких завсегдатаев «Джилхоли», которые числились в штате больницы Св. Екатерины. Все они казались такими ветреными, беззаботными, будто всего добились, будто не пытались обойти друг друга в стенах Марипосы, Мансанитас, Балбоа. Остановившись за пальмой, под портретом Хуаниты Эрнандес, испанской аристократки со свирепым взглядом, облаченной в длинное платье и мантилью, Рут дожевала сельдерей и пожалела, что не прихватила с собой конспекты.

Рядом расположилась группа людей и восторженно слушала мужчину, которого девушка не знала. Тот распространялся насчет какой-то медицинской теории, и Рут показалось, что для небольшой аудитории слушателей он говорит слишком громко и делает рассчитанные на публику жесты.

— Простите, — позади нее раздался тихий голос. — Это остров разума?

Рут обернулась и увидела замечательные карие глаза, теплые и нежные, на губах незнакомца играла робкая улыбка.

— Пожалуйста, присоединяйтесь, — пригласила она, подойдя ближе к пальме, чтобы уступить ему место. — Похоже, будто больные правят бал в психиатрической лечебнице!

Он был невысокого роста, всего несколькими дюймами выше Рут, и на первый взгляд ничего особенного собой не представлял, но в лице его было столько обаяния — рот, словно созданный для улыбки, глаза, выражавшие ангельское терпение.

— Я здесь не в своей тарелке, — сказал он и робко рассмеялся. — Я не медик, а здесь, похоже, все принадлежат к этому сословию.

Крикун, пытавшийся покорить всех своей медицинской гениальностью, заставил Рут обернуться и нахмуриться.

— Мы не все такие. Этот — ужасное исключение. Только послушайте его, разве он не полон самомнения? Он так надулся, что просто удивительно, как еще не взлетел к потолку!

Незнакомец чуть покраснел и, тихо рассмеявшись, сказал:

— Боюсь, что из-за него я и оказался здесь.

— Не может быть. Он ваш друг?

— Хуже. Он мой брат. Его зовут доктор Норман Рот, а я, — он протянул руку, — Арни Рот.

Рут уставилась на него и даже застонала от стыда и отчаяния:

— Больше не услышите от меня ни звука, разве только шорох, когда Рут Шапиро заползет под пол и присмиреет. О боже, как мне стыдно!

Но Арни продолжал открыто улыбаться и не убрал протянутую руку:

— Ничего страшного. Норман полон самомнения, и он знает об этом. А так он неплохой парень. Вы тоже потерялись в этой толпе?

Рут пожала его руку и тихо рассмеялась:

— Боюсь, я принадлежу к этой ужасной толпе.

— Вы медсестра?

— Я изучаю медицину. На первом курсе. А вы не пошли по стопам брата?

— Боже, нет! Норман взял на себя это семейное обязательство, хвала ему. Я не смог бы вынести больницу и больных.

— Чем же вы тогда занимаетесь?

— Я бухгалтер. Дипломированный бухгалтер высшей квалификации. Моя контора находится в Энсино. Там хорошо и чисто — ни тебе крови, ни умирающих.

— Мистер Рот, медицина — это не только кровь и смерть. У этой медали есть и оборотная сторона — жизнь.

Он кивнул, но ее слова его явно не убедили. Его большие карие глаза, подернутые влагой и задушевные, как у оленя, долго изучали Рут.

— Итак, вы изучаете медицину… Мне говорили, как трудно ее освоить. Это правда?

— Что бы вам об этом ни говорили, на самом деле все в сто раз труднее.

— Знаю, много работы. Вам удается отвлечься, бывать в обществе?

Рут изучала его искреннюю улыбку и неохотно подумала: «Мне не хочется увлекаться тобою. У меня не может быть нормальных отношений с мужчиной».

— Боюсь, я из тех студенток, которые редко выходят подышать свежим воздухом. Видите ли, я хочу быть лучшей, окончить колледж первой. Это, к сожалению, оставляет мало времени на все остальное.

— Но ведь это замечательно!

У Рут округлились глаза:

— Вы так думаете?

— Я восхищаюсь людьми, которые знают, чего хотят, и добиваются этого, охотно идя на жертвы.

— Некоторые мои друзья так не думают.

— Тогда они вам не настоящие друзья, правда?

Рут задумчиво покачала головой, чувствуя, как ей постепенно становится легко, и вдруг она обрадовалась, что позволила Сондре вытащить себя на эту вечеринку.

— А что если нам подойти к одному из этих буфетов? — предложил Арни Рот и отступил, чтобы пропустить ее вперед. Рут одарила его лучшей, самой обаятельной своей улыбкой и подумала: «Стив Шонфельд, что ты, черт подери, в этом смыслишь!..»

Из своего потайного места в углу Мики наблюдала за вечеринкой. Как она завидовала Рут, которая прямо сейчас в другом конце зала, откинув прядь каштановых волос и смеясь, делила мясное ассорти с незнакомцем. Так непринужденно владеть своим телом, быть такой уверенной!

Мики оглядывалась в поисках Сондры, как вдруг увидела у входа мужчину.

Тот уставился на нее. У нее сердце екнуло, она по привычке стала искать, куда бы скрыться, и… снова взглянула на незнакомца. Он только что вошел вместе другими людьми и смотрел прямо на нее. Боже милостивый, он идет к ней!

Мики скользнула вдоль стены, нырнула за гигантскую пальму и — какая удача! — нашла дверь, ведущую к туалетам. Спасительная гавань. Ослепленная страхом, она проскользнула в эту дверь и по узкому коридору побежала к женской уборной.

С облегчением увидев, что там никого нет, Мики направилась прямо к раковине, чтобы взглянуть на свое лицо. Почему тот незнакомец уставился на нее? Заложив прядь за ухо, она достала из сумки баночку с тональным кремом и принялась наносить новый слой. Справившись с этим, она тщательно зачесала волосы вперед, стараясь, чтобы они естественнее опускались поближе к ее носу, затем удовлетворенно повернулась и вышла.

Мужчина ждал ее.

— Привет, — сказал он и улыбнулся. — Я видел, как вы вошли сюда. Меня зовут Крис Новак.

Мики уставилась на протянутую руку, но не пожала ее. Маленький коридор вдруг стал тесным, угрожающе тесным; закрытая дверь в конце коридора, из-за которой проникали приглушенные звуки вечеринки, казалась очень далекой.

— Вы учитесь здесь, в Кастильо?

Мики старалась не смотреть ему прямо в лицо и по привычке повернулась к Новаку левой щекой. Некоторое время она исподволь рассматривала собеседника и, к своему отчаянию, заметила, что тот очень привлекателен. Высокий и стройный, лет около пятидесяти.

— Вы ведь говорите по-английски, правда? — спросил Новак, улыбаясь еще шире.

— Да…

— Я видел, как вы стояли там совсем одна, и подумал, что вам, возможно, в новогоднюю ночь не помешает компания. Принести вам выпить или что-нибудь поесть?

— Нет, — она поспешила отказаться. — Спасибо.

— В Лос-Анджелесе я недавно, и мало кого знаю. — Он выдержал многозначительную паузу. — Итак… вы студентка, или медсестра, или?..

— Я изучаю медицину.

— Правда? На каком курсе?

Мики взглянула на ручку сумочки, которую нервно скручивала пальцами.

— Извините, — наконец сказал он. — Я понимаю, что несколько назойлив, но я действительно хотел с вами познакомиться и думал, что лучше всего это выразить свой интерес открыто.

Она подняла глаза и увидела его лицо, выражавшее крайнее сожаление.

— Виновата я, — наконец тихо сказала она. — Я не привыкла, что ко мне подходят вот так.

— Поверить не могу, что говорит такая красивая девушка, как вы!

Мики отвела глаза.

— Ну как, можно вам все же принести что-нибудь?

— Да, я бы не отказалась от кока-колы. Я недавно пыталась пробраться к бару, но у меня ничего не получилось.

Он тихо рассмеялся:

— Здесь настоящие джунгли. Как вас зовут?

Оба вместе повернулись и пошли по коридору.

— Мики.

— Мики! Необычное имя. Оно уменьшительное?

— Нет, меня зовут просто Мики.

— Мики, почему вы выбрали медицину?

Когда они подошли к двери, Крис Новак потянул за ручку и в то же время легко взял Мики за локоток.

— Это из-за отца, — сказала она, моля Бога, чтобы он не пошел с правой от нее стороны. — Отец умер от неизлечимой болезни, когда я была еще маленькой. — Мики начала рассказывать заготовленную ложь. Сказать правду, что тысячи визитов к разным врачам заставили ее податься в научную медицину, вызвало бы интерес к ее лицу. — Мы с матерью часами сидели у него. Пожалуй, тогда мне в голову пришла мысль посвятить себя спасению людей.

— Вы уже выбрали направление?

— Что-то вроде научного исследования. Мне нравится работать в лаборатории.

Они смешались с толпой и пытались пробраться к бару. Крис Новак крепче сжал руку Мики и не отпускал ее от себя. Когда они наконец оказались у бара и взяли две скользкие бутылки, спутник Мики хмуро оглядел помещение.

— Здесь совсем нет свободного места. Что скажете, если мы попытаем счастья на свежем воздухе?

Сквозь толпу они пробивались к двери, Крис нес кока-колу над головой, и вдруг их лиц коснулся блогословенный воздух зимней ночи и кружевной туман.

Во внутреннем дворике было не так многолюдно, как внутри. Им удалось найти влажную скамью и сесть.

— За предстоящие несколько лет вы можете не раз изменить свое мнение, — сказал Крис Новак, отпив большой глоток. — На третьем курсе вы начнете периодически работать в больнице и будете менять решения каждый раз, когда столкнетесь с новой специальностью. На педиатрии вы заявите, что хотите стать педиатром. На патологической анатомии решите, что вам хочется быть патологоанатомом. Так всегда бывает.

Пока Крис говорил, Мики изучала его сбоку: она выждала и села левой щекой к нему. Этот навык она развивала уже не один год. Они сидели под столетним калифорнийским белым дубом, прислушиваясь к звукам музыки, смеху и разговорам. Тут Крис снова надолго приложился к своей кока-коле, тщательно обдумал следующие слова и наконец спросил:

— Можно, я поговорю о вашем лице?

Мики почувствовала, что бутылка выскальзывает у нее из руки. Затем раздался треск бьющегося стекла, и жидкость разлилась по ее ногам.

— Ой!.. — вскочил Крис. — Боже, что я натворил!

Мики встала. Ноги были ватными и подкашивались.

— Я не думала… — Она поднесла дрожащую руку к своей щеке.

— Извините, — Крис Новак схватил Мики за руку, когда она уже собралась бежать. — Подождите, прошу вас. Выслушайте меня. Я понимаю, что вам трудно говорить об этом, но…

— Мне пора идти, — выдавила она, но осталась на месте, потому что Крис Новак крепко сжал ей руку. В ночном тумане раздался звон колоколов. Когда присутствующие взревели и загудели клаксоны, приветствуя наступление нового 1969 года, Крис Новак повернул девушку лицом к себе и громко сказал:

— Мики, я врач. Хирург. Вот почему я хотел поговорить с вами. Думаю, что смогу исправить ваше лицо.

8

Шел первый час стажировки Рут в родильном отделении, а она уже считала минуты, оставшиеся до конца работы. Она терпеть не могла все это, она страшно ненавидела родильное отделение.

Был февраль, шла вторая неделя программы «Студент в роли врача». Все началось хорошо: студенты с интересом обходили палаты, знакомились с иерархией штата, и, наконец, состоялось занятие, на котором им объяснили, как измерять давление, как обращаться со стетоскопом, офтальмоскопом и молоточком невропатолога. Первокурсников разделили на группы, каждому студенту выдали инструмент для медицинского осмотра, и они практиковались друг на друге, учась снимать показания тонометра, улавливать звуки клапанов сердца, оценить основные показатели состояния организма. Затем группы разделились и разошлись по разным отделениям. В каждом отделении предстояло проработать по четыре дня. А в конце шестой недели студентов ждали практический и письменный теоретический экзамены, чтобы проверить, чему они научились и приносит ли пользу экспериментальная программа.

Вчера студенты участвовали в обходе гинекологического отделения, где узнали, как делается осмотр. Доктор Манделл собрал их вокруг постели в конце палаты. Лежащая на ней хорошенькая женщина вроде не возражала против того, чтобы двенадцать незнакомцев осматривали ее и задавали интимные вопросы. После того как Манделл задернул ширму и пациентка устроилась на кресле, он объяснил, что продемонстрирует, как делается осмотр полости влагалища в зеркалах. Женщина вела себя раскованно и доброжелательно и даже помогала практикантам.

— Она не настоящая пациентка, — объяснил доктор Манделл еще до обхода. — Это проститутка, нанятая больницей. Ее задача состоит в том, чтобы одно утро полежать в постели и сыграть роль пациентки гинекологического отделения. Только так можно научить, как следует проводить осмотр. Настоящие пациентки слишком нервничают, напрягаются, а порой и скандалят, и тогда уже не до учебы.

Рут понравился обход гинекологического отделения. Она считала, что за этот день многому научилась. Однако сегодня настала ее очередь идти в родильное отделение.

Только двоим студентам за один раз дозволялось посещать родильное отделение; они приходили сюда по очереди, каждая пара работала три дня, а остальные участники программы «Студент в роли врача» совершали обходы в других отделениях. Этим утром доктор Манделл привел сюда Рут и Марка Уилера, показал им, где переодеться, затем снова встретился с ними в сестринской.

После краткого знакомства с мадам Капуто, дежурной акушеркой, угрюмой женщиной, которая напомнила, что студенты не должны мешать и задавать вопросы, все вместе посетили две дородовые палаты и четыре родзала, два субстерильных пункта и послеоперационную палату — везде холодно, стерильно и страшно неуютно. А шум стоял невообразимый!

На доктора Манделла и его двух подопечных не обращали никакого внимания. Наступил очередной суматошный день. В одном из родзалов шли тяжелые роды, и, заглянув туда через маленькое окошко в двери, Рут увидела на операционном столе большую накрытую зеленой простыней возвышенность, вокруг которой хлопотали трое мужчин и две женщины — все в масках. В следующей палате одинокая раздраженная акушерка спешно готовила все к срочному кесареву сечению. Студенты остановились в дверях послеоперационной палаты и увидели бледную дремлющую женщину, за которой наблюдала акушерка в зеленом, и закончили свой обход у одной из двух предродовых палат.

Родильное отделение ничем не отличалось от оперблока, который они посетили неделю назад, что немного удивило Рут. Она никогда не думала, что для родов может потребоваться операция. Шум был просто невообразимый. За толстой дверью слышались крики роженицы, ободряющие голоса и команды врачей «Тужьтесь!» и «Не тужьтесь!». Несколько мониторов, следивших за сердечной деятельностью, издавали асинхронные и короткие писки. Два парных автоклава шипели и звенели. Рядом трезвонил телефон, но к нему никто не подходил. Из субстерильного пункта доносились голоса двух мужчин, споривших между собой. И вдруг, словно трагическое восклицание, прозвучал пронзительный вопль, от которого оба студента подскочили на месте.

— Вот так можно узнать, что наступили предродовые схватки, — сказал доктор Манделл. — Это можно определить по голосу.

Рут прошла в предродовую палату вместе с доктором. Марк Уилер не решился, лицо его побледнело и стало почти как выцветшие под солнцем Малибу волосы. Только одна из четырех коек оказалась занята, и, когда они подошли взглянуть на пациентку, Рут была ошеломлена.

Та была совсем ребенком!

— Что ж, давайте взглянем на ее медицинскую карту.

Медицинская карта была желтого цвета, а это означало, что лечение оплачивает благотворительная организация. На таких пациентках практиковались все студенты, стажеры и ординаторы. Рут знала, что пациенты с розовыми картами неприкосновенны — это были частные состоятельные пациенты, и к ним приходили личные врачи.

Рут одарила девочку в постели едва заметной улыбкой, но не встретила взаимности. Пара огромных карих глаз выделялась на белом, изможденном лице, влажные светлые пряди волос прилипли к вспотевшему лбу, губы посерели. Девочка настороженно оглядела двух незнакомцев, но не проявила никакого любопытства: пациентка от благотворительной организации видела немало посетителей в белых халатах, в форме лаборанта и зеленой одежде хирурга, большинство из которых даже не соизволяли представиться.

Рут через силу взглянула на карту.

— У нашей пациентки Леноры шейка матки раскрылась на пять сантиметров, — говорил доктор Манделл. — Поскольку полное раскрытие составляет одиннадцать сантиметров, можно сказать, Ленора прошла полпути. — Он захлопнул карту и повесил ее в ногах койки. — Что ж, здесь больше нечего терять время. Давайте взглянем на кесарево сечение.

Уходя, Рут оглянулась. За ней следила пара затравленных глаз.

Когда они оказались в коридоре, раздался крик из только что покинутой предродовой, и доктор Манделл, улыбнувшись, заметил:

— Вот видите, мы правильно определили время!

Манделл задержался, чтобы переговорить с мадам Капуто, читавшей нотацию краснощекой акушерке. Рут видела, как старшая акушерка, качая головой, назидательно подняла палец. Вернувшись, доктор Манделл сообщил:

— К сожалению, в эту палату можно входить только по одному. Идемте, мистер Уилер. Вы можете пройти первым.

Рут смотрела, как оба вошли в родзал, откуда послышался женский голос:

— Что ж, пусть будет так. Но следите, чтобы он не упал в обморок.

И Рут решила еще раз заглянуть через маленькое окошко на соседней двери. Со своего места она увидела, что там происходит. Женщина все еще не родила, роды по какой-то причине происходили не так, как надо.

Рут заметила, что на поверхности появилась маленькая головка и, словно передумав, снова исчезла. При каждом появлении головки женщина вскрикивала. Рут услышала, как врач сказал:

— Ну ради бога, дайте ей еще немного эпидурала!

Рут показалось, что роженица стала возражать, но вскоре умолкла и головка тоже перестала появляться.

— Тужьтесь! — кричала акушерка, на чьей сгорбленной спине выступили полосы пота. — Давайте же, тужьтесь!

Видно было, что роженица старается, но у нее ничего не получалось. Анестезия ослабила ее способность управлять мышцами.

Тогда врачи наложили щипцы, и ребенок наконец оказался на стерильных руках ассистента.

Рут отошла от двери и уставилась на противоположную стену, выложенную холодным зеленым кафелем.

Мимо нее промелькнуло что-то зеленое. Рут увидела, что акушерка распахивает шкаф, выхватывает оттуда зеленый узелок и бегом возвращается в родзал. Когда дверь на мгновение приоткрылась, на Рут хлынула волна шума: писк мониторов, крик новорожденного, свистящий звук в респираторе, чавканье вакуумного экстрактора. Кто-то воскликнул:

— Что это, черт подери?!

Рут шла вдоль стены. Едва она подумала: «Когда-то и я пройду через все это», как в конце коридора отворили двойные двери и туда буквально влетели двое мужчин в белых робах с носилками в руках. Тут же появились медики в зеленом, выпроводили двоих в белом, отдали краткие распоряжения, содрали белую простыню с роженицы, выругались по поводу того, что в медицинской карте чего-то не хватает, стали бранить группу врачей из отделения неотложной помощи и вкатили роженицу в палату. Кто-то сказал:

— Боже, побыстрее! Надо вытащить этого ребенка!

Когда дверь захлопнулась, Рут увидела мертвенно-бледного Уилера, который прижался к стене, но доктора Манделла там не было: он вернулся в отделение патологии к остальным стажерам программы «Студент в роли врача». Среди них были Сондра и Мики. Рут сейчас очень хотелось оказаться рядом с ними.

Жалобный крик привлек ее внимание к открытой двери первой предродовой. Рут подошла и заглянула в палату. Крошечное создание по имени Ленора, исхудавшее существо лет четырнадцати или пятнадцати, взглянуло на Рут огромными полными страха глазами.

— Помогите мне…

Рут подошла к койке и посмотрела на нее. Будучи старшей из пяти детей, Рут видела женщин на последней стадии беременности, но никогда не присутствовала при родах: каждый раз ее мать все полнела и полнела, пока не наступало время ложиться в больницу, откуда она возвращалась через неделю с чистым и розовым малышом на руках.

Рут все происходящее было незнакомо. Ленора полулежала на влажных подушках, опустив худые руки на вздувшийся живот, словно защищая его. Ноги ей закрывала простыня. Из-под тонкого больничного халата вылезало несколько проводов, которые вели к аппарату, стоявшему по другую сторону койки, напротив Рут. Аппарат издавал угрожающий писк и наконец выплюнул полоску миллиметровой бумаги. Одна рука Леноры была привязана к жесткой дощечке, а из запястья к бутылочке, закрепленной в штативе у изголовья, тянулась трубочка капельницы. На второй руке была манжета для измерения артериального давления. На тумбочке лежали два вида стетоскопов, коробка со стерильными резиновыми перчатками, фонарик хирурга, тазик для рвотных масс и градусник.

Рут оглядела палату, которой, как она догадалась, хотели придать веселый вид: стены обклеены бледно-желтыми обоями с маргаритками, занавески вокруг каждой койки разрисованы лимонами и ананасами, к двери запасного выхода липкой лентой был приклеен плакат, на котором дети ловили бабочек. Однако дух больницы преобладал: ослепительный, ярче дневного свет, блестевшие хромом кровати, крахмальные простыни, линолеумный пол, — везде царила атмосфера лечебного учреждения. Рут сама удивилась неожиданно пришедшей в голову мысли: «Я никогда не буду рожать в подобном месте».

Снова взглянув на Ленору, Рут увидела на ее грустном лице немую мольбу и поняла, что девушка хочет узнать, кто она такая, но боится спросить. «Всегда представляйтесь врачом, — наставлял доктор Манделл, — это добавит пациенту уверенности».

— Привет, я доктор Шапиро.

Когда на лице Леноры мелькнуло удовлетворение, Рут кольнуло чувство вины: «Пожалуйста, не доверяй мне, я понятия не имею о том, что сейчас происходит».

— Доктор, мне страшно, — прошептала девушка.

— Так бывает, — сказала Рут, погладив ее плечо. — Это можно понять. Наверно, ты рожаешь впервые?

Какой глупый вопрос!

— Да.

Ленора взглянула на живот, который прикрыла руками, и, видно, хотела еще что-то сказать, но не знала, как это сделать.

— Ты одна? — ласково спросила Рут.

Ленора подняла голову:

— Да! У меня никого нет. Когда я сказала своему парню, что забеременела, тот удрал. Думаю, он сейчас в Сан-Франциско. Понимаете, мы, ребята, дружили группой. Но мы с Фрэнком жили парой. Я не спала с кем попало. Когда он ушел, группа распалась.

— Где ты живешь сейчас?

— Тут, совсем рядом.

— Где твоя семья?

— Осталась на Восточном побережье. В прошлом году я путешествовала по стране автостопом. Это было далеко отсюда. И вдруг я встретила Фрэнка и решила поселиться где-нибудь. Однако он оказался дрянью.

— Мне очень жаль, — пробормотала Рут. — Но теперь у тебя, по крайней мере, будет ребенок.

— Да…

Их разговор прервали два мужских голоса, Рут повернулась и увидела, как вошли двое мужчин в зеленом. В одном она узнала врача, который совсем недавно принял роды с помощью акушерских щипцов. Перед его одежды был испачкан кровью.

— Говорю тебе, я даю моим девочкам скополамин, — сказал он, и оба направились к койке Леноры. — Девочки могут рвать и метать, вести себя, словно маньяки, во время родовых схваток и родов, но когда все кончается, они ничего не помнят. И они благодарны мне за это. Все без боли, и девочки не помнят, как родили… Хорошо, вот стационарная пациентка. Юная первородящая, пять сантиметров. Привезли по скорой. Случаи, подобные этому, надо обязательно проверять на венерические болезни.

Рут отошла в сторону, и врачи расположились по обе стороны кровати. Акушер молча прочитал карту, затем передал ее ассистенту. Взглянув на полоску миллиметровой бумаги — запись сердцебиений плода, — он достал из коробки перчатки и надел их.

Когда акушер снял простыню, Ленора инстинктивно сдвинула ноги.

— Не поздновато ли сдвигать ножки? — спросил акушер. — Как тебе кажется? Давай же, голубушка, у нас не вагон времени.

Осматривая ее, оба врача разговаривали, даже не удостаивая Ленору взглядом. Один из них сказал:

— Восемь сантиметров, голова расположена довольно высоко в тазу. Ладно, пойдем выпьем кофе.

Когда оба встали и сняли перчатки, Ленора вдруг набралась смелости и заговорила высоким голоском:

— Мой ребенок уже очень низко, я это чувствую.

— Нет, это не так, голубушка. Тебе придется еще немного подождать.

— Пожалуйста, вы можете дать мне что-нибудь, чтобы унять боль?

Первый врач погладил ее:

— Мы не имеем права на это, дорогая: лекарство замедлит или даже остановит схватки. А теперь перестань вести себя как маленький ребенок, с тобой происходит то же, что и со всеми другими.

Врачи уже собирались уходить, когда в палату вбежала мадам Капуто:

— Доктор Тернер, только что звонили из отделения неотложной помощи. На прибрежной автостраде произошла катастрофа. В ней пострадала беременная женщина, у нее начались схватки. Женщину везут сюда.

— Боже! Пошли, Джек, ты мне поможешь. Капуто, позвоните и скажите, чтобы отменили мой заказ в «Скандии».

Рут вернулась к койке и заметила, что по щекам Леноры скатились две крупные слезы. Ни одна из девушек не успела и слова вымолвить, как лицо Леноры исказила гримаса. Она застонала и выгнула шею. Затем издала пронзительный крик и, задыхаясь, опустилась на кровать.

— Очень больно, — закричала она. — Боль убивает меня. Я умру!

— Ты не умрешь, — сказала Рут, беря одну руку Леноры. — Доктор прав, это обычное состояние.

— Да, но он ошибся и неправильно определил высоту головки моего ребенка. Она не высоко, она внизу, вот здесь. Я чувствовала, что она опустилась.

Рут некоторое время пристально смотрела на нее.

— Ты не ошиблась? — спросила она и тут же пожалела об этом. Рут забыла об универсальном правиле: врач все и всегда знает лучше пациента.

Леноре было некогда отвечать. Ее лицо снова перекосилось, вены на шее и у висков вздулись, она пронзительно вскрикнула и опустилась, тяжело дыша.

Рут с тревогой смотрела на нее. Схватки следовали одна за другой.

— О боже, — скулила Ленора. — У меня кровотечение.

— Этого не может быть, — Рут старалась говорить по возможности спокойнее. Она оглянулась через плечо — где же все? — затем осторожно потянула одеяло вниз. Между ног девушки выступила свежая, прозрачная жидкость. — Все в порядке, — сказала Рут так спокойно, что сама себе не поверила. — Это не кровь. Просто отошли воды.

— Вот снова… — Ленора напряглась от новой схватки и так крепко сжала руку Рут, что та чуть не вскрикнула вместе с ней.

— Помогите мне, доктор. Выходит! О Боже, мне страшно!

Рут высвободила руку из цепких пальцев Леноры.

— Я схожу за кем-нибудь. Не волнуйся, все будет хорошо.

Но хорошо не получалось. В коридоре царила полная неразбериха. Жертву автомобильной катастрофы привезли в палату рожениц, над ней хлопотали шесть человек — одни срезали пропитанную кровью одежду, другие пытались удержать кислородную маску на ее лице, третьи везли тележку на случай, если остановится сердце, четвертые смазывали гелем пластины дефибриллятора. Все, кто в соседней палате не был занят кесаревым сечением, боролись за жизнь этой женщины и ее ребенка. Пришли даже двое врачей из другого отделения. Здесь царил ад кромешный, и Рут ошеломленно смотрела на все это.

Тут она заметила мадам Капуто. Подбежав к ней, Рут произнесла:

— У девушки со схватками начал…

Но дежурная акушерка бесцеремонно прошествовала мимо нее, держа в руках хирургический пакет для неотложной помощи.

— Уйдите с дороги! Та девушка — пациентка доктора Тернера, он наблюдает за ней. Если еще раз полезете не в свое дело, я велю вас вышвырнуть отсюда!

Рут побежала к Леноре, не догадываясь, что давно считает эту девушку своей пациенткой. Ленора корчилась от очередной схватки. Монитор, фиксировавший сердцебиение ребенка, неритмично трещал, бутылка с лекарствами для капельницы билась о штатив и звякала, живот Леноры поднимался и подергивался, одеяло упало на пол.

«О боже! — подумала Рут, и во рту у нее пересохло. — Началось…»

С молниеносной быстротой Ленора обхватила пальцами запястье Рут.

— Помогите мне, доктор, — хрипло прошептала она. — Пожалуйста, помогите, доктор!

Рут, пытаясь высвободить руку, с отчаянием посмотрела в сторону двери. Если она будет звать на помощь, то перепугает Ленору. Оставалось делать вид, что она спокойна.

Ленора напряглась от сильной потуги, и Рут с ужасом осознала: ей нельзя оставить эту девушку одну.

«Господи, смилуйся! О боже, о боже! — думала она, пытаясь нащупать что-то сбоку кровати. — Где же кнопка вызова? Почему у них нет кнопки для неотложного вызова? Почему же никто не заглядывает сюда?!»

При очередной потуге сбылись ее худшие опасения — показалась макушка ребенка.

Уняв предательскую дрожь, Рут натянула резиновые перчатки, как это делал доктор Тернер, затем твердо встала между раздвинутых ног Леноры. Когда головка ребенка появилась снова, Рут протянула руки, готовясь аккуратно освободить ее, отодвинув мягкие ткани родовых путей, как это описывалось в учебнике. Но дальнейшее произошло не по учебнику: головка исчезла, и Леноре стало легче.

«Сейчас пора сбегать за кем-нибудь…»

Но матка упорно выталкивала плод, и крохотная макушка показалась снова. На этот раз Рут испытала шок: что-то обвивало головку. У Рут выступил холодный пот, и на мгновение показалось, что она потеряет сознание: ребенок шел в обвитии петлями пуповины.

— Подожди, — сказала она Леноре. — Начнется потуга — сдержи ее, не тужься.

— Не получится! Я не могу сдержаться!

— Не тужься!..

Но потуга уже началась, и головка снова появилась. Страхи Рут усиливались. Пурпурная удавка появилась первой, застыла у входа, затем, прижатая головкой ребенка, начала белеть. Рут судорожно думала. При каждом соприкосновении с пуповиной, ребенок перекрывает себе приток крови и кислорода от матери. Если так будет продолжаться, он убьет себя, не успев появиться на свет.

Рут сама не заметила, как начала рыдать от бессилия и отчаяния. Сквозь пелену слез она видела лишь свои руки, которые машинально пришли в движение и вслепую, инстинктивно раздвинули ткани влагалища, цервикального канала, проникли в матку. Пальцы нашли податливую круглую головку, почувствовали пульсирование пуповины и при очередной потуге оттеснили головку от пуповины. Но когда потуга утихла, Рут почувствовала, что пуповина опустилась на прежнее место, и поняла, что та снова преградит путь головке младенца.

Не раздумывая, она соскочила с кровати, подбежала к ногам девушки и стала отчаянно вращать ручкой. Ленора постепенно начала клониться назад, так как изголовье койки опускалось, а ноги приподнимались. Добившись небольшого наклона, Рут заняла прежнее место и ждала очередной потуги. На этот раз угроза пуповине уменьшилась, но та все же осталась сдавленной. Рут просунула руку и поддерживала головку…

Рут казалось, будто в таких мучениях они обе провели здесь не один час и день. Ленора вскрикивала, не в силах сдержать потугу, а Рут, держа руку внутри матки, бережно поднимала головку вверх и уводила в сторону от пуповины. Рут не знала, как долго она звала на помощь, но когда кто-то вбежал в палату и произнес: «О боже», девушка безудержно разрыдалась. В этот момент акушерка сменила Рут и ввела руку в то самое место, где находилась ее рука. Девушка почувствовала, что сильная рука обнимает ее за плечи и кто-то ведет ее к стулу, стоявшему в углу. Затем раздались торопливые шаги, послышался звук, говоривший о том, что кровать выкатывают из предродовой, и наступила… тишина.

Спустя несколько минут акушерка с делано-ироническим выражением лица принесла Рут чашку кофе и стянула с нее окровавленные перчатки. Рут не знала, сколько прошло времени. Вскоре в палату вошел мужчина в зеленом халате. На лице его блестели капельки пота, но на одежде не было следов крови. Незнакомец тоже с усмешкой взглянул на Рут и представился как доктор Скотт.

— Боюсь, я не знаком с вами, — сказал он, придвигая к ней другой стул и ища глазами у нее на груди бирку с именем. — Вы медсестра?

Рут тяжело сглотнула. Она пришла в себя, но ее еще била дрожь.

— Нет, я студентка.

— Вот как? Теперь понятно. Третий курс? Четвертый?

— Первый.

Брови Скотта поднялись до края колпака:

— Студентка первого курса?! Как вы здесь оказались?

Рут рассказала о программе «Студент в роли врача» и о том, что сегодня у нее первый из трех дней стажировки в родильном отделении.

— Значит, вы решили почувствовать вкус настоящей медицины, — заметил он и неожиданно тепло улыбнулся. — Вам везет. Студентом я попал в больницу только на третьем курсе и, скажу я вам, испытал шок. Я упал в обморок, когда впервые увидел, как берут пробу спинного мозга! Какая замечательная идея — дать студентам почувствовать все это как можно раньше! Те, у кого сердце не лежит к медицине, успеют передумать. А дойдя до третьего курса, бросать учебу уже слишком поздно и не знаешь, что делать.

Доктор Скотт умолк и посмотрел на нее:

— Сегодняшний опыт не разочаровал вас в медицине?

— Нет.

Он широко улыбнулся:

— Должно быть, у вас уже был какой-то опыт? Опыт работы санитаркой? Лаборанткой? — Видя, что Рут отрицательно качает головой, он спросил: — Совсем ничего? Вы хотите сказать, что впервые видите, как рожают?

— Я не видела даже, как рожает кошка.

Скотт откинулся на стул и скрестил руки на груди, на его лице появилось выражение, которое Рут никак не могла понять. Но тон его голоса все прояснил:

— Поразительно… Вы знали, что надо делать. Вы не дрогнули и не сбежали. Вы не бросили ее.

— Я разрыдалась.

Он пожал плечами:

— Со всеми нами такое рано или поздно случается. У вас это уже позади. — Он глубоко задумался, затем спросил: — Вы собираетесь стать акушером?

— Врачом широкого профиля.

— Неплохо бы подумать о специализации. Ваше место здесь, в родильном отделении.

Глаза Рут округлились. Она оглядела палату, посмотрела на неуместные шторки с лимонами и ананасами, на пустое место, где стояла койка Леноры, и с удивлением подумала: «Здесь?» Но, вспомнив самое важное, что ее тревожило, спросила:

— С Ленорой все в порядке?

— Она чувствует себя отлично. Родился здоровый малыш. Почти в отличном состоянии благодаря вам. Хотите взглянуть на него?

— Да.

Доктор Скотт и Рут встали, он взял ее под руку и вывел из предродовой палаты.

9

— Будет больно?

— Только при местном уколе. И только после того, как прекратится действие ксилокаина.

Пока доктор Новак собирал поднос с инструментами, Мики отвернулась, не желая смотреть. Она уставилась в окно: с высоты седьмого этажа открывался вид на Тихий океан. Под февральским дождем на берег накатывались и пенистые волны.

— Мики, вам страшно?

— Да.

— Дать вам успокоительное?

— Нет.

Мики говорила, не глядя на него, не видя, что делают его руки с ужасными инструментами на подносе. Ее ладони покрылись потом, она постоянно вытирала их смятым носовым платком.

За семь дней, прошедшие с того момента, как Мики дала согласие на операцию, она старалась подготовиться к этому моменту, но все заверения врача и ее философские размышления, похоже, рассеялись как дым. Ведь это была в высшей степени рискованная операция без всяких гарантий на успех.

Тогда на новогодней вечеринке в Энсинитас-Холле доктор Новак держал ее руку и говорил: «Думаю, что смогу исправить ваше лицо». После этих слов Мики не могла убежать от него; она снова села на скамью, и он ей все объяснил.

— У меня есть грант на исследования в больнице Святой Екатерины. Я пластический хирург и проверяю разные методы устранения гемангиом. Вот почему я так дерзко разглядывал вас. Я ищу пациента, который создаст мне имя. Используя свой новый метод, я сделал уже немало операций, и все закончились успешно. Но то были небольшие пятна. Для убедительности мне нужна сенсационная операция. И вот появились вы!

Мики тогда ничего не ответила. Ее охватил безудержный страх, но не перед Крисом Новаком или болью, а перед возможным разочарованием. Она не раз спрашивала его, удастся ли операция, и он каждый раз отвечал, что гарантий нет.

— У вас очень большое пятно. Я не припомню, чтобы встречал пятно на пол-лица. Это нежная область тела, и операция связана с риском. Сначала я сделаю тест на участке кожи спины, где ничего не видно, чтобы проверить, не возникнет ли у вас каких-нибудь осложнений.

— Что мне придется делать?

— Ничего. Приходить в мой кабинет каждую третью субботу. Это займет час. Мы проведем около шести или семи сеансов. Вы позволите мне фотографировать вас до и после процедур? Мне потребуется ваше письменное согласие на то, что я могу использовать ваше имя и фотографии в своих научных трудах и лекциях.

— А что если получится еще хуже?

— Вы хотите сказать, что будете выглядеть хуже? Нет.

У Мики пересохло в горле, она с трудом сглотнула и решила ринуться навстречу опасности, но доктор Новак добавил:

— Запомните: на время всех процедур забудьте о макияже. Так можно занести инфекцию.

Мики замерла, осознав, чем грозит ей это условие. Если каждый раз оперировать лишь маленький кусочек кожи, то остальная часть сине-красного пятна станет всем видна, а ходить без макияжа — все равно что гулять по колледжу обнаженной. Мики не пойдет на такое. Она так и сказала ему.

Однако Мики не догадывалась, что придется иметь дело с такой неодолимой силой, как подруги по квартире. Они оказывали на нее давление, подгоняли, умасливали, угрожали, не оставляли в покое.

— Я слишком часто разочаровывалась, — плача, сопротивлялась Мики, а Рут и Сондра почти в один голос отвечали:

— Разочарование еще никого не убило.

Постепенно подруги подточили волю Мики к сопротивлению, их оптимизм и энтузиазм сломили сопротивление.

— Это не твое лицо! Ты ведь не знаешь, как оно выглядит!

Именно Сондра сделала смелый, решающий шаг: пока Мики спала, она выбросила все ее бутылочки, спустила в канализацию кремы и притирания…

Рут и Сондра ждали на улице, когда выйдет Мики после своего первого сеанса.

— Все уже испытано, — говорил врач, пока Мики оцепенело сидела в похожем на зубоврачебное кресле. — Врачи уже не один год испытывают самые разные средства для лечения гемангиом, но результаты пока неутешительны. Этот шрам у вашего уха появился в результате попытки пересадить кожу. Не волнуйтесь, Мики, я сумею убрать его.

Ему ни к чему было рассказывать о методах, какие применялись — прижигание, замораживание, разрезание, — ибо Мики испытала их все. Эти методы большей частью оказались не только безуспешными, но и невероятно болезненными.

— Вам повезло, Мики, в том смысле, что эта гемангиома не капиллярная. Если бы она была из разновидности кавернозных, пришлось бы просить, чтобы сосудистый хирург перекрыл главные притоки кровоснабжения.

Когда доктор Новак кончиками пальцев коснулся ее волос, она вздрогнула. Первый раз, когда он это сделал — убрал волосы, чтобы посмотреть, Мики подумала, что умрет от стыда. Она чувствовала прикосновение воздуха к этой части лица, изучающий взгляд Криса Новака, кончики его пальцев, словно исследующих самую интимную, уязвимую часть ее тела. Она никогда не привыкнет к этому. Никогда.

— Я начну поближе к уху, Мики. Тогда если что пойдет не так, ничего не будет видно. — Пока он работал, его голос звучал ласково и успокаивал. Волосы закололи назад, затем накрыли полотенцем. Мики сделала так, как ей велел врач: перед процедурой вымыла лицо физогексом. Голова ее была откинута назад. Доктор Новак положил Мики еще одно полотенце под подбородок, затем снова вымыл физогексом правую сторону лица. Она услышала, как он что-то кладет, затем что-то берет.

— Хорошо, Мики, — сказал он. — Теперь я сделаю несколько булавочных уколов. Это ксилокаин.

Острая внезапная боль — Мики показалось, будто правая щека отрывается и плывет вверх, прямо в руки доктора Новака, чтобы тот смог работать над ней без помех.

— Мики, я прилагаю максимум усилий, чтобы добиться гармоничного сочетания с пигментом вашей кожи. У вас красивая кожа. Женщины позавидовали бы вам, если бы могли видеть ее. Вы очень красивы, Мики, но как узнать об этом, если виден лишь один ваш нос?

Она почувствовала, что его пальцы массируют ее щеку.

— Сейчас я ввожу пигмент.

Затем Мики услышала звуки, от которых ей захотелось вскочить и бежать: ужасный щелчок и жужжание мотора. Она закрыла глаза и представила, что он может держать в руках: инструмент, похожий на ручку с кончиком из крохотных ниточек, которые, вибрируя, двигались взад и вперед, внося пигмент в ее кожу. Это была иголка для татуировки.

Когда спустя час она вышла, немного подрагивая, очень бледная, но улыбающаяся от безграничного облегчения, Рут и Сондра вскочили на ноги. Крис Новак обнял Мики за плечи и сказал:

— Не снимайте повязку как можно дольше. Если что не так, тут же звоните мне. Приходите в четверг днем, чтобы я мог осмотреть вас. Не забудьте следить за тем, чтобы волосы были заколоты в узел, пока ваша щека заживает. Желаю удачи.

Сондра подбежала и обняла ее, а Рут, подбоченясь, осталась стоять на месте. Рассматривая повязки и алую кожу, выглядывающую из-под нее, она улыбнулась и заключила:

— Боже, Мики Лонг, ты похожа на невесту Франкенштейна!

Подошел май, и до выпускных экзаменов оставались считанные дни.

На Кастильо, казалось, опустилась какая-то завеса: пора экзаменов неумолимо приближалась, и студенты только тем и занимались, что лихорадочно зубрили. Наступил критический период, решающее время, когда определится дальнейшая медицинская карьера студентов — те, кто не сдадут экзаменов, сойдут с дистанции. Все говорили, что если студент справится на первом курсе, остальное — раз плюнуть. На вечеринки мало кто ходил, затем их и вовсе перестали устраивать. Энсинитас-Холл постепенно опустел, только в субботу днем и вечером здесь иногда отдыхали студенты с третьего и четвертого курсов в белых халатах, ожидая вызова в больницу. Всякая общественная жизнь приостановилась, пляж опустел, телефоны молчали, письма лежали в ожидании, когда на них ответят. В окнах общежития и квартир всю ночь горел свет, в притихшем колледже царила атмосфера ожидания и неизвестности.

Три подруги не отличались от других студентов, они тоже зубрили, но атмосферу их маленького мирка накаляло еще большее напряжение и ожидание.

Для Рут настало время подняться на новую ступеньку успеваемости. В ноябре она была двенадцатой, в январе — девятой, а на промежуточных экзаменах — восьмой. Рут не могла себе позволить опуститься ниже хоть на йоту да и на восьмом месте ей не хотелось задерживаться.

Сондре рисовалось теплое лето, которое она в последний раз проведет в обществе родителей, и ощутит близость, которая, она не сомневалась, продлится долго.

А Мики ждала, когда настанет последний сеанс с доктором Новаком, и этот час близился.

Никто не пялился на нее. Да, сначала во время лекции несколько голов повернулись в ее сторону, во внутреннем дворике кое-кто удостоил ее отсутствующего взгляда, в котором сквозил лишь вялый интерес: «Неужели она попала в автокатастрофу?» Затем наступило полное безразличие, которое устраивало Мики, к тому же она к этому уже привыкла. Мики ждала каждой процедуры, каждого осмотра с невыразимым волнением. Она обычно приходила заранее, но все еще избегала смотреть в зеркало. Умывалась, причесывалась, чистила зубы, словно слепая, боясь собственного отражения в зеркале, не желая сильно разочароваться, и так продлевала процедуру «снятия с себя покрывала». Рут и Сондра, глядя на подругу, не видели в ее внешности ничего особенно трагического, хотя одутловатость с лица Мики не сходила большую часть времени, оно было темно-синим и скрыто под повязками. А вообще, из-за надвигавшихся выпускных экзаменов и конкуренции за лучшую успеваемость на Мики мало кто смотрел, и ее переживания оставались почти незамеченными.

Это случилось в конце недели перед трудным экзаменом по статистике: доктор Новак спросил Мики, можно ли ему представить ее на ежегодном семинаре по пластической хирургии.

Новак вытаскивал крохотные нейлоновые нити из шва в области уха после удаления старого шрама. Сегодня не будет татуировки, она закончилась в прошлую субботу.

— Вы не возражаете, Мики? Семинар через две недели, в последние выходные перед окончанием курса. Это ежегодное мероприятие, на котором представляются научные доклады. Там будет довольно много врачей — около шестидесяти пластических хирургов со всех концов страны. Как вам кажется, вы сможете прийти?

Мики сидела в обычной позе — отвернувшись к стене со сложенными на коленях руками.

— Что мне придется делать?

— Немногое. Я продемонстрирую слайды и сделаю краткий доклад. Затем мне хотелось бы, чтобы вы вышли перед аудиторией и все могли бы взглянуть на вас.

— Я не смогу, — прошептала она.

Доктор удалил последний шов. Он связал марлю в небольшой узел и отправил его в ведро. Затем он повернулся в своем вращающемся кресле к Мики.

— Думаю, сможете, — ласково сказал он.

— Нет.

— Конечно, я не могу заставить вас силой, но я подумал, как это было бы замечательно. Там соберется много врачей, чтобы услышать о моей новой технике. Они взглянут на вас, убедятся, что это осуществимо, вернутся к себе домой, чтобы помочь другим, кого постигло то же, что и вас.

Мики смотрела на него затравленным взглядом.

— Как это было со мной?

— Мики, вы все это время не смотрите на себя, правда? Вот взгляните. — Он взял зеркальце и поднес к лицу девушки. Мики инстинктивно закрыла глаза. — Ну посмотрите же. По-моему, мы добились потрясающего успеха.

Мики открыла глаза и… застыла. Правая сторона лица являла собой ужасную картину: розовые шрамы, покраснение, одутловатость…

Но сине-красное пятно исчезло!

— Со временем все это пройдет, — успокоил ее доктор Новак, пальцами касаясь разных участков ее лица. — Точнее, через шесть месяцев, если вы будете следовать моим наставлениям и избегать солнца, никто не догадается, как ваша щека выглядела раньше.

Мики еще некоторое время разглядывала себя, затем повернулась к Крису Новаку:

— Хорошо, — сказала она, робко улыбаясь. — Я приду.

— Вот она идет, — сказала Сондра, отпрянув от окна и отпуская занавески.

Они с Рут бросились на кухню и там, в темноте, принялись ждать, затаив дыхание. Слыша, что в дверной скважине поворачивается ключ, обе давились от распиравшего их смеха. Дверь отворилась, и в июньском бледно-лиловом сумеречном свете показался силуэт Мики.

— Эй, — позвала она, обращаясь в темноту. — Дома никого нет? — Затем пробормотала: — Должно быть, ушли куда-то.

Сондра щелкнула включателем, а Рут закричала:

— Сюрприз!

Мики чуть не подпрыгнула до потолка.

Она выронила сумку и бумаги, прижала руку к груди и выдавила:

— Что за…

— Сюрприз, сюрприз! — скандировали подруги, схватив ее за руки. — Пойдем, это надо отметить!

— Что вы… — Она не сопротивлялась, когда ее вели в спальню. — Оценки вывесили?

— Нет еще. Пойдем же!

Сондра осталась позади, а Рут подталкивала Мики к ее спальне. На пороге возникла немая сцена: Сондра и Рут широко улыбались, а Мики взирала с открытым ртом.

— Что это? — наконец прошептала она.

— Мики Лонг, мы отмечаем твой первый выход в свет, — Рут еще раз подтолкнула ее в спину. — Вперед! Отныне мы видим твое новое лицо.

Мики медленно приближалась к вещам, лежавшим на кровати, будто те могли укусить ее: красивое платье без рукавов из небесно-голубого шелка, модные туфли-лодочки на ремешке того же голубого цвета, маленькая коробочка с парой золотых серег, коробочка с макияжем всех цветов, прозрачная пластмассовая коробка с паровыми бигуди и феном, шарф с фирменным знаком и чудесные голубые, зеленые и аквамариновые ленты, элегантно переброшенные через кровать. К ним была прикреплена большая бирка с надписью: «Завяжи мною свои волосы в узел».

— Ничего не понимаю…

— Это от меня и Рут. Наш подарок по случаю завершения лечения.

— Нет, я не могу принять…

— Послушай, Мики Лонг, — сказала Рут, по своему обыкновению уперев руки в бока. — Этот наряд тебе нужен не меньше, чем нам. Как ты думаешь, что мы почувствуем, когда наша Мики завтра отправится на шикарный ужин и предстанет перед всеми этими хирургами, одетая как мокрая курица? Мы обязаны заботиться о своем имидже!

Мики зарыдала. Сондра тоже расплакалась. Рут покачала головой и достала расческу с туалетного столика.

— Вот чем мы займемся в первую очередь, — сказала она и схватила клочок прямых светлых волос Мики. — Пора с этим покончить!

Крис Новак сказал, что заедет за ней в семь часов. Ужин намечалось устроить в самом большом конференц-зале больницы Св. Екатерины. Туда можно было прогуляться и пешком, но он настоял на том, чтобы поехать на машине. Сондра впустила хирурга, а Рут помахала ему рукой из кухни.

— Было чертовски трудно уговорить ее поехать! Сейчас она в спальне, думает, что ей надеть.

Крис Новак рассмеялся и покачал головой. Он видел такое не раз и не сомневался, что Мики скоро привыкнет к своему новому облику и начнет меняться. Это дело времени.

— Здравствуйте, доктор Новак.

Он повернулся, и улыбка исчезла с его лица.

Мики неуверенно вошла в гостиную, словно впервые надела туфли. Волосы ее были туго стянуты в узел и повязаны на затылке изумительной лентой. Подойдя к нему, Мики робко улыбнулась. Она чуть подкрасила губы розовой помадой, чуть тронула румянами скулы и чуть подкрасила глаза зелеными тенями. Но это была не прежняя Мики Лонг в макияже, а совсем другая девушка.

Доктор Новак потерял дар речи.

— Желаю приятно провести время, — сказала Рут и, отвернувшись, начала с чем-то возиться. — Мы будем ждать тебя, Мики.

Это была их последняя прогулка вдоль пляжа. В квартире стояли упакованные чемоданы, билеты на самолеты лежали в сумочках. Сондра и Рут уедут, Мики останется. Летом она будет работать санитаркой в больнице Св. Екатерины и сможет сохранить квартиру за ними.

Девушки, зарыв босые ноги в теплый песок, глубоко вдыхали океанский воздух, позволили ветру трепать волосы, обвивать ими свои лица. Стоял прекрасный день. По темно-синему небу неслись белые тучи, над бурунами кричали чайки. Рут, Мики и Сондру переполняло чувство, будто они переступают через порог или стоят на краю пропасти, и глубокое удовлетворение достигнутым.

Рут возвращалась в Сиэтл с сознанием того, что на своем курсе она шестая по успеваемости. А осенью, когда она вернется сюда, ее будет ждать Арни Рот. Сондра стала добровольной участницей программы охраны здоровья и будет работать в одной из индейских резерваций. Мики обрела новое лицо и оберегала его в тени полей огромной шляпы.

Позади осталось так Много, а впереди ждало еще больше. И сентябрь казался таким далеким…

Часть вторая

1971–1972

10

Мики бежала по коридору и внезапно столкнулась с молодым человеком, на плече которого висела кинокамера. В тот момент ее голову занимали разные мысли: стажировка на Гавайях, предстоящий на этой неделе семинар по хирургии, ребенок из шестой палаты, проглотивший английскую булавку… Мики наскочила на молодого человека с кинокамерой, потому что смотрела на часы: смена началась всего два часа, а Мики уже не укладывалась в график.

Когда минуту назад девушка проходила мимо сестринской, ей навстречу плыл аромат свежего кофе, и она почувствовала, как засосало под ложечкой. Вчера она до полуночи пробыла в палате неотложной помощи, не пошла домой и вздремнула в смотровом кабинете. Сегодня встала с рассветом, отправилась в хирургическое отделение, чтобы принять душ в раздевалке для медсестер, и бегом вернулась в отделение неотложной помощи, чтобы начать новую изматывающую восемнадцатичасовую смену. Мики пыталась вспомнить, когда ела в последний раз. Вчера днем в комнате отдыха ей удалось второпях проглотить какой-то пирог с ананасом, и она гадала, будет ли время поесть еще раз… И в этот момент буквально сбила с ног молодого человека.

— Ой! — задыхаясь, воскликнула она. — Извините!

Молодой человек отшатнулся, балансируя большой кинокамерой.

— С вами все в порядке?

Он рассмеялся, снимая камеру с плеча:

— Жить буду. У меня опасная профессия.

Мики смотрела то на него, то на стоявшего за ним молодого мужчину, поддерживавшего большой черный кофр, который на ремне свисал с его плеча.

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Да нет, с нами все в порядке. Мы не собираемся отнимать у вас время.

Мики торопилась к очередному пациенту. Было восемь часов, стояло приятное октябрьское утро, и в палате неотложной помощи больницы Св. Екатерины пока тишина. Но Мики знала, что скоро начнется горячая пора.

— Вы репортеры?

Молодой человек с кинокамерой некоторое время разглядывал ее, затем ответил:

— Так вы не знаете, кто мы такие? Простите, но мне говорили, что всех уже проинформировали. — Он протянул руку. — Джонатан Арчер. А это Сэм, мой помощник.

Озадаченная Мики протянула руку, Арчер крепко пожал ее и кивнул помощнику, который весело улыбался.

— Ничего не понимаю, — пожала плечами Мики. — Кто вы и почему находитесь здесь?

— Джонатан Арчер, — повторил молодой человек, будто само его имя и было ответом на вопрос. — Мы снимаем кинофильм.

— Что вы делаете?

— А я-то думал, что все о нас знают. — Он разглядывал ее белый халат, стетоскоп и медицинскую карту под мышкой. — Вы здесь работаете?

— В некотором смысле. — Мики боролась с желанием убежать отсюда поскорее. Год стажировки в больнице приучил ее все время находиться движении и делать три дела сразу. Во время смены у практикантов четвертого курса не оставалось ни минутки свободного времени даже на чашку кофе, не говоря уже о том, чтобы стоять и болтать с незнакомыми людьми. Но Мики разбирало любопытство: — А что это за кинофильм, о чем он?

Лицо Джонатана Арчера расплылось в широкой улыбке:

— Документальный. Следующие несколько недель мы с Сэмом будем снимать в больнице события по мере того, как они будут происходить. Чистое cinema verite[12].

Мики изучала его с неподдельным интересом. Джон Арчер походил на обыкновенного рабочего, который мог бы прийти в палату неотложной помощи, чтобы исправить какую-нибудь поломку. Его голубые джинсы были чисты, но испещрены заплатами; выцветшая футболка с надписью «Я живу в мире рулонов кинопленки» плотно облегала широкие плечи и мускулистую грудь. Мики подумала, что до тридцати ему не хватает одного-двух лет.

В свою очередь, его проницательные голубые глаза разглядывали девушку. Арчер дивился тому, что такая красота пропадает в больнице. Длинная шея, волосы цвета платины, собранные в тугой узел, высокие скулы и узкий нос — она напоминала приму-балерину, классическую красавицу.

— И кому я обязан тем, что меня сбили с ног?

— Я доктор Лонг.

— О, так вы врач.

— Нет еще. Пока я изучаю медицину. На четвертом курсе. Пациентам мы должны представляться врачами, так что это вошло у меня в привычку. — Она виновато улыбнулась. — Я ничего не повредила? Какой-нибудь кадр?

— Нет, мы пока еще не снимаем. Просто изучаем планировку больницы, освещение и тому подобное.

— Вы кинооператор?

— Я продюсер, режиссер, помощник кинорежиссера и… влюбленный.

Мики рассмеялась:

— Я думала, что фильмы снимаются при ярком свете, кругом стоят рефлекторы, складные брезентовые кресла, и во всем этом участвуют полсотни человек.

На этот раз расхохотался он, и Мики заметила лучики морщинок в уголках глаз. Красивые глаза на привлекательном загорелом лице.

— Это зависит от того, какой фильм снимается. Это же не «Бен Гур». Cinema verite не требует большой команды. Команда — это мы с Сэмом, больница — сцена, вы — актеры.

— А сюжет?

— Больница сама его подскажет.

Как странно. Три минуты назад Мики неслась как сумасшедшая, думая о миллионе дел, а теперь — кто бы мог подумать! — обсуждает кино с совершенно незнакомым человеком.

— Можно угостить вас чашкой кофе?

И зачем он спросил об этом! Как раз кофе ей и хотелось, но суровая действительность вынудила Мики отказаться. Увы, не успеет она осмотреть одного пациента, как в кабинет доставят следующего. Придется накладывать швы, гипсовые повязки, ставить капельницы, брать спинномозговую жидкость на анализ, успокаивать истеричных матерей, угождать раздраженным врачам — и так без конца. Во всем этом водовороте ей придется выкроить время, чтобы пообедать на ходу, а возможно, остаться без обеда, бежать домой переодеваться и, если повезет, немного вздремнуть на пустой кровати.

— Простите, я не могу. — Она собиралась уходить. — Желаю вам снять удачный фильм.

— Доктор Лонг, мы столкнемся еще раз!

Мики смутилась, хотела было ответить, но передумала и поспешила уйти.

Мики столкнулась с ним второй раз, когда, торопясь, свернула за угол. Оба смеялись и гадали, какова вероятность, что это случится еще раз. Джонатан Арчер пригласил ее отужинать вместе, но она снова отказалась. В третий раз Мики столкнулась с ним, но не в буквальном смысле, когда шла в регистратуру искать потерявшуюся медицинскую карту. Джонатан и Сэм снимали в крыле, где находилось психиатрическое отделение. Молодому человеку и девушке удалось обменяться лишь несколькими словами. Мики извинилась за то, что не может принять его предложение отведать кофе с пончиками. В четвертый раз Мики так задумалась о том, как через восемь месяцев будет собираться на Гавайские острова, если ее пригласят в больницу «Виктория Великая», что Джонатану Арчеру пришлось взять ее за руку, чтобы обратить на себя внимание. На этот раз оба встретились в удачном месте — больничном кафетерии, и время тоже оказалось удачным — полдень. Он спросил, можно ли ему пообедать с ней за одним столиком, но Мики ждали клинические исследования, и ей вскоре пришлось убежать. Джонатан Арчер уже стал подумывать, не избегает ли она его, и, по случайному стечению обстоятельств, Мики подумала, что ее поведение может навести на такие мысли.

Мики нервничала. Тщательно моя руки над раковиной за дверями операционной, она старалась вспомнить все, что учила в последнем семестре, когда приступила к первой стажировке в операционной: сперва тщательно вымой руки до локтей, мой их щеткой, равномерными движениями двадцать раз проведи по ногтям, затем по каждому пальцу и ладони, шесть раз вокруг запястья и столько же раз по руке ниже локтя. Полоскание начинай с кончиков пальцев, сверху вниз, затем подними ладонь и убедись, что вода стекает от пальцев к локтям. Затем проделай все то же самое с другой рукой.

Как все начинающие, Мики терла слишком сильно и поэтому морщилась от боли. Со временем она поймет, с какой силой следует нажимать, чтобы удалить бактерии, не стерев саму кожу. По крайней мере, она уже научилась держаться на определенном расстоянии от раковины и не забывала надеть маску перед началом мытья. Сейчас Мики недоумевала, почему в кино хирурги всегда моют руки, опустив маски. Их бы выгнали, проделай они такое в настоящей больнице!

Мики взглянула на часы. Если мыть руки правильно, на это уйдет ровно десять минут. Она сосредоточилась, чтобы сделать все хорошо, потому что ей предстоит ассистировать доктору Хиллу. Тому самому доктору Хиллу, который заведовал хирургическим отделением и, если верить молве, на завтрак предпочитал студентов-медиков.

Теперь ей предстояло справиться с трудной задачей: пройти через коридор и закрытую дверь в стерильном халате и перчатках, ни разу ничего не задев. В прошлом семестре одна медсестра (медсестры обучали студентов этой процедуре) несколько раз отправляла Мики к раковине, прежде чем осталась довольна тем, как та вымыла руки. Подняв руки перед своим лицом так, чтобы вода стекала по локтям, Мики, пятясь назад, вошла в операционную, спиной толкнув дверь, и, к счастью, операционная сестра уже держала полотенце наготове, ибо холодные руки Мики уже покалывало. Под критическим взглядом дежурной сестры Мики сперва вытерла одну ладонь, затем другую, не коснувшись полотенцем своей одежды, затем вытерла руки до локтей, и, держа полотенце между большим и указательным пальцами, отправила его в плетеную корзину. Затем нырнула в халат, который держала операционная сестра, натянула перчатки, не разорвав их — это дается нелегко, — а вторая сестра завязала ей халат на спине.

Операция еще не началась, а Мики уже потела.

— Ты собираешься ассистировать Хиллу? — рявкнул голос за ширмой, где расположился анестезиолог.

Мики не видела говорившего. Поскольку пациент уже был подготовлен, операционная сестра накрыла его стерильными покрывалами. Анестезиолога скрывала зеленая ширма.

— Да, — ответила она.

— Желаю удачи.

В это утро ей уже шестой раз желали удачи. Неужели доктор Хилл такой монстр?! «В операционной он настоящий медведь, — сообщила в раздевалке мисс Тиммонс, старшая сестра. — Он себя возомнил богом или кем-то в этом роде. Ему нравится видеть, когда студенты уходят как побитые собаки. И будьте осторожны: он любит бить по рукам». Последнее Мики слышала и от нескольких студентов своего курса, которые уже прошли обязательную ротацию в хирургическом отделении. Если ошибешься, Хилл бьет инструментом по костяшкам пальцев.

— Хорошо, приступим! — прозвучал сочный голос, когда раскрылась дверь. Высокий и импозантный мужчина в зеленом халате протянул капающие руки операционной сестре и быстро вытер их. Пока ему завязывали халат, он холодным взглядом оценивал свою ассистентку.

— Вы та с четвертого курса, которая должна мне сегодня помогать?

— Да, доктор.

— Как вас зовут?

— Доктор Лонг, — привычно откликнулась Мики.

— Вы еще не доктор. Вы раньше ассистировали при операции аппендицита, мисс Лонг?

— Нет, доктор, но я все об этом прочитала до мельчайших…

— Встаньте на ту сторону, — приказал он, тремя большими шагами подойдя к столу.

С трудом сглотнув, Мики выполнила его приказание — заняла место напротив доктора Хилла и осторожно опустила руки на зеленые простыни. Она почувствовала, как тело под ними излучает едва уловимое тепло, а грудь чуть поднимается и опускается под воздействием аппарата принудительного дыхания.

— Если во время операции вам станет плохо, мисс Лонг, — отойдете от стола. Ну что ж, дамы, вы все готовы? — Две медсестры утвердительно кивнули. — Чак, ты там еще не уснул?

— Все готово, — последовал краткий ответ из-за ширмы анестезиолога.

Доктор Хилл встал так, что меленький кусочек живота, неприкрытый простынями, оказался в поле его зрения, после чего долго и оценивающе смотрел на Мики. Затем он сказал:

— Мы всегда начинаем со скальпеля. Полагаю, вы слышали о скальпеле, мисс Лонг? Когда вас просят подать инструмент, имеющий лезвие, руку не протягивают, как это делают при передаче других инструментов, иначе не досчитаешься пальцев. Сигнал с просьбой подать лезвие подается так — вы держите руку в том положении, в каком пользуются лезвием. Вот так.

Доктор Хилл вытянул руку над стерильным операционным полем, согнул ее в запястье, ладонью книзу, кончики всех пальцев сошлись в одной точке — лапка богомола. После этого операционная сестра вложила ручку скальпеля меж его пальцев.

— Превосходно, — продолжил он. — Никогда не следует ничего просить. Жестов вполне достаточно. А если операционная сестра расторопна, то и жесты не нужны, поскольку она подберет следующий инструмент до того, как тот потребуется. Теперь мы начнем резать, мисс Лонг. Все время держите в руке губку. Вот для чего нужен ассистент. Вы будете мне помогать, понятно?

— Да, доктор.

Мики потянулась к стойке, сняла со стопки хирургические швы и вытащила три кровоостанавливающих зажима.

Доктор Хилл спокойно положил скальпель, поднял на нее холодные серые глаза и сказал:

— Мисс Лонг, это табу. Видите эти губки вон там внизу, которые операционная сестра предусмотрительно разложила для нас? Вот для чего она здесь, мисс Лонг. Чтобы помогать нам. Мы с вами работаем здесь, где расположена рана, а она там, где находится стойка. Никогда ничего не берите со стойки.

Вся пунцовая, Мики пыталась вытащить изогнутую иголку для швов из марли, но у нее ничего не получилось. Доктор Хилл ничего не сказал. Его холодные глаза буравили Мики, пока та неловко возилась с марлей и хирургическим швом. Наконец операционная сестра наклонилась и ласково сказала:

— Позвольте, я сделаю.

— Извините, — пробормотала Мики и подняла одну из разложенных марлей.

Доктор Хилл взял скальпель и резюмировал:

— Так вот, когда тело человека режут, оно кровоточит. Эту кровь следует вытирать, пока хирург работает. Вот для чего Бог произвел вас на этот свет, мисс Лонг. Чтобы вытирать кровь, выступающую из раны. Если я увижу вас без губки в руках, то сделаю вывод, что вы понятия не имеете, для чего находитесь в операционной, и попрошу вас удалиться.

Одним изящным, плавным движением он разрезал кожу и жировой слой, и Мики тут же вложила марлю в рану. Когда марля пропиталась кровью, она вынула ее и вложила вместо нее другую. Доктор Хилл ничего не сказал. Его руки застыли. У Мики в голове начало стучать, пока она вытирала, выбрасывала, хватала новую чистую губку, снова вытирала и снова выбрасывала. Она уже собиралась вставить новую свежую марлю в рану, как доктор Хилл сухо заметил:

— Полагаю, вы собираетесь продолжать это до тех пор, пока пациент не скончается от потери крови? Промокните кровь, мисс Лонг, и, черт подери, не мешайте мне сделать прижигание!

Он взял инструмент, похожий на шариковую ручку, с иголкой на одном конце и электрическим шнуром на другом. Приложив иголку к разным точкам, откуда шла кровь, доктор Хилл оставил вдоль раны тропинку из обуглившихся точек. Это заняло несколько минут, и Мики сообразила, что следует делать: она видела, куда движется рука доктора Хилла, и промокала прямо перед ней, быстро снимая кровь, чтобы врач видел следующую точку кровотечения и вскоре, будто по мановению волшебной палочки, губке было нечего впитывать, а открытая рана осталась розовой и сухой.

— С этого момента, мисс Лонг, вы все время будете держать в руках зажим. Если после рассечения тканей откроется большое кровотечение, вам следует тут же наложить зажим. Держите руку открытой — вот так.

Она выполнила указание автоматически, и зажим твердо лег в ее ладонь. Мики машинально подняла левую руку, чтобы удержать инструмент, а пальцы просунула в кольца. С молниеносной скоростью доктор Хилл выбросил руку и крепко ударил ее по левой ладони.

— Мисс Лонг, никогда не пользуйтесь двумя руками. В хирургии не должно быть лишних движений. Держите руку вытянутой, и сестра передает инструмент в том положении, в каком он используется. Никакой возни, и только одной рукой. Повторите еще раз.

Подавив негодование, Мики опустила кровоостанавливающий зажим и протянула руку. Сестра снова вложила в нее зажим и… снова ее вторая рука машинально поднялась. На этот раз доктор Хилл использовал первый зажим, чтобы ударить девушку по руке. Удар получился больным, жгучим, прямо по костяшкам пальцев.

— Еще раз, — приказал он.

Негодуя, Мики смотрела ему прямо в глаза. Бросив зажим, она вытянула раскрытую руку, почувствовала, как инструмент удобно лег на ее ладонь, и, превозмогая себя, одной рукой просунула пальцы в кольца. Но инструмент выскользнул у нее из руки, упал на стерильные занавески, соскользнул с них и со звоном полетел на пол.

— Снова, — приказал Хилл, холодным, жестким взглядом сверля ее.

Мики и следующий зажим уронила на пол, второй раз получила удар по костяшкам пальцев, но в шестой раз ей удалось неловко вклинить пальцы в кольца.

— Браво, — сухо произнес доктор Хилл. — У вас не руки, а крюки.

Мики хотелось швырнуть зажим в его самодовольное лицо, влепить ему оплеуху, спросить, научился ли он держать хирургические инструменты сразу после рождения, ей хотелось сказать, куда бы она воткнула ему его проклятые зажимы. Но Мики лишь протянула руку, получила зажим, быстро просунула большой и третий пальцы в кольца и опустила кончик на рану.

Вытирание губкой и прижигание продолжались несколько минут, затем доктор Хилл положил свои инструменты и сказал:

— Мисс Лонг, прелесть надреза в точке Макбурнея заключается в том, что не приходится резать мышцу, ее надо лишь расщепить.

Он засунул в рану большие пальцы и раскрыл рану.

— Итак, мисс Лонг, каковы клинические признаки обычного аппендицита?

Немного подумав, она ответила:

— Слабая общая боль в брюшной полости, начинающаяся в надчревной области, обычно сопровождается отсутствием аппетита и рвотой; через несколько часов боль принимает местный характер, локализуясь в правой подвздошной области. Лихорадка обычно выражена слабо. В нижней части живота наблюдаются спазмы мышц. Клинический анализ крови свидетельствует об увеличении количества лейкоцитов, а скорость оседания эритроцитов…

— Мисс Лонг, оперируя пациентов, я не принимаю во внимание скорость оседания эритроцитов, поскольку для диагноза это мало что дает. Сестра, дайте моему ассистенту инструмент Гулета.

Пальцами нащупывая в тазовой полости аппендикс, доктор Хилл сказал:

— Запомните: следует быть осторожным на тот случай, если аппендикс окажется слишком рыхлым и при сгибании может прорваться. В таком случае сперва отделяют его основание от слепой кишки, но не наоборот. Сестра, пробу Бэбкока, пожалуйста.

Удавив розоватый, похожий на червяка кусочек ткани и бросив его в ванночку для анализа, доктор Хилл спрятал перевязанное кисетным швом основание аппендикса и добавил:

— Это можно сделать разными способами, мисс Лонг. Можете объяснить, почему я выбрал этот метод?

— Доктор, мне представляется, вы выбрали его на случай, если на месте шва образуется абсцесс. Тогда возникает большая вероятность, что абсцесс может прорваться в закрытой слепой кишке, а не в брюшной полости.

— Очень хорош-о-о, мисс Лонг, — протянул хирург. — Вы сообразительнее большинства других. — Затем он повернулся к ширме анестезиолога и сказал: — Чак, пора завершать.

Показалась голова в зеленом колпаке:

— Джим, основные показатели организма стабильны.

— Шов, — сказал доктор Хилл операционной сестре, протянув руку. — И дайте мисс Лонг ножницы. А то мы до скончания века будем ждать, когда она догадается попросить их.

Анестезиолог вытащил из уха наушник стетоскопа и, глядя, как доктор Хилл закрывает брюшные слои, сказал:

— Джим, а что ты думаешь об этом парне из кино? Он всю больницу перевернул вверх дном.

— Он меня не волнует при условии, что не будет мне мешать.

— Вы видели его последний фильм? — поинтересовалась дежурная сестра, сидевшая на стуле в углу. — Я почти все время плакала.

— А что за фильм? — спросила операционная сестра, доставая еще один хирургический шов.

— Вы не слышали о нем? Этот фильм вызвал страшное недовольство. Говорят, министерство юстиции пыталось запретить его показ в этом округе.

— Я видел его, — проворчал Чак. — Сплошная коммунистическая чушь, скажу я вам.

— Да что за фильм-то? — снова спросила операционная сестра.

— Он называется «Нам!». Это документальная лента о войне, — ответила другая сестра. — Очень яркая и к тому же красивая. Говорят, он побывал там во время ожесточенной битвы и снял все так, как оно выглядит в глазах рядового солдата. Мне целую ночь снились кошмары. Фильм просто потрясающий!

— Черт подери, мисс Лонг! — рявкнул Хилл. — Вы режете их слишком длинными. Сестра, разрежьте их для меня, пожалуйста.

Доктор Хилл вырвал ножницы из рук Мики и бросил их на стойку.

— «Лос-Анджелес таймс» писала, — продолжала дежурная сестра, — что Джонатан Арчер еще очень молод и только начинает снимать фильмы, но он определенно подает надежды.

Мики стояла, положив раскрытые руки на хирургические простыни. Она пристально смотрела, как доктор Хилл ритмично зашивает живот, а сестра периодически отрезает нити швов. Мики сглотнула, у нее пересохло в горле. Она пыталась успокоить дыхание. Второй раз с ней такого не случится; такого больше не случится никогда…

11

Был четверг, холодный и ветреный; серый океан катил сердитые волны на песчаный берег. В отделении неотложной помощи было относительно спокойно.

Мики только что целый час наблюдала, как старший ординатор вытаскивал пенни из горла ребенка, и мыла руки над раковиной. Подошел доктор Гарольд, добродушный пожилой врач.

— Мне помнится, — начал он, скрестив руки на груди и прислонившись к стене, — как я оказался здесь однажды вечером и санитары привезли ребенка, проглотившего монету. Вызвали доктора Пибла, отоларинголога, и рассказали ему, в чем дело. Тот ужинал и не хотел бросать еду из-за какого-то пенни. Ему сказали: «Сэр, это не пенни. Это целых десять центов». «В таком случае, — ответил Пибл, — я немедленно иду».

Мики вежливо улыбнулась; она слышала эту историю много раз, причем каждый раз в ней фигурировали разные врачи и монеты разного достоинства.

— Мисс Лонг, — дежурная сестра, сидевшая у стола, подошла и протянула карту, — в третьей палате лежит мужчина с острым животом.

— Спасибо, Джуди.

Мики открыла карту и, втирая в руки крем, стала изучать ее. Какой-то мистер Л.Б. Мейер, старше пятидесяти, тошнота, боль в левой подвздошной области, СТРАХОВКИ НЕТ.

Студенты четвертого курса не ставили заключительных диагнозов, не выписывали лекарств, не клали пациентов в больницу, они только делали вид, что занимаются всем этим. После Мики этого мужчину осмотрит интерн, затем младший ординатор, возможно, еще один ординатор — и все будут задавать несчастному одни и те же вопросы, проводить стандартный осмотр, запишут одни и те же сведения. Затем к делу приступит старший ординатор и примет окончательное решение. Хотя Мики была первой и самой низкой ступенью в этой цепочке, она старалась подойти к каждому больному так, будто на ней лежит вся ответственность, и поэтому всегда тщательно проводила осмотры.

Карта мало что давала. Ей предстояло заполнить пять страниц в линейку, а на это обычно уходил час или два. Она постучала в палату номер три, открыла дверь, наклеила профессиональную улыбку и сказала:

— Доброе утро, мистер Мейер. Я доктор Лонг и собираюсь…

— Доктор, уже день! — Джонатан Арчер с дьявольской усмешкой спрыгнул со смотрового стола.

— Что…

Он подскочил к двери, защелкнул ее и взял медицинскую карту у нее из рук.

— Я — Л.Б. Мейер, понятно? Луис Б. Мейер! Пожалуйста, садитесь, доктор. Смотрите, что я принес. — Он взял стоявшую у раковины корзину и снял клетчатое покрывало. — Булочки и сливочный сыр. — Он вытащил термос. — Ямайский кофе.

— Мистер Арчер…

— Никаких возражений, доктор. Вы не знаете, что мне пришлось вынести ради этого.

— Мистер Арчер, что вы делаете?

Он развернул клетчатое покрывало и постелил его на покрытый бумажными салфетками смотровой стол. Затем стал отвинчивать крышку термоса.

— Вы не хотите присесть?

— Я хочу, чтобы вы объяснили мне…

Он резко повернулся и серьезно взглянул на нее:

— В конце концов я понял, что смогу увидеть вас, только став пациентом.

— Но вы же не пациент, мистер Арчер.

— Я могу им стать.

Она уставилась в ясные голубые глаза, увидела крохотные морщинки в их углах.

— О, вам это не удастся!

— Осмотрите меня.

Мики чувствовала, что оказалась в глупом положении. Но ей было лестно.

— Меня ждет работа, — нерешительно возразила она.

— Доктор Лонг, мне всего лишь хочется отнять у вас чуточку времени и узнать вас. А теперь послушайте: я просил ту сестру направить вас сюда, если вы окажетесь свободной. Сегодня спокойный день. Мы можем перекусить и немного поговорить…

— Прямо здесь?

— Почему бы и нет? Если вы потребуетесь, сестра знает, где вас найти. Что скажете?

Мики посмотрела на еду в корзине, втянула запах соблазнительного кофе, затем снова взглянула на Арчера и грустно покачала головой.

— Никак не могу. Это будет неправильно.

— Ладно, вы сами напросились! — Он направился к двери.

— Что вы собираетесь делать?

— Доктор Лонг, я неплохой актер. Я выйду в коридор, буду кататься по полу от боли и орать во всю глотку.

— Вы этого не сделаете.

— А затем я скажу, что вы отказались осмотреть меня. И я буду так громко звать Сью…

Мики расхохоталась:

— …что сюда прибежит тысяча женщин по имени Сьюзен!..

Она прислонилась к раковине и закрыла ладошками лицо.

— …затем я покажу все это в своем кинофильме, и разразится такой скандал, что…

— Хорошо.

— …вы будете рады, если вам разрешат заниматься медициной в лягушачьем болоте штата Арканзас!

— Я же сказала, что согласна!

— Согласны?

— Я останусь. — Она быстро подняла руку. — Но только потому, что я голодна и меня довели до отчаяния. Я останусь лишь на несколько минут.

— Вам действительно все это нравится? — спросил он спустя пять минут, жестом указывая на маленькую идеально чистую палату, на стене которой висела манжета для измерения давления, а на столике в розовом растворе лежали миниатюрные инструменты и аккуратно были сложены коробки с нитками для швов и повязками.

— Да, мне это действительно нравится.

Он налил ей еще кофе, допил остатки своего, молча раздумывая и все время глядя на нее васильковыми глазами.

— Где Сэм? — спросила она.

— Он в лаборатории отсматривает первый материал.

— Материал?

— Ну да, первый фильм, который мы сняли.

— К сожалению, я не видела ни одного из ваших фильмов. Мне не часто удается смотреть кино.

Он рассмеялся:

— Я сделал только два фильма, но первый так и остался лежать в коробке. Я не ожидал, что «Нам!» станет таким удачным! Я лишь хотел, чтобы общественность открыла глаза. Кто мог подумать, что небольшое разоблачение воспримут столь болезненно?

— Где вы получили кинематографическое образование?

Джонатан взял вторую булочку, густо намазал ее сливочным сыром, а сверху положил кусочек копченой лососины.

— У меня его нет. Я юрист. В шестьдесят восьмом окончил Стенфорд.

— Вы снимаете фильмы в свободное время?

— Все время. Я пошел учиться на юриста, чтобы угодить отцу. Он мечтал о том, что я буду работать в его фирме на Беверли-Хиллз. У меня же такого желания никогда не было, меня всегда тянуло в кино. Раньше я прогуливал уроки, чтобы посидеть в темном кинозале. Но я получил степень и сдал госэкзамен, как того хотел отец, — словом, выполнил свои обязательства, если так можно выразиться. Затем я повесил в шкаф костюм-тройку и купил кинокамеру. — Он откусил кусочек булочки, задумчиво пожевал ее, запил кофе и добавил: — С тех пор отец со мной не разговаривает.

Чашка Мики повисла в воздухе.

— Как жаль, — тихо произнесла она.

— Он успокоится, с ним всегда так бывает. Мой старший брат тоже не послушался отца и занялся морским страхованием. Но как только у него появился первенец, новоиспеченный дедушка простил все.

Мики смотрела поверх края чашки, и в ее глазах заиграли искорки:

— Вы именно так собираетесь вернуть его расположение? Завести ребенка?

— Отец всему бы обрадовался — будь то ребенок или мой первый миллион, — широко улыбнувшись, сказал Джонатан. Он молил Бога, чтобы не зазвонил проклятый телефон оперативной связи.

Удивительно, Мики желала того же самого, и это чувство стало для нее неожиданностью. Два года назад, летом шестьдесят девятого, простившись с доктором Новаком, она целиком окунулась в изучение медицины, исключив все остальное.

— Каким врачом вы собираетесь стать?

— Пластическим хирургом.

— Почему?

И Мики рассказала ему о родимом пятне и докторе Крисе Новаке. Она говорила спокойно, а ведь еще два года назад она скорее умерла бы, чем решилась рассказать об этом. Она не успела досказать, как заметила, что Джонатан Арчер хмуро разглядывает ее лицо.

— На какой стороне оно было?

— Угадайте.

Молодой человек встал и подошел к смотровому столу, на котором, болтая ногами, сидела Мики. Он нежно взял ее за подбородок и повернул его сперва в одну сторону, затем в другую. Сначала он смотрел глазами кинооператора, потом глазами обычного мужчины.

— Я вам не верю, — наконец сказал он.

— И тем не менее, это правда. Родимое пятно все еще там. Доктор Новак не удалил его — просто прикрыл. Мне приходится беречься солнечного света, а когда я смущаюсь, краснеет только одна щека.

— Можно посмотреть, как вы это делаете?

— Я не умею краснеть по приказу!

Джонатан чуть приблизился к ней, их ноги соприкоснулись, он все еще держал ее за подбородок.

— Мне бы хотелось заняться с вами любовью, прямо на этом смотровом столе, — тихо произнес он.

У Мики перехватило дыхание, и она поняла, что краснеет.

— Ха! — произнес он, отступая назад. — Вы правы. Покраснела только левая щека.

Мики молчала. Он вернулся к своему стулу, взял булочку и начал есть.

— Значит, вы хотите стать пластическим хирургом и избавить весь мир от уродства?

— Люди не рождаются по заказу и не знают, что из них сделает природа. Если вы родились с приятной внешностью, это не значит…

— Вы так считаете?

— Я хотела сказать, что…

— Доктор Лонг, половина вашего лица снова покраснела.

Мики положила чашку и встала:

— Я ведь не смеялась, когда вы говорили о своей жизни.

Джонатан тут же вскочил на ноги.

— Постойте! Извините! Я дразнил вас. Я не имел в виду ничего плохого. — Он взял ее за руку. — Простите меня. Ну не уходите! Пожалуйста!

Мики подняла глаза на него:

— Джонатан, я никогда не была уродливой. Мало кто из людей уродлив. Но в своем воображении я была именно такой. Родимое пятно выглядело, как солнечный ожог, но поскольку я была уверена, что выгляжу смешной, то и вела себя нелепо. Когда доктор Новак убрал пятно, я стала новой женщиной. В ту ночь родилась новая Мики Лонг — настоящая. Ничто так сильно не изменило меня, как собственное представление о себе. И как раз этому я хочу посвятить свою жизнь — помочь людям с физическими изъянами представить себя в лучшем свете и, следовательно, жить счастливее.

Арчер пристально смотрел на нее, завороженный ее голосом и лицом. Вдруг он сильно пожалел о своем минутном легкомыслии.

— Вы бесподобны, — сказал он наконец.

Оба смотрели друг на друга. Мики почувствовала, как его пальцы крепче сжимают ее руку, и вдруг ощутила сильное физическое влечение, какое испытывала только один раз — два года назад, в руках Криса Новака.

— Вы узнали, как я живу, — тихо сказал Джонатан, — теперь расскажите мне о себе.

— Тут нечего рассказывать.

— У вас есть семья?

— У меня никого нет. Отец бросил нас, когда я была маленькой, а мать умерла два года назад.

— Значит, вы остались одна.

— Да…

На звонок телефона ни он, ни она не отреагировали. А когда прозвучал голос дежурной медсестры: «Извини, Мики, тебе пора на пробу спинного мозга», — оба не отрывали глаз друг от друга.

Наконец Джонатан сдвинулся с места, Мики откашлялась и взглянула на часы:

— Джуди, сейчас иду. Спасибо, что предупредила.

У двери она обернулась:

— Спасибо за завтрак-обед. Все было очень вкусно.

— А что если нам в субботу вечером поужинать?

Мики покачала головой:

— У меня дежурство.

— А когда у вас нет дежурства?

— Когда я на вызове.

— А остальное время?

— Я в постели.

Джонатан вздохнул. Любой другой девушке он сказал бы что-нибудь «остроумное», вроде: «Тогда я присоединюсь к тебе». Но не Мики Лонг. Он был убежден, что она совсем особенная.

— Джонатан, вся моя жизнь — работа. Извините. Каждую неделю тридцать шесть часов в больнице и восемнадцать условно свободных. Но ведь у меня еще занятия в колледже, и многое надо прочитать сверх программы.

— Похоже, нам не везет с самого начала.

— Похоже на то.

— Но разве вы не можете выкроить время? Самую малость?

Мики последний раз взглянула на него и открыла дверь.

— Я попытаюсь.

12

Рут снова участвовала в соревновании, в новом марафоне. Но на этот раз призом будет не коробка с акварелями, не более высокие оценки и не положение на курсе.

Призом станет ребенок.

Рут заняла мягкое обитое гофрированным велюром кресло в тихом углу Энсинитас-Холла, куда через окно падали лучи октябрьского солнца. На коленях у нее лежали календарь, записная книжка на спирали и карандаш. Рут была занята подсчетом лунных циклов и дат, когда ее отвлекли женские голоса. Девушка подняла голову и увидела группу первокурсниц, которые собирались у камина. И откуда взялась эта порода студенток?

Они сидели на полу, скрестив ноги — около тридцати девушек с длинными прямыми волосами, заправленными за уши, все в брюках, слаксах или джинсах, в крестьянских блузках, мужских рабочих рубашках, свитерах, а одна и вовсе в майке, на которой было написано: «Женщина без мужчины — все равно что рыба без велосипеда». Они общались друг с другом с небрежной фамильярностью, словно не встретились впервые в прошлом месяце, а знакомы уже много лет. Две чернокожие девушки и две чиканы[13] кивали и общались с белыми американками с такой непринужденностью, какая еще несколько лет назад была немыслима.

Они вывели Рут из равновесия в первый день введения в курс, когда она добровольно вызвалась выступить с приветствием перед первокурсницами и пришла к ним, вооружившись советами, которые еще три года назад дала ей Сельма Стоун. И поняла, что эти советы потеряли всякий смысл. Первокурсницы уже все знали. Как это случилось? По каким таинственным каналам распространялась эта информация? Как эти тридцать девушек, приехавшие сюда из разных мест, так быстро узнали друг друга и сплотились?

За одну неделю они добились того, чтобы правила одежды переписали. А когда Морено по привычке отколол свой номер с трупом, его заставили официально извиниться перед всем курсом. Доктор Морфи, наученный горьким опытом коллег, тихо убрал из своих лекций такие слова, как «милочка» и «девица». И прямо сейчас одну старую кладовую в Марипоса-Холл переоборудовали в женскую уборную.

Почему? Почему этим тридцати удалось то, в чем их предшественницы потерпели неудачу? Объяснялось ли все тем, что девушек на курсе было уже треть от общего количества и они представляли собой силу, с которой приходилось считаться, или женщины действительно менялись, становясь смелее и независимее?

Рут покачала головой, мысленно поздравляя их, и снова занялась своими расчетами.

Определить дату родов — дело очень тонкое. Надо было точно вычислить время — так точно, как только природа позволяет науке. Если к моменту интернатуры Рут будет на сносях, больница откажется от нее и отдаст ее место кому-нибудь другому. Но, с другой стороны, если она оттянет время зачатия слишком далеко, придется ходить беременной большую часть интернатуры, а это тоже ничего хорошего не сулит. Однако Рут знала медицинский персонал, с которым работала три последних лета в больнице Сиэтла (именно там в июле ей предстояло начать интернатуру), и была почти уверена, что тамошние врачи не станут возражать, если до разрешения от бремени ей останется совсем немного. Но Рут не возьмут в тот период, когда от нее в работе не будет пользы.

Девушка прикинула, что к интернатуре лучше всего приступить на седьмом месяце: утренняя тошнота и другие недомогания останутся позади, живот еще будет скромных размеров, и она сможет работать, а в сентябре все закончится. Рут знала, что к тому времени ей предоставят одну-две недели отпуска и не станут искать ей замену.

Итак…

Рут снова проверила расчеты. К дате начала последних месячных прибавим семь дней, отсчитаем назад три месяца — получится предполагаемая дата родов. Менструация у Рут происходила с поразительной регулярностью, в этом отношении ей везло. Она могла, взглянув на календарь, точно отметить дни начала предстоящих циклов. Рут вычислила, что следующая менструация начнется пятого ноября, добавила семь дней, отсчитала назад три месяца — получилась середина августа. Слишком рано.

Следующий цикл начнется второго декабря. Плюс семь… Минус три… Идеально! На этот раз предполагаемый срок девятого сентября.

Рут улыбнулась, положила ручку и откинулась на кресле. Самое подходящее время для рождения ребенка. Теперь оставалось лишь вступить в половую связь во время пика ее декабрьского цикла — между двенадцатым и шестнадцатым числами.

Теперь дело за Арни.

Почти за три года знакомства с Арни Ротом, с самой первой встречи с ним на новогодней вечеринке, они обсуждали брак всего два раза, и оба раза эту тему поднимал Арни, а Рут оба раза отказалась. У нее были веские основания, Арни не мог оспорить их: если его место работы находится в Энсино, а колледж Рут в Палос-Вердес, то как в таком случае найти жилище, устраивающее обоих? А к чему жениться, если не видеться чаще, чем сейчас? Они решили пожениться в июне, сразу после того, как Рут окончит колледж — тогда к началу интернатуры останется еще месяц, чтобы оформить роспуск товарищества Арни, переехать в Сиэтл и найти жилье. Рут знала, что Арни не поймет, какой смысл жениться сейчас, в октябре. «Мы ждали три года, Рут, — скажет он. — Можно подождать и еще полгода. Я не хочу жить в разлуке с женой первые месяцы после брака».

Теперь Рут предстояло ломать голову над тем, как уговорить Арни пожениться сейчас и жить врозь до самого окончания лета.

Рут была глубоко привязана к Арни. Его кроткий нрав и нежность стали единственным утешением в ее жизни. Она чувствовала в нем твердую и прочную опору, он уравновешивал ее полную напряжения жизнь, особенно когда приближались экзамены или вот-вот должны были вывесить оценки. Арни всегда успокаивал ее. Однажды дождливой ночью Рут спросила, как он выносит ее сумасшедшие выходки, перемены настроения и то обстоятельство, что учеба для нее порой важнее их отношений. Арни спокойно и логично объяснил, что если что-то надо сделать, это надо сделать: «Никто не может получить образование без крови, пота и жертв. Рут, придет время, когда все это останется позади, и наградой нам станет спокойная жизнь. Я готов внести свою лепту ради такого будущего».

У них была одна на двоих мечта. Рут получит медицинскую степень, три года ординатуры пролетят быстро и у нее будет частная акушерская практика; и наконец, когда материально обеспечат себя, создадут семью. У них будет свой дом, Арни прав: будущее стоит того, чтобы чем-то пожертвовать сейчас.

Но сейчас все переменилось.

Когда в июне Рут приехала домой на лето, она привезла с собой отличный приз — четвертое место на курсе по успеваемости. Из семидесяти девяти студентов она была четвертой. Теперь отцу придется наконец признать, что дочь многого стоит. К ее удивлению, отец неожиданно признал это. «Ты этого добилась, Рути. Я поражен. Я-то думал, что если ты и удержишься на плаву, то с большим трудом. Но четвертое место на курсе… Я впечатлен». Рут чуть не лопнула от гордости. Даже Джошуа не окончил Вест-Пойнт с такими показателями. «Однако…»

Рут снова прокрутила в голове слова отца, пока сидела и смотрела через окно Энсинитас-Холла на серо-белый ствол коры платана, на красно-золотистые листья, которые ветер носил по дорожке, поднимая столбы пыли. Она воскресила в памяти тот разговор и еще раз увидела, как потемнело лицо отца, когда тот серьезно сказал: «Но какой ценой ты добилась этого, Рути? Стоят ли твои жертвы этого? К тому времени, когда ты завершишь обучение и начнешь собственную практику, тебе уже стукнет тридцать. Тогда семью заводить уже поздно. Ты пожертвовала своим женским счастьем, чтобы стать врачом, но тебе не стать полноценной женщиной. Рути, ты выбрала жизнь, которая идет вразрез с предназначением природы».

Рут рано уехала из Сиэтла и вернулась в Южную Калифорнию за две недели до начала учебы. Она остановилась у Арни в Тарзане. Его нежная любовь и неиссякаемая энергия помогли ей пережить свое несчастье и горечь. Но теперь Рут отошла от нанесенных ей летом обид и холодно, трезво обдумывала план, как доказать отцу, что тот ошибся.

Большие двойные двери открылись, и появилась Сондра. Помахав ей рукой, подошла к автомату, чтобы купить плитку шоколада, затем присоединилась к Рут.

— Как дела? — спросила Сондра, оглянувшись на группу беседующих у камина девушек. — Откуда у них время на проведение сборищ? Почему они не в «Джилхоли», где можно выпить пива и погрызть ногти?

— Я все подсчитала, — сказала Рут, показывая Сондре свои выкладки.

Та взглянула на бумагу и согласно кивнула. Она думала, что Рут совершает ошибку, заводя семью именно сейчас. Но подруга твердо решила осуществить свои планы, и Сондра больше не пыталась отговорить ее.

— Я схожу в «Джилхоли» съесть бургер. Пойдешь со мной?

— Не могу. Сегодня вечером надо вызубрить двенадцать диаграмм и успеть поработать в библиотеке.

Большинство студентов были бы довольны четвертым местом на курсе и, пожалуй, даже впали бы в эйфорию. Сондра была рада своему двенадцатому месту, а Мики — пятнадцатому. Но Рут все гнала себя вперед и ради дополнительного балла даже взяла внеаудиторную работу. Сондра не понимала, как Арни все это терпит. Но она восхищалась им за то, что он остается верным Рут, не требует от нее свиданий, а ждет, когда та позвонит и назначит дату встречи. Теперь Сондра не могла понять, как Рут сможет уговорить его так быстро жениться и завести ребенка.

— Пригласи Мики, — посоветовала Рут, глядя на часы. — Думаю, сегодня вечером она свободна.

— Разве ты не знаешь? У Мики сегодня свидание. С Джонатаном Арчером.

Рут отвела взгляд от Сондры и начала собирать вещи. На сей счет у нее было твердое мнение, но она держала его при себе. Джонатан Арчер перевернул больницу буквально вверх дном. Жизненная правда в кино? Взгляд на большой медицинский центр изнутри, на то, что общество никогда не видит? Смелый взгляд на жизнь, на драму сегодняшнего дня? Ха! Все медсестры приходили на работу, словно на вечеринку, в ярких новых формах, в прическах и с накрашенными лицами. Они все время улыбаются, знают свое дело, никогда не ошибаются, всегда спокойны и преданы избранной профессии. А входящие в штат мужчины? Вдруг исчезли выцветшие халаты, перекуры после обеда, сигареты в уголках губ, непристойные разговоры. Чем не землячество только что отмытых от грязи докторов? Вот вам и документальная правда!

Рут не очень понравился молодой кинематографист. Стоило свернуть в больнице Св. Екатерины за угол, как тут же появлялся Джонатан Арчер с чудовищной кинокамерой через плечо; он всем мешал, его ассистент нависал над вами с осветительным штативом. В лицо бил яркий свет галогеновых ламп, вам протягивали микрофон, когда вы звонили по телефону, и ничего не оставалось, как пойти в кафетерий и проверить, не осталась ли там солонина — до того мутило от всего этого.

Впрочем, Рут ничего не сказала ни Мики, ни Сондре, но добивалась того, чтобы Джонатана Арчера держали как можно дальше от родильного отделения.

— На этой неделе он звонил каждый вечер, — сказала Сондра, вместе с Руг направляясь к двойным дверям. — Сегодня первый вечер, когда она свободна. Он поведет ее на свой антивоенный фильм, который называется «Нам!». В этом году он получил приз на Каннском кинофестивале, и Мики утверждает, будто поговаривают о том, что этот фильм собираются выдвинуть на «Оскар».

Хотя Рут и недолюбливала Джонатана Арчера, она желала Мики счастья с ним. Сегодня у них первое свидание, и Рут надеялась, что у них все сложится хорошо.

Когда Сондра и Рут вышли на улицу, дул порывистый октябрьский ветер.

— Рут, сегодня вечером ты останешься одна, — сказала Сондра. — Я иду на лекцию в Эрнандес-Холл. Хочу побольше узнать о тропической медицине.

— Я оставлю свет включенным, — крикнула Рут ей вслед, затем подумала про себя: «Везет же тебе, Сондра!»

Будущее Сондры было спланировано так аккуратно, цели определены так четко, что не могло возникнуть никаких препятствий, никаких обременительных отношений, не надо было считаться ни с кем, кроме себя. За прошедшие три года Сондра почти ни с кем не общалась, не путалась с мужчинами и не отклонялась от давно избранного курса. Прошлым летом преподобный Ингелс, пастор церкви в Финиксе, прихожанами которой были ее приемные родители, спросил, не подумает ли она о том, чтобы посвятить некоторое время христианской миссии в Кении. Сондра согласилась, и в июле ей предстояла общая практика в Аризоне, а затем она полетит в Африку, где ее ждет, как твердо считали подруги, жизнь, полная приключений, открытий, жизнь, в которой она обретет себя.

Рут свернула от Энсинитас-Холла на дорожку, ведущую к медицинской библиотеке, где собиралась провести несколько часов. Ей надо было подумать, как заговорить с Арни насчет ребенка, а затем заняться внеаудиторной работой. Она надеялась, что в таком случае ей удастся подняться на одно место выше.

До июня оставалось еще восемь месяцев, и Рут намеревалась окончить колледж первой.

Мики встретила его у двери с виноватым видом.

— Извини, Джонатан. Я не успела предупредить тебя. Сегодня вечером я никак не смогу пойти с тобой. Кое-что поменялось в планах.

Он стоял в дверях, свет лампы на крыльце падал на его длинные волосы.

— Что случилось?

— Сегодня я дежурю в палате неотложной помощи.

— Так вдруг? Ты не должна была дежурить, когда мы разговаривали сегодня днем. Тебя назначили или ты сама согласилась?

Мики отвела глаза, не выдержав его проницательного взгляда.

— Видишь ли, меня попросили…

— И ты не смогла отказаться. Тогда можно мне, по крайней мере, войти и посидеть, пока тебя не вызовут?

— Видишь ли, в самом деле я сейчас должна находиться в больнице. Когда привозят пациента в тяжелом состоянии…

— Это недалеко. К тому же я смогу отвезти тебя на своей машине.

Немного подумав, она отошла в сторону.

— Думаю, ничего страшного не произойдет. Но сегодня суббота, когда работы больше всего.

Он вошел и снял свитер, просторный, вязанный тугоскрученной узловатой нитью — такие носят рыбаки. Сегодня он выглядел сурово в синих джинсах и походных ботинках.

— Почему ты согласилась? Тебе заплатили?

Мики закрыла дверь и прошла на кухню.

— Да нет же, о деньгах речь не идет.

— Тогда почему ты согласилась?

Она открыла холодильник:

— Пиво, вино, «фреску»?

— Пиво, пожалуйста. Почему ты согласилась работать по вызову, если тебе этого делать не надо?

Мики вернулась, подала ему бутылку пива без стакана, сама открыла банку «фрески».

— Чтобы приобрести опыт. Я хочу стать пластическим хирургом, а для этого надо уметь мастерски накладывать швы. Во время стажировки в операционной мне разрешают самое большое подержать ретракторы. Накладывать швы разрешается практикантам и ординаторам. — Она вошла в гостиную, где в этот октябрьский вечер было тепло, и села на диван. Джонатан сел напротив нее в мягком кресле. — То же самое и в палате неотложной помощи, — продолжила она, поджав ноги под себя. — Сливки снимают ординаторы, кое-что перепадает интернам. Нам, студентам-медикам, достается самая нудная работа. Но вечерами, когда все очень заняты, а от тяжело пострадавших пациентов нет отбоя, нам разрешается зашивать раны. К тому же я подала заявление в интернатуру в очень хорошую больницу. Ожидается огромная конкуренция, и я хочу, чтобы у меня был хороший послужной список.

Он отхлебнул пива, откинулся в кресле и оглядел комнату.

— У тебя здесь хорошо.

— За эти годы мы обустроились, добавили кое-что свое. Когда мы три года назад въехали сюда, эти стены были голыми.

— Мы?

— Мои подруги и я.

И Мики рассказала ему, как они втроем встретились и подружились. Она говорила спокойно, непринужденно о себе и жизни в Кастильо. Джонатан слушал с интересом и поглядывал на нее. Он невольно задумался над тем, как бы снять трубку телефона с рычага и удержать Мики у себя.

— Извини, — сказала она немного спустя. — Я не даю тебе слова сказать?

— Я думаю, что такой красивой женщины я еще не встречал. Мики, я говорю совершенно серьезно. В физическом смысле слова. Ты великолепна. Вчера я просмотрел тебя в первых отснятых материалах — ты смотришься поразительно фотогенично. Даже Сэм был удивлен. Мики, ты рождена для кино. Думаю, ты избрала не ту профессию.

Она посмотрела на него, затем рассмеялась:

— Это ты так подлизываешься ко всем, кому назначаешь свидания?

Но он не шутил, и она знала это.

— Каждый режиссер мечтает о том, чтобы найти такую прирожденную красавицу, как ты. И дело не только в твоей внешности. — Он отложил пиво в сторону и наклонился вперед, уперся локтями в колени и сложил руки. — Ты умеешь ходить, хорошо держаться. Мики, у тебя плавные движения.

— Твоими устами да мед пить! — Она вертела банку «фрески». — Только послушайте…

Тишину нарушал лишь доносившийся издалека звук прибоя.

— Когда-то меня обзывали Мики — Мокрая Курица, — чуть слышно сказала Мики.

Джонатан встал, подошел и сел на диван рядом с ней. Мики чувствовала, как его энергия заряжает пространство между ними; ее излучали глаза, тело и слова.

— Мики, позволь мне сделать фильм о тебе.

— Не надо.

— Почему нет? У тебя замечательная жизнь, и любители кино с удовольствием посмотрят на тебя.

— Нет, Джонатан, — сказала она. — Я не собираюсь идти в кино. Мне не надо рекламы. Я хочу стать врачом, просто и ясно. Пожалуйста, не пытайся изменить мое решение, не пытайся изменить меня, Джонатан.

Он взял ее руку.

— Мики, я не стал бы изменять тебя даже за миллион долларов.

Он уже целовал ее, и Мики дивилась, как легко все получилось. Раньше, всякий раз, когда Мики целовалась, она цепенела, помня о своем лице, о близости другого лица. Она не знала, привлекает ли она или отталкивает. Мики никогда не думала, что можно целоваться столь естественно, полностью отдаваясь порыву страсти.

Джонатан был ее первым мужчиной.

Он прижал ее к себе, и поцелуи стали настойчивыми. У нее неистово бился пульс: что в этом случае советуют правила?

И тут зазвонил телефон.

Джонатан отстранился, и Мики вскочила. Состоялся короткий разговор:

— Джуди? Разрыв ткани лица? Ты серьезно? Сейчас буду на месте!

Джонатан смотрел ей вслед, когда она пошла в спальню. Оттуда Мики вышла в свитере, с сумкой и перекинутым через руку аккуратно сложенным белым жакетом.

— Извини, Джонатан, — тихо сказала она. — Мне действительно надо идти.

13

В машине работал приемник, и Мик Джаггер пел: «Уже вечер… Я сижу и смотрю, как играют дети…»

Рут глядела в окно. Справа от нее открывался захватывающий вид: в темноте сверкали рассыпанные рубины, изумруды и бриллианты — долина Сан-Фернандо зажглась в ожидании Рождества. Но Рут этого не замечала. Оконное стекло отражало лицо молодой женщины, не писаной красавицы, но хорошенькой, с симпатичной короткой стрижкой и задумчивыми глазами. Рут знала, что еще до конца этого вечера ей придется все рассказать Арни, а найти удобный момент будет непросто.

Она почувствовала, как теплые пальцы обвили ее руку и притянули к губам. Рут обернулась и улыбнулась ему:

— Ты уже освоился с моим телом, правда?

Держа руль одной рукой, он преодолевал замысловатые повороты на Малхолленд-драйв.

— Я не могу вдоволь насладиться тобой, — сказал он, покусывая ее большой палец.

— Лучше отдай мне палец. Он мне завтра понадобится.

Арни отпустил ее руку:

— Я с радостью возвращаю его вам, прекрасная дева, но при том условии, что вы сохраните в тайне, для чего вам понадобится этот пальчик.

Рут никак не могла привыкнуть к этому: Арни не преувеличивал, когда при самой первой их встрече сказал, что не любит разговоры о медицине.

— Арни, можно остановить машину?

Он посмотрел на нее и приподнял брови.

— Сейчас? Что ты собираешься делать, целоваться?

— Нам надо поговорить.

Он взглянул на часы со светящимся циферблатом на приборном щитке.

— Но Рут, вся семья ждет нас. Матушку хватит удар, если мы опоздаем.

Рут вздохнула при мысли о семье Арни. Мистер Рот, спокойный и скромный бухгалтер, как и Арни; два брата — один эпидемиолог, другой агент по недвижимости; три сестры — все замужем и нарожали в обшей сложности уже восьмерых детей; а еще кузены в Нортридже, тетя в летах и дядя, и всеми ими командовала грозная миссис Максин Рот, женщина, чье щедрое сердце не умещалось в ее огромной груди. Собственно, эта семья очень напоминала Рут ее собственную, оставшуюся в Сиэтле.

Рут неохотно уступала Арни, редко оставляла за ним решающее слово. Но сейчас она разрешила ему самому принять решение:

— Ладно, Арни. Поговорим потом.

Как обычно, на столе было больше еды, чем могла одолеть целая армия, а миссис Рот неустанно призывала всех отведать еще что-нибудь.

— Неужели вам не нравится? — вопрошала она, пока дети шныряли кругом, а взрослые разговаривали. Рут все нравилось. Здесь она чувствовала себя как дома.

Наконец миссис Рот разрешила всем встать из-за стола. Все были довольны, хорошо накормлены и счастливы. Рут взяла Арни под руку и многозначительно взглянула на него. Дом Ротов стоял на вершине холма Энсино, откуда открывался вид на мерцавшую долину Сан-Фернандо. Из комнаты для игр доносились громкие звуки, издаваемые двумя телевизорами и стереопроигрывателем, голоса детей и взрослых смешались. Рут и Арни вышли на улицу, где их встретила благословенная прохлада и тишина.

Бассейн был освещен, от него исходило желтовато-зеленое мерцание; мигающие огоньки отбрасывали маленькие конусы, освещая им дорогу.

— Арни, — сказала Рут после недолгого молчания, — давай поженимся.

— Конечно. — Он крепко сжал ей руку. — Мы собираемся это сделать в июне. Ты не забыла?

— Я имею в виду прямо сейчас.

Арни тихо рассмеялся:

— Какая ты сумасшедшая и нетерпеливая женщина!

— Я не шучу, Арни. Я не могу ждать.

Арни остановился и повернулся к ней лицом.

— Ты не можешь ждать? Что ты хочешь этим сказать?

Заготовленные слова куда-то испарились; нахлынувшие эмоции перечеркнули заранее продуманную речь, спокойную дикцию. Она выпалила все, не завершая предложений, не делая пауз между словами и отчаянно жестикулируя. Рут говорила о необходимости побыстрее, до интернатуры и ординатуры, родить ребенка, ибо потом будет уже поздно, о стремлении опередить биологические часы, о том, что ей не хочется родить первого ребенка после тридцати, о том, как важно родить сейчас, и что все это сводит ее с ума. Арни выслушал все это молча, новая причуда Рут совершенно сбила его с толку. Ведь они договорились, что заведут семью через три года. И пока Арни старался взять в толк разрозненные фразы, биологические факты и точный календарь, в котором Рут разобралась после сложных расчетов, он услышал нечто другое, чего не было в словах, но читалось в ее отчаянном взгляде, полном мольбы голосе, едва заметной растерянности, которая, видно, охватывала ее.

«Почему?» — удивлялся он.

Сказанное Рут никак не объясняло неожиданную потребность немедленно завести ребенка. И снова, как прежде, Арни пришло в голову, что он по-настоящему не знает Рут Шапиро. В ее душе остались тайные ходы и незаметные течения, которые ему неведомы. Несколько раз за эти три года он с удивлением думал, что Рут осталась для него тайной.

— Если поженимся сейчас, — протянул он, — то где мы будем жить? Моя квартира слишком далеко от тебя, и не думаю, что нам в это время удастся снять что-нибудь рядом с колледжем.

Рут уставилась на влажную траву. Настал щекотливый момент. А если он не согласится, если будет настаивать на том, чтобы подождать, что тогда? Рут знала, что надо поскорее родить ребенка, доказать, что она заплатила не слишком большую цену ради того, чтобы изучать медицину, доказать всем, что она может всего добиться, стоит только захотеть — но насколько оправдана такая спешка? Стоит ли рисковать и испортить отношения с Арни?

— Мы будем жить как и прежде, — тихо сказала она. — Это продлится всего шесть месяцев.

Арни хлопал глазами и не знал, что сказать.

— Ты уверена, что больница возьмет тебя в интернатуру беременной?

— Если мы сделаем так, что я рожу в сентябре, — быстро заговорила Рут, — тогда за время практики я буду ходить беременной самое большое два с половиной — три месяца.

— Но как мы управимся — я на новой работе, а ты на практике?

— Я уверена, что моя мать выручит нас до тех пор, пока мы не обустроимся. Можно взять студентку, чтобы она посидела с ребенком. — Рут схватила его за руку. — Я знаю, Арни, у нас получится. Для меня это так много значит!

Некоторое время он смотрел хмуро, раздираемый доводами здравого смысла и мольбой в глазах Рут, затем смягчился.

— Ну если для тебя это так важно… — сказал он, пожав плечами.

Рут бросилась в его объятия и прижалась лицом к его груди.

— Спасибо тебе, Арни! Все здорово получится! Вот увидишь! Все получится замечательно!..

14

— Счастливого Нового года, Мики!

— Глупый, Новый год отмечали три недели назад.

— Новый год все еще продолжается.

— Сейчас только восемь часов. Обычно счастливого Нового года желают в полночь.

Джонатан отстранился, делая вид, что недоволен ею.

— Не знал, что ты такая раба условностей.

Оба отмечали за бутылкой «Дом Периньон» завершение съемок фильма «Медицинский центр!». На полу между ними лежали остатки легкого ужина, который доставили от «Юргенсена» в обернутой целлофаном корзинке. Из стереомагнитофона лилась песня Джоан Баэз «Молчаливое бегство».

Мики, склонив голову, разглядывала золотистые пузырьки в своем фужере. Вечер был задуман как праздничный, оба уже много дней собирались встретиться, но, оказавшись здесь, в мире Джонатана, в его доме в Вествуде, празднуя победу, она почувствовала странный холодок.

Сильная рука взяла ее за подбородок, и голос, который всегда возбуждал ее, спросил:

— Что не так, Мики?

Она старалась не смотреть ему в глаза:

— Почему ты спрашиваешь?

— Ты молчишь весь вечер. Кажется, будто твое тело здесь, а мысли витают где-то в другом месте. Где ты, Мики Лонг?

Ей надо было подумать, найти верные слова. Как объяснить, что новый год принес с собой необъяснимую печаль? Что в то мгновение, как она услышала далекий звон колоколов на башне колледжа и хирург, оторвав взгляд от пациента, обратился к операционной бригаде: «Наступил 1972 год. Счастливого Нового года», Мики почувствовала, что холодная рука сжала ее душу. Этот холод не отступил и сейчас, даже сегодня вечером, даже в объятиях Джонатана.

Все было не так. Ради этого года она жила всю свою жизнь, ради этого года было принесено столько жертв, и сейчас ее охватил страх. «Мне нужно больше времени, чтобы разобраться в своих чувствах к Джонатану, найти ему место в своей жизни, и свое место в его жизни». Три недели и один день назад ей было легко любить Джонатана, ибо в запасе у них оставался один год. Но теперь она осознавала: близится решающий миг, до него осталось всего шесть месяцев. Мики завершит один этап, за которым последует новый, и, как она ни пыталась, ей не удалось найти место Джонатану в этом раскладе.

— Завтра я уезжаю на Гавайские острова, — наконец пробормотала она.

Сквозь тяжелые шторы в комнату проникал шум непрерывного движения на бульваре Вествуд. Люди спешили в большие кинотеатры, искали уединения в ресторанах, кружили вокруг Калифорнийского университета, надеясь чудом найти место, где припарковать машину. Жизнь продолжалась даже в это напряженное для Мики мгновение.

— Речь идет о собеседовании по поводу интернатуры? — наконец спросил Джонатан.

Мики подняла голову:

— На прошлой неделе я получила телеграмму. Со мной хотят побеседовать. Меня не будет два дня.

Джонатан стал кусать губы, посмотрел на шампанское, затем отложил свой фужер в сторону.

— Значит, ты уезжаешь?

— Джонатан, ты же знаешь ответ, я не передумала. Я давно говорила тебе, что для меня значит «Виктория Великая». Это лучшая в мире больница пластической хирургии, я уже три года мечтаю туда попасть. Это ради «Виктории Великой» я так усердно трудилась, бегала на все вызовы из отделения неотложной помощи и операционной, заводила знакомства в больнице Святой Екатерины, чтобы заручиться характеристиками…

Джонатан тут же вскочил. Мики не надо было упоминать о вызовах из больницы: они стали препятствием для них, вынуждали ее в последнюю минуту отменять свидания, спешно покидать рестораны… Зуммер Мики однажды затрезвонил даже в тот момент, когда оба лежали в постели.

— Мики, «Виктория Великая» не единственная больница в мире. Ты могла бы работать в Калифорнийском университете или остаться в больнице Святой Екатерины.

— Да, могла бы, но не хочу. «Виктория Великая» — самая лучшая больница и единственное место, где интернатура засчитывается в стаж ординатуры. В любом другом месте мне после практики пришлось бы снова обращаться за ординатурой, так что этот выбор гарантирует мне оба места, если меня возьмут.

— Ты не можешь быть в этом уверена.

— Могу. Это одна из самых престижных интернатур в нашей стране. Конкуренцию мне составят сотни претендентов. Вот одна из причин, почему я делаю всю нудную работу в отделении пластической хирургии больницы Святой Екатерины. Мне нужно быть во всеоружии, и когда пойду на то собеседование, то постараюсь сделать все возможное, чтобы убедить всех в том, что я им нужна.

— А если тебя не возьмут, куда ты пойдешь?

— Меня возьмут, Джонатан.

— Мики, если ты это место не получишь…

— Тогда вполне можно остаться в больнице Святой Екатерины. Джонатан, я получу эту интернатуру.

Он коснулся ее лица:

— И начиная с июля ты проведешь год на Гавайских островах?

— Шесть лет. Ты забыл о пятилетней ординатуре.

Он отвернулся и с силой впечатал кулак в ладонь другой руки.

— Мики, я не могу жить без тебя шесть лет.

— Тогда поедем вместе.

Джонатан обернулся, и на его лице появилось удивление:

— Ты же знаешь, что я не могу это сделать. Ты знаешь, что я намереваюсь создать здесь. Ты ведь не захочешь, чтобы я бросил все это!

— Но от меня ты как раз этого и требуешь.

Джонатан дышал глубоко, стараясь побороть свое разочарование. В этом разговоре не было ничего нового. Две недели назад они беседовали о том же, когда вместе с Рут и Арни ходили в городскую ратушу. Там состоялась скорая гражданская церемония, на которой Сондра Мэллоун плакала, а Джонатан и Мики осознали горькую правду, которую никому из них не хотелось признавать.

— Я буду жить в нашей квартире у колледжа, — сказала Рут во время скромного свадебного обеда в маленьком ресторанчике недалеко от городской ратуши. — Эти шесть месяцев до выпуска станут решающими. Не могу же я каждый день приезжать сюда из Тарзаны.

Джонатан повернулся к Арни, который, как обычно, хранил спокойствие.

— Когда вы уезжаете в Сиэтл?

— Как только я завершу здесь все дела. Я продал свою половину бухгалтерской фирмы партнеру, и он уже взял нового сотрудника. В Сиэтле мне сразу придется начать с поиска работы. Рут приедет ко мне в июне.

Джонатан и Мики обменялись взглядами: оба понимали, на какие жертвы идут их друзья…

Джонатан резко встал, чувствуя, что его разочарование переходит в бессилие. Он привык добиваться своего, управляя событиями на съемочной площадке.

— Мики, давай покатаемся, — вдруг сказал он, подходя к шкафу, чтобы забрать свою ветровку. — Я чувствую, что меня одолевает клаустрофобия.

К удивлению девушки, вместо того чтобы поехать к океану, Джонатан повел свой «порше» к автомагистрали Сан-Диего, затем на север, пока не оказался на автомагистрали Вентура, и направился на запад. Оба молчали, каждый старался придумать новые слова, новые убедительные аргументы, а когда машина ехала через Вудленд-Хиллз к малонаселенному уголку долины Сан-Фернандо, Мики начало одолевать любопытство.

Вскоре Джонатан свернул с кольцевой развязки и повел машину на запад, к горам, подальше от света и транспорта, и вскоре у них под колесами оказалась не асфальтовая, а грунтовая дорога. Долина осталась позади, машину окутала темнота. Наконец свет фар выхватил из тьмы ржавый решетчатый забор и поржавевший знак с надписью: «Не въезжать». Джонатан остановил машину и выключил двигатель.

— Где мы? — спросила Мики.

Он повернулся к ней в темноте и коснулся ее волос:

— Я не хотел тебе показывать это. Я собирался открыть это место в торжественной обстановке. Пойдем.

Джонатан вел ее за руку, следуя за белым пятном света от фонаря. Под их ногами хрустел гравий. Ночь была холодной, и темнота казалась почти зловещей. Он остановился перед закрытыми на цепь воротами, на которых висел выдержавший натиск природы знак с надписью «Частная собственность», и отпустил ее руку.

— Что ты собираешься делать? — шепотом спросила она.

— Сейчас увидишь.

Он достал ключ, и через мгновение ворота открылись перед ними. Джонатан снова взял Мики за руку и повел ее дальше.

Сначала казалось, что они идут в никуда, в огромную мрачную пустоту, которую не назовешь ни землей, ни небом, но, когда фонарь Джонатана стал выхватывать куски земли то тут, то там, Мики начала кое-что различать. Массивные здания и склады, фасады магазинов с разбитыми витринами и облупившейся краской, уцелевшие участки тротуара, накренившийся дорожный знак. Это был жуткий покинутый город.

— Где мы? — вздрогнув, снова прошептала она.

Это место Мики не нравилось.

— Старая киностудия Моргана. Она закрылась в тридцатых годах. Киностудию бросили, и она разрушается.

— Киностудия?

Они углубились в темноту, шли мимо силуэтов старых зданий, натыкались на какие-то обломки, после чего впереди послышался шум разбегавшихся мелких существ.

— Старик Александр Морган был тираном и безумцем, — говорил Джонатан приглушенным голосом, словно боясь разбудить спящих призраков. — Но он делал превосходные немые фильмы. Он был гением, однако к концу жизни, когда появилось звуковое кино, фильмы Моргана изменились. Они стали какими-то неестественными и странными… Дело кончилось тем, что Моргана уволили.

Мики всматривалась в ночь, пытаясь увидеть то, что видел Джонатан, и ощущая в темноте присутствие неприкаянных духов из великого прошлого кино.

— Почему ты привел меня сюда?

Он остановился, повернулся к ней, и в слабом свете звезд Мики увидела его напряженный взгляд.

— Мики, я купил все это, — сказал он. — Я хочу вернуть этому месту жизнь.

— Но… разве здесь не одни развалины?

— Да, много развалин, но многое здесь можно спасти. И не только здания и опоры. Мики, главное — это земля. Это место идеально расположено. Когда пионеры кинематографии впервые прибыли в Калифорнию, выбрали это место из-за живописного ландшафта и солнца, которое светит круглый год. Днем ты бы увидела, что это место будто создано для съемки.

Он отвернулся и направил фонарь на призрачные фасады.

— Если бы только ты видела то, что я вижу, — прошептал он. — Мики, я не собираюсь всю жизнь делать любительские фильмы. Я хочу делать значительные вещи, чтобы зрителям было что смотреть. Помнишь нашу первую встречу? Ты говорила, что тебе кажется, будто фильмы снимаются, когда кругом много ламп, парусиновых кресел и народу. Мики, приезжай сюда через полгода, и ты увидишь как раз это.

Как и много раз прежде, Мики почувствовала, что энергия Джонатана заполняет все вокруг, разжигает, в тот же миг увидела то, что видел он. Затем все исчезло, ибо Мики вдруг поняла, для чего Джонатан Арчер привез ее сюда: он хотел вытеснить ее мечту своей.

— Мики, выходи за меня замуж, — тихо сказал он, не глядя на нее и не касаясь ее. — Оставайся здесь, будь моей женой и помоги мне построить это.

— Не могу, — прошептала она.

— Не можешь? Или не хочешь?

— Я хочу, Джонатан. Ты же знаешь. Я очень хочу провести всю оставшуюся жизнь с тобой. Если бы ты знал, как часто я думаю об этом, как четко вижу эту идиллию: мы с тобой вместе, у нас дети, мы делимся…

Он крепко взял ее за плечи. Его лицо было совсем близко.

— Мики, я вижу то же самое.

— Но разве это возможно?

— Да, если мы захотим. Ты останешься в Лос-Анджелесе, и мы оба сделаем все, чтобы сбылись наши мечты. Мики, останься со мной. Я умоляю тебя!

Мики почувствовала, как глаза ее наполнились слезами, и вдруг тишину ночи пронзил странный звук.

— Что это? — вздрогнул Джонатан.

Мики опустила руку в сумочку:

— Это мой зуммер.

Его руки соскользнули с ее плеч:

— Он случайно запищал?

— Нет.

Джонатан на мгновение умолк… и тут разразилась буря. Он выхватил аппарат с зуммером из ее рук и закричал:

— Мики, даже одну ночь спокойно провести нельзя! Ночь, которая предназначалась только для нас! Ты поэтому не пила шампанское? Тебе надо было остаться трезвой? Мы занимались любовью, а ты все уже знала? Мы отмечали завершение съемки моего фильма, а ты все уже знала? Ты знала, что в любую минуту покинешь меня ради этой больницы!..

Мики и опомнится не успела, как рука Джонатана описала дугу в воздухе и зуммер улетел в ночь, словно крохотный НЛО. Затем он грубо схватил ее:

— Неужели ты так поглощена собой, что не можешь уделить мне один вечер? — Он тряхнул ее. — Скажи мне, о чем ты думала, когда мы занимались любовью? О хирургии? О пациенте в палате «С»? — Он сердито оттолкнул ее и отвернулся.

Мики схватила его за руку:

— Джонатан, разве ты не видишь: моя мечта не менее важна, чем твоя?! И чтобы она сбылась, требуется не меньше времени и усилий! Срочный вызов — часть моей работы, так же как любая деталь, связанная со съемкой кинофильма — часть твоей работы. Я этим не могу не заниматься. Если я откажусь от этого, я откажусь от самой себя. — Ее голос стал тише. — Ты же видишь, Джонатан, я люблю тебя. Но как ты не понимаешь — из этого ничего не получится! Мы слишком похожи, мы особые, живем в двух разных мирах, и каждый из нас полон решимости осуществить свою мечту. Мы можем остаться вместе только в одном случае — если один из нас откажется от того, что делает его тем, кто он есть. Я обязана поехать на Гавайские острова, а ты должен остаться здесь и построить свою киностудию, создавать фильмы. Я тоже не хочу, чтобы ты отказался от этого, я не хочу жить с тенью мужчины. Ты хотел бы жить с той, кто составляла лишь половину меня?

Джонатан Арчер обнял ее, спрятал лицо в ее волосах, и Мики заплакала.

Стоял ослепительно яркий апрельский день: вдруг появились лилово-алые бугенвиллии, на палисандровых деревьях вспыхнули тысячи крохотных пурпурных цветков, распустились желтые и оранжевые розы, пламенели кактусы. Все это выделялось на фоне изумрудных лужаек и белых зданий колледжа Кастильо.

На самом краю отвесной скалы стояла Мики, ее высокая стройная фигура чуть покачивалась на ветру. Тысячи миль водного пространства отделяли ее от Гавайских островов. Мысленным взором Мики почти видела их. Гостиницы, широкие песчаные пляжи, зеленые лагуны и в самом центре всего этого «Виктория Великая», куда ей так отчаянно хотелось попасть.

Как же ей оставить Джонатана?

Он звонил каждый день, умолял встретиться, но Мики страшилась этого. Раны не заживают, если их слишком часто бередить. Им лучше расстаться навсегда. Джонатан не хотел этого. Мики знала, на что он надеялся: в «Виктории Великой» отвергнут ее кандидатуру, ей придется остаться, и все само собой разрешится.

В глубине ее души затаилась та же мысль.

Мики взглянула на часы. Пора идти. Настал момент истины, и сегодня обнародуют ответы на заявления об интернатуре. Церемония состоится в Эрнандес-Холле, где декан Хоскинс торжественно вручит конверт каждому из семидесяти четырех студентов выпускного курса.

Мики сидела между Сондрой и Рут, которые не волновались столь сильно, как остальные студенты. Поскольку Рут отработала три лета в родильном отделении больницы Сиэтла, куда она подала свое заявление, ее без проблем брали в интернатуру. Сондра свои заявления отправила в больницы Аризоны и Нью-Мексико. Она не сомневалась, что ей удастся провести некоторое время с родителями, прежде чем отправиться в Африку осуществлять свою мечту.

Мики сидела как на иголках. Она знала, что три ее однокурсника тоже обратились в «Викторию Великую», и это были опасные конкуренты. Сейчас она думала о других знаменитых медицинских заведениях страны — о Гарварде, Беркли, Калифорнийском университете, выпускавших специалистов, у которых тоже вполне могло возникнуть желание попасть в «Викторию Великую». Пока раздавали конверты и вокруг звучали возгласы радости и разочарования, Мики увидела, что один из ее конкурентов оборачивается и обнимает своего соседа. У Мики упало сердце. И в то же время ей пришла в голову мысль: «Зато теперь я смогу остаться с Джонатаном».

Дрожащими руками Мики открыла свой конверт, и, когда прочитала, что там написано, испытала нечто вроде шока.

Большинство выпускников остались на вечеринку — колледж угощал их вином и сыром, но Мики, Сондра и Рут решили пойти домой. Когда они вошли, звонил телефон.

Звонил Джонатан, он был взволнован:

— Мики! Ты не угадаешь! Меня выдвинули на «Оскар»! Я только что получил телеграмму. Лучший документальный фильм! В мою честь старики сегодня устраивают торжественный ужин. Мики, я хочу, чтобы ты на нем была, чтобы ты пошла вместе со мной. Позволь мне заехать за тобой. Мики, отпразднуем вместе.

— Джонатан, меня приняли в «Викторию Великую».

Он умолк.

— Мики, я хочу чтобы ты была рядом, когда мне вручат «Оскар». Я хочу, чтобы мы поженились. Я приеду за тобой…

— Не могу Джонатан.

Он долго молчал.

— Хорошо, Мики, — наконец сказал он. — Оставляю это на твое усмотрение. Сегодня в восемь часов вечера я приду к колокольной башне колледжа. Буду ждать десять минут. Решай сама. Если хочешь выйти за меня замуж, если хочешь провести оставшуюся жизнь вместе со мной, если ты меня любишь, Мики, ты придешь.

— Я не приду, Джонатан.

— Нет, придешь. Я знаю, ты не покинешь меня. Не в такой час. В восемь у колокольни.

Мики вернулась к океану, ее тянули бесконечная полоса песка и вечно накатывающиеся на берег волны, словно в шуме можно было услышать ответ на любой вопрос. Мики сидела в обществе куликов, бегавших кругом, раскапывавших песок острыми носами. На этом изгибе пляжа терялись все следы цивилизации; позади, за монтеррейскими соснами и кустами толокнянки, стоял медицинский колледж.

Мики подтянула ноги и прижала лоб к коленям. Она столь многого добилась, но предстояло добиться еще большего. Ее жизнь наполнена противоречиями: она отказалась от того, чем больше всего дорожила, ради того, к чему больше всего стремилась; отказалась от одной мечты, чтобы ухватиться за другую.

Но она знала, каково будет ее решение. Когда Крис Новак стер пятно с ее лица, он дал ей шанс в жизни. Тогда Мики и поклялась себе вернуть этот долг. Но ее долг Крису Новаку нельзя было измерить деньгами. Это был долг сердца. Его можно было оплатить, идя по стопам замечательного хирурга, продолжая начатую им работу, и дарить несчастным надежду. Здесь было нечто большее, чем мечта Мики стать врачом: долг обязывал ее стремиться к совершенству.

Мики потеряет Джонатана. Она будет горевать по этой утрате. Она будет всегда любить его. Но Мики знала, что ей следует делать.

Наверно, это был самый скверный вечер в ее жизни. Ей пришлось буквально бороться с собой. По мере того как стрелки приближались к восьми часам, ее мучения росли.

Мики представила, что Джонатан один сидит у колокольни…

Бежать к нему. И стать один раз в жизни по-настоящему любимой.

Лететь на Гавайские острова. Ухватиться за будущее, которое предназначено для нее. И она знает это.

Восемь ударов колокола прозвучали над колледжем и океаном, волны унесли этот звон на манящие острова, покрытые белым песком. Все же Мики, затаив дыхание, сидела, уставившись на входную дверь и ожидая, что Джонатан Арчер вот-вот ворвется в комнату и заключит ее в свои объятия.

Мики смотрела и смотрела, но он не пришел.

15

Это была красивая церемония. Казалось, сам июньский день решил оказать честь семидесяти четырем новоиспеченным врачам, и природа исполнила свою лучшую симфонию: кругом все цвело, небо было ясным, с океана дул нежный бриз, временами с берега взлетали крачки. Было не слишком тепло и не слишком холодно. В такие дни носят платья без рукавов и ослабляют галстуки. Программа дня не требовала большого напряжения — немного серьезных вещей уживались с академическим юмором.

Выпускники топтались на траве, облачившись в пурпурные колпаки и халаты, какие носят в колледже Кастильо, и перекинув через плечо атласные докторские палантины бледно-голубого и устрично-белого цветов. Они весело общались с друзьями и родственниками, которые стояли на квадратной площадке.

Рут оказалась в самом центре этого неугомонного улья; две объединившиеся семьи отдавали должное своей выпускнице, по очереди нежно касаясь руками ее выпуклого живота. Две матери и два отца встретились впервые и обнялись, все члены семейств Ротов и Шапиро начали робко знакомиться. Казалось, что даже отец Рут полностью наслаждался этим мгновением и поздравлял себя с тем, что произвел на свет дочь, которая стала первой выпускницей курса.

— Значит, Рути, ты нас всех обвела вокруг пальца, — сказал он, крепко обнимая ее. — Ты оказалась на самом верху. Так-так… Надеюсь, это означает, что ты собираешься остепениться. Теперь тебе нечего и думать о медицинской практике, раз ты уже завела семью. Твое место — дом. Возможно, все же это не было пустой тратой времени. Как знать, когда-нибудь этот диплом может тебе пригодиться.

Несколько выпускников остались одни, к ним никто не приехал. В их числе была и Мики. Она ходила среди толпы, улыбалась, принимала похвалы, пожимала руки штатным медикам и администраторам, фотографировалась вместе с однокурсниками, с одной стороны, завидуя, что им уделяется столько внимания, а с другой — как-то странно радуясь возможности побыть одной. «Отныне я буду одна — вот как я буду жить». Мики знала, что Сондра не успокоится до тех пор, пока не найдет мужчину своей мечты. Рут и Арни будут вместе. А ей, Мики, предначертано остаться одной. И смирившись с этим, она поверила, что сможет так жить.

Мики вспомнила последний разговор с Джонатаном, тот вечер, когда он звонил и просил ее прийти к колокольне, а она не пришла. Она вспомнила, когда видела его в последний раз — по телевидению. Ему вручали «Оскар» за лучший документальный фильм. Как красиво он смотрелся, каким энергичным казался! Теперь она ему не нужна, поэтому ее жизнь должна стать свободной от обременительных связей. Тем не менее Мики знала, что всегда будет помнить его, ибо он у нее был первым…

Мики подошла к тому месту, где собрались ее друзья с семьями. Она чувствовала напряжение, была буквально заряжена ожиданием будущего. «Куда мы держим путь? Что уготовила нам судьба?» Мики знала, что последние четыре года — лишь прелюдия, великие приключения еще впереди. Радуясь, что все здесь скоро закончится, Мики невольно загрустила: скоро три подруги расстанутся, и у каждой начнется своя жизнь.

Пока Мики знакомили со всеми, она не могла не заметить, что Арни ведет себя необычно тихо. Она знала, что это из-за диплома: Рут распорядилась записать на нем не фамилию Ротов, а свою девичью — Шапиро. Арни обиделся.

Здесь же находились загоревшие под солнцем Аризоны родители Сондры. Пожимая руку Мики, мистер Мэллоун сказал:

— Словами не могу выразить, как мы гордимся вами, девочки! Сондра говорит, что вы, Мики, едете на Гавайские острова. А наша девочка отправляется в Африку выполнить Божью волю.

Когда общее волнение пошло на спад, Мики, Сондра и Рут отправились домой, в свою квартиру, думая, что сегодня они в последний раз вместе шагают по выложенной каменной плиткой дорожке.

Часть третья

1973–1974

16

Один чемодан был набит инструментарием и медикаментами, которые для миссии собрали сотрудники больницы, а другой, поменьше, — одеждой и несколькими личными вещами, которые Сондра решила прихватить с собой. Она не спускала глаз с темнокожих носильщиков, которые тащили за собой тележки и сваливали багаж в центре отведенного для него места. Кругом царил хаос: туристы опасались, что их багаж может не долететь до Кении; мужчины, потевшие в деловых костюмах, старались завести полезные знакомства; недовольные матери пытались утихомирить капризных чад; команда игроков в гольф из Англии протискивалась сквозь толпу пассажиров, пытаясь заполучить свои украшенные монограммами сумки. Лица осунулись после долгого полета, глаз коснулся ободок усталости, все были раздражены. Сондра выделялась из этой толпы — молодая женщина в синих джинсах, ковбойских ботинках и выцветшей футболке аризонского университета.

Она посмотрела на часы. В Финиксе сейчас было ровно восемь вечера. Наверно, сейчас по коридорам больницы с грохотом катятся пустые тележки, на которых развозят ужин, а доктор Макреди терроризирует новую группу интернов. Он неожиданно попросил Сондру остаться. Доктор Макреди, ходячая гранитная плита, который, как ей казалось, всегда недолюбливал ее. Он удивил ее, сказав: «Мэллоун, вы очень хороший врач. Вы нам нужны. Не уезжайте в Африку, оставайтесь здесь и практикуйтесь в какой-нибудь специальности». Сондра была польщена, она обрадовалась, узнав, что прошла трудный класс Макреди со столь высоким результатом. Но она дала слово преподобному Ингелсу и этой миссии поехать в Африку, землю своих предков.

Миссия Ухуру находилась в местности, поросшей колючим кустарником, — между Найроби и Момбасой. Это была одна из старейших миссий в Кении и обслуживала очень большую территорию, удовлетворяя главным образом потребности племен таита и масаи. Когда Сондра сказала преподобному Ингелсу, что не верит в Бога и не сможет проповедовать, тот ответил: «Проповедников у нас множество, Сондра. У нас имеется длинный список добровольцев-евангелистов. Но нам отчаянно не хватает врачей, особенно таких, как вы, которые практикуют медицину широкого профиля. Вы понадобитесь в больнице миссии, чтобы помочь обучить коренных жителей гигиене и основам здравоохранения, выезжать на места и лечить коренных жителей, которые не могут добраться до миссии. Поверьте мне, Сондра, тем самым вы будете исполнять волю Господа».

Толпа начала редеть, когда люди потекли в таможню и иммиграционный отдел. Сондре говорили, что из миссии ее встретят, но к тому времени, когда она забрала свои сумки, никто ею не поинтересовался. Она начала тревожиться. Наконец Сондра заметила мужчину, который шел к ней. Приблизившись, тот резко спросил:

— Доктор Мэллоун?

— Да, — ответила Сондра и позволила ему забрать два своих чемодана.

— Я доктор Фаррар, — кратко представился он, резко повернулся и двинулся в сторону толпы. — Следуйте за мной, — велел он, не глядя на нее и не улыбаясь. — Когда откроют новый аэропорт, дела пойдут лучше.

Когда они наконец вышли из здания таможни, их встретило прохладное и солнечное кенийское утро. Они пошли к фургону «фольксваген», раскрашенному, к удивлению Сондры, отвратительными полосами под зебру. Дерри Фаррар не разговаривал, пока на своем неуклюжем средстве передвижения выезжал из аэропорта и с трудом пробивался по забитой машинами дороге, а Сондра, чувствуя себя неловко от этого ледяного молчания, и не могла придумать, что сказать.

Дерри Фаррар был привлекательным мужчиной. В брюках цвета хаки и рубашке с закатанными рукавами, бронзовый от загара, он казался Сондре легендарным белым охотником из давних времен. Он держался прямо и был наделен широкими плечами и спиной молодого человека, но Сондре показалось, что ему должно быть не меньше пятидесяти. Он казался человеком, существовавшим меж двух миров. Черные волосы доктор Фаррар носил по моде английского сельского джентльмена — они были разделены на косой пробор и зачесаны назад. Волосы его уже начали серебриться у висков, а речь была изысканна и вежлива. Однако загорелую грудь, которую обнажал открытый ворот рубашки, на Флит-стрит вряд ли сыщешь.

Но больше всего Сондру заинтриговало его лицо — открытое, и в то же время с печатью тайны. Черные брови, изогнутые и густые, придавали ему вид человека, который слишком часто и слишком долго сердится, а серо-голубые со стальным блеском глаза казались строгими и… бездонными. Это лицо было воплощением противоречий и казалось столь же привлекательным, сколь и отталкивающим.

Машина поехала по двухполосному шоссе, по обе стороны которого тянулись красивые луга, пастбища и каскадами росли бугенвиллии, напоминая о колледже Кастильо. Сондре показалось, что они проехали мимо большой вязанки хвороста с ногами. Затем Сондра заметила, что это женщина, согнувшаяся под непосильной ношей. Она тяжело брела вслед за высоким гордым мужчиной, руки которого были совершенно свободны.

Сондра едва сдерживала волнение. Она не могла поверить, что наконец-то оказалась здесь, после долгих лет мечтаний, тяжелой работы и раздумий.

Увидев на обочине жирафа, который общипывал края акации, она воскликнула:

— Боже мой, посмотрите!

— Это Национальный парк Найроби, — объяснил Дерри.

— Доктор Фаррар, у миссии есть животные?

— Зовите меня Дерри. Здесь мы все обращаемся друг к другу по имени. Да, животные есть. Вы принимаете таблетки от малярии?

— Да.

— Хорошо. У нас уже было несколько вспышек. Принимайте их все время, пока будете здесь.

— Я и собираюсь, — весело ответила она. — Купила запас на целый год.

Доктор Фаррар оторвал глаза от забитой машинами дороги и одарил ее взглядом, который говорил: «Ты и месяца здесь не продержишься». Сондра быстро отвернулась и снова начала смотреть в окно.

«Фольксваген» проехал по кольцевой развязке в сторону знака с надписью «Аэропорт Вильсон». Когда они подъехали к аэровокзалу, хотя и не столь многолюдному, как прежний, Сондра нахмурилась:

— Разве мы не едем в миссию? — спросила она, когда Дерри собрался выходить.

— До нее двести миль. Ехать туда нам пришлось бы целый день.

Они недолго задержались в аэропорту, затем вышли на бетонированную площадку. Сондра огляделась, надеясь увидеть большие самолеты компании «Ист-Африкен». Но не тут-то было: она поняла, что Дерри ведет ее к видавшему виды самолету с одним двигателем.

Он запрыгнул на крыло, открыл дверцу, затем протянул руку, чтобы помочь ей забраться в самолет.

— О боже, — произнесла она и тихо засмеялась. — Как вы думаете, он долетит?

— Надеюсь, вы не боитесь летать. Это самолет миссии. На нем вы облетите всю Кению. Поднимайтесь.

Когда Сондра расположилась на маленьком сиденье, доктор Фаррар сказал:

— Через минуту вернусь. — И спрыгнул на землю.

Прошло пять, затем десять и, наконец, пятнадцать минут, пока Дерри завершил тщательный осмотр самолета. Затем он через замшу наполнил бак бензином.

Подойдя к тому борту, по которому она сидела, чтобы что-то проверить внизу, Дерри посмотрел на нее, и снова на его лице мелькнуло выражение, которое свидетельствовало, что встреча с ней по непонятной ей причине его не радует.

Сондра не придала этому значения. Она не допустит, чтобы раздражение одного мужчины, каковы бы ни были у него на то причины, испортило этот особенный момент, ведь она прибыла в Африку после столь долгого ожидания.

Сондра импульсивно открыла сумку и стала рыться среди таблеток от укачивания, бумажек от конфет, документов и вытащила конверт с почтовой маркой Гонолулу. Последнее письмо Мики писала второпях. У нее начался второй год работы в «Виктории Великой», и времени на личную жизнь почти не оставалось. В конверте вместе с Микиным письмом Сондра хранила памятные подарки: фотографию Рут, сидевшую на диване с одиннадцатимесячной Рейчел на руках (у нее снова рос живот в ожидании второго ребенка); поляроидный снимок Мики на закатном пляже Вайкики — подруга удивленно смотрела через плечо на кого-то позади себя. Сондра улыбнулась лицам на фотографиях и подумала: «Рут и Мики, я здесь. Я добилась своего».

Вскоре Дерри забрался на место пилота и запер дверь. Прежде чем завести двигатель, он спросил:

— Помолиться не желаете?

— Простите, не поняла.

— Не хотите помолиться перед тем, как мы взлетим?

Сондра удивленно смотрела на него:

— Возможно, я нервничаю из-за предстоящего полета, но это не повод для того, чтобы надо мной смеяться.

На долю секунды выражение его лица изменилось, черты разгладились, черные брови поднялись, на губах мелькнуло подобие улыбки:

— Извините. Я не смеялся над вами. Члены миссии всегда читают молитву, прежде чем отправиться в путь, даже если идут пешком.

— Ой, — произнесла смущенная Сондра. — Извините, я не… — Она заволновалась и отвернулась. — Нет… спасибо.

Самолет парил над покрывалом зеленых холмов, усеянных клочками красной почвы. Сондра не могла насытиться этим видом, она подалась вперед, чтобы широко раскрытыми глазами лучше рассмотреть открывавшийся вид. Наконец зеленый покров сменила рыжевато-коричневая трава, усеянная карликовыми деревьями.

— Посмотрите вон туда, — Дерри перекричал шум самолета. — Вам везет. Обычно она скрыта облаками, не многим удалось ее увидеть.

Сондра посмотрела вперед на покрытую снежной шапкой гору, поднимающуюся над равнинами.

— Килиманджаро? — спросила Сондра, зачарованная видом.

— На суахили[14] она называется kilima, что означает «холм». У этого холма есть имя — Нджаро.

От удивления затаив дыхание, Сондра восторгалась диарамным ландшафтом Африки: красно-желтыми и коричнево-желтыми коврами, спускавшимися с бледно-лиловых гор и снова взбиравшимися на них. Усеянный деревьями с плоскими кронами и передвигающимися стадами диких животных, этот ландшафт словно приглашал перенестись в прошлое, взглянуть на мир, когда он только зарождался. Над континентом уверенно возвышалась вечно покрытая снежной шапкой гора Килиманджаро, на территории соседней Танзании.

Сондра была потрясена, она не могла вымолвить ни слова. Ее охватила эйфория, почти парализующий восторг. Такое она пережила раньше, когда Рик Парсонс раскрыл мозжечок маленького мальчика и вырезал опухоль. Сондра испытала почти мистическое чувство, она обнаружила место и цель, точно узнала, куда поедет и для чего. Сейчас это чувство снова наполнило Сондру точно так, как и раньше, и она вздрогнула.

Когда Дерри взял курс на восток, внизу открылся поразительный вид суровой красной пустыни, резкий первобытный ландшафт, напомнивший ей о районах юго-западной части Америки. Перекрикивая шум двигателя «Сесны», Дерри объяснил, что это Национальный парк Тсаво, один из крупнейших в мире заповедников животных. Он тянулся на многие мили, казалось, до самого края земли. И тут Сондре показалось, что она увидела нечто другое.

— Что это? — крикнула она, показывая прямо вниз.

Дерри достал бинокль и навел его на землю.

— Это слон, — сказал он, передавая ей бинокль. — Он еще жив.

Сондра навела бинокль, пристально посмотрела на слона и убрала бинокль.

— Слон умирает, — крикнул Дерри. — Вот почему он лежит на боку. Браконьеры добрались до него. Эти негодяи ждут, когда животные придут на водопой, и расстреливают их, словно уток. Они стреляют в них отравленными стрелами и затем идут по следу раненых, умирающих животных. Обычно на это уходит не один день. Когда бедное животное наконец умирает, появляются браконьеры, спиливают бивни и оставляют тело слона.

— Разве с этим ничего нельзя поделать?

— Как? Этот парк представляет собой восемь тысяч квадратных миль девственной природы, а охраняет его лишь горсточка людей. Их окружает мир, жадный до слоновой кости, рогов носорога, шкур леопарда. До тех пор пока за это платят хорошие деньги, у животных-бедолаг мало шансов уцелеть. Я сообщу об этом, когда мы прилетим на место, но это ничего не даст. Браконьеры сейчас там, внизу, и знают, что мы заметили животное. К тому времени, когда до него доберется рейнджер, браконьеры уже уйдут, спилив бивни еще до того, как умрет бедный слон.

Вскоре самолет пошел на посадку.

— Лучше держитесь покрепче! Мне надо пролететь над посадочной полосой!

Не успела Сондра уцепиться за что-либо, как «Сесна» внезапно устремилась вниз.

— Проклятые гиены! — крикнул Дерри. — Никак не отгонишь их от посадочной полосы!

Самолет совершил еще один круг, и к тому времени, когда он, подпрыгивая, катился по грунтовой полосе, у Сондры закружилась голова.

— Вы привыкните к этому, — сказал Дерри, помогая ей спрыгнуть с крыла.

Пока он доставал из самолета чемоданы, пачку писем и несколько мешков, Сондра осматривала новые окрестности.

Позади нее в безграничный простор равнины уходили желтая трава, скрюченные деревья и красная почва. Но перед ней был другой ландшафт: зеленые холмики тянулись к основанию высоких, окутанных туманом скал. Недалеко от посадочной полосы виднелись аккуратная рощица деревьев, живые изгороди и группы зданий — миссия. И сразу за всем этим Сондра увидела круглые хижины, холмы и долины, усеянные маленькими клочками обработанной земли.

Сондра почувствовала, как подошел Дерри, и услышала его голос:

— Странно, никто не вышел встретить вас.

Сондра повернулась и увидела, что он стоит, сердито сдвинув брови. Затем они услышали нечто похожее на крик, раздавшийся за оградой из деревьев и цветов. Дерри все бросил и сорвался с места. Ничего не понимая, Сондра устремилась за ним.

Они оставили позади столбы ворот и оказались под знаком, на котором были вырезаны слова: МИССИЯ УХУРУ. Во дворе собралась толпа: африканцы в одеяниях с яркими узорами и белые в одежде цвета хаки. Они показались Сондре не то разозленными, не то напуганными. Толпа расступилась, когда в нее вторгся мужчина — крупный африканец в рубашке и шортах цвета хаки, фетровой шляпе с широкими опущенными полями и служебным значком на груди. Сначала он совершал бесцельные зигзаги, а два человека гнались за ним. Затем он вдруг бросился влево и направился прямо к Сондре. Та застыла, мужчина столкнулся с ней и сбил ее с ног.

— Остановите его! — донесся до нее чей-то голос. Сондра видела, как Дерри подбегает к ней, за ним еще один белый человек со стетоскопом на шее. На том была клетчатая рубашка и синие джинсы.

Встав на ноги и отряхнув пыль с одежды, Сондра услышала, что крики становятся громче, и увидела, как еще двое мужчин присоединились к погоне. Преследуемый бежал, как сумасшедший, уклоняясь от тянувшихся к нему рук, и вдруг без видимой причины свалился на землю, словно его срезала пуля. Чернокожий лежал и корчился в пыли.

Дерри и мужчина в синих джинсах тут же опустились на колени возле упавшего. Сондра побежала к ним, а остальные, тараща глаза и бормоча, подались назад.

— Не знаю, что случилось, — сказал второй, в синих джинсах, с сильным шотландским акцентом, и покачал светловолосой головой. — Я собрался осмотреть этого человека, но не успел дотронуться до него, как он бросился бежать из лечебницы.

Стоя на коленях, Дерри пристально смотрел на черное лицо, искаженное гримасой боли. Глаза больного закатились, видны были одни белки, на его губах появилась пена и кровь. Сондра опустилась на колени рядом с ним и прижала два пальца к пульсирующей сонной артерии сраженного ударом мужчины.

— У него припадок, — сказала Сондра. Затем подняла голову и взглянула на мужчину напротив себя. Тот хмуро смотрел на черное лицо и явно был озадачен. — Что произошло? — спросила она.

— Не знаю. Я даже не успел разглядеть его. Не представляю, почему он пришел в лечебницу.

— Я знаю, — сказал Дерри, вставая и отряхивая руки. — Я знаю этого человека. Он чиновник в министерстве общественных работ в Вои.

Сондра посмотрела на потерявшего сознание человека. Приступ отпускал его.

— Возможно, приступ вызвали наркотики, — пробормотала она, думая вслух. — Мне неизвестна болезнь, первичные симптомы которой могли бы заставить человека так бегать.

Сондра по очереди приподняла его веки, убедившись, что зрачки нормальные, одинаковых размеров, реагируют на свет, и почувствовала, что ее недоумение растет. Любые симптомы которые она могла вспомнить, пришлось отбросить, поскольку все они включали ухудшение моторики и координации движений. Но, с другой стороны, возможно отравление алкоголем или каким-нибудь веществом, вызывающим галлюцинации…

Шотландец, стоявший на коленях напротив Сондры, смотрел на нее некоторое время, словно только что заметил, и наконец сказал:

— Давайте уложим его в постель и будем внимательно наблюдать за ним. Мы мало что сможем сделать для этого человека, пока не выясним причину. — Он оглянулся и жестом подозвал двух африканцев, вертевшихся рядом. — Kwenda, tafadxali[15].

Но те не двинулись с места.

— Нам самим придется отнести его, — сказал Дерри, беря мужчину за лодыжки. — Они не дотронутся до него.

Сондра поднялась на ноги:

— Почему?

— Им страшно.

Сондра шла рядом, пока мужчины несли в лечебницу потерявшего сознание чиновника.

— Вы, должно быть, Сондра Мэллоун, — сказал шотландец, с трудом неся тяжелое тело. — Мы с нетерпением ждали вашего приезда. Я Алек Макдональд. Добро пожаловать в Африку.

Когда мужчину положили на больничную койку, Сондра помогала Алеку Макдональду провести обычный неврологический осмотр. Оба ничего не могли понять. Обнаруженные симптомы не относились ни к одной известной им болезни. Хотя зрачки мужчины оставались нормальными и реагировали на свет, он не реагировал на весьма болезненное стимулирование. Оба врача поставили капельницу и отправили медсестру за катетером, чтобы проверить, как функционируют почки пациента. Наконец, еще раз измерив давление и убедившись, что оно ниже семидесяти, Сондра сказала:

— Он входит в шоковое состояние. Нам лучше дать ему допамин, чтобы поддержать давление. Следует также немедленно сделать анализ крови и вызвать токсиколога…

Услышав краткий возглас «Ха!», оба врача подняли головы. Только что вошедший Дерри встал у койки, скрестив руки на груди.

— Допамин! Вызвать токсиколога! Как по-вашему, где вы находитесь? В больнице Северного Лондона?

— Дерри, что ты имел в виду, когда сказал, что знаешь, почему он пришел в лечебницу? — спросил Алек Макдональд.

— Я знаю этого человека и, думаю, понял, что с ним происходит.

Сондра обвила пальцами чашечку стетоскопа, висевшего у нее на шее. Она сняла его с крючка на стене, когда вошла в лечебницу.

— Что же с ним, по-вашему, не так? — спросила она.

— На нем лежит проклятие.

— Проклятие?!

Стальные глаза сверкнули, будто давая знать, что с ней бесполезно говорить. Дерри заговорил с Алеком Макдональдом:

— Этот человек украл чужих коз. Когда он не захотел вернуть краденое, хозяин коз обратился к местному колдуну, чтобы тот наслал проклятие на голову вора. — Дерри взглянул на голову, покоившуюся на подушке из полосатого тика. — Мы ничего не сможем для него сделать.

— Наверно, поэтому он и пришел в лечебницу, — тихо сказал Алек Макдональд. — Он, скорее всего, подумал, что лекарства белого человека могут спасти его, а в последнюю минуту струсил и убежал.

— Вы хотите сказать, что это чисто психологический недуг? — спросила Сондра.

— Нет, доктор Мэллоун, — ответил Дерри, собираясь уходить. — Это проклятие племени таита, к тому же самое настоящее.

Она посмотрела ему вслед, чувствуя раздражение и разочарование, затем обратилась к Алеку Макдональду, который стоял по другую сторону койки и с нескрываемым интересом изучал Сондру.

— Нам надо что-то предпринять, — сказала она.

Алек пожал плечами:

— Дерри сказал правду. Я читал о подобных случаях. Мы этому бедолаге ничем не сможем помочь. — Он улыбнулся, это была теплая, приятная улыбка. — Думаю, вам прямо сейчас не помешает выпить чашку чая.

Сондре стало легче на душе, и она рассмеялась.

— Это самые приятные слова, которые я услышала за целый день.

— Я только узнаю, куда запропастилась медсестра, и отведу вас в нашу шикарную столовую.

Доктор Макдональд снял соломенную шляпу с крючка у двери и надел ее.

— Горец вроде меня не рожден, чтобы жить под таким солнцем! — Он распахнул перед Сондрой дверь с сеткой и, тихо рассмеявшись, добавил: — Похоже, вы хорошо приживетесь под экваториальным солнцем. Через неделю станете шоколадной, как орех.

Во дворе кипела жизнь. Все вернулись к своим занятиям, которые прервал обезумевший человек. Вокруг себя Сондра видела дружелюбные лица. Большинство людей улыбались, а некоторые глазели на нее с нескрываемым любопытством. Двое механиков, ковырявшиеся в двигателе «лендровера», громко приветствовали ее на суахили.

— Доктор Мэллоун, они говорят: «Добро пожаловать в миссию!» Вам следует выучить суахили: в Восточной Африке все понимают этот язык.

— Вы, похоже, хорошо владеете им.

— О нет! Я здесь всего месяц. Я выучил самый необходимый минимум, вот и все. Вы убедитесь, что несколько наиболее употребительных слов вам очень пригодятся. А если вы скажете «Кеня» вместо «Кения», они полюбят вас еще больше.

— В чем же разница?

— Произношение «Кения» оскорбляет их национальную гордость со времен обретения независимости. «Кения» — это британское колониальное произношение. На суахили говорят и пишут: «Кеня».

Они подошли к большому сероватому зданию из стандартных блоков, крытому рифленой жестью. Снаружи, на веранде, скрытой за вьющимися растениями, в тени цветущих палисандровых и манговых деревьев, стояли давно некрашенные стулья и столы.

— Для нас это и столовая, и комната отдыха. Боюсь, не очень роскошная.

Когда ее глаза привыкли к недостатку освещения, она увидела простую комнату: от стен отслаивалась штукатурка, потолком служила рифленая жесть, у почерневшего камина стояли разные стулья и диван, а на другом конце комнаты — длинные столы со скамейками.

— Верующие одного из приходов штата Айова подарили нам телевизор, — сказал доктор Макдональд, ведя Сондру к столу. — Но нам от него толку мало: работает лишь один канал, и то по вечерам. По нему передают в основном кенийские новости. О событиях в мире сообщают мало. Присаживайтесь, пожалуйста. Нжангу!

Сондра села на скамейку, Алек Макдональд уселся напротив нее, бросив на скамью свою изодранную шляпу.

— Доктор Мэллоун, вы не представляете, как на вас приятно смотреть!

— О вас могу сказать то же самое, — ответила она совершенно серьезно. Алек Макдональд был приятным мужчиной со светлой кожей и правильными чертами лица, но Сондру больше подкупала его теплота и дружелюбие. Он был так непохож на смуглого и властного Дерри Фаррара.

— Нам никто не сообщил, что приезжает красивая молодая женщина, — сказал он. — Мы ждали мужчину. Извините… — Он обернулся. — Нжангу! Чай, пожалуйста!

Дверь позади доктора Макдональда закрывала занавеска из африканского батика. Вскоре занавеска качнулась и появился мужчина с чайным подносом в руках. Это был крупный и очень черный человек, со свирепым, недружелюбным взглядом, возраст его Сондра не могла определить. На нем были запыленные слаксы и выцветшая рубашка в клетку, а голову венчала скуфья. Позднее Сондра узнала, что этот головной убор сделан из желудка овцы, а сам Нжангу принадлежит к племени кикуйю, самому многочисленному в Кении. Преподобный Сандерс, руководитель миссии Ухуру, много лет назад обратил его в христианство, но все знали, что Нжангу тайно поклонялся старому Нгай, богу племени кикуйю, который обитает на вершинах гор.

Чернокожий гигант бесцеремонно поставил поднос и собрался уходить.

— Нжангу, — обратился к нему Алек Макдональд. — Познакомься с нашим новым врачом.

— Iri kanva itiri nda, — пробормотал чернокожий и скрылся за занавешенной дверью.

— Что он сказал? — спросила Сондра, пока Алек Макдональд разливал чай.

— Вы не должны обижаться на Нжангу. Он иногда ведет себя грубовато. Его имя на языке кикуйю означает «грубый и вероломный», и мне кажется, он иногда любит напомнить нам об этом.

— Но что же он сказал?

Позади них раздался голос, напугавший обоих:

— Он сказал, что если еда оказалась во рту, это еще не значит, что она попадет в желудок. — Сондра обернулась и увидела приближавшегося к ним Дерри Фаррара. — Это пословица племени кикуйю, которая означает примерно «цыплят по осени считают».

Сондра чуть нахмурилась и снова повернулась к Алеку Макдональду, который пожал плечами и сказал:

— Я не говорю на языке кикуйю.

— Нжангу хотел сказать, что одно ваше присутствие здесь еще не принесет пользу кому-либо из нас, — пояснил Дерри, тоже исчезая за занавешенной дверью.

— Доктор Мэллоун, не принимайте это слишком близко к сердцу, — сказал Алек Макдональд, ставя чашку перед Сондрой. — Люди здесь так часто испытывают разочарование, что больше ни на что не надеются.

— Какие разочарования?

— Многие приезжают сюда — немало хороших людей с добрыми намерениями, но по разным причинам не выдерживают и уезжают.

— Вы хотите сказать, что они бросают работу?

— Трудности им просто не по силам. — В дверях снова появился Дерри с бутылкой пива «Таскер» в руке. — Они приезжают с уймой всяких планов, размахивают своими добрыми намерениями, словно флагами, а через месяц собирают вещи, говоря нечто вроде того, что надо вернуться, чтобы проводить тетю Софи в последний путь.

Пока он говорил, в его темно-голубых глазах светился вызов. Сондре пришла в голову странная мысль, что Дерри Фаррар сейчас держит пари сам с собой на то, как долго здесь выдержит только что прибывший врач.

Сондра на секунду смело встретила его взгляд и сказала:

— Видите ли, доктор Фаррар, у меня нет тети Софи.

Когда тот ушел, Сондра попробовала печенье. Алек ласково сказал:

— Вам не следует обижаться на Дерри. Он неплохой парень. Но он, боюсь, немного циничен и еще не научился верить Богу. В некотором смысле я его за это не виню. Дерри видит, как через это место проходит слишком много людей. Он вводит их в курс дела, дает им время для акклиматизации, после чего то ли их охватывает тоска по дому, то ли они не могут привыкнуть к новой культуре, то ли испытывают разочарование — и уезжают. Особенно женщины-миссионеры. Они приезжают сюда исполненные энтузиазма и ожидают, что местные толпами повалят в миссию за спасением души. Но все получается совсем не так.

Несколько минут оба молча пили чай, и Сондра почувствовала, как ее тело охватывает усталость. Двадцать четыре часа назад она покинула Финикс и все время провела в пути, успевая немного вздремнуть в самолетах и на аэровокзалах, а теперь наконец оказалась в странной и чужой стране, среди дружелюбных и не очень дружелюбных людей, дышала новым воздухом, слышала незнакомые звуки за стеной. Ее тело продолжало жить в ночном режиме, а день только начинался.

— Я намерена провести здесь полный год, — спокойно сказала она.

— Я в этом не сомневаюсь. И Господь даст вам силы для этого.

— Как долго вы пробудете здесь, доктор Макдональд?

— Как и вы, я обещал им целый год. И, пожалуйста, зовите меня Алеком. Я знаю, что мы станем друзьями.

— Здесь есть постоянный персонал помимо преподобного Сандерса и его жены?

— Да, небольшой постоянный штат есть. Это те, для кого миссия стала домом. Например, Дерри.

Сондра разломила еще одно печенье и положила обе половинки на блюдце.

— Дерри всегда такой жесткий? Довольно странное поведение для христианского миссионера.

— О! Дерри не миссионер. По крайней мере, не в том смысле, в каком вы имеете в виду. Он атеист и не скрывает этого. — Алек Макдональд покачал головой. — Насколько мне известно, преподобный Сандерс много лет пытается спасти душу Дерри, но пути Господни неисповедимы. Дерри приехал сюда давно, когда женился на одной медсестре. Преподобный Сандерс увидел в этом добрый знак: Господь привел сюда этого грешника, чтобы спасти его. Не спорю, у Дерри грубые манеры, но, по сути, он добрый человек. И чертовски хороший хирург.

Оба немного помолчали, прислушиваясь к звукам жизни, кипевшей по другую сторону занавешенных сеткой окон. Сондра заметила, что у Алека Макдональда красивые руки — гладкие и тонкие. Казалось, они касались всего легко и нежно. Не то что загорелые мозолистые пятерни Дерри Фаррара, которые были, вероятно, столь же грубы и неловки, как и он сам.

— Наверно, вы страшно устали, — сказал Алек. — Несколько дней вы будете привыкать к новому часовому поясу.

Сондра посмотрела на его улыбающееся лицо:

— Боюсь, я еще живу по времени Финикса.

— Значит, вы оттуда?

Хотя Сондра устала, по тону собеседника она уловила, что тот интересуется ею в не меньшей степени. Вдруг неприятные впечатления после приезда в Африку, причиной которых стал Дерри Фаррар, стали улетучиваться. Она пожалела, что в аэропорту ее встретил он, а не Алек Макдональд.

— Алек, вы бывали в Финиксе?

— Нет. К своему стыду, должен признаться, что никогда не бывал к западу от Ирландского моря!

Сильный акцент, раскатистый звук «р» приводил ее в восторг.

— Ваша родина Шотландия? — спросила она.

— Да. Вы слышали об Оркнейских островах? Макдональды поколениями жили на них. Это родина моих предков. А вы? — спросил он. — Вы не похожи на ирландку.

— Ирландку? Да нет же, в действительности я не Мэллоун. То есть… — Она взяла чашку и снова поставила ее на блюдце. Почему это сейчас смущало ее, а раньше нет? — Мэллоуны меня удочерили, когда я была еще маленькой.

— Извините, я не хотел совать нос в чужие дела.

— Все в порядке. Об этом можно говорить. — «Только у тебя есть родина предков, а у меня ничего нет». — В некотором смысле, такая ситуация имеет свои преимущества. Я хочу сказать, что могу жить, где хочу.

Алек внимательно и оценивающе смотрел на нее, замечая любую мелочь, и его голос показался каким-то странно близким, когда он сказал:

— Вы знаете, кто ваши настоящие родители?

Сондра покачала головой.

Их глаза встретились и не отпускали друг друга в течение десяти ударов сердца… Вдруг на улице засигналил «лендровер», заблеяла коза и какой-то африканец крикнул: «Twende!»[16]. Тут Алек Макдональд спохватился и сказал:

— Не слушайте меня! Вы страшно устали, а я заставляю вас вести беседу. Вам пора отправиться в свою хижину и отдохнуть. Преподобный Сандерс должен был встретить вас, но в последнюю минуту ему пришлось отправиться в Вои. Так что я как бы выступаю в роли официального лица.

Сондра поднялась вместе с ним и обнаружила, что у нее затекли ноги.

— Лучшего официального лица не могу себе представить.

— Я провожу вас к вашей хижине, — улыбнувшись, сказал Алек. — Сегодня за ужином вы сможете встретиться со всеми.

По пути Алекс объяснял:

— Миссия Ухуру расположена близ дороги Вои-Моши. И если пересечете границу, то окажетесь в Танганьике. Я имею в виду Танзанию. В нескольких милях отсюда находится новая база для любителей сафари, построенная Хилтоном. Если поедете в обратную сторону, окажетесь в Вои. Это не очень большой город, но он обеспечивает нас. Конечно, когда нам есть чем платить. Это горы племени таита, а мы чаще всего имеем дело с выходцами из него. Мы также заботимся о людях из племени масаи, с которыми вам придется иметь дело, когда начнете совершать поездки.

— Когда это будет?

— Когда Дерри решит, что вы готовы к этому. Здесь за медицинский штат отвечает он.

Они шли под огромным фиговым деревом, тень которого накрывала весь двор. Вокруг его ствола валялись остатки пищи и резные изображения из дерева.

— Что это? — спросила Сондра.

— Результаты суеверия многих африканцев. Они почитают фиговое дерево, считают его священным. Нжангу и другие, кто работает здесь, верят, что всемогущий дух обитает в этом дереве и поэтому делают ему подношения. Вон там школа…

Как и остальные здания, школу возвели из шлакобетонных блоков и покрыли рифленой жестью. Через открытые окна доносились голоса детского хора, певшие: «Старый Макдональд анна шамба, иий-ай, иий-ай, оххх…»

— Не сомневаюсь, им кажется, что они поют обо мне, — рассмеялся Алек. — В школе два учителя: некая дама из Кента преподает арифметику и географию, а миссис Сандерс, жена преподобного, — закон Божий. Она рассказывает малышам о сотворении мира и человека; дети проводят время на природе, и она им показывает все чудесные вещи, которые сотворил Бог. Подросткам она рассказывает о грехопадении человека. У этих людей другое восприятие морали. Наша задача — объяснить, что они связаны с Богом и должны принять его как Спасителя.

Они прошли мимо сада, в котором росли фруктовые деревья, стояли четыре столба с соломенной крышей (автомастерская), дальше следовал простой дом преподобного и миссис Сандерс из шлакобетонных блоков и, наконец, маленькая церквушка с вывеской над дверью: «Kwa таапа findi hii Mungo aliupenda alimwengu, hata akamtoa mwanawe pekee, Ili kila mtu amwaminiye asipotee, bali awe na uzima wa milele».

Когда Сондра озадаченно взглянула на Алека, он пояснил:

— Это означает: «Бог так возлюбил мир, что завещал своему Сыну единородному: тот, кто поверит в Него, не исчезнет, а обрящет вечную жизнь».

Воздух становился душным. Любое дуновение приносило странные ароматы, запах пыли, животных, дыма и гниющих фруктов. Сюда долетал едкий первобытный запах, одновременно опьяняющий и отталкивающий. Сондра почувствовала, что Алек легко коснулся ее локтя, и ощутила облегчение, когда он сказал:

— Вот ваш дом.

Жилища выстроились в ряд. Приземистые маленькие хижины, как и другие построения, возвели из грубо вырубленного дерева, крышей служила рифленая жесть. Алек толкнул дверь без замка, и та отворилась. Внутри было темно.

— Пейте только ту воду, которую приносят в кувшинах, — сказал он, проводя ее в хижину. — Нжангу хлорирует ее каждый день. А когда пойдете в уборную во дворе, обязательно возьмите палку и хорошо постучите. Так можно прогнать летучих мышей.

В хижине стояла металлическая кровать с больничными постельными принадлежностями, шаткий стол с кувшином, фонарь «молния». В углу между двух гвоздей была натянута веревка, на которой болталось несколько проволочных вешалок. Ее чемоданы стояли на бетонном полу посреди хижины.

Несмотря на темноту, внутри было жарко и довольно тесно. На лице Алека появилась виноватая улыбка, будто он отвечал за это жилье. Алек протянул ей руку и тихо сказал:

— Благодарю Господа за то, что он прислал вас, Сондра Мэллоун.

Сондра тоже протянула ему руку, он искренне и крепко пожал ее. Алек задержался на секунду дольше, чем было необходимо, не отпуская ее руки, затем пошел к выходу. Оглянулся на пороге, сказав:

— Желаю вам хорошо выспаться, — и вышел.

17

Несмотря на усталость, поспать ей удалось немного. Сондру разбудил шум — рев моторов, крик и визг детей, грубые голоса мужчин, зовущие кого-то. Некоторое время она лежала неподвижно, полностью одетая, и удивлялась, почему самолет летит так плавно. Вдруг вспомнив, где находится, Сондра встала и пошла к двери. Та распахнулась, и девушка шагнула во двор, залитый медным послеполуденным солнцем и гудевший как улей.

— Джамбо![17] — крикнул Алек Макдональд, повернувшись в сторону дороги. Он стоял на веранде лечебницы, в тени которой сидели около десятка местных жителей. Дерри Фаррар тоже был там, он склонился над ребенком и заглядывал тому в ухо через отоскоп.

Помахав в ответ на приветствие Алека, Сондра вернулась в хижину, закрыла дверь и некоторое время пыталась сориентироваться. Под столом стояло ведро с прозрачной водой и фарфоровый таз с отбитыми краями. Она вымыла руки и лицо прохладной водой, затем сменила дорожную одежду на легкое хлопчатобумажное платье, которое оставляло плечи и руки обнаженными, и, чувствуя себя свежее, вышла из хижины.

Алек встретил ее на полпути к лечебнице, когда засовывал стетоскоп в задний карман синих джинсов.

— Как вы себя чувствуете?

— Так, словно могла бы проспать еще сто часов! — Она посмотрела туда, где находился Дерри — тот опустился на колено и перевязывал ногу одной женщине. — Помощь не нужна?

Алек оглянулся через плечо и покачал головой:

— На сегодня хватит. Не волнуйтесь, очень скоро ваши руки будут заняты. А теперь пойдемте встретимся с семьей.

Все собрались в общей комнате отдохнуть и обсудить работу истекшего дня. Сондру представили работникам миссии: женщинам из племени кикуйю, робким молодым медсестрам, прошедшими подготовку в Момбасе, еще одному белому врачу, который, как и Сондра, работал здесь временно, и нескольким проповедникам из Соединенных Штатов и Великобритании. Так много людей участвовали в разговоре, что своими голосами они почти заглушили вечернюю передачу «Голоса Кении». В общей комнате царило невиданное с утра оживление. Все дружелюбно приветствовали Сондру, некоторые пожимали ей руку, и даже временно работавшие в миссии белые здоровались с ней, произнося: «Джамбо» и «Салам».

Она вместе с Алеком присоединилась к группе, сидевшей за одним из длинных столов, чтобы попить чай с печеньем. Сондру буквально засыпали вопросами — главным образом о том, что происходит в мире, ибо «Голос Кении» передавал очень мало международных новостей.

Из кухни вышел Нжангу, уставился на нее холодными глазами и поставил перед ней чашку сомнительной чистоты.

— Похоже, он меня недолюбливает, — тихо сказала Сондра, взяв чайник, который ей передал Алек.

— Нжангу со всеми ведет себя так. Он любит лишь Дерри, что странно, ибо они когда-то были врагами.

— Врагами?

— Нжангу участвовал в восстании мау-мау, наводившем на всех страх, а Дерри находился в рядах полицейских формирований, которые выступали против восставших.

Сондра была знакома с историей Кении и знала, что в пятидесятых вспыхнуло сеявшее террор восстание мау-мау. Это была кровавая, черная страница в истории Кении.

Вдруг в комнату вошел пожилой дородный джентльмен и захлопал в ладоши, требуя общего внимания.

— Хорошие новости! — Он помахал конвертом. — Господь прислал нам сто долларов!

Раздались аплодисменты и одобрительные возгласы. Алек Макдональд пробормотал:

— Слава Богу.

К удивлению Сондры, люди начали вскакивать со своих мест. Когда все вышли, Алек объяснил:

— Почту привезли.

Дородный джентльмен приближался к Сондре, протянув руку.

— Моя дорогая, я так рад познакомиться с вами! Вы прибыли, услышав наши молитвы. Как жаль, что меня не было здесь, когда вы приехали, но возникли небольшие затруднения с нашим кредитным счетом в Вои. — Преподобный Сандерс снял с головы соломенную шляпу и вытер лысину носовым платком. Он был одет во все белое — теннисные туфли, слаксы, рубашка без воротника, застегнутая на пуговицы, — но это был выцветший, не радовавший глаз белый цвет. — Сегодня на вечерней службе мы посвятим вам особую молитву, моя дорогая. Вы со всеми знакомы?

— Доктор Макдональд взял на себя заботу обо мне.

— А, хорошо, хорошо! Ну, вы должны извинить меня. Дерри будет заботиться о вас. Kwa heri, kwa heri[18].

Когда преподобный удалился, Сондра и Алек остались одни в столовой. Немного поиграв чайной ложкой, она как бы между прочим поинтересовалась:

— Вы не участвуете в марафоне за почтой?

Он немного покраснел, словно Сондра угадала его мысли.

— Письма подождут. Мне не хотелось оставлять вас совсем одну.

— Надо думать, доставка почты здесь большое событие.

— Да, так оно и есть. Трудно предсказать, когда ее привезут. Как прочтешь свои письма, хочется узнать, что пишут другим.

— Да… — Сондра думала о письмах, которые она будет получать от Рут и Мики. Для нее эти письма станут островками родины в чужой стране. — Алек, вам пишут письма?

— У меня в Керкуолле осталось много друзей и семья.

— Там вас ждет жена?

Он как-то робко рассмеялся:

— У меня нет жены. К сожалению, обзавестись женой не хватило времени. Едва я закончил подготовку и приступил к практике, как получил вызов.

— Вызов?

— Вызов заняться в Африке угодной Богу работой.

— Интересно.

— А вы? Я не ошибусь, если предположу, что вы незамужем?

— Не ошибетесь.

— Тогда хорошо. — Он опустил руки на стол ладонями вниз, будто только что справился с важнейшим делом сегодняшнего дня. — Теперь мне пора навестить своих пациентов. Хотите взглянуть на лечебницу?

Сондра ответила утвердительно. После сегодняшнего инцидента с чиновником-козокрадом у нее в голове осталась полная каша. Девушка не успела хорошо рассмотреть лечебницу, где ей придется работать весь предстоящий год.

К своей досаде, Сондра, поднимаясь за Алеком по ступенькам лечебницы, невольно стала высматривать Дерри.

Крохотная лечебница потрясла ее. То обстоятельство, что этот Дерри Фаррар — «чертовски хороший хирург», по выражению Алека, — мог так безответственно относиться к порядку и гигиене, ужаснуло ее. Где он изучал медицину? Лекарства хранились как попало, правила хранения хирургических инструментов не соблюдались, записи велись неряшливо или вообще не велись. Вся лечебница — это переполненная шумная палата на двадцать коек — на некоторых лежало по два человека! — и операционная, которая являла собой издевательство над постулатами асептики и антисептики.

— Я знаю, что вы думаете, — сказал Алек, пока оба наблюдали, как дежурный работник вяло соскребает кровь с видавшего виды операционного стола. — Вы думаете, что такое трудно представить даже в самом кошмарном сне. Мне это понятно. Я думал точно так же, когда месяц назад приехал сюда.

— Весь этот шовный материал устарел, — пробормотала она и подумала, какое негодование вызвало бы в Финиксе использование таких ниток.

— Знаю. Но у нас нет ничего другого. Здесь мы обходимся тем, что есть.

Сондра подняла голубой пакет шовных нитей «эталон», на котором остался бурый отпечаток большого пальца руки, измазанного в крови. Эту упаковку с шовным материалом уже вскрыли во время какой-то операции! В Финиксе вскрытый, расстерилизованный пакет отправили бы в мусорную корзину.

— Вы хотите сказать, что больше ничего нет?

— Да, и мы рады даже этому.

— О боже! А эти инструменты! — Она притянула к себе стерилизатор и перебрала согнутые щипцы и стертые пинцеты. — Поверить не могу, что вот это еще надеются исправить.

Алек рассмеялся и покачал головой:

— Исправить! Благослови вас Бог, добрая девушка, эти вещи не предназначены для ремонта, мы ими работаем.

Сондра с открытым от изумления и ужаса ртом уставилась на стерилизатор:

— Но это ужасно!

— Что ужасно? — позади них раздался голос. На пороге появился Дерри, вытирая полотенцем ладони и руки до локтей.

— Боюсь, Сондра немного потрясена, — сказал Алек.

Бросив полотенце в плетеную корзину, Дерри встал перед Сондрой, буквально навис над ней, и, опуская рукава, сказал:

— А что же вы ожидали найти здесь, доктор? Больницу, подобную той, которую вы недавно оставили в Америке?

Сондра почувствовала, как в душе поднимается чувство раздражения.

— Нет, доктор Фаррар, этого я не ожидала. Но я не могу представить, как вы можете мириться с этим.

После этих слов наступило весьма неловкое молчание, буря эмоций ослепила Дерри. Алек переминался с ноги на ногу, и Сондре показалось, что оба мужчины слышат, как колотится ее сердце. Вдруг Дерри, ничего не сказав, повернулся и ушел.

— Я еще не встречал двух человек, которые так плохо ладят с самого начала, — присвистнул Алек.

— Хотелось бы знать, что я сделала такого, чтобы он считал себя вправе столь грубо относиться ко мне.

— Видите ли, в некотором смысле я его понимаю. Это его лечебница. Он заведует ею много лет и защищает ее, точно свое дитя. Дерри не любит, когда кто-то приходит и критикует его.

Сондра нахмурилась и взглянула на стол со старыми инструментами и расстерилизованным шовным материалом, на желтые пакеты с перевязочным материалом, на древний операционный стол и вспомнила слова преподобного Ингелса, сказанные в Финиксе: «Миссия Ухуру существует исключительно на пожертвования. Вы встретите там нищету и полную противоположность той медицинской среде, которая вам привычна».

Что ж, Сондре пришлось признать: она поторопилась критиковать лечебницу Дерри. Особенно если учесть, что в ее стенах провела всего несколько минут. Но это не оправдывает почти враждебное отношение Дерри к ней. Когда Сондра сказала об этом Алеку, тот объяснил:

— Эта миссия рада любой поддержке, но бездарные советы иногда могут скорее помешать, чем принести пользу.

— Он так думает обо мне? Что я бездарная?

— Мне кажется, он считает вас слишком неопытной для такого нецивилизованного места, как это. Вы еще очень молоды. Ему придется вас многому научить, прежде чем вы сможете работать самостоятельно и снять часть нагрузки с остальных. И конечно, он не сомневается, что вы все бросите еще до того, как дойдете до такого мастерства. Должен признаться, — Алекс заговорил тише, — что, впервые увидев вас, я подумал: «Как такая хрупкая девушка сможет здесь управиться?»

Сондра видела его добрые глаза и ободряющую улыбку и почувствовала, что гнев тает. Алек Макдональд был прав: нет сомнений, Дерри Фаррару нужны опытные врачи, постарше возрастом и жестче характером, привыкшие к разъездам и скверным условиям, способные нести тяжелое бремя работы в жаркой Африке. Возможно, она показалась ему одной из тех, от кого не будет никакого толку. Что ж, первое впечатление часто ошибочно: Сондра не сомневалась, что очень скоро Дерри осознает свою ошибку.

Ближе к закату в маленькой церквушке состоялась служба. Насколько заметила Сондра, ее посетили — все обитатели миссии, кроме Дерри и дежурной медсестры. Читали длинную благодарственную молитву по поводу приезда доктора Мэллоун, и никто так громко не пел заключительный гимн, как Алек Макдональд. На ужин подали жареную козу, тушеные бобы, которые местные жители называли posho, и горы свежей земляники. Алек, сидя рядом с Сондрой, рассказывал, что земляника в Кении растет круглый год, а вот яблок она здесь не увидит. Похоже, разговор во время ужина вращался вокруг одной темы — нехватки любимой еды, причем преподобный Сандерс с надеждой в голосе спросил Сондру, не привезла ли она с собой банку варенья из танжело[19], и расстроился, когда та ответила отрицательно.

Сондра не могла не заметить, что в столовой люди разделились по цвету кожи: белые сидели за одним столом, а африканцы — за другим. Она поинтересовалась у Алека, заведен ли здесь такой обычай.

— О нет, они могут сидеть, где им хочется. Люди просто предпочитают находиться среди своих.

Сондра заметила, что Дерри Фаррар сидит в самом конце их стола и ест, ни с кем не разговаривая. Ей хотелось узнать, где его жена.

— Послушайте, доктор, — обратился к Сондре преподобный Ламберт, миссионер из штата Огайо, сидевший напротив нее. — Каковы последние новости об Уотергейте[20]?..

Несколько человек остались после ужина, чтобы послушать радиостанцию вооруженных сил, написать письма или прочитать газету «Стандард», которую утром привез Дерри. Собралась группа людей и начала живо обсуждать Послания к коринфянам. Сондра и Алек Макдональд вышли погулять. Над Африкой сгущались сумерки.

— Сначала будет трудно, — сказал Алек в своей спокойной манере. — Придется привыкнуть ко всему этому. Я сам еще не вполне освоился.

— Что вы будете делать, когда закончится ваш год?

— Вернусь в Шотландию и займусь частной практикой. На наших маленьких островках населения не очень много, но вполне хватит, чтобы содержать себя и свою семью, если я женюсь. Думаю, после всего этого жизнь там покажется спокойной и даже скучноватой, но там моя родина и мои корни. — Он засунул руки в карманы джинсов. — И я буду удовлетворен тем, что здесь занимался богоугодным делом.

Сондра посмотрела на грубый крест из палисандрового дерева, венчавший грубо сработанную церковь. Религия никогда не волновала ее, несмотря на то что родители верили в Бога.

— Алек, вы проповедуете и работаете врачом?

— О нет, я не проповедник, но не забываю сказать своим пациентам, что их исцеляет Господь, а не я. Такова наша цель здесь — привести этих людей к Богу. И это бывает нелегко, хотя иногда происходит сразу. Еще на прошлой неделе в лечебницу привезли одного человека из племени масаи, сильно покалеченного львом. После того как Дерри и я сделали для него все, что было в наших силах, все собрались вокруг его постели и молились весь день и всю ночь. Господь подарил этому человеку чудесное исцеление, и в следующую ночь перед ним явился Иисус Христос, его Спаситель. Но не со всеми бывает так легко. Возьмем, к примеру, старого Нжангу, нашего повара. Он видел Бога десять лет назад, когда преподобный Сандерс навестил его в тюрьме. Видели, что он носит на шее? Помимо креста, врученного ему миссией, у него на шее болтается веревка с каким-то языческим талисманом, цель которого — прогнать сонную болезнь. Эти кикуйю — самые суеверные люди на земле.

Он остановился под палисандровым деревом и повернулся к Сондре.

— Что вы думаете обо всем этом?

— Мне хочется узнать побольше.

— В Дерри вы найдете лучшего учителя. Когда я прибыл сюда месяц назад, что я знал о тропической медицине? Мы с ним два раза выезжали на дикую природу, разбили лагерь и устроили пункт неотложной медицинской помощи посреди кустов колючки. Он умеет чудесно обращаться с местными жителями.

— Откуда он так хорошо знает эту страну?

— Дерри родился здесь, недалеко от Найроби. Мне говорили, что его отец был одним из первых поселенцев. Ему принадлежала плантация или что-то в этом роде. Жители колоний считали нужным посылать своих сыновей в Англию получать высшее образование. Вот там-то Дерри и выучился на врача. Пока он был в Англии, разразилась война, и он записался в Военно-воздушные силы Великобритании. Знаете, на войне Дерри проявил себя героем. Мне говорили, что он награжден крестом Виктории. Как говорит преподобный Сандерс, Дерри вернулся в Кению в пятьдесят третьем году, как раз когда началось восстание мау-мау. Он сразу пошел добровольцем воевать против повстанцев. У Дерри интересная жизнь…

Алек повернулся и пошел дальше. Сондра шла в ногу рядом с ним.

— Повстанцы скрывались в лесу Абердар. Они творили страшные вещи и со своим народом, и с белыми фермерами — резали, мучили. Рассказывают, что Дерри выступал против тактики мау-мау, хотя и был сторонником африканского самоуправления. Когда полиции понадобился летчик-доброволец, который мог бы с воздуха засекать лагеря повстанцев, Дерри тут же согласился.

Говорят, повстанцы сбили самолет Дерри и захватили его в плен. Они пытали его — вот почему он хромает. Но Дерри завоевал их уважение и в конце концов стал посредником между мау-мау и британскими властями. Дерри был одним из немногих, кому повстанцы разрешали свободно навещать их тайные лагеря. Вот там он и встретился с Нжангу.

— Как он пришел в эту миссию?

— Когда он встретил Джейн, свою будущую жену, она работала здесь медсестрой. Джейн ни за что не хотела уходить из миссии, поэтому Дерри стал жить здесь. Это было, думаю, двенадцать лет назад, перед провозглашением независимости Кении.

Когда Алек умолк, казалось, в глухой африканской ночи возникла какая-то пустота, полнившаяся странными, не поддающимися описанию звуками. Сондра на мгновение прислушалась к звукам, доносившимся из-за территории миссии, к крику одинокой птицы. Там, за кустами, деревьями, зеленой травой, по земле подкрадывалась тишина, оставляя после себя такое безмолвие, что на мгновение Сондре стало страшно.

— Которая из медсестер приходится ему женой? — тихо спросила она.

— Извините? А, вы про жену Дерри! Она умерла несколько лет назад, кажется, во время родов. Прямо здесь, в миссии. Думаю, он остался из-за лечебницы, которую сам построил.

Оба застыли, на их пути вдруг оказался Дерри Фаррар. Он стоял, подбоченясь, и сердито смотрел на них.

— Вы здорово принарядились для ночной прогулки, — заметил он.

— Что вы хотите сказать? — опешила Сондра.

Он указал на ее обнаженные руки:

— Москиты. Эти переносчики малярии как раз в это время выходят на охоту. И смените ваши бесполезные босоножки на нормальную обувь. Разгуливая вот так, вы подхватите клеща спирилловой горячки. — Он обратился к Алеку: — Я только что осмотрел нашего пациента-козокрада. Его состояние не изменилось. Если семья придет забрать его, мы не станем возражать.

— Но вы не можете так поступить! — воскликнула Сондра.

— Доктор, нам нужна эта койка, а наши лекарства ему не помогут. Желаю вам обоим спокойной ночи.

Когда оба наконец подошли к деревянным ступеням ее хижины, Сондра невольно обрадовалась, будто это был особняк. Казалось, она готова была погрузиться в вечный сон.

Алек стоял рядом с ней:

— Дерри прав насчет москитов. Они начинают кусать сразу после захода солнца. Мне следовало предупредить вас об этом.

Она протянула ему руку.

— Большое спасибо, Алек, что помогли мне выдержать здесь первый день.

Он задержал руку Сондры в своих ладонях, затем, отпустив ее, сказал:

— Я здесь рядом. Буду рад помочь, если вам что понадобится.

При свете лампы «молния» Сондра приготовилась отойти ко сну. Она чувствовала такую усталость, что была не в силах думать о новом месте. Завтра и предстоящие 364 дня будет предостаточно времени, чтобы обо всем подумать. Сейчас ей хотелось лишь лечь и не видеть никаких снов.

Сондра вдыхала запах фитиля лампы и стала сдвигать одеяла, но вдруг ее голова коснулась чего-то. Узел противомоскитной сетки, подвешенной над кроватью. Алекс говорил ей, что этой сеткой надо обязательно пользоваться. После нескольких неудачных попыток распутать ее, Сондра стала рыться в чемодане, ища купальный халат.

На улице было темно. Прошло немного времени после ужина, но, похоже, миссия совсем затихла. Лишь в нескольких окнах горел свет. Ночь казалась непривычно тихой. Прижав купальный халат к груди, она на цыпочках быстро подошла к соседней хижине и тихо постучала. Слабый свет из-за занавесок говорил, что Алек Макдональд еще бодрствует.

Когда дверь открылась, она смущенно захлопала глазами, затем, поняв свою ошибку, окончательно растерялась. Перед ней стоял Дерри Фаррар без рубашки.

— Я… ой… — она чувствовала, как горит лицо, и пожалела, что не может провалиться сквозь землю. — Сетка от москитов… Я не знаю, как…

Дерри какое-то время смотрел на нее, потом сказал:

— Первый раз с ней не справишься. Требуется время, пока не привыкнешь.

Когда он вышел из хижины и проходил мимо нее, Сондра разглядела внутреннюю обстановку хижины: она оказалась столь же скромной, как в ее хижине, будто Дерри вселился совсем недавно.

Но там стояло мягкое кресло, на котором было наброшено одеяло, а на сиденье страницами вниз лежала раскрытая книга.

Сондра нерешительно стояла в дверях собственной хижины и смотрела, как Дерри развязывает сетку и опускает ее. Он показывал ей, как развязать узел, но Сондра смотрела лишь на его обнаженные мышцы, спину и натянутые жилы плеч и рук.

— Вот так, — сказал он, расправляя сетку после того, как та опустилась на кровать. — Сейчас будет самое трудное. Заправьте три угла, затем забирайтесь в постель, после чего заправьте четвертый. Вы должны тщательно проверить, что все сделали правильно и не оставили ни одной щели, куда могли бы пролезть москиты. На этот раз я сам все сделаю для вас.

Дерри выпрямился и выжидающе посмотрел на нее.

— Ну давайте же, — тихо сказал он. — Я не могу стоять здесь всю ночь.

Спотыкаясь, Сондра сбросила с себя купальный халат и аккуратно сложила его в чемодане. Дерри отступил, пропуская ее к постели, затем быстро заправил сетку вокруг нее. Сондра лежала на спине и смотрела на прозрачный, похожий на цирковой купол, поднявшийся над ее головой, и старалась, чтобы Дерри не попадал в поле ее зрения. Она чувствовала, как легко покачивается матрац, пока Дерри заправлял каждый угол. Закончив, он подошел к двери и взялся за ручку. В темноте она не могла разглядеть выражение лица Дерри, но по его голосу казалось, что он почти улыбался, когда сказал:

— Вам лучше потренироваться. Я не смогу заправлять вам сетку каждый вечер. Спокойной ночи, доктор.

Сондра устроилась меж жестких простыней, от которых сильно пахло больничным мылом, и надеялась, что ее быстро одолеет сон. Но этого не произошло. Она уже начинала сомневаться, удастся ли ей нормально выспаться. Все это следствие интернатуры, когда сон прерывался каждую ночь и ни разу не удалось поспать восемь благословенных часов подряд. Если не звонил телефон, не жужжал зуммер, то не давали покоя сны, заставляя вскакивать и открывать глаза. Интернатура закончилась два месяца назад, но, несмотря на то что перед поездкой в Кению Сондра отдыхала дома у родителей, она никак не могла вернуться к нормальному сну.

Интернатура. Колледж не готовил к ней. Кстати, Кастильо отставал от жизни, поскольку в больнице Св. Екатерины за работой студентов третьего и четвертого курсов всегда следили врачи. Решение всегда принимал тот, кто стоял выше; знания черпались из книг, и медицина казалась делом, почти не требующим труда. И тут как снег на голову свалилась интернатура, и наивный новоиспеченный врач испытал все невзгоды — разочарование, полный упадок сил, страх и бурную радость. Это была кузница Вулкана. Колледж получал сырой материал и безжалостно превращал его в эффективный механизм, принимающий квалифицированные медицинские решения. Первого июля прошлого года Сондра зашла в определенную ей палату, и усталого вида человек в потерявшем свежесть белом халате поинтересовался: «Вы новый интерн? Вот, возьмите. — И сгрузил ей на руки кучу медицинских карт. — Тридцать пять пациентов. Осмотрите их побыстрее, вас ждут еще семь пациентов, поступающих сюда». Затем он ушел, а испуганная Сондра, не верившая своим ушам, смотрела ему вслед. И точно через год — это случилось два месяца назад — радостный юноша пружинистой походкой вошел в палату Сондры. И она, в свою очередь, обратилась к нему: «Вы новый интерн? Вот, возьмите. — И передала ему медицинские карты, добавив: — Тридцать семь человек надо осмотреть, еще пятеро поступают сюда. Желаю удачи».

Сондра, закрыв глаза, прислушивалась к африканской тишине, опустившейся за стенами ее хижины.

Это был странный год, его трудно описать тому, кто подобного не испытал. Двенадцать месяцев без друзей — на дружбу не было времени, никакого чтения ради собственного удовольствия, ни кино, ни телевидения. Сондра не провела ни одного дня за пределами этих бетонных стен, не могла ни спокойно пообщаться с людьми, ни излить своих чувств, ни остановиться на минуту, ни передохнуть. Твой учитель — страх, твои инструменты — паника и пот, ибо ошибки в медицине не прощаются. Либо ты все делаешь правильно с первого раза, либо присутствуешь на вскрытии трупа. Руки Сондры научились столь многим вещам! Она с трудом верила, что руки на такое способны: всевозможные пункции, биопсия печени, хирургические разрезы. В считанные секунды приходилось принимать так много решений, а рядом не было никого, кто мог бы подсказать ей, что делать: «Везите ее наверх, в хирургическое отделение. Ребенком придется пожертвовать». Столько неудач, столько удач! Стоила ли игра свеч?

Сондра почувствовала, как постепенно расслабляются ее мышцы, а это означало, что спасительный сон уже близко. Ее мысли отчалили от пристани и поплыли в ночной тишине. Издалека донесся голос Макреди: «Мэллоун, слава Богу, вы обнаружили ошибку. Эта чертова медсестра чуть не подсунула нашему гипертонику средство, повышающее давление!» Сондра улыбнулась во сне. К этому голосу присоединился другой: «Спасибо, доктор, вы спасли мою маленькую девочку!»

Сондра уже не бодрствовала, но и не спала глубоко. Она все еще улыбалась. Да, игра стоила свеч. Все усилия стоили того. Потому что теперь она там, куда решила приехать много лет назад. Она должна находиться здесь и быть готовой оказать помощь. Дипломированному врачу, каковым она была, предстояло так много принести в жертву и так много сделать. Те двенадцать месяцев, полные страданий и жертв, предназначались для этого, для завтрашнего и 363 последующих дней.

Сондра погрузилась в сон, и ей приснилась больница в Финиксе, куда только что привели миссис Минелли с загадочной сыпью. Сондра распорядилась сделать анализы крови, и вдруг туда заявился Дерри Фаррар в рубашке и брюках цвета хаки, подбоченился и, взглянув на всех злыми глазами, спросил: «Как по-вашему где вы находитесь? В больнице Северного Лондона?»

Сондра тихо рассмеялась во сне.

18

— Кровь немного темновата. Как вам кажется, доктор?

Мейсон бросил зажим и вытянул руку. Операционная сестра вложила в нее ножницы.

Мики подняла глаза, чтобы посмотреть на него поверх операционного стола.

— Доктор Мейсон? — спросила она. — Вам не кажется, что с этим надо что-то делать?

— Дайте ей больше кислорода, — рявкнул анестезиолог.

Мики обменялась взглядами с мужчиной, находившимся за ширмой анестезиолога.

— Губку, ради бога! — отрезал Мейсон. — Будьте внимательны!

Мики видела, что спереди на колпаке Мейсона, а также над влажной маской и полными тревоги глазами выступают пятна пота. Мертвенная бледность его лица и дрожавшие руки свидетельствовали о том, что у доктора Мейсона снова похмелье.

— Доктор Мейсон, — сказала Мики тихо и спокойно. — Похоже, у нее падает давление. Нам следует проверить.

— Это моя пациентка, доктор Лонг, — проворчал он. — Не вмешивайтесь. И вытрите кровь, ради бога! Где, черт подери, вас учили обращаться с губкой!

Мики подавила гнев и повернулась к анестезиологу.

— Гордон, какое у нее давление?

Голова Мейсона рванулась вверх, его глаза метали громы и молнии.

— Черт возьми, что вы себе позволяете?! Доктор, вы назначены мне в ассистенты. Я бы лучше справился, если бы мне помогал санитар!

— Доктор Мейсон, я думаю, что этот пациент…

Хирург швырнул инструменты и, угрожающе наклонившись к ней, сказал тоном, который вселял страх в его ординаторов:

— Мне не нравится ваше отношение, доктор. И мне не нравится, как вы работаете. Будь моя воля, я бы запретил вам появляться в операционной.

— Черт побери! — закричал анестезиолог. — У нее остановилось сердце!

Шесть пар глаз устремились к монитору и ошеломленно вперились в него, и тут начался страшный шум.

— О боже, — прошептал Мейсон, руками тщетно пытаясь убрать мешавшие простыни.

Мики опередила его, взяла ножницы, прорезала отверстие в бумажной простыне, крепко взяла ее руками и разорвала до шеи пациентки, обнажая грудь с подсоединенными к ней электродами. Она действовала, не думая, ее мозг механически и профессионально следовал установленной процедуре: внешний массаж, вызов дежурной каталки, шприцы с эпинефрином и двууглекислой солью, пластины дефибриллятора… Каждый ее шаг на секунду опережал распоряжения Мейсона. Комнату тут же заполнило множество людей, во всеобщей суматохе слышался голос оператора, объявлявшего, словно робот: «Голубой код, операционная. Голубой код, операционная…»

— О боже, Мики! — воскликнул Грегг, захлопывая за собой дверь. — Черт подери, что с тобой происходит?

Она устало опустила ноги с дивана:

— Грегг, пожалуйста, не кричи. Я одной ногой стою на краю могилы.

Он застыл посреди гостиной, его лицо покраснело до самых корней рыжеватых волос.

— Удивляюсь, как ты еще не умерла! Мейсон жаждет твоей крови!

— Извини, — спокойно ответила она, — этот человек некомпетентен. Я делала то, что должна была делать.

— Должна была делать! Что ты хотела доказать, когда ворвалась в мужскую раздевалку и перед десятком хирургов обвинила Мейсона в грубой халатности?

— Грегг, он обвинил меня в том, что я лезу не в свое дело. Этот человек почти открыто заявил, что в остановке сердца виновата я!

— Это не повод, чтобы врываться в мужскую раздевалку и устраивать скандал!

— Грегг, он некомпетентен!

— Ради бога, Мики, ты не Кристиан Бернард, а ординатор, работающий второй год! Почему ты никак не запомнишь это? Не могу же я все время выручать тебя!

Мики бросила на него сердитый взгляд:

— Грегг, я никогда не просила выручать меня. Я сама могу за себя постоять.

— Конечно, — сказал он, отворачиваясь. — А еще ты неплохо устраиваешь скандалы.

Он снял свою белую больничную куртку и по пути на кухню бросил ее на стереомагнитофон.

Мики слышала, как открылась и захлопнулась дверца холодильника. Она повернулась к балкону и наблюдала, как в небе разгорается сказочный гавайский закат. Какой толк жить в квартире на канале Ала-Вай, если устаешь, как собака, и нет сил наслаждаться его красотами?

Грегг вернулся прислонился своим долговязым телом к двери и с хлопком отрыл банку «Примо». Когда их глаза снова встретились, оба почувствовали, что гнев улетучивается: они не могли долго сердиться друг на друга.

— Вот что я скажу, девочка, с тобой уж точно не соскучишься.

Мики улыбнулась. Ей нравилась эта черта характера Грегга Уотермена. Он не любил сердиться.

Они с Греггом переехали сюда полгода назад. Встречались несколько месяцев, и становилось все труднее выкраивать время в их несовпадающих графиках, ведь оба работали по сто часов в неделю. Грегг уже пятый год работал ординатором-хирургом, а у Мики за плечами был лишь год ординатуры. Переезд казался идеальным решением всех проблем: не надо было встречаться где попало или пропускать свидания, звонить напрасно и гадать, на какой постели удастся поспать. Деля одну квартиру, они в течение недели обязательно встречались, а в случае удачи могли поесть вместе и даже заняться любовью, если сразу не засыпали.

— Ты хочешь, чтобы вся больница поверила, что только твое присутствие спасло жизнь пациентке? — Он прошелся по ворсистому ковру и уселся в плетеное кресло.

— Грегг, при чем здесь я и мои желания? Все сами пришли к этому выводу. У медперсонала есть глаза и уши, особенно у медсестер, которые находились с нами в операционной. Они видели, что происходит. Они поняли, что Мейсон чуть не погубил пациентку.

— Черт, Мики! Это ведь хирургия. Такое случается.

— Грегг, это было обычное удаление матки. И в ходе операции он не обращал внимания на основные показатели состояния организма.

— Послушай, дооперационные клинические исследования не могут все выявить, например аллергию, связанную с анестезией. Такое бывает. Тут нет вины Мейсона.

— Нет, он не виноват в остановке сердца, но Грегг, черт возьми, он не был готов к операции!

Мики встала. За последние шестнадцать часов она только и делала что стояла. Она стала расхаживать по комнате. Через пять часов ее снова вызовут в операционную, надо успеть вздремнуть. Но она была слишком взвинчена.

— Мики, — Грегг хмуро смотрел на банку с пивом. — Мейсон требует извинений.

Мики обернулась:

— Я не стану извиняться.

— Тебе придется.

— Грегг, я не буду извиняться за то, что поступила правильно.

— Дело не в этом. Мейсон работает в «Виктории Великой» хирургом уже двадцать лет, и ты оскорбила его. Он здесь пользуется большим влиянием, а у тебя его нет. Девочка, это политика. Приходится соблюдать правила игры, если хочешь жить.

— Грегг, его не следует допускать к преподавательской деятельности. Он — никудышный хирург. Он использует ординаторов в качестве автоматов, держащих ретракторы. Он не позволяет нам оперировать и демонстрирует нам негодные методы.

Грегг еще раз приложился к пиву и стал наблюдать за видом, открывавшимся перед его глазами. На фоне силуэтов пальм и высоких зданий такой закат можно увидеть только на рекламных плакатах турфирм. Вайкики находился прямо за каналом. Наблюдая за набегавшими волнами, Грегг пытался разобраться в своих мыслях. Жизнь казалась такой простой, пока в нее не вошла Мики Лонг! «Почему я?» — спрашивал он себя. «И почему она?» — удивлялся он, глядя на ее отражение в стекле двери.

Мики стояла в стороне, как статуя ледяной богини среди папоротника и бамбука, — самая красивая женщина в его жизни и самая несносная. Разве она не понимает, в каком щекотливом положении он оказался? Грегг-любовник и Грегг-шеф представляли собой два непримиримых полюса.

Он еще крепче сжал банку. «Проклятье! Мики права: Мейсон — ничтожество. Но…» Грегг мучился, но держал язык за зубами. Он уже стал начальником, а через несколько месяцев все закончится, и он приступит к собственной хирургической практике.

— Грегг, я не могу этого сделать.

— Мики, — начал он ровным голосом, стараясь не разозлиться снова. — Ты нарушила основное правило в ординатуре — отказалась выполнить приказ оперирующего хирурга. Ради бога, вспомни свое первое собеседование. Первый вопрос, который тебе задали, гласил: «Вы способны подчиняться приказам?» И ты уверила тех, кто проводил собеседование, что способна выполнять приказы как человек, преданный своей работе. А теперь ты говоришь, что не можешь. Или не хочешь!

Грегг сдавил пустую банку в руке и сплющил ее — раздался глухой металлический треск.

— Тебе показалось, будто этого мало, и вдобавок ты как ординатор совершила самый страшный грех — нажаловалась на Мейсона заведующему хирургическим отделением.

— В то время никого больше на месте не оказалось. И к тому же он находился в раздевалке.

— Мики! Ты прекрасно знаешь правила этикета: младший никогда напрямую не жалуется старшему! Надо соблюдать субординацию. Тебе надо было прийти ко мне. Я бы занялся всем этим. Мики, вместо этого ты сама создала опасную для себя ситуацию! Ты должна извиниться перед Мейсоном.

— Нет.

— Тогда ты рискуешь тем, что тебя могут вышвырнуть отсюда.

Мики обхватила плечи руками и снова начала расхаживать по комнате.

— Не вышвырнут, если ты поддержишь меня.

— Я не могу.

— Ты хочешь сказать, что не будешь делать этого?

— Да, не буду. Мне осталось работать всего восемь месяцев. Я не собираюсь пустить все коту под хвост.

Через открытую дверь балкона подул легкий ветерок, донося запахи моря, гардений и барбекю. Мики невольно вздрогнула. Послышались звуки музыки: оркестр в ближайшей гостинице развлекал туристов при мигающих огоньках. Мики редко когда была недовольна своей жизнью, но сегодня наступил как раз один из таких моментов.

Она знала, почему Мейсон проявляет такую настойчивость. Он искал повода сцепиться с ней еще с того утра, когда произошла их первая, весьма неприятная встреча. Мики провела в «Виктории Великой» всего месяц и находилась в раздевалке для медсестер хирургического отделения. Доктор Мейсон толкнул дверь, бросил сумку с инструментами на скамейку, сказал: «Милочка, проследите за тем, чтобы они сверкали», — и исчез. Полуодетая Мики выскочила из раздевалки, догнала его и вернула сумку с инструментами: «Доктор, вам придется поручить это медсестре». Растерявшись, он оглядел ее с головы до ног и рявкнул: «Кто же вы в таком случае? Лаборантка рентгенологического кабинета?» На что Мики ответила: «Нет, я врач». Мейсон впервые удивился, затем нахмурился, наконец его лицо с отвисшим подбородком покраснело. Он ушел, не сказав ни слова. Вскоре Мики узнала, что доктор Мейсон не выносит тех, кто ловит его на ошибке или заставляет оказаться в неприятной ситуации.

— Ведь мир не перевернется, если ты извинишься, — уговаривал Грегг.

— Нет, перевернется.

Некоторое время оба сидели молча, глядя, как небо сначала становится персиковым, потом темно-бордовым и, наконец, черным.

— Этого человека надо обязательно остановить, — пробормотала Мики.

— Да, конечно… — Грегг встал, потянулся, включил свет и снова пошел на кухню. — Ты не из тех, кто извиняется.

Мгновение она прислушивалась к звукам на кухне — Грегг открыл буфет, потом орудовал консервным ножом, вскоре поставил сковородку на плиту. Она вышла на балкон.

Стоял благоухающий октябрьский вечер. Воздух наполнился сладострастными ароматами и тропическими мелодиями. Сейчас молчали отбойные молотки и электрические пилы, не дававшие покоя весь день: к небу постепенно тянулась еще одна гостиница. В их квартире слышались тысячи островных барабанов и совсем рядом оркестр играл «За рифами». На канале Ала-Вай, шестью этажами ниже, ловцы кефали сидели на поросших травой берегах под искусственным ночным освещением и лениво наблюдали, как энергичные молодые люди с льняного цвета волосами и загорелые, как орехи, трудятся, сидя в узких лодках и аутригерах. Дальше качались и сверкали, словно японские фонари, плавучие дома. Этот мир был так далек от Мики. Ей казалось, будто она видит все это в кинофильме.

Только один раз почти за полтора года, проведенные здесь, Мики вышла за стены «Виктории Великой», перешла на противоположную ее дому улицу, вкусила беззаботный мир холодных напитков с ромом, коктейль махи-махи и полюбовалась красивыми почтовыми открытками. Это случилось во время первого свидания с Греггом. «Ты никогда не была на Вайкики? — спросил он в прошлом октябре с таким удивлением, будто она сказала, что только что свалилась с Марса. Тогда она жила на территории «Виктории Великой» в служебном помещении. — Вайкики всего в полминуте ходьбы, и ты там еще не была?»

Грегг тут же решил устроить выход на природу. Выпал один из тех редких дней, когда оба были свободны от работы. Мики сказала, что страшно боится солнца, и они пошли после заката. Неожиданно для Мики Грегг сфотографировал ее поляроидным аппаратом, и она гонялась за ним по теплому белому песку мимо террас стоявших у самого пляжа гостиниц, откуда доносились песни вроде «Жемчужных ракушек». Вдвоем поужинали в очаровательной гостинице «Халекулани», дышавшей атмосферой тех дней, когда на острове правила монархия. Мики заколола волосы ало-розовым гибискусом, и Грегг потащил ее на танцплощадку. Скорее всего, Мики именно тогда решила, что влюбилась в Грегга. Возможно, это случилось позднее, когда они плавали под лунным светом в двадцатиградусной океанской воде, которая была такой спокойной и соленой. Эту идиллию с ними разделяли другие любители полуночного плавания, как и те, кто на тримаранах отправлялся к далеким бурунам и, бренча на только что купленных гавайских гитарах, бросал кокосовые напитки в Тихий океан.

Это было редкое, драгоценное мгновение, выкроенное из общего ритма ее жизни, состоявшей из работы, учебы, забот и беготни. Она не знала, повторится ли такая роскошь.

Мики обняла себя руками и смотрела на бурлящий мир неоновых огней, стараясь отогнать неприятную мысль, которая так часто раздражала ее: «Если бы только Джонатан был здесь!..»

Мики видела Джонатана Арчера ровно полтора года назад по телевидению, когда тот принимал «Оскар», и с тех пор поклялась жить одна, не связывая себя ни с одним мужчиной. Какое-то время у нее это получалось, в первые сумасшедшие недели интернатуры, когда не оставалось времени подумать. Однако затем произошло непредвиденное, такого она совсем не ожидала.

Это случилось во время трехмесячной ротации в хирургическом отделении, когда она помогала доктору Греггу Уотермену накладывать лигатуры на варикозные вены. К ее удивлению, тот передал ей зажим и лигатуры и провел ее по всем стадиям операции, помогая там, где это было необходимо, но, как правило, позволяя ей делать все самой. После этого эпизода Мики почувствовала глубокое удовлетворение от достигнутого успеха — это была первая операция, которую она сделала почти самостоятельно.

В то же время в Мики проснулись чувства, от которых, как ей казалось, она избавилась давно. Она взглянула в смеющиеся карие глаза Грегга Уотермена и ощутила старое знакомое тепло.

Он не был Джонатаном. Ни один мужчина для нее не станет тем, кем был Джонатан. Мики все еще дорожила памятью о нем и, посмотрев фильм «Нам!», расплакалась, зная, кто стоял за камерой. Но чувства реальности Мики не теряла. К колокольне она не пошла по собственной воле. Судьбой ей предначертан именно этот путь. Когда по телевидению вне программы показывали трехчасовой фильм «Медицинский центр», Мики сознательно не стала смотреть его, ибо прошлое осталось позади и она жила в настоящем, которое заполнил Грегг Уотермен.

Мики надеялась, что со временем она полюбит его столь же глубоко, как и Джонатана.

В палату вошла медсестра и сообщила:

— Мики, звонят из отделения неотложной помощи. Привезли пациентку. Острый живот. Возможно, потребуется операция.

— Спасибо, Рита. Скажите, что я немедленно приду.

Мики сняла пациенту последний шов, наклеила пластырь, по форме напоминавший бабочку, затем поднялась с постели и стянула перчатки.

— Мистер Томас, у вас все очень хорошо заживает, — улыбнулась она больному. — Вам нет смысла здесь задерживаться, так что завтра вас выпишут.

Пациент, бывалый моряк и весельчак со светло-голубыми глазами и обветренным лицом, подмигнул Мики:

— Думаю, с таким врачом, как вы, у меня возникнут осложнения и придется задержаться!

Мики рассмеялась, вышла и направилась к ближайшему телефону.

— Похоже на аппендицит, — сообщил Эрик, интерн, дежуривший в отделении неотложной помощи.

— Уровень лейкоцитов?

— Чуть выше нормы, но у нее острая боль.

— Понятно. Я сейчас приду.

Мики второй год работала ординатором в общей хирургии, и в «Виктории Великой» ей полагалось обслуживать два этажа — дооперационное и послеоперационное отделения, а кроме того, принимать и выписывать пациентов, все время ассистировать во время операций и быть готовой в случае неожиданного вызова. Конечно, один человек не мог с этим физически справиться — везде успеть невозможно, — но она делала все, что было в ее силах. Мики любила ординатуру. Это был значительный шаг вперед по сравнению с годом интернатуры, который так утомил и лишил душевного тепла, что она, как и большинство врачей, предпочла вычеркнуть этот год из своей памяти. Теперь она работала в хирургическом отделении (как ординатор второго года, поскольку в «Виктории Великой» интернатура засчитывалась как первый год ординатуры), и коллеги впервые начали ценить ее знания.

Спускаясь в отделение неотложной помощи, Мики на ходу второпях съела яблоко. Она пропустила завтрак и, поскольку утренние операции начинались через час, не сомневалась, что ей придется ассистировать весь обед, а возможно, даже ужин. Хирургия требовала выносливости, как ни одна другая область медицины. Только вчера при удалении желудка Мики была у доктора Брока вторым ассистентом. Проще говоря, она лишь держала ретракторы, но на протяжении невыносимых пяти часов. Руки сводило судорогой, и они немели, ноги деревенели на холодном полу и болели, как и спина. Мики не осмеливалась шевельнутся. Брок накладывал сложные швы в брюшной полости и нуждался в помощи, какую могла оказать ему Мики. Отпусти она на мгновение эти большие металлические ретракторы, и могло случиться непоправимое. Как раз в тот момент, когда она почувствовала острую боль меж лопаток и надвигавшуюся головную боль, доктор Брок сказал: «Хорошо, давайте закругляться», — и Мики пришлось ухватиться за стол, чтобы не упасть. Она знала, что некоторые ординаторы обрели способность дремать, держа ретракторы. Они умудрялись устроиться в клине между столом и ширмой анестезиолога и на несколько минут закрывали глаза. Каким-то чудом они продолжали при этом крепко держать ретракторы — видимо, точно так же птицы держатся за насест, когда спят.

— Как вы выдерживаете все это? — однажды спросил ее Тоби, интерн из четвертого южного крыла. — Я ни за что не смог бы стать хирургом.

Врачей делили на две группы: медиков и хирургов. Представители одной группы не видели смысла в том, чтобы влиться в другую. Медики считали хирургов невезучими, а хирурги полагали, что вся работа медиков сводится к обещаниям, пилюлям, молитвам и вскрытию трупа.

Мики любила хирургию. Она не могла представить себя в другой области.

— Привет, Шарла, — поздоровалась она, входя в отделение неотложной помощи. — Где моя больная с острым животом?

Шарла кивнула головой влево:

— Она в третьей палате, Мики. Ей очень больно.

Мики сначала казалось странным, что медсестры зовут ее по имени. Они, не раздумывая, обращались ко всем врачам-женщинам по имени, но им и в голову не приходило так же обращаться к мужчинам. Мики не знала, проявляют ли медсестры таким образом неосознанное презрение или зависть к женщинам, занимавшим более высокое положение, чем они сами, но ей казалось, что это всего лишь сестринское дружелюбие, а может, способ выделить некую обособленность женского начала в мире, где правят мужчины.

Эрик, интерн, стоял у палаты номер три и курил.

— Погасите сигарету, — велела Мики и шагнула мимо него в палату. Мики не любила Эрика Джоунса. Он работал интерном всего четыре месяца, но уже становился самодовольным и нахальным. Эрик заявил, что будет работать минута в минуту с девяти до пяти, а по средам устроит себе выходной.

В больнице Св. Екатерины на клиническое исследование больного у Мики уходило около двух часов. Объяснялось это тем, что студентов-медиков учили делать анализы предельно точно. Они всегда методично начинали с «главной жалобы», затем изучали историю возникновения конкретной жалобы. Затем подходила очередь истории болезни пациента и истории его жизни — анализа. После этого изучались болезни родителей, единоутробных братьев и сестер, предков. Далее следовал системный анализ: оценка состояния всех органов и систем — сердца, легких, нервной системы и т. д. И, наконец, следовал физический осмотр. Мики, как и остальные интерны, за год научилась спрессовать все это в считанные минуты.

Поскольку Эрик уже занес основные показатели в историю болезни и провел физический анализ, Мики осталось лишь прочитать медицинскую карту и провести осмотр.

В отделение неотложной помощи миссис Мортимер два часа назад привез ее муж. Сейчас он, бледный и потерянный, мерил шагами коридор у смотрового кабинета. Больная лежала на боку на каталке, подтянув ноги к груди. Мики представилась и задала несколько вопросов, одновременно проверяя основные показатели состояния организма больной.

— Когда это у вас началось?

— Около двух недель назад, — с трудом ответила женщина. — Боль то начинается, то проходит. Я подумала, что это газы. Но вчера вечером боль стала нестерпимой и я чуть не потеряла сознание.

Мики послушала пульс: он был слабым и частым. Она заметила, что женщина прижимает руку к правой подвздошной области.

— Вас тошнило?

— Да… — Она начала тяжело дышать. — Несколько недель назад.

Мики взглянула на медицинскую карту. Классические симптомы аппендицита… Или внематочной беременности? Мики продолжала читать карту. Эрик описывал осмотр таза: признаков беременности не отмечалось. К тому же миссис Мортимер сорок восемь лет.

— Когда у вас в последний раз были месячные? — спросила Мики, осторожно пальпируя пациентку.

— Я уже говорила другому врачу, — отвечала женщина, тяжело дыша. — Я не помню. Я знаю, что у меня была менопауза. Менструация наступала нерегулярно. У меня случались неожиданные выделения. Затем месячные совсем прекратились… Ай, так больно!

— Мы этим займемся прямо сейчас.

По крайней мере, Эрик проявил осторожность и не дал миссис Мортимер морфий. На прошлой неделе он дал наркотик другому пациенту, поэтому, когда Мики осматривала его, симптомы были смазаны и поставить диагноз при первом осмотре оказалось невозможным.

— Миссис Мортимер, всякий раз, когда к нам поступает женщина с болью в этой области, приходится допускать возможность внематочной беременности.

Женщина расплакалась:

— Это невозможно. Мы с мужем уже давно… Понимаете, у нас этого давно не было.

Попросив медсестру остаться с миссис Мортимер, Мики пошла к телефону и позвонила Джею Соренсену. Тот уже четвертый год работал ординатором в хирургическом отделении. Он сделает операцию, поскольку Мики это еще не по силам.

— Джей, — сказала она, когда тот подошел к телефону. — Думаю, нам предстоит операция на брюшной полости. Ты свободен?

Мики описала состояние миссис Мортимер и ответила на вопросы Джея:

— Женщина не помнит, когда у нее прекратились менструации. Говорит, что за последние несколько недель у нее появлялись выделения, но это может быть связано с менопаузой. С мужем долгое время не имеет сексуальных связей. Немного повышены температура и уровень лейкоцитов. Но боль острая, пациентка почти в шоковом состоянии.

— Поднимайте женщину наверх. Я найду ей палату.

Понадобилось время, чтобы установить группу крови и резус-фактор и подготовиться к срочной операции. Поскольку анестезиолог пока не мог заняться пациенткой, Мики решила побыть рядом с ней до тех пор, пока все не будет готово. В операционной, как обычно, царили оживление и суматоха, а миссис Мортимер, лежа на каталке, испуганно озиралась.

— Доктор Браун скоро сделает вам обезболивание, — Мики положила ладонь на руку миссис Мортимер. Как и в больнице Св. Екатерины, в «Виктории Великой» следили за тем, чтобы все надевали маски в операционной, но хирурги всегда делали исключения: имея дело с детьми и напуганными пациентами, они не закрывали лиц.

Миссис Мортимер выпростала из-под одеяла горячую руку и вцепилась Мики в запястье.

— Доктор, — выдавила она. — Доктор, это ведь аппендицит, правда?

— Мы так думаем. Не волнуйтесь, миссис Мортимер. С вами будет один из лучших хирургов…

— Нет-нет! — Она крепче сжала руку Мики. В огромных глазах плескался ужас. — Я имею в виду то, что вы говорили о другом. О внематочной беременности… Я хочу сказать, что слишком стара для этого, разве не так?

В мозгу Мики прозвучал слабый сигнал тревоги. Она ласково спросила:

— Почему вас так волнует внематочная беременность, миссис Мортимер?

Из глаз больной потекли слезы:

— Мне так страшно, доктор! Мне очень страшно…

Мики быстро оглянулась, увидела в шкафу для швов раскладную табуретку, вытащила ее и уселась на ней поближе к миссис Мортимер — так было легче смотреть ей в глаза.

— Чего вы боитесь? — спокойно спросила она.

— Я думаю, что это должен быть аппендицит, ведь так?

— Вообще-то, миссис Мортимер, хотя у взрослых бывает аппендицит, мы не часто встречаем его у женщин вашего возраста, — Мики тщательно подбирала слова.

— Но такое может случиться?

— У вас есть повод думать, что это что-то другое?

Миссис Мортимер облизала губы сухим языком. Она нервными пальцами перебирала край одеяла.

— Пожалуйста, доктор, только не говорите никому. Мне так стыдно…

— В чем дело, миссис Мортимер?

— Это мой муж. Видите ли, мы женаты уже тридцать лет и очень любим друг друга. Я всегда была ему верна. Мы всегда были преданы друг другу. — Она отвернулась и уставилась в потолок. — Несколько недель назад я поехала в Кону погостить у сестры. Я встретила этого мужчину… — Миссис Мортимер посмотрела на Мики глазами затравленного зверька. — Он для меня ничего не значил. Я даже его имени не помню! Я встретила его на вечеринке и… Доктор, мой муж диабетик. Он не мог, ну у него несколько последних лет не получалось. Нам сказали, что ему уже ничем нельзя помочь. Я очень люблю его! Не знаю, почему я так поступила…

Женщина не выдержала и дала волю слезам.

Мики погладила ее по плечу и сказала:

— Не тревожьтесь, миссис Мортимер. Я не думаю, что вы забеременели. Когда доктор Джоунс производил осмотр таза, он ничего не обнаружил.

Миссис Мортимер взглянула на нее полными слез и недоумения глазами:

— Какой осмотр таза?

Мики напряглась, но сказала ровным голосом:

— Осмотр в отделении неотложной помощи проводил врач, который был до меня. Разве вы не помните, что он делал вам осмотр таза?

— Доктор, как он мог это сделать? Я даже выпрямиться не могу!

В поле зрения Мики показалась зеленая фигура. Это был Джей Соренсен, он приближался, на ходу завязывая маску.

— Привет, — сказал он, улыбнувшись. — Я доктор Соренсен. Пока вы здесь, я буду заботиться о вас.

— Джей, — тихо сказала Мики, поднимаясь на ноги. — Можно переговорить с тобой? Вон там.

Мики кивнула в сторону раковин.

— Конечно, — ответил он и отошел.

Когда Мики хотела последовать за ним, миссис Мортимер снова схватила ее за руку.

— Пожалуйста! — прошептала она. — Пожалуйста, доктор! Если у меня обнаружится внематочная беременность, если я дошла до такого, тогда пусть это станет наказанием для меня, а не для моего мужа. Это убьет его, если он узнает, что я сделала. Доктор, обещайте, что вы не скажете ему!

Мики взглянула на пальцы, обхватившие ее руку.

— Миссис Мортимер, мне придется сказать ему правду…

— Прошу вас! Это погубит его. Пожалуйста, не говорите ему!

19

Предание гласит: однажды много лет назад Бог по имени Лоно решил обрабатывать землю и поэтому обратился в человека. Работая, он случайно ударил себя киркой по ноге и нанес себе ужасную рану. Появился Кейн, творец, величайший из гавайских богов, и научил Лоно, как исцелить свою рану, наложив на нее припарку из листьев пополо. Затем Кейн передал Лоно, который стал Лоно-Пуха, Лоно Возвышенным, все свои знания о лечебных травах и искусстве исцеления, таким образом делая Лоно-Пуха богом-покровителем всех врачей, которые обращались к нему.

На том месте, где Кейн сотворил чудо, возвели храм, куда хромые и слабые могли прийти и изгнать злых духов болезни из своих тел — простой храм, построенный из веток коа и священного дерева охиа. Однако с течением времени, пока боги один за другим отступали перед напором нового мира и нового века, и по мере того как боги стирались из памяти, на месте, священном для Лоно-Пуха, построили новый храм для поклонения другому богу исцеления — белому богу. Все началось в 1883 году, когда британцы соорудили небольшую миссионерскую лечебницу и хвастливо назвали ее «Виктория Великая».

К тому времени, когда Мики Лонг прибыла в «Викторию Великую», этот храм медицины возвышался над плодородной землей Оаху на десять этажей. Его возводили из бетона и стекла, а о прошлом напоминали миссионерские солнечные часы у края гигантского плачущего баньяна. Вот как раз на этом месте и сидела Мики, на мраморной скамье в стороне от бетонированной дорожки, которая разрезала пополам безупречно ухоженные больничные лужайки. День стоял чудесный, если б не жара: остров переживал изнуряющий осенний период, когда пассаты затихают и ветры начинают дуть с экватора, принося высокую влажность и нестерпимую жару.

Мики, наслаждаясь нежданным тридцатиминутным перерывом между операциями, сидела на солнышке и ела из чашки йогурт, а заодно читала письмо Сондры, которое уже три дня носила с собой.

Привет, Мики! Как у тебя дела? Надеюсь, хорошо. Боюсь, что мне все еще трудно привыкнуть к этому месту. За последние полтора месяца мне пришлось забыть очень многое из того, чему меня учили в Финиксе. Интерном мне казалось, что нас безжалостно загоняли, и я не могла дождаться, когда все закончится. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, как легко нам было! В этой миссии нет ни рентгена, ни электрокардиографа, ни портативной диагностической аппаратуры. Нет лаборантов, которые могли бы брать анализы крови. Нам приходится заниматься всем этим при помощи очень примитивной аппаратуры. К слову, наша лаборатория здесь, мягко говоря, в зачаточном состоянии: один микроскоп и одна центрифуга. Мы сами делаем работу лаборантов, гистологов, цитологов и патологов. Нам даже приходится самим устанавливать группу крови и резус-фактор.

Здесь все безнадежно устарело. Мы используем давно вышедшие из употребления препараты, которых я в своей практике прежде ни разу не видела. А в операционной находится бак с циклопропаном, запрещенный в той больнице, где я стажировалась! Похоже, я не могу отучиться от привычки полагаться на вещи, к которым меня приучили. Например, респираторы. Я распорядилась надеть на пациента респиратор, а доктор Фаррар поинтересовался, не собираюсь ли я поехать за ним в Найроби вместе с больным!

У нас с Дерри все время происходят стычки. Он пока не разрешает мне никуда выезжать, и за полтора месяца, что нахожусь здесь, я еще не притронулась к скальпелю. А теперь у меня возникли проблемы еще и с медсестрами: те не знают, что и думать обо мне, женщине-враче. Они большей частью либо игнорируют мои распоряжения, либо бегут к Дерри и Алеку за подтверждением. Все медсестры обучены в Момбасе по старой британской системе, которая требует классового разделения между врачами и обслуживающим персоналом. К примеру, если врач входит в палату, медсестра должна встать и предложить ему свой стул. Они с подозрением относятся к моим попыткам подружиться с ними.

Таким же образом ведут себя местные пациенты: они не доверяют мне. Им вдолбили в голову, что белый мужчина — целитель, а белая женщина годна лишь для приготовления чая.

Я пока еще не составила определенного мнения о Дерри. Внешне он очень спокойный человек, себе на уме и особенно не старается чему-нибудь научить меня. По этой части мне приходится доверять Алеку Макдональду…

Мики достала из конверта фотографию. На ней была снята необычная сцена: в тени фигового дерева замерли пять человек, а перед ними с важным видом — странная птица. На обороте Сондра написала:

Слева направо: преподобный Сандерс, его супруга, я, Алек Макдональд и Ребекка (медсестра из племени самбуру). Птицу зовут Лулу, это аист с хохолком, который кричит: «Ерунда!» Снимок сделал Нжангу. Дерри удалился, когда мы пригласили его сфотографироваться вместе с нами.

Мики вернулась к письму:

Мы молимся, чтобы скорее начались дожди. Говорят, что этот год выдался необычно засушливым, и нам ужасно не хватает воды. Поэтому дикие животные — слоны, носороги, буйволы — подходят очень близко к территории миссии. Ночью слышно, как кругом рыщут львы.

Боюсь, у тебя сложится впечатление, что я жалуюсь. У меня не было такого намерения. В целом я вполне довольна и, как всегда, полна решимости помочь этим людям. На это уйдет больше времени, чем я ожидала.

Что слышно от Рут? В последнем письме она говорила, что в следующий раз родит двойняшек! Я диву даюсь, как у Рут это получается! Помнится, я интерном иногда еле держалась на ногах. Как она управляется и с домом, и с мужем, и с малышом?

Мики положила письмо на колени и увидела группу медсестер восточной внешности, которые обедали на лужайке недалеко от нее.

«И с домом, и с мужем, и с малышом»…

Мики не придала бы этой теме особого внимания, если бы другие все время не поднимали ее. Ей страшно надоедали пациенты: «Доктор, вы замужем? Нет? Такая красивая девушка, как вы? Знаете, быть врачом хорошо, но муж и дети тоже нужны». Даже некоторые сестры высказывали подобные мысли: «Знаешь, Мики, я собиралась поступить в медицинский колледж, но мне хотелось завести семью. А как представишь: четыре года учебы в колледже, год интернатуры, потом ординатура, — в целом не меньше шести лет. Для мужчины это в порядке вещей: жена дома готовит ему еду и рожает детей. Но женщина никак не может позволить себе такого. Так что я решила два года отучиться в школе медсестер, и теперь у нас есть собственный дом и трое детей, о которых мы мечтали».

Рут справлялась с таким положением. Но какой ценой? Ее письма были всегда скупы, по делу, написаны урывками. Она редко упоминала Арни. В письмах говорилось лишь о том, что Рейчел сделала то, Рейчел сделала это… Так ли благополучно у них в семье? Мики вспомнила выражение лица Арни, когда он увидел, что на дипломе Рут красуется фамилия Шапиро, а не Рот…

Мики сложила письмо Сондры и положила его в карман. Мы идем теми путями, которые выбираем.

— Привет. А я ищу тебя.

Мики подняла голову и рукой прикрыла глаза от солнца.

— Привет, Грегг. Я на зуммере.

— Я так и знал, что найду тебя здесь. — Он сел на скамейку рядом с ней. — Мне предстоит биопсия груди, а в четыре часа, возможно, ампутация молочной железы. Мне хотелось узнать, не захочешь ли ты мне помочь.

— Ты смеешься?! С большим удовольствием! Знаешь, кое-кто собирается обвинить тебя в том, что ты заводишь себе любимчиков. Ты уже в третий раз за неделю выбираешь меня. Паркер все еще злится насчет желчного пузыря.

— Пусть злится. Я делаю это из эгоистических соображений. Я хочу, чтобы мой будущий партнер стал лучшим хирургом в городе, наравне со мной! — Грегг нагнулся, сорвал стебелек травы и начал вертеть им. — Несколько минут назад я разговаривал с Джеем Соренсеном. Он рассказал мне об утренней пациентке с острой болью в животе.

— А, тот случай… — Мики снова охватил гнев.

Прямо после операции она зашла в отделение неотложной помощи и строго предупредила Эрика Джоунса.

— Может, Накамура после этого выгонит его. Это не первый случай, когда Эрика ловят на обмане. Мики, тебе сперва надо было сделать анализы на беременность. Ты же знаешь, что так поступают, когда есть подозрения на внематочную.

— Знаю. Я поверила пациентке на слово, что у той не было сексуальных связей. А главное, поверила Эрику, когда он сказал, что сделал осмотр таза. Мне в голову не пришло, что он все сочинил, чтобы выгадать лишние минуты на кофе и перекур. Я думала лишь о том, как бы побыстрее поднять ее в хирургическое отделение. Больше такого не случится.

Грегг кивнул. Он любил эту черту в Мики: она хорошо воспринимала критику, никогда не дулась и не обижалась, как это бывало с другими ординаторами.

— Всегда имей в виду две вещи: не считай, что пациент говорит правду, и не верь, что такие практиканты, как Эрик Джоунс, все сделают как следует.

— Знаешь, Грегг, миссис Мортимер просила, чтобы я не говорила мужу про беременность. Она хотела, чтобы я соврала ему, что у нее аппендицит.

— Тогда тебе повезло — у нее действительно был аппендицит. Если бы случилось второе, как бы ты поступила?

— Не знаю… — Она посмотрела на него. — А ты как поступил бы?

Грегг взглянул на нее и отвернулся:

— Я хочу кое о чем поговорить с тобой.

Мики уловила серьезную нотку в его голосе.

— О чем?

Грегг сорвал еще один стебелек травы и завязал его в узел.

— О Мейсоне. Он хочет, чтобы ты извинилась в письменной форме.

Мики сохраняла невозмутимое спокойствие.

— И что ты ему ответил?

— Что извинение сегодня днем будет лежать на столе Накамуры…

— Этого не будет.

— …с твоей подписью, подтверждающей, что ты вышла за рамки дозволенного.

Мики крепко сжала кулачки:

— Грегг, я этого не сделаю. Я встречусь с ним в кабинете Накамуры, если он того хочет. Я предстану перед любой конфликтной комиссией, какую он предпочтет. Я даже готова все выяснить с глазу на глаз, но просить прощения не буду!

— Послушай, Мики, тебе придется сделать это. Подумай о своей карьере здесь, в «Виктории Великой». Если тебя выставят за дверь, подумай о неприятностях, которые ждут нас обоих.

— Грегг, я не стану поступаться своими принципами. Я была права, а он — неправ.

Грегг бросил смятые стебельки травы на землю и стал барабанить пальцами по своей коленке. Он знал, какой Мики может быть упрямой, — сам не раз бился головой об эту непреодолимую стену. Спустя минуту, взвесив все, он приподнял голову, улыбнулся той улыбкой, которая всегда заглаживала трещины в их отношениях, и весело сказал:

— Я знаю, Мики, ты сделаешь это. Ты же не подведешь меня, ты не подведешь нас. А теперь поднимайся в хирургию, увидимся в четыре.

— Хорошо, Коко, — подмигнул он операционной сестре-полинезийке. — Надеюсь, вы сегодня приготовили нам острый скальпель.

Маска молодой женщины сместилась и натянулась, показывая, что та широко улыбается. Всем сестрам нравилось работать с доктором Греггом Уотерменом: он всегда был в приподнятом настроении, терпеливым и справедливым. Они любили работать и с доктором Лонг: в отличие от других ординаторов, она все делала умело, не нервничала и никогда не пыталась скрыть свое незнание, крича на медсестер.

— Коко, скальпель, пожалуйста, — спокойно сказала Мики, протянув правую руку и натягивая кожу груди левой.

Мики сделала разрез на один дюйм и работала спокойно, но ловко. Она нашла опухоль и удалила ее, нанося минимум повреждений окружающей ткани. Пока Мики работала, Грегг обтирал губкой и прижигал кровь, всего один раз переместив наложенный ею зажим. Он предоставил ей возможность вызвать патолога и самой выбрать метод зашивания кожи. Грегг знал, что Мики нужно больше практики, чтобы совершенствоваться в зашивании косметических разрезов. На этот раз пациенткой была женщина лет за пятьдесят и разрез сделали рядом с соском, так что он будет незаметен. Если бы оперировал Грегг, он зашил бы прерывистым швом. Но Мики не спешила и работала так старательно, будто имела дело с лицом кинозвезды. Она использовала погружной шов, чтобы разрез превратился со временем в почти незаметную царапину.

Они могли работать так, поскольку ждали заключения патолога, который делал срез замороженной опухоли.

— Арт говорит, что мы в эти выходные можем воспользоваться его лодкой, если хотим, — сказал Грегг, работая губкой. — Он сказал, что оставит дома ключ от нее.

Арт был ортопедом, работал в ординатуре на год дольше Грегга, а сейчас жил в кооперативе Кона и загребал бешеные деньги, залечивая травмы водных лыжников, ныряльщиков и вулканологов.

Мики не ответила. Когда пациент находится под наркозом и вдет операция, большинство хирургов становятся болтливыми и обсуждают все — акции и облигации, результаты соревнований по гольфу и даже свои успехи в постели, но Мики предпочитала тишину.

Она всегда работала изящно и, где могла, вместо зажимов «келли» использовала зажимы «москит». Ее тонкие пальцы осторожно касались нежной ткани. Наблюдая за ней, Грегг всякий раз чувствовал, как сам надувается от гордости. Мики прибыла в «Викторию Великую» почти полтора года назад совсем зеленой, и он видел, как она за столь короткое время, как губка, впитывала все новое, желая узнать еще больше. В отличие от других, она никогда не расслаблялась и с удовольствием бралась за любую срочную работу. Мики становилась классным хирургом. Когда оба начнут работать самостоятельно, из них получится отличная команда.

В операционную, шаркая бумажной обувью, вошел доктор Ямамото. В этот момент Мики накладывала на рану стерильную повязку. Как все врачи, временно оказавшиеся в операционной, Ямамото носил над повседневной одеждой костюм «белочка» из бумаги — сплошной комбинезон, в который он залезал, когда его вызывали из отделения патологии сделать гистологический срез замороженной ткани. В руках он держал квадратный кусок марли, на котором лежало несколько кусков грудной опухоли.

— Так вот, Грегг, — максимально приблизившись к операционному столу, он показал образцы ткани обоим хирургам. — Ребята, мы имеем дело с долевым увеличением клеток.

— Хм… Рак в минимальных размерах.

— Сколько ей лет?

— Пятьдесят шесть. Что будешь делать, Мики?

Она задумалась. Позади нее доктор Ямамото передал замороженную ткань дежурной сестре, которая опустила ее в банку с формалином.

— Я бы на всякий случай сделала простую и зеркальную биопсию на другой стороне груди, — ответила Мики.

Грегг согласно кивнул:

— Хорошо, тогда приступаем!

Переключение на вторую грудь произошло быстро, так как Коко и вторая сестра были готовы к возможности ампутации молочной железы. Пока увозили один комплект инструментов и открывали другой, Мики и Грегг переоделись в чистые халаты, натянули чистые перчатки и накрыли пациентку чистой простыней. Когда все собрались за операционным столом со свежими полотенцами и блестевшими инструментами, пожелтевшая от бетадина грудь пациентки медленно вздымалась: больная дышала. Грегг взглянул на Мики и спросил:

— Доктор, сама будешь заниматься этим?

— Да, если мне разрешат.

— Коко, дайте доктору Лонг скальпель, пожалуйста.

Иветта, дежурная сестра, тихо простонала и вытащила кроссворд из кармана своего зеленого халата. Когда ординатор делал операцию, даже если это была доктор Лонг, на нее всегда уходило в два или три раза больше времени, чем обычно. С такой неприятностью приходится мириться, когда работаешь в клинике. За ширмой анестезиолога доктор Скадудо вставил кассету в свой проигрыватель.

Мики взяла скальпель за лезвие и сначала провела тупой ручкой на груди воображаемую линию, по которой собиралась делать надрез. Она некоторое время пристально смотрела на место воображаемого шрама, проверяя, верно ли определила его, затем перевернула скальпель и собралась резать.

— Что будешь делать? — спросил Грегг.

Она подняла голову:

— Поперечный надрез. На уровне четвертого ребра.

— Почему?

— Потому что это скрытый надрез. Шрам будет незаметен.

— И когда ты этому научилась?

— На прошлой неделе, когда ассистировала доктору Келлеру. Он показал мне, как это делается. Мы удаляем ровно столько грудной ткани, сколько…

— Я помню тот случай. Пациентке было тридцать пять лет, и она предупредила Келлера, что позднее пройдет процедуру восстановления. Мики, этой пациентке уже за пятьдесят. К чему тратить время на косметические тонкости?

— Но после обычного надреза останется шрам, и, если она решит позднее провести восстановление, сделать это будет труднее.

— В ее возрасте? Силиконовая грудь? Я не могу этому поверить! Мики, займись мечевидным отростком. Будет тебе, здесь ты изучаешь общую хирургию. Искусство Микеланджело пригодится в пластической ординатуре.

Она посмотрела на него, пожала плечами и сделала стандартный разрез для обычной ампутации молочной железы.

«Этот день наступит, — уверяла себя Мики. — Этот день наступит…»

— Я схожу поговорю с ее мужем, — сказал Грегг, стаскивая мокрый халат и перчатки. — Через полчаса встретимся в кафетерии.

Мики писала распоряжения в медицинской карте пациентки и рассеянно кивала, но спустя секунду подняла голову и поинтересовалась:

— Почему в кафетерии? Грегг, мне еще предстоит обход пациентов.

Теперь она увидела в его глазах то, чего не замечала за три часа операции.

— Мики, нам надо поговорить, — сказал он.

— Тут говорить не о чем. — Она взглянула на часы, висевшие на отделанной зеленым кафелем стене. — Уже восьмой час. Накамура уже знает, что письма не будет.

Грегг окинул взглядом оба конца коридора операционного отделения, где никого не было, кроме двух уборщиц со швабрами и ведрами, взял Мики за руку и увел ее подальше от двери, через которую оба только что прошли, чтобы оказаться подальше от сестер, готовившихся увезти пациентку. Он отвел ее к алькову, где хранились шовный материал и зажимы, и спокойно сказал:

— Мики, Накамура уже получил это письмо.

Не веря своим ушам, она взглянула на него:

— Что ты этим хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что все кончено. Можешь расслабиться и забыть об этом.

— Я не пони… — Мики почувствовала, как по телу пробегает волна шока. — Это ты его написал? — прошептала она, холодея.

— Мики, мне пришлось. Я знал, что ты ни за что этого не сделаешь.

— О Грегг! — Она отошла от него, сделала три шага и быстро обернулась. — Ты поступил со мной ужасно!

— Мики, ты еще скажешь мне спасибо за это. Обещаю! Когда у нас будет своя практика, ты оглянешься назад и поймешь, что я спас тебя…

— Ты не имел права!

Грегг посмотрел на уборщиц, которые украдкой следили за ними.

— Черт побери, Мики, я беспокоился. Не только за тебя, но и за нас. Жаль, что ты не понимаешь этого. Если бы Накамура уволил тебя, где, по-твоему, ты нашла бы другую ординатуру? Перестань думать только о себе и своих чертовых личных принципах! — Он поднял руку. — Нет, не смотри на меня свысока, видя во мне злодея. И не пытайся убедить меня и весь мир, что ты одна ведешь себя порядочно!

Его громкий голос отдался эхом, и несколько любопытных лиц выглянули из послеоперационной палаты. Мики старалась подавить дрожь, но чем больше она напрягалась, тем больше тряслась. Чтобы успокоиться, ей потребовалось приложить немало усилий. Наконец она заговорила.

— Грегг, я знаю, почему тебе так хотелось, чтобы я извинилась перед Мейсоном, — сказала она ровным голосом. — Это не имело ничего общего со спасением моей репутации, верно? Ты беспокоился за собственную репутацию.

— Собственную! — Грегг выдавил нервный смех и переминулся. — О чем, черт подери, ты говоришь?

— Ты боишься, как бы Накамура не подумал: «Что это за шеф хирургического отделения, если он не может заставить ординатора второго года повиноваться своим приказам?» Не мое лицо, Грегг, не моя карьера волновали тебя… Тебя волновала собственная карьера.

Мики заставила себя повернуться и ушла твердой походкой. Ошеломленный Грегг смотрел ей вслед.

Мики в глубокой задумчивости смотрела в окно ординаторской. Она наблюдала, как темнело небо, становясь ярко-пурпурным; вдыхала запахи цветов и жареного мяса, которые разносил знойный воздух; слушала, как из открытых окон на улице льются звуки музыки и звенит смех. Вид был красивым, фантастичным, и она ненавидела его.

Мики прислонилась к оконной раме, скрестив руки на груди. Лицо ее было белым, как мрамор, зеленые глаза горели негодованием. Она сжала бескровные губы. Грегг не имел права так поступить! Он предал ее, и теперь они никак не могли не то что жить вместе — даже оставаться друзьями. Отныне их профессиональные отношения будут ущербны, ибо всегда останется повод для недоверия и подозрений.

Вдруг Мики почувствовала, что ужасно устала. Ноги гудели от пульсирующей боли, в животе урчало. Взглянув на часы, она сообразила, что провела на ногах почти двадцать четыре часа, если не считать полчаса на скамейке в середине дня, когда она ела йогурт и читала письмо Сондры.

Вчера вечером, когда Мики ужинала дома вместе с Греггом, ее вызвали в педиатрическое отделение поставить укороченный катетер пациенту с лейкемией. Затем последовал вызов в палату неотложной помощи, чтобы перевести пациента с болезнью желчного пузыря в хирургическое отделение. После ей пришлось снова возвращаться в педиатрическое отделение, потому что катетер просачивался. У нее ушло немало времени, чтобы снова привести катетер в порядок. А потом две сестры держали бившегося в истерике ребенка, а Мики долго возилась с крохотными венами, чтобы поставить капельницу. К рассвету пациентка в крыле «Восток-3» после операции разбередила рану на животе, и больную пришлось срочно доставлять в операционную, чтобы закрыть рану. После этого Мики удалось принять душ, выпить чашку черного кофе, и только она начала обход больных, как ее вызвали в отделение неотложной помощи осмотреть миссис Мортимер. Прошло почти двадцать четыре часа с тех пор, как она за ужином сцепилась с Греггом из-за Мейсона. Двадцать четыре сумасшедших, нелепых часа, после которых казалось, что короткого отдыха у солнечных часов и вовсе не было.

Мики подошла к дивану, опустилась на него и закрыла лицо ладонями. Она была в ординаторской крыла «Восток-3», ибо дежурила и должна была находиться поближе к телефону. Там, в послеоперационном отделении, тридцать два пациента ждали, когда она придет осмотреть их: надо было проверить тридцать две повязки, кому-то снять швы, назначить или отменить лекарства, сделать записи в медицинских картах. Тридцать два пациента испытывали боль и тревогу, каждый из них хотел задать ей не менее сотни вопросов. Все ждали, когда в их палату придет весело улыбающаяся Мики.

У нее вырвалось рыдание. Она не могла пойти к ним, не могла смотреть им в лица!

Она тихо плакала, закрыв лицо ладонями, и слышала топот ног в коридоре за закрытой дверью: шуршали проезжавшие мимо каталки, скрипели резиновые ботинки, приближались и удалялись голоса. Только однажды до этого Мики позволила себе такое, только раз она поддалась слабости, подавленному настроению и хорошо выплакалась. Но даже тогда она надеялась, что никто не войдет и не застанет ее врасплох. На этот раз ей было все равно. Хотелось выплакаться, долго и громко, а затем уснуть на целую неделю. Ей хотелось бежать прочь, подальше от этих заточивших ее в неволе стен, подальше от тридцати двух пациентов, которые лежали, ожидая, когда она придет, подштопает и подбодрит их, а им даже в голову не приходило, что врача тоже иногда надо подштопать и подбодрить.

Вдруг Мики обиделась на них — на их болезни и зависимость от нее. Она обиделась на эту больницу: она ненавидела ее. Ненавидела Грегга, Джея Соренсена и Шарлу из отделения неотложной помощи. Как они терпят это? Как они могут приходить сюда день за днем, жить при искусственном освещении, дышать искусственным воздухом и работать на конвейере с неисправными телами, словно рабочие на заводе, производящем роботов? Где удовлетворение от всего этого? Где чувство достоинства?

А впереди еще пять лет такой жизни!

Тихий плач Мики перешел в безудержные рыдания. Теперь она рыдала громко, наверно, так громко, что ее услышали через закрытую дверь, но ей было все равно. «Пусть слышат! Пусть видят, что я не машина!» Именно это сделали из нее полтора года в «Виктории Великой» — превратили ее в холодную, производительную, бездушную машину. Год интернатуры выбил из нее бесполезную чувствительность, научил смотреть на смерть как на еще одну клиническую фазу болезни, научил не чувствовать привязанности к пациенту, а считать его очередным случаем. Ее природные инстинкты притупились.

«Когда я отработаю здесь, мне уже будет тридцать один год».

На столе зазвонил телефон. Мики посмотрела на него: «Господи, оставьте же меня в покое!» Затем достала из кармана носовой платок, вытерла лицо и взяла трубку.

— Это вы, доктор Лонг? — спросил взволнованный голос. — Это Карен из педиатрического. У нас больной, нуждающийся в неотложной помощи.

— Что произошло?

— Кровоизлияние после удаления миндалин.

— Кто интерн?

— Тоби Эйбрамс. Он просил позвонить вам. Вы нам срочно нужны.

Мики повесила трубку и машинально пошла к двери. Она шла, потому что была так запрограммирована, шла, как ее учили. Но внутри ощущала холод и оцепенение.

В педиатрическом отделении был сущий ад. В коридоре усмиряли истеричную женщину, а в палате две сестры и практикант придавили ребенка к койке. Койка, одежда и пол были крови. Подбежав к маленькой девочке, лежавшей на боку, Мики спросила:

— Что случилось?

Тоби, интерн, повернул бледное лицо к Мики. Его белый халат промок до нитки, одной рукой он вцепился в запястье ребенка, другой удерживал на месте капельницу.

— Это пациентка Берни Блэкбриджа. Он сегодня удалил ей миндалины. Девочка чувствовала себя хорошо, но час назад у нее неожиданно началась рвота, живот наполнился кровью и она оказалась в шоковом состоянии. Я взял кровь, чтобы установить группу и резус, пытался поставить капельницу. Но она все вертится, а вены у нее такие тонкие…

Мики проверила зрачки ребенка и при свете фонарика заглянула в горло.

— Только втроем нам удалось удержать ее, — сказал Тоби унылым голосом. — Я ввел иголку, но ее снова вырвало кровью. Мы начали переливание, но…

— Проклятие! — сказала Мики и вскочила с койки. — Тоби, ей нужно наложить лишь пару швов! Ты позвонил доктору Блэкбриджу?

— Его жена ответила, что доктора еще нет дома, но она пришлет его в больницу, как только тот вернется.

Мики повернулась к сестрам:

— А Греггу Уотермену не пытались позвонить?

— Он наверху, в родильном отделении, делает кесарево сечение.

— Ладно. Пошли от меня сообщение Джею Соренсену. Давайте прямо сейчас отвезем ребенка в хирургическое отделение!

К тому времени, когда она приняла душ и сменила свою перепачканную кровью одежду, уже наступила полночь. Однако, как ни странно, Мики не чувствовала усталости. Позвонив в «Восток-3» и сообщив, что скоро начнет обход, она отправилась в педиатрическое отделение проведать мать девочки, которой ранее дала седативное, и застала ту мирно спавшей в комнате, где расположились интерны в ожидании вызова.

В ординаторской были свежий кофе, апельсиновый сок, пончики, фрукты и холодная вырезка в холодильнике. Все это только что подняли сюда из кухни для ночной смены. Наливая кофе с густыми сливками, Мики опустилась на виниловый стул и машинально вытерла яблоко о лацкан чистого белого халата.

Как странно. Она устала, но не так, как раньше, когда хотела умереть. Это была совсем другая усталость, почти бодрящая. Мики уже давно не чувствовала себя так хорошо.

Открылась дверь, и показалось угрюмое лицо.

— Привет, — сказал Тоби. — Я не помешаю?

— Нет. Входи. В холодильнике лежит салями.

Но Тоби покачал головой и сел на край дивана, у него было испуганное и несчастное лицо.

— Мики, спасибо, что спасла этого ребенка. Ты и мою жизнь спасла.

— Тоби, это работа.

Он снова покачал головой. Тоби Эйбрамс был настоящим лохматым медведем с руками, похожими на лапы, и темпераментом сенбернара. Все его любили.

— Мики, я чуть не убил этого ребенка. Я сделал ужасную ошибку. Никогда не прошу себя.

Увидев его мрачный взгляд и опущенные плечи, Мики отложила кофе и яблоко, подалась вперед и уперлась локтями в колени.

— Тоби, — спокойно сказала она, — ты только четыре месяца назад окончил медицинский колледж. Никто не может требовать, чтобы ты знал все.

— Да, но ей надо было наложить лишь пару швов! А я этого не знал. Я потерял час времени, а она едва не истекла кровью. Мне следовало немедленно вызвать тебя.

— Ну что ж, вот так мы усваиваем это ремесло. Теперь ты это знаешь и никогда не забудешь.

Он смотрел на нее невидящими глазами:

— А что будет в следующий раз? Что если я еще раз ошибусь? Мики, мне страшно. Этот ребенок до смерти напугал меня.

Мики был знаком ужас в его взгляде. Она часто видела его, в своих и чужих глазах. Мики вспомнила другого стажера, Джордана Пламмера, который прибыл в «Викторию Великую» в одно время с ней: молодой, целеустремленный и добросовестный, преданный идеалам и работе. Примерно год назад Джордан Пламмер проходил ротацию через медицинскую службу и положил в больницу пожилого джентльмена с острым респираторным заболеванием. Полагая, что пациенту отказало сердце, Джордан сделал ему укол морфия, и пациент вскоре умер. Вскрытие показало, сердце работало нормально. У пациента обнаружили обструктивный бронхит, и морфий подавил остатки дыхательного рефлекса. Джордан отделался строгим выговором от руководства, поскольку был новичком и принял решение, как ему казалось, после верно поставленного диагноза. Но он так и не пережил этого и спустя полтора месяца покончил с собой.

Сейчас над Тоби витал призрак Джордана Пламмера.

— Тоби, — ласково сказала Мики. — Ты хороший врач. Ты у нас самый лучший интерн. Не позволяй одной ошибке определить всю свою жизнь. Послушай, — она села на край стула и сложила руки вместе. — В прошлом году я совершила несколько мелких ошибок и одну большую, которая чуть не погубила меня. Это случилось прямо здесь, на этом этаже. Маленький Ричард Грей, я его никогда не забуду. Симпатичный малыш полутора лет, он был похож на ангелочка. Его доставили сюда после нескольких дней сильного поноса. Организм мальчика был обезвожен, а его состояние напоминало летаргию. Я провела тщательную работу — высчитала уровни электролита, воду и соль, необходимые для поддержания жизнедеятельности, и поставила ему капельницу. Какое-то время ему было хорошо, наступило улучшение, и я не отменила капельницу. Но на следующий день у него начались конвульсии. Я перепробовала все — глюконат кальция, раствор концентрированной соли, однако ничто не помогало. Я позвала Джерри Смита — в то время он был моим руководителем. Смит взглянул на ребенка, на перечень всего, что я ввела в его организм, и заорал, что я довела мальчика до конгестивного паралича сердца. Я в буквальном смысле слова удвоила количество жидкости в организме ребенка. Джерри убрал капельницу сделал укол амитала натрия, и через некоторое время маленькому Ричарду Грею стало лучше. Но его жизнь висела на волоске. Тоби, он был на грани смерти. Я чуть не потеряла ребенка, и только по причине собственного невежества.

Мики умолкла и внимательно посмотрела на лицо интерна. Казалось, тот ее не слушал. Спустя какое-то время Тоби шевельнулся и, вздохнув, сказал:

— Мики, я больше так не могу. Просто я не создан для этого. Надо обладать стальным позвоночником и резиновыми мышцами, а еще совсем не иметь нервов. Не говоря уже о сердце. Я плакал, когда ты отвезла эту девочку в отделение неотложной помощи. Я пришел сюда, сел и ревел, как ребенок.

Когда он начал шмыгать носом и поднес руку к щеке, Мики подсела на диван рядом с ним и положила руку на его широкую спину.

— Тоби, когда ты последний раз спал?

— Какой сегодня день?

Мики тихо рассмеялась:

— Понятно. Ты не спал с марта, питаешься всухомятку и сегодня чуть не потерял девочку пытаясь спасти ей жизнь. Думаю, ты заслужил право пожалеть себя.

Но он решительно покачал головой.

— Мики, дело не только в ребенке. Дело во всем. — Он развел большими руками, словно намекая на больницу, медицинскую науку и весь мир. — Знаешь, как часто я вижусь с женой? Через неделю, если повезет. Но к тому времени я так устаю, что о любви и думать нечего. В выходные я просто отсыпаюсь. Мики, такая жизнь противоестественна! Носиться тридцать часов подряд, урывками дремать на больничных койках, на ходу проглатывать полуфабрикаты. Не говоря о том, что приходится иметь дело с целым этажом больных и думать, как найти верное решение. Даже когда мне удается поспать, я вижу во снах, что бегаю по коридорам, и просыпаюсь с одеревеневшим телом, окончательно измотанный. Нет, Мики, — он покачал своей большой головой, — больше так не может продолжаться.

Мики пристально смотрела на него. Она изучала каждый изгиб его тела, сутулость, свидетельствующую о подавленности, и понимала, что видит свой портрет — совсем недавно она была точно такой же. Инфекция гуляет по больнице. Несколько часов назад я подхватила ее, а теперь она добралась до Тоби. Вскоре еще кто-то заразится ею.

Всего три часа назад Мики сидела в той же позе, думая о том же: «Я так больше не могу». Но она вырвалась из этого состояния в отделении неотложной помощи. Подавленность, уныние и безнадежность рассеялись после того, как она наложила всего один шов. В это мгновение к ней вернулось прежнее осознание цели и преданность работе.

Для этого потребовалось совсем немного — всего лишь небольшое напоминание, толчок древнего здравого смысла, и туман рассеялся. Берни Блэкбридж вошел в отделение неотложной помощи как раз в тот момент, когда Мики заканчивала работу. Он сказал: «Слава богу, вы позаботились об этом. Редко случается, чтобы разошелся один из моих швов, но когда это случается…» Мики все сделала сама. Джей Соренсен уже находился в другой операционной, а найти хоть одного ординатора-хирурга не удалось. Так что Мики решила все сделать сама.

Позднее в отделении педиатрии Мики заверила мать, что с ее ребенком все будет в порядке. Девушке хотелось забраться на крышу и крикнуть на весь Гонолулу, что с ребенком все будет в порядке.

— Как ты можешь выдержать такое? — вопрошал Тоби, сжимая ладони в кулаки. — Как ты можешь приходить сюда каждый день и работать на этом заводе, как робот? Все это так бессмысленно!

— Тоби, это не бессмысленно, и ты знаешь это. Представь мысленно весы в руке Фемиды. Положи на одну чашу все удачи, на вторую — все неудачи. Какая чаша перевесит?

— Это некорректное сравнение, Мики. Одна фатальная ошибка перевесит все удачи.

— Ошибаешься. Ты так думаешь, потому что любая твоя удача в этой больнице воспринималась как потенциальная неудача.

— Ты говоришь, как доктор Шимада.

— В каком смысле?

— Он говорит, что считать надо не пациентов, которых мы спасаем, а тех, которых мы не погубили. — Тоби сухо рассмеялся и выпрямился. — Мики, я не вынесу еще восемь таких месяцев. До июля очень далеко.

— Допустим, ты уйдешь сейчас. Через восемь месяцев все равно настанет июль, выдержишь ты здесь или нет.

Убрав руку со спины Тоби, Мики откинулась на подушки дивана, и до нее эхом донеслись прежние мысли. «К тому времени, когда я выйду отсюда, мне будет тридцать один год». Но теперь она ответила себе: «А если уйду сейчас, сколько мне будет через пять лет?»

Дверь открылась, и показалась голова сестры:

— Доктор Эйбрамс? Вы нам нужны — ребенку надо сделать спинномозговую пункцию.

Его огромное тело шевельнулось, стремясь обрести жизнь. Он поднялся во весь свой огромный рост и сказал Мики:

— Я просто устал. Я всегда становлюсь раздражительным, когда после обеда не удается вздремнуть.

— Тоби, ты хороший врач. Эта больница — твой испытательный полигон. Если ты справишься здесь, мир получит еще одного отличного врача.

— Конечно, — он улыбнулся ей и вышел, волоча ноги.

Мики вернулась к своему кофе и яблоку и вспомнила Грегга. В тот день, когда Мики познакомилась с Греггом, она находилась в том же состоянии, что и Тоби сейчас, — чувствовала себя бесполезной и бестолковой, сомневалась, сможет ли продолжить ординатуру. Тогда Грегг одарил ее особенным взглядом, напомнившим, что она молодая и привлекательная женщина. Чувство благодарности и его обаяние все решили: Мики оказалась в объятиях Грегга. Однако этого маловато, чтобы связать обоих на всю жизнь. Целый год Мики пыталась по-настоящему полюбить его, но из этого ничего не получилось.

Когда зазвонил телефон, Мики взяла трубку, чувствуя новый прилив энергии. Предстоящими выходными она сможет распорядиться по собственному усмотрению. Мики использует это драгоценное время, чтобы вернуться в жилище, отведенное больницей для штатного медперсонала. Затем она, возможно, решится купить подержанную машину, чтобы в свободное время можно было покататься. Обследовать залив Ваймэа на другой стороне острова. Пригласить туда Тоби и его жену. Устроить пикник. Передохнуть…

— Мики, — в трубке раздался голос медсестры из отделения неотложной помощи. — Только что привезли мистера Джонсона, которого вы две недели назад выписали после операции. Это тот, которому Мейсон удалил часть желудка. Острый живот, шоковое состояние…

Мики схватила еще одно яблоко и выбежала из ординаторской.

20

Дерри Фаррар вышел из хижины на освещенный бодрящим январским солнцем двор и с присущим ему спокойствием обозревал хаотическую сцену. Экспедиция уже почти собралась в путь.

Вытащив из кармана пачку сигарет «Краун бэрд», он закурил одну, дважды затянулся, бросил ее на землю и втоптал подошвой ботинка. Затем он взглянул на другую хижину. Ее дверь все еще оставалась закрытой. Она еще не выходила.

Дерри вытащил еще одну сигарету и закурил, наполняя воздух вокруг себя едким голубым дымом. Он думал о Сондре Мэллоун.

Ей хотелось отправиться в это путешествие. Вчера они спорили об этом — о том, что Сондре пора начинать выезды за пределы миссии. Девушка становилась все настойчивее, а Дерри считал, что она еще не готова к этому. Это была одна из многочисленных стычек, которые происходили между ними в течение четырех месяцев с того дня, как она приехала сюда. В тот день свихнулся чиновник из министерства общественных работ, и у Сондры Мэллоун хватило дерзости критиковать Дерри за обращение с ним. А когда семья забрала бедолагу и через день он умер, Сондра громко сказала, что следовало что-то предпринять еще в миссии. Дерри спросил, что именно, и девчонка, понятно, ничего не смогла посоветовать.

«Проблема Сондры Мэллоун заключается в том, что она слишком усердна, — решил Дерри. — Она хочет спасти весь мир в одиночку». И хотя Дерри не мог не восхищаться ее преданностью работе и энтузиазмом, приходилось признать: ей просто не хватало практического опыта. Сондра еще не прониклась образом мыслей коренных жителей, не могла приспособиться к ним. Она упрямо цеплялась за современные научные знания, не проявляя ни малейшей гибкости, и хотела за один день заставить жителя Африки пройти многовековую эволюцию.

Одним из поводов для стычек между ними стала антисептика. Сондра игнорировала заверения Дерри, будто эти люди обладают врожденным иммунитетом. Она так долго стерилизовала все и пыталась объяснить местным жителям необходимость соблюдать гигиену, что успевала принять одного пациента, а Дерри за такое же время — трех. Затем произошел случай, связанный с практикуемой в лечебнице диетой. Она с ужасом обнаружила, что многих пациентов кормят их же семьи, каждый день принося продукты. Сондра пыталась убедить Дерри установить какой-нибудь порядок — чтобы еда пациентов готовилась на кухне миссии с соблюдением норм гигиены и питательности, разработать «научные» меню для каждого больного. Дерри же доказывал, что научный подход в этой среде не сработает. «Коренные жители выздоравливают лучше в привычных для себя обстоятельствах, — объяснял он. — Они лучше поправляются, когда едят свою пищу, которая приготовлена привычным для них способом и преподнесена членами семьи».

Затем возникла проблема медсестер. Как заварилась вся эта каша?

Было досадно, что медсестры не помогали. Это тормозило работу. Они подвергали сомнению любое распоряжение Сондры и шли либо к Дерри, либо к Алеку, чтобы те подтвердили правильность ее действий. Часто сестры вообще не обращали на нее никакого внимания и поступали, как хотели. Дерри признавал, что сестры иногда создавали кое-какие проблемы, предпочитая делать все по-своему и в привычном для себя темпе, но они, как правило, считались с временно прибывавшими в миссию врачами. Они также оказывали помощь, объясняя отличительные черты того или иного племени, и часто выступали в качестве дипломатичных посредников, если по незнанию врач нарушал племенной обычай. Но Сондру сестры предоставляли самой себе, и в результате этого возник ряд проблем, потребовавших незамедлительного внимания Дерри.

Как при всем этом он мог отправить ее в экспедицию?

Для Дерри Сондра Мэллоун была загадкой. Почему она здесь? Любой врач, приезжавший в миссию, вооружался Библией и стетоскопом. Но только не Сондра. Он заметил, что девушка не проявляла ни капельки религиозности и никакого желания читать проповеди. Откровенно говоря, она была предана не Иисусу Христу, а самой Африке, и это не только ставило Дерри в тупик, но и вызывало его восхищение. Оба могли сцепиться, она порой серьезно испытывала его терпение, но Дерри пришлось согласиться с тем, что Сондра Мэллоун любит Африку.

Для Дерри это означало многое. Он родился в Кении и вдохнул горный, чистый воздух Найроби, а первое молоко ему дала женщина из племени кикуйю, которая сидела на веранде скотоводческого ранчо Фарраров и кормила грудью собственного малыша, держа его на одной руке, а дитя хозяина — на другой, потому что memsabu[21] была слишком слаба, чтобы самой кормить его грудью. Он делал первые шаги по покрытой красной пылью кенийской земле, экваториальное солнце подрумянило его розоватую mzungu[22]. Первые слова он произнес на смеси суахили с английским. Его первые товарищи по игре были чернокожими. Дерри тогда еще не втолковывали понятий о колониальном подходе к цвету кожи.

Во время похорон матери та самая няня из племени кикуйю держала его на своих крепких руках и утешала в горе, а отец угрюмо и безучастно стоял в стороне, как чужестранец, в белом костюме, скрывающий печаль перед цветными. Позднее, тоскуя по любви, которую не мог дать ему отец, молодой Дерри вместе с Каманте, близким другом и товарищем, тайком сбежали в Восточно-Африканскую зону разломов, где оба шли по следу льва, страдали от колючек, любовались звездами, ели вкусную говядину совсем другой Кении. Тогда Дерри понял, что его родина здесь.

Но то были короткие дни, мимолетное обретение самого себя в беззаветной любви к Африке. Однако вскоре Реджинальд Фаррар, похоже, впервые взглянув на своего мальчика, заметил, что совершает непростительную классовую ошибку, и вздумал научить того уму-разуму. Вот тогда и было решено отправить Дерри подальше от этого нездорового окружения и недостойного чернокожего общества. Накануне отъезда в Англию Дерри в последний раз вместе с Каманте отправились к Восточно-Африканской зоне разломов, чтобы просто понаблюдать за животными. Он уже потерял подростковую жажду к охоте и нашел глубокое мужское удовлетворение в признании их превосходства над собой и не мешал им идти своим путем.

Дерри возненавидел Англию, не находя себе там места. Было поздно прививать юноше чувство принадлежности Англии, отцу следовало заняться этим гораздо раньше. Героические поступки Дерри в Королевских военно-воздушных силах не совершались ради Англии, а были лишь попыткой отдельного человека покончить с этой проклятой войной, которая удерживала его от возвращения на родину, в Африку.

Когда Дерри наконец вернулся в Кению, он успел как раз на похороны отца. Молодой человек оказался в беспокойной и раздираемой войной стране, в которой не нашлось места для сына презренного белого колониалиста. В тот день октября 1953 года Дерри, которому исполнился тридцать один год, испытал потрясение, поняв, что оказался меж двух миров, не принадлежа ни к одному из них. И тогда в его душе разлился яд.

Джейн на два коротких года вытащила его из состояния неопределенности, позволила почувствовать, что у него во всей вселенной есть какое-то место. Затем она тоже покинула его, и Дерри снова погрузился в трясину…

— Kwenda! Kwenda![23]

Крики вывели Дерри из размышлений, и он увидел Каманте, старого друга мальчишеских лет, который махал другому водителю, остановившемуся, чтобы стрельнуть сигарету.

Еще в Англии Дерри с удивлением узнал, что чернокожих считают бестолковыми и ленивыми. А ведь во всем мире нет более изобретательного и работящего народа, чем кикуйю. Возможно, на них ложится ответственность за восстание мау-мау, но они дали Кении блестящего Джомо Кениату и привели его к власти, установили суверенное правление африканцев в стране и вдохнули силы в народ объединяющей национальной гордостью. Harambee! — выкрикивали они лозунг Кении: «Давайте идти вместе!»

Каманте был того же возраста, что и Дерри — обоим по пятьдесят одному году — но волосы на его черной как смоль голове не поседели. Как и Дерри, он был в отличной физической форме. Те же черные мускулистые руки, которые сейчас трудились под солнцем январского утра, когда-то вытащили униженного юного Дерри из колючего кустарника.

Каманте широкими шагами подошел к Абди, другому водителю, мусульманину с побережья, выпалил в него целую очередь слов и заставил того снова взяться за работу.

Жестами он подозвал Дерри: мол, теперь можешь проверять.

Дерри помахал ему в ответ и пошел в другой конец миссии.

В своей хижине Сондра заправляла постель. Голос Дерри за занавешенным окном остановил ее. Она начала яростно взбивать подушку. Сондра злилась. Ей уже следовало быть во дворе и готовиться к поездке в страну масаев. Но Дерри не согласился на это.

Похоже, их мнения расходились во всем. А ведь Сондра не хотела здесь все изменить, она стремилась лишь улучшить дело — вот в чем разница. Но Дерри оказался упрямым человеком и совсем не воспринимал новые идеи. «В нем слишком глубоко засел фатализм, — думала Сондра. — Он не борется и воспринимает все как неизбежное. Повинуясь архаичному мышлению, он считает, что следует мириться с тем, чего нельзя исправить».

Отвернувшись от постели, Сондра в последний раз взглянула на себя в зеркало.

Теперь она стала смуглее; спустя четыре месяца под экваториальным солнцем кожа Сондры приобрела орехово-коричневый блеск, и он отлично контрастировал с африканскими платьями, к которым она пристрастилась. Купив на местном рынке несколько кусков ткани с яркими узорами, Сондра засела за шитье. Она спрятала синие джинсы и футболки и начала одеваться в манере местных женщин, стянув узлом на голове длинные черные волосы. Впечатление было поразительным. Она смотрелась так, будто родилась здесь.

Послышавшиеся за окном новые голоса отвлекли ее от зеркала. Преподобный Сандерс спрашивал Каманте, достаточно ли у того банок с маслом, Дерри что-то выкрикивал на суахили, Алек Макдональд интересовался, сколько у них льда для вакцин полиомиелита, а Ребекка что-то кричала другой сестре. Сондре стало легче. Она радовалась, что Ребекка едет в эту экспедицию.

Ребекке, старшей медсестре из племени самбуру, было чуть больше сорока. Ее ребенком обратили в христианство, и она говорила на отличном английском. В присутствии этой женщины Сондре становилось не по себе. Если бы не сложности в отношениях с ней, возможно, каждый день для Сондры не начинался бы с ощущения, будто она плывет против непреодолимого течения. Когда же это точно началось? Скорее всего, в первый день, когда медсестры взглянули на нового врача и, к своему ужасу, увидели, что это женщина. Однако, возможно, это маленькое препятствие удалось бы преодолеть, если бы Сондра не совершила грубый промах, пытаясь подружиться с ними. «Эти медсестры четко знают свое место, — объяснил ей Алек. — И они никак не поймут, какое место должны отвести вам». Сондра узнала, что врачи и медсестры вообще не общаются, и, видимо, нарушила какое-то профессиональное правило, когда в общей комнате захотела сесть вместе с ними. А впрочем, и эти первые препятствия можно было устранить, если бы не произошел еще один неприятный инцидент.

Это случилось через две недели после ее приезда. Сондра была одна в лечебнице, склонилась над постелью пациента, выздоравливавшего после удаления аппендицита, подняла голову и заметила, что Ребекка вот-вот сделает ужасную ошибку. Сондра не могла поверить своим глазам: стерильная трубочка скатилась с постели и коснулась пыльного пола. Ребекка подняла ее и продолжала пользоваться ею. «Прекратите!» — воскликнула Сондра, привлекая внимание всех, кто находился в палате. Затем она велела Ребекке достать новую трубочку, объяснив в присутствии всех, что сестра сделала не так, а Ребекка, свирепо взглянув на нее, бросила трубочку и демонстративно вышла.

С тех пор враждебность Ребекки к ней росла, и старшая сестра склонила остальных медсестер на свою сторону. Но Сондра не давала себя запугать. Она так или иначе сломит их сопротивление.

Открыв дверь и выйдя на яркий солнечный свет, Сондра остановилась, чтобы дать глазам привыкнуть к нему. Три «ровера» уже были готовы тронуться в путь, а участники экспедиции — Алек, преподобный Торн, Ребекка и два водителя — собрались помолиться на дорогу. Сондра присоединилась к ним и встала рядом с Алеком. Она наклонила голову и краем глаза наблюдала за Дерри, который отошел от «роверов» и направился в лечебницу.

Несносный человек и невыносимая ситуация! Теперь она усугубилась новым и неприятным для Сондры осложнением.

Эти фантазии зародились одним дождливым октябрьским вечером. Сондра сидела в общей комнате вместе с Алеком Макдональдом. Она писала письмо Рут, поздравляя подругу с рождением двойняшек, когда резко распахнулась входная дверь и вошел насквозь промокший Дерри. Он пожаловался, что «ровер» застрял в грязи на дороге. Но Сондра не расслышала ни одного его слова. Она видела, до какого ужасного состояния довела его гроза: прядь растрепанных волос упала ему на лоб, сильные мышцы проступали через промокшую рубашку, обнаженные руки были заляпаны грязью, тело двигалось зло и конвульсивно, голос звучал низко и сердито, но Сондру это не волновало — ее пленила гроза в его глазах.

С этого мгновения и начались ее эротические фантазии, в которых присутствовал Дерри. Сондре не нужны были эти мечтания, она хотела отогнать их. Они тревожили ее: разве не глупо считать привлекательным мужчину, который так раздражает тебя?

Когда преподобный Сандерс произнес последние слова благословения, все попрощались и пошли к «роверам». Алек остановился, взял руку Сондры и тепло пожал ее.

— Удачи, — сказала она. — Я вам завидую.

— Это вам понадобится удача. Я взваливаю на вас всю работу.

Сондра невольно посмотрела в сторону лечебницы, где уже ждала небольшая группа пациентов, и Алек уловил кое-что в ее янтарных глазах, о чем сама Сондра не догадывалась.

В ее глазах сверкнул вызов. Алек знал о конфликте между Дерри и Сондрой, неприятном столкновении двух безгранично упрямых людей из двух очень разных миров, каждый из которых хотел навязать свою волю другому. Дерри был поборником старых методов. Он покинул Лондон двадцать лет назад и почти не следил за прогрессом в медицине, но его преимущество — годы сурового опыта и способность читать пациента, как книгу, быстро устанавливая точный диагноз. С такой способностью даже современным лаборантам тягаться не по силам. Сондра была совсем зеленой, с тремя годами клинического стажа (два из них она провела в колледже) за спиной, но в запасе у нее были знания о последних достижениях в медицине. Она была знакома с новейшими методами спасения жизни, о которых Дерри ничего не знал. Они могли бы составить хорошую команду, если бы не их упрямая гордость.

Сегодня Сондра впервые будет одна работать с Дерри в лечебнице, и Алек надеялся, что дела у них пойдут хорошо.

— Я вернусь завтра во второй половине дня и сменю вас, — обещал он, все еще держа ее руку.

Сондра смотрела ему в глаза, видела добрую улыбку и правильные черты лица. Почему не Алек герой ее фантазий?

— Берегите себя, — напутствовала она. — Храни вас Бог.

Сондра махала рукой, пока машины не скрылись из виду, затем направилась в лечебницу, где Дерри уже трудился, удаляя жидкость из коленного сустава.

В лечебнице был заведен простой распорядок: местные жители, пришедшие на прием, ждали на веранде, и после того, как одного отпускали, входил следующий. Амбулатория, просторная комната с соломенной крышей, была разделена пополам занавеской. В каждой половине находились старомодный смотровой стол, шкаф с инструментами, шкаф с перевязочным материалом, лекарствами и маленький поднос на колесиках. Раковина стояла посередине, и ею пользовались работавшие и с той и с другой половины. Поскольку был январь и стояло теплое утро, вентиляторы на потолке вращались. Окна были открыты, мухи и шмели то влетали, то вылетали через них.

Сондра хорошо знала постоянных пациентов, которые приходили либо на еженедельное лечение, либо за новой порцией пилюль. К этому времени они уже познакомились с memsabu daktari[24]. Сондра все еще занималась в основном женщинами и детьми, мужчины же предпочитали дождаться приема у Дерри. Спустя четыре месяца она освоила суахили в такой степени, что могла работать без переводчика.

Первой Сондра приняла женщину из племени таита с ребенком на руках. Женщина жестами показывала, что со ртом ребенка что-то не в порядке. Однако, осмотрев его, Сондра обнаружила, что ребенок абсолютно здоров. Когда она хотела было вернуть ребенка матери, женщина стала отчаянно возражать, теперь показывая на свой рот.

Сестра, помогавшая Сондре, объяснила:

— Memsabu, она просит вас взглянуть на зуб ребенка.

Сондра снова открыла рот ребенка и взглянула на единственную жемчужину посреди розовых десен.

— С зубом все в порядке, — сказала она, ничего не понимая.

— Нет-нет, — возразила сестра. — Первые детские зубы всегда должны расти снизу. Если первые зубы растут сверху — это плохой знак для семьи. Надвигается беда. Женщина просит вырвать этот зуб.

— Вырвать зуб?! Почему я должна это делать?

С другой стороны занавески раздался голос Дерри:

— Появление первого зуба наверху считается несчастьем, и они считают, что можно обмануть богов, удалив его.

— Скажите ей, что, к сожалению, я не могу этого сделать.

Продолжая возражать, женщина из племени таита забрала ребенка, подошла к стулу у стены и решительно уселась на него, сердито глядя на Сондру. Сондра уже осматривала следующего пациента, когда ретивая мамаша нырнула за занавеску, после чего началась быстрая перепалка на суахили, которую Сондре не удалось разобрать. Ребенок начал кричать, голос женщины стал пронзительным. Тут Дерри что-то сказал — и вдруг все затихло. Сондра сосредоточила внимание на молодой женщине, лежавшей на смотровом столе.

Сондра не могла нащупать у девушки селезенку, а когда исследовала грудную клетку, ей показалось, что обнаружились увеличение сердца и шумы в нем. Молодая женщина сказала, что такое состояние у нее возникает эпизодически: боль в животе и рвота то появляются, то исчезают и обычно сопровождаются болью в опухших суставах. Сондра ничего не могла понять: каждый симптом в отдельности указывал на всевозможные состояния, но все вместе они создавали головоломку.

— Возьмите у нее кровь на анализ, — сказала она медсестре, которая помогла девушке сесть. — И приготовьте для нее койку в лечебнице.

— В этом нет необходимости, — возразил появившийся из-за занавески Дерри. Позади него тенью скользнула женщина племени таита с ребенком.

— Почему? Эту девушку стоит понаблюдать в стационаре. Возможно, придется делать операцию на брюшной полости.

— Не придется.

— Но вы даже не осматривали ее!

Дерри повернулся к сестре:

— Пожалуйста, уколите ее в пальчик и возьмите для меня несколько капель крови на стекло. — Сондре он сказал: — Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Маленькая лаборатория находилась в стороне от амбулатории, она была не больше просторного шкафа. У одной стены стояла рабочая скамейка, у другой находились раковина и холодильник. Дерри взял маленький флакончик со стерильной дистиллированной водой, вооружился 10-миллилитровым шприцем и впрыснул воду в пробирку. Затем он достал бутылочку с таблетками и бросил одну в воду.

— Что это? — спросила Сондра.

— Две десятых грамма метабисульфата натрия, — сказал он, держа пробирку и наблюдая, как растворяется таблетка.

— Для чего?

— Скоро увидите.

Медсестра вошла с предметным стеклом. Дерри пипеткой добавил две капли раствора к крови на стекле, положил на него покровное стекло, удалил излишки жидкости промокательной бумагой и положил препарат под объектив микроскопа.

— Подождем пятнадцать минут, — сказал он, взглянув на часы.

Оба вышли из лаборатории.

— Как вы успокоили женщину племени такта? — спросила Сондра, подходя к раковине, чтобы вымыть руки.

— Я вырвал зуб.

Она подняла голову:

— Что?

— Мне пришлось. Если бы я этого не сделал, она сама бы выломала его. В ранку могла попасть инфекция, и ребенок умер бы.

Со следующим пациентом Сондра управилась без проблем: промыла порез головы и наложила шов. Когда она закончила, Дерри пошел в лабораторию.

— Теперь давайте взглянем на наш препарат, — сказал он.

Пока Сондра сидела на высоком табурете и вращала зеркало микроскопа, пытаясь поймать утренний свет, Дерри небрежно прислонился к рабочей скамье и, сложив руки на груди, сказал:

— Настройте объектив.

Сондра смотрела через линзу и настраивала фокус. Спустя мгновение она сказала:

— Вот, я вижу…

— Вы раньше не встречали подобные микроскопы?

— Нет.

— Мы сначала обрабатываем кровь метабисульфатом натрия, чтобы мазок не высох. Сухие мазки не позволяют выявить патологические эритроциты.

— Это временный симптом или врожденная анемия?

— Анемия.

Сондра смотрела в микроскоп на искривленные красные кровяные тельца, которые имели форму полумесяцев. Из-за такой деформации они не проходили через мелкие артерии и забивали жизнеспособные кровеносные сосуды. Поскольку они к тому же были более хрупки, чем нормальные эритроциты, то распадались в кровотоке, таким образом буквально моря больную недостатком кислорода.

Сондра взглянула на Дерри:

— И каков прогноз?

— Терапия, если ее применять, симптоматична и временна. Иногда преднизолон может облегчить боль. Но больше вряд ли удастся сделать. Серповидно-клеточная анемия не поддается излечению. Бедняжке будет становиться все хуже, пока она в конце концов не умрет от тромбоэмболии легочной артерии, либо от тромбоза, либо от туберкулеза. Сомневаюсь, что она доживет до двадцати.

Время близилось к полудню, и на веранде народу все прибавлялось. Сондра и Дерри с помощью медсестры делали перевязки, уколы и объясняли, как следует принимать лекарства (Сондра обнаружила, что многие коренные жители вместо того, чтобы глотать таблетки, клали их в маленькие мешочки и носили на шее вроде амулетов, охраняющих от зла), а к обеду оказалось, что ожидавших приема не поубавилось. Когда Сондра и Дерри устроили перерыв на чай с огуречными сандвичами, медсестра сообщила им, что в лечебнице не осталось свободных коек.

Люди все время прибывали: инфекции, порезы, паразитарные инфекции… Мать из племени таита принесла маленькую девочку с обезвоженным от поноса и рвоты организмом. Болезнь вылечили, но ребенка никак не удавалось уговорить поесть, а принудительное питание оказалось бесполезным. Поэтому Сондра решила немедленно положить ребенка на лечение и применить внутривенную терапию, Но Дерри вышел из-за занавески и отменил ее распоряжение.

— У нас нет ни одной лишней койки, а запасы капельниц на исходе. Этот случай поддается немедленному лечению.

Не успела Сондра возразить, как Дерри отправил сестру на кухню за бутылкой кока-колы и упаковкой картофельных чипсов.

— Дети упрямятся и отворачиваются от полезной еды, — объяснял он, пока оба ждали возвращения сестры. — Даже если они серьезно болеют. Но ни один ребенок не устоит перед вкусным угощением.

Дерри был прав. Как только он открыл бутылку с теплой кока-колой и пакет с хрустящей картошкой, ребенок тут же с восторгом набросился на угощение.

— На этой диете она скорее выровняет баланс соли и жидкости в организме, — сказал Дерри. — Отпускайте ее.

Началась вторая половина дня, когда принесли малышку. Девятимесячную, с очень высокой температурой, воспаленными на вид барабанными перепонками, покрасневшим горлом. Малышка начала пронзительно вопить, когда Сондра попробовала согнуть ей ножки в коленях. Это была ЛНП — лихорадка неизвестного происхождения, и к лечению ребенка можно было приступить только после анализа крови.

— Мне придется взять кровь на анализ, — обратилась Сондра к медсестре. — Мы возьмем ее из яремной вены.

Как раз в это время мимо на костылях прошел пациент Дерри, и из-за занавески появился он сам:

— Я займусь этим. Сестра, выведите мать.

Сондра уставилась на него:

— Дерри, я умею брать кровь. Я это делала много раз еще в…

— Да, я знаю. Но если вы сделаете одну ошибку, то будете иметь дело с разъяренным племенем. Я знаю, как обращаться с этими людьми.

— А я знаю, как найти яремную вену.

Но Дерри не обращал на нее внимания. Пока медсестра крепко забинтовывала малышку, словно мумию, Дерри выбрал инструменты из тазика со стерилизующим раствором.

Когда малышку запеленали так, что она не могла вертеться, Дерри положил ее на стол, чтобы голова свисала, и повернул на бок. Вся хитрость заключалась в том, чтобы заставить ребенка орать, ибо тогда раздувались вены на шее и до них было легко добраться. Однако, если ребенок перестанет кричать, вена вернется в прежнее состояние и кровь взять не удастся. Так что надо было стимулировать болевые ощущения, чтобы спровоцировать крик. Поэтому мать вывели на улицу. Пока сестра пальцем легко постукивала по нежной головке, Дерри ввел двухдюймовую иглу в надувшуюся вену и спокойно забрал необходимое количество крови. Покончив с этим, он тут же взял малышку у сестры и качал ее на руках до тех пор, пока та не успокоилась.

— Скажите этой женщине, чтобы завтра еще раз принесла своего ребенка, — Дерри обратился к Сондре, направляясь к умывальнику. — К тому времени у нас будут первые результаты анализа.

Дерри еще два раза заходил к Сондре — в одном случае отменил ее распоряжения, в другом — сам провел еще одну процедуру. Ко времени чаепития Сондра почувствовала, что ее раздражение достигло предела…

И тут принесли семилетнего ребенка по имени Оуко.

Это был красивый мальчик с длинными руками и ногами, как и его родители из племени масаи. Большие серьезные глаза уставились на Сондру. На смотровой стол Оуко положил отец, высокий пастух с благородными чертами лица и блестящей красновато-желтой кожей. Оуко лежал неподвижно, пока Сондра слушала рассказ о головных болях, которые у него не проходили вот уже три дня. Мальчик позволил измерить температуру, стоически держался, когда Сондра, посветив маленьким фонариком, заглянула ему в глаза. Но когда Сондра хотела потрогать утолщения на его шее, Оуко издал вопль.

Отец сказал на суахили:

— Он говорит, что у него болит шея. Болят глаза. Болят щеки.

Сондра долго смотрела на Оуко и спросила, может ли тот достать грудь подбородком. Мальчик попытался, но из этого ничего не получилось, только на глазах выступили крупные слезы.

— Memsabu, он не может пошевелить головой, — пояснил отец.

Сондра осторожно обхватила его голову руками и сама попробовала наклонить ее. Ребенок снова завопил.

Сондра хотела заглянуть ему в рот, но Оуко сказал, что у него слишком сильно болят щеки, когда он открывает рот. Она улыбнулась, стараясь подбодрить мальчика, погладила того по обнаженному плечу и сказала на суахили, что не будет заставлять его делать то, что ему не нравится. Сестре она на английском сказала:

— Похоже на раннюю стадию менингита. Передайте, что нам нужна койка. Если ее не найдется, положите двоих больных на одну койку.

Дерри вышел из-за занавески и вытирал руки как раз в тот момент, когда Сондра добавила:

— Мне придется сделать спинномозговую пункцию.

Дерри подошел к Оуко и, улыбнувшись, сказал несколько слов, затем обратился к Сондре:

— Возможно, это свинка. Посмотрите, нет ли вздутия околоушной железы. Полиомиелит нам лучше исключить. Если это полиомиелит, то через три или четыре дня станут заметны признаки паралича. И давайте изолируем его на всякий случай — вдруг он заразный.

Поскольку Дерри тут же занялся орущим ребенком с инфекцией уха, Сондра могла вместе с сестрой заняться спинномозговой пункцией.

С подобающей своему гордому племени стойкостью мальчик молча терпел боль в спине, когда его заставили нагнуться, но все равно тихо и жалобно плакал. Ему повезло — у Сондры был большой опыт в проведении этой процедуры, и она быстро закончилась: сестре лишь на мгновение пришлось своими крепкими руками уложить мальчика на бок, а Сондре кончиками пальцев осторожно найти нужный промежуток между позвонками, затем умело ввести и извлечь иглу.

Выступила прозрачная жидкость, что исключало вероятность внутричерепного кровотечения. Через некоторое время изучение жидкости под микроскопом показало, что гнойных клеток нет.

Поскольку они не знали, с каким микроорганизмом имеют дело, а отчет о результатах исследования микроорганизмов из Найроби придет только через две недели, было решено определить Оуко койку в конце палаты и отделить ее переносными ширмами.

К этому времени солнце уже начинало садиться и миссия заканчивала свой нелегкий рабочий день. Пока Сондра устало брела к своей хижине, чтобы помыться и переодеться к ужину; она не могла избавиться от мучительной мысли, что в случае с Оуко они что-то проглядели.

21

Сондра как раз писала письма Рут и Мики, когда раздался тревожный стук в дверь. Из лечебницы пришла медсестра: Оуко стало хуже.

Надев свитер, Сондра побежала к лечебнице по затихшей территории миссии. На столе медсестры у входа в длинное здание с соломенной крышей горела одинокая лампа. Палата с двадцатью койками исчезала в темноте — вдоль каждой стены расположилось по десять похожих на цирковые шатров из марли. На подушках дремали черные головы.

Взяв лампу, Сондра быстро и бесшумно шла к дальнему концу, где за двумя складными ширмами находилась койка Оуко. Как только она зашла за ширмы, мальчик передернулся от боли.

Положив лампу, Сондра близко наклонилась к нему и ласково произнесла:

— Оуко.

Мальчик чуть не выпрыгнул из койки.

Сдвинув брови, она смотрела на него. Когда сестра начала говорить и Оуко снова дернулся, замешательство Сондры сменила тревога. Нет у него ни полиомиелита, ни менингита! У нее кровь застыла в жилах. «Боже милостивый, это же…»

Подав сестре знак вести себя очень тихо и следовать за ней, Сондра повернулась и тихо зашагала к столу.

— Я уверена, что это столбняк, — пробормотала она, стараясь не выдать волнения. — Нам понадобится шестьдесят тысяч единиц антитоксина. У нас найдется такое количество?

— Да, memsabu, — прошептала молодая сестра, белки ее больших круглых глаз сверкали на фоне темного лица.

— Нам потребуется лошадиная сыворотка, полторы тысячи на кубический сантиметр. Мы будем вводить ее по три тысячи единиц каждые полчаса. Давайте начнем.

Первую инъекцию Оуко сделали в левое бедро, и он дернулся так сильно, что чуть не свалился с койки.

У Сондры в горле пересохло. Она прежде никогда не имела дело со столбняком. Да и где? Не в Финиксе же, где доступны вакцины и сильнодействующие препараты. Она знала, что антитоксин особо не поможет, он всего лишь нейтрализует яд, который еще не проник в нервную систему. Однако на токсин, попавший в нервную систему Оуко, сыворотка не подействует. Это обстоятельство сейчас приводило ее в ужас.

Сондра придвинула стул к койке, села и стала наблюдать. Она знала, что очень скоро Оуко начнет страдать от приступов, типичных для столбняка: сильные спазмы мышц шеи и челюсти, крепко стиснутые зубы, каждая мышца в болезненном напряжении, спина изогнута дугой. Самая большая опасность подстерегала дыхательные мышцы: сильный спазм мог буквально задушить мальчика.

Пристально глядя на испуганное лицо Оуко, блестевшее от пота, Сондра знала, что впереди страшная ночь.

Спустя некоторое время появился Дерри, долго и оценивающе смотрел на Оуко и сказал по возможности спокойнее:

— Вы обнаружили рану?

Сондра кивнула:

— Нижняя часть стопы. Рана уже зажила.

Дерри взял с тумбочки шприц с антитоксином, посмотрел на него и положил на прежнее место.

— Приступ уже был?

Она отрицательно покачала головой. Сондра, не отрывая глаз, следила за Оуко. Первый приступ скоро начнется, и они должны подготовиться к нему.

Дерри продолжал стоять над ней и молча раздумывал, его лицо оставалось в тени. Он больше ничего не сказал, но Сондра ощущала его напряжение, чувствовала его тревогу столь же остро, как и свою.

По другую сторону ширмы, где-то в темной палате, во сне неожиданно вскрикнул пациент, и у Оуко тут же начались спазмы. Его челюсти сжались, рот исказило подобие усмешки, спина неестественно изогнулась, руки и ноги одеревенели так, что тело Оуко буквально поднялось над постелью. Мальчик касался матраца только локтями и пятками. Сондра с ужасом взирала на это зрелище.

Вдруг спазм прекратился так же неожиданно, как и начался, и Оуко рухнул на матрац в полном изнеможении. Сондра большими глазами посмотрела на Дерри, который постукивал пальцем по своим часам и то сжимал ладони в кулаки, то разжимал их. Приступ длился двадцать секунд. Двадцать секунд острой, страшной боли. Двадцать секунд плена в собственном теле, которое чувствовало себя так, будто его скручивали демоны. Оуко все это время ни разу не терял сознания.

За стенами лечебницы, среди африканской ночи, какая-то птица камнем устремилась вниз и крикнула. Тело Оуко тут же снова напряглось и изогнулось над кроватью.

Сондра подавила подступившие к горлу рыдания.

Тут она услышала, как Дерри куда-то уходит. Через мгновение он вернулся со шприцем в руке и, как только приступ затих, сделал Оуко укол в бедро.

— Секонал, — шепнул он Сондре. — Но сомневаюсь, что он поможет.

Они еще какое-то время смотрели на Оуко. Бедный мальчик лежал на постели и глядел на них большими, ничего не понимающими глазами. Затем Дерри взял Сондру за руку и отвел ее от койки. Дойдя до стола, он велел сестре пойти посидеть с мальчиком.

— Старайтесь не шуметь и не делать резких движений. Это вызывает у него спазмы.

Затем он вывел Сондру на прохладный ночной воздух, где можно было говорить в полный голос.

— Что мы сможем сделать? — спросила она, обхватив себя руками.

— Мы ничего не сможем сделать, — спокойно ответил он, пристально уставившись в точку над плечом Сондры. — Нам остается лишь вооружиться терпением. У мальчика нет ни малейшего шанса выдержать эти мучения. Спазмы доконают его.

— Но мы же не можем оставить его на милость этих приступов!

Дерри сердито уставился на нее:

— Я видел сотни таких случаев. От столбняка нет средств. Ничто не действует — ни секонал, ни валиум… Можно лишь ждать, пока токсин не будет выведен из организма естественным путем.

— Тогда нам надо лишь поддерживать жизнь Оуко, пока это не произойдет.

Дерри покачал головой:

— Вы надеетесь на чудо. У него одна из самых тяжелых в моей практике форм столбняка. Весьма скоро очередной спазм либо парализует дыхательные мышцы, и тогда он умрет от удушья, либо приведет к перелому позвоночника, и тогда ему тоже конец.

— Мы могли бы парализовать его, — Сондра ухватилась за новую мысль. — Кураре парализует мышцы и остановит спазмы.

— А также остановит дыхание.

— Прибегнем к трахеотомии, — не сдавалась Сондра.

— Из этого ничего не получится. У нас нет аппарата поддержания дыхания.

— Мы можем сделать это вручную, попросить медсестер…

— Все равно ничего не получится.

— Почему?

— Если мы даже сможем поддержать его дыхание, то как его кормить? Эта болезнь продолжается неделями. Так долго мы не сможем поддержать его капельницей. Сондра, мы должны позволить ему умереть. Это самое лучшее, что можно сделать для этого мальчика.

Она удивленно посмотрела на него.

— Вы это серьезно говорите?! Мы не можем бросить его!

— Вы думаете, что я не хочу спасти его? — почти выкрикнул Дерри. — Вы думаете, я не пытался спасти десятки таких, как Оуко? Сначала успокоительные, затем трубка в трахею, после чего мы стоим рядом и смотрим, как он медленно умирает от голода. А в промежутках видим, как он снова и снова переносит спазмы. Ребенок подвергается страшным мукам, какие вообразить невозможно, пока в конце концов он, слава Богу, не умирает!

Дерри сердито глядел на Сондру, атмосфера накалялась. Затем он спокойно произнес:

— Оуко не нужно, чтобы над ним производили героические эксперименты. Как только случится первая остановка сердца, дайте ему умереть.

Сондра смотрела на него, не веря своим ушам.

— Вы приговариваете мальчика к смерти!

— Мой приказ окончателен.

Он повернулся и ушел.

Дерри дошел до забора, который окружал миссию по всему периметру и обеспечивал безопасность, ибо по ту сторону простирался мир, который не признавал человека с его слабостями. Это был смертельно опасный мир, откуда даже сейчас чьи-то лапы близко подошли к забору, а в темноте сверкали золотистые огоньки глаз. Дерри остановился, обернулся и посмотрел в сторону лечебницы — длинное, приземистое здание, испещренное квадратами мягко рассеянного света, здание, которое он спроектировал, построил и вдохнул в него жизнь. Итог его жизни.

В эти дни Дерри нечасто вспоминал Джейн и ребенка, который покоился рядом с ней в могиле. С годами он научился унимать свое горе и мириться с тем, что произошло. Но были времена, когда что-то будило воспоминания — как безнадежно больной маленький Оуко, и тогда прошлое и печаль снова охватывали его. Джейн была первой и единственной любовью в его жизни. Ради нее он пришел сюда и жил здесь ради ее несчастного образа, который витал над миссией. Дерри редко копался в своей жизни, редко серьезно задумывался о себе и своей работе. Но сейчас он задумался над этим.

«Вы приговариваете мальчика к смерти!» — воскликнула Сондра. Да, он так поступил. Но только потому, что не мог приговорить мальчика к жизни. Мы бессильны. Несмотря на всю нашу ученость, в конечном счете мы ничего не стоим.

Вечер был холодным, дул пронзительный ветер, но Дерри этого не чувствовал, ему было все равно. Он думал о Сондре. Думал и жалел, что она вообще появилась в этой миссии.

Почему я принимаю ее слова так близко к сердцу? Почему ее слова значат больше того, что говорят остальные? Потому что она напоминает мне, каким я когда-то был. Двадцать один год назад молодой мечтатель Дерри вернулся в Кению, полный планов и фантазий, подгоняемый тем же слепым оптимизмом, под влиянием которого Сондре Мэллоун кажется, что она способна изменить мир, Когда он потерял ее, эту юношескую надежду, когда угасли сладкие порывы энтузиазма и их место занял цинизм, свойственный пресыщенному человеку? Это не произошло сразу или за один час, это был медленный разъедающий душу процесс, будто однозубый лев грыз тушу зебры. Дерри даже не осознавал, что богатый запас идеализма постепенно разрушатся до тех пор, пока от него не осталась лишь одна ходячая, говорящая, пустая оболочка.

Он смотрел на лечебницу. В одном из окон мелькнула тень, за задернутой занавеской показались очертания фигуры человека. Сонара на цыпочках приближалась к постели Оуко, чтобы снова дежурить у его изголовья. Дерри вспомнил, что много лет назад он также дежурил, и совершенно напрасно. Ему стало жалко Сондру: она испытает тяжелый удар, и Дерри не в силах защитить ее.

Крик ночной птицы вывел его из раздумий. Он потянулся за сигаретой, лежащей в кармане рубашки, и попытался отогнать эти мысли. Хорошенького понемножку. Ничего не добьешься, жалея себя или беспокоясь о нежной душе наивной молодой женщины. Завтра предстоит новая работа, а сейчас самое главное — выспаться.

Все же, направляясь к своей хижине, Дерри пожалел, что нет способа избавить Сондру от душевной боли.

Сондра подготовилась. На тумбочке Оуко лежали все необходимые инструменты: скальпель, зажимы и марля, металлическая эндотрахеальная трубочка и респираторные меха для искусственного наполнения легких воздухом.

Медсестра отказалась ей помогать: она слышала слова Дерри о том, что не нужно проводить над мальчиком героических экспериментов, и не доверяла здравому смыслу memsabu. И когда громкий храп на соседней койке вызвал у Оуко очередной спазм, на этот раз более неистовый и продолжительный, Сондра действовала одна.

Губы мальчика посинели, и кожа приобрела тревожный фиолетовый оттенок. Вот он, — подумала Сондра, — этот спазм убьет его.

Она мгновенно опустилась на колено и силой отогнула голову Оуко назад. Дрожащими руками она приблизила скальпель и сделала вертикальный разрез на уровне третьего хрящевого кольца трахеи, раскрыла его, просунула полую иглу в дыхательное горло и шприцем наполнила манжет воздухом. Убедившись, что иголка держится прочно и пропускает воздух. Сондра быстро подсоединила меха респиратора к концу иглы и сдавила их несколько раз. Каждый раз грудь Оуко то поднималась, то опускалась.

Руки Сондры все еще ужасно тряслись. У нее оставалось так мало времени. На шее мальчика выступила кровь и потекла на простыни, но теперь он дышал с помощью респираторных мехов.

— Сестра! — позвала она, рискуя вызвать новый спазм. — Помогите мне!

Сестра появилась тут же, и у Сондры закралось подозрение, что та стояла по другую сторону ширмы.

— Идите сюда, — сказала она. — Сжимайте меха, пока я не остановлю кровотечение.

Но женщина не шевельнулась.

— Пожалуйста! Я отвечаю за все. Вам ничего не будет.

Сестра отступила назад:

— Доктор Фаррар не велел делать этого.

У Оуко начался новый спазм, он чуть не столкнул Сондру с постели. Когда его грудь и бедра поднялись над матрацем и спина изогнулась дугой, она услышала хруст костей, которые не выдерживали напряжения.

— Боже милостивый, — пробормотала она, ресницами смахивая пот с глаз и стараясь удержать меха у трубки.

— Сестра! Насос! Быстро! У него кровотечение в трахее!

Сестра застыла в нерешительности с круглыми от страха глазами.

— Помогите мне!

Неожиданно появившийся Дерри оттолкнул сестру и вонзил иглу шприца в правое одеревеневшее бедро Оуко. Когда яд кураре начал парализовывать напряженные мускулы, Дерри схватил резиновую трубку с тумбочки и подсоединил к ее концу воздушного шприца, взглянул на Сондру и согласно кивнул. Она сняла меха с трахейного манжета, и он принялся шприцем отсасывать кровь из трахеи. Кровь заполнила цилиндр. Дерри вылил ее в таз, снова потянул за поршень и отсосал новую порцию яркой крови. К этому времени Оуко обмяк, и Сондра быстро остановила кровотечение из надреза. Четыре руки трудились вместе так, будто принадлежали одному человеку, причем Дерри отсасывал, делал паузу, чтобы дать Сондре несколько раз наполнить легкие Оуко воздухом, затем отсасывал, пока она не продезинфицировала рану.

Наконец спустя, как им показалось, целую вечность они подложили чистые простыни под потерявшего сознание мальчика и обмывали его, в то же время помогая ему дышать при помощи мехов. Когда они закончили эту работу и сестра унесла все ненужное, Дерри и Сондра уселись по разные стороны койки, напротив друг друга. Дерри сильной рукой продолжал ритмично сжимать меха, а Сондра слушала грудь Оуко через стетоскоп.

— Легкие чистые, — сказала она, откинулась на спинку стула и убрала стетоскоп.

— Как долго он находился без кислорода?

— Не знаю. Две минуты. Может, три.

— Тогда с ним все в порядке. — Дерри сменил руки, от постоянного сдавливания мехов сводило пальцы. — Что ж, доктор, похоже, мы полны решимости справиться с этим.

Сондра взглянула на него. На его лицо легла тень.

— Мы можем позвать семью на помощь, — спокойно сказал он. — Братьев, сестер, двоюродных, троюродных… Они будут по очереди работать мехами.

Взгляд темно-голубых глаз Дерри говорил о том, что он погрузился в раздумье.

— Я свяжусь с больницей Вои и узнаю, нет ли там лишнего респиратора. Если нет, свяжусь с Найроби. Прямо сейчас поставим капельницу, потом попробуем кормить его через желудок и через трубку в носу.

Сондра вглядывалась в усталое лицо Дерри, видела его широкие плечи, ритмичную игру мышц руки. Она улыбнулась ласково и виновато:

— Простите меня, я недавно наговорила вам всякого. Ну о том, что вы приговорили Оуко к смерти… Я просто сильно расстроилась.

— Знаю. Все в порядке. Мы справимся.

Оба долго смотрели в глаза друг другу. Их окутывала африканская ночь.

22

К восходу солнца Оуко все еще был без сознания. Раствор солей и сахара вводился в вену через капельницу. Одного из механиков миссии, сильного мужчину, посадили у кровати, и он усердно сжимал респираторные меха.

Дерри вошел в общую комнату и застал там Сондру, которая машинально размешивала чай в чашке. Положив руку ей на плечо, он сказал:

— Идите поспите немного.

Она очнулась будто ото сна и спросила, повезло ли ему с больницей в Вои.

— Боюсь, у них респиратора нет. Придется лететь в Найроби. Но я смогу полететь лишь вечером, после того как вернется Алек. Тем временем мы будем держать Оуко на кислороде и мехах. — Дерри сел рядом с ней и положил руки на стол. — Меня волнует его питание. Он прибыл сюда истощенным, и на капельнице долго не протянет.

Сондра безумно устала. Никогда раньше у нее так страшно не болело все тело, даже во время интернатуры такого не бывало. Она совершенно измоталась. Голова у нее устала не меньше тела. Она все время спрашивала себя: «Что я сделала? Нам никак не удастся поддержать жизнь Оуко в течение трех недель!»

Но Дерри она об этом не сказала. Пока не сказала. Не сейчас, когда они взяли на себя обязательства. Сондра произвела «героический эксперимент», который запретил Дерри, и теперь отступать было поздно.

— Я сначала покормлю его через трубку и затем немного посплю, — как можно более оптимистично сказала она.

Дерри внимательно взглянул на нее. На платке из ярких узоров, который Сондра повязала на голове, отслоилось несколько черных нитей; длинные рукава белого хлопкового пуловера были закатаны на запястьях и обнажили коричневую кожу. Дерри сообразил, что впервые кое-что заметил.

У Сондры был нежный профиль. Высокий лоб, большие миндалевидные глаза, высокие скулы, маленький аккуратный нос, полные губы, твердый, но не выступающий подбородок, скошенный к длинной шее. Она была красива — Дерри это знал. Но сейчас он увидел нечто другое. Он этого не замечал до сих пор, но, заметив, все понял. Все было так очевидно. Дерри наконец понял, почему она приехала в Африку.

— Я сам покормлю его через трубку, — тихо сказал он. — А вы идите спать.

Сондра едва заметно улыбнулась ему.

— Это приказ?

— Это приказ.

К общему удивлению, все шло хорошо. Вены Оуко адаптировались к капельнице, утреннее кормление через нос получилось, и к восходу солнца он продолжал мирно спать. Спазмы его не беспокоили. Но это был лишь первый день. Впереди еще много дней.

В миссии царило волнение. Казалось, половина племени Оуко поселилась у лечебницы — около двадцати масаев сидели на корточках и монотонно пели магические заклинания. В то же самое время преподобный Сандерс во главе христиан молился на ступеньках лечебницы. Все это нарушил приезд «роверов», вернувшихся из экспедиции и ввергших миссию в хаос. Дерри выбежал встретить приехавших, тут же рассказал Алеку о том, что здесь происходило, затем повел его в лечебницу, где Сондра объясняла одной из сестер, как следует ухаживать за Оуко. Сразу за обоими мужчинами вошла Ребекка, старшая сестра.

— Через каждые два часа его следует обязательно переворачивать, — говорила Сондра, показывая руками, как мальчика надо перевернуть с одного бока на другой. — Массаж спины. Очень важно. Ему следует орошать глаза. — Она подняла маленькую бутылочку глазного раствора. — Добавьте в него несколько капель растительного масла.

Сондра подняла глаза и увидела, что в палату входят Дерри и Алек. Одежда Алека была в пыли, а его рыжеватые волосы растрепались.

Заметив Ребекку, медсестра отшатнулась от стола, словно ее поймали на том, что она залезла в банку с печеньем.

— Memsabu, теперь я о нем позабочусь, — Ребекка холодным и жестким тоном обратилась к Сондре.

Сондра обернулась к ней:

— Важно соблюдать строгую последовательность ухода за мальчиком. Он в критическом состоянии. Вот, я здесь написала… — Сондра взяла лист бумаги, на котором подробно расписала, каков должен быть уход за Оуко.

Но Ребекка не взглянула на лист бумаги. Она хранила бесстрастное лицо и через прикрытые глаза смотрела на Сондру.

— Memsabu, теперь этим займусь я, — еще решительнее заявила она.

— Пойдемте, — сказал Дерри, коснувшись локтя Сондры. — Взглянем на него.

Сондра колебалась, не сводя глаз с враждебно настроенной старшей сестры, затем резко повернулась и первой пошла к койке Оуко.

Спустя несколько минут Макдональд покачал головой:

— Я бы сам ни за что не смог сделать такое. Лучше дать мальчику умереть. Не вижу, как можно сохранить ему жизнь.

— Он насыщается кислородом, — сказала Сондра, указывая на изголовье, где стояла бутылочка с надписью О_2.

Алек снова покачал головой:

— Вскоре его тело высохнет. Ему требуется увлажнение.

— Как раз поэтому я сейчас же отправляюсь в Найроби, — сказал Дерри. — Я ждал вашего возвращения.

— Вы летите прямо сейчас? — спросила Сондра. — Но ведь скоро стемнеет!

На его губах мелькнула улыбка:

— Я и прежде летал в такое время. Не беспокойтесь обо мне. Алек, оставляю лечебницу на вас. У Сондры здесь работы по горло.

Он умолк и смотрел, как крупные руки масая, одного из членов семьи Оуко, добросовестно сжимают меха. Грудь мальчика поднималась при каждом сжатии. Дерри нахмурился: Оуко выглядел плохо. Фаррар не знал, удастся ли ему вовремя вернуться из Найроби.

Алек дежурил у постели мальчика, пока Сондра торопливо поужинала, приняла душ и переоделась. За Оуко придется ухаживать двадцать четыре часа. Постоянно нужно следить за основными показателями состояния его организма. Расчесывая длинные влажные волосы, Сондра думала о том, как бы в подобном случае поступили в Финиксе: работу сердца контролировал бы монитор, врачи следили бы за артериальным давлением, проводили бы анализы крови.

А у нее, Алека и Дерри ничего не было, кроме глаз и ушей.

— Как он? — тихо спросила она, заходя за ширму. В углу, где лежал Оуко, приглушили свет и постелили ковры, чтобы не слышался шум шагов. Мальчик проснулся до ее прихода, но спазмы его не беспокоили.

Алек встал со стула, кивнул преподобному Торну, который сейчас качал меха, и удалился вместе с Сондрой за ширму.

— Не знаю, как мы с эти справимся, — пробормотал он, пока они шли по палате. — Еще один день на этом растворе мальчик не протянет. У него истощение. Он умрет голодной смертью.

— Он уже выдержал два кормления через нос.

Но лицо Алека оставалось мрачным:

— Нам требуется соответствующее оборудование, чтобы следить за состоянием его крови. Мы понятия не имеем о его электролитном балансе. Соли, калий… Нельзя лишать ребенка сознания, прибегая к кураре, ибо тогда мы получим отек легких. Но без кураре у него начнутся спазмы, и тогда нечего и говорить о капельнице. — Алек покачал головой. — И мы не можем перевести его в другую больницу. Он слишком слаб для такого переезда. Просто не знаю, Сондра…

«Я знаю, — подумала она. — Я сохранила ему жизнь, когда он мог умереть. А теперь я должна позаботиться о том, чтобы он прошел и через это испытание».

Когда оба приблизились к столу для медсестер, Ребекка оторвалась от газеты, которую читала. В ее холодных глазах вспыхнула искра вызова, когда она встретила взгляд Сондры.

— Ребекка, пожалуйста, посидите у койки Оуко. С ним остался преподобный Торн.

Подчеркнуто не спеша, она посмотрела на Алека в ожидании, что тот скажет. Он устало кивнул и сказал:

— Идите посидите с ним, пожалуйста.

Старшая сестра подчинилась.

В полночь у Оуко начался спазм. Он потерял капельницу. Сондра работала до утра, чтобы поставить новую, но в конце концов ей пришлось подключить укороченную капельницу к лодыжке. К утру основные показатели состояния организма Оуко ухудшились.

Алеку пришлось заставить Сондру пойти в хижину и отдохнуть, но она спала урывками и проснулась усталой, услышав шум «Сесны»: возвращался Дерри. Когда она помылась и переоделась, респиратор уже установили, и по зеленой прозрачной трубке в легкие Оуко поступал влажный кислород. Однако основные показатели состояния организма ухудшались. Капельница протекала. Обед из взбитых яиц с сахаром и бульон, которым его кормили, вышел обратно.

Как и предсказал Дерри, Оуко медленно умирал от голода.

— Сондра, вы сделали все, что могли, — сказал Алек, сидя с ней у койки Оуко. Было поздно, миссия спала. Оуко уже семь часов дышал через респиратор, но никто не смог заставить Сондру отойти от койки.

Ее янтарные глаза не мигая смотрели на лицо мальчика. Оуко казался спокойным. Он был похож на любого другого ребенка, который, обложенный подушками, лежит на боку. Но внешность была обманчива. В организме мальчика токсин столбняка выигрывал сражение.

— Алек, я не сдамся, — ее голос звучал тихо, ровно, без лишних эмоций.

Алек взял ее руку:

— Сондра, вы сделали все возможное. Больше ничем не поможешь. Ни одно живое существо нельзя бесконечно держать на капельнице, вы это знаете. Он каждый день теряет калории. Кормления через нос недостаточно. Мы подошли к последней черте.

Но Сондра не слушала его. Она смотрела, как ровно поднимается и опускается грудь Оуко. Респиратор делал свое дело. А сестры делали все, чтобы тело Оуко лежало удобно и не появилось пролежней. Требовалось лишь одно, самая малость — чтобы он выжил и дождался, пока токсин исчерпает свой ресурс и покинет организм. А для этого ребенка надо было кормить, организм требовал питательных веществ. Но капельница и кормление через нос не могли обеспечить этими веществами.

Сондра наблюдала за его грудью. Ребра выступали под красновато-коричневой кожей. Ключица резко выделялась.

Его ключица…

— Алек, — вдруг сказала она. — Алек, вы когда-нибудь слышали о внутривенном питании?

— Внутривенное питание? — Он потер подбородок. — Я об этом где-то читал. Что-то вроде экспериментальной техники кормления. По-моему, так кормят преждевременно родившихся детей. Насколько я знаю, это очень рискованный способ.

Сондра заволновалась:

— Вы видели, как это делается?

— Нет, но…

— Я видела. В Финиксе. Интерн и хирург впервые применили внутривенное питание в больнице, где я стажировалась и, к счастью, несколько раз наблюдала за этой процедурой. — Сондра высвободила свою руку и встала. — Думаю, нам надо испытать это на Оуко.

— Это несерьезно. — Алек тоже встал. — Вы только наблюдали за этим, но видеть и делать — разные вещи. Вы хотите применить малоизученную методику здесь? В этих условиях? Из прочитанного я понимаю, что у нас нет возможности осуществить такую процедуру.

Но Сондра не слушала возражений:

— Оставайтесь с ним, Алек. Я поговорю с Дерри. — И прежде чем он успел возразить, вышла.

Алек снова сел на стул, поднял безжизненную руку Оуко и начал считать пульс.

Не успела Сондра дойти до беседки у священного фигового дерева, как ей дорогу преградила неожиданно появившаяся Ребекка. Медсестра вышла из тени, будто ждала Сондру. Ее глаза горели в лунном свете.

— Memsabu, дайте ему умереть, — произнесла она низким голосом, который звучал почти угрожающе. — Бог зовет его. Дайте ему умереть.

Сондра решительно встретила жесткий взгляд кенийки, обошла ее и пошла дальше, к хижине Дерри.

Хотя был уже поздний час, в его окне горел свет. Сондра постучала в дверь.

— У меня есть идея, — сказала она в ответ на его вопрошающий взгляд. — По крайней мере, это шанс. Вы слышали о внутривенном питании?

Между его густых бровей появилась борозда.

— Что это такое?

— Способ обеспечения полного питания исключительно через вены. Только это не обычная капельница: питание осуществляется через постоянный катетер, подведенный к верхней полой вене.

Дерри долго смотрел на нее. Он никогда не слышал о внутривенном питании, и мысль о том, чтобы вставить катетер в верхнюю полую вену, идущую напрямую к сердцу, казалась ему абсурдной. Но он видел, как снова ожило лицо Сондры, и не мог не почувствовать исходившей от нее энергии.

— Как это работает? — спросил он, заправляя рубашку.

— Видите ли, мы не можем осуществить полноценное питание Оуко посредством обычной капельницы, потому что маленькие периферические сосуды не выносят концентрированных растворов. А для поддержания жизни ему нужны концентрированные растворы. Но эта новая процедура — введение катетера в крупный сосуд — доказала, что верхняя полая вена позволяет непрерывно вводить питательный раствор столько времени, сколько потребуется. Этот способ впервые применили как средство спасения новорожденных с кишечными расстройствами. Однако в Финиксе мы начали испытывать этот метод и на взрослых, которые подверглись многократным операциям на желудочно-кишечном тракте и не могли питаться обычным способом. Дерри, жизнь Оуко можно поддерживать много недель при помощи внутривенного питания!

Взгляд Дерри говорил, что он относится к этой идее скептически.

— У нас для этого есть аппаратура?

— Не знаю. Но мы можем импровизировать.

— Какие растворы понадобятся и где их взять?

— Нам самим придется их приготовить. Наверно, нам поможет аптека в Найроби.

— Вы знаете, как вводить этот катетер?

Сондра заколебалась:

— Я видела, как это делают.

— И каков риск?

Она развела руками:

— Вероятно, тут сотни рисков. Но Оуко умрет, если мы не пойдем на риск.

Сондра и Дерри вместе возвращались к лечебнице, обошли кругом ночную службу, которую под окном Оуко проводил преподобный Сандерс, миновали лагерь масаев, которые сидели у костров и передавали по кругу калебасы с молоком и коровьей кровью. В лечебнице было уже не так спокойно: Оуко проснулся и у него начался спазм. Капельница снова протекала, и мальчик начал отхаркивать жидкость. Дерри и Сондра застали Алека и Ребекку в тот момент, когда те откачивали содержимое капельницы из легких и перевязывали трубку бинтами. Инъекция кураре снова погрузила Оуко в беспамятство.

Алек пригладил волосы:

— У него сейчас спазм сосудов. Подсоединить капельницу к вене невозможно.

Сондра склонилась над мальчиком и прослушала его легкие через стетоскоп. Ей не понравилось то, что она услышала.

— Нам надо попробовать внутривенное питание, — сказала она, подходя к Алеку и Дерри, которые стояли в ногах койки. Ребекка стелила Оуко чистые простыни.

Дерри вопрошающе посмотрел на Алека, тот покачал головой:

— Я слышал, что такое питание применяется, но только в идеальных условиях. Оно носит в высшей мере экспериментальный характер, риск слишком велик. Только от одного катетера можно получить заражение крови, тромбоз, сердечную аритмию. К тому же следует учитывать осложнения с обменом веществ: присутствие урины в крови, накопление кислот в организме, отек легких.

Приподняв брови, Дерри вопросительно взглянул на Сондру.

— Я не говорила, что нет никакого риска, — сказала она.

— А как сама процедура? Насколько она рискованна?

— К вене можно добраться через грудную клетку, но при этом придется проколоть плевру — тогда пневмоторакс, легкие спадутся. Кроме того, одно неловкое движение — и в грудную полость хлынет жидкость. Мы можем поранить артерию и даже не почувствовать, как он умрет. Но, — она указала рукой на спящего на белых простынях мальчика, — если мы ничего не предпримем, он долго не проживет.

Глаза Дерри, взвешивавшего ситуацию, ясно говорили, о чем он думает. Следует ли им подвергать Оуко новым мучениям, продлевая боль? И честно ли они поступают, вселяя в людей за пределами лечебницы ложные надежды?

Дерри глянул в широко раскрытые умоляющие глаза Сондры и сказал:

— Хорошо. Попытаемся.

23

У них не было ни оборудования, ни правильно сбалансированных растворов, ни стерильных условий для их введения, ни подготовленного для такой процедуры специалиста, но все это не остановило троих врачей из миссии Ухуру.

Сондра работала всю ночь, чтобы как можно лучше ко всему подготовиться, несмотря на то, что Дерри приказывал ей отдохнуть. Ей было не до сна. Она выспится потом. Сейчас она чувствовала прилив адреналина, и мысли обгоняли друг друга.

Аппаратура была самой элементарной, собранной из всего, что под рукой: больше всего ее беспокоила стерильность. Открыть вену и сохранить ее в таком положении, особенно вену, которая напрямую соединялась с сердцем, значило идти на риск занести инфекцию. После того как с хирургической частью будет закончено, катетер введут в верхнюю полую вену и прикрепят швами, придется все время следить за тем местом, где катетер выходит наружу. Он не должен сместиться, быть под напряжением. Это потребует особенно осторожного обращения с больным. За Оуко придется вести круглосуточное наблюдение, чтобы заметить малейшие признаки инфекции.

Все это ложилось на плечи медсестер.

Сондра разберется с Ребеккой, когда настанет время. А сейчас, пока в миссии спали, а масаи на улице не переставали петь, она проверила запасы лечебницы и определила все необходимое для внутривенного питания: силиконовый катетер номер восемнадцать, игла шестнадцатого размера, внутривенная трубочка, хирургические щипцы, шприцы, ножницы, подкожные иглы, кровоостанавливающий пинцет, скальпель, марля и швы из черного шелка. Чтобы добиться стерильности, Сондра три раза пропустила все это через древний автоклав лечебницы.

Пока Сондра работала в лечебнице, Дерри по радио связался с отделением неотложной помощи в Найроби. Состав раствора внутривенного питания для Оуко оказался непростым делом: Дерри вместе с аптекарем на том конце определил количество необходимых витаминов, протеина, ионогенов, сахаров, солей и ежедневную потребность в калориях. Стерильные растворы приготовят к концу следующего дня. Дерри прилетит за ними.

Операцию делали на рассвете. Поскольку следовало избегать малейших передвижений Оуко, три врача согласились, что лучше всего сделать ее на койке.

Они принесли еще одну ширму и накрыли ее чистыми простынями. Еще одну лампу поставили на столе возле койки Оуко и направили ее свет на ключицу. Алек сел в изголовье и прижал стетоскоп к груди мальчика, чтобы следить за основными показателями организма. Сондра и Дерри устроились по обе стороны койки. В ногах стояла Ребекка и безмолвно наблюдала. Ее глаза, скрытые густыми ресницами, ничего не выражали, а маска закрывала лицо.

Надев стерильные перчатки, Сондра и Дерри накрыли Оуко стерильными салфетками и полотенцами, оставив лишь квадрат в несколько дюймов шириной, чтобы обнажить шею и ключицу мальчика. На них йодом нанесли полосы. После этого Сондра сперва посмотрела на Алека, который кивнул, подтверждая, что основные показатели деятельности организма стабильны, затем на Дерри, глаза которого смотрели сурово, но без тени сомнения. Взяв шприц с длинной подкожной иголкой, Сондра тихо сказала:

— Сперва мне надо найти подключичную вену. Через нее мы введем катетер.

Три врача взглянули на квадрат красновато-коричневой кожи, чуть поднимавшейся при вздохе и опускавшейся при выдохе. Вены Оуко были хорошо видны. Этого добились, немного приподняв на блоках ножной отдел кровати, с тем чтобы сосуды налились кровью и подключичную вену было легче найти. Вдруг Сондру охватил страх. Если заденешь одну из этих вен или артерию…

Сондра твердой рукой пощупала под тонкой ключицей, поднесла кончик иголки к коже… Тут она заколебалась. У нее пересохло в горле. Она услышала шум в ушах. Сондра наблюдала за этой процедурой несколько раз, но теперь, когда надо все проделать самой…

Она ввела иглу в кожу.

— Дерри…

Дерри тут же протянул руку и подсоединил неудобный стеклянный шприц к концу иголки. Пока Сондра осторожно вводила иглу под кожу, рука Дерри двигалась вместе с ее рукой, направляя иглу.

— Потяните за поршень, — сказала она.

Дерри чуть потянул назад поршень шприца, но ничего не произошло.

Должна была появиться кровь. Ровный поток темной крови, означавший, что игла попала в вену. Раз ничего не появилось, значит, они промахнулись. Если бы вышел воздух, это означало бы, что они задели легкие. А если бы появилась ярко-красная, пульсирующая кровь…

Сондра с трудом сглотнула. Нащупав грудную впадину, она все глубже вводила иголку в грудь Оуко.

Сондра почувствовала, как на лбу у нее выступил тонкий слой влаги. Могло произойти что угодно! Если задеть подкрыльцовую артерию или плечевое сплетение!

— Тяните, пожалуйста, — пробормотала она.

Дерри потянул поршень. Ничего.

Стоя у ног койки, Ребекка наблюдала с прикрытыми глазами.

Алек слушал сердце Оуко.

— Тяните, — сказала Сондра.

И снова ничего.

Сондру охватила дрожь. Она уже должна была достать это место иглой! Неужели она ввела иглу слишком далеко? Игла находилась в опасном соседстве с верхушкой правого легкого Оуко. Не вытащить ли иголку и попытаться снова, но уже под другим углом?

— Тяните.

В цилиндре шприца ничего не появилось.

Руки Сондры застыли. Она была не в силах продолжить. Но ей также не хватало сил вытащить иглу. Что-то не так! Не надо было браться за это!

— Наверно, я не умею… — прошептала Сондра, и тут пальцы Дерри обхватили ее руку, снова направляя иглу. Когда он потянул поршень, поток темно-бордовой крови ворвался в цилиндр шприца.

Три врача и медсестра облегченно вздохнули.

— Хорошо, — сказала Сондра, глубоко вдохнув воздух. — Мы попали в подключичную вену. Теперь следует пропустить катетер через иглу и ввести его в верхнюю полую вену.

Пока Дерри держал шприц, Сондра взяла катушку силиконовой трубки, распрямила ее и положила на грудь Оуко. Пометив красной чертой расстояние до сердца, она сказала:

— Хорошо, Дерри, вытащите шприц, пожалуйста.

Когда шприц вышел, показались пузырьки крови. Сондра вытерла их марлей и начала вводить трубочку в иглу.

Теперь у Сондры затряслись руки, и она почувствовала, как струя пота потекла у нее между лопаток. Если она ошибется, то трубочка может войти в сердце или подняться к шее и убить Оуко.

Сондра и Дерри действовали вместе, его сильные и твердые руки помогали ей делать тонкую работу. Когда трубочка вошла в иглу и продвигалась дальше, Алек подался вперед и сосредоточил все свое внимание на сердце. Слушая через стетоскоп и держа руки под простынями на груди Оуко, он напрягся в ожидании тревожных сигналов.

Постепенно трубочка продвигалась дальше, направляемая умелыми пальцами Сондры и Дерри. Когда красная пометка на трубочке оказалась на уровне кожи, Сондра остановилась и сказала:

— Трубочка уже должна была достичь цели.

Трое врачей уставились на красновато-коричневый клочок кожи, будто их глаза были способны видеть сквозь нее. Все трое мысленным взором могли представить, как катетер засел в большом сосуде, который нес кровь к правому предсердию.

Даже Ребекка, стоявшая на своем наблюдательном пункте, подалась вперед, мысленно представляя, что происходит в груди Оуко. Ее глаза вспыхнули, затем погасли, и она заняла прежнее положение.

Сондра посмотрела на Алека:

— Как сердце?

— Прекрасно. Аритмии нет.

Она взглянула на Дерри, глаза которого задумчиво смотрели поверх хирургической маски.

— Сейчас надо удалить иглу? — спросила она.

Они прикрепили катетер к коже черным шелковым швом, наложили на это место стерильную марлю и зафиксировали ее лентой. Сняв перчатки, Сондра подсоединила свободный конец трубочки к бутылочке капельницы с пятипроцентной декстрозой, которая уже была заранее закреплена на штативе. Девушка перевернула бутылочку, и четыре пары полных тревоги глаз наблюдали за тем, как потекла жидкость.

Дерри обошел кровать, взял Сондру за руку и тихо сказал:

— Идите к себе и отдохните. Об остальном позаботимся мы с Алеком.

Как Сондра и ожидала, на нее навалилась трехдневная усталость. Не раздеваясь, она растянулась на постели и тут же уснула. Сны ее не беспокоили. Сондра просила, чтобы ее разбудили в полдень, но Дерри не позволил сделать этого. Когда девушка пошевелилась и в темноте захлопала глазами, ей понадобилась минута времени, чтобы прийти в себя. Снаружи стояла странная тишина.

И тут она все вспомнила. Оуко!

В палате было темно, все пациенты спали. Одинокая медсестра сидела за столом, открыв Библию на Откровении Иоанна Богослова. Сондра застала Дерри у койки Оуко. Он поднес лампу к капельнице и изучал ее.

— Как он? — спросила она, зайдя за ширму.

Дерри вздрогнул и обернулся:

— Вы уже проснулись.

— Как Оуко?

— Пока хорошо. — Дерри жестом указал на бутылку, и Сондра подошла, чтобы взглянуть на нее. — Я совсем недавно привез ее из Найроби. Если мы все правильно рассчитали и катетер будет работать исправно, это поддержит жизнь Оуко достаточно долго.

Сондра внимательно смотрела на перевернутую бутылку. Сразу после операции они начали вводить пятипроцентную декстрозу, чтобы убедиться, что катетер исправен, и чем-то кормить Оуко, пока Дерри слетает в Найроби. Составить раствор, находившийся в бутылке, оказалось нелегко, к тому же он не был испытан: время покажет его пригодность. Они высчитали, что потребность организма Оуко составляет две тысячи калорий. Обычная пятипроцентная декстроза обеспечивала лишь четырьмястами калориями в день, вот почему надо было приготовить концентрированный раствор. Эта бутылка содержала также азот, калий, соли, сахар, витамины, белок, аминокислоты, магний и кальций — все было вычислено с учетом веса больного, его возраста и потребностей в питательных веществах.

— Завтра узнаем, действует ли раствор, — сказал Дерри.

Он опустил лампу и взглянул на Сондру. Оба стояли близко у полуосвещенной койки Оуко, кругом — тишина, впереди — бессонная ночь.

— Начнем с бутылки в день и увеличим норму, если все пойдет хорошо, а в промежутках будем ставить дополнительные капельницы. Каждую неделю надо проверять его кровь на сахар, три раза в неделю — на электролиты сыворотки и периодически делать анализ крови.

Дерри умолк и загадочно смотрел на нее. Он уже хотел было сказать еще что-то, затем, словно передумав, взглянул на спавшего ребенка.

— Я велел Ребекке, чтобы она назначила у его койки круглосуточное дежурство медсестер, — пробормотал он наконец. — И я сказал ей, что они должны напрямую подчиняться вам.

Оуко оказался в центре внимания всей миссии. Других больных, конечно, лечили как обычно, но все следили за мальчиком из племени масаи. Он находился в критическом положении.

Спустя четыре дня после операции кожа вокруг катетера воспалилась и всем пришлось действовать энергично. Когда Оуко приходил в сознание, у него начинались такие неистовые спазмы, что он чуть не умер. На десятый день в его легких послышалось тревожное бульканье и ему начали давать антибиотики от воспаления легких. Три врача, сменяя друг друга, вели наблюдение за мальчиком, проверяли основные показатели состояния его организма, делали лабораторные анализы. Медсестры следовали строгим предписаниям, разработанным Сондрой, и заботились о том, чтобы мальчика окружали чистота, уют и не появились пролежни. Преподобный Сандерс каждое утро молился у постели Оуко, а каждый вечер для него устраивались ночная служба при свечах.

Оуко страшно исхудал. В состав капельницы ввели больше калорий, и в моче мальчика появился сахар. Состав капельницы изменили снова. Когда организм начал справляться с этим составом, больного стали кормить через нос сливками с яйцом. Увеличили дозу антибиотиков: надо было бороться с инфекцией в мочеиспускательном накале и в легких. Часто прибегали к отсасыванию бронхиального экссудата через трубочку в трахее. Лабораторная работа велась круглые сутки. Каждую минуту кто-то дежурил у койки мальчика. Молитвы не прекращались.

Наконец, на восемнадцатый день, спустя две недели и четыре дня после того как его привели в лечебницу, Оуко бодрствовал целых двадцать четыре часа и с ним не случилась ни одного спазма. После этого убрали трубочку из трахеи.

На девятнадцатый день удалили катетер для внутривенного питания.

На следующее утро Сондре предстояло провести ампутацию: на ноге старейшины племени таита развилась гангрена. Девушка находилась в лечебнице и готовилась к операции. Сондра уже заканчивала, когда вошел Алек.

— А не прогуляться ли нам перед ужином? — спросил он.

Стоял чудесный февральский вечер — самое время любоваться фантастическим закатом. Сначала все небо окрасилось в розовый, затем в оранжевый, а теперь со всех концов надвигался прозрачный бледно-лиловый цвет. В миссии все занимались своими делами, стараясь завершить их до наступления темноты.

Алек Макдональд импонировал Сондре. В нем было что-то вселяющее спокойствие и уверенность. Ей нравилась его непринужденная улыбка, едва ощутимые запахи лосьона «Олд спайс» и трубочного табака.

— Я совсем недавно осмотрел старика Мзее Мозеса, — говорил Алек, когда они проходили мимо фигового дерева. — Он перестал харкать кровью, и в его груди больше не слышно хрипов. Хвала Господу.

Сондра кивнула и засунула руки в карманы просторного свитера. В лечебницу приходили пациенты с самыми разными недугами, их потоку не было конца. Это радовало Сондру.

Они гуляли под палисандровым деревом, среди кустарников бугенвиллий. Алек перешел к теме погоды:

— Вскоре начнутся продолжительные дожди. Чувствуется запах старой травы, которую сжигают масаи.

Сондра приветствовала людей, мимо которых они проходили. Она пожелала доброго вечера миссис Уитекер, учительнице, закрывавшей школу. Девушка высматривала Дерри, но того не было видно.

Только спустя несколько минут она поняла, что Алек ловко сменил тему разговора, но все же совсем не ушел от нее.

— Иногда здесь бывают суровые зимы. Конечно, вам, жительнице Аризоны, мои острова, находящиеся на самой макушке мира, покажутся немного грубоватыми и примитивными. Думаю, со временем они вам понравились бы.

Они подошли к церкви с солнечной стороны и наслаждались последними золотистыми лучами угасающего дня. Алек неожиданно остановился и посмотрел ей в лицо.

— Сондра, я никак не могу решиться заговорить об этом, — взволнованно сказал он. — Я уже много дней собираюсь сказать об этом, но духу хватает лишь на то, чтобы говорить о погоде.

Сондра посмотрела на него ничего не понимающим взглядом.

Он положил руки ей на плечи и заглянул в глаза.

— Я прошу вашей руки, — тихо сказал он. — Я прошу вас поехать со мной в Шотландию и разделить жизнь со мной.

Сондра не спускала с него глаз. Так вот оно что! Она поняла, о чем он говорил: острова неповторимой красоты и родина, где его предки прожили много веков. Уютная, спокойная жизнь, которую он предлагал ей вместе со своим именем и семьей. Семьей.

— Сондра, вам необязательно давать ответ прямо сейчас. Знаю, я застал вас врасплох. Я не тороплю вас. Нам здесь работать еще семь месяцев — достаточно, чтобы обдумать мое предложение. Я только могу сказать, что очень люблю вас и хочу, чтобы оставшуюся жизнь вы провели со мной.

Это было похоже на сон. И когда он наклонился, чтобы поцеловать Сондру, она не сопротивлялась. По мере того как поцелуй становился все более глубоким и страстным, Алек притянул ее к себе. Но тут перед глазами Сондры возник образ Дерри, живший в ее мечтах. Это было неправильно — целоваться с Алеком и не сказать ему правду.

Сумеречную тишину нарушил шум тяжелых шагов. Сондра и Алек отстранились друг от друга и увидели Дерри, который вышел из-за угла церкви и остановился. Он мгновение поколебался, затем, будто ничего не заметил, сказал Сондре:

— Я искал вас. Кое-кто хочет повидаться с вами.

Сондра пошла за ним следом через территорию миссии, а за ней Алек. Зачем Дерри вел ее в лечебницу?

Сондра узнала ответ, как только вошла в палату. В ее далеком конце стояла кровать. Ширма, скрывавшая ее целых девятнадцать дней, исчезла, а на кровати сидел исхудавший мальчик и из рук Ребекки жадно ел овсянку с медом.

Когда три врача подошли к нему, Оуко перестал жевать и посмотрел на них широко раскрытыми глазами. Ребекка салфеткой вытерла ему подбородок. Мальчик особенно пристально смотрел на красивую memsabu, стоявшую между двумя врачами, на ту, которая приходила к нему во время странных сновидений.

— Привет, Оуко, — Сондра ласково улыбнулась.

Мальчик робко сглотнул. Он был еще так слаб, что сам не мог поднять ложку, но в его глазах и улыбке светилась жизнь.

— Оуко, — сказал Дерри на масайском диалекте. — Это та самая memsabu, которая спасла тебе жизнь.

Мальчик что-то пробормотал, и его лицо залилось красновато-коричневым цветом.

Дерри повернулся к Сондре:

— Оуко благодарит вас. Он говорит, что никогда не забудет вас.

Сондра почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы. Вдруг Ребекка отложила в сторону миску с овсяной кашей, встала и, взглянув на Сондру, спросила:

— У memsabu будут распоряжения насчет ухода за Оуко?

Сондра уставилась на старшую сестру. Ребекка провела у койки мальчика больше часов, чем любая из медсестер. Это она обнаружила воспаление легких, следила за тем, чтобы мальчика ежечасно переворачивали на другой бок, проверяла, чтобы катетер не сместился, и даже выгнала одну сестру за то, что та невнимательно следила за основными показателями состояния организма. Это была хорошая, надежная женщина, как раз такая, без которой не мог обойтись врач в чрезвычайных обстоятельствах.

— Ребекка, действуйте по собственному усмотрению, — ответила Сондра.

На губах старшей сестры мелькнул след чуть заметной улыбки.

— Да, memsabu, — сказала она и снова села.

Алек заглянул к Мзее Мозесу, чтобы еще раз прослушать его, а Дерри и Сондра вышли в надвигавшуюся ночь. Поднялся ветерок, принося с собой запахи животных и аромат жженой травы. Дерри смотрел вдаль, туда, где горы Тайта на фоне неба окрашивались в пурпурный цвет.

— У вас появились друзья, — сказал он. — И вы заслужили их дружбу.

Сондра ничего не ответила, она была не в силах говорить.

— Через несколько дней я отправляюсь в экспедицию к северу, в страну племени масаев, — сообщил Дерри. — Поедете со мной?

24

Им предстояло проехать четыреста миль с остановкой в Найроби, чтобы забрать мороженые запасы. Сондра села в первый «лендровер» вместе с Дерри. Преподобный Торн уселся во второй вместе с Каманте, а на третьем ехал один Абди, водитель из народа суахили.

Три машины тряслись по пыльной дороге от миссии к Вои-Моши-роуд после того, как закончился ровный прямой участок через пустыню, усеянную зелеными деревьями и колючим круглым кустарником в человеческий рост. Когда они свернули на Момбаса-роуд, где интенсивность движения возросла, солнце уже поднялось и стало совсем тепло. Сондра глядела то налево, то направо на ровные просторные Тсаво-Вест и Тсаво-Ист — рыжеватые пустыни, где изредка встречалась скала из лавы или дерево, которое выглядело так, будто его посадили вверх корнями.

— Это баобаб, — пояснил Дерри. — Африканцы верят, что это дерево когда-то разозлило бога, поэтому он вырвал его и снова посадил корнями вверх. Когда смотришь на него, создается именно такое впечатление. Африканцы считают, что ветви, которые мы видим, в самом деле являются корнями, а листья растут под землей.

И Дерри начал рассказывать одно за другим племенные сказания — легенды и сказки, которые позволяли заглянуть во многие тайны первобытного африканского мышления.

К полудню, когда они достигли Найроби, Сондра узнала о Кении и ее народах больше, чем за последние пять месяцев.

После вкусного обеда в ресторане гостиницы «Нью-Стенли» и пополнения запасов в Центре иммунологических исследований при Всемирной организации здравоохранения три «ровера» выехали из города на забитую машинами дорогу. Дерри оживился и повеселел. Пока ехали за вереницей машин по дороге в два ряда, он рассказывал Сондре много новых историй.

Перемена, произошедшая с Дерри, заинтриговала ее. Изучая его, улыбающегося, в профиль, она подумала, что прежде никогда не видела Дерри столь оживленным.

Они ехали по неровной дороге среди ферм и плантаций, по дороге, которую африканцы называли «Возмездие Муссолини», поскольку ее строили итальянские военнопленные. Дорога находилась в катастрофическом состоянии. Через сорок пять минут после выезда из Найроби они достигли горной вершины в районе, называемом Кижабе, и за поворотом открылся вид на величественную Восточно-Африканскую зону разломов.

— Там, внизу, было ранчо моего отца, — сказал Дерри, останавливая машину на обочине. — Вот там я и вырос.

Он вышел из машины, обошел ее, открыл дверцу и предложил ей руку.

— Вам надо взглянуть на это.

Дерри подвел Сондру к краю мира. Под ними далеко внизу простиралась желтая, словно пшеничное поле, долина, которую окружали розово-лиловые горы. Вид на широкую долину захватывал дух: она была усеяна лоскутами ферм и ранчо; тихо дул прохладный ветер, и высоко в небе неподвижно парили хищные орлы. Сондра, зачарованная, не могла произнести ни слова. Стоявший рядом Дерри тихо сказал:

— Ранчо стояло там, внизу. Я продал его много лет назад. Участок земли теперь разделен, а старый дом стал общеобразовательной школой.

Девушка посмотрела на Дерри. Его глаза не упускали ни одной детали там, внизу. Она видела, как ветер треплет его волосы, и так же, видимо, трепетала его душа.

Сондра немного смутилась, видя его таким открытым, уязвимым. Но в то же время, наблюдая за ним, она поняла все. Эта дикая, неукрощенная земля с желтыми долинами и зелеными склонами гор давала ответ на вопрос, кто такой Дерри Фаррар. Он был не менее сложен, чем этот дикий мир; жил в том же ритме, что и его родина. Сондра почти чувствовала, как томящаяся душа Дерри тянется к этой земле и обнимает ее, словно вернувшийся домой сын обнимает родителей. И Сондра завидовала ему. У Дерри были свои корни. Он знал, кто он, где он и, наверно, даже почему находится здесь…

Вскоре они свернули на длинное извивавшееся лентой шоссе, которое разделяло зеленые плантации и фермы. Они проезжали мимо женщин в ярких африканских ситцевых платьях, с малышами на спинах. Из школы высыпали дети в формах. «Роверы» поравнялись с кривобокими грузовиками, что везли сахарный тростник и мешки с кофе, и обогнали их, как водится в Кении, на крутом опасном повороте. Вскоре фермы остались позади, и перед путниками во всей красе предстала дикая природа. Люди встречались все реже, и дорожные знаки наконец совсем исчезли. Поток машин поредел, а ландшафт стал ровнее, теплее и казался древнее.

К концу дня они достигли Нарока, участка со зданиями из бетонных блоков, крытыми рифленым железом, с акациями, над которыми возвышалась заправочная станция компании «Мобил», окруженная примерно двадцатью фургонами, на каких обычно туристы отправляются на сафари. Три «ровера» въехали на «Лойта трейдерс», чтобы заправиться. Дерри энергичной походкой вошел в торговую зону. Весь его характер и поведение изменились после остановки в Кижабе. Он смеялся и шутил со стоявшим за прилавком хозяином-индийцем, обменялся приветствиями с группой пожилых масаев, собравшихся вместе раздавить бутылочку «Гарвей Бристол Крим»[25]. Взяв предложенный Дерри охлажденный «Таскер», Сондра подумала: «Он вернулся домой».

При выезде из Нарока щебеночное покрытие закончилось и началась грунтовая дорога. Солнце близилось к горизонту с другой стороны Масаи-Мара, и «роверы» свернули с пути, ведущего к гостинице «Кикорок Сафари». Дорога разделилась на две колеи, оставленные среди высокой травы ранее проехавшей машиной. Вдали золотистые равнины Танзании купались в медно-оранжевом свете, а тени, отбрасываемые хинными деревьями, становились все длиннее. Прайд львов, набив полные животы, дремал под кустарником колючки. Звери лишь лениво подняли носы, когда мимо с грохотом проехали три машины.

Впереди и кругом до самого горизонта тянулась равнина, поросшая рыжеватой травой и деревьями с плоскими кронами. У Сондры возникло ощущение, будто она быстрее преодолевает время, нежели пространство, и оставляет позади себя цивилизованный мир на расстоянии, которое измеряется не милями, а годами. Семейство жирафов плыло рядом с машинами, затем испуганный слон бросился прочь от дерева, кору которого грыз. Серо-белый ястреб, выписывавший в небе непомерно большие круги, устремился вниз, затем взмыл вверх, но уже не с пустыми когтями.

После утомительного часа езды по неровной местности «роверы» оказались у речушки, небольшого притока реки Мара. Они нашли группу акаций с желтой корой, которые станут местом для передвижной больницы, окружили их «роверами» и начали разбивать лагерь.

Путешественники расположились внутри палатки из сетки, чтобы поужинать тушеной с картошкой и вкусной зубаткой, которую Каманте выловил в речушке. Затем немного отдохнули и направились спать.

— Завтра начнут прибывать больные, — сказал Дерри, закуривая. Он откинулся на складном брезентовом кресле и вытянул длинные ноги. — В этой части страны масаи живут повсюду, и повсюду знают путь сюда. К утру у нас будет работы по горло.

Сондра держала чашку с кофе, щедро разбавленным консервированным молоком «Нестле», и наблюдала за тем, как Каманте готовится развести костер. Преподобный Торн уже дремал на своей койке под сеткой, прикрепленной к ветке дерева. Неподалеку стояла палатка, которая днем станет амбулаторией, а вечером будет служить спальней для Сондры. Дерри расположится в палатке, служащей кухней и складом, а два водителя устроятся на койках под деревьями. Сондра прислушивалась к глубокой тишине, к которой она не только привыкла, но даже полюбила.

— Что это за звук?

Дерри прислушался.

— Зов медового проводника. Так местные жители называют маленькую красивую птичку, которая любит мед. Но ее клюв слишком хрупок, чтобы достать мед из пчелиных сот, поэтому она зовет на помощь. Иногда ей помогает барсук, тоже большой охотник до меда. Если идти следом за птичкой, она приведет к улью. Тогда можно взять нужное количество меда и сот, а остальное оставить пернатому проводнику.

— Какой удобный способ, — улыбнулась Сондра.

Дерри затянулся, медленно выпустил дым и погасил окурок в пепельнице.

— Да, но про птичку забыли. Теперь, когда человек наслаждается сахаром, джемом и шоколадом, меда он потребляет меньше прежнего. Так вот, медовый проводник зовет и зовет, но никто не спешит ему на помощь.

Сондра почувствовала, что ее охватывает нежная грусть, ей стало жалко птичку, напрасно звавшую на помощь, жалко исчезнувшей Африки и вместе с ней юных лет рода человеческого.

— Надеюсь, мы встретим Оле Серонея, — раздался спокойный голос Дерри. — Вот это масай, который заслуживает того, чтобы стать легендой. Вы не найдете более благородного, достойного вождя, чем Оле Сероней. В прошлом году он был в этом районе, но его люди сейчас могут странствовать далеко отсюда.

Сондра услышала, как кресло Дерри из дерева и брезента пришло в движение, когда он рывком поднялся на ноги. Она наблюдала, как он подходит к сетке, смотрит через ячейки, затем чуть раздвигает сетку и изучает небо.

— Интересно, где это, — пробормотал он.

— Что?

— Небесные трущобы. — Он засмеялся. — Именно туда я и собираюсь отправиться.

Она смотрела на Дерри, пока тот наблюдал за небом, изучала каждую линию его тела, силуэт которого вырисовывался на фоне темного лагеря: все, кроме них двоих, спали.

— Сегодня на небе появилась новая звезда, — тихо сказал он и посмотрел на Сондру сверху вниз. — Хотите взглянуть на нее?

Поставив чашку, Сондра подошла к Дерри, встала совсем близко к нему и взглянула на черное небо.

— Видите ее? — спросил он. — Этот крохотный огонек, который движется чуть быстрее остальных?

— Да, — ответила Сондра, но в действительности она видела на черном бархате лишь огромное множество бриллиантов — серебристую пыль, рассыпанную равнодушной божьей рукой. Дерри показывал светила, которые она не видела и не хотела видеть, не желая обнаружить порядок в этой хаотичной вселенной. — Смотрите туда, — сказал он. — Вот Южный Крест. Это дверь, ведущая в Танзанию и Южное полушарие. Вон там Большая Медведица, перевернутая головой вниз. А прямо над головой, Сондра, смотрите, — его ладонь легла на ее талию, — это Кентавр, а дальше — Альфа и Бета.

— А где новая звезда, о которой вы говорили?

— Вон там, наверху, она теснит Плеяды. Это спутник связи. Когда вы изучите африканское небо, как я, то все легко найдете.

Дерри взглянул на нее с едва заметной улыбкой на губах:

— Вы же любите Африку, правда?

— Да.

Он раздумывал какое-то время, затем отошел от нее и сказал:

— Давайте лучше спать. Как только масаи узнают, где мы остановились, нам придется нелегко.

Утренний воздух принес холод, бодрил и поднимал настроение. Сондра позавтракала плотнее обычного. Она хорошо выспалась — крепко, без сновидений — и умылась свежей водой из речушки.

Когда водители вымыли посуду и начали перестраивать лагерь в клинику, Сондра заметила, что подходят масаи, возникшие из красной земли, будто Бог только что создал их.

Они робко встали в нескольких ярдах от лагеря: высокие и красивые молодые воины опирались на копья, их длинные волосы были заплетены в косички. Стройные выкрашенные в красный цвет тела сверкали в утреннем солнце. Красивые девушки с длинными руками и ногами, в накидках из воловьей кожи, с соблазнительно обнаженными грудями и гладко выбритыми головами, также выкрашенными в красный цвет, сверкали, словно статуи из красного дерева. Их руки, лодыжки и шеи щедро украшали бусы. Были здесь и женщины с детьми на спинах. Они трещали как сороки, улыбались, жестикулировали, сплетничали и обменивались последними новостями. Старики уже сидели на корточках и выкапывали дырки для игры, которой посвятят весь день. У детей головы были выбриты, как у всех масаев, за исключением будущих воинов, которые голышом играли на земле или держались за кожаные накидки мамами и наблюдали за незнакомцами большими круглыми глазами. За час собралась большая толпа. Пришедшие издалека люди разговаривали и смеялись, касались друг друга и целовались в типичной для любящих масаев манере. Лечебница белых людей, устроенная посреди деревьев, всегда становилась поводом для встреч и развлечений.

Преподобный Торн расположился под деревом и начал читать отрывки из Книги Бытия. Мало кто обращал на него внимание. Коллективное внимание масаев было приковано к весьма любопытному объекту.

Сондра поняла это, когда подняла глаза от картонного столика, на котором были разложены градусники, лекарства и шприцы: все взгляды были обращены на нее.

Она посмотрела на Дерри:

— Что это означает?

— Вы для них загадка.

Несмотря на жару и насекомых, языковой барьер и местные суеверия, Дерри и Сондра демонстрировали свое медицинское искусство. Масаи страдали от малярии, сонной болезни, паразитов, и им было не до слов преподобного Торна, который под своим деревом без устали читал нараспев Евангелие.

Сондра уже час работала рядом с Дерри, смотрела на искренние улыбки масаев, прислушиваясь к тишине окружающей природы — как это не похоже на миссию, жужжавшую словно улей! — и чувствовала, что ее охватывает какое-то особое спокойствие. Она задумалась на мгновение, держа шприц в одной руке и бутылочку с акрихином в другой, и подставила лицо ветру. В пятидесяти, ярдах слева от нее в рыжевато-коричневой траве стоял слон и, словно маленькая серая гора, не спеша объедая крону дерева, хлопал огромными ушами. Справа от девушки пара масайских moran, юных красавцев воинов, лениво облокотились на свои пики и наблюдали за Сондрой с неподдельным интересом. Кто-то играл на простой деревянной флейте всего несколько повторяющихся нот навязчивой мелодии. Здесь же росли цветы: нанди с темно-зелеными листьями и огромными алыми цветками, белый жасмин, похожий на кусочки упавшего облака, желтое хинное дерево с горчичного оттенка лепестками. Летали птицы, словно яркие пятна на фоне серовато-коричневого ландшафта: золотогрудые скворцы, маленькие белогрудые вьюрки с рубиновыми головами, а на термитнике высотой в рост человека уселась лимонного цвета барбетка.

По светлой траве шла маленькая группа оживленных людей, ведомая старым вождем масаев, который держал в руках rukuma, небольшую черную дубинку, символ своей власти. За ними шагали семь высоких и красивых девушек, перекинув через плечи коричневые кожаные накидки, которые не прикрывали полные соблазнительные груди. Проходя через толпу, они смеялись, целовались, подпрыгивали, пели и восторженно общались со всеми. Дерри объяснил, что это olomal, незамужние девушки, пребывающие в состоянии физического и душевного блаженства. Они слились с толпой, ища благословений, удачи, надеясь на плодородие и любовь. Среди них выделялась одна — высокая девушка с миндалевидными манящими глазами. Она явно нацелилась на Дерри — танцевала для него и нараспев произносила слова, вызывая одобрительные улыбки в толпе.

Когда вождь что-то сказал Дерри и тот рассмеялся, Сондра спросила Каманте, о чем идет речь.

— Вождь говорит, что она положила глаз на Дерри. Он ей нравится. Желает ли он ее?

Сондра видела, что Дерри улыбнулся и покачал головой, после чего группа масаев двинулась дальше по высокой траве, из которой они появились. Ветер уносил их первобытную песню.

На ужин ели консервированную говядину и сухое печенье. Затем наступил период отдыха, после которого все пораньше отправятся на боковую. Пять членов экспедиции устроились под главной палаткой, охранявшей их от насекомых, водители играли в карты, преподобный Торн завел с Дерри беседу об африканской политике. Сондра сидела в стороне, пила кофе и смотрела на небо сквозь сетку.

Ее существо наполнило странное ощущение, будто она подошла к концу длинного пути.

Наконец она пожелала всем спокойной ночи и пошла к своей палатке. Сидя среди коробок с лекарствами и перевязочным материалом, она при свете лампы расчесала волосы. Услышав приближающиеся шаги, Сондра подумала, что это преподобный Торн направляется к своей койке под деревом. Но раздался голос Дерри:

— Сондра, вы не спите?

Он уселся на один из ящиков и скрестил руки на груди.

— Я еще должным образом не поблагодарил вас за то, что вы сделали для Оуко.

— Не я, а все.

— Да, но вы подсказали, как спасти его жизнь. И другие жизни. Недоедание — самая большая проблема, с которой сталкивается миссия. Внутривенное питание дает нам больше возможностей спасти жизни пациентов. — Он глядел на нее некоторое время, затем тихо сказал: — Я недооценил вас, Сондра. Прошу прощения. Я не проявил особой доброты к вам, когда вы приехали.

Сондра уставилась на него, не в силах оторваться от завораживающих синих глаз, казавшихся темнее при свете лампы.

— Что вы собираетесь делать, когда отработаете здесь положенный год?

— Не знаю. Честно говоря, я не думала об этом.

— Собираетесь выйти замуж за Алека?

— Нет.

— Почему нет? Алек порядочный парень, ему есть что предложить вам. Он без ума от вас.

— Хотите услышать от меня, что это не ваше дело?

— Но это мое дело.

Сондра едва заметно улыбнулась:

— Почему? Потому что вы заведуете лечебницей?

— Нет. Потому что я люблю вас.

Сондра, потрясенная, смотрела на него.

— Наверно, все случилось в ту ночь, коша вы постучали в мою дверь и предложили невероятную идею спасения Оуко. Не знаю. Или же это произошло в самую первую ночь, когда вы не справились с сеткой для москитов и постучали в мою дверь, думая, что пришли в хижину Алека. — Его глаза вспыхнули и погасли. — Наверно, мне следует заключить вас в объятия или сделать нечто в этом роде, но я боюсь показаться совершенным идиотом. — Он умолк и сказал уже спокойнее: — Может, я уже свалял дурака?

— Дерри… — только и могла прошептать Сондра, а ее глаза сказали все, о чем он и не догадывался и не смел верить, что это возможно.

Он обнял ее и приник губами к ее губам, сначала нежно, затем страстно. Поцелуи становились настойчивыми, неистовыми. Сондра чувствовала, как сильные руки Дерри нежно прижимают ее к себе, и отдалась этой любви, найдя в ней то, что искала… Поиски закончились, существовало лишь настоящее и Дерри.

Они оба знали, что прошли долгий, извилистый путь, чтобы в его конце обрести друг друга.

Часть четвертая

1977–1978

25

Рут была взбешена.

Словно убивая муху, она хлопнула по газете:

— Только послушай, Арни! «Рожать дома — это издевательство над детьми». — Она опустила газету на захламленный стол и уставилась на мужа сверкающими глазами. — Издевательство над детьми! Какая чушь!

Арни не поднял головы, он был занят кормлением десятимесячной Сары. Если он остановится, малышка поднимет шум.

— Рути, из-за чего разгорелся весь сыр-бор? — спросил он, зачерпнул из миски теплую густую овсянку и поднес крохотную ложечку к ротику ребенка, похожему на бутон. — С чего все это началось?

— С того сумасшедшего процесса в Калифорнии. Помнишь, акушерку обвинили в убийстве после того, как родившийся дома ребенок умер. Умеют же газеты врать! — Рут снова хлопнула по газете так, что загремели лежавшие под ней тарелка и столовое серебро. — Ведь доказано, что ребенок умер бы, даже если бы родился в самых идеальных условиях! Но им этого мало, они вцепились в это дело, словно стая голодных собак в кость. И вся беда в том, что они убедят читателей в своей правоте.

— Мамочка!

Рут оторвалась от «Писем к редактору», и сердитое выражение тут же сошло с ее лица.

— Что случилось, детка?

Пятилетняя Рейчел — «Мне пять лет и два месяца», — говорила она всем — стояла в дверях кухни.

— Вот в этом я сегодня пойду в школу, — сказала она голосом, каким говорят взрослые.

Рут улыбнулась. Рейчел как раз начала ходить в подготовительный класс и относилась к себе очень серьезно.

— Но, дорогая, ты надела его наоборот.

Рейчел удалось втиснуть свое пухлое тельце в одно из новых школьных платьев, не расстегивая пуговиц. Мелкие сборки, которые Рут пришила на груди, теперь скрывала волна черных волос.

— Но мамочка, — сказала она, подбоченясь, как это делала мисс Солсбери, — как раз так я и хочу его носить. Понимаешь, если носить так, то, придя сегодня домой, я смогу… хм… сама раздеться, а вам с Бет не надо будет помогать мне… хм… потому что пуговицы можно достать рукой.

Рут не смогла удержаться от смеха.

— Пойди наверх и попроси Бет, чтобы она одела тебя как следует.

Рейчел вздохнула, показывая, как она страдает, и ответила:

— Что ж, очень хорошо, — вышла, напустив на себя важный вид.

Арни и Рут рассмеялись. Он взял Сару с высокого стула и опустил ее на тряпичный ковер, лежавший под столом. Арни посмотрел в окно над кухонной раковиной и сказал:

— Рути, похоже, будет дождь. Обязательно хорошо оденься.

Он начал убирать со стола тарелки, на которых засохли яйца. Рут наклонилась и положила руку на мягкие волосы Сары. У Рут не было любимчиков, она находила в каждой из четырех дочек какое-нибудь уникальное и внушающее любовь качество и дорожила каждым ребенком: Рейчел была смела и напориста, Наоми — сообразительна, ее сестра-близнец Мириам — любознательна, а маленькая Сара проявляла качества мыслителя. В отличие от остальных, любивших шумные детские игры, десятимесячная девочка имела обыкновение подолгу сидеть в задумчивости, ее бездонные глаза на детском лице казались гораздо старше.

«А каким будет этот ребенок? — спрашивала себя Рут, выпрямляясь и кладя руку на свой живот. — Кем ты будешь — художницей, политиком, модельером? А может быть, — подумала она, смотря в спину Арни, стоявшего у раковины и мывшего посуду, — на этот раз на свет появится мальчик».

Грохот над головой заставил ее взглянуть на ребристый потолок, но она не проявила признаков тревоги. Все в ее семье привыкли к шуму. За пять лет в этих стенах забыли, что такое тишина.

Рут любила свой дом. Еще в 1972 году, на пятом месяце стажировки, когда она носила Рейчел в своем большом, как арбуз, животе, Арни все время твердил, что они не могут себе позволить такой дом. Но Рут уже все решила и, как всегда, добилась своего. Нет, Арни не возражал. С одной стороны, он любил уступать Рут, с другой — ему не меньше жены нравился этот викторианский сельский особняк на южном берегу острова Бейнбридж.

Вскоре они наполнили девять комнат дома теплом, любовью и ртами, которые просили есть. Сразу после рождения Рейчел Рут забеременела еще раз и родила двойню. И лабрадор Бренди ощенилась в то же время. За последующие пять лет у двери на задний двор по собственному графику один за другим появлялись на свет котята и поднимали писк, означавший, что они влились в большую семью. Австралийский попугай, маленькая белая птичка, любившая сидеть на чьем-нибудь плече и прихватывать клювом мочку уха, появилась дома вместе с аквариумом с гуппи. На свой пятый день рождения Рейчел получила в подарок хомяка, а Рут, как-то раз в субботу разгуливая по магазинам, особо не раздумывая, купила вислоухих кроликов. Бет, пятнадцатилетняя девушка-подросток, сбежавшая из дома, которая сейчас наверху помогала Рейчел одеваться, приехала сюда на машине вместе с Рут. Арни подумал, что рано или поздно все бездомные и беспризорные на острове Бейнбридж находят путь к жилищу Ротов.

Он поднял голову и нахмурился, увидев грозовое небо. Вчера оно было ярко-синим, стоял ясный день, однако за ночь чья-то гигантская рука словно опрокинула оловянную чашу над Олимпийским полуостровом. Арни потряс головой. Что нашел он, парень из Долины Сан-Фернандо, в этом холодном влажном месте?

В позапрошлом месяце они решили достойно завершить лето и взять отпуск после того, как Рут закончит ординатуру. И в День труда они на неделю отправились в горный лагерь, где дождь лил все время.

Арни отставил посуду — Бет займется ею позднее, — вытер руки и, опуская рукава, взглянул на Рут.

Боже, как она красива! Казалось, она хорошеет, если такое возможно, с рождением каждого ребенка. Рут представляла живописную картину — она сидела за столом, облитая мягким светом от кирпичного камина, находившегося позади нее, задумчиво наклонив голову и напоминая ему маленькую Сару, которая присела у ног матери. «Рут прибавила несколько фунтов, но это ей необыкновенно идет, — думал Арни. — Она округлилась, стала нежной и сексуальной».

У них нечасто выдавался такой свободный день. Почти всегда приходилось одеваться второпях и выходить из дома. Часто звонил телефон — больная нуждается в помощи. Теперь, когда у Руг появилась частная практика, Арни надеялся, что такие спокойные моменты станут постоянными гостями в их доме.

Позади Арни послышался зловещий и привычный звук, вынудивший его сердито посмотреть в сторону раковины. Снова протекали краны. Он пытался вспомнить, оплатили ли они последний счет за то, что водопроводчику пришлось наверху разбирать ванну, после того как Рейчел засунула мочалку в водосток. Он покачал головой. Как это так: чем больше денег он зарабатывает, тем больше их не хватает?

Теперь еще что-то закапало. Начался ноябрьский дождь. Он уставился на окно, будто мысленно ругая погоду, но его раздражение улетучилось при виде джунглей на переднем плане. На подоконнике кухни подавал признаки зеленой жизни миниатюрный садик: каждый сломанный стебель, обрезок, семечко и косточка попадали в одну из банок, где и находили приют, давая новые побеги, корни кудрявые усы. Сад расширился на четыре стакана, наполненные водой, — в них Рут питала косточки авокадо, пронзенные зубочистками. К каждому стакану был прикреплен ярлык с именем ребенка, и Рут по утрам поднимала каждую девочку, чтобы те проверили рост своего посева. Даже малышка Сара, еще ничего не понимавшая, удостоилась подобной чести.

Арни сообразил, что уже долго возится с правой манжетой рубашки. Подняв руку, он увидел, что пуговица оторвалась и на ее месте повисла нитка. Он нахмурился. Арни потерял эту пуговицу еще на прошлой неделе. А теперь он не мог подняться наверх и сменить рубашку, ибо эта была последней. Куча нестираной одежды снова выросла до самого потолка.

— Сара, деточка, нельзя совать карандаш в нос.

Арни обернулся и увидел, как Рут наклонилась, подняла малышку и начала качать ее в гамаке из халата между своими коленями. Рут взяла маленький розовый кулачок и прижала его к своему животу.

— Вот здесь, Сара, находится твой новый братик или сестра. Поздоровайся, Сара. Она тебя услышит.

Сара гукала и пускала слюни на халат Рут. Арни снова покачал головой. Как только она справляется с этим? Еще в 1972 году он считал, что все сразу сделать не удастся. Пожениться, завести новый дом, семью и продолжить медицинскую карьеру — фантастика. Ей часто приходилось работать по сто часов в неделю, и схватки у нее начались в больнице во время обхода больных. Рут продолжала принимать своих пациентов, иногда останавливаясь и прислоняясь к стене, ожидая, когда утихнет очередная схватка, затем спокойно зашла в палату, уведомила сестер о надвигающихся родах и вытянулась на койке прямо рядом с одной из своих пациенток.

Конечно, если сразу заниматься многими делами и вдруг протянуть руку, чтобы почесать нос, что-то обязательно упадет. Сначала постоянный беспорядок в доме, как и ощущавшийся иногда дефицит офисных рубашек, раздражали Арни. Когда он возвращался домой после трудного дня, проведенного за неразборчивыми налоговыми декларациями, приходилось готовить ужин и укладывать детей спать, иногда целыми днями не видя жены. Но Арни привык к этому. Теперь он особенно и не думал над этим, поскольку был и кормильцем, и домохозяйкой в одном лице. Эти пять лет оба трудились не покладая рук, и время пролетело как один миг. Арни работал в бухгалтерской фирме Сиэтла, по ту сторону залива, и получал хорошую зарплату. Он брал дополнительную работу — составлял налоговые декларации, советовал, куда вложить капиталы, подрабатывая таким образом, но денег все равно не хватало. Теперь Рут завершила ординатуру и начала собственную практику в Уинслоу. Вскоре у них будет больше денег, и тогда у него под рукой всегда найдется чистая рубашка.

— Дорогой, ты не опоздаешь? — спросила Рут.

Арни взглянул на стенные часы, почти скрытые картинами, которые дети нарисовали пальцами и цветными карандашами, и заметил, что те снова остановились. Это были новые часы, скорее служившие украшением, нежели средством определения точного времени: они были вмонтированы в один из углов зеркала в раме. Ни проводов, ни штепсельной вилки, всего лишь батарейки, которые постоянно садились. Эти часы в прошлом январе подарила сестра Рут, когда тьма тьмущая родственников семейства Шапиро нагрянула к ним домой, чтобы отметить пятую годовщину брака Рут и Арни.

Пять лет. Пять лет жертв, лишений и терпения. Но сейчас стало ясно, что их страдания не были напрасны. Как только Рут обзавелась практикой и, подобно всем, работала нормальный рабочий день, возвращалась домой каждый вечер и проводила больше времени с семьей. «Конечно, — в который раз решил Арни, — игра стоила свеч».

В эти дни Арни очень часто критически разглядывал себя. Он первым делом обратил внимание на линию роста волос, которая явно начинала отступать, оставляя залысины. Каждое утро все больше волос на подушке, каждый вечер все больше волос на расческе. Что поделаешь, ведь в прошлом месяце он отметил сорок лет. Над ремнем у него навис маленький животик, и, наконец, он начал носить неизбежные бифокальные очки.

Арни пересек кухонный пол, отделанный кафельными плитами, и кончиком пальца постучал по часам. Часы не проявили признаков жизни. В зеркале он увидел отражение Рут. Она снова опустила Сару на пол и теперь поглаживала свой живот. Он поклялся не выдавать ей своей тревоги, но все равно чувствовал ее.

— Ты точно не хочешь, чтобы я пошел вместе с тобой? — спросил он как мог более непринужденно.

— Нет, дорогой. Все в порядке. Иди на работу. Я позвоню тебе, когда все закончится.

Когда все закончится… Анализы, которые покажут, можно ли им сохранить этого ребенка.

Рут с самого начала восприняла это очень спокойно. Вчера она вернулась домой с осмотра у нового гинеколога доктора Мэри Фарнсуорт, которая переняла практику доктора Поттера. За ужином, когда они ели жареного барашка и слушали щебетание детей, Рут сказала деловым тоном:

— Да, кстати, Мэри хочет, чтобы ты зашел к ней и сдал анализ крови.

— Зачем?

Рут пожала плечами, но то обстоятельство, что она избегала смотреть в глаза мужу, выдало ее тревогу.

— Видишь ли, похоже, она взяла у меня кровь, чтобы проверить на какой-то ген, и обнаружила его, а теперь на всякий случай хочет взять кровь у тебя.

— О чем ты говоришь? Какой ген?

У Рут было правило за едой не касаться неприятных тем, и оно распространялось как на политические новости, так и на препирательства насчет того, кому первому читать вечернюю сказку. Ради хорошего пищеварения есть следует в приятной обстановке. Серьезные разговоры оставлялись на потом. Но в этот вечер Рут навещала пациентку, у которой были схватки, и через час ей предстояло вернуться в больницу.

— Всего лишь ген, Арни. Ты ведь не любишь, когда вдаются в медицинские подробности.

— Боже, Рути…

— Мэри тебе все объяснит, хорошо?

Рут бросила на него взгляд, который должен был сказать: «Не тревожь девочек», но на самом деле говорил: «Я расстроена, поэтому не усугубляй ситуацию».

Арни отправился к доктору Мэри Фарнсуорт, и та действительно все объяснила.

— Мистер Рот, я на всякий случай обследовала вашу жену с учетом ее родословной. Имеющийся у нее ген дает о себе знать примерно раз в сто лет, но среди евреев, особенно евреев из Восточной Европы, он проявляется через двадцать семь лет. Ваша жена сама не может передать эту болезнь ребенку, но если и у вас обнаружится такой ген, с вероятностью двадцать пять процентов можно сказать, что на свет появится ребенок с амавротической идиотией. Ребенок, который вряд ли дотянет до четвертого дня рождения.

— А если у меня есть этот ген? — спросил он тогда.

— Тогда мы обследуем плод, чтобы выяснить, не поражен ли он амавротической идиотией. Если этот ген обнаружится, то придется прервать беременность.

На прошлой неделе Арни получил результат — анализ крови оказался положительным. Они с Рут были носителями этого гена. «Это просто чудо, — открыто призналась доктор Фарнсуорт, — что у вас родились четыре здоровые девочки».

Дальше предстояла процедура амниоцентоза: во время пункции берутся на анализ околоплодные воды, содержащие клетки эпителия плода, которые затем исследуются на предмет наличия определенного фермента. Если последний отсутствует, ребенок болен.

Сегодня Рут сделают пункцию, и через две недели они получат ответ.

— Я могу взять выходной, — сказал Арни, и желая, и не желая идти вместе с ней в больницу. — Ты не должна остаться одна.

— Ерунда, — Рут пригладила волосы, сперва убедившись, что Сары нет поблизости, и встала, просыпая на пол град крошек от гренков. — Это займет немного времени, после чего я пойду на работу.

Нарушая одно из своих самых строгих правил, Арни спросил Рут, как проходит процедура амниоцентоза, и тут же пожалел об этом. Сначала определяется положение ребенка (она называла его «плодом», переходя с материнского языка на медицинский), затем в живот вводится длинная игла. Да, это рискованно, но лучше узнать сейчас, родится ли ребенок нормальным.

— Иди, Арни, а то опоздаешь на паром.

Пока Арни тяжело поднимался наверх за портфелем (и английской булавкой, чтобы скрепить манжету), он ощутил, как глубоко внутри него снова пульсирует это болезненное чувство. Что это такое? Всякий раз, когда оно возникало, Арни пытался определить его, но это ему не удалось. Иногда оно отдавало разочарованием, иногда — нетерпением, а сейчас, в это утро, возник привкус недовольства. Недовольства чем или кем?

Врачом Рут. Как врач она с самого начала знала о возможном риске, но никогда не поднимала эту тему, никогда не сдавала необходимых анализов.

В спальне Арни рассеянно, как всегда, поправил одеяло. Если он этого не сделает, то постель так и останется незаправленной.

Врачи прятали головы в песок так же, как и другие люди. Например, педиатр их детей, доктор Мэри Уолш, ходила с опухолью в груди и убеждала себя в том, что это лишь безобидная киста, которая исчезнет сама по себе. Теперь у нее отрезали обе груди и лечили облучением.

Что ж, чем больше знаешь, тем больше скрываешь. Он подумал, что ни в чем не может винить жену.

Рут дождалась, когда раздастся шум отъезжающей машины Арни, затем подошла к холодильнику и достала графин с апельсиновым соком, который сама выжала сегодня утром. Она предпочла бы кофе, но кофеин в период беременности стал для нее табу. Как и сигареты, аспирин, алкоголь и даже аптечный сироп от кашля.

Рут посмотрела на часы и убедилась, что до прихода миссис Колодни осталось несколько минут. Она снова села за стол, сделанный из американского клена, как и большая часть мебели в доме, лениво отодвинула счета, прислушиваясь к шуму проливного дождя.

Она надеялась, что новая практика скоро начнет окупаться, так что им удастся оплатить некоторые из этих счетов. Рут устроилась с комфортом: она сняла скромное помещение на первом этаже на углу улиц Уинслоу и Мэдисон; у нее были медсестра и секретарь в приемной, а с пациентами работы хватало на целую неделю. Теперь самое главное — добиться, чтобы они платили.

Под счетами на коммунальные услуги лежал кремового цвета важный на вид конверт: Арни приглашали вступить в «Карибу Лодж», престижный клуб для мужчин на острове Бейнбридж. Это было бы полезно для его карьеры. Там он точно обзавелся бы клиентами, которые хорошо платят. Но где взять вступительный взнос в две тысячи долларов?

На лестнице послышался знакомый топот ног, и вскоре три маленькие девочки ворвались на кухню и устремились к протянутым рукам матери.

Рейчел, платье на которой сейчас сидело правильно, надела также галоши и толстый шерстяной свитер, поверх которого придется накинуть еще и плащ. Двойняшки тоже принарядились, эту моду они завели, подражая счастливой Рейчел, которая теперь обладала завидным статусом школьницы. Каждое утро Наоми и Мириам совершали тщательный ритуал «сборов в школу», треща о воображаемой учительнице мисс Пенниз, потом вместе с Рейчел шли к школьному автобусу. Рут даже упаковала им в коричневых кулечках небольшие обеды, которые те приносили обратно домой после того, как уезжал желтый автобус. Тогда Наоми и Мириам усаживались смотреть «Улицу Сезам» и ели свои обеды, в конце концов сбрасывали платья, которые им втайне не нравились, надевали «ливайсы» и футболки и весь день играли.

Миссис Колодни, приходящая няня, звала их «ангелочками». Но Рут не проведешь. Ее девочки могли стать несносными, стоило им только захотеть.

В дверях появилась Бет, как всегда робкая и нерешительная, хотя и жила в семье Ротов уже три месяца. Она старалась угодить, ждала похвалы. Как собачонка, которую слишком часто бьют, — подумала Рут, пытаясь усадить трех девочек на коленях.

Об этой девочке Рут и Арни знали очень мало. Ей было пятнадцать лет, она убежала из дома, находившегося на Среднем Западе, и была беременна — вот все, что они знали о ней. Рут встретила ее одним туманным днем в Сиэтле, когда та попрошайничала, и что-то во впалых, испуганных глазах, костлявых руках и похожих на веревки светлых волосах заставило Рут остановиться и пристальнее взглянуть на нее. В Сиэтле было много беглых детей, живших в своем собственном мире, однако что-то выделяло эту девочку из толпы других беспризорников. То, что она беременна, тогда было незаметно. Девочка сама призналась в этом, когда Рут привезла ее домой, накормила колбасками с подливой и испеченным дома вкусным кукурузным хлебом. Некоторое время Рут и Арни пытались уговорить ее вернуться домой, успокоить встревоженных родителей, но решительность, с какой Бет стола на своем, обещание снова убежать, убедили Рут в том, что девушка спасалась от кошмарной жизни.

Власти оказались беспомощны. «Миссис Рот, тысячи беглецов стекаются в Сиэтл. У нас не хватает людей, чтобы изловить тех, кто постарше, или пристроить их где-нибудь, если за ними не числятся преступления. Мы отправляем их в приюты, но они снова убегают. Пятнадцать лет — это слишком много. Сейчас мы заняты главным образом одиннадцатилетними и младше». И Рут разрешила ей остаться.

— Миссис Шапиро, хотите, я сегодня приготовлю жаркое?

— Бет, это было бы просто здорово. Возьми молодой картошки и моркови. Не забудь о подливе. Густой, какую любит мистер Рот.

На удачу Бет обладала ценным качеством — она оказалась чудесным кулинаром. Девушка умела экономить деньги, делать из диетической еды пикантную и готовить столько, что хватило бы на целую армию. Похоже, всему этому она научилась в своей прежней жизни, полной трудностей и притеснений, от которых она, видно, спасалась бегством.

— Ладно, миссис Шапиро. А потом я вымою ванные комнаты.

Рут ласково улыбнулась:

— Не перетруждай себя. Помни о ребенке. Через два месяца у тебя роды.

— Да, мэм.

Когда Бет вразвалку подошла к раковине и стала наполнять ее мыльной пеной и горячей водой, Рут подумала: «А потом что? Что нам делать, когда у нее появится ребенок?»

Но сейчас это не главное, надо тревожиться о своем еще не родившемся ребенке.

Миссис Колодни и школьный автобус подъехали одновременно, отчего произошла небольшая неразбериха, но вскоре автобус снова с трудом потащился по слякотной дороге. Вскоре двойняшки устроились на подушках рядом с ревущим камином, смотрели телевизор и ели сандвичи с болонской копченой колбасой. Миссис Колодни качала Сару на коленях, а Бет раздавала «китти куин» и зерна — корм для рыб и птичек. Рут не спеша направилась к спальне.

— Хорошо, доктор Шапиро. Пожалуйста, ложитесь на спину и расслабьтесь…

Ноги ей накрыли простыней, а затем под ярким холодным светом в прохладном регенерированном воздухе все время уговаривали расслабиться.

Разве она могла? Как она могла расслабляться, когда такое творится в ее теле? Рут закрыла глаза. Ей не удалось справиться с начавшейся знакомой депрессией, которая напоминала о себе уже много дней. Пока Рут ехала через остров и на пароме переправлялась в Сиэтл, она постоянно сражалась с демонами, не дававшими ей покоя. Те стали неотъемлемой частью воспоминаний о назойливом сне. Этот сон приснился ей снова.

Когда Рут последний раз видела этот кошмар? Она не смогла вспомнить. Этот повторяющийся кошмар донимал ее в детские годы, но отступил во время учебы в колледже. А теперь он вернулся со всей силой и яростью, не давая ей спать по ночам.

Прежде чем делать забор околоплодных вод, при помощи ультразвука определят положение плаценты и ребенка. Для этого кожу смазали гелем, затем датчиком водили туда-сюда по животу. На ультразвуковом мониторе появилась картинка, напоминавшая скверное изображение на телеэкране — расплывчатое, пятнистое и бессмысленное, если не знать, что в нем искать.

Но у Рут был опытный и натренированный глаз. Она видел изгибы и пространства, которые очерчивали тело ее почти четырехмесячного плода — не принадлежавшего к человеческому роду, похожего на креветку пришельца, парившего в темном пространстве среди звезд.

Рут пришлось отвести взгляд. Судьба маленького, еще не сформировавшегося человечка зависела от нее, от всех этих людей, которые могли даровать ему жизнь, выявив, что миновала его болезнь, которую по воле случая могли передать крохе мать и отец. «Я не имела права зачать тебя, если скоро придется оборвать твою жизнь».

— Как ваши дела, Рут?

Она одарила доктора грустной улыбкой:

— Хорошо…

Тест проводил доктор Джо Селби, специалист по акушерству и гинекологии, прошедший дополнительную подготовку в Калифорнийском университете. Он погладил Рут по плечу:

— Это будет недолго. Ребенок в удачном положении.

Она снова уставилась в потолок, залитый белым арктическим светом. Помещение было зеленовато-белого цвета, на полу, застеленном белым линолеумом, стояла холодно поблескивающая аппаратура из нержавеющей стали. Она могла лежать на любом столе этой больницы — в операционной, в кабинете радиационного облучения, в морге — все они были абсолютно безлики.

Услышав, что подвозят маленький поднос на колесиках, Рут закрыла глаза. Она неплохо знала эту процедуру, сама не раз вводила длинную иглу. Но вся разница в том, какой конец иголки обращен к тебе. Огромная разница. И как бы Рут ни старалась, она не могла успокоиться.

Она чувствовала, как датчик, словно маленькое животное, ползает по ее обнаженному животу, услышала, что доктор Селби пробормотал: «Вот здесь», и ощутила прохладный мазок антисептика на участке своей кожи.

— Рут, это ксилокаин, — пояснил он, и она почувствовала укол, после чего этот участок онемел.

Как сторожевому псу, проверяющему, не случилось ли чего, Рут хотелось открыть глаза и взглянуть на монитор, на изображение своего ребенка, но ей не хватало сил сделать это. Глаза сами закрывались, и она подумала: «Почувствует ли мой ребенок вторжение холодного металла в свой теплый влажный мир? Плачут ли неродившиеся дети? Будет ли малыш сердиться на меня за это вторжение? Он не может быть безымянным в такой момент. Я дам ей имя. Я назову ее Лией. Лия, не плачь, мама с тобой».

— Хорошо, Руг. Начнем. Сейчас расслабьтесь, вы ничего не почувствуете.

Рут ощутила тупой укол и больше ничего. Однако мысленным взором она видела, как игла проникает через кожу, плоть и мышцы. Игла пронзила брюшину, стенку матки, затем…

«Бедная малышка! Несчастная беззащитная малышка! Я не в силах защитить тебе от насилия. Ах, Арни, мне так страшно, я так одинока! Жаль, что я не согласилась, жаль, что я не разрешила тебе прийти сюда вместе со мной, с нами, поддержать меня.

Папочка…»

Рут заплакала.

26

Рут ничего не могла понять. По всем законам природы и науки, этой пациентке сейчас положено быть беременной. Рут не только ничего не понимала, но и расстроилась. Ей казалось, что ускользающий ответ вот-вот отыщется, стоит только протянуть руку еще на дюйм, и все станет ясно. Это были тщетные надежды: доктор Шапиро дошла до предела своих знаний и искусства.

Они сидели на плетеном диване в ее кабинете, на белом диване с бледно-зелеными и желтыми подушками. С трудом пробивавшиеся лучи ноябрьского солнца, словно тонкий дождь, падали на ткань. В углу стола, бросая вызов северному климату за окнами, ало-золотистые рыбки посверкивали в своем аквариумном мире. Кабинет Рут, который она спроектировала сама, кипел жизнью. В приемной висел плакат с надписью: «Война вредна здоровью детей и остальных живых существ».

— Джоан, боюсь, я не знаю, что и сказать вам. Я сделала все возможное.

Миссис Джоан Фримен была замужем уже два года и отчаянно хотела обзавестись детьми. Она теребила носовой платок.

— Доктор, разве вы не можете оплодотворить меня искусственно? Спермой моего мужа?

— Джоан, ваши анализы после коитуса нормальны. Я ничем не могу улучшить то, что делает ваш муж.

И это бесило больше всего. Когда миссис Фримен пришла к ней в первый раз, Рут провела обычный осмотр и задала обычные вопросы, ответы на которые подтвердили, что перед ней нормальная, здоровая молодая женщина двадцати трех лет. Она никогда не болела воспалением органов таза, до брака по религиозным причинам никогда не пользовалась противозачаточными средствами, никогда не беременела, не делала абортов. Месячные приходили регулярно, достаточно обильные, яичники были нормальных размеров, матка не смещена. Анализы крови и тест Рубина тоже оказались нормальными. Сексуальные отношения с мужем благоприятствовали беременности: половые сношения происходили как минимум три раза в неделю, смазочных средств не использовали, и оба не принимали душ после эякуляции. Анализ спермы мистера Фримена был тоже нормальным.

Тогда почему же она не могла зачать?

С первого визита прошло пять месяцев, а Рут даже не приблизилась к разгадке. После обычной терапии — карта изотерм, подушка под бедрами, графики цикла плодородия — Рут задавала себе вопрос: «Следует ли делать лапароскопию?» Это означало бы вторжение в тело пациентки инструментами длиной в фут, чтобы проверить, нет ли спаек или незамеченного заболевания слизистой оболочки матки? Рут не любила прибегать к неоправданным хирургическим действиям, не любила механических и лекарственных средств. Но без них она никак не могла помочь этой женщине.

— Я могу лишь посоветовать вам обратиться к специалисту по проблемам репродуктивного здоровья.

— Вы хотите, чтобы я обратилась к другому врачу?

— Джоан, я для вас сделала все, что могла. Возможно, вам какое-то время не надо ни к кому обращаться. Просто ведите прежнюю жизнь, больше отдыхайте, верните чувства в вашу сексуальную жизнь… — Рут умолкла и, не завершив свою мысль, развела руками.

Лечение от бесплодия имело нежелательное побочное действие — пациентки часто жаловались на то, что из их сексуальной жизни исчезли очарование и романтика. Муж и жена были полны решимости совершить «удачный шаг» в «удачный момент» и произвести ребенка. В любовных отношениях пропадали экспромт и изобретательность. Муж сходился с женой, когда того требовала карта изотерм; занимались любовью утром, и ни у того, ни у другого не было желания бежать к врачу на послекоитальные анализы. Растущее напряжение нередко приводило к импотенции, что, в свою очередь, порождало апатию. Секс становился чисто механическим занятием, его цель сводилась к воспроизводству потомства.

Рут встала с дивана и подошла к заваленному бумагами столу. Перебрав папки, карты и брошюры, она нашла список направлений.

— Вот, — начала она, ободряюще улыбаясь, — он работает в Сиэтле. Так что у вас не будет проблем…

— Он?

Взгляд женщины говорил красноречивее всяких слов. Рут удалось лишь виновато пожать плечами и сказать:

— Мне жаль, но он единственный, кого я могу порекомендовать. Я слышала, что он очень хороший специалист.

Миссис Фримен уставилась на свои руки:

— И мне придется снова начинать все с начала?

— Боюсь, что да. Конечно, я пошлю ему вашу медицинскую карту. Однако он, несомненно, пожелает повторить многое из того, что я уже сделала, чтобы лучше познакомиться с вами.

Обе молчали. Казалось, они застыли, как остановленный кинокадр: красивая молодая женщина в синих джинсах и ковбойке с несчастным выражением лица опустила голову. Рядом с ней сидела женщина немного старше, но мудрее на несколько веков, в кремового цвета блузке и твидовой юбке. На крохотный городок Уинслоу с Тихого океана обрушился холодный ветер. Не обошел он и здание, в котором приютился скромный кабинет Рут: тряс оконные стекла, проверяя, не удастся ли ему проникнуть внутрь, затем уносился дальше, угрожая елям и тсуге.

— Думаю, — запинаясь, начала Джоан, — моему мужу это не понравится. Мы и так с трудом оплачиваем ваши счета, о другом враче и говорить не приходится. — Она посмотрела лишенным надежды взглядом. — Доктор, если вы не возражаете, я буду приходить к вам.

«Но я ведь сделала все возможное!»

— Хорошо, Джоан, если таково ваше желание. Я посмотрю, нельзя ли предпринять еще что-нибудь.

«Потому что я хочу осуществить ваше желание точно так же, как и свое. Я хочу, чтобы Мэри Фарнсуорт сказала, что с моим ребенком все в порядке».

Со времени проведения процедуры амниоцентоза прошло две недели, и Рут за это время немного изменилась. Изменилась и ее медицинская практика.

Перемена началась сразу после анализа, когда она, Арни и девочки отправились в Порт-Анджелес к родителям Рут на ужин. Пока она стояла у раковины и помогала младшей сестре мыть посуду, произошло чудо. Ребенок зашевелился. Это ощущение было знакомо Рут: быстрые суетливые движения, будто в кишечнике заурчали газы, затем наступила пауза, и снова торопливое движение. В старые времена это называлось «первым движением плода». Она не раз чувствовала его, но это движение было не таким, совсем не таким. Она сама не понимала, что здесь не так.

Рут уронила стакан и расплакалась. К ней бросилась куча народу: миссис Шапиро, молодая жена Джошуа, жена Макса, подружка Дэйвида — все это сборище встревоженных женщин отвело Рут к креслу. Когда все стали спрашивать, что случилось, она не смогла ответить. Она сама не знала, что не так.

Затем она подняла голову и увидела, что он стоит в дверях. Ее отец. На мгновение их взгляды встретились, и за эти доли секунды ее осенило. Она тут же перестала плакать. Рут поднялась на ноги, заверила присутствующих, что с ней все в порядке, и вернулась к раковине домывать посуду. Но она никогда не забудет стоявшего в дверях отца и выражение его лица. Оно спрашивало: «Что случилось, Рути? Ты справишься?»

С того мгновения Рут чувствовала, что в ней прорастают новые семена, зловещие семена: отвращение к самой себе, боль от предательства, ненависть к телу, предавшему ее, словно Иуда. Она была сильна духом, но ее тело оказалось ненадежным. И не ее вина в том, что много лет назад ей не удалось прибежать к финишу первой — она ведь хотела этого. Разве это ничего не значит? Только не в глазах Майка Шапиро. Для него важен только результат, награды и достижения. Желанием делать добро медали не завоюешь.

После этого откровения, нового недовольства своим телом, она остро осознала, что другие женщины переживают то же чувство. Рут обнаружила его у многих своих пациенток: депрессия после выкидыша, рак груди, потеря ребенка, умершего по непонятным причинам, — все это приводит к злокачественному горю, которое направлено внутрь и плетет паутину вины, смятения и страха.

Рут зря времени не теряла. Две недели назад она создала свою группу. Она пригласила пациенток к себе в кабинет поговорить в непринужденной обстановке об их физических проблемах, душевных муках, чтобы можно было серьезно заняться своими телами. Рут видела, что Джоан Фримен поддалась неприятному чувству ненависти к собственному телу, которое предало ее. Точно так же Хейди Смит считала, что невозможно жить с одной грудью, Шарон Ласник — справиться с тремя выкидышами, а Бетси Чоудер — смириться с удалением матки. Они встречались раз в неделю и разговаривали допоздна. «Я больше не желанна для своего мужа». «Я бесполезна, потому что я не могу родить ребенка». «Муж больше не захочет заниматься любовью со мной». Рут взяла на себя роль советчицы. Она не только удаляла матки, она также убеждала в том, что чувствовать себя обманутой естественно. В прошлый раз в группе было пять человек, сегодня вечером их будет двенадцать.

— Джоан, — сказала она, провожая молодую женщину к выходу, — почему бы вам не прийти сюда вечером, в семь часов? У нас есть группа, которая собирается, чтобы поговорить о своих проблемах…

Вернувшись к столу, Рут по селекторной связи услышала голос секретарши из приемной:

— Доктор Шапиро? Пришел ваш муж.

Арни? Здесь?

— Попросите его подождать. Я выйду через минуту. Андреа, кто у нас остался?

— Миссис Гласс. Больше никого нет.

— Андреа, проведите ее в смотровой кабинет, пожалуйста. И попросите Кэрол забрать анализ мочи.

Рут взглянула на часы. Через час у нее встреча с доктором Фарнсуорт. Она не знала, что Арни собирается пойти вместе с ней.

Арни взглянул на часы. Она снова опаздывает. Что ж, Рут предупредила его еще до брака: акушеры не могут жить по часам.

Все же он задумался, пытаясь устроиться в кресле, предназначенном для более округлых форм. Он думал, что все осталось позади — долгие часы и ночные вызовы. Он мирился с этим во время ординатуры Рут, ибо знал что в конце туннеля брезжит свет: ее частная практика, нормированный рабочий день и, наконец, нормальная семейная жизнь. Только из этого ничего не получалось. В действительности Рут не только не успокоилась и не планировала время для пациентов и семьи, а явно старалась заполнить его новыми проектами.

Как эта группа, которая собирается каждую пятницу. Она и так вечерами мало бывала дома. Почему Рут должна взваливать на себя новые обязанности?

— Арни? — сказала Рут, входя в приемную. — Я не ожидала, что ты придешь.

Он вскочил на ноги:

— Я решил, что мне следует быть с тобой, когда Мэри Фарнсуорт сообщит результаты.

Рут взяла его руку, сжала ее и улыбнулась:

— Я рада.

А Арни подумал: «Все дело в этом ребенке. Тревога о нем и заставляет Рут заполнять все свое время. Когда все это закончится…»

Когда они пошли к двери, Рут сказала:

— Знаешь что? Она скажет нам, мальчик это или девочка. За пять месяцев до рождения! — Рут снова сжала его руку. — Надеюсь, это будет мальчик.

27

Джейсон Батлер знал, что он мертв. Он знал это потому, что слышал, как кто-то сказал так. Но если он мертв, то почему все еще чувствует боль? И почему эта красивая блондинка тщательно обследует его, будто он все еще жив?

Когда Джейсон начал терять сознание, он знал ответ: «Я не мертв. Я умираю». Его окутал мрак, и, погружаясь во тьму, он понял, что все это случилось во время серфинга…

— Доктор, пульс не прощупывается!

Все тут же принялись за работу, чтобы реанимировать молодого человека, лежавшего на носилках. Пока готовили дефибрилляторы, Мики массировала его грудь.

— Отойдите, — сказала Мики, и тело на носилках дернулось. Все взглянули на монитор. — Еще раз! — скомандовала Мики, и на этот раз получилось.

В коридоре отделения неотложной помощи в «Виктории Великой» двое подростков стояли и дрожали, обмотавшись полотенцами, пока команда врачей внутри пыталась спасти их друга. Их длинные волосы висели словно сосульки, а мешковатые шорты для серфинга прилипли к телам. Подростки дрожали не от холода, а от страха. Они опасались, что вовремя не успели вытащить своего друга из воды.

Это был странный случай. Восемнадцатилетний Джейсон Батлер, опытный спортсмен, и его друзья состязались в Макахе с волнами высотой в сорок футов. Никто не мог сказать, что точно произошло: в первую минуту Джейсон стоял на доске и преодолевал волну с обычной для него уверенностью и мастерством, а в следующую он оказался под водой. Его стало уносить в море. К тому времени, когда друзья добрались до него, Джейсон был тяжело ранен доской, вращавшейся в воде. Когда оба друга вытащили Джейсона и увидели, что произошло с его лицом, им показалось, будто они спасают труп.

Но теперь команда врачей из отделения неотложной помощи трудилась над ним, и Джейсон Батлер подавал признаки жизни, впрочем, висевшей на волоске.

Когда спустя четыре часа Мики вышла из хирургического отделения, Джейсона повезли в блок интенсивной терапии. Три хирурга работали над ним, и одним из них была Мики. За это время им удалось лишь стабилизировать состояние пострадавшего. Пока Мики подгоняла раздробленные кости его лица и зашивала многочисленные рваные раны, два хирурга-ортопеда ампутировали правую ногу Джейсона выше колена. Он все еще был без сознания и подошел к критической черте, но основные показатели состояния организма стабилизировались и сильное кровотечение удалось остановить.

Мики сообщили, что кто-то из родителей Джейсона ждет в комнате для посетителей. Там она застала мужчину, сидевшего в одиночестве и смотревшего отсутствующим взглядом.

— Мистер Батлер? — Мики протянула ему руку. — Я доктор Лонг.

Он тут же встал и пожал ей руку:

— Доктор, как мой сын?

— Учитывая его состояние, можно сказать, что хорошо.

— Значит, он все еще жив.

— Да, он еще жив.

— Слава Богу, — мистер Батлер обессиленно опустился на диван.

Сев в мягкое кресло под тон дивану, Мики рассказала о состоянии Джейсона и обо всем, что было сделано в операционной.

— Мистер Батлер, у вашего сына обширное повреждение горла и челюсти. Мы в первую очередь занялись этими частями тела, чтобы обеспечить нормальное дыхание. Однако я боюсь, что опасность еще не миновала. Прежде чем провести дальнейшее обследование, надо добиться, чтобы состояние Джейсона стабилизировалось. У него трещина в черепе и, возможно, другие повреждения. Мы все еще не вполне оценили, в какой степени он пострадал.

Мики внимательно рассматривала сидевшего напротив нее мужчину. Она знала, что это Гаррисон Батлер, владелец компании «Ананасы Батлера», второго крупнейшего на Гавайских островах производителя ананасов. Оценив его профессиональным взглядом косметического хирурга, она дала ему около шестидесяти лет, но он был в хорошей физической форме и атлетически сложен. Да, очень красивый мужчина.

— Мистер Батлер, вам плохо? — ласково спросила она.

Наконец его серые глаза посмотрели на нее.

— Когда мне разрешат его увидеть?

— Вам придется подождать некоторое время. Его отвезли в блок интенсивной терапии, где он будет находиться под постоянным наблюдением. Он все еще без сознания, мистер Батлер.

Гаррисон Батлер кивнул. Его взгляд устремился куда-то вдаль, а глаза больше не видели ее.

— Хотите кофе? — спросила Мики.

— Я никогда не одобрял серфинг, — сказал он, будто разговаривая с собой. — В прошлом году он занимался дельтапланеризмом, но я решительно сказал «нет». Но серфинг у него в крови. Он катается на доске с пяти лет. Я так и знал, что когда-нибудь это произойдет.

Мики некоторое время хранила молчание вместе с Батлером. Она знала, что это часто помогает. Молча она смотрела на него, надеясь увидеть признаки страдания. Родственникам некоторых пациентов требовались успокоительные средства. Но Гаррисон Батлер просто сидел, уставившись в пустоту.

Мики исподволь наблюдала за этим элегантным мужчиной, изысканным и утонченным, в дорогом, сшитом на заказ костюме с отложными манжетами и в бордовом галстуке. С высоким лбом и серебристыми волосами он был похож на аристократа.

Впервые Мики услышала его голос по внутренней оперативной связи больницы. Она сказала тогда:

— Я лечащий врач Джейсона, мистер Батлер. Если у вас есть вопросы или вы захотите поговорить со мной, пожалуйста, звоните. Меня найдут, в какой бы части больницы я ни находилась.

Следующие две недели Мики могла рассчитывать на то, что найдет Гаррисона Батлера в одном из двух мест: в маленькой комнате для посетителей рядом с блоком интенсивной терапии или у постели своего сына. Он был всегда вежлив, никому не докучал и благодарил за лечение сына. Когда у Джейсона разорвалась артерия, Мики нашла ее и держала пульсирующий сосуд, пока не прибыл сосудистый хирург. Гаррисон Батлер сразу покинул блок интенсивной терапии и последующие шесть часов терпеливо ждал, пока Мики не придет к нему и не расскажет о состоянии сына. Этот человек никого не винил, не изливал свою злость и разочарование на врачей, как родственники других пациентов, и понимал, что ради спасения Джейсона делается все возможное.

Иногда Гаррисон приходил с магнитофоном, диктовал деловые письма, иногда по телефону обсуждал контракты и сделки. Но больше никто из родственников или друзей не навещал Джейсона. Гаррисон Батлер был всегда безупречно одет, спокоен и владел собой. Мики подумала, что он из тех мужчин, кто ни на мгновение не теряет уверенности в себе и точно знает свое место в этом мире.

Однажды он передал сестрам в блоке интенсивной терапии большую корзину, полную фруктов, другой раз прислал цветы девяти больным этого блока. И всякий раз, встречаясь с Мики, пожимал ей руку и интересовался, как у нее дела. Все любили Гаррисона Батлера. Все боролись за жизнь его сына.

— Здравствуйте, мистер Батлер, — сказала Мики, входя в комнату для посетителей.

— Как дела у Джейсона?

Только что с помощью пересадки ткани удалось спасти лопнувшую артерию, и Джейсон получил двенадцать единиц крови. Он лежал в блоке интенсивной терапии, и его состояние внушало опасение.

— Мистер Батлер, в течение нескольких часов вы не сможете прийти к нему в палату. Почему бы вам не пойти домой и не отдохнуть?

Он и в самом деле выглядел усталым. Несмотря на природный аристократизм и внимание к своему внешнему виду, две недели дежурств у постели сына начинали сказываться.

— Доктор, я не хочу уходить из больницы. Мне хочется быть ближе к сыну.

— Но сейчас вы ничего не можете для него сделать. Думаю, вам станет лучше, если вы немного поспите. Когда вы в последний раз ели?

Он вздохнул и взглянул на часы:

— Похоже, утром.

— Уже поздно, мистер Батлер.

— Доктор, а вы когда ели в последний раз?

Мики улыбнулась:

— Врачам не положено есть регулярно, как всем остальным. Я что-нибудь перехвачу в кафетерии.

— Пожалуйста, называйте меня по имени. У меня такое ощущение, будто мы члены одной семьи. Можно мне пригласить лечащего врача своего сына на ужин?

Мики задумалась. Его глаза говорили так много: в них отражались тревога и боль.

— На другой стороне улицы есть маленький итальянский ресторанчик, — наконец сказала она. — Там обслуживают людей с ненормированным рабочим днем и тех, кто спешит. Я только переоденусь и встречу вас в вестибюле.

В этом заведении столы были накрыты клетчатыми скатертями, а свечи торчали из винных бутылок. Меню отличалось простотой блюд и дешевизной. Здесь находилось немало персонала «Виктории Великой». То и дело раздавался зуммер и кто-то выбегал из ресторанчика.

— Спасибо, что составили мне компанию, доктор Лонг, — сказал Гаррисон, когда оба сделали заказ. — Я привык есть в одиночку, но сегодня вечером, понимаете…

Он развел руками.

Мики невольно задумалась о нем. В блоке интенсивной терапии или в комнате для посетителей он был отцом Джейсона, одним из многих встревоженных родителей, с которыми Мики имела дело. Однако здесь, во внебольничной обстановке, при свечах Мики вдруг увидела в Гаррисоне Батлере мужчину. Очень привлекательного мужчину.

— Зовите меня Мики, пожалуйста, — улыбнувшись, сказала она. — Вы правы, мы почти члены одной семьи.

Он с серьезным видом кивнул:

— Трагедия сближает людей, ведь так?

Мики хотела задать так много вопросов. Где мать Джейсона? Есть ли у него братья и сестры? Но она сдержала себя. Их отношения все же носили деловой характер, несмотря на непонятное ощущение близости.

— Не могу выразить, как я благодарен за все, что вы делаете для мальчика, — спокойно сказал Гаррисон. — Не знаю, что… я стал бы делать без Джейсона. У меня больше никого нет.

Мики ничего не сказала. Она знала, что когда-нибудь все прояснится, Гаррисон сам все расскажет. И он рассказал, прямо сейчас, в маленьком итальянском ресторанчике.

Семнадцать лет назад миссис Батлер бросила Гаррисона с годовалым сыном, вышла замуж еще раз, и Гаррисон не знал, где она теперь. Она никогда не писала, никогда не интересовалась своим сыном. Гаррисон и Джейсон жили то в одном, то в другом доме: в Оаху, рядом с Коко-Хед, Батлеры проводили время, когда у Гаррисона бывали дела в Гонолулу, а на острове Ланай находился семейный дом, старый особняк предков Пукула-Хау.

— Джейсон родился в Пукула-Хау, — голос Гаррисона звучал ровно. — Я родился в Пукула-Хау. Мой отец построил этот дом в 1912 году, а в 1913-м привел туда свою невесту. Спустя три года он отправился на войну и больше не вернулся. А спустя несколько месяцев после его отъезда родился я. Моя мать растила меня и выращивала ананасы на нашей плантации. Когда двадцать лет назад она умерла, я унаследовал эту компанию. Я рассчитываю передать ее Джейсону.

Мики знала, что Гаррисон миллионер. Имя Батлера можно было увидеть повсюду на Гавайях. Оно было столь же легендарно, как и Доул. Однако с годами Гаррисон лично все меньше занимался делами компании и начал инвестировать разные проекты. Последние инвестиции он сделал в киноиндустрию, и весьма успешно. Он и далее надеялся принимать финансовое участие в съемках фильмов.

Мики с интересом слушала его рассказ и сама рассказывала о себе, отвечая на вопросы Батлера.

— Вы из тех женщин, которые знают, чего хотят, и добиваются этого, — заключил он, услышав, что Мики работает в «Виктории Великой» уже более пяти лет. — Чтобы так долго работать в ординатуре, жертвуя всем остальным, требуется большая храбрость.

Действительно, за ординатуру в хирургическом отделении Мики расплачивалась «всем остальным» — мужем и детьми, которыми так и не обзавелась. Хотя расписание ее уже не было столь суматошным, как раньше, теперь, став старшим ординатором, она все равно всю себя отдавала больнице.

— И когда у вас заканчивается ординатура?

— В июне следующего года. Похоже, после четырех лет учебы в медицинском колледже и шести лет работы в «Виктории Великой» я буду предоставлена сама себе. Даже не верится.

— Вы займетесь частной практикой?

— Надеюсь. После Нового года начну подыскивать, где обосноваться.

Он внимательно смотрел на нее некоторое время, наблюдая, как мерцающее пламя свечи выхватывает из полумрака классические черты ее лица. Мики все еще носила свои платинового цвета волосы так, как их когда-то зачесали Рут и Сондра, — собранными в хвост на затылке. Гаррисон подумал, что она похожа на балерину, приму-балерину. Лечащий врач Джейсона была поразительно красивой. Почему она не замужем?

— Мне можно будет еще раз пригласить вас на ужин? — спросил он.

Мики хотела было ответить, но ее зуммер внезапно ожил.

— Извините меня, пожалуйста, — сказала она и направилась в глубь ресторанчика, где стояли телефоны.

Мики отсутствовала пять минут, за это время принесли их заказ. Когда она вернулась к столику, Гаррисону было достаточно взглянуть на ее лицо, чтобы понять, куда ее вызывали.

— Это Джейсон, — сказал он глухо.

— Извините, Гаррисон. В его легкое попал сгусток крови. Это случилось неожиданно.

Гаррисон кивнул и встал.

— Вы вернетесь в госпиталь вместе со мной?

Мики любила свою квартиру с видом на Даймонд-Хед и балконом, на котором можно было отдыхать и наслаждаться свежим тропическим бризом. Квартира была обставлена со вкусом и комфортом вещами, которые она собирала с того дня, как четыре года ушла от Грегга Уотермена: здесь был ковер из викуньи, кресла из кожи и хрома, картина кисти Тсенг-Ию-Хо, скульптура из Королевства Тонга и шторы из полинезийского батика. У нее были книги и музыкальные записи, маленький цветной телевизор и, самое главное, спокойные соседи с обеих сторон. Потому что Мики любила тихую жизнь. В свободное время она читала медицинские книги и слушала классическую музыку или путешествовала по острову на своей миниатюрной машине. У нее были друзья, но она избегала частых встреч с ними. Ее ближайшими друзьями были Эйбрамсы, — Тоби, сейчас занимающийся частной практикой, и его жена. Время от времени оба пытались познакомить ее с подходящим на роль мужа холостяком.

Мики не возражала, но пока все попытки сосватать ее оказались безуспешными. Потенциальные женихи были мужчинами, преданными своему делу, умными и приятными, но во время общения ни разу не вспыхнула искра. Видно, она так и не вспыхнет…

В это ветреное мартовское утро начинались ее выходные, и Мики собирала вещи, готовясь покататься по острову. Она только совсем недавно начала знакомиться со своим тропическим местом жительства и исследовала Оаху как турист, вооружившись фотоаппаратом, едой и маслом, предохраняющим от ожогов. Осталось еще так много увидеть и столь многому порадоваться! Сегодня Мики собиралась посетить Полинезийский культурный центр — воссозданную колонию аборигенов в северной части острова. Она планировала делать остановки на пути и фотографировать самое интересное.

На этот раз она не станет снимать людей, увлекающихся серфингом.

Еще в прошлом году она очень любила отправляться к Банзай-Пайплайн в заливе Ваймэа, сидеть на песке и снимать «Никоном» молодых людей на досках для серфинга. Но это было до того, как в прошлом ноябре в отделение неотложной помощи привезли Джейсона Батлера. Мики никогда так яростно не боролась за чью-либо жизнь.

Его смерть была ударом для всех — для Мики, других врачей, занимавшихся этим случаем, медсестер блока интенсивной терапии. С того мгновения, когда Джейсон Батлер удивленно посмотрел на Мики, испытывая боль и смятение, а затем потерял сознание, он больше ни на секунду не пришел в себя. Его отец прилежно сидел у постели сына две недели, и Мики знала, что он верил, будто душа Джейсона все еще теплится в разбитом теле. Но Джейсон не вышел из комы и умер, так и не узнав, какой любовью были окружены последние дни его жизни.

Застегивая дорожную сумку на молнию, она вспомнила Гаррисона Батлера. Последний раз она видела его у постели сына, когда ее вызвали из ресторанчика напротив больницы. Медсестры уже отсоединили все провода и трубки и накрыли тело Джейсона простынями до подбородка. Его лицо было перевязано и почти закрыто. На постели мог лежать чужой человек, чей угодно сын. Не мертвый, а уснувший… Мики и сестры оставила Гаррисона одного в палате, опустив шторы и прикрыв дверь. Он долго пробыл в палате, и, когда вышел, его лицо выглядело бледным и осунувшимся, но слез не было. Гаррисон пожал всем руки и каждого отдельно поблагодарил за попытки спасти его сына. Затем он ушел.

Это случилось четыре месяца назад. За это время Гаррисон лишь один раз дал о себе знать, прислав «Великой Виктории» подарок — компьютерный сканер, новейший, революционный диагностический аппарат, способный обнаружить повреждение мозга. Это был дар от имени Джейсона Батлера.

Мики позвонила в службу своего автоответчика и сообщила, что ее не будет два дня. Затем взяла два письма, чтобы опустить их в почтовый ящик по пути к машине. Одно предназначалось Рут. Мики поздравляла ее с рождением Лии, здоровой девочки, жизнь которой еще в ноябре висела на волоске. Генетический анализ показал, что у девочки нет амавротической идиотии, и она родилась в срок. В другом конверте лежала поздравительная открытка для Сондры и Дерри. Через две недели они будут праздновать четвертую годовщину своей свадьбы.

Закрыв и заперев стеклянную дверь на балкон, Мики задержалась, чтобы полюбоваться открывавшимся видом. Он захватывал дух. Даймонд-Хед величественно поднимался к невероятно голубому небу, оставляя внизу белые здания, пальмы и сады в весеннем цвету. Там, внизу, на одной из улиц, Мики ждала собственная частная клиника. Она уже обставила ее, взяв ссуду в банке, и наняла секретаршу в приемной и медсестру. Через три месяца она начнет работу. Каждое утро Мики будет направляться не в больницу, как шесть лет до этого, а в противоположную от нее сторону. Она немного пройдется под ярким гавайским солнцем, повесит сумочку и свитер в своем собственном кабинете и начнет принимать посетителей, своих собственных пациентов.

Всего лишь через три коротких месяца.

«Разве мне не страшно? — спросила она себя. И призналась: — Да, немного. Но ради этого я работала всю свою жизнь, ради этой клиники там, внизу. А теперь, когда она у меня есть, стало немного страшновато».

Скоро наступит день, которого они с Джонатаном не смогли дождаться, день, до которого тогда было так далеко. Шесть лет назад он говорил ей: «Мики, я не могу жить шесть лет без тебя». Она ответила: «Тогда едем со мной». Но это было невозможно, будущее казалось недостижимым. Шесть лет — так много. Но вот они истекли, и с ними закончилось время жертвоприношений, которое казалось бесконечным.

Через три месяца Мики наконец будет свободна жить, где хочет, работать, где хочет, и любить, кого хочет. Но… ее никто не ждет.

Когда она повернулась спиной к балкону, зазвонил телефон. Мики недовольно посмотрела на него. В больнице знали, что она свободна. Мики взяла трубку:

— Алло?

— Мики? — раздался знакомый голос. — Это Гаррисон Батлер. Я хотел поинтересоваться, можно ли мне сегодня увидеться с вами.

— Гаррисон… — только и смогла произнести она.

— Мики, мне надо поговорить с вами.

Вечер выдался жарким и влажным, в воздухе витала пыль. Когда Мики вместе с Гаррисоном вышла из своей квартиры, оба услышали предупреждение по радио: около полуночи на южное побережье Оаху может обрушиться шторм.

Они собирались побывать на губернаторском балу в честь Кери и Барбары Грантов, который устраивался в Уошингтон-Плейс, бывшем доме королевы Лилиуокалани, а ныне резиденции губернатора штата Гавайи. Мики молча сидела рядом с Гаррисоном, пока их лимузин медленно в процессии других машин продвигался к входу в особняк. Она взглянула на великолепный дом, стоявший посреди зеленых лужаек и аккуратных рядов ореховых деревьев. Этот особняк строился в прошлом веке и остался символом изящного, экзотического и канувшего в Лету прошлого. Мики едва сдерживала радость. Она была влюблена в мужчину, сидевшего рядом с ней.

Она встречалась с Гаррисоном шесть месяцев, с тех самых пор, как он в марте неожиданно позвонил и сказал, что ему надо поговорить с ней. Мики тут же отказалась от планов исследовать остров и провела тот день, гуляя по одинокому пляжу с Гаррисоном и слушая, как он говорит о Джейсоне, о четырех месяцах траура, одиночестве, горе, замкнутой жизни в доме на острове Ланай, где он не принимал телефонных звонков, не встречался ни с кем, стараясь примириться со смертью сына. Затем он вышел из дома, оглянулся кругом и почувствовал огромное желание разыскать Мики Лонг и поговорить с ней. Он знал, что Мики поймет, ведь они почти одна семья.

И Мики действительно все поняла. Она слушала его, затем сама заговорила. В тот день оба прошли большое расстояние. Они остались вдвоем на том одиноком пляже, их соседями были лишь чайки и буруны. Обоим удалось дать выход накопившимся эмоциям, связанным со смертью Джейсона, потерей отцом сына и потерей врачом пациента. И когда к закату все было высказано, когда больше не осталось слов, Мики и Гаррисон поняли, что между ними возникла особая связь.

Это была приятная связь, без обязательств, без условий. Оба вместе проводили вечера, иногда ходили на концерты, по воскресеньям ездили обедать в залив Ваймэа. Между ними не вспыхнула мгновенная любовная страсть, все развивалось медленно и постепенно. Они делились философскими взглядами, интересами, и растущее взаимное уважение начинало давать плоды. Маленькая уступка то здесь, то там, откровенные беседы, обмен секретами — так постепенно прокладывался путь к чему-то неизбежному.

Гаррисон Батлер оказался добрым и щедрым человеком, столь же предупредительным, сколь и привлекательным, всегда улыбчивым, всегда задумчивым. А разница в возрасте — Гаррисону было шестьдесят, ей тридцать — не тревожила Мики в такой степени, как она опасалась. Энергичность и моложавый вид Батлера стерли разницу в летах.

Но их отношения оставались неопределенными. Через шесть месяцев они стали друзьями, но не любовниками. Они осторожно касались этой темы, но, когда вот-вот должен был наступить решающий момент, тут же уходили в сторону. Гаррисон порой не звонил целыми днями, а когда давал о себе знать, оба замечательно проводили время вместе и становились близкими на день или вечер, что немного было похоже на встречи давних друзей. Только в редких случаях они напоминали влюбленных, и тогда Гаррисон брал ее за руку и спокойно смотрел на нее. А когда возникала угроза интимности и казалось, что обоим не миновать более глубоких отношений, Батлер резко отстранялся, словно чего-то испугавшись, и обоих снова разделяла пропасть. Слово «любовь» никогда не произносилось, и до сего дня они даже не целовались.

Когда Гаррисон однажды отвез ее на остров Ланай показать свое жилище, великолепный особняк в колониальном стиле на высокой скале, Мики надеялась, что это означает нечто серьезное. Но все оказалось совсем не так, хотя и по совершенно неожиданным причинам.

В тот июльский день, когда она вместе с Гаррисоном полетела на Ланай на его частном самолете, в ее жизни снова появился Джонатан Арчер. Мики была потрясена, ибо не ожидала этого. Она была вдвойне потрясена, ведь виной тому оказался Гаррисон Батлер.

Мики прибыла в Пукула-Хау, особняк на Ланае, и узнала, что на этот вечер ожидают гостей. Вскоре сотня приглашенных в черных галстуках и вечерних нарядах holoku потягивали шампанское и лениво поедали гавайские закуски, пока секстет под звездным небом играл островные мелодии. В полночь подали luau — блюдо из осьминога, и kalua — поросенка. А затем при свете костра танцевали хулу. После того как гости одолели lomi — семгу, и завернутое в таро мясо, когда исчез haupia — пудинг, и imu (камни) остыли в яме для жарки, Гаррисон объявил гвоздь программы: предварительный просмотр еще не вышедшего на экран фильма «Захватчики»

Утомленные гости нетвердой поступью один за другим вошли в маленький кинозал в восточном крыле особняка. Они устало опустились на обитые толстым бархатом сиденья. Благодаря финансовым связям с киностудиями Гаррисон славился тем, что получал отборные копии любых кинофильмов до их официального показа широкой публике, так что гости уже знати — их ждет удовольствие. Однако ужин отнял силы, и многие опасались, что начнут дремать, как только погаснет свет.

Но как только фильм начался, все поняли, что спать не придется.

Не успел погаснуть свет, как на экране вспыхнуло пламя. Перед изумленными глазами зрителей калейдоскопом мелькал фейерверк, и, прежде чем они осознали, что перед ними шедевр, их поглотил бушующий ад, призванный явить публике «большой взрыв». В темном зале кто-то пробормотал: «Опять научная фантастика», но эти слова оказались единственным комментарием в течение трех часов просмотра. Когда наступила кульминация, в обратной последовательности начали взрываться звезды и планеты… Когда загорелся свет, в зале никто не шевельнулся.

Постепенно зрители начали приходить в себя. Мики слышала обрывки комментариев: «Научная фантастика! А я-то думал, что она давно умерла». «Кто режиссер? Не этот, Арчер?» «Разве он раньше снимал не документальные фильмы?»

Вокруг Мики говорили: «Он женат на Вивьен, французской актрисе». «Сейчас Арчер рыщет по Кахулоу и изучает военные полигоны для следующего фильма. Говорят, что он станет продолжением этого»…

Сейчас, теплым сентябрьским вечером лимузин Гаррисона подъехал к ступеням губернаторского особняка, и Мики вспомнила ночь, когда Джонатан повез ее к заброшенной киностудии.

Она снова видела призрачные фасады, слышала шуршание гравия под их ногами. «Мики, я не собираюсь делать любительские фильмы всю жизнь. Я хочу делать нечто значительное. Я хочу, чтобы зрителям было на что посмотреть. И я хочу, чтобы ты мне в этом помогала». Так, кажется, он говорил. Затем их прервал сигнал зуммера.

Неужели он снял этот изумительный фильм там? Эту феноменальную космическую оперу, которая со дня показа на вечеринке у Гаррисона побила все кассовые рекорды? В той поржавевшей, пришедшей в упадок и забытой старой киностудии?

«Сейчас Арчер рыщет по Кахулоу».

В тот момент Мики пришло в голову даже встретиться с ним. Она убеждала себя, что сделает это ради дружбы, ради старых времен. Но порыв тут же угас, действительность образумила ее.

Мики снова вспомнила, какой сейчас год, где она находится и при каких обстоятельствах. Арчер женат на Вивьен. Мы уже не пара, как это было раньше.

Совсем недавно она увидела его лицо на обложке журнала «Тайм». Оно чуть возмужало, теперь он носил модную короткую прическу, в синих глазах светилась новая, завораживающая уверенность. Это был один из восходящих голливудских режиссеров. «Такое лицо должно находиться перед кинокамерами, а не позади них», — сострила одна из репортеров и добавила, что Джонатан Арчер значился бы среди голливудских мегазвезд, если был бы не режиссером, а актером.

Мики радовалась его успехам. И своим тоже. Они оба достигли намеченных целей. Мики занималась частной практикой всего три месяца и знала, что бояться нечего. В конечном счете ее жертвы не были напрасны. Жертвы того стоили. Она поступила правильно, когда не пошла к колокольне, ибо сейчас стала квалифицированным пластическим хирургом и работала в собственной клинике. Клиентура росла, другие врачи направляли к ней своих пациентов, Мики становилась известной. А сейчас она сидела рядом с мужчиной, в которого была страстно влюблена.

Для полного счастья требовалось лишь, чтобы Гаррисон сказал, что к ней он испытывает те же чувства.

Люди пристально смотрели на них, когда они вошли — Гаррисон Батлер, высокий и стройный, одетый в костюм от «Андрады и Рейна», и Мики, тоже высокая, тонкая и гибкая, как тростинка, сдержанная, бледная и вся небесно-голубая. Оба будто вышли из феерического сна.

Весь особняк был искусно украшен яркими и благоухающими цветами. Здесь было все — от обычной, цветущей круглый год плумерии и огненно-красного африканского тюльпана до изящной белой баухинии. Двери были украшены гирляндами желтой аманды и лесной розы. В хрустальных вазах стояли кроваво-красные антуриумы и редкие ярко-оранжевые розы. Воздух полнился пьянящими ароматами обычного и красного жасмина. В довершение всего прибывающим гостям на шею надевали гирлянды белых орхидей и лавандовых бугенвиллей.

С террасы доносился пульсирующий ритм музыки. Любители хулы исполняли замысловатые фигуры танца Kaimana Hila. Накрытые кружевными скатертями столы украшали ледяные статуи, горы алых манго, бананов, охлажденная папайя, пурпурные страстоцветы и, конечно же, ананасы, собранные в этот день на плантациях Оаху. Вентиляторы из меди и дерева быстро вращались, чтобы разогнать знойный воздух. Это был сезон hoo-ilo, пора дождей и ветров, и в атмосфере сегодняшнего вечера чувствовалось приближение бури.

Со многими надо было поговорить, многим кивнуть в знак приветствия, многим быть представленными. Гаррисон и Мики плыли по морю гостей, словно им в спину дул нежный пассат. Время от времени Гаррисон касался ее руки, брал ее под локоть. Как всегда, он был обходителен и внимателен, не забывал подать ей фужер, тарелку, стеганый плед. И если Мики казалось, что Гаррисон сегодня ведет себя немножко иначе, не как всегда, она понимала — это плод ее воображения.

От счастья у нее кружилась голова. Этот вечер напоминал волшебную сказку. Могла ли она поверить, что подобное случится с ней, с той Мики, лицо которой много лет назад уродовало пятно, которое тщетно приходилось скрывать под волосами и толстым слоем тонального крема? Она весь вечер много смеялась. Шампанское было словно эликсир радости, а Гаррисон просто околдовал ее. Мики хотелось, чтобы так продолжалось вечно.

Оба танцевали под ночным небом под звуки плавных гавайских мелодий. Оба смотрелись красивой парой, и, казалось, весь мир принадлежит им. Так близко от Гаррисона, в его сильных руках Мики чувствовала, как ее переполняет любовь к нему, и думала, что не сможет сдержать себя. Она находилась во власти желания. Томной боли, которую она не испытывала многие годы. С тех пор как… Но сейчас она не станет вспоминать Джонатана, по крайней мере, не в этом контексте. «Люблю ли я его до сих пор? — дивилась она, кружась в объятиях Гаррисона. — Нет, с Джонатаном все покончено, больше у нас ничего не будет. Или, по крайней мере, не должно быть. Я забуду об этом, как и обо всем прошлом. Как бы то ни было, она станет дорожить памятью о Джонатане, ведь он у нее был первым.

«А если я по воле случая когда-нибудь встречу его?» Мики тут же отогнала подобную мысль. Сегодня она вместе с Гаррисоном, и уже в этот-то вечер она принадлежит только ему.

Посреди вальса Гаррисон вдруг остановился и загадочно посмотрел на Мики. Затем взял ее за руку, повел вниз с террасы и дальше по тропинке, извивавшейся среди деревьев и цветов. Когда они оказались одни и звуки бала, казалось, остались далеко позади, он долго и задумчиво смотрел ей в глаза.

Мики напряглась. Весь вечер ей казалось, что Гаррисон ведет себя отстраненно, немного чопорно, чего она раньше за ним не замечала. Однако теперь, глядя в его серые глаза, которые смотрели так серьезно, она поняла, что ей не почудилось: Гаррисон сегодня был другим.

— Мики, — наконец заговорил он, нежно кладя ладони на ее обнаженные руки, — я должен кое-что сказать.

Подул ветер, жаркий и влажный. Надвигался шторм.

— Я уже некоторое время думаю, как это сказать, как найти подходящее время и слова. Мики, мне это сделать нелегко. Я хочу, чтобы ты поняла меня.

Ветер трепал ветви и листья деревьев. Тяжелые цветы начали падать на землю. Мики смотрела на него и ждала.

— Когда жена покинула меня, почти восемнадцать лет назад, — тихо сказал он, — для меня это стало самой большой утратой. Она была намного моложе меня. Когда мы поженились, ей было двадцать, мне — сорок. И я подумал, что она счастлива в Пукула-Хау. Я думал, что ей нравится наша совместная жизнь на этом острове. Я не догадывался, что она считала это место тюрьмой, а меня — своим тюремщиком.

Вдруг налетел порыв ветра, листья пальметто захлопали.

— После рождения Джейсона у нее начались перепады настроения, она стала беспокойной. Мне приходилось работать на плантации, и я думал, что она нашла себя в заботе о нашем первенце. Но я ошибался. Однажды, вернувшись домой, я нашел записку. Ей от меня ничего не надо, кроме собственной свободы. Она сбежала вместе с парнем с этого острова. Только спустя два года я подал на развод. Я все время надеялся, что она вернется.

Гаррисон крепче сжал плечи Мики.

— Когда Джейсону исполнилось шесть лет, я нанял частного детектива, чтобы тот разыскал ее. Она снова вышла замуж и скиталась по Соединенным Штатам. Тогда я потерял ее след и больше ни на что не надеялся. Мы с Джейсоном постепенно наладили свою жизнь.

Голос Гаррисона оборвался. Его красивое лицо исказила гримаса боли. Мики сжала его руку.

— Когда Джейсон умер, — продолжил он, — я пережил еще большую потерю. Мне это удалось с большим трудом. Я думал, что на этот раз не выдержу. И, когда я понял, что творю с собой, убивая себя горем, я вспомнил тебя, твою заботу о моем сыне и те две недели, которые мы оба провели рядом с Джейсоном.

Теперь ветер стал неистовым. Сквозь деревья донесся смех. Гостям и музыкантам пришлось покинуть террасу. Вдалеке мерцал свет. Гаррисон еще крепче сжал плечи Мики, словно боясь, как бы ветер не отнял ее у него.

— Я не могу допустить новой потери, Мики, — решительно сказал он. — Я должен знать сегодня, сейчас, какие чувства ты испытываешь ко мне, есть ли надежда, что у нас что-то получится вместе. Останешься ли ты со мной и не уйдешь ли? Если нет никакой надежды, нам лучше расстаться сейчас, пока у меня еще хватит сил на это.

Не успела она ответить, как ветер оторвал ветвь пальмы и швырнул ее на землю в нескольких дюймах от того места, где они стояли. Оберегая Мики, Гаррисон обнял ее. Огромные, похожие на уши слона листья извивались в порывах жестокого ветра. Вихрь поднимал цветы и гравий. Рядом посреди деревьев раздался треск. Мики спрятала лицо на груди Гаррисона и в его крепких объятиях чувствовала себя в безопасности. Ветер пытался сбить их с ног, но Гаррисон твердо стоял на ногах. Мики прижалась к нему. На этот раз было приятно чувствовать себя уязвимой, позволить кому-то другому проявить силу и смелость. Мики десять лет надеялась только на себя, ей приходилось быть смелой, бороться, каждый день собираться с новыми силами. Но теперь Гаррисон будет ее опорой. Он станет ей поддержкой и безопасной гаванью.

Они долго стояли так в саду, Гаррисон заслонил ее от ветра, прикрыл ее своим крепким телом, а Мики прижалась к нему, обретя в нем любовь и заботу.

Упали первые капли дождя, теплого тропического дождя, и тут же туманом поднялись с глинистой земли. Наконец Мики подняла голову, прижалась к его щеке и произнесла ему на ухо:

— Гаррисон, поедем домой.

Вечеринка все еще не затихала в стенах особняка, оркестр теперь устроился в большом танцевальном зале, а окна и двери закрыли под натиском все усиливающегося ветра. Мики и Гаррисон протискивались сквозь веселую толпу, держась друг за друга, словно боялись, как бы не порвалась связующая их нить. Пробравшись к вестибюлю, оба оказались в небольшом заторе: некоторые из гостей пытались выйти со взятыми в долг зонтами, в то время как из дождя навстречу им двигался поток вновь прибывавших гостей.

Потребовалось несколько минут на вызов лимузина Гаррисона, и эти минуты тянулись бесконечно. Влюбленным не терпелось добраться до Коко-Хед, где они могли остаться наедине. Щеки Мики пылали румянцем, зеленые глаза сверкали, словно изумруды. Рука Гаррисона властно обвила ее талию с такой силой, что было понятно: больше он ее не отпустит.

Мики не могла поверить тому, что происходит: слишком невероятным, почти фантастичным все казалось! Однако все это случилось наяву: ее мечты сбывались, жизнь теперь обрела смысл.

Неужели она наконец-то обретет долгожданное семейное счастье!

Гаррисон старался ничем не выдать волнения, взял Мики под руку и повел к машине.

Влюбленные торопливо спускались по ступенькам к лимузину, дверцу которого придерживал шофер. Мики спрятала лицо от ветра и дождя, уткнувшись в плечо Гаррисона, и поэтому, грациозно скользнув в лимузин, не заметила, как из машины позади них вышел Джонатан Арчер собственной персоной, только что прибывший на бал.

Часть пятая

1980

28

Мики перестала писать, чтобы полюбоваться видом, открывавшимся с веранды, на которой она расположилась.

Ноябрь на Гавайях приходится на сезон, какого не встретишь ни в одной другой точке Земли. На острове Ланай, особенно на заросшем буйной растительностью мысе, где стоял Пукула-Хау, этот месяц был поразителен. Казалось, будто сам Бог кистью разрисовал небо фантастическими голубыми и светло-лиловыми цветами, такими яркими, что они почти ослепляли и создавали панораму, казавшуюся нереальной.

Мики впервые увидела Пукула-Хау два с половиной года назад, когда Гаррисон привез ее сюда, и потеряла дар речи. Дом представлял собой совершенной формы белый драгоценный камень в оправе из изумруда и нефрита, шедевр с белыми колоннами и слуховыми окнами. Норфолкские сосны и плачущие баньяны окружали особняк, наделяя его колоритом вечности. Особняк звали Пукула-Хау по той причине, что так семьдесят лет назад гавайцы на свой лад окрестили Батлер-Хаус.

Этим осенним утром Мики, оберегая чувствительную кожу от солнца, расположилась в тени красного жасмина у холма, с которого открывался вид на ковер, покрытый серебристо-зелеными ананасовыми полями, пальмовыми рощами, кремового цвета слоеными облаками и зелено-голубым океаном. Позади нее гора наклонно поднималась к неровной, покрытой зеленью вершине на высоте трех тысяч футов. Это был старый Ланайхейл, угасший вулкан, с вершины которого в такой день, как этот, видны соседние острова Молокай, Мауи, маленькие Кахулоу, Оаху и Большой остров.

По заведенному обычаю Мики завтракала, сидя за столом с плетеными ножками. Она пила чай «Эрл Грей», ела кружочки свежих ананасов и гренки с тонким слоем масла. На стеклянной поверхности стола лежали записи о пациентах. Они предназначались доктору Кеплеру, который заменит ее в клинике на время отсутствия.

Мики ждала, когда ее отвезут в аэропорт Ланай. Жизнь на этом острове, расположенном в шестидесяти милях от Гонолулу, не причиняла ей неудобств с тех пор, как она переехала сюда более двух лет назад. По утрам и вечерам она совершала получасовой полет на самолете Гаррисона, а если приходилось иметь дело с пациентом в критическом состоянии, то оставалась на ночь в Коко-Хед. Сегодня самолет перенесет ее в Гонолулу, откуда она полетит дальше в Сиэтл. В Сиэтл к Рут.

Мики налила в чашку немного чая и добавила ложку меда.

Через несколько часов она встретится с Рут. Все свои надежды Мики возлагала на эту встречу.

Последние два года с Гаррисоном казались почти сном — настолько они были прекрасны. Они вместе жили в этом доме и страстно любили друг друга. Множился список удачных фильмов, в которые он вложил инвестиции. Мики преуспевала в медицинской карьере. Разве можно было желать лучшего?

Она почувствовала, как душу пронизал холодок. Впервые она ощутила его почти год назад и сейчас не находила покоя. В совместной жизни, казавшейся во всех отношениях идеальной, появился один изъян: у них не было детей.

Сначала этот вопрос их не занимал. Временами они предавались то нежной, то бурной любви, свойственной новобрачным, и не задумывались о детях. Оба просто любили друг друга, ибо это было естественно и приносило огромное физическое и эмоциональное удовлетворение. Затем каждый месяц как бы невзначай возникали вопросы, и оба подтрунивали на тему «а что если» или «как было бы хорошо, если бы», после чего росли ожидания, надежды… Разочарование углублялось с каждым разом, а сама эта тема переходила от радостных предположений к неподдельной озабоченности.

В марте Мики наконец собралась с духом и спросила: «Может быть, у нас что-то не так?» И Гаррисон, почувствовав облегчение оттого, что безмолвную тревогу облекли в слова, тут же согласился, что они оба должны «разобраться в этом».

С тех пор прошло девять месяцев — сколько иронии в этом сроке, подумала Мики, — и специалист в Перл-сити воздел руки к небу: «Я не знаю, в чем дело. У вас обоих все в порядке. У вас не должно быть никаких проблем».

Вот тут Мики и вспомнила Рут.

После генетического анализа, которому ее подвергли три года назад, Рут стала уделять меньше времени акушерству и гинекологии вообще и сосредоточилась на вопросах нормализации репродуктивной функции. Поэтому Мики решила навестить старую подругу и спасительницу.

Мики взглянула на часы — пора собираться в дорогу. Гаррисон вернется с полей, чтобы отвезти ее в аэропорт.

Отложив записи о пациентах в сторону, Мики взяла один из образцов рождественских открыток, которые она ранее просматривала. Такую открытку отправят рабочим плантации: ее вложат в конверт с деньгами, на котором под изображением Санта-Клауса, спешащего на доске для серфинга с мешком на плечах, будет написано: «С Новым годом!» — так в воображении гавайцев выглядело это событие.

«Представляю, как в этом году взбесится Гаррисон», — Мики нечаянно услышала, как эти слова произнесла их знакомая на одной вечеринке. Обрадовавшись, что Мики Лонг стала его женой, Гаррисон Батлер уже второй декабрь вкладывал в конверты рабочим премию в тройном размере, истощая и без того скудные финансовые ресурсы компании «Ананасы Батлера». «Если дело и дальше так пойдет, — язвительно говорила та дама, — новая жена Гаррисона приведет компанию к гибели». Это было близко к истине: «Ананасы Батлера» из-за превышения предложения над мировым спросом уже не процветала так, как в прежние дни. Следуя примеру Доула, Гаррисон сократил площадь под ананасы и занялся выращиванием других культур.

— Мадам, — раздался тихий голос. Это пришла Апикалия, филиппинка-домоправительница, чья мать давно приехала в Пукула-Хау как «невеста по фотографии» для одного из работников. — Мистер Батлер велел передать, что он уже здесь.

— Спасибо, Апикалия. Сейчас иду.

— Извините за беспорядок, — сказал Арни, заходя в дом вслед за Мики с ее чемоданами в руках. — До отъезда в аэропорт я не успел прибраться. Раз в неделю к нам приходит уборщица, но при таком количестве народа порядок держится недолго!

Мики оглядела гостиную загородного дома. Два не гармонирующих друг с другом дивана, зеленое мягкое кресло и оранжевая раскладушка, заваленные детскими книгами и куклами, были расположены вокруг камина, рядом с которым дремали две кошки. Арни повел ее в просторную захламленную кухню, где повсюду валялись коробки от печенья «Трискет», детское одеяльце застряло под стулом и миска с чем-то непонятным стояла в открытой микроволновке.

— Я приготовлю кофе, — сказал он, убирая со стула, чтобы Мики могла присесть. — Я знаю, вы не привыкли к такому холоду!

Мики рассмеялась:

— Пожалуй, я останусь в пальто, пока не оттают мои косточки!

Арни зачерпнул кофейных бобов и отправил их в кофемолку. Та тут же зажужжала.

Он не знал, на чем остановить взгляд. Прошло много времени. Мики была для него почти чужой. Арни не смог поехать на ее свадьбу вместе с Рут, но был наслышан о том, как богата подруга жены, и теперь, видя ее сидящей за покрытым хлебными крошками столом, вдруг постеснялся царившего в доме беспорядка.

Пока кофе настаивался, Арни подсел к Мики за стол.

— Старшие девочки в школе. Младшие — наверху, с миссис Колодни, приходящей няней. — Он нервно откашлялся. — Рут очень извиняется за то, что не смогла встретить вас в аэропорту. Она в больнице — принимает тяжелые роды.

Мики задержала взгляд на Арни Роте и заметила, как тот нервно теребит справочник для скаутов, лежавший на столе. Это был складный, плотный мужчина с редеющей шевелюрой, толстыми бифокальными очками и робкой улыбкой. Спокойный мужчина в коричневом костюме и коричневом галстуке, в белой рубашке, застегнутой на все пуговицы, и с пластическим протектором на кармане, заполненном ручками и карандашами. Мики по-настоящему не знала его, не видела его со времен учебы в медицинском колледже, когда Арни встречался с Рут. Рут редко упоминала его в своих записках, которые прилагала к рождественским открыткам. Сейчас Арни был руководителем скаутов, стал членом организации «Больших братьев» и вел активную работу в лагере для мальчиков.

— Мики, я рад, что вы приехали, — тихо сказал он, наливая кофе в две большие кружки. — Рут будет очень приятно. У нее здесь мало друзей, она так занята…

Снова воцарилось молчание, которое несколько минут спустя нарушил шум открывшейся входной двери. Вместе со свежим осенним воздухом в дом влетела стайка девочек со щеками цвета хурмы, выбивающимися из-под вязаных шапочек прядями волос, в двухцветных полуботинках. Вслед за ними влетели оранжевые и золотистые листья. Пальто и свитера полетели в шкаф, книги шлепнулись на сервант, ботинки забегали туда-сюда по обшарпанному коричневому коврику.

Девочки застыли в дверях кухни, словно их собирались фотографировать. Те, что пониже ростом, стояли впереди, повыше — позади: семилетние Наоми и Мириам, восьмилетняя Рейчел и восемнадцатилетняя Бет. Все уставились на гостью, сидевшую за кухонным столом.

— Идите сюда, девочки, — сказал Арни. — Будьте вежливы. Поздоровайтесь с тетей Мики.

«Боже милостивый, — подумала она немного встревоженно, — каждая из них вызывает у меня страх».

— Привет, тетя Мики! — в один голос произнесли двойняжки.

Мики неуверенно раскрыла руки и испугалась неожиданной реакции: две теплые малышки, пахнувшие шерстью и карандашами, бросились к ней и увлажнили ей щеки поцелуями.

— Правда, что ты будешь жить с нами? — спросила Рейчел, подойдя ближе, чтобы лучше разглядеть тетю Мики.

— Совсем недолго.

— Мы поделим ванную, — с гордостью заявила Бет. — Я освободила для тебя целую полку и вешалку для полотенец.

Мики смеялась, когда входная дверь снова открылась и вместе с порывами ноябрьского ветра вошла та единственная, которую она ждала.

— Рут, — произнесла она, вставая.

Сквозь закрытые двери сюда проникал приглушенный визг и скрип пружин кроватей. Изредка слышался хлопок, когда брошенная подушка находила свою цель.

— Девочки скоро успокоятся, — сказала Рут. — Они страшно взволнованы. — Она пересекла спальню и устроилась на изогнутом стуле у окна. — Бет уж точно обожает тебя. Видишь ли, она сейчас переживает тот период, когда голова полна теледивами, и клянется, что ты выглядишь прямо как Грейс Келли.

Мики покачала головой и начала вытаскивать из своего чемодана аккуратные кучки атласного и кружевного белья. Что это был за вечер! Несмотря на шум и гам, оказалось, что в доме Ротов царит удивительный порядок: все поднялись наверх, забрав с собой школьные учебники, надели длинные штаны и свитера, затем собрались у камина на чай с печеньем. Затем наступила очередь привычных хлопот: двойняшки кормили домашних животных, Рейчел накрывала на стол и водрузила посреди него орнаментальную вазу из тыквы и початков пестрой кукурузы, Бет чистила овощи и нарезала их кубиками. Рут провела час наверху у телефона, а Арни устроился внизу у телевизора посмотреть программу новостей. В это время Мики оказалась во власти самой маленькой части племени — Сары, Лии и Фиги — малышки Бет.

За ужином не прекращались разговоры, руки тянулись поверх тарелок, то и дело опрокидывался стакан с молоком, дети пинались ногами под столом. Затем мыли и сушили посуду, подметали пол, малышей купали и устраивали у камина, животных впускали и выпускали, хныкали над домашними заданиями, щелкали кнопками телевизора. Рут снова разговаривала по телефону, Арни спрятался за газетой и углубился в страницу спорта. А Мики снова оказалась в центре внимания стайки настойчивых маленьких девочек.

Сейчас, когда она под пристальным взглядом Рут, сидевшей у окна, разбирала свои чемоданы, дом наконец-то стал затихать. Арни внизу смотрел последние новости, и девочки никак не хотели ложиться спать.

— Скоро они уснут, — пообещала Рут. — Они дошли до полного изнеможения.

Перекладывая сложенную одежду из чемодана в освобожденный комод, Мики сравнивала этот дом с величавой тишиной Пукула-Хау, напоминавшего музей с предметами антиквариата, начищенными до блеска полами и служанками, которые ходили, разговаривая шепотом.

Наблюдая, как подруга разбирает вещи, Рут вспомнила благоухающий февраль двухлетней давности. Как прекрасны были те три головокружительных дня на Гавайях, когда Рут еще раз встретилась с Сондрой и Мики! Она летела в Гонолулу первым классом, оплаченным Мики, потом личный самолет Батлера перенес ее на остров Ланай, затем была поездка через плантацию ананасов, после чего она увидела Мики в платье невесты, стоявшую на белых ступенях старого особняка в колониальном стиле. Рут и Сондра провели три божественных дня у своей подруги, вспоминая прошлое, смеясь и плача, давая друг дружке советы и не принимая их во внимание, стоя вместе у алтаря под кроной из тропических цветов и пальм. Рут исполняла обязанности замужней подруги невесты, Сондра — первой подружки невесты. Обе надели купленные Мики шифоновые платья абрикосового цвета. Затем под открытым небом состоялся похожий на сказку прием: сотни гостей, мерцание золотых украшений, оркестр и шампанское под куполом тропических звезд. Первый танец Мики и Гаррисон танцевали в одиночестве, и, когда они, кружа, оказались во внутреннем дворике, появился вертолет, и на новобрачных пролился дождь из сотен совершенно белых орхидей.

— Признайся, — сказала Мики, — страшно кружилась голова, когда ты летела над горой Сент-Хелен?

— Ни капельки. Мы ничего не слышали, не чувствовали запахов и не вдохнули ни единой пылинки. Все запахи и пыль сдуло в сторону Айдахо!

— Вот как, — улыбнулась Мики, выпрямляясь. — Это для тебя. — Она протянула толстый конверт с пометкой «авиапочта». — Письмо от Сондры.

Рут вскочила на ноги:

— Я целую вечность ничего не получала от нее!

Обе сели рядом на постели и склонились над фотографией. Улыбающиеся Сондра и Дерри гордо демонстрировали маленький сверток, который Сондра бережно прижимала к груди.

— Боже, — пробормотала Рут. — Ты только посмотри на этого мужика. Каков здоровяк!

Но Мики смотрела на крохотные черты двухмесячного Родди и розовый кулачок, который высунулся из-под одеяла. «Мы дали ему то же имя, что носит Дерри, — написала Сондра на обратной стороне фотографии, — Родерик. Но мы называем малыша Родди, чтобы отличать отца от сына!»

Дорогая Мики,

извини, что так долго не писаю. Как видишь, произошло много событий! Родди сейчас доставляет много хлопот, но мне это приносит настоящее удовольствие. Беда лишь в том, что мне нельзя путешествовать вместе с Дерри. Но, как только Родди можно будет поручить заботам местной няни, я начну разъезжать по стране вместе с мужем.

Сейчас ночь, и я уложила Родди спать. Дерри уехал в деревню племени тайта к тяжелобольному. Так что я осталась совсем одна. На территории миссии тихо. За окном слышится забавный крик дамана, напоминающий шум игрушки, которую заводят, отпускают и снова заводят.

Я не могу поверить своему счастью. Что я такого сделала, чтобы заслужить его?

Невероятно, но мы с Дерри страшные кочевники без корней, и в то же время мы все время чувствуем себя столь же привязанными к этой земле, как и баобаб. Мы никогда не смогли бы жить на одном месте, в одном доме. Наш дом — вся Кения.

Мики, пожалуйста, передай это письмо Рут. Точно знаю, она думает, будто я забыла ее! Мне хотелось бы услышать о вас. Как семейная жизнь? Как дети Рут?

Благослови вас Бог и kwa heri.

Обе некоторое время сидели молча, слушая, как за окнами, скрытыми тяжелыми шторами, с Тихого океана дует холодный северо-западный ветер. Мики снова занялась своими вещами.

— Рассказывай, — заговорила Рут, повернувшись так, чтобы можно было прислониться к одному из столбиков кровати, поддерживающих старомодный балдахин. — Как у тебя с практикой?

— Все хорошо. Сначала было странно после долгих лет учебы в медицинском колледже и ординатуры. У меня свой кабинет недалеко от «Виктории Великой» с двумя медсестрами и секретаршей. Много работы. Другие врачи направляют ко мне своих пациентов. От них нет отбоя. Но куда мне до тебя. У тебя такая огромная клиника!

Отстранившись от столбика кровати, Рут подошла к камину и лениво помешала тлеющие уголья. Ее большая клиника… Когда соседний рынок «Спиди» разорился, Рут купила принадлежавшее ему здание и перестроила его. Сейчас клиника занимала весь угол дома со штатом в двенадцать сотрудников и всем необходимым, включая рентген, лаборатории и приближенные к домашним условиям родильные палаты. Рут вспомнила день, когда отец пришел взглянуть на ее клинику. Это был его единственный визит. Тогда он лишь спросил: «Тебе не кажется, что довольно скучно ограничивать себя столь узкой специальностью?»

В дверь тихо постучали, и показалось маленькое сердцевидное личико, опухшее от сна. Это была Лия, которой исполнилось два с половиной годика, — ниспосланное Богом дитя. В руках она держала куклу.

— Мамочка, я подумала, что тете Мики захочется поспать вместе с Лоббли.

Рут подняла ребенка на руки:

— Лия, ты молодец, что принесла куклу. Не сомневаюсь, что тетя Мики с удовольствием положит Лоббли рядом с собой. — И обратилась к подруге через плечо: — Я уложу ее спать. Не беспокойся, так будет не все время.

Мики рассмеялась и сказала, что все в порядке и ребенок ее ничуть не побеспокоил. Она слышала, как по коридору удаляются шаги Рут, и подумала: «Ничего страшного со мной не случится, если посреди ночи меня разбудит ребенок…»

Рут вернулась вместе с куклой, мягким, покрытым волосами маленьким существом с четырьмя руками и двумя хвостами. Это существо было персонажем из фильма Джонатана Арчера, ставшего продолжением «Захватчиков».

— Ты ведь никак не ожидала, что ляжешь в постель с детищем Джонатана Арчера, — сказала Рут, бросая Лоббли на кровать Мики. — Ты часто думаешь о нем?

— Больше нет. Раньше думала, и довольно часто. Не знаю, злится ли он до сих пор на меня за то, что в тот вечер я не пришла к колокольне на свидание с ним.

— Могу поспорить, тебе иногда хочется узнать, как могла бы сложиться жизнь, если бы ты туда пришла. — Рут снова уселась у окна. — Мои девочки без ума от серий «Захватчиков». Они ждут не дождутся Рождества, когда выйдет третья серия. «Звездных ястребов» они смотрели пять раз! Ты видела фильмы Джонатана?

— Только «Захватчиков» и «Нам!».

— Теперь, когда у него на полке стоят три «Оскара», думаю, его самолюбие выросло до…

— Рут, ты сможешь помочь мне?

За шторами на оконные стекла дышал леденящий ноябрьский ветер, а из камина взлетел град искр.

— Расскажи, что ты предпринимала до сегодняшнего дня.

Мики вздохнула.

— В феврале мы с Гаррисоном были у специалиста в Перл-Сити. Тот сказал, что для зачатия нет препятствий.

— Ты привезла медицинские заключения?

Мики взяла бордового цвета кожаный портфель, лежавший среди чемоданов, и, словно взвешивая, подняла и опустила его.

— Весит не меньше, чем телефонный справочник Манхэттена!

— Что говорят врачи о Гаррисоне?

— С ним все в порядке. Тут все заключения. У него отличные анализы. Видимо, — голос Мики напрягся, — все дело во мне. Но доктор Толанд ничего не нашел.

Рут села на кровать рядом с Мики. Она могла задать тысячу вопросов, но уже знала, каковы будут ответы. Поза, движения рук, предательское напряжение в голосе — Мики стала членом содружества женщин, с которым Рут была хорошо знакома.

— Вы не обсуждали вопрос об усыновлении ребенка?

— Рут, взять ребенка чужой женщины — это не то. Я хочу испытать все сама, узнать, каково родить собственного ребенка. И я хочу, чтобы у Гаррисона был мальчик, который заменит ему потерянного сына. Ты сможешь помочь мне?

И снова тот же взгляд. Все было мучительно знакомо — Рут видела это не только в глазах пациентов. Недавно, глядя в зеркало, она увидела ту же невысказанную мольбу, блуждающий взгляд, полный страха, смятения, жажды узнать правду. «Мики, я думаю точно так же. Мне нужен еще один ребенок».

— Это ужасно, — тихо продолжила Мики, — когда твое чрево не может породить жизнь. Считать, что каждые месячные равнозначны смерти семьи. Страдать и страдать до тех пор, пока не покажется, что ты умрешь от несбыточного желания!

— Знаю, Мики, знаю. У меня есть группа женщин, которые встречаются по вечерам в пятницу и высказывают все свои опасения и горести. Утрата женственности, ощущение, будто собственное тело предало тебя, ненависть к себе, ощущение собственной бесполезности…

— Верно, — подтвердила Мики. — Совершенно верно.

Рут встала и снова подошла к камину, чтобы еще раз поворошить угли. «Но, Рути, не может быть, чтобы ты серьезно думала о рождении еще одного ребенка!» — «Нет, я серьезно думаю об этом. Арни, ты не знаешь, как мне хочется еще одного». — «Но это ведь опасно, не стоит рисковать». — «Арни, у нас пятеро здоровых детей, так что мы можем родить еще одного». — «Рути, это рискованная игра, к тому же ты идешь на это из-за своего эгоизма».

Рут выпрямилась и поставила кочергу на место. «Арни, почему мы в последнее время так много спорим?»

— Рут?

— Извини, Мики, я задумалась. За выходные я прочту заключения и затем полностью обследую тебя в клинике. Не исключено, что врачи могли что-то упустить.

Мики улыбнулась и обмякла.

— Спасибо, Рут.

— Знаешь, Мики, в этой процедуре есть рискованный момент: ты можешь не догадываться, что сейчас беременна, и тогда мои действия вызовут выкидыш.

Мики задумалась, глядя в окно на красно-золотистые деревья.

— Нет. Нет никаких шансов, что я беременна.

— Ладно. — Рут закрыла карту и поднялась из-за стола. — Я велю сестре все приготовить.

Рут собиралась провести внутриматочную биопсию, чтобы проверить, способна ли Мики к овуляции. Доктор Толанд провел тот же анализ в Перл-Сити и выявил, что способна, но Рут хотела полностью убедиться в этом.

Согласно статистике, из всех случаев невозможности зачать ребенка бесплодие было выявлено у 40 процентов мужчин, у 30 процентов женщин и примерно 20 процентов оказались бесплодными именно в паре друг с другом. Причины нарушения репродуктивной функции у остальных 10 процентов оставались загадкой. Если верить заключениям, которые привезла Мики, с Гаррисоном все было в порядке: его сперма обладала высоким потенциалом оплодотворения, хорошей подвижностью и морфологией. Проведенные Толандом посткоитальные анализы показали, что маточная слизь Мики не содержит сперматоцидных антител и никак не препятствует продвижению спермы. Мики думает, что во время их любовных игр ничто не препятствует зачатию. Следовательно, проблема заключалась в ней, хотя доктор Толанд не смог ее обнаружить.

Пока Рут не было в кабинете, Мики огляделась.

Кабинет Рут ее удивил и не удивил. Удивил, потому что совсем не был похож на ее косметологический кабинет или кабинет других врачей, у которых она побывала; не удивил, потому что здесь все так напоминало Рут. Растения, игрушки, подушки ручной работы и фотографии, фотографии, фотографии: вероятно, на них были все дети, которым Рут дала жизнь. А еще улыбающиеся матери на больничных койках, раскрасневшиеся отцы в зеленых больничных халатах, маленькие сморщенные личики… Помимо семерых детей Рут (здесь были еще Бет с Фигги), как ни странно, обнаружилась лишь одна фотография Арни — маленькая, в простой рамке, снятая поляроидом восемь лет назад: счастливый отец держал на руках только что родившуюся Рейчел.

Мики теперь стала задумываться об этом. За неделю, проведенную в доме Ротов, она увидела то, что встревожило ее и беспокоило все больше, ибо Рут явно ничего не замечала.

Арни.

Арни жил в самом центре женского мира, в мире коробок с «тампаксами», валявшимися в ванных, лифчиков, висевших на дверных ручках, кукол, бигуди и заколок, в мире кошек и собак, одна за другой котившихся и щенившихся. Посреди всего этого жил спокойный Арни и словно против собственной воли старался укротить теснившую его женскую волну, культивируя не свойственный ему фанатизм к спорту, неистово увлекаясь скаутами, а вчера и вовсе купил охотничье ружье.

Это был не Арни Рот, отнюдь не тот Арни, какого они знали. Но его загнали в угол. Мужчину отстранили от дел, вытолкнули на обочину, сделали лишним. Разве Рут не видела, что она творит?

— Ну вот, Мики, мы готовы. — Рут вернулась и придерживала открытую дверь.

Пока Рут занималась своим делом, Мики лежала на спине и пыталась расслабиться. Мики знала, что обнаружат в результате лабораторного исследования ткани: она действительно способна к овуляции. Она знала результаты всех своих анализов: уровни гормонов в норме, цикличность их выработки не нарушена, маточная слизь также в норме и способствует зачатию, матка идеально сформирована и находится в правильном положении, анализ Рубина, рентгенография фаллопиевых труб и матки показывают, что трубы чисты, и, наконец, лапароскопия в больнице подтвердила, что в брюшной полости нет заболеваний слизистой оболочки или спаек.

— Ну что ж, Мики, — сказала Рут, прикрывая ей ноги бумажной простыней. — Вот и все. Теперь подождем заключения патолога.

29

— Ты уже знаешь, что овуляция у тебя происходит нормально каждый месяц в один и тот же день.

Они сидели в рыбном ресторанчике недалеко от паромной пристани, наслаждаясь крабами с белым вином и изумительно ясным днем.

— Что будем делать дальше? — спросила Мики.

— Сначала я хотела сделать рентгенографию фаллопиевых труб и матки, но решила обойтись без нее. Доктор Толанд проделал тщательную работу, повторение нам ничего нового не даст. Мне бы хотелось напрямую заглянуть через лапароскоп. Что ты думаешь об этом?

Мики пожала плечами. За девять месяцев общения с доктором Толандом она привыкла считать свое тело объектом, который другие могли прощупывать, обследовать, вскрывать и изучать. Тело, которое не желало подарить ей ребенка.

— Ты врач — тебе решать.

Рут коснулась ее руки:

— Мики, не падай духом.

— Я не падаю, Рут. Честное слово. Наверно, я просто устала.

— Это моя вина. Я постоянно уговариваю девочек не беспокоить тебя, но без толку. Пойми, для них ты все равно что королева в гостях.

Мики устала не от этого, не от семерых девочек, которых любили и лелеяли. Мики не могла сказать своей подруге правду: причиной ее подавленности стало убедительное доказательство плодовитости самой Рут. Это не давало ей покоя ни днем, ни ночью.

— Так когда мы сделаем лапароскопию? — спросила она.

— Сперва придется поговорить с Джо Селби, он этим займется. Затем мне надо будет втиснуть эту процедуру в собственный график и график операционной.

Мики была «своя», лучшая подруга, почти сестра, а в медицинской профессии существует неписаное правило, которое гласит: «Не лечи своих, толстых и рыжих — добра не будет».

— А что после лапароскопии?

— Все зависит от того, что обнаружит Джо Селби. Мики, что ты думаешь о лекарствах, способствующих воспроизведению потомства?

— Я против. — Доктор Толанд поднимал эту тему, и Мики с Гаррисоном решили отказаться от них, хотя из всех лекарств, которые сейчас использовались для стимулирования оплодотворения, только бромокриптин показал нежелательные побочные действия. — Я предпочитаю обойтись без лекарств.

Рут взяла графин с вином и снова наполнила фужеры. Не часто можно было позволить себе такую роскошь — пить вино в середине дня. Такие моменты выпадают редко: ни одна женщина не испытывала схваток и даже не ощущала их приближения, в больнице пациентов не оказалось, и никому не был назначен прием в кабинете. Рут освободила этот день для Мики.

— А как ты относишься к попытке искусственного оплодотворения?

Мики вздохнула.

— Тогда все ясно, — заключила Рут. — Сначала посмотрим, что покажет лапароскопия. Может оказаться, что доктор Толанд все же что-то недосмотрел.

Обе умолкли и смотрели в окно на залив. Пока Мики наблюдала за величавым продвижением «Уолла-Уолла», парома, на котором обе прибыли сюда с острова Бейнбридж, ее снова посетили мысли, не дававшие покоя с того самого вечера, как она прибыла сюда, о Рут и Арни.

Их жизнь сложилась не так, как это воображала Мики. Прожив всего два дня в доме Ротов, она заметила признаки и симптомы, почувствовала столкновение встречных течений. Но как это ни странно, Рут, видимо, не ощущала этого.

Теперь Мики вспомнила разговор с Арни, который произошел три дня назад, когда она помогала ему мыть посуду (Рут тогда работала в больнице). Арни неожиданно спросил: «Итак, Мики, что вы думаете о нас с Рут?»

Держа в руках кастрюлю, она взглянула на него:

— Что вы имеете в виду?

Бросив тряпку в раковину, Арни скрестил руки на груди:

— Глядя на нас, вы можете сказать, что мы счастливая пара?

— Не знаю. А разве вы несчастливы?

— Я не могу ответить на этот вопрос. Разве это не глупо? Я не могу сказать, счастливы мы или нет. Мне не с чем сравнить свою жизнь. Как живут другие пары на десятом году брака?

Мики уставилась на него. На десятом году брака? Она не знала, что ответить. Она замужем всего два года. Они с Джонатаном могли бы быть женаты уже девять лет, если бы Мики пришла на свидание к колокольне. Но кто знает, как бы сложилась жизнь с ним?

— Она зла на меня за то, что я не позволяю ей родить еще одного ребенка. Мики, я не понимаю, почему она так одержима деторождением. Зачем испытывать наше счастье? Знаете, — он заговорил тише, — я даже подумываю о разводе. На самом деле я серьезно не взвешивал такой вариант, но, допускал, что подобная возможность станет чем-то вроде запасного выхода. Как говорится, «а что если». Но не знаю, решит ли это проблему. Я думаю, что мне нужны мои девочки, этот дом, Рут и совместная жизнь, но не так, как она развивается сейчас.

— Вы обсуждали это?

— Мы громко кричали об этом. Не знаю, Мики. Похоже, со мной больше не считаются. Не чувствуется, что я для нее что-то значу и она желает меня. Рут уже не та девочка, на которой я женился.

Мики пришлось прикусить язык, чтобы не сказать: «Арни, когда вы перестали смотреть на вещи через розовые очки? Рут всегда была такой, как сейчас — неукротимой».

— У нее столько дел, — продолжал Арни. — Я думал, что после ординатуры, когда она займется частной практикой, мы вернемся к нормальной жизни. Однако едва она успела обрести самостоятельность, как занялась другими делами, вроде группы поддержки по пятницам, уроками психопрофилактики по Ламазе и частными консультациями. Когда выдается свободное время, она тут же заполняет его чем-то совершенно ей ненужным. Похоже, она пытается полностью занять себя, чтобы не осталось времени для размышлений. Мики, я не знаю…

Мики тоже не знала. Она пришла в отчаяние, видя, что после всех этих лет у Рут сложилось жалкое подобие брака. Она и Арни были похожи на двух чужих людей, живущих в одном доме, когда каждый поступает по-своему. Кроме детей у них не было ничего общего. Мики обнаружила, что Рут страшно занята. Каждый день дел у нее было по горло, она вела кочевую жизнь, так что муж оказался почти лишним. В это время Арни смотрел спортивные игры, по возможности ходил на рыбалку — словом, заполнял свое свободное время мужскими развлечениями. Он любил заготавливать поленья для камина. Это занятие стало его хобби. В прошлые выходные в перерыве между футбольными таймами Арни надел куртку лесоруба, ушанку, натянул армейские ботинки и отправился к большому штабелю дров, чтобы наброситься электропилой на крупные бревна. Каждый субботний день он проводил за распиливанием дров.

Мики не знала, что и думать об этом, не знала, что сказать ему. Рут нисколько не изменилась с тех пор, как Мики впервые познакомилась с ней двенадцать лет назад, — она осталась столь же целеустремленной, решительной, пунктуальной. Но почему Рут вела себя так? С какой целью?

Мики смотрела на свою подругу. Рут пополнела, в ее темно-каштановых волосах светились несколько серебристых прядей. И несмотря на все, это была та самая Рут. По пути в Сиэтл она готовилась к встрече с друзьями Рут, но не встретила ни одного, о них даже речь не зашла. Мики пришло в голову, что у Рут, возможно, и вовсе нет друзей. Откуда ей найти время на них?

— Итак, Рут, — сказала она, потягивая вино, — у тебя все идет хорошо? Мы ведь еще не говорили по душам, правда?

Похоже, Рут очнулась от своих дум, витавших далеко от этого ресторана.

— Все замечательно! Почему ты спрашиваешь?

— Ты так занята. Представить не могу, как ты со всем справляешься. Как находишь время на все?

— Я успеваю, — ответила Рут.

И тут в памяти Мики воскрес давний разговор, состоявшийся едва ли не в день знакомства, когда Сондра зашла следом за Рут в ее спальню и спросила: «Как ты успела так быстро купить книги?» И Рут ответила: «Я нашла время».

Для чего ты нашла время, Рут? Чего не хватает в твоей жизни, если ее приходится заполнять столь многими посторонними делами?

В памяти Мики всплыл еще один разговор, состоявшийся прошлым вечером. Она вместе с Рут и Арни сидела в гостиной за кофе «Амаретто», когда зашли девочки пожелать спокойной ночи. Все столпились вокруг Мики и Рут, а Рейчел направилась прямо к Арни и забралась к нему на колени.

Рут сердито посмотрела и пробормотала Мики, сидевшей рядом с ней: «Ты только посмотри. Видишь, как она по-рабски преклоняется перед ним? Почему маленькие девочки такие мазохистки и тянутся ко всему, что подает папочка? Даже если бы Арни уложил ее спать на коврике у порога, она все равно приползла бы к нему!»

Мики удивленно взглянула на Рут: «Мне кажется, что Арни хороший отец».

«Конечно. Но когда-нибудь ее постигнет разочарование. Тогда будет уже слишком поздно».

Мики не удалось выяснить, что Рут имела в виду, и сейчас, сидя напротив нее в залитом солнцем ресторанчике, она не знала, настал ли для этого удобный случай. При мысли об этом у нее возник вопрос, не было ли у Рут проблем с отцом еще со времен учебы в медицинском колледже. Не пришлось ли ей самой оплачивать свою учебу, в то время как ее братья получали финансовую помощь от отца?

Рут взяла кусочек хлеба, начала есть, передумала и бросила его в пустую тарелку.

— Мики, я говорила тебе, что мне хотелось бы родить еще одного малыша? Это правда. Еще одного, последнего. Пока я еще могу.

— Ты думаешь, что это разумно?

— Ты говоришь, как Арни. Мне хочется еще одного ребенка, а он перепугался до смерти. Знаешь, какой сногсшибательной новостью он меня удивил на прошлой неделе? Он удалит семявыносящий проток, если я перестану употреблять противозачаточные таблетки. Разве это справедливо?

— Он действительно собирается это сделать?

— Нет. Я принимаю таблетки. Представь, как я возмущена! Глядя на маленькую Лию, я всякий раз думаю: «А что если бы мы узнали об амавротической идиотии еще в то время, когда я была беременна Сарой?» Тогда Арни настоял бы на своем, и Лия никогда бы не появилась на свет.

Рут снова взяла кусочек хлеба и на этот раз стала есть его, сердито жуя.

— Удалит семявыносящий проток! Еще одна форма мужской тирании. Удаление семявыносящего протока — современная разновидность пояса целомудрия. Лишая жену возможности зачать и требуя от нее принимать противозачаточные средства, муж может быть уверен, что супруга не гуляет на стороне. Я лично знаю двух женщин, которые раньше оскверняли супружеское ложе. Этим женщинам пришлось остепениться после того, как были перевязаны протоки мужей, поскольку им, само собой разумеется, надо было выбросить противозачаточные таблетки и пену. К тому же они не могут пойти на риск и забеременеть, ибо тогда не удастся доказать, что ребенок родился от мужа.

Мики открыла рот, чтобы возразить, но ее прервал голос непрошенной гостьи.

— Рут! Какой приятный сюрприз. Как поживаете?

Обе подруги подняли головы и увидели женщину в строгом брючном костюме, стоявшую у их столика. Ей было пятьдесят с небольшим, седеющие волосы уложены французским валиком. Рут улыбнулась:

— Привет, Лорна. Присаживайтесь к нам, пожалуйста. Я хочу познакомить вас с моей подругой Мики.

Лорна Смит работала редактором в одной из газет Сиэтла и впервые познакомилась с Рут как пациентка. Теперь они были знакомы неофициально при содействии партнера бухгалтерской фирмы Арни.

— Значит, вы с Рут знакомы со времен учебы в медицинском колледже, — сказала Лорна, заказав «Кровавую Мэри». — Должно быть, вы жили в интересное время — тогда еще не было феминистского движения.

Вспомнив некоторых студентов своего курса и мистера Морено, Мики не могла сдержать улыбку.

— Мики, можно задать вам очень глупый вопрос? Почему вас зовут пластическим хирургом? Оперируя, вы пользуетесь пластиком?

— Нет. Это слово происходит от греческого plastikos, что значит создавать.

— Вот видите, — сказала Лорна, кивая Рут. — Сегодня я узнала нечто новое. Теперь пора расслабиться.

Официантка принесла Лорне ее коктейль, а Рут — кофе.

— Итак, — сказала Лорна, сделав глоток, — в прошлом месяце вас не было на барбекю у Кемпбеллов.

Джим Кемпбелл приходился Арни партнером, а мужу Лорны — финансовым консультантом.

— Меня вызвали в больницу. Я что-нибудь упустила?

— Ничего особенного. Но должна вас предупредить, дорогая, что Вистерия Кемпбелл пристает к вашему мужу.

— Что?! Вы, наверное, шутите!

— Я не шучу. Эта черная вдова, словно паук, положила глаз на вашего мужа.

— На Арни? Да будет вам, он не из тех мужчин, за которыми увиваются женщины.

Пока Рут тихо смеялась, Мики и Лорна переглянулись. Затем Лорна серьезно сказала:

— Правда, я очень рада, что встретилась с вами, Рут. Я все собираюсь позвонить вам. Хочу обсудить с вами одно дело.

— Ваше или мое?

— Оно касается нас обеих. Это и мое, и ваше дело. Вы читаете колонку доктора Чепмена?

— Вы имеете в виду колонку «Спросите доктора Пола»? Иногда, хотя Чепмен очень часто отвечает невпопад. Он отстал от жизни лет на двадцать.

— Я знаю, мы поняли это совсем недавно. Чепмен стар. Он работает в этой газете с тех пор, как Колумб открыл Америку. Прежнее руководство держало его, потому что он всех устраивал, но в «Клэрионе» происходят большие перемены, и мы решили, что нам нужен новый сотрудник, молодой, идущий в ногу с последними достижениями в медицине.

— Вы хотите кого-то предложить?

— Поскольку большинство писем приходят от женщин, мы решили переключиться на врача-женщину. Колонку можно переименовать — «Спросите доктора Рут».

— Что? Вы хотите предложить меня?

— Рут, во время приема пациентов вы все время отвечаете на вопросы, и, возможно, среди них есть много таких, которые задают доктору Чепмену. Всеобщее невежество ужасает!

— И не говорите!

— Доктору Чепмену задают много вопросов о полемике вокруг эстрогеновой терапии, о том, как правильно заниматься спортом, о последних достижениях в области фармакологии и хирургии. Что скажете, Рут? Это всего лишь еженедельная колонка. В редакции мы дадим вам письменный стол и помощника. Зарплата маленькая, но работа может оказаться интересной.

Мики заметила искорку в глазах Рут, неожиданное волнение, горячее желание взяться еще за одно дело, взвалить на себя новое бремя ответственности. Положительно Рут спятила, если согласится.

Но Рут вспомнила отца: речь ведь шла о медицинской колонке в газете. Он уже не сможет утверждать, будто у нее ограниченные интересы.

Операционная все еще была украшена картонными пилигримами, приклеенными к хромированным шкафам, а индюки из гофрированной бумаги венчали сосуды с эфиром для наркоза. Ни один праздник, сколь бы незначительным он ни был, не оставался незамеченным, ибо любое изменение вносило разнообразие в монотонный интерьер зеленой операционной.

Мики улыбнулась сестре-анестезиологу, хорошенькой молодой женщине с большими голубыми глазами, которые улыбались поверх маски.

— Доктор, когда я дам вам пентотал, считайте до ста в обратном порядке, — сказала она, ставя Мики капельницу. — И если вам удастся досчитать до восьмидесяти, вы выиграете бесплатную поездку на Гавайские острова.

— Я и так живу на Гавайях, — нетвердым голосом ответила Мики.

— Тогда отправимся на Северный полюс. — Анестезиолог повернулась на стуле. — Доктор Шапиро, мы готовы.

Рут стояла за дальним столом и осматривала лапароскопические инструменты, которые разложила операционная сестра. Она подошла к Мики и взяла ее свободную руку.

— Приятных снов, — сказала Рут через бумажную маску.

Мики предприняла слабую попытку обхватить пальцами руку Рут. Она почувствовала в горле вкус чеснока, означавший, что пентотал проник в организм, и начала шептать:

— Сто, девяносто девять, девяносто восемь, девяносто семь… девяносто семь… семь… семь.

Анестезиолог кивнула, подавая Рут сигнал, и пробормотала:

— Пациентам никогда не удается досчитать до девяносто пяти.

Джо Селби помогала операционная сестра. Когда задвинули стерильную ширму, во влагалище Мики ввели инструменты — крючок для манипулирования маткой и полую иглу для введения красящего вещества. Хирург сделал маленький надрез близ пупка, чтобы можно было ввести инструмент и ввел интубационную иглу у границы роста лобковых волос. Сначала надо было, чтобы углекислый газ поднял брюшную стенку. Когда газ стал поступать в брюшную полость и живот Мики начал медленно подниматься, Рут, стоявшая за пределами стерильного пространства, молча читала молитву.

Когда вдувание закончилось, Джо Селби ввел в таз Мики эндоскоп, через который собирался провести обследование. Наклонившись над стерильными занавесками, он приблизил глаз к окуляру, и в операционной наступила полная тишина. Пока врач тщательно обследовал мир, скрытый плотью, операционная медсестра стояла рядом, готовая подать нужный инструмент. Сестра-анестезиолог прослушивала сердце через стетоскоп, прикрепленный лентой к груди Мики. Дежурная сестра расстелила на полу простыню, куда можно будет бросать окровавленные губки, а Рут, затаив дыхание, наблюдала, как поднимается коричневая от йода кожа, и словно пыталась увидеть сквозь нее то, что видел Джо.

— Все выглядит нормально, — пробормотал он, рукой в перчатке передвигая стержень эндоскопа. — Никаких спаек. Слизистая оболочка матки чиста. Никаких рубцов. Рут, тело твоей подруги так и просится в учебники по медицине.

Рут чуть присела, закусив от напряжения нижнюю губу. Из репродуктора лилась мелодия «Лунной реки».

— Хорошо, Дорис, — доктор Селби обратился к операционной сестре. — Теперь метиленовую синьку.

Операционная сестра, державшая в руке большой пластиковый шприц с голубоватым красителем, обошла стол и встала меж поднятых ног Мики. Она подсоединила пластический конец шприца к полой игле и по знаку Селби начала медленно давить на поршень.

Рут напряглась и смотрела на согнутую спину Джо. Прильнув глазом к эндоскопу, он наблюдал за проникновением красителя, который двигался через матку по двум фаллопиевым трубам и, наконец, вышел из фимбрии. После этого краситель распылится и, не причинив никакого вреда, будет абсорбирован телом.

Голова Джо Селби чуть качнулась.

— Все в порядке, Рут. Закупорки нет. Хороший проток. — Он выпрямился и почти виновато сказал: — Похоже, ее трубы чисты и в норме.

Рут задрожала от гнева — гнева, порожденного досадой, напряжением и завышенными надеждами. Но это быстро прошло, и она подошла к столу, чтобы самой убедиться в этом.

Пока Джо Селби придерживал для нее эндоскоп, Рут наклонилась, обхватила себя руками, чтобы соблюсти условия стерильности. Сестра снова нажала на поршень, и спустя мгновение Рут заметила, как темно-голубой поток вылился из труб Мики.

— Черт! — прошептала она.

После того как она отошла от стола, доктор Селби сделал второй разрез на линии лобковых волос и ввел еще один лапароскоп.

— Я собираюсь кое-что проверить.

Стоять вдали от стола было все равно, что находиться во многих милях отсюда, ибо Рут не могла принять, участие в обследовании. Она лишь наблюдала, как врач вводит инструмент во второй надрез, снова смотрит в окуляр.

— Хорошо, Дорис, — сказал он. — Пожалуйста, добавьте красящего вещества.

Началось безмолвное, напряженное ожидание, пока он наблюдал, как краситель просачивается через хрупкую фимбрию — нежные «пальцы», которые создала природа, чтобы ввести яйцеклетку в трубу. Затем он захватил левую трубу, подвигал ею для лучшего обзора и подал знак добавить красителя. Точно так же, как и на правой стороне, голубой метилен вытекал и омыл белый яичник под фимбрией. Только…

Ничего подобного не произошло.

Дернув головой и заморгав, чтобы лучше видеть, Джо нахмурился и сказал:

— Дорис, еще раз. — И опять прильнул к окуляру.

Сомнений не было. Краситель не омывал яичник.

— Рут, иди сюда и посмотри на это!

Рут приблизила глаз к окуляру, а Джо Селби манипулировал захватом. Когда появился краситель, Рут заметила маленький пробел между трубой и яичником. Столь незначительный пробел, что его можно было и не заметить, если не манипулировать трубой.

Рут подняла голову.

— Как ты думаешь, что это? Рубец?

— Или незначительная врожденная деформация.

Рут почувствовала, как по ее ногам бежит электрический ток и вторгается в тело. Остался шанс!

Мики еще до операции подписала согласие на операцию в случае, если что-то обнаружится, так что операционная бригада не теряла времени. Лапароскопические инструменты убрали, занавески сняли, и две медсестры стали готовить все к лапаротомии. Одна сестра опустила ноги Мики, другая начала открывать пакеты с инструментами и шовным материалом, анестезиолог сняла с лица Мики кислородную маску и ввела ей в горло эндотрахеальную трубку. Спустя восемь минут доктор Селби делал надрез «бикини», а Рут держала наготове губку и термокаутер.

Они нашли мелкую деформацию в конце трубы, слишком крохотную, чтобы заметить невооруженным глазом, но достаточно значительную, чтобы стать причиной бесплодия.

Во время нормальной овуляции, когда яйцеклетка выталкивается из яичника, она короткое время плывет в жидком пространстве. Фимбрия ближайшей фаллопиевой трубы, возбужденная гормонами, начинает первоначальный танец в виде серии сокращений, которые создают поток, тянущий яйцо к вибрирующим «пальцам». Оказавшись у входа трубы, яйцеклетка нежно проталкивается вдоль узкого прохода, в котором она либо оплодотворится спермой, либо распадается и удаляется во время менструации. Однако доктор Селби и Рут установили, что фимбрия левой трубы из-за небольшой деформации спуталась. Вместо того чтобы тянуться к яйцеклетке и вводить ее в трубу, «пальчики» отталкивали ее. Маленькое отверстие, расположенное с другой стороны фимбрии, возникшее, скорее всего, во время рубцевания, пропускало краситель, создавая иллюзию во время тестов Рубина и рентгенографии фаллопиевых труб и матки, будто труба функционирует нормально.

У Рут чуть голова не закружилась от облегчения. Пока доктор Селби молча работал при помощи микроскопа, освобождая фимбрию самыми чувствительными инструментами и зашивая побочное отверстие глазным швом, Рут едва сдерживала волнение.

— Мики, я думаю, что у тебя овуляция, скорее всего, происходит чаще с левой стороны. Или даже только с левой стороны. С некоторыми женщинами такое бывает.

Обе неторопливо прогуливались, вдыхая бодрящий декабрьский воздух. Земля, на которой стоял дом Рут, была засажена лиственными и хвойными деревьями и кустарниками, между которыми виднелись клочки жесткой, замерзшей земли.

— Обследования показали, что у тебя все в порядке. У тебя происходит овуляция, но на закупоренной стороне яйцеклетки так и не достигают трубы.

Мики смотрела, как изо рта Рут облачками вылетал пар. Такого на Гавайях никогда не увидишь! В последнее время Мики начинала замечать подобные мелочи. Она слышала о таком явлении от пациентов, вернувшихся к жизни с того света. Люди, которые умерли и воскресли, отличались большей остротой чувств. Сейчас Мики замечала все: например, похожую на колючки текстуру ткани пальто, звенящий звук древнего ручья, находившегося в конце владений Ротов, даже запах едкой корицы, которой Бет посыпала свежеиспеченный тыквенный пирог.

Завтра Мики возвращается на Гавайские острова. Чтобы предотвратить рубцевание и закупорку только что зашитой трубы, доктор Селби оставил расширитель, крохотный кусочек безвредного силикона, вокруг которого труба будет расти и укрепляться. Через месяц Мики снова приедет сюда, и он сможет удалить его. Затем, как он сказал ей в больнице, «больше не будет никаких препятствий для того, чтобы вы немедленно зачали».

Тем не менее она укротила свои эмоции. Было слишком соблазнительно и легко снова дать волю прежним надеждам и мечтам. Лучше всего блюсти осторожность, не давать волю чувствам. Мики пока ничего не писала Гаррисону. Она хотела обо всем рассказать при встрече.

— Конечно, ты понимаешь, что нет никаких гарантий, — продолжала Рут.

Наконец обе подошли к ручью в конце владений Рут, нашли валун, усеянный иглами сосны, и уселись на него. Зимнее солнце пробивалось через ветки и мелькало пятнами на их лицах, пока обе разговаривали.

— Гарантий не даст никто. Мики, ты это знаешь. Но могу честно сказать, мы сделали все, что могли. Думаю, есть основания надеяться на успех. — Она залезла рукой в карман пальто и вытащила маленький узелок. — Мики, я хочу, чтобы ты взяла вот это.

На ладони ее руки лежала простая коробочка, перевязанная веревкой. Мики взяла ее и открыла. В гнезде из бумажных салфеток лежал зелено-голубой камень — бирюза величиной с серебряный доллар.

— Это старинный камень, Мики. Ему много столетий. Мне в прошлом году подарила его пациентка, женщина, которая из-за токсикоза чуть не потеряла ребенка. Считается, что камень приносит удачу его владельцу, но этой удачей можно воспользоваться лишь один раз.

Мики пристально рассматривала камень. Он был синий, как яйцо малиновки, и к его центру сходились забавные линии, которые на первый взгляд напоминали женщину с протянутыми руками, но при более тщательном рассмотрении казалось, будто две змеи свернулись на дереве. Позади камень обрамлял желтый металл, на котором значилась какая-то надпись на иностранном языке, но она так стерлась, что прочитать ничего не удалось.

— Клянусь, Мики, этот камень был бледного цвета, когда женщина подарила его мне. Но теперь он стал ярко-синим.

— Рут, значит, ты не воспользовалась удачей?

— У меня удач хоть отбавляй. Я хочу, чтобы камень хранился у тебя. — Рут протянула руку и сжала пальцы Мики вокруг камня. — Мне хочется, чтобы он оказался при тебе в ту ночь, когда ты вернешься к Гаррисону.

Обе широко улыбнулись, и слезы потекли по их щекам.

Часть шестая

1985–1986

30

Сондра открыла старый стерилизатор, выхватила горячее яйцо и разбила его о стену. Оно было таким крутым, что желток посинел. А это означало, что инструменты стерильны. Надев старомодные резиновые перчатки, она вытащила поднос с дымящимися инструментами и понесла их к операционному столу.

На улице стоял изумительный июньский день, окна операционной были распахнуты, и кругом гулял нежный благоухающий ветерок, — в «настоящих» больницах это считается смертным грехом! — а над головой лениво вращался вентилятор, отгоняя мух от стерильного пространства.

Сондра работала одна. Она собиралась продезинфицировать инфицированную рану на руке старейшины племени таита.

Подруги давних лет вряд ли узнали бы женщину в тропическом хирургическом костюме из коротких брюк и туники без рукавов. Кожа Сондры приобрела темно-коричневый оттенок, свойственный столь многим коренным жителям Африки, а черные волосы она свернула спиралью и перевязала на макушке пестрым платком из яркой африканской ткани. Обратившись к пожилому человеку на операционном столе, она заговорила на почти безупречном суахили.

— Все в порядке, уважаемый. Вот немного сока от духа сна, чтобы ваша рука задремала.

А через минуту она услышала жужжание «Сесны», которая проносилась над посадочной полосой, чтобы спугнуть животных. Сондра подняла голову и улыбнулась. «Как хорошо, доктор Фаррар, — подумала она, — сегодня ты у меня поспишь, а то я привяжу тебя к кровати!»

Бедный Дерри! Он мчался то туда, то сюда, доставляя лекарства в отдаленные поселения, страдавшие от засухи, помогая правительственным силам проводить дезинфекцию в районах, охваченных малярией, и почти не находил свободной минуты для себя. «На Сейшельских островах времени для отдыха будет предостаточно», — не раз заверял он Сондру. Там, на островах Индийского океана, они вместе собирались провести первый настоящий отпуск.

Она от кого-то слышала, что спустя некоторое время мужья и жены устают друг от друга, становятся скучными и самодовольными. Медовый месяц кончается, и начинается жизнь, когда супругам приходится терпеть друг друга. С ней и Дерри такого никогда не случится! Они женаты уже более одиннадцати лет, а он волнует ее так же, как много лет назад.

Она побежала встречать его по пыльной посадочной полосе. Дерри держал сумку с почтой и мешочки с сахаром.

Когда оба, взявшись за руки, шли к территории миссии, Сондра заметила, что он хромает сильнее прежнего.

— Что новенького, доктор Фаррар? — спросил он, прижимая жену к себе.

— Ничего особенного, доктор Фаррар.

Сондра едва сдерживалась. Она хранила секрет, самый замечательный секрет, и ей очень не терпелось открыть его. Но не сейчас, а только после того, как он смоет красную пыль и разомнет свои косточки в горячей ванне.

— Папа! Папа!

Из школы вприпрыжку выбежал малыш, точная копия Дерри. Пятилетний Родди был так похож на отца, что любому было ясно, как мальчик будет выглядеть взрослым. Он унаследовал все, за исключением янтарных глаз — они достались ему в наследство от матери.

Дерри подхватил сына на руки. Сондра прижала руки к животу. Это был ее секрет: скоро им придется делить свою любовь со вторым ребенком.

— Пойдем, Родди, — сказала она, избавляя мужа от визжавшего ребенка. — Папе надо отдохнуть.

Родди скакал впереди родителей, из-под коротких штанов цвета хаки сверкали грязные ножки.

— Нжангу говорит, что сегодня у нас будет чай с джемом! Он говорит, что украл его у противного старика Гупты Сингха!

Сондра бросила на него сердитый взгляд, но мальчик уже побежал сообщить о приезде отца.

— Думаю, Нжангу надо следить за тем, что он говорит в присутствии детей, — посетовала она.

Дерри пожал плечами. С этим ничего нельзя было поделать. Предубежденность к индийцам глубоко укоренилась в сознании кенийцев. Гупта Сингх был владельцем торгового поста, с которым миссия имела дело. Это был старый индиец, который предпочел остаться в Кении, когда тысячи его соотечественников бежали назад в Индию после захвата власти Кенияттой. Сингх был злейшим врагом Нжангу. «Индийцы размножаются как кролики, — часто говаривали старики из племени кикуйю. — И они могут питаться одним запахом промасленных тряпок!»

В последнее время Сондра тревожилась все больше: Родди перенимал от Нжангу немало плохого и научился от местных детей вести себя как дикарь. Когда она рассказала Дерри о своем беспокойстве и спросила, хорошо ли они поступают, растя своего сына в таком месте, тот возразил: «Видишь, я вырос в Африке, и это мне нисколько не навредило».

Сондра надеялась, что время, которое они проведут на Сейшельских островах, пойдет сыну на пользу. Да к тому же сестричка или братик обычно вселяют в старшего ребенка чувство ответственности.

Сондра думала о том, когда сообщить эту новость Дерри. Сегодня вечером, после ужина.

В мире, где жирафы, слоны и львы гуляют за домом, нет ничего удивительного, если малыш увлекается охотой на обычного грызуна. Как раз сейчас Родди и Зебедиа, сын Каманте, вооружившись палками и воображением, преследовали одного грызуна.

Разница в возрасте между двумя мальчиками составляла один месяц, но это было важно. Поскольку Родди был старше, ему и надлежало изложить план охоты. Они крались за церковью, вытаптывая клочок земли Элси Сандерс, засаженный клубникой. Как и их отцы, мальчики были, словно братья. Как Дерри и Каманте одно время были неразлучны, так Родди и Зебедиа проводили все свободное время вместе, а поскольку первый родился на месяц раньше и был чуточку выше ростом, он всегда и играл роль вожака.

— Зеб, иди вон туда, — шепнул он другу, указывая палкой. — Грызун спрятался под кустом. Выгони его оттуда, а я огрею его по башке!

Зеб выполнил приказ, считая, что играет очень важную роль в охоте.

Взрослые расположились в общей комнате и слушали новости, которые Дерри привез им из Найроби, читали долгожданные письма, пили чай. В Найроби Дерри зашел в бюро путешествий и забрал билеты для предстоящей на следующей неделе поездки. Сейчас он передал преподобному Сандерсу копию маршрута их вояжа.

— Мы вернемся через две недели. Лечебница будет находиться в надежных руках. Доктор Бартлетт обладает необходимой квалификацией и за время нашего отсутствия позаботится обо всем…

Теплый воздух пронзил крик. Все головы повернулись к открытым окнам. Дерри вскочил первым. Когда все устремились к двери, новые крики нарушили спокойствие дня. Пронзительные детские крики, полные ужаса.

Родди ковылял по территории миссии и размахивал руками.

— Оно схватило Зеба! — кричал он. — Оно схватило Зеба!

Дерри побежал в ту сторону, куда указывал сын. Сондра опустилась на колени и схватила Родди за хрупкие плечи.

— Родди, что ты говоришь? Что произошло?

Лицо мальчика побелело, глаза были похожи на две черные дырки.

— Чудовище! Оно схватило Зеба! Оно убило его!

Каманте, напуганный криками, побежал вслед за Дерри, его молодая жена застыла от ужаса в дверях своей хижины.

К тому времени, когда собралась небольшая толпа людей, из-за церкви появился Дерри с рыдающим Зебедией на руках.

Сондра подбежала к нему:

— Что произошло?

— Его укусила крыса.

Сондра взяла в руки черное круглое личико и увидела несколько крохотных красных ранок, из которых сочилась тонкими струйками кровь.

— Ничего, Зеб, — вполголоса утешала она, едва поспевая за Дерри, который нес мальчика в лечебницу. — Все будет хорошо. Ты просто испугался.

Как только мальчика уложили на стол, Сондра тут же приступила к дезинфекции ран. У нее дрожали руки. Больше не было сказано ни слова, но она знала, о чем думает Дерри. Бешенство.

К тому времени, когда Дерри достал медицинскую сумку и наполнил шприц, Каманте уже стоял рядом с сыном, держал его маленькие ручки и ласково утешал на суахили.

Дерри в уме произвел быстрый расчет: полмиллиграмма сыворотки эмбриона утки на килограмм веса мальчика. Сначала надо пропитать кожу вокруг и под укусами, затем дать начальную дозу, предваряющую лечение от бешенства. При множественных укусах головы и лица, особенно у детей, время играло решающую роль.

Когда процедура была закончена и сестра перевязывала бинтами голову Зебедии, Дерри взял Сондру за руку и вывел из помещения.

— У нас не хватает сыворотки, — тихо сказал он. — Я свяжусь с Вои и узнаю, нет ли у них сыворотки.

Застыв на месте, она смотрела, как Дерри уходит. Затем обернулась и заглянула через дверь. Теперь Зебедиа немного успокоился, боль прошла, остался лишь испуг. Видно, мальчики загнали крысу в угол, и та укусила Зебедию. Поскольку нельзя было исключить вероятность, что крыса страдала бешенством, Зебедии теперь предстояло сделать серию из двадцати трех инъекций.

Выйдя из лечебницы, она застала Родди, который робко стоял под фиговым деревом и ковырял землю пальцами ноги. Взглянув на его жалкий вид и виноватое выражение лица, Сондра догадалась, что именно он был зачинщиком охоты на крысу.

Сондра присела перед ним на корточки и вытерла ему слезы.

— Родди, Зеб поправится. Ты не должен чувствовать себя виноватым. Пусть это будет тебе уроком, верно?

— Да, мам.

— А теперь пойдем навестим Зеба и пообещаем оставить ему немного джема, — она обняла Роди. — А затем подумаем, какой красивый подарок привезти ему с Сейшельских островов.

При этих словах пятилетний Родди просветлел и, ухватившись за руку матери, дал ей не одно обещание стать хорошим мальчиком.

Сондра нашла Дерри в общей комнате как раз в тот момент, когда он отключил радиосвязь.

— Все зря, — устало сказал он. — У них нет сыворотки.

— Тогда свяжись с Найроби. Пусть они пришлют сыворотку.

— Я нашел другой выход. Я отправлюсь туда сам.

— Но они ведь могут прислать сыворотку!

— Не думаю, что они успеют вовремя.

Сондра нехотя кивнула головой в знак согласия. У них часто бывали нестыковки с поставками медикаментов. Либо присылали не то лекарство, либо его забывали под палящим солнцем, либо оно приходило слишком поздно. Сондра видела, что Дерри тревожат тяжелые думы: ведь Зебедиа сын его лучшего друга, и мальчик ему не менее дорог, чем собственный.

— Сондра, утром мы должны начать серию уколов. Я отправляюсь сейчас.

— Пусть один из водителей отвезет тебя.

— В таком случае я доберусь до Найроби, когда все уже будут крепко спать. Я полечу на самолете.

— Дерри, надо отдохнуть.

Он улыбнулся и погладил ее по руке:

— Это ненадолго. Я вернусь к ужину.

Несмотря на недостаток времени, Дерри тщательно проверил самолет и заправил его горючим. Он уже собирался взлететь, когда Сондра появилась на взлетной полосе.

— Как он? — спросил Дерри, беря дорожную куртку, которую она принесла.

— Уснул. Я дала ему успокаивающее. Дерри, надеюсь, что вакцина не понадобится.

Дерри крепко обнял Сондру:

— Подогрей для меня ужин.

— Я боюсь за тебя, Дерри. Ты слишком много работаешь.

— Зато подумай, как я отдохну на Сейшелах!

Сондра отошла и прикрыла рукой глаза, Когда пропеллеры начали вращаться и самолет покатился. Дерри повел его к концу взлетной полосы, занял стартовое положение, помахал Сондре и прибавил скорость.

Подпрыгивая и грохоча, самолет устремился вперед. Сондра махала обеими руками, когда «Сесна» набирала скорость. Когда самолет разогнался до семидесяти миль в час, Дерри потянул назад ручку управления.

Сондра заметила эту тень раньше него — черный комок, глубокий сон которого прервал приближавшийся самолет. Существо вскочило на все четыре лапы. Сондра увидела, что левое шасси задело гиену и отбросило животное. Она видела, что самолет страшно накренился, потеряв равновесие, видела, как левое крыло опустилось и задело землю, самолет сделал сумасшедший поворот, а спустя мгновение врезался в землю и вспыхнул.

Сондра в ужасе застыла, затем бросилась к самолету.

— Дерри! — пронзительно закричала она. — Дерри!!!

31

Арни невольно поймал себя на том, что снова ищет ее взглядом. Ему этого не хотелось, но он не мог ничего с собой поделать. Он искал молодую женщину, которая последние несколько недель все время пристально глядела на него.

Все началось довольно невинно. Когда каждое утро садишься на один и тот же паром, начинаешь узнавать постоянных попутчиков, которым каждый день машешь рукой, с которыми обмениваешься мнениями о погоде. Их имена так и остаются тайной, но не беда.

Эта женщина ничем не отличалась от всех других: около полугода назад она начала переправляться в Сиэтл на пароме — вместе со всеми спускалась по трапу, занимала место в отсеке для курящих и во время тридцатиминутного плавания через узкий залив читала «Пост Ителлидженсер». Тогда Арни не обращал на нее внимания, поскольку, подобно другим пассажирам, был занят мыслями о предстоящем дне, перебирал в памяти свой деловой график, отмечал клиентов, с которыми намечались встречи, думал, как поступить с налоговым аудитом Стена Фергюсона, пока однажды не почувствовал, что она пристально разглядывает его. Что ж, возможно, что он сам дал ей повод, когда отсутствующим взглядом смотрел в ее сторону. Все напоминало глупую игру, когда совершенно незнакомые люди поглядывают друг на друга: один посмотрел без всякой причины или отсутствующим взглядом, а второй это заметил. Очень скоро оба украдкой поглядывают друг на друга.

Так продолжалось уже несколько недель, и с тех пор они не прекращали эту игру ни утром, ни вечером.

Любопытство Арни росло. Кто она? Чем занимается в Сиэтле? Он решил, что женщина, должно быть, секретарша или работает в каком-то учреждении, потому что всегда аккуратно одевалась и не носила неуклюжей «нацеленной на успех» одежды, смотревшейся ужасно вульгарно на женщинах-администраторах, которые пользовались этим паромом. Живет ли она на острове Бейнбридж или едет из Сукуомиша либо Китсапа? По ее внешнему виду можно было предположить, что женщина живет в резервации тех мест. Большинство индейцев, пользовавшихся паромом, жили там.

А она была красива. Чудесное круглое лицо, подобное полной медно-красной луне, обрамленное длинными черными волосами. Как ни удивительно, это лицо было и наивным, и экзотическим. На вид он дал ей двадцать пять или двадцать шесть лет. Она была миниатюрна, изящно сложена и застенчива, но Арни подозревал, что девушка эта не робкого десятка. В больших светлых подернутых влагой глазах, обрамленных густыми черными ресницами, что-то пробивалось сквозь застенчивость, что-то такое, что и заставляло думать: она самоуверенна и храбра.

И вот в это бесподобное утро на северо-западе Тихого океана, когда оранжево-розовое солнце выплывало из пелены тумана у края залива и вода окрасилась в темно-синий цвет, а далекая линия горизонта светилась искрящимися огоньками, в это раннее утро, когда дышалось легко и впереди маячили новые возможности, Арни Рот выбрался из своего микроавтобуса и снова поймал себя на том, что наблюдает за индианкой.

Арни взглянул на часы. Время все больше занимало его мысли, и он знал это. Отмечать, сколько лет прожито, — одно дело, но считать прожитые дни и часы, просыпаться, думая, как быстро летят минуты, вставать с мыслью: «Мы проводим во сне одну треть своей жизни» — это уже означает, что беда не за горами. С каких пор он помешался на времени? В последний день рождения, когда ему исполнилось сорок, восемь и когда он, задувая свечи, увидел в тумане грядущего большую пятерку с нулем — возраст, до которого осталось каких-то два года.

«Мне стукнет пятьдесят, а что замечательного произошло в моей жизни? На что растрачена моя юность?»

Арни Рот начинал думать, что он родился уже взрослым человеком. Оглядываясь назад, он вспомнил ничем не примечательное детство в Тарзане. Маленький тихий мальчик рос в совершенно непримечательной среде; спокойно, почти тоскливо прошел этап половой зрелости и отрочества — не было ни угрей, ни эротических снов, — затем был колледж и (хочется зевнуть) школа бухучета, серая жизнь с редкими взлетами и скучной чередой дней. Из него получился самый заурядный парень, проводящий заурядную жизнь за своим калькулятором. Затем в эту жизнь вошла Рут Шапиро и все изменила.

В течение совсем короткого времени Арни познал возбуждение, вкус необычного, пока встречался с Рут, спал с ней. Она была такой откровенной, страшно либеральной, собиралась стать врачом — и какое-то время Арни думал, что его серая жизнь изменится навсегда. Но оказалось, что этому не бывать. После того как он женился, взял ссуду и занялся пеленками, его прежде спокойная жизнь холостяка вошла в весьма предсказуемое русло.

Вот и голубое «вольво». Вернувшись к действительности, Арни захлопнул дверцу, запер ее, и, взяв портфель, направился к причалу парома.

Толпа росла, собирались все, кто переправлялся из Бейнбриджа в Сиэтл, и ждали, когда их поведут по трапу на паром. Пристроившись в первых рядах толпившихся людей, Арни чувствовал ее позади себя: она не рвалась вперед. Арни представлял хорошенькое личико, окруженное, словно нимбом, повязанным на голове платком. Он едва сдерживался — так хотелось обернуться и отыскать ее.

Паром дал гудок. «Паром пукнул», — говаривали все. Один короткий гудок означал, что паром вот-вот отчалит, более долгий — что он уже отчалил и опоздал тот, кто в этот момент бежал вниз по трапу. Перемены ради Арни остался на палубе, в это утро у него не было желания сидеть в обществе «белых воротничков», у которых сползали носки, или с теми, кто держали в руках корзинки «Джо» с обедами и вытянули ноги на сиденьях. В это прекрасное свежее утро паром оставлял серебристую полосу на гладкой, как стекло, воде. Арни очень хотелось взглянуть на горы, резко выделявшиеся на горизонте, Олимпийские горы и Каскады, которые вчерашний шторм припорошил новым слоем снега.

Сегодня паром то дергался, то качался, словно плавание происходило во время штормового прилива, а ведь вода была совсем спокойной. Похоже, снова что-то случилось с двигателями. Арни поежился от холода, но не собирался входить в закрытое помещение. Она была там, и ее большие глаза устремятся к нему, словно два дрожащих мотылька.

Его мысли вернулись к Рут. По правде говоря, он в последнее время много думал о ней, возможно, потому что девушка на пароме все время вторгалась в его мысли. Всякий раз, когда Арни думал об этой загадочной молодой женщине (сейчас он импульсивно повернулся и увидел, что та смотрит на него сквозь затуманенное морем стекло, и отвернулся), он старался вытеснить ее мыслями о своей жене.

«Рути, Рути, куда мы идем? Разве мы этого хотели? Таково ли было наше намерение тринадцать лет назад? Разве мы женились ради того, чтобы вести однообразную и скучную жизнь?» Она в этом не виновата, Арни ни в чем не винил Рут. В том, что семейная жизнь стала монотонной, виноваты они оба. Он не мог решительно утверждать, что их жизнь стала монотонной. Скорее, слишком непредсказуемой — вызовы во время просмотра кинофильма, во время ужина в ресторане или на вечеринке. Возвращаясь домой, он не знал, найдет ли там жену и не придется ли ему нянчить девочек. Было время, когда они часто ссорились из-за этого. Арни негодовал из-за рубашек без пуговиц, подгоревших ужинов и прерванных вечеров. Но он скоро понял, что ссоры не помогут, ничто не изменится, и в какой-то момент сдался, найдя приятное успокоение в смирении.

Даже интимная жизнь его не тревожила. С рождения Лии семь лет назад, когда оба согласились, что детей больше не будет (это было осторожное, неопределенное согласие), интимная жизнь Арни и Рут постепенно угасала и сейчас почти прекратилась. Арни никогда не настаивал на сексуальной близости. Она иногда пробуждалась то случайно, то когда изредка у кого-то появлялось желание. Это была удобная сексуальная жизнь давно женатой пары, и Арни подозревал, что так оно бывает с большинством семейных пар после стольких лет совместной жизни.

Арни осторожно повернул голову и оглянулся через плечо. Она читала свою газету и курила. Все индейцы курили. Когда она подняла голову, он тут же отвел взгляд. Она замужем? Может, у нее есть дружок, много дружков?

Арни Рот, такой кризис наступает, когда прожита половина жизни. Все ясно как день. Так бывает, когда мужчина начинает считать волосы на голове, застегивает ремень под округлившимся брюшком и высматривает молоденьких женщин на пароме…

«Куда она ходит каждый вечер? Она все время ездит на “вольво” и раньше всех уезжает со стоянки…»

Девочки взрослеют так быстро, что это тревожит. Не успеешь оглянуться, как дети навсегда покинут дом, и тогда они с Рут впервые за свою совместную жизнь останутся одни.

«О боже, неужели я страшусь этого?»

Порыв ветра коснулся холодного лица Арни, и он подумал, что пора войти в каюту. Когда он открыл двери, его обдал спертый, пропитанный табачным дымом воздух. Арни силой воли заставил себя не смотреть в ее сторону.

Он устроился на сиденье и сосредоточился на приятном. В конце недели дома будут отмечать день рождения Рут, а он все еще не купил подарок. Сегодня во время обеденного перерыва самая пора присмотреть его. Для этого подойдет рынок на Пайк-стрит. Надо купить нечто особенное. Как-никак Рут стукнет сорок. Неужели женщины также испытывают кризис, когда позади остается половина жизни? Или же им вместо этого приходится справляться с проблемами климакса? Женщина ничего не может поделать с ними, но мужчина, в сорок восемь лет заглядывающийся на индейских девушек, ставит себя в глупое положение.

Потолок из панелей грохотал, когда паром обогнул последний мыс и вошел в Игл-Харбор. Раздался долгий гудок, за ним последовали два коротких, означавших, что паром прибыл. Все тут же встали с мест и начали потягиваться. Арни посмотрел на нее. Их взгляды встретились.

Оба тут же отвели глаза.

— Миссис Ливингстоун, вся проблема заключается в вашем муже. Его сперма обладает слишком низким потенциалом.

Женщина, сидевшая на плетеном диване в кабинете Рут, начала заламывать руки.

— Доктор, ему такой ответ не понравится. Он… очень горд.

Рут склонилась над медицинской картой женщины, чтобы скрыть недовольное выражение лица. Мужчины! Они всегда готовы винить жену в том, что у той нет детей, хотя в 40 процентах случаев виноваты они сами. Мужья либо сердито глядят на жен, либо жалеют их, либо снисходительно гладят их по головке, но стоит только намекнуть, что причину надо искать в них, как они тут же поднимают шум.

— Миссис Ливингстоун, ваши трубы чисты, овуляция у вас происходит регулярно, слизь не слишком кислая и не содержит антител к сперме. Собственно говоря, вы относитесь к тем женщинам, которые легко беременеют. Если хотите, я вместо вас объясню это вашему мужу.

Женщина побледнела. Обратиться к доктору Шапиро ей было отнюдь не легко, а взять у Фрэнка сперму на анализ — почти невозможно: «Чего ради она сомневается в моей потенции? Это ведь ты не способна забеременеть!» А теперь сообщить ему такое…

— Подумайте об этом, миссис Ливингстоун, — сказала Рут, закрывая карту. — Если вы считаете, что так будет легче, я могу порекомендовать вашему мужу специалиста-мужчину…

— Это можно вылечить? Для Фрэнка можно что-нибудь сделать?

Рут скрестила руки на столе:

— Миссис Ливингстоун, к сожалению, сам факт, что мужчины могут быть виноваты в бесплодии семейной пары, признан совсем недавно, и поэтому медицина еще не успела найти для них столь же действенных средств лечения, как для женщин. Может быть, у вашего мужа гормональная недостаточность. В таком случае найдутся лекарства, поднимающие потенциал спермы. Не исключена также возможность расширения вен семенного канатика: наличие варикозной вены на семенном канатике может понизить потенциал спермы и вдобавок уменьшить ее мобильность. В большинстве случаев это удается исправить хирургическим путем…

Через пятнадцать минут Рут, приняв последнего пациента, снова осталась одна в своем кабинете. Перед ней лежала куча бумаг, требующих внимания. Вчера она сидела допоздна за последней кучей писем для рубрики «Спросите доктора Рут» и отобрала из них четыре самых типичных. Иногда она получала письма «с приветом», однажды даже непристойное послание, да еще несколько не имеющих отношения к ее рубрике (страдающий от безнадежной любви просил совет). Из остальных писем ей надо было отобрать те, которые могут быть самыми привлекательными для читателей газеты, да к тому же такие, которые можно объединить в одно «письмо» и сразу ответить на многие вопросы.

Для колонки, которая будет опубликована в понедельник, она решила выделить риски, связанные с пользованием некоторыми средствами гигиены — мылом, шампунем и дезодорантами, призывая читателей обращать внимание на ингредиенты, которые перечисляются на этикетках, но в то же время не стала упоминать определенные торговые марки. Рут часто прибегала к такому приему, когда поджимало время, — посвящала колонку одной теме, ибо так было легче провести исследование, да и писать гораздо быстрее. В последнее время этот прием ее выручал, так как казалось, что письма накапливаются быстрее, чем Рут успевала заняться ими.

Если она что-то не успеет сделать сегодня, поскольку сегодня собиралась ее группа поддержки, завтра будет возможность все закончить. Хотя нет, завтра ведь у нее день рождения. Ну тогда, возможно, в воскресенье, если Арни несколько часов погуляет с девчонками…

Когда зазвонил телефон, Рут нахмурилась. Она велела секретарше в приемной беспокоить ее только в чрезвычайном случае.

— Да? — произнесла она в трубке.

— Извините, доктор, по первой линии звонит ваша сестра.

Рут нахмурилась: за восемь лет частной практики сестра ни разу не позвонила ей на работу. Что случилось? Рут нажала соседнюю кнопку и услышала тихий плач на другом конце провода.

— Джуди, что стряслось?

— Это папа. Сердце. Час назад.

Руки и ноги Рут окаменели.

— Где он? В какой больнице? Кто-нибудь остался с мамой?

— Его поместили в кардиологическое отделение. Мама с ним, Сэмюэль тоже. Рут, он не приходит в сознание!

— Успокой маму. Уложи ее спать, если сможешь, и попроси Сэмюэля поухаживать за ней. Я скоро буду у вас.

Арни любил рынок на Пайк-стрит. Всякий раз, приходя сюда, а это случалось нечасто, он неторопливо прогуливался среди небольших магазинчиков, заходил в кафе «Афинянин», втискивался в крохотную кабинку рядом с окном, чтобы можно было смотреть на залив, и ел питу, фаршированную мясом барашка и рисом. Хотя сегодня времени для посещения «Афинянина» оставалось в обрез, он все же не стал бегать вверх и вниз по лестницам, по многолюдным проходам, дворам, где множество «художественного» люда торговало свечами, стегаными одеялами и гравюрами. Все здесь напоминало ему фермерский рынок Лос-Анджелеса, только этот был покрупнее, и, поскольку находился всего в одном квартале от прибрежной части города, в нем царила почти морская атмосфера.

Что же купить Рут на день рождения? Она не любила чисто декоративные вещи вроде пластиковых растений и безделушек. У любого предмета должно быть свое предназначение, иначе ему не место в доме. Ну это не проблема. Большинство этих изделий ремесленного производства служили какой-нибудь полезной цели, вроде юбок из батика или плетеных подставок для растений. Однако после получасовых хождений Арни все начало казаться однообразным. Он хотел найти нечто единственное в своем роде. Практичное, но уникальное.

Арни уже был готов бросить поиски и вернуться на работу, как очутился перед художественной галереей. Собственно, его внимание привлекла выставленная на витрине картина, написанная масляными красками — поразительно яркий портрет старого индейского вождя, в котором мастерски решена игра света и тени, рождающая определенное настроение. Практичной эту вещь не назовешь, но она захватывала дух. Арни наклонился и взглянул на цену. Тысяча двести долларов. Он отвернулся и начал разглядывать другие вещи. Еще одна картина, написанная маслом, поразительный орел, вырезанный из дерева, киты из песчаника, безделушки из слоновой кости, индейские одеяла ручной работы. Арни не знал, как Рут относится к искусству коренных американцев. Неплохо бы зайти внутрь.

Арни сразу заметил, что эту галерею не с чем сравнить: здесь было выставлено очень мало объектов, но все они освещались сдержанно и со вкусом. Знакомство с первыми несколькими ценниками подтвердило его подозрения: это место ему не по карману.

Он уже хотел было направиться к выходу, как с дальнего конца галереи прозвучал голос.

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

Арни обернулся. «Я буду вежлив. Взгляну на несколько вещей и скажу ей, что мне надо подумать».

Он застыл. Это была та самая девушка.

Если эта встреча удивила девушку не меньше, чем его, то она и бровью не повела. Она даже не подала виду, что узнала его.

— Вы ищете что-то конкретное?

О боже, какой у нее чудесный голос. А как она ходит! Плавно скользя по толстому ковру, она остановилась в трех дюймах от него, так что он видел ее крупным планом, мог рассмотреть каждую линию ее тела. А что это за аромат, который она источает?

— Да, — промямлил он. Арни пришлось откашляться. — Подарок. Я ищу подарок.

— Понимаю. — Она изящно скрестила руки на груди. — Подарок коллекционеру?

— Хм, нет. Просто кому-то, чей… день рождения приближается, и я…

Арни не мог заставить себя произнести слово «жена».

Девушка чуть повернулась и указала тонкой шоколадного цвета рукой.

— Большая часть предметов в нашей галерее сделана руками местных художников. Некоторые из них очень известны и признаны во всем мире. У нас также имеется несколько старинных вещей. Например, если вам по вкусу деревянная резьба в стиле племени квакиутл, то у нас найдется несколько изящных работ Вилли Сивида. — Она начала медленно удаляться от него, указывая сначала на картину, затем — на куклу в виде духа предков. — Может быть, вас больше интересует не отдельный художник, а конкретное племя. Или же вы предпочитаете определенный регион. Мы располагаем изделиями не только индейских мастеров Северо-Западного побережья. У нас также имеются несколько изящных образцов искусства пуэбло и жителей Великих равнин.

Девушка обернулась, и Арни почувствовал, как у него от воротника до линии волос все пылает. Он не расслышал ни единого ее слова и только смотрел, как при ходьбе ее прямые длинные волосы цвета воронова крыла развеваются, словно занавески.

— Видите ли, — он смущенно усмехнулся, — знаю, это покажется странным, но подарок должен быть практичным. Понимаете, он должен не только украшать жилище, но и иметь практическое применение.

Похоже, она не нашла в его словах ничего глупого.

— У нас есть красивые одеяла племени навахо. И корзинки ручной работы.

Она сделала несколько шагов вправо и опустила свою изящную руку на изумительное керамическое изделие, которое элегантно возвышалось на высоком белом пьедестале.

— Как красиво! — Арни подошел к изделию. — Это с Северо-Западного побережья?

— Как ни странно, племена Северо-Западного побережья не создают керамические предметы в подобном стиле. Обычно мы работаем в стиле пуэбло, используя мотивы Северо-Запада. Это, например, Грозовая птица, похищающая солнце.

Арни, который уже пришел в себя после потрясения, тихо засмеялся:

— Боюсь, мое невежество в индейском искусстве и фольклоре приведет вас в ужас.

Она улыбнулась:

— Как гласит легенда, бог неба, завладев солнцем, заточил его в коробке, позволяя светить лишь тогда, когда ему того хотелось. Поэтому Грозовая птица вызволила солнце из коробки и подарила его всему человечеству. Видите, у птицы есть рога и короткий изогнутый клюв.

Арни уставился на горшок. Тот был прекрасен. На поверхности горшка из красновато-коричневой глины был вырезан замысловатый мотив, отражавший только что упомянутую легенду. Черно-бирюзовая краска на рыжеватой глине завораживала взор. Это был огромный горшок. В нем поместилось бы одно из бензойных деревьев Рут.

Арни раздумывал, уместно ли справиться о цене, но она, похоже, угадав его мысли, очень осторожно подняла горшок и вложила его ему в руки. — Вы заметьте, что художник расписался на дне горшка.

Арни наклонил горшок и увидел вырезанную на глине подпись: «Анджелина, 1984». А рядом с ней ценник — 500 долларов.

— Ах… — Он вернул ей горшок. — Да, эта вещь как раз то, что я ищу…

— Этот горшок сделан вручную на гончарном круге, — сказала она, возвращая его на пьедестал. — Мало кто из художников сегодня использует этот традиционный метод и обжигает изделия в домашней печи. А вот там у нас имеются работы Джозефа Лоунвульфа, если вам будет интересно…

— Нет-нет. Эта работа — само совершенство. Мне просто надо немного подумать.

Боже, что я говорю? Мне эта вещь никак не по карману, а она, несомненно, получает комиссионные за все, что продает. Я ведь обнадеживаю ее на крупную продажу, а сам даже не собираюсь…

— Возможно, эта вещь для вас великовата. У нас есть другие произведения того же художника, поменьше размером, правда, на них рисунок не столь замысловат.

Пока она удалялась от него, Арни придумывал тысячу способов, как спокойно, словно невзначай, пригласить ее вместе отобедать. «Да нет же, какой ты дурак, надо пригласить ее на кофе, конечно, просто на чашку кофе! Понимаешь, всего лишь посидеть у воды, послушать, как кричат чайки, и поговорить…»

В дальнем конце магазина зазвонил телефон, испугавший их обоих.

— Извините меня, пожалуйста.

Арни смотрел, как она уходит, почувствовал, что к горлу подступает комок, и точно знал, что сейчас сделает. И он это сделал. Пока она не смотрела на него, Арни вышел из галереи.

Рут холодно смотрела на мужчину, лежавшего на больничной койке, словно тот был ей незнаком. Ее мать опустилась на стул рядом с койкой и громко плакала.

— Вчера вечером он сказал, что плохо чувствует себя. А я не слушала его, разрази меня Господь! Мне показалось, что твой отец снова жалуется на то, как я готовлю. Сегодня утром он собирался пойти на работу и свалился на пол, а я осталась с ним одна!

Вне этой палаты, за электронными дверями, изолировавшими кардиологическое отделение от остального мира, собиралась толпа Шапиро. По правилам кардиологического отделения к больному допускались лишь два посетителя, а поскольку мать Рут отказывалась покидать свое место у койки мужа, то остальных впускали по одному.

Трубки и мониторы не испугали Рут так, как остальных. Сейчас ее пугало то, что происходило внутри нее, — ужасные, ранящие как острие ножа эмоции вырывались из нее, точно призраки. От этих эмоций у нее закружилась голова. Ей показалось, что пол уходит из-под ног. Рут ухватилась за железную кровать и уставилась на прикрывшие неподвижные глаза синеватые веки, отвисшую челюсть, едва заметно поднимавшуюся и опускавшуюся грудь. «Ты не должен умереть! — отчаянно и настойчиво твердила Рут. — Разговор между нами еще не окончен».

Когда Рут собралась уходить, миссис Шапиро удержала ее за руку.

— Куда ты? Не смей уходить! Ты не должна оставлять отца вот так. Рут, ты же врач!

— Мама, если мы обе останемся, то другие не смогут навестить его.

— Тогда пришли Джуди. Сейчас мне нужна Джуди.

— Мама, другие тоже имеют право войти, на всякий случай.

— На всякий случай! На какой случай, я спрашиваю?!

— Мама, говори тише.

— Вот какая у моего мужа дочка! Только посмотри на себя — в глазах ни слезинки!

Рут увидела, что медсестра, стоявшая у мониторов, неодобрительно нахмурила лоб.

— Мама, это кардиологическое отделение. Мы должны вести себя тихо. Слезы я буду лить потом.

— Потом? Когда потом? Когда он умрет, боже упаси?

— Мама, если ты будешь продолжать в том же духе, я попрошу дать тебе успокоительное.

— Конечно, вот ты какая! У тебя совсем нет сердца! — Миссис Шапиро закрыла лицо носовым платком. — Ты всегда обижалась на отца. Одному Богу известно, почему ты так поступала.

— Мама…

— Рут, ты же знаешь, что это разбило его сердце! Ты поступила в медицинский колледж, а он хотел, чтобы ты завела семью. Ты разбила сердце отца, теперь он при смерти, а сердце матери сдает… Рут, ты только тем и занимаешься, что огорчаешь родителей!

Рут взглянула на лицо чужого ей человека, лежащего без сознания, и подумала: «Неужели я всю жизнь огорчала его? Что ж, тогда, наконец, я добилась своего. Его сердце разбито».

— Я пришлю Джуди.

Затем Рут, движимая неожиданным порывом, повернулась к койке, наклонилась так, что ее губы чуть не коснулись теплого, сухого уха отца и прошептала:

— Подожди…

Арни подумал, не сесть ли на более поздний паром, чтобы не видеть ее, но это ни к чему не привело бы. Что ему делать? Ехать на работу и возвращаться позже из-за того, что он вел себя как болван перед какой-то девчонкой, с которой даже незнаком? Лучше всего притвориться, что ничего не произошло. А ведь ничего и не произошло. «И может быть, — надеялся Арни, вечером спускаясь по трапу на паром, — она не заметила, как глупо я тогда вел себя. Похоже, у меня все получилось довольно складно, когда я признался в собственной неосведомленности. Женщинам ведь это нравится, разве не так? Когда мужчина признается, что у него есть хоть какая-то слабость?»

Было шесть часов вечера и все еще светло. Наступала зима с долгими, холодными ночами. Еще три месяца назад солнце всходило в 4:30 и заходило в 22:00. Но ночь медленно вытесняла день, и вскоре Арни будет уходить и приходить с работы в полной темноте. А сейчас он стоял на сильном ветру, его окружали горы, зеркальная гладь воды и голубое-голубое небо. Он уже тринадцать лет ездит на этом пароме. Почему же он именно сейчас, сегодня, разглядел этот дарованный Богом мир, окружавший его?

Арни не собирался смотреть на нее, он не будет смотреть. Но все равно посмотрел, но на этот раз она не обращала на него внимания. Она снова сидела в отсеке для курящих посреди индейцев, которые все дымили. Она что-то рисовала в блокноте, лежащем на ее коленях. Арни высмотрел все глаза, стараясь силой воли заставить ее поднять голову, но она не подняла, и он расстроился.

Итак, он все испортил. Он зашел в ее магазин и собственным языком продемонстрировал, как невежественен гринго в том, что для нее явно было очень важно. Как говорится, конец роману.

Спустя тридцать мучительных минут паром загудел: длинный и два коротких гудка. Голос из громкоговорителей объявил: «Внимание! Прибываем в Уинслоу, остров Бейнбридж». Арни присоединился к остальным усталым и голодным жителям Бейнбриджа, собравшимся на корме, и спешно поднялся по трапу к автостоянке, надеясь уехать раньше всех.

Арни сел за руль, пристегнулся и собрался тронуться с места, как снова увидел ее. Он продолжал беспомощно сидеть и наблюдал, как она пробирается через толпу, подходит к машине, бросает в нее свою сумку и садится за руль. Если она заметила его, то не подала виду.

«Ладно, — подумал Арни с тем же смирением, с каким капитулировал перед Рут. — Это может означать что угодно. Пора возвращаться к действительности».

Вдруг он заметил, что ее машина не заводится. Арки видел, как она выходит из машины, поднимает капот и смотрит на двигатель. Поддавшись неожиданному побуждению, он решил действовать.

— Нужна помощь? — спросил он, подойдя к ее машине, и тут же пожалел о своем необдуманном решении. В автомобилях Арни ничего не смыслил.

Девушка выпрямилась, вытерла руки старым полотенцем и виновато улыбнулась.

— К сожалению, такое случается все время.

Арни по-мужски внимательно осмотрел двигатель, будто понимал, что делает, и спросил:

— Вы знаете, в чем загвоздка?

— К сожалению, знаю. Машину придется тащить на буксире.

— Вот как, — протянул он и отошел. Она захлопнула капот. — Мне кажется, что вон в том баре есть телефон.

Арни показал в сторону «Холл Бразерс», где по пятницам расслаблялись постоянные пассажиры парома.

Отбросив волосы с плеч, она сказала:

— Придется звонить брату, но он сможет приехать сюда только через два часа. — Она хмуро взглянула на машину. — Тогда уже стемнеет. Думаю, придется оставить ее здесь и завтра вернуться за ней вместе с братом.

Тут она взглянула на него, и Арни увидел два драгоценных агата. Он снова чуть не упустил момент.

— Кстати! Можно, я подвезу вас?

— Если это вас не затруднит.

— Нисколько, — тут же согласился он. — Где вы живете? В Китсапе?

На ее губах заиграла едва заметная улыбка.

— Нет, прямо здесь, на острове Бейнбридж.

Арни покраснел, ему хотелось сквозь землю провалиться.

— Ну да. Я не хотел…

Она рассмеялась и подошла к сиденью водителя.

— Пустяки. Большинство из нас действительно живут в этой резервации.

Забрав сумочку, свитер и убедившись, что «вольво» заперт, она последовала за Арни к его микроавтобусу.

— О, у вас есть дети, — сказала она, забираясь в машину.

Арни сердито посмотрел в сторону заднего сиденья, на обилие игрушек. Сказать ей, что это машина приятеля и в самом деле ты холостяк — прожигатель жизни?

— Да, у меня их пятеро.

— Я люблю большие семьи, — сказала она, защелкнув пряжку ремня безопасности.

Арни потребовалось напрячь волю, чтобы смотреть прямо вперед. Ремень безопасности врезался между ее грудей…

— Я родилась в большой семье, — сказала она, когда двигатель подал признаки жизни. — Некоторые ее члены все еще живут в резервации. Мой старший брат владеет бензозаправочной станцией, два младших брата работают в рыболовецкой флотилии, а маленькие сестры учатся в средней школе Китсапа.

Пока Арни лавировал, стараясь вывести большой микроавтобус с автостоянки, он обдумывал, что сказать — как найти ласковые слова без тени назойливости, остроумные слова, не переходившие в банальность. Удобно ли спросить индейскую девушку, из какого племени она родом?

— Я совсем не ожидал встретить вас в галерее, — запинаясь, сказал он. — Она принадлежит вам?

— О нет. Она кооперативная. Все художники поддерживают ее существование деньгами. Некоторые из нас работают там полный день.

— Из нас? Вы художница?

— Скорее ремесленник. Это я сделала горшок, который вы осматривали.

Мозг Арни стал лихорадочно работать.

— Подождите, что было написано на дне этого горшка? Вы Анджелина?

— Знаменитая Анджелина, — ответила она, смеясь.

— Красивое имя.

— Мне дали имя дочери вождя Сиэтла. Ее звали Анджелиной.

Городу дали имя индейского вождя? Как он мог прожить здесь тринадцать лет и не знать об этом? Арни крепко сжал губы и понимающе кивнул. Он понял, что его невежество приведет ее в ужас.

Некоторое время они ехали молча и смотрели в окно. Наперстянка больше не цвела, но ее длинные зеленые стебли все еще стояли по обочинам дороги. В действительности цветов осталось мало, местами виднелись поразительно зеленые участки, которые скоро, словно по мановению волшебной палочки, за одну ночь станут красно-золотистыми.

— Я живу на Хай-Скул-роуд, — наконец сказала Анджелина, и Арни показалось, что в ее голосе прозвучала нотка неловкости. Или ему просто показалось? Ну как произвести на нее впечатление, хотя бы вполовину такое же, какое она произвела на него?

Хай-Скул-роуд. Сердце Арни упало. Скоро они будут там. Что же делать? «Ну говори же что-нибудь! Не давай угаснуть разговору, который только что начался». Что только что началось? Чему не дать угаснуть?

— И где вы делаете горшки?

«Это вежливо, Арни, очень вежливо».

— В собственной квартире. Вместо кухонного стола у меня стоит гончарный круг. Везде беспорядок, зато удобный повод не приглашать гостей! В конце галереи находится печь для обжига, которой мы все пользуемся.

Арни представил все это: скромная квартира, украшенная индейскими кустарными изделиями, испачканный глиной пол кухни, и Анджелина сидит у своего гончарного круга. Рабочий халат скрывает ее миниатюрную фигуру, карие подернутые влагой глаза пристально следят за тем, что творят ее тонкие пальчики. Повод не приглашать гостей. Он представил скучные вечера в одиночестве…

— А чем вы занимаетесь? — спросила Анджелина.

— Я бухгалтер. Кстати, меня зовут Арни.

Он протянул ей руку. Прохладная, нежная рука легла на его ладонь и осталась там.

— Рада познакомиться с вами, Арни Бухгалтер.

Затем наступила минута молчания. Наконец Анджелина высвободила свою руку и сказала:

— Вот здесь я живу.

Арни замедлил скорость и дал машине остановиться. Анджелина жила в большом жилом комплексе, где селились люди с низким доходом. Оба некоторое время сидели в напряженном молчании — похоже, она не торопилась выходить из машины.

— Спасибо, что подвезли, — наконец сказала Анджелина.

— Не за что. — Пытаясь расслабиться, он поерзал на сиденье, но его сдерживал ремень безопасности (будет ли слишком заметно, если он расстегнет его?).

— Надеюсь, ваш брат сможет исправить машину.

— Конечно. Но можно заранее отмечать в календаре день, когда произойдет следующая поломка.

— «Вольво» — хорошая марка.

— Да, но у этой сумасшедший пробег. Свыше ста пятидесяти тысяч миль.

— Вы шутите! — Арни никогда раньше не замечал, как уютно в этом микроавтобусе. Анджелина расположилась в двух футах от него на длинном сиденье, заполняя небольшое пространство и источая едва ощутимый аромат. Арни почувствовал, что внутри него зашевелились давно умершие, непривычные чувства. — Что ж, вам повезло, что брат занимается ремонтом автомашин, правда?

— Да.

Наступила еще одна минута молчания. Арни охватывала тревога. Она вот-вот уйдет, ей придется уйти.

— Тот горшок мне очень понравился.

— Правда?

— Да, и мне действительно хотелось бы купить его, только…

— Он слишком дорогой.

Арни покраснел.

Анджелина рассмеялась. Арни заметил, что она часто смеется.

— В этой галерее все дорого! Я бы ни за что не стала там что-либо покупать. Но как иначе оценить искусство, долгие часы труда художника?

— О, я не сомневаюсь, что горшок того стоит…

— Я знаю. — Анджелина расстегнула ремень безопасности. — Но это большие деньги.

Как это ни глупо. Арни хотелось, чтобы так продолжалось вечно. Хотелось сидеть в набитом игрушками микроавтобусе перед этим жилым комплексом для бедных и разговаривать с обворожительной Анджелиной.

— Вы говорили, что в галерее есть горшки меньших размеров?

«Очень хитро, Арни Рот. Хороший повод, чтобы не дать ей уйти. Возможно, затем я приглашу ее на обед…»

Анджелина смотрела на него своими бесподобными глазами, затем улыбнулась, и на ее щеках появились ямочки.

— Боюсь, что они тоже дорогие. Вот что я вам скажу. Нам приходится поднимать цены на предметы в галерее, чтобы покрыть расходы, заплатить за аренду и принести художникам прибыль, но у меня на квартире есть очень симпатичные вещи, которые стоят гораздо дешевле. Можете взглянуть на них…

Арни не поверил своим ушам. Он не ослышался? Она действительно приглашает его подняться в ее квартиру?

— Я часто продаю свои вещи прямо дома, — продолжала Анджелина. — Только так можно продать свои работы. Если повезет, в галерее удается пристроить четыре вещи в год. Средства к существованию мне приносит то, что я продаю на квартире.

Арни тут же рухнул на грешную землю. И вернулся к действительности. Мужчина средних лет может нажить большие неприятности, если неверно поймет намеки молоденькой женщины.

— Мне хотелось бы посмотреть, что у вас есть, — сказал он, поглядывая на часы, — но мне пора домой.

Анджелина порылась в своей сумочке и вытащила визитную карточку с потрепанными углами.

— Вот. Возьмите это на тот случай, если у вас найдется время.

Арни взял визитку. «Анджелина. Искусство коренных американцев». И номер телефона. Весьма профессионально, весьма по-деловому.

Арни вздохнул. Нет большего дурака, чем дурак, которому сорок восемь лет.

— В действительности мне нужен подарок к завтрашнему дню. День рождения отмечается завтра вечером… — Он начал быстро прикидывать: сегодня у Рут собрание группы поддержки, и целый вечер ее не будет дома. А сейчас как раз последняя возможность купить ей подарок. — Вы сегодня будете дома? — спросил он и положил визитку в свой бумажник.

— Сегодня я дома целый вечер. Если хотите заглянуть, не стесняйтесь. Моя квартира под номером тридцать.

— Я вполне могу зайти.

Она снова улыбнулась, но на этот раз не так широко и не так уверенно. Арни показалось, что даже робко. Как будто она тоже…

— Арни, спасибо, что подвезли, — тихо сказала она и потянула за ручку дверцы.

— Становится темно. Мне следует проводить вас до входной двери.

— В этом нет необходимости. Здесь все мои друзья. Возможно, еще увидимся.

Арни Рот не помнил, когда чувствовал себя более глупо. Как же называлось то, что он делал? Валял дурака перед девушкой, которую едва знал, перед девушкой, которая годилась ему в дочери! Теперь она, наверно, смеется от всей души над лысеющим коротышкой, который в ее присутствии то краснел, то нервничал. Скорее всего, Анджелина надеялась заманить его к себе и загнать ему десять горшков — тогда она сможет оплатить за месяц вперед аренду квартиры и от души посмеяться в компании других художников!

Арни остановил машину, выключил двигатель и через лобовое стекло уставился на большое дерево, на котором болтались качели из автомобильных покрышек. Нет, Анджелина совсем не такая. Он был несправедлив к ней только потому, что хотел спасти себя, не совершить самый крупный в мире промах.

Он ни за что не поедет к ней сегодня вечером.

Арни открыл входную дверь и крикнул, что вернулся домой. Никто не отозвался. Куда же все подевались?

Устало сняв пиджак и ослабив узел галстука, Арни перебрал почту, которую поднял с пола.

Да, он был несправедлив к Анджелине. Она ведь бедная художница, которая надеется продать свои горшки и живет в квартире, какую предоставляют при единственном условии — ты должен быть бедным. Она не виновата в том, что его интерес к ней перерос в страстную влюбленность, какая случается с подростками. Если он смущен, это не значит, что она не должна кое-что продать. К тому же ему и в самом деле пора найти подарок для Рут.

Арни поедет к ней позднее, после того как накормит девочек.

— Эй! — крикнул он, идя на кухню. — Где вы все?

Возможно, он даже возьмет с собой одну из девочек. Рейчел любила керамику. Ей будет интересно посмотреть. Я возьму ее с собой, чтобы больше не свалять дурака.

Он остановился на пороге холодной темной кухни.

Но ведь… А что если у Анджелины на уме то же самое, что и у него, а он притащит с собой тринадцатилетнюю дочь?

Арни пытался разобраться в своих мыслях. Было почти семь часов. Никогда раньше в этот час он не возвращался в пустой дом. Свет выключен. Телевизор не работает. Где же девочки?

«Анджелина, возможно, я приеду позже, один…»

Он пытался думать, вспомнить. Может, Рут говорила ему, что девочки после школы куда-то собирались пойти, а он забыл об этом? Но животные рыскали по заднему двору и давали знать, что проголодались. Рут всегда заботилась, чтобы те были сыты.

До какого часа он может поехать к Анджелине?

Где весь народ?

Когда зазвонил телефон, Арни на мгновение в голову пришла безумная мысль, что это Анджелина. Но это было невозможно. Она не знала ни его телефона, ни его фамилии.

Звонила Рут.

— Арни, только что умер папа. Я в больнице вместе с мамой… Нет, не приезжай. В этом нет необходимости. Дети дома у Ханны. Морт забрала их из школы. Они останутся у нее на ночь. — Ее голос оборвался. — Мне придется задержаться здесь на некоторое время и сделать необходимые приготовления. Затем я отвезу мать домой. Арни, она в истерике. О боже…

Повесив трубку, он направился к застекленной двери, которая вела на заднее крыльцо. В стекле он увидел отражение глупого мужчины, который терял волосы, форму и разум. Мужчины, который совсем недавно на мгновение пережил мечту Уолтера Митти[26] и сейчас увидел, как эта мечта рассыпалась на тысячи кусочков, словно горшок из красной глины, упавший на пол.

32

Держа ретрактор в одной руке и оптико-волоконный фонарь в другой, Мики подняла грудь и осмотрела расположенную под ней стенку грудной клетки.

— Похоже, она сухая, — Мики шепотом сказала операционной сестре, стоявшей напротив нее. — Давайте промоем ее.

Пользуясь большим колбообразным шприцом. Мики наполнила только что образованное углубление на груди раствором антибиотика, осушила все с помощью резиновой вакуумной трубки, затем влажной марлей вытерла по окружности все пространство углубления. Марля осталась чистой.

— Хорошо, — сказала она, кладя инструменты на магнитный коврик, покоившийся на животе пациентки. — Кровотечения нет. Сейчас я приступаю к протезированию.

Протезом служила мягкая подкладка из силиконового геля, которая напоминала большой прозрачный шарик витамина. Убедившись в последний раз, что это тот размер, который нужен, Мики прополоскала протез в чаше с бацитрацином и начала медленно наполнять им полость под грудью. Когда имплантат заполнил полость, образуя небольшую выпуклость на груди, Мики обратилась к сестре:

— Милдред, проверьте, пожалуйста, давление крови. Лифчик Джобста готов?

— Да, доктор Лонг.

Мики была довольна. Операция проходила хорошо. Скоро конец недели, и она уедет вместе с Гаррисоном. Они так долго планировали эти выходные, и она ждала и не могла дождаться, когда они наступят. Рождество в Палм-Спрингсе!

Когда подкожный шов оказался на месте, Мики наложила погружной нейлон вдоль двухдюймового надреза у основания груди. Он будет едва заметен. Затем Мики смыла кровь с груди.

— Кэролайн! — позвала она громко. — Кэролайн, просыпайтесь. Операция закончена!

Пациентка, спавшая молодая женщина, повернула голову, захлопала глазами и охрипшим голосом пробормотала:

— Доктор, когда вы собираетесь начать…

— Кэролайн, все закончено. Операция завершена.

— Вы хотите сказать… — Пока к пациентке возвращалось сознание, ее грудь поднималась и опускалась при каждом глубоком вздохе и выдохе. — Вы хотите сказать… что у меня появилась грудь?..

Мики рассмеялась:

— Да, Кэролайн, у вас появилась грудь.

— Прекрасная работа, доктор Лонг, — заметила операционная сестра, когда пациентку увезли в одноместную послеоперационную палату. — Она теперь станет неотразимой красоткой.

Кэролайн Уэст была последней, кого Мики сегодня оперировала. День клонился к вечеру, и предстоял еще прием пациентов. Это был кабинет Мики. Большинство операций она проводила здесь. Операции посерьезнее, такие, как уменьшение размеров груди или бедер, проводились ею в больнице Св. Иоанна, которая находилась совсем рядом, на бульваре Уилшир.

С тех пор как Мики вместе с Гаррисоном переехала с Гавайских островов в Южную Калифорнию, прошло уже три года. Переезд был связан с новыми начинаниями: Гаррисон продал компанию «Ананасы Батлера» и решил сосредоточится на инвестициях в киноиндустрию.

Мики начала новую карьеру — в Санта-Монике она не будет составлять конкуренцию врачам, которые ее учили. Для них новая жизнь была связана с отказом от несбыточной мечты. Оба еще два года надеялись на появление ребенка, но когда надежды не сбылись, величественные апартаменты в Пукула-Хау стали казаться им чем-то вроде пещеры, не сулившей счастья. Переезд был окончательным, и за три года ни тот, ни другой не вспоминал о прошлом с сожалением.

В маленькой ванной рядом с кабинетом Мики сняла с себя голубую одежду хирурга, надела широкие брюки и свитер. Она взглянула на часы. Через три с половиной часа они с Гаррисоном будут на пути в Палм-Спрингс.

Мики задержалась у зеркала. При холодном ярком свете она взглянула на правую щеку. Да, на ней проступали едва заметные очертания — легкое изменение цвета, призрак дьявола, искусно изгнанного Крисом Новаком. Как давно это было! Прошло уже шестнадцать лет.

«Тогда мне был двадцать один год…»

Три года назад, вскоре после того как они с Гаррисоном перебрались в Южную Калифорнию, Мики неожиданно встретилась с Крисом Новаком. Это произошло на семинаре по пластической хирургии в отеле Беверли-Уилшир. Волосы Криса Новака поредели, он располнел. Но больше всего поражал его взгляд: глаза потускнели. Это и удивило, и опечалило Мики. Было тяжело видеть, что от прежнего Криса Новака осталась бледная тень. Куда подевался его энтузиазм, неистощимая энергия? После новаторской работы по коррекции родимых пятен Крис перешел на пластику волчьей пасти, но либо на ранней стадии потерпел неудачу, либо не смог удержаться на должном уровне. Этот человек что-то потерял, поддался неистребимому вирусу посредственности и уступчивости. Сегодня у него была доходная практика: за хорошие деньги он исправлял носы людям с медицинской страховкой.

Крис, что с тобой произошло?

Стук в дверь объявил о прибытии первого пациента.

— Мики, я посадила мистера Рендольфа в первую кабину, — раздался голос Дороти по другую сторону двери, — а миссис Уизерспун — во вторую.

— Спасибо, Дороти. Сейчас иду.

Мики зашла в свой кабинет за ручкой и блокнотом для рецептов и заметила свежую стопку почты, которую Дороти оставила на столе. Мики просмотрит ее после того, как примет пациентов.

Вот и все, больше ничего не надо. Машина стрелой неслась по автомагистрали, освещая фарами дорогу. В такие моменты Мики жалела, что у них нет кабриолета, — тогда она могла бы распустить волосы, откинуть голову назад и дерзко смотреть на звезды, по-настоящему ощущая, что значит ехать со скоростью шестьдесят пять миль в час. Нажав кнопку, Мики опустила стекло и впустила благоухающий воздух ночной пустыни; нажав другую, включила магнитофон; нажав третью, прокрутила пленку вперед; и, наконец, нажав еще одну, чуть наклонила сиденье назад. Меланхоличная музыка Бетховена захватила ее, Мики закрыла глаза и с наслаждением слушала.

Что же произошло с ней, когда она прочитала это письмо? Она не знала. Мики сейчас должна быть счастлива, она рассчитывала на это, она собиралась быть счастливой и поэтому досадовала, обнаружив, что ничего такого вообще не испытывает. Они с Гаррисоном ждали эти выходные многие месяцы — уик-энд в пустыне, проживание в лучшем номере «Эраван Гарденс», ужин в Фиделио, романтический подъем по воздушной трассе к вершинам Сан-Джасинто, большая рождественская вечеринка в Ракет-Клаб. Вдали от телефонов и пациентов. Наедине с Гаррисоном, жизнь с которым после семи лет в браке все еще казалась особенной. Волнение Мики росло после того, как она приняла последнего пациента, убрала медицинские карты со стола и отдала все в умелые руки своего партнера, доктора Тома Шрейбера.

Только в последнюю минуту она начала быстро просматривать кучу почты на столе — большей частью это были благодарственные записки от пациентов, приглашения на вечеринки, последние медицинские новости — и наткнулась на тоненький голубой конверт с маркой Кении, пришедший авиапочтой.

«От Сондры, — сначала подумала она. — Я ничего не слышала от нее с того времени, как на прошлое Рождество получила открытку и одно письмо за год до этого».

Однако письмо было не от Сондры. Адрес написала чужая рука, видимо, некоего преподобного Сандерса, чье имя и адрес значились на конверте.

Мики долго стояла, держа это письмо в руках, и глядела на него, охваченная необъяснимым страхом, кончиками пальцев почти ощущая, что внутри неприятное известие. Она уже подумала, не оставить ли его на столе до понедельника, но письма, пришедшие авиапочтой, все равно что трезвонящий телефон — они не оставляют в покое. Мики наконец разрезала конверт и достала не одно, а два письма.

Первое подписал преподобный Сандерс. Оно было кратким:

Моя дорогая доктор Лонг, поскольку миссис Фаррар не может написать сама, я под ее диктовку записал приложенное послание. У нас нет телефона, и если вы захотите связаться с нами, позвоните в больницу Вои по Вои-7. Тогда нам передадут ваше сообщение по радио.

Затем Мики развернула второе письмо — оно было длиннее первого — и под ним нащупала… фотографию…

— Дорогая? — раздался голос Гаррисона. За ним последовало знакомое успокаивающее прикосновение его руки. — Я отдал бы миллион долларов, чтобы узнать, о чем ты задумалась.

Мики подняла голову и улыбнулась ему. Жизнь в Южной Калифорнии пошла ему на пользу. В свои шестьдесят восемь он выглядел красивее, сильнее и мужественнее, чем когда они познакомились. Хорошо, что они решили переехать сюда, хотя Мики сначала возражала. Сейчас Мики была рада, что тогда уступила. Кругом появились новые друзья, у Гаррисона — новые интересы, а Мики завела новую практику, так что раздумывать о прошлом было некогда. Они поступили разумно, отказавшись от иллюзий и оставив мечту о ребенке на острове Ланай.

— Тебя посетили хорошие мысли? — ласково спросил он, пожимая ее руку.

— Я думала о Сондре. Извини, Гаррисон, — сказала она, положив другую руку на его ладонь. — Помню, я обещала не думать о своей работе, но обстоятельства изменились.

Он понимающе кивнул. Мики уже показала ему фотографию.

— Что ты решила?

— Наверно, Сэм Пенрод в воскресенье придет на рождественскую вечеринку. Он самый лучший в стране специалист по рукам. Я спрошу его, не согласится ли он прооперировать ее.

— Ты хочешь сказать, что сама не хочешь этим заниматься?

— Я думаю, что мне не следует. У нее обширные повреждения. Я могу не справиться с ними.

В своем письме Сондра сообщала:

Я прошу тебя, Мики, потому что верю в тебя. Но если ты почему-то не сможешь, я поеду в Аризону. Родители пока ничего не знают об этом. Я подожду, пока все закончится. Мой сын и так видит кошмары, пусть родители лучше ничего не узнают.

И тут Мики обнаружила приложенную к письму фотографию. Вместо рук у Сондры остались две покрытые страшными шрамами, изуродованные клешни. Они лежали на белой простыне. Отталкивающие руки, какие можно увидеть только в кошмаре.

На тыльной стороне левой руки осталась плотная рубцовая ткань, способная к сокращению, второй и третий пальцы лишены внешних сухожилий разгибателя. На правой руке наблюдается сокращение рубцовой ткани всех пальцев. Длительная неподвижность в чрезмерно вытянутом положении привела к укорочению боковых связок после первоначальной трансплантации кожи. Обе руки совершенно непригодны.

Сондра писала, что шесть месяцев назад случился пожар, во время которого она обожгла руки. Ей оказали неотложную помощь в больнице Вои и перевели в главную больницу Найроби, где подавили инфекцию и предприняли попытку пересадить кожу. Судя по фотографии, операция прошла неудачно.

Мики отвернулась от Гаррисона и уставилась на окутанную мраком пустыню, проплывавшую мимо: пальмы на фоне чернильного цвета неба, зубчатые цепи гор, нависшие над краем равнины, словно астероиды, и тишина, тишина… Когда вторая часть Седьмой симфонии Бетховена достигла аллегретто крещендо, Мики снова закрыла глаза и стала думать о письме.

Мне хватит денег, чтобы оплатить полет до Калифорнии и обратно. Преподобный Сандерс позаботится о том, чтобы меня посадили на самолет в Найроби, и расскажет стюардессам, как со мной обращаться, но мне нужна будет помощь на другом конце — если можно просить тебя о такой услуге. Родди останется здесь на попечении миссии.

Сухое письмо, скорее напоминавшее набор повествовательных предложений. Наверно, его записали со слов Сондры — сухих и откровенных.

В Найроби сделали все, что могли. Я никого не виню. Я бы вообще не стала говорить об этом, если бы не понимала, какой обузой я стала для других. Я не могу ни причесаться, ни удержать в руках чашку, ни коснуться лица своего сына. В Найроби мне сказали, что нет никаких надежд спасти мои руки. Так что, Мики, если для меня удастся хоть что-то сделать, я буду вечно благодарна.

Сондра. Как давно это было? Свадьба семь лет назад, когда Мики привезла Рут и Сондру на Ланай и они стояли рядом с ней у алтаря. Какая счастливая, мимолетная встреча, воскресившая прошлое, — краткое воссоединение трех подруг, однажды завязавших дружбу в колледже Кастильо! Как они не давали Мики покоя, настаивая, чтобы та позволила Крису Новаку провести над ней эксперимент! Тайно, среди ночи, спустили в туалет ее косметику! Куда подевалось то особое чувство единства, которое объединяло трех подруг? Как времени и событиям удалось разъединить их и постепенно сделать почти чужими друг другу? Подруги, часто писавшие и звонившие одна другой, сейчас замкнулись каждая в своих проблемах. Не сохранилось ничего, кроме драгоценных воспоминаний.

Вот что сделало это письмо с Мики — оно открыло старый сундук, валявшийся на чердаке ее памяти, и обнажило залежавшееся и забытое содержимое: ее первую безоговорочную дружбу с другим человеком; начало долгого пути, который привел ее к этому часу, к этой машине, к этому мужчине. Письмо воскресило в памяти Мики давно забытое, почти утраченное.

«Еще не все утрачено, — подумала она. — Я была слишком занята, за эти три года с головой ушла в личную жизнь. Я забыла…»

— Сейчас же напишу ей, — сказала она Гаррисону, когда «мерседес» свернул с Индиан-Уэллс. — Я напишу, что она может приехать и остаться у нас, пока мы не найдем для нее больницу. Гаррисон, ты не возражаешь, правда?

— Ты ведь знаешь мой ответ.

— Пожалуй, я напишу Рут тоже. Не помню, когда последний раз получала весточку от нее. Возможно, ей удастся отвлечься от работы и погостить у нас. Думаю, это облегчит страдания Сондры.

Мики улыбнулась, ей стало лучше. Но тут же нахмурилась, вспомнив Дерри. Сондра ни словом не обмолвилась о нем. Он приедет вместе с ней или останется в миссии?

Это было одно из тех блистательных событий, когда звезд среди присутствующих гораздо больше, чем на небе. Мики завела шапочные знакомства со многими, главным образом при содействии Гаррисона, который после продажи Доулу компании «Ананасы Батлера» стал вкладывать деньги и идеи в высокие технологии, что открыло ему дорогу в элитный круг избранных. Но были и светила, с которыми Мики познакомилась сама, изменяя их лица и возвращая молодость. Одна из них — Рока, выступающая сейчас в Лас-Вегасе в качестве высокооплачиваемого конферансье: своей знаменитой узкой талией она была обязана тем, что Мики искусно удалила ей нижние ребра и подобрала отвисшие участки кожи. Несколько юных лиц в платьях от «Галано» также были делом рук Мики. Ее почерк был заметен и на точеном носике супруги одного сенатора.

Это был торжественный вечер, о котором утренние газеты напишут во всех подробностях, «обязательное» мероприятие, притягивающее тех, кто хотел, чтобы их увидели, кому нужно было показать себя. Они все извлекут пользу из хвалебных публикаций, ибо это не обычный рождественский, а благотворительный вечер с целью собрать деньги на лечение болезни Альцгеймера. Этот вечер посвящался Рите Хейуорд, одной из трагических жертв этого недуга.

Продукты поставляла фирма «Клауд», играли сменявшие друг друга оркестры, функции конферансье выполняли Джек Леммон и Грегори Пек. Рождественская елка высотой в сорок футов гнулась под тяжестью сотен белоснежных конвертов с пожертвованиями. За традиционным ужином с жареным гусем и сливовым пудингом, во время которого комики развлекали гостей, последовали танцы под Млечным Путем, встречи и знакомства, которые продолжались далеко за полночь.

Заметив на другой стороне бассейна Сэма Пенрода, непринужденно беседующего с одним из Габоров, Мики оставила Гаррисона в обществе судьи Верховного суда штата, который ужинал с ними за одним столиком, и начала пробираться сквозь толпу. По пути она слышала обрывки разговоров:

— Я думаю, не приподнять ли мне попочку.

— Ах, моя дорогая, это настоящее мучение. Целых две недели надо держаться прямо, как доска. Нельзя ни сесть, ни чуточку наклониться. Короче говоря, все надо делать по стойке смирно!

— …позвольте нам хотя бы воспользоваться этими пятью миллионами. Но я предупредил его, что не единого пенни сверх бюджета…

— …уже три месяца пишет этот чертов сценарий и не отвечает на мои телефонные звонки. Клянусь, если этот ублюдок вздумал заняться пиратством…

— …на всех троих платья одного фасона! Ты бы только посмотрела на это! Конечно, на ней был вариант с туникой и брюками, но это был тот же самый белый материал с драгоценностями и…

— Правда, что в Палм-Спрингс на душу населения приходится больше пластических хирургов, чем в любой другой точке мира?

Когда Мики добралась до Сэма Пенрода, тот уже куда-то собирался, держа пустой фужер в руках.

— Привет, Сэм, — сказала она, беря его за руку.

— Мики! — Доктор Сэмюэл был хирургом-ортопедом, специализировавшимся на операциях рук и ног знаменитостей — спортивных звезд, обладателей олимпийских медалей, политиков, актеров и актрис, ни одному из которых не хотелось расставаться с карьерой из-за артрита, тендонита, тремора или паралича. У него была шикарная клиника в пустыне, лучшая в стране. За истекшие три года он дважды настойчиво приставал к Мики с предложением поработать с ним.

— Как всегда, выглядишь шикарно! — сказал он, взяв ее руку и пожав со значением.

— Как дела, Сэм? Идут хорошо?

— Лучше быть не может. Пока профессиональные игроки стремятся попасть мячом в цель, а актрисы хотят не просто ходить, а скользить, я всегда буду при деле. А у тебя как дела? Все еще занимаешься омолаживанием?

Она рассмеялась:

— От желающих нет отбоя.

— Удалось принять даму, которую я направил к тебе на прошлой неделе? Миссис Палмер?

Мики осторожно высвободила свою руку.

— Да, но она решила не делать операцию. Я не могла дать ей гарантию, что впоследствии не останется заметного шрама.

— Знаешь, раньше она была очень толстой. Я знаю ее много лет. Каждый четверг я играю в гольф с ее мужем. Так вот, она встретила двадцатилетнего молодого человека, работающего в клубе раздатчиком полотенец, и решила, что снова хочет стать подростком. Теперь она недовольна своими руками.

Мики кивнула. Она часто встречала женщин, страдавших тем же недугом — вследствие возраста или неправильного питания на верхней части рук появлялись крылья вялой, дряблой кожи. Вся беда в том, что хирургическое удаление и натяжка кожи оставляли уродливые шрамы.

— Черт с ним, — сказал Сэм, снова беря ее руку. — Не будем говорить о работе. Ты, наверно, пришла сюда вместе со своим сторожевым псом?

— Гаррисон здесь, — ответила Мики с улыбкой. — Вижу, ты не изменился. Однако я как раз собиралась поговорить о работе.

Притворившись разочарованным, Сэм Пенрод театрально вернул ей руку и занял деловую позу. Со сцены доносились отрывки из «Вокруг света за восемьдесят дней» — сегодня гостей услаждали музыкой из кинофильмов.

— О чем ты хочешь поговорить?

Серебристая атласная сумка висела на длинной серебряной цепочке, перекинутой через обнаженное плечо Мики. Она открыла ее и достала письмо Сондры.

— Вот это все объяснит.

— Боже, ты не шутишь. Ты действительно хочешь говорить о работе. — Театрально вздохнув, он обнял ее за талию и повел к свободному столику. Когда оба сели, Сэм прочитал письмо при мигавшем свете расставленных повсюду факелов.

Он некоторое время рассматривал фотографию, нахмурился, затем вернул Мики.

— Какой ужас, — произнес он. — Ей не повезло. Значительную часть повреждений можно было исправить наложением шин и растяжением запястий. Она не предоставила нам достаточно информации. А как обстоит дело со срединным и локтевым нервами? Погибла ли ладонная фасция? Как произошла эта контрактура — из-за ишемии, фиброза или спазма?

— Похоже, она считала, что об этом можно рассказать после приезда сюда. Что скажешь, Сэм?

— Мики, почему ты не хочешь заняться этим?

Она удивленно посмотрела на него.

— Я?

— Ну да, ты же занимаешься руками.

Мики положила письмо и фотографию в сумочку.

— Почему бы не попробовать? У тебя ведь отлично получается.

Она засмеялась и перекинула сумочку через плечо:

— Это очень мило с твоей стороны, Сэм, но я знаю пределы своих возможностей.

Оркестр теперь играл музыку из «Крестного отца».

— Потанцуем?

— Можно сообщить моей подруге, что ты прооперируешь ее?

— При условии, что этот танец за мной.

Она встала и покачала головой:

— Ты нисколько не изменился. Можно сказать ей, что ты займешься ею?

— Хорошо. Ради тебя, Мики, я готов на все. Когда она приезжает?

— Не знаю. Наверно, сразу после того, как я пошлю ей ответ. Я заберу ее в аэропорту и привезу сюда. Возможно, она сначала несколько дней побудет у меня.

Сэм встал и стал глазом охотника всматриваться в толпившихся и танцующих людей. В поле его зрения попало несколько молодых киноактрис, которыми можно было поживиться.

— Дай мне знать, и я зарезервирую ей палату.

— Спасибо, Сэм, — тихо сказала она и коснулась его руки. — Я знала, что на тебя можно рассчитывать.

— Да, — ответил он с деланно печальным видом. — Я навсегда останусь старым добрым Сэмом.

Он направился в сторону обладательницы блестящего платья с низким вырезом на спине.

Мики стало спокойнее на душе. Первым делом можно написать Сондре и сообщить хорошую новость. Она сделала несколько шагов к мужу и резко остановилась: на полпути к Гаррисону стоял Джонатан Арчер и разговаривал с несколькими собеседниками.

Она застыла как камень и уставилась на него. Воистину, сегодня произошло настоящее путешествие в прошлое: сначала Сондра, теперь Джонатан.

Он стоял боком к ней, стройный и гибкий, в черном смокинге, и разговаривал, уверенно и беззаботно жестикулируя, как человек, который полностью владеет собой и осознает свое выдающееся положение. Джонатану прибавилось лет, он стал более мудрым, спокойным, зрелым. Сейчас ему, наверно, года сорок три, за ним тянется шлейф международных наград, у него целая империя кино и невероятно высокий рейтинг. «К тому же, — подумала Мики, медленно приближаясь к нему, — он уже развелся с тремя женами».

Один из собеседников, адвокат из Беверли-Хиллз, имевший деловые отношения с Гаррисоном, заметил присутствие Мики и прервал монолог Джонатана:

— Да ведь это миссис Батлер. Здравствуйте!

Когда Джонатан повернулся и улыбнулся ей, по телу Мики неожиданно пробежала дрожь.

— Привет, Мики, — поздоровался он.

Казалось, его голос прозвучал из забытого сна, старых воспоминаний, и она почувствовала, как все больше волнуется. «Вот как он меня встречает спустя все эти годы, после того как я не пришла на свидание».

— Привет, Джонатан.

— Я видел, что ты сидела вместе с Сэмом Пенродом, и решил не мешать.

Что в самом деле говорили его синие, как море, глаза? Что он хотел ей сказать своей мальчишеской улыбкой после всех этих лет? Мики тут же успокоилась. В его взгляде ничего такого не было. Ни злобы, ни недовольства, ни сожаления. Джонатан остался таким же добродушно-веселым, как и в дни ее зеленой юности, только стал старше. Он постранствовал и, словно Александр Македонский, жалел, что нечего завоевывать, ведь новых миров больше не осталось.

Остальные собеседники из маленькой группы поняли явный намек, стали вполголоса извиняться и удалились, оставляя улыбавшихся Джонатана и Мики.

— Как поживаешь, Джонатан? — спросила Мики, удивляясь, как легко она себя чувствует.

— Жаловаться не на что. Знаешь, я добился своего.

— Да, я знаю. Я читаю журнал «Тайм».

— Ай-ай-ай. — Он поморщился. — Значит, ты знаешь все об этом гнусном скандале.

Мики рассмеялась:

— На твоем счету три развода! Значит, тебе еще далеко до Синей Бороды.

— А как твои дела? Кто такой мистер Батлер?

— Я замужем вон за тем человеком. — Мики кивнула в сторону Гаррисона, который стоял совсем недалеко и энергично соглашался с тем, что только что сказал Джеральд Форд.

— Мне казалось, что его жену зовут Бетти.

— Это другая жена.

— Хм… Поинтересуйся, не захочет ли он получить роль в моем фильме. Мне нравится его внешность.

— Мне тоже.

— А ты добилась своего?

— Да.

Оба все время смотрели друг другу в глаза. Они стояли так близко, тихо разговаривая среди гула голосов. Они полностью забыли об окружавших их людях.

— Ты все еще избавляешь мир от уродства, словно святой Патрик?

— Джонатан, мне нравится думать, что я помогаю людям. Кое-что я делаю, чтобы тешить чье-то самолюбие, однако некоторые серьезные психологические проблемы можно вылечить посредством пластической хирургии. Не следует забывать об этом.

— Ты счастлива?

— Да, Джонатан, я счастлива.

Он расплылся в улыбке:

— Я некоторое время пробуду в Лос-Анджелесе. Ты сможешь отобедать вместе со мной?

Мики почувствовала, что ее тело напряглось. «Но ведь это глупо. Бояться нечего».

— С большим удовольствием. Мне хотелось бы услышать, чем ты занимался все эти годы. С тех самых пор, как… — Мики осеклась.

— С тех пор, как я назначил свидание у колокольни? — Джонатан тихо рассмеялся. — Да, есть о чем рассказать. Но не только. Я приготовил тебе подарок. Нечто особенное. Я хочу вручить его лично.

33

Анджелина принадлежала к племени сукуомиш, любила дары моря, обожала осень и никогда не бывала южнее границы штатов Вашингтон и Орегон.

Понемногу, словно собирая опавшие листья и засушивая их в альбоме, Арни усердно копил отрывки из жизни Анджелины, мелкие ценные факты, из которых складывалась целая картина. Он обратил внимание на сорт сигарет, которые та курила, заметил, что она иногда берет с собой книгу Фарли Моуэта[27], а во время одной поездки на пароме из светского разговора с ней услышал, что ее младшая сестра учится в школе медсестер… И тому подобные вещи. Вещи, из которых складывалась Анджелина.

С того сентябрьского дня, когда он чуть не заявился к ней домой, чтобы купить горшок, Арни дал задний ход, как ведомая чувством самосохранения черепаха, которой инстинкт подсказывает, когда можно высунуть голову. Он чуть не совершил роковой шаг! Что с ним стряслось? «Папочка, наверно тут виновато расположение твоих планет, — говорила всезнающая и набиравшая опыта тринадцатилетняя Рейчел. — Тут одно из двух — либо они, либо кризис от того, что ты прожил половину жизни». Рейчел понахваталась этих премудростей от матери. Все пять девочек повторяли слова матери. Для своих лет они говорили чересчур умно и по-женски.

Между Арни и Анджелиной установился удобный и безопасный ритуал: на пароме они изредка махали руками в знак приветствия, иногда минуты две вели бессодержательный разговор, но за пять месяцев их отношения не пошли дальше этого. Он так и не собрался с духом пригласить ее куда-нибудь на чашку кофе, или еще раз прийти в галерею, или познакомиться с индейцами и сидеть во время переправы рядом с ней. А «вольво» ни один вечер не подводило ее и, шурша колесами, покидало автостоянку.

Арни очень надеялся, что его чувства не так заметны, как значки на груди, что он смотрит так же спокойно и безразлично, как ему того хотелось, ибо она явно не уделяла ему внимания, если не считать случайного обмена приветствиями: «Доброе утро, Арни» или «Хороший денек, правда, Анджелина?» Было ли это к худшему или лучшему — он никак не мог решить, — но игра в подглядывание закончилась. С тех пор, как он случайно наткнулся на галерею, заикаясь, завел речь о горшках, да еще подвез ее домой в микроавтобусе, заваленном игрушками… вся таинственность, разумеется, исчезла. Анджелина теперь знала, кто он есть на самом деле, и ее любопытство угасло.

Арни следовало радоваться этому. Он не имел права страстно желать, чтобы между ним и этой девушкой что-то произошло, не сейчас, когда дома возникли новые неприятности.

Он держался в стороне, делая вид, что поглощен вечерней газетой и не замечает, как толпа пассажиров заполняет паром. Арни проделывал такой трюк не каждый вечер, ибо тогда это бросалось бы в глаза. Временами он заставлял себя — из-за чего сильно страдал — бежать во главе толпы усталых и голодных жителей Бейнбриджа, оставляя Анджелину позади, поскольку та всегда появлялась на пароме последней, будь то утром или вечером, в дождь или солнце. Так что от Арни зависело, насколько «случайно» ему удастся приблизиться к ней и проделать это маневр так, чтобы она не заподозрила умысла.

Уткнувшись в газету, Арни краем глаза вел наблюдение. Это было нелегко, он отрабатывал и совершенствовал этот прием пять месяцев, однажды чуть не пропустив паром, а как-то раз врезался в спину незнакомого пассажира. Арни было холодно, он продрог до костей в этот арктический февральский вечер, окрашенный розовато-лиловыми, тусклофиолетовыми цветами. Он охотно спрятался бы от холода в сравнительно теплом крытом помещении и добавил бы тепло своего тела к теплу полутора тысяч пассажиров. Но он не мог так поступить. Последние два дня Анджелина на пароме не появлялась, и Арни так забеспокоился, что в офисе почти ничего не мог делать. Но в это утро она появилась, и он, забывшись, энергично помахал ей. Она пронзила его насквозь своим взглядом, так что ему приходилось убеждать себя в том, что их едва начавшиеся отношения все еще не потеряли силу и не остались в прошлом.

— Привет, Арни. Разве вы не собираетесь садиться на паром?

И он почувствовал, как летнее тепло проникает в его замерзшие кости, потому что он смотрел в ее глаза и видел, как от улыбки на ее щеках появились ямочки.

— Боже мой! — Он сложил газету и сунул ее подмышку. — Как это я вас сразу не заметил!

Когда раздался гудок, Арни понял, что еще немного, и они с Анджелиной опоздают на паром. А если бы это случилось, то что бы им осталось делать, кроме как пойти в здание морвокзала и выпить кофе, ожидая, пока через сорок минут причалит следующий паром? Об этом стоило подумать: как сделать так, чтобы одним холодным вечером это случилось.

Как обычно, Анджелина отправилась в отсек для курящих, Арни же отстал, сел в совсем пустой ряд, дулся и молча ругал себя: «Тебе сорок восемь лет, у тебя есть жена и пятеро детей, возьми себя в руки и повзрослей!»

Решив и в самом деле почитать газету и не думать о ней, он распахнул газету на той странице, которую несколько минут назад якобы читал, и, по иронии судьбы, обнаружил, что на этой странице публикуется колонка «Спросите доктора Рут». Она была столь популярной, что сейчас печаталась не раз в неделю, а каждый день и занимала половину полосы.

Арни не всегда читал эту колонку — в ней затрагивались главным образом женские проблемы, — но когда читал, у него возникало забавное ощущение, будто в последнее время он общается с женой исключительно таким образом.

Дорогая Рут, что дают предварительные анализы беременности и насколько они надежны? Тамуотер.

Дорогая Тамуотер, моча беременной женщины содержит ЧХГ (человеческий хориальный гонадотропин). Когда несколько капель такой мочи вводят для анализа в трубку с антителами, происходит реакция и на дне трубки образуется коричневое кольцо. Этот анализ надежен на 97 %. Однако должна предостеречь: он может дать и ложный отрицательный результат, то есть показать отсутствие беременности, хотя в действительности она есть. Поэтому проводить такой анализ советуют не раньше, чем на 9-й день после начала цикла (9-й день предполагаемой задержки). На самой ранней стадии беременности риск получения ложного отрицательного ответа составляет 25 %. Поскольку уровень ЧХГ повышается по мере развития плода, чем позднее делается анализ, тем надежнее его результат. Однако во всех случаях, когда предполагается беременность, женщине следует обращаться к врачу. Предварительный анализ не может заменить надлежащее медицинское обследование.

Арни подумал, что Анджелине примерно двадцать пять или двадцать шесть лет. Почему она не замужем? Почему она не рожает детей? Разве не этого требует племенная традиция — ранних браков и многодетных семей?

Дорогая доктор Рут, я уже полгода бегаю трусцой, и у меня началось маточное кровотечение между менструациями, приблизительно в период овуляции. Есть ли между этим какая-либо связь, и если так, то не причиняю ли я себе внутренних повреждений? Бремертон.

Дорогая Бремертон, по мере того как женщины все больше занимаются спортом, возникают новые проблемы, которым раньше, да и сейчас уделяется мало внимания, а порой их вообще игнорируют. Связь спорта и гинекологии является совершенно новой областью исследования, и определенные явления…

Мысли Арни снова куда-то поплыли. Чем занимается Анджелина по выходным? Непохоже, чтобы она бегала трусцой. Он не мог представить, чтобы она занималась аэробикой или чем-то еще, от чего пот льется ручьями. Неужели она с рабским смирением просиживает день и ночь за гончарным кругом? Или же у нее есть дружок, который развлекает ее по субботам и воскресеньям?

Арни взглянул на фотографию Рут, помещенную в верхней части колонки, и некоторое время не отрывал от нее глаз. «Дорогая доктор Рут, вам известно, что ваш муж без ума от одной индейской девушки? Остров Бейнбридж».

Кем были теперь Рут и Арни? Оставались ли они еще мужем и женой? Трудно сказать. Оба спали рядом на одной большой кровати, в ванной рядом стояли их зубные щетки, у них были общие дети, которые чем-то немного напоминали каждого из родителей, и оба заполняли совместную налоговую декларацию. Но если не считать этого…

Когда прекратилась их интимная близость? Прекратилась по-настоящему, со скрежетом дошла то точки — два последних года они «этим» занимались второпях, от случая к случаю. «Все прекратилось после той большой ссоры два года назад, когда я топнул ногой и сказал, что больше детей не будет. Неужели для Рут секс заключался только в этом, служил средством продления рода? Получалось так, будто единственное удовольствие от секса ей приносило не само действо, а его конечный результат?»

Арни поднял голову и посмотрел на темный залив, усеянный отблесками огней далекого города. Возможно, сегодня ночью пойдет снег. Было довольно холодно.

Рут и Арни жили в двух разных мирах, он пять дней в неделю брел на работу и возвращался, она спасала жизни, принимала роды и писала колонку с советами, из которой вырастала медицинская Библия Олимпийского полуострова. По выходным Рут была занята подготовкой своей колонки, или сломя голову неслась в больницу, или получала срочные звонки от пациенток, которых консультировала, а Арни пилил свои драгоценные бревна, выводил девочек на природу и думал об Анджелине.

Это было уютное, серое, монотонное существование, его предсказуемость притупляла чувства, точно сладкий опиум. Арни смирился с ним и не хотел даже говорить об этом. Словно птицы, которые торопятся улететь на юг, его неожиданно посещали мысли о разводе. Как он сможет бросить девочек? Куда он пойдет? А ведь он все еще по-своему любил Рут. К тому же он жил фантазиями, которые держали его на плаву. Такое существование своей монотонностью было почти приятным. Вот только в последнее время возникла угроза такой удобной серости, и это встревожило Арни.

Рут менялась.

Арни чуть вытянул шею, словно хотел взглянуть на след, оставляемый паромом, а сам искал отражение каюты в зеркале. Он не обнаружил Анджелину.

Что же происходило с Рут? Это ведь случилось не за одну ночь, а накапливалось постепенно, страшно медленно, проявлялось в резких жестах, кругах под глазами, пепельницах, наполненных недокуренными сигаретами, и, наконец, Рут неожиданно сообщила, что собирается навестить психотерапевта.

Вот где она будет сегодня вечером — на еженедельном трехчасовом сеансе у Маргарет Каммингс. Несомненно, в ее кабинете она будет босиком расхаживать по ковру, курить, как Бет Дейвис, и выкладывать все, чем бы это «все» ни было. Насколько Арни мог судить, все началось примерно с тех пор, как умер ее отец.

Письмо Мики также сыграло свою роль. Обе редко обменивались рождественскими открытками с того времени, как Мики приезжала сюда пять лет назад, И вдруг миссис Батлер присылает длинное письмо, от которого Рут приходит… в ярость. Поди разберись в этом. Арни прочитал то письмо. Мики лишь просила, чтобы Рут выкроила несколько дней и приехала в Лос-Анджелес поддержать Сондру. Рут же по непонятной причине вышла из себя и разразилась гневными тирадами. «Неужели она думает, что мне некуда девать время? Пусть сама ее поддерживает, она перед ней в долгу! Где они обе были, когда я нуждалась в поддержке?» — этого и много другого Арни наслушался немало. Не имея ни малейшего понятия, о чем она говорит и с какой стати сердится, он решил не реагировать и, как обычно, промолчал.

«Дорогая доктор Рут, почему вы больше не разговариваете со своим мужем? Остров Бейнбридж».

— Арни?

Он резко обернулся. Анджелина. Она стояла перед ним и улыбалась.

— Мне очень не хочется беспокоить вас, но вы единственный, кого я знаю на этом пароме. Не могли бы вы оказать мне услугу?

«Какую? Достать луну с неба и украсить ею твою тиару? Без проблем! Я мигом достану ее».

— Да, конечно. Всегда рад.

— Это снова моя машина. Боже, я чувствую себя так глупо. Сегодня приехал брат и отбуксировал ее в гараж, чтобы отремонтировать, а она еще не готова. Я хотела узнать, можно ли попросить вас еще раз отвезти меня домой…

Бесподобно! Еще утром образ Анджелины, сидящей на этом самом месте в микроавтобусе, вызвал бурю в душе добродушного Арни, и вот она здесь, собственной персоной, и говорит точно так, как в его фантазиях. Только Арни совсем лишился дара речи и добродушия, поэтому он пристально смотрел на дорогу, а Анджелина подбрасывала в его копилку фактов еще кое-какие крохи из своей жизни.

— Он все время твердит, что мне пора купить новую машину, но она мне не по карману. Продажи в галерее не приносят много денег, так что мне приходится зарабатывать по выходным. Я несу свои горшки на рынок на Пайк-стрит и предлагаю их туристам.

Арни с трудом сдерживался. Он не знал этого! Как часто по воскресеньям его девочки умоляли его отвести их на этот рынок!

— Мне придется заглянуть к вам. Я все еще не передумал купить один из ваших горшков.

На Анджелине была подбитая ватой куртка сиреневого цвета, красиво контрастировавшая с ее прямыми черными волосами. Ее маленькие ручки скрывали толстые варежки. На ней были синие джинсы и ботинки. В таком наряде она выглядела как подросток почти того же возраста, что и Рейчел.

Оба некоторое время молчали, наслаждаясь теплом салона. Наконец Анджелина посмотрела на него и спокойно сказала:

— Знаете, вы точная копия актера Бена Кингсли.

Арни покраснел и рассмеялся.

— Спорю, все вам говорят об этом.

— Нет, ни одна душа. — Арни перевел взгляд с дороги на нее, посмотрел со значением, словно передавая безмолвные мысли, затем снова уставился в лобовое стекло и тихо сказал:

— Анджелина, вы первая, кто мне это сказал.

К разочарованию Арни, вскоре показался жилой массив, и он проклинал часы и короткие дороги. И опять, как в прошлый раз, она, похоже, не спешила выходить из машины, а задержалась немного, словно хотела предоставить Арни последний шанс. И Арни совершил один из редких в своей жизни безумных шагов.

— Знаете, что бы вы ни говорили, — тихо сказал он, — на улице темно. Я чувствую ответственность за вас, поэтому провожу вас до двери.

— Хорошо, — скромно ответила Анджелина.

Оба, переступая через трехколесные велосипеды, шли по двору, в котором когда-то росла трава, но теперь земля замерзла. Лестничная клетка была разрисована этническим граффити. На одной половине дома разрастался семейный скандал, на другой орал телевизор. Оба слишком быстро подошли к двери Анджелины, и Арни снова проклинал мимолетность драгоценных мгновений.

Он уже хотел было попрощаться, как Анджелина вставила ключ в замочную скважину и сказала:

— Не хотите зайти и посмотреть на мое гончарное дело? Обещаю особо не навязывать вам свой товар.

И вот Арни входит в ту самую комнату, о которой он, просыпаясь, грезил последние пять месяцев. Она действительно напоминала то, что он воображал, но не совсем.

На одной стене висел плакат вождя Джозефа, смотревшего печальными глазами, на другой — батик в рамке, на котором была изображена уже знакомая Грозовая птица, похищающая солнце. Рядом расположились несколько глиняных изделий. Над дверью висела очень древняя на вид трубка мира с пером. А в остальном в квартире Анджелины совсем не чувствовался индейский дух. Если не считать большой статуэтки Мадонны на телевизоре и изображения Иисуса Христа, эта квартира ничем не отличалась от жилища любой молодой женщины со скромными доходами, тратившей деньги экономно, с умом и работавшей с огоньком.

Включив все лампы и закрыв входную дверь, Анджелина провела Арни на прилегавшее к кухне пространство, служившее столовой, сбросила на ходу куртку, под которой был просторный вязаный свитер. Шею ее украшала тонкая золотая цепочка с маленьким распятием.

— Вот где я работаю, — сказала она.

Здесь действительно царил беспорядок, о котором она предупреждала: на полу были разложены газеты, запечатанные мешочки с влажной глиной, необожженные горшки, упаковочная солома вылезала из ящиков, на столе установлен гончарный круг и лежали инструменты для гравирования.

Взяв небольшой круглый сосуд, украшенный геометрическим узором, Анджелина осторожно вложила его в холодные руки Арни.

— Вот что я продаю на рынке на Пайк-стрит, — сказала она.

Он вертел сосуд в руках, касаясь его в том месте, к которому притрагивалась Анджелина, впитывая из него ее жизненную силу. Она создала этот предмет и отдала ему немало времени. «Я куплю его, Анджелина, — подумал он. — Я куплю по одному предмету для каждой из моих дочерей, по одному предмету за каждый прожитый в браке с Рут год и для каждого Шапиро, обитающего в штате Вашингтон. Анджелина, я куплю все».

— Хотите кофе?

Арни поднял голову. Она смотрела робко, ее голос звучал неуверенно.

— Да, — услышал он свой ответ. — Это было бы здорово.

И тут его мозги стали напряженно думать: «Который час? Где сейчас мои девочки? Где Рут? Ах да, все в порядке. Она пойдет на свой сеанс к доктору Каммингс, так что миссис Колодни будет дома, как обычно случается, когда Рут с работы идет не прямиком домой, а еще куда-нибудь. Миссис Колодни присмотрит за девочками и проследит за тем, чтобы те были накормлены. На всякий случай, на всякий случай…»

Кухня оказалась ужасно маленькой. Он снял пальто и шарф и неловко ступал по краю линолеума, а она достала фильтр для кофе и вытащила из холодильника банку «Хилл бразерс». Арни остро чувствовал, как близко он стоит к ней — их разделяли несколько дюймов — и дышит с ней одним воздухом.

Арни пытался найти, что сказать, но смог лишь следить за движениями ее изящных рук, нежных рук художницы, пока та отмеряла кофе и время от времени откидывала шелковистые волосы с плеч. Он едва удерживался, чтобы не помочь ей справиться с волосами. Провести рукой по этим роскошным черным волосам…

— Ах, проклятье, — сказала она, мило нахмурив лоб. — У меня кончился кофе.

Она держала банку «Хилл бразерс» и пыталась вытряхнуть из нее последние зерна.

У Арни душа ушла в пятки. Нет кофе — нет повода задерживаться. Пора надевать пальто и двигаться к выходу…

Но Анджелина пошарила рядом с холодильником и нашла складную стремянку.

— Я знаю, что у меня где-то есть еще одна банка… — сказала она, раскладывая стремянку.

— Позвольте, я достану…

Но она уже взбиралась по ступенькам.

Арни не мог наглядеться на ее стройное тело, пока девушка поднималась к верхней полке, держась за сервант одной рукой и протягивая вверх другую.

— Осторожно… — сказал он, делая шаг к ней.

— Я все время так делаю, — сказала она, смеясь. — Я держусь крепко.

Но тут Анджелина поскользнулась и начала падать. Он инстинктивно протянул руки и поймал ее. Анджелина неожиданно оказалась в его объятиях, засмеялась и попыталась вернуть утраченное равновесие.

Но вдруг она застыла. Оба стояли в крохотной кухне, Арни обнял ее за талию, Анджелина положила голову ему на грудь. Где-то тикали незримые часы и громко жужжал холодильник, рядом где-то кто-то вышел, громко хлопнув дверью, и загромыхал вниз по лестнице.

Арни прижался щекой к голове Анджелины и вдохнул сладкий аромат ее шелковистых волос. Он почувствовал, что ее руки обхватили его шею. И наконец, их губы слились в поцелуе. Все случилось так неожиданно, что Арни даже не понял, происходит ли это в самом деле или ему снова мерещится.

Их первые поцелуи были такими страстными, будто оба долго держали в заточении любовь и желание.

Арни вдруг вспомнил о существовании времени — его было так мало. Он думал о том, что хотел сказать ей и сделать с ней, а для этого оставалось совсем немного времени.

Давно сдерживаемые мысли и чувства вырвались на волю, пока они осыпали друг друга поцелуями. Их тела слились воедино.

— Арни, я мечтала об этом…

— Ах, Анджелина, я не догадывался, что ты знаешь…

— Я все время так боялась, что покажусь тебе глупой…

— Я поверить не мог, что это случится…

Анджелина была такой миниатюрной, такой невесомой, что казалось, будто он держит в руках куклу. Она обхватила его шею, они целовались, пока он нес ее к дивану.

В конце концов Арни потерял счет времени, оно совсем перестало его волновать.

34

Врачи не плачут. К стойкости будущих медиков готовит суровая учеба, в ходе которой нежная кожа первокурсников становится толстой, и, сталкиваясь лицом к лицу с трагичным и безнадежным, они не ломаются, как это случается с обычными людьми. Однако в этот дождливый апрельский вечер, когда старинные часы на камине отсчитывали последние часы уходящего дня, Мики чувствовала, что вот-вот разрыдается.

Понимая, какое впечатление производит на подругу, Сондра старалась двигаться как можно меньше, чтобы не выпячивать две крупные, как у омара, клешни, венчавшие ее руки. Хотя раны на руках полностью затянулись, она все время носила повязки. В аэропорту она объяснила причину этого: «Люди нормально воспринимают повязки, в то время как уродливая плоть вызывает у них отвращение».

Во время полета на самолете компании «Бритиш Эйрвейс» все старались помочь Сондре; ей оказывали особое внимание, когда она проходила таможенный досмотр в аэропорту Лос-Анджелеса. Мики с Гаррисоном уже ждали, они забрали ее чемодан и быстро отвели в лимузин. Гаррисон встретил ее как родную и обращался с Сондрой как с приехавшей в гости особой королевской крови. Сейчас он тактично уединился в своем кабинете, пока в гостиной Мики с Сондрой снова привыкали друг к другу.

Это был дом Мики, деревянно-кирпичное строение в стиле тюдор, расположенное в глубине Беверли-Хиллз, недалеко от Кемден-драйв — большой и красивый дом, заполненный старинными вещами восточного и полинезийского искусства, которые Батлеры привезли с собой из Пукула-Хау. Мики и Сондра пили чай не из изящных китайских чашек, а из больших кружек для кофе, поскольку Сондре приходилось использовать свои неуклюжие руки-узлы как щипцы.

— Я могу есть без посторонней помощи, но мне не нравится, когда на меня смотрят. После меня остается такой беспорядок, — говорила Сондра, вклинивая кружку между двумя перевязанными руками и поднося ее к губам. — Но мне чертовски трудно умыться, одеться и добраться до ванной. Я беспомощна, как маленький ребенок. Вот почему я решила пойти на хирургическое вмешательство и убедиться, удастся ли мне перестать быть такой обузой для окружающих. — Она поставила кружку на кофейный столик. — В самом деле я должна быть благодарна за то, что мне сохранили ограниченную подвижность. В Найроби мне хотели ампутировать руки, но я не позволила.

Мики с трудом сглотнула. Выслушивать рассказ Сондры не было никаких сил — она не только потеряла мужа и неродившегося ребенка, но еще и руки, искусные руки хирурга.

— Я делаю это ради Родди. Впервые увидев мои руки, он стал пронзительно вопить. Я испугала его, и он не позволял мне дотрагиваться до себя. Думаю, он считает себя виноватым. Понимаешь, перед тем как самолет разбился, он набедокурил на территории миссии, конечно, без злого умысла. Из-за него крыса укусила маленького мальчика, и Дерри пришлось тут же лететь в Найроби за вакциной от бешенства. Родди чувствует, что он виноват во всем, что случилось.

Мики посмотрела на тяжелые шторы, закрывавшие темные стекла окон, и ей показалось, что сквозь треск огня в камине слышно, как в саду шумит апрельский дождь.

— Сначала я хотела умереть, — тихо продолжала Сондра. — Я не разговаривала целыми неделями… Я не очень много помню из того, что произошло. Самолет загорелся, и я побежала к нему, считая, что смогу вытащить из него Дерри. Взрыв отбросил меня назад. Все говорили, что лишь благодаря чуду не обгорело мое лицо. Но руки… Руки были похожи на два куска мяса, которые слишком долго жарились на гриле. Они почернели, и местами виднелись куски розовой плоти.

Сондра говорила с мягким британским акцентом, усвоенном в миссии, и не отрывала глаз от царственного желтого ковра:

— Самое страшное, что я подхватила инфекцию. В Найроби хорошо потрудились. Там мне не дали умереть, хотя я их умоляла об этом. Затем, когда я стала приходить в себя, вспомнила своего маленького мальчика и подумала, что ради памяти о Дерри должна жить для Родди. Мне расхотелось умирать. Вот тогда не удалась пересадка кожи, и мне хотели ампутировать руки.

Сондра наклонилась, хотела было взять кружку, затем передумала и заняла прежнюю позу. Мики с трудом поборола желание взять кружку и поднести ее к губам Сондры. Она не знала, что сказать. Все произошло столь трагично, столь нелепо. С одной стороны, Сондра была ее давней подругой, первой, кто без всяких условий предложил ей свою дружбу, свою одежду. Но, как это ни жестоко, нынешняя Сондра была ей чужой, пугающей, вселяющей страх незнакомой женщиной, и Мики не знала, что сказать.

— Сэм Пенрод — один из лучших врачей в нашей стране, — наконец произнесла она.

Сондра посмотрела на нее:

— Но ты ведь будешь при этом присутствовать, правда?

— Обязательно. Я буду навещать тебя каждый день.

— Я имела в виду во время операции.

— Подождем, что скажет Сэм.

Сондра согласно кивнула.

— Он действительно очень хороший врач, — торопливо заверила Мики. — Я видела результаты его операций.

Сондра снова кивнула.

Мики смотрела в эти янтарные, неподвижные глаза и чувствовала, что вздрагивает от тревоги. Насколько Сондра устойчива? Внешне она казалась спокойной, смирившейся со случившимся. Со дня трагедии прошло девять месяцев, девять месяцев на то, чтобы привыкнуть справляться с новой ситуацией. Но справлялась ли она? А что если внешний вид лишь тонкая маска, а внутри она слаба и находится на грани срыва? Что Сондра ждет от Сэма Пенрода? Какие чудеса ей грезятся? А что если у него ничего не получится?

Теперь Мики впервые позволила себе прямо взглянуть на руки Сондры. Словно два свертка, сулящих беду, они лежали на коленях — забинтованные от локтя расширяющимися слоями белой марли, они походили на два факела. Мики чувствовала, что ее тревога растет. Что под всеми этими бинтами? Какой кошмар скрывает Сондра?

— Что ты будешь делать после операции? — вдруг спросила Мики. — Вернешься в миссию?

— Да, — последовал твердый ответ. — Моя жизнь там. Родди там. И Дерри там. Вот почему я ничего не сказала родителям. Они стали бы умолять, чтобы мы переехали к ним в Финикс, а я не могла бы согласиться на это, не могла бы вынести, что со мной обращаются, как с инвалидом. Я хочу продолжать работу. Мики, — Сондра подалась вперед и серьезно сказала: — Я хочу снова заниматься медициной.

Шум весеннего дождя за окнами усиливался. В камине затрещал уголь, и в трубу полетел сноп искр.

Сондра передвинулась на край стула. Ее голос звучал страстно, взгляд был напряженным.

— Мики, — сказала она. — Дерри был моей жизнью. Только его я желала, только ради него я жила. Я нашла его в конце своих странствий. С Дерри я чувствовала себя так, будто вернулась домой. Нет средства, которое могло бы унять мою боль. Каждая частичка моего тела плачет по Дерри. Признаюсь, были дни, мрачные, ужасные дни, когда мне хотелось покинуть этот мир и быть вместе с Дерри. Но теперь я знаю, что мне следует делать. Я должна продолжить то, что он начал в миссии. Мики, его смерть не должна стать напрасной. Мне надо жить ради Дерри и нашего сына.

Сондра умолкла, наклонилась вперед, протянула забинтованную руку и положила ее на колено подруги.

— Мики, я хочу, чтобы ты сделала эту операцию, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты вернула мне мои руки.

— Я не могу, — прошептала Мики.

— Почему? Я помню, что на Гавайях ты часто оперировала руки.

— С тех пор я этим почти не занимаюсь. — Мики вернула Сондре ее руку и встала. Она подошла к камину, на котором в оловянной оправе стоял небольшой портрет Джейсона, взяла кочергу и помешала горевшие поленья. Затем положила кочергу и повернулась к Сондре. — Прошло много времени с тех пор, как я занималась чем-то подобным. Я отошла от этого. Теперь я восстанавливаю лица и грудь. Я не хотела этого, но со временем моя практика приобрела в основном косметический характер.

Сондра долго и внимательно смотрела на свою подругу.

— Да, я понимаю, — наконец сказала она. — Мы все изменились, правда? Пусть Сэм Пенрод сделает эту операцию. А теперь не хочешь взглянуть на мои руки?

Сондра подняла свои перевязанные руки.

Мики подошла к стоявшему в углу круглому столику из вишневого дерева. Из маленького ящика она достала тупые ножницы. Затем вернулась, подтянула к себе украшенную вышивкой скамеечку для ног, уселась на нее и спокойно взяла одну из клешней Сондры. Ножницы подрагивали, пока она разрезала марлю. Мики не хотела смотреть, не хотела видеть. Как врач, последние тринадцать лет всецело занимавшаяся сложной, упрямой человеческой плотью и происходившими с нею гротескными изменениями, как пластический хирург, натренированный глаз которого видел трагические и подающие надежду случаи, Мики Лонг-Батлер знала, что ничто из виденного ею в прошлом и близко не может сравниться с этим.

С руками Сондры.

— Ты знаешь, где находится «Морская уточка?» — голос Джонатана в телефонной трубке звучал, как и четырнадцать лет назад.

Да, Мики знала, где это. С тех пор как городок Венеция перестроили, заменив питейные заведения и склады элегантными кооперативными зданиями, состоятельный класс освоил этот участок побережья между Санта-Моникой и Марина-дель-Рей. На пляже оборудовали игровую площадку с дорожками для велосипедов, лавочками, где продают кренделя, катками для любителей роликовых коньков, классными маленькими кафе у тротуаров, где за баснословные деньги угощали почти холодной едой. «Морская уточка» находилась в одном квартале от причала.

Им потребовалось четыре месяца, чтобы встретиться, и не потому, что оба не хотели этого, а из-за несовпадения графиков работы: когда Джонатан был свободен, Мики оказывалась занятой, и наоборот. В памяти воскресло старое время, когда они никак не могли согласовать графики и наладить отношения. Сейчас они в телефонном разговоре смеялись над этим.

Мики надеялась, что сегодня они будут смеяться, что все закончится лишь приятным обедом двух старых друзей, наверстывающих упущенные годы и вспоминающих все хорошее, что было в прошлом.

Он уже пришел и сидел за маленьким круглым столиком на огороженном пространстве перед «Морской уточкой». Каждый раз, когда Мики приходила сюда вместе с Гаррисоном, им приходилось сидеть на скамье и ждать, пока их позовут за освободившийся стол. А до того они целый час сидели и смотрели на проходивших мимо людей. В конце недели «Морская уточка» всегда была переполнена, обычно завсегдатаями, приезжавшими на «порше» и «феррари». Сегодня здесь было не больше народу, чем на пляже и променаде. Джонатан сидел в одиночестве.

— Привет. Я не опоздала? — спросила она, заходя за ограду из кованого железа.

Он вскочил на ноги:

— Нет, это я рано пришел.

Этим утром Джонатан выглядел моложе, чем на рождественской вечеринке. На нем были джинсы и голубая батистовая рубашка. Эта одежда напоминала Мики парня, который разгуливал по больнице Св. Екатерины с кинокамерой на плече. Он взял ее руку:

— Мики, — голос звучал нежно, как много лет назад.

Сев за маленький столик, она заметила лежавший на клетчатой скатерти пакет, завернутый в золотистую фольгу и перевязанный серебристой лентой. Джонатан говорил, что приготовил ей подарок, но ей не пришло в голову, что он имел в виду нечто материальное. Но Мики сама не знала, чего ожидает.

— Я заказал «шабли», — сказал он, садясь напротив нее. — Надеюсь, я правильно сделал.

— Если ты боишься за моих пациентов, то сегодня приема нет. По вторникам я оперирую в больнице и в своем кабинете никого не принимаю.

— Значит, ты свободна, — тихо сказал он, всматриваясь в ее лицо синими, как небо, глазами.

Мики почувствовала облегчение, когда принесли вино: наконец она могла чем-то занять руки.

— Ты вернулся в Лос-Анджелес навсегда?

— Нет, в следующем месяце начинаются съемки моего нового фильма, и я отправляюсь в Париж.

Мики почувствовала, что ей становится немного легче. Она должна была признаться, что шла на этот обед с Джонатаном не без опасений. Ночью она спала урывками, а утром проснулась с дурными предчувствиями. На первый взгляд, не было ничего плохого в том, чтобы отобедать с ним, — невинная встреча двух друзей после долгих лет разлуки. Но когда-то они с Джонатаном были больше чем друзьями, да и расстались не лучшим образом. Мики невольно задавала себе множество вопросов: «Что ему надо? Прошло столько лет, почему он захотел встретиться именно сейчас? И что это за подарок, о котором он говорил? Неужели я боюсь видеть его снова? Мне страшно его или самой себя?»

— За эти годы я не раз подумывал о том, чтобы разыскать тебя, — говорил он, медленно вращая фужер за ножку. — Однажды я был на Гавайях — искал место для съемки «Звездных ястребов». Я подошел так близко к «Виктории Великой», что даже хотел зайти и поздороваться с тобой. — Он широко улыбнулся, и обозначились знакомые лучики морщинок вокруг глаз. — Но мне показалось, что это не самая удачная идея.

Мики посмотрела в сторону моря. Как прошла бы такая встреча? К чему бы она привела? Как раз в то время она возлагала свои надежды на него, затем появился Гаррисон и спас ее.

— Мики, ты счастлива?

— Да. А ты?

Он пожал плечами и грустно улыбнулся:

— Что такое счастье, в конце концов? Я достиг, чего хотел. Построил киноимперию, о которой мечтал…

Вдруг ей стало печально от слов Джонатана.

— Нас обслужат? — тихо спросила она.

Словно подслушав ее слова, тут же возникла официантка, положила на столик два меню и исчезла.

— Мики, меня разбирает любопытство, — сказал Джонатан, торопливо просмотрев меню и отложив его в сторону. — Игра стоила свеч? Все эти годы в «Виктории Великой?» Все эти жертвы?

Мики посмотрела на него, ища следы горечи в его глазах или в голосе. Джонатан имел в виду себя, ту жизнь, которую они могли бы прожить вместе, все, чем она пожертвовала ради своих амбиций? Нет ни следов горечи, ни гнева. Странно, но казалось, что Джонатан подавлен и почти смирился с судьбой.

— Почему вы с мужем покинули Гавайи?

— Причин много. После ординатуры в «Виктории Великой», где бы я ни начинала практику, не удавалось избежать конкуренции с теми, кто меня обучал. Им это казалось несправедливым. Гаррисон подумал, что для моей карьеры будет лучше, если я перееду на новое место. Плантация больше не приносила прибыли, и он хотел продать ее. А поскольку большинство его инвестиций приходилось на компании, расположенные в Калифорнии, казалось логичным перебраться сюда.

— Значит, у тебя сейчас шикарная медицинская практика, — подытожил он, подавая сигнал официантке.

— Да, — ответила Мики, решив выбрать блинчики с рыбой.

Когда официантка ушла, Джонатан сказал:

— Мне кажется, что тебя что-то тревожит. Тебя беспокоит, что мы вместе обедаем?

Мики покачала головой и улыбнулась:

— Нет, я думала об одной из моих подруг. Ты видел ее однажды, она училась вместе со мной в колледже…

И Мики рассказала ему о трагедии, случившейся с Сондрой, закончив свой рассказ словами:

— Завтра я отвезу ее в Палм-Спрингс. Сэм Пенрод попробует вернуть ей руки.

— Он хороший хирург, — кивнул Джонатан. — Актер, исполнявший в моем фильме роль главного звездного ястреба, повредил ногу, и местные эксперты заявили, что он больше не сможет ходить. Сэм вернул ему ногу, дав возможность снова сниматься и еще раз побить космических негодяев. — И тихо добавил: — Спорю, ты не смотрела ни один из моих фильмов.

Мики рассмеялась.

— Однажды я спала с Лоббли, разве это не в счет?

— Было время, когда ты спала с его творцом.

Разговор принял опасное направление, и первый шаг сделал Джонатан. Но Мики не собиралась поддерживать его. Пока не собиралась.

Джонатан бросил взгляд на подарок посреди стола, нахмурился, с минуту вертел серебристую ленточку и посмотрел на Мики:

— Ты когда-нибудь жалела об этом? О том, что мы разошлись?

Она задумалась.

— Бывало. Тогда я еще работала в «Великой Виктории». Ночью, оставаясь в одиночестве, я много думала о тебе. Да, такое бывало давным-давно. Я спрашивала себя, правильно ли мы поступили.

— Но больше ты себе такой вопрос не задаешь?

— Нет, с тех пор, как я встретила Гаррисона. А ты, Джонатан? Ты когда-нибудь жалел об этом?

— Да. Очень часто, Мики… — Он умолк и стал ловить ее взгляд, обдумывая что-то. Затем сказал: — Вот поэтому-то я и хотел встретиться с тобой наедине. Мне хотелось все выяснить, так сказать, подвести итог. Думаю, ты все это время очень сердилась на меня, и я тебя ни в чем не виню. Но мне хочется успокоить свою совесть.

Мики не понимала, что он имеет в виду.

— Знаю, слишком поздно. Но тем не менее я приношу самые искренние извинения. Прости меня за то, что я тогда не пришел к колокольне.

Мики уставилась на него:

— Что ты сказал?

— Я прошу прощение за то, что не пришел на свидание к колокольне. Я действительно хотел пойти туда. Но к моему дому подъехали репортеры, и я никак не мог от них отделаться. Только в девять часов я добрался до телефона, но в твоей квартире никто не брал трубку. Я часами пытался дозвониться до тебя. Наверно, ты страшно разозлилась.

Мики сидела и не могла поверить своим ушам. Ее мысли вернулись к тому вечеру. Она вспомнила, как осталась одна в квартире, считала удары часов на колокольне, плакала, сидя на диване, и представляла, что Джонатан бродит там и не понимает, почему она не пришла. Затем Мики побежала в «Джилхоли», где Рут и Сондра отмечали окончание учебы вместе с однокурсниками, которые получили желаемую ординатуру. Затем в Тесоро-Холле устроили вечеринку, которая продолжалась всю ночь. Вернувшись домой, они сняли телефонную трубку с рычага, чтобы никто не потревожил их сон. Когда Джонатан все же дозвонился, она не пожелала разговаривать с ним, не хотела объяснять, почему не пришла к колокольне, не хотела повторять все с самого начала. Ей хотелось поставить точку, чтобы каждый из них мог идти своей дорогой. Мики вспоминала об этом все эти четырнадцать лет. Представляла, как Джонатан стоит у колокольни совсем один и ждет…

Мики пришла на обед с ним, продумав все варианты защиты на тот случай, если он начнет упрашивать ее вернуться к нему, если заденет чувствительные струны. Мики была готова ко всему: к тому, что Джонатан снова захочет близости, сорвет на ней всю злость за то, что она оставила его, начнет хвастаться тем, каким великим он стал после того, как они расстались. Мики считала, что готова к любому повороту разговора. Но только не к такому.

— Ты сердишься на меня? — тихо спросил он. — Если да, то я тебя понимаю. Это я давил на тебя, я настаивал на том, чтобы ты пришла. А затем сам в последнюю минуту изменил правила игры. Все случилось так неожиданно. Меня выдвинули в кандидаты на получение «Оскара». Вся эта реклама… Вдруг со всех киностудий посыпались предложения. Затем в эфир вне программы должен был пойти фильм «Медицинский центр». К тому же я подумал, что между нами все кончено…

Мики уставилась на него: «И ты так легко отказался от меня?!»

— Извини, Мики. Я действительно очень виноват. — Он положил свою ладонь на ее руку. Она не убрала руки. Затем взглянула на завернутый в фольгу подарок: «Что же в нем? Бальзам для успокоения совести?»

Гнев Мики прошел столь же быстро, как начался, когда она взглянула на загорелую ладонь, лежавшую на ее руке. Джонатан остался тем же, несмотря на все эти годы. «Сказать ему правду? Что я тоже не пришла на свидание? Что каждый из нас хотел, чтобы сбылась его мечта? Нет, пусть он ничего не знает, пусть все останется как есть».

— Джонатан, не надо расстраиваться из-за этого, — ласково сказала она то, что думала. Больше не было причин сердиться, сожалеть и гадать, как все могло сложиться. Что сделано, то сделано. Они могли дальше заниматься каждый своими делами, по-прежнему оставаясь друзьями. Мики почувствовала, что ей становится легко на душе.

— Это для тебя, — наконец сказал он, подвигая к ней золотистую упаковку.

Мики взяла ее и начала развязывать бант.

— Нет, — остановил он ее. — Открой, когда останешься одна. Когда меня не будет рядом.

— Что это?

— Мики, я кое-что задолжал тебе. Это принадлежит тебе.

Когда она недоуменно взглянула на Джонатана, он только сказал:

— Когда откроешь, все поймешь.

Принесли блинчики, они обедали и разговаривали, как близкие друзья, вспоминая старые добрые времена.

Сондра наверху отдыхала перед завтрашней поездкой в клинику Сэма Пенрода. Гаррисон уехал в Сан-Франциско подписывать какой-то контракт, связанный с недвижимостью. Мики сидела в гостиной дома на Кемден-драйв, свернувшись на диване, держа в руке фужер с белым вином и глядя на золотистую упаковку на кофейном столике.

Несколько часов назад она рассталась с Джонатаном в «Морской уточке», несколько часов назад они поцеловали друг друга в щечку и попрощались, наверно, навсегда, хотя никто из них об этом не обмолвился. Справившись с первым смущением, оба обнаружили, что они действительно старые друзья и больше ничего не стоит между ними. И ничто не связывает.

А теперь она осталась наедине с этой загадочной вещью, которая «все объяснит».

Как ребенок, получивший рождественский подарок, она потрясла ее. Вещица была легкой, внутри что-то задребезжало. Должно быть, ожерелье: похоже на упаковку из ювелирного магазина. Но что могло объяснить ожерелье? И почему он остался перед ней в долгу?

Наконец она осторожно сняла фольгу и заглянула внутрь. Там была видеокассета.

Мики вертела ее в руках. Не было ни ярлыка, ни какой-либо записки с объяснением. Всего лишь видеокассета.

Озадаченная Мики понесла кассету вместе с фужером в свой кабинет, где на шкафу из орехового дерева стояли телевизор и видеомагнитофон. «Бьюсь об заклад, ты не смотрела ни один из моих фильмов, — говорил Джонатан в “Морской уточке”. Неужели это фильм? Последний фильм из серии «Захватчиков». Копия той серии, которую этим летом покажут в кинотеатрах? Если так, то это действительно ценный подарок, ибо до сих пор все знаменитые фильмы Джонатана сперва появлялись на пиратских видеокассетах, и, видно, так будет продолжаться еще долго.

Мики снова наполнила фужер, положила в него кусочек льда, устроилась на удобном диване кабинета, приглушила свет и взяла пульт дистанционного управления.

Она нажала кнопку — в видеомагнитофоне раздалась серия щелчков, затем он зажужжал. Мики смотрела на снежно-белый экран: с минуту на нем царила серая пустота, и вдруг он взорвался жизнью и светом.

На фоне белых простыней из тела матери вместе с потоком крови появился ребенок.

Мики ничего не понимала.

Кинокамера отодвинулась назад, и показалась палата неотложной помощи — команда медперсонала реанимировала потерявшую сознание мать, на ней совсем не было одежды. Затем пытались вдохнуть жизнь в младенца, кругом мелькали люди в белых халатах, молодой полицейский в обмороке рухнул на пол. Все происходило при неестественной тишине. Ни звука, возвещающего о начале потрясающего и ужасного пробуждения жизни. И вдруг взрыв шума — какофония голосов, сирен, топот бегущих ног. Сначала все было нечетко и трудноразличимо, затем все постепенно прояснялось, становилось четче; здесь властный голос отдавал команды, там громко захлопнулась дверь. Наконец все успокоилось, зарождавшийся хаос улегся. Это совсем не походило на большой взрыв в первой серии «Захватчиков», потрясших всех. Затем усталый голос сказал: «Они оба будут жить».

Затем на экране вспыхнуло название: МЕДИЦИНСКИЙ ЦЕНТР.

Мики сидела, как в трансе. Вот она где — дорогая, знакомая больница Святой Екатерины! Лица, которые почти стерлись из памяти, снова четко предстали перед ней и ожили: доктор Манделл вел по коридору группу растерянных студентов, участвовавших в программе «Студент в роли врача»; команда психиатров укрощала и скручивала буйного пациента; малыш плакал; девушки, добровольно выполняющие функции медсестер, нюхали букет цветов; доктор Римс, возглавлявший кардиологическое отделение, прикуривал следующую сигарету от окурка предыдущей; группа ординаторов играла в мяч на траве; а вот длинный коридор, в котором стоит каталка с телом, накрытым простыней. Больница Святой Екатерины сама поведала свою историю от рождения до смерти, фильм не сопровождался рассказом или титрами, его снимал один человек вместе со своим ассистентом. Фильм получил три премии «Эмми».

Глаза Мики застлал туман. Вот Рут в зеленом халате акушерки сердито смотрит в кинокамеру. Более стройная Рут, которая двигается энергичнее, резче, чем сейчас, и всегда куда-то торопится. А вот Сондра, красивая, экзотическая, часто оглядывается через плечо. А вот и она сама, Мики, юная, с четкой походкой, готовая что-то доказать миру.

В следующий момент Мики увидела себя с напряженным лицом бегущей по коридору за каталкой в развевающемся белом халате. А вот под странным углом снята медсестра на постели больного: она сидит верхом на умирающем мужчине, ее белый халат задрался на полных бедрах и обнажил то место, где кончались нейлоновые чулки. Затем мелькнула Мики — с угрюмым выражением лица передала длинную иглу.

«Никакого сценария, никакого сюжета, никаких актеров!», — говорил Джонатан четырнадцать лет назад. Это не актриса, это Мики Лонг, настоящая Мики Лонг, студентка четвертого курса, молодая, непреклонная, решительно добивающаяся своего, неустрашимая защитница страждущих. Мики стало неловко от того, что она выглядела такой решительной.

Увиденное дало выход потоку других воспоминаний: двенадцатилетняя Мики устало заходит в кабинет очередного врача и хочет бежать, когда тот касается ее лица. Мики чуть не рыдает, ибо ей надо успеть в дамскую уборную, чтобы замаскировать свое лицо, а она и так уже опаздывает в лабораторию Морено. Мики берет штурмом «Викторию Великую», спорит с Греггом и вступает в борьбу с Мейсоном. Мики восстанавливает искалеченное лицо молодого Джейсона Батлера. Мики берется за любую трудную работу, и ей ничто не страшно.

В одном миге она увидела всю свою жизнь — решимость, боевой дух — и подумала: «С каких это пор я перестала рисковать?»

Она быстро стерла со щеки слезу. Джонатан действительно преподнес ей великолепный подарок. Он вернул прежнюю Мики. И шанс снова стать ею.

Когда фильм закончился, Мики включила свет и поднялась с дивана. Она обернулась и увидела стоявшую в дверях Сондру, янтарные глаза подруги были неподвижны и широко раскрыты.

— Мне показалось, что я что-то услышала, — сказала она.

— Сколько ты видела?

— Достаточно.

Мики улыбнулась:

— Присаживайся. Я прокручу все еще раз. Затем позвоню Сэму Пенроду. Боюсь, он уже потерял одну пациентку.

В ответ Сондра тоже улыбнулась ей.

35

Дорогая доктор Рут, меня беспокоили сильные головные боли, и я обратилась к своему врачу, который направил меня к другому врачу. Тот распорядился, чтобы в больнице мне сканировали голову. Снимки показали, что у меня «смещение шишковидной железы». Что это означает и можно ли мне обойтись без хирургического вмешательства? Сиэтл.

Рут отложила письмо и взяла другое.

Дорогая доктор Рут, я в браке уже шесть лет и отчаянно хочу родить, однако мой муж бесплоден. Мы подали заявление на усыновление, но ответа ждать придется не меньше четырех лет. Наш врач рассказывал, что можно осуществить искусственное оплодотворение из донорского банка, но, когда мы обратились за советом к нашему священнику, он ответил, что в глазах церкви искусственное оплодотворение равно прелюбодеянию. Что нам делать? Порт-Таунсенд.

Рут отложила и это письмо, затем сердито взглянула на большую кучу конвертов, лежащих на столе. Письма поутру принесли из редакции газеты, после чего прежняя куча стала в два раза больше, а завтра увеличится в три раза. Лорна Смит будет недовольна.

Рут пыталась изо всех сил удержать колонку на плаву, сделать ее свежей, оптимистичной и интересной. Но теперь она казалась скучной. Рут сердито взирала на кучу почты, словно та была насекомым, заползшим меж половиц.

Оттолкнувшись от стола, доктор Шапиро встала и подошла к окну. Сентябрь. Начинался сезон, когда смертность возрастала. Как несправедливо! Почему нельзя сбросить прежнюю кожу и каждую весну рождаться заново? Разве мы менее значимы, чем деревья и змеи?

В это утро она ненавидела себя. Собственно, она ненавидела себя уже несколько дней, последние сто дней, поскольку не могла остановить поток мыслей, не могла найти средства от горечи, отравлявшей ей кровь.

Пять, четыре, три, два года назад писать эту колонку было интересно. Даже год назад ей все еще нравилось заниматься этим, она раздавала свою медицинскую мудрость, словно пилюли, зная, что люди надеются узнать, как им быстро выздороветь. Но кто найдет средство, от которого выздоровеет она?

Рут взглянула на часы. Ей уже пора собираться и ехать в Сиэтл. Доктор Маргарет Каммингс, ее психотерапевт, спросила, сможет ли Рут приехать сегодня днем, а не вечером. Рут внесла необходимые изменения в свой график: некоторым делам приходилось срочно находить время.

Помогла ли ей Маргарет Каммингс? Рут не была в этом уверена. С февраля, уже семь месяцев, она посещала ее раз в неделю. Можно было ожидать, что к этому времени что-то должно произойти. Рут знала, она не может жить без сеансов психотерапии. Маргарет вела себя спокойно, принимала Рут такой, какой она была, и не критиковала ее. Рут могла расхаживать по ковру, выкурить пачку сигарет и рассказать обо всех неприятностях, какие была в состоянии вспомнить. Может, скоро наступит поворот, и Рут вылечится?

Отвернувшись от окна, Рут снова взглянула на письменный стол. И на этот горшок. Этот чертов горшок.

Сеансы Маргарет Каммингс могли бы увенчаться успехом, Рут докопалась бы до причины своего несчастья, если бы не возникла эта сложная ситуация с Арни. Сначала на день рождения матери Рут появился этот горшок. Новый горшок прибыл в Тарзану на годовщину брака родителей Арни. Затем еще один — на четырнадцатилетие Рейчел. И наконец, горшок для украшения кабинета Рут. Мало того что ее все время мучили кошмары, бессонница, невыносимая потеря самоконтроля, так теперь еще и головная боль от Арни.

«Я не пойду в эту галерею. Я не опущусь так низко».

Первой реакцией Рут было пойти в галерею. Ей стало любопытно, почему в доме растет количество индейских гончарных изделий, но она объяснила это тем, что Арни проходит через определенную фазу, вроде этой местной вечерней школы, которую посещает каждую пятницу. Пусть будет так, если это доставляет ему удовольствие. Но однажды вечером, когда заседание ее группы поддержки по ряду причин отменили, она возвращалась домой рано кратчайшим путем и заметила у жилого массива для бедных машину, удивительно напоминавшую их микроавтобус. Убедившись, что это и в самом деле их машина, она подумала: «Разве Арни сегодня не должен быть в школе?» Затем, несколько недель спустя, она снова увидела машину на том же месте. Тогда-то у нее и стали зарождаться подозрения.

Рут никогда бы не нашла связь между горшками и этим жилым домом, если бы Арни не оставил визитную карточку в кармане своей рубашки. Рут обнаружила ее во время стирки. На визитке с помятыми краями значилось: «Анджелина. Искусство коренных американцев». Рут пришло в голову внимательнее осмотреть горшки, но она пожалела об этом, когда обнаружила то, что хотела узнать: все горшки были сделаны Анджелиной.

Однако есть ли тут какая-то связь? Она не была уверена в этом. Один из горшков пришел в коробке, на крышке которой значилось название галереи искусств. Рут тут же решила найти эту галерею, но гордость остановила ее. Доктор Рут Шапиро не опустится до того, чтобы шпионить, она не позволит себе оказаться в трясине беспочвенных подозрений. У Арни роман? Не похоже. Ей надо было лишь прямо спросить его, к кому он ходит в тот жилой массив, и выяснилось бы, что там происходит нечто безобидное, вроде собрания учащихся курсов, пожелавших обсудить только что прочитанную лекцию. Что там говорил Арни о своих курсах? Чем они занимаются? Рут не смогла припомнить.

Он поступает несправедливо, так осложняя ее жизнь, сейчас, в столь решающий момент. Ей приходилось решать другие задачи — разбираться и анализировать все составные части собственной жизни и выяснять, что Оставить, а что выбросить. Это было все равно что наводить порядок в шкафу, который не открывали много лет. С помощью Маргарет Каммингс она могла бы сделать это, но при условии, что Арни не будет ее подводить.

Ее глаза остановились на письме в рубрику «Спросите доктора Рут». Оно было от Мики. Новое сообщение о том, каких успехов она добилась в лечении Сондры.

Дефекты разгибательных мышц сведены к минимуму посредством пересадки сухожилия от четвертого пальца ноги на второй палец руки. Я также восстановила соединительные ткани между третьим и четвертым пальцами рук пересадкой сухожилия с третьего пальца. Я буду держать руку в шине на протяжении трех недель, после чего шину можно будет снять и, бог даст, восстановится значительная часть подвижности.

Хотя гнев Рут распространялся на все: детей, мужа, старых друзей, даже птиц, летавших над головой, — она признала, что Мики действует смело. Страдания Сондры тоже производили впечатление: многочисленные хирургические операции, неподвижное состояние, когда половина тела скована гипсом, бесчисленные швы и инъекции, разрезания и зашивания… Оставалось лишь дивиться и молиться об успехе.

В некотором смысле Рут завидовала им. Мики и Сондра четко обозначили пределы возможного, их цели были ясны, узнаваемы. К тому же обе работали вместе, в паре, как старые подруги, чего Рут не испытывала неизвестно с каких пор. С тех пор как в своей студенческой квартире по очереди мыли посуду.

Если жалеешь о том, что снова не учишься в колледже, тогда все понятно — скоро тебе стукнет сорок лет. Рут жалела о том, что Мики написала, жалела о том, что она завидует им и сравнивает свою жизнь с их жизнями, потому что ей никогда не удастся победить.

Что ж, у них все скоро закончится. Это письмо было отправлено две недели назад. Через несколько дней с Сондры снимут шины, и обе увидят, чего удалось достичь; тогда станет ясно, как у них сложится жизнь и что их ждет в будущем.

Что же касается Рут, то ей пора отправляться в Сиэтл и нанести визит Маргарет Каммингс.

— Но как раз в том-то и все дело, — сказала Рут, встала с кресла и снова начала расхаживать по кабинету. — Я не знаю, на что злюсь. Или на кого. Вот что так выводит из себя. Такое ощущение все время не покидает меня, оно охватило меня, словно щупальцами, присосалось к спине, и я не могу стряхнуть его. Нет ни минуты покоя. Я просыпаюсь сердитой, я засыпаю сердитой. И мне не на что излить свою злость.

Доктор Маргарет Каммингс наблюдала, как ее пациентка все ходит по кабинету, курит сигарету, затем, не докурив, сплющивает ее в большой стеклянной пепельнице, стоявшей на серванте. Затем возвращается к креслу, берет сумочку, достает новую сигарету, закуривает ее, и все начинается сначала. Все время, пока она говорит рублеными предложениями, ее короткое, плотное тело являет собой комок нервов.

Когда Рут впервые пришла к ней семь месяцев назад, Маргарет Каммингс увидела женщину, которая не дает выхода накопившейся ярости. Сейчас та же самая женщина вытаптывала дорожку на ковре, и природа сил, бушевавших внутри нее, оставалась столь же загадочной, что и в прошлом феврале. Обе не приблизились к решению проблемы, которая, похоже, была скрыта в Рут.

— Из-за этого я не могу держать себя в руках, — продолжила Рут, остановившись перед висевшей на стене литографией Дали и сердито глядя на нее. — Знаешь, Маргарет, есть два вида злости. Один придает силы и помогает добиться своего, вроде окончить медицинский колледж. Второй доводит до состояния жалкой беспомощности. Только представь: Рут Шапиро стала беспомощной!

Постояв у литографии, Рут подошла к серванту, погасила еще одну сигарету и вернулась к креслу.

Находиться в кабинете Маргарет было приятно, он располагал к беседе. Он мало отличался от кабинетов в большинстве домов, был обставлен удобной мебелью, одну стену занимали книги и несколько растений. Письменного стола не было. Казалось, тетя Мегги пригласила тебя на чай, и ты подумала, что самый раз облегчить душу, потому что она умеет слушать и хранить секреты.

Рут опустилась на кресло и взглянула на подругу, сидевшую на диване. Настоящая тетя Мегги: Маргарет Каммингс выглядела столь же скромной, что и ее кабинет. У нее были седые волосы. Она надела простую юбку и свитер, туфли-лодочки на низком каблуке и часы «Таймекс» с большим циферблатом. Глядя на Маргарет Каммингс, нельзя было догадаться, что она пользуется репутацией самого лучшего и популярного психолога в этом городе.

— Не знаю, что и делать, Маргарет.

Психиатр поерзала на диване:

— Давай поговорим о твоем муже. Что ты о нем думаешь прямо сейчас?

— Арни? Эта тень, с которой я живу?

— Ты сердишься на него?

— Мне следует сердиться на него. Похоже, у него начался роман.

— Значит, ты все же сердишься на него?

Рут отвела глаза:

— Я в этом не уверена. Не могу сказать. Как раз в этом и заключается трагедия моей жизни — ничего нельзя сказать определенно. Моя жизнь все равно что оболочка без содержания. Я знаю, как должна себя чувствовать, но кажется, что меня в самом деле злит не столько его роман, сколько то, что он о нем молчит, предоставляя мне самой все выяснить.

Подлокотник кресла заканчивался декоративной окантовкой, и теперь Рут водила по ней кончиками пальцев.

— Такое ощущение, будто все валится из рук. Я не успеваю подготовить колонку в срок, у меня больше пациентов, чем удается принять. Даже собственные дети, похоже, стали мне чужими. Я смотрю на них и вижу пять незнакомых лиц. Рейчел в этом месяце исполнилось четырнадцать. На днях она вернулся из школы с английской булавкой в ухе. Я была ошеломлена. Ведь она еще вчера была совсем маленькой девочкой! Разве я еще неделю тому назад не сидела с календарем в руках, соображая, когда забеременела ею?

Рут потерла лоб.

— Маргарет, моя жизнь укладывается в сжатые сроки. Я теряю представление о времени. Я стала много думать о прошлом, о медицинском колледже. Господи, какое это было время! — Она посмотрела на доктора Каммингс и улыбнулась. — Тогда я испытала много чудесных, ничем не обремененных интимных связей.

— А как проходят интимные связи с мужем?

— Их просто нет. Он совсем лишен воображения. Наверно, женщина, с которой он встречается, сидит без денег.

— Как ты думаешь, он восприимчив к новому и готов экспериментировать?

Рут пожала плечами:

— Ради чего? С какой целью?

— Ты сказала, что подозреваешь его в измене?

— Нет еще. Не знаю, как с этим поступить. Мне в голову приходит столько разных мыслей. Столь многое надо успеть сделать. Иногда кажется, что стены обрушиваются на меня.

— Сейчас тоже?

Рут оглядела кабинет.

— Да. — Она снова опустила голову и изучала окантовку из велюра, будто сейчас для нее важнее занятия не было. Рут знала, что делает: она знала, что ходит кругами, наносит ложные удары, словно состязаясь в остроумии, осыпая Маргарет искренними заявлениями, поскольку понимала, что от нее ждут как раз этого. Однако Рут понимала, что долго не сможет играть в жмурки, потому что Маргарет ее все равно раскусит. Поэтому она тихо сказала: — Он вернулся. Этот сон вернулся.

— Тот, который ты видела подростком?

— Он начался, когда мне было десять лет. Это был кошмар, который я переживала все детство, когда была толстой и отец все время твердил, что мне пора сесть на диету. Всякий раз, когда он критиковал меня, я видела этот сон. — Рут обхватывала окантовку пальцами, затем стала щипать ее. — Сон исчез, когда я училась в медицинском колледже, и снова вернулся, когда мне девять лет назад сделали генетический анализ. Я его снова видела на прошлой неделе, в день моего рождения. Кстати, мне исполнилось сорок лет.

— Разве твой день рождения не совпал с годовщиной смерти отца?

Рут взглянула на нее:

— Да, совпал. Вечером, когда исполнился ровно год после его смерти, сон вернулся, и все повторилось, он был точно таким же, как прежде, ничего нового, все повторилось до мельчайшей детали. — Рут опустила голову на спинку кресла и уставилась в потолок. — Это короткий сон, в нем ничего особенного не происходит, но когда я его вижу, то испытываю настоящий страх. А когда просыпаюсь, сердце сильно стучит в груди.

Огромное черное пространство засасывает меня. Не знаю, то ли это помещение, то ли пещера, то ли океан. Я ничего не вижу. Я слепа. И я каждый раз верю этому сну. Можно подумать, что с каждым сном я должна поумнеть и однажды сказать: «Минуточку, я это уже проходила. Это всего лишь глупый сон». Но нет! Сон меня каждый раз дурачит. Всякий раз я испытываю страх перед Пустотой. Я становлюсь бестелесной, бесплотной. Я существо, парящее в ужасном, враждебном забытьи. Я начинаю впадать в панику. Я не узнаю себя. Я не в состоянии думать. Я не в состоянии логически рассуждать. Я недоразвита. Я представляю либо начало, либо конец чего-то. Не знаю, что именно, и от этого меня охватывает еще больший страх. Страх от того, что может произойти, во что я могу превратиться или страх от того, что все уже осталось позади, и так будет вечно.

Рут обхватила руками подлокотники кресла, ее пальцы вонзились в ткань.

— Ты представить не можешь, как меня пугает окружающее пространство, пугает сознание того, что я есть и в то же время меня нет. Неподдельный, леденящий кровь страх.

Она подняла голову и взглянула на доктора Каммингс.

— Вот и все. Сон на этом кончается.

Маргарет внимательно смотрела в ее неспокойные карие глаза.

— Как по-твоему, что это значит?

— Не знаю. Погоди, да, я знаю. Должно быть, это означает, что я считаю себя бесформенной. Либо я еще не родилась, либо уже умерла. Не знаю, что именно. Я только знаю, что мне от всего этого стало страшно ложиться спать, ибо я понимаю, что обнаружу себя парящей в этом кромешном аду.

Обе несколько минут сидели молча, Рут рассматривала подлокотник кресла, а Маргарет ждала, когда та скажет еще что-то. Наконец, словно давая понять, что час истекает, доктор Каммингс придвинулась к краю дивана и сказала:

— Рут, я хочу, чтобы ты вела дневник этих снов. Каждый раз, когда ты увидишь очередной сон, запиши все, пока он еще не остыл в твоей памяти. Не пропускай ничего. Даже если тебе кажется, что ты снова повторяешься. Опиши любое малейшее ощущение, любое переживание, и затем опиши, что ты чувствовала, когда проснулась.

— Но ведь получится ужасно много повторов.

Маргарет улыбнулась.

— Если обнаружится малейшее изменение, новая подробность, какой бы незначительной она ни казалась, мы сможем кое-что понять.

Рут посмотрела на часы. Вечер еще не наступил. Сегодня у нее нет приема ни в кабинете, ни в больнице. Конечно, на столе лежала эта противная куча почты, но она подождет. Рут повернулась к окну и, прищурив глаза, смотрела на пылинки в лучах солнечного света, проникавших через оконные стекла и падавших на ковер. Неплохой день для прогулки.

Когда обе встали и направились к двери, Рут сказала:

— Маргарет, на следующей неделе я не приду. Друзья пригласили меня провести несколько дней в Лос-Анджелесе. Может быть, если я куда-то на время уеду, сменю обстановку, встречусь со старыми друзьями, все образуется.

— Неплохая мысль.

Рут насмешливо улыбнулась:

— Я дам тебе знать, если меня вдруг посетит фрейдовское озарение.

Рут редко заходила в рынок на Пайк-стрит, и всегда не одна. У нее в хвосте плелись девочки, выклянчивая мороженое, а Арни бросал долларовые бумажки в открытые футляры уличных гитаристов. Она раньше никогда не приходила сюда одна, ее охватило странное волнение и какое-то рискованное любопытство.

Вдруг ноги сами привели ее к галерее.

Рут долго стояла перед ней и смотрела сквозь толстое стекло витрины. Прохожим могло показаться, что она разглядывает выставленные в ней экспонаты — высокие тотемы, пики, украшенные перьями орла, большие написанные маслом картины с изображением вигвамов у безмятежной реки. Однако на самом деле ей хотелось заглянуть в сумрачную галерею, не входя туда. Она сейчас там? Та Анджелина, которая делала горшки с такой скоростью и мастерством? Каким образом Арни нашел эту галерею? Что он нашел сначала — галерею или эту девушку?

Солнце падало не под тем углом. В стекле Рут смогла разглядеть лишь свой печальный лик — невысокую темноволосую женщину, которая выглядела на все свои сорок лет. По лицу Рут было видно, что она не знает, как поступить.

«С какой стати я пойду в эту галерею? По какому поводу?»

По тому же поводу, по какому любая жена хочет взглянуть на «другую» женщину: чтобы посмотреть, что в ней «такого, чего у меня нет».

Даже входя в галерею, Рут во всем винила Арни. Это по его вине она так низко пала. Это же нелепо приходить сюда и притворяться, что ты хочешь что-то купить! Рут знала: что после того как уйдет отсюда, она будет чувствовать себя ужасно, думать, что совершила ребяческую выходку. И в этом она также винила Арни.

Выставленные экспонаты были прекрасны, некоторые из них Рут не отказалась бы приобрести. Например, этот рыжевато-коричневый батик в круглой оправе с каким-то большеглазым индейским демоном с неровными зубами и перьями орла, спускавшимися с нижней части обруча. Батик был поразителен, над камином он смотрелся бы сногсшибательно. Почему Арни вместо горшков не мог купить ей эту вещь? Потому что горшки делает Анджелина.

«Рут, ты ведь точно не знаешь. Это все может быть плодом твоего воображения».

Рут остановилась перед гравюрой индианки, на спине которой сидел толстолицый ребенок.

После занятий на курсах он ходит на чью-то квартиру, вероятно, чтобы вместе учиться или, возможно, к кому-то, кто любит спорт, и они пьют пиво и спорят. А эти горшки… Что такого, если их сделала одна и та же женщина — ему просто мог понравиться именно этот стиль.

«Рут, уходи прямо сейчас, пока не оказалась в глупом положении».

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

Рут увидела молодую женщину, очень хорошенькую. Та улыбалась.

— Да, — торопливо ответила она. — Я ищу что-нибудь для своего мужа. Подарок. Он мне раньше говорил об этой галерее. Мы здесь приобрели несколько вещей. И вот я подумала…

— Разумеется. Вы имеете в виду что-то определенное?

— Горшки. Большие горшки. На которых изображены сюжеты из мифов.

— У нас есть несколько красивых экземпляров. — Молодая женщина повернулась и перешла на другую сторону галереи. Она остановилась у большого горшка, стоявшего на пьедестале. — Это очень красивый экземпляр. Горшок сделан в стиле пуэбло, но украшен он в духе Северо-Запада.

Рут медленно подошла к нему, не веря своим глазам. В ее гостиной стояла уменьшенная копия точно такого горшка.

— Да, он очень любит работы одной художницы, которую зовут Анджелина.

Молодая женщина подняла одну стройную руку и осторожно коснулась ей горшка.

— Этот горшок сделан Анджелиной.

Рут не спеша осмотрела горшок и неохотно согласилась, что он красив и что Анджелина, кто бы она ни была, одарена настоящим талантом.

— Я сгораю от любопытства, — как бы невзначай сказала она. — Вы случайно не знакомы с Анджелиной? Она живет в этом районе?

Девушка еще больше расплылась в улыбке и чуть покраснела.

— Анджелина — это я, — тихо ответила она.

Для Рут ее слова прозвучали словно гром с ясного неба, она стояла и тупо смотрела. «Это и есть Анджелина? Индианка?» Рут с удивлением услышала собственный голос и обнаружила, что она еще держится:

— Что ж, тогда вы, возможно, знаете моего мужа. Я, — Рут выдержала паузу, столь мимолетную, что она осталась незамеченной, и впервые за свою замужнюю жизнь вымолвила, — миссис Рот. Арни Рот — мой муж.

Улыбка исчезла, и медное лицо чуть побледнело.

— Вы знакомы с моим мужем? — спросила Рут, но по красивому лицу Анджелины уже знала ответ.

— Да, я знаю Арни, — гордо сказала она. — Он иногда заходит сюда.

«Арни! Арни! Она называет его Арни! Она даже не потрудилась соблюсти приличия и назвать его мистером Ротом!»

— За последние несколько месяцев мой муж стал большим специалистом в произведениях индейского искусства, — сказала Рут, недовольная тем, как звучит ее голос, и в то же время подумала, что будет, если выцарапать этой Анджелине глаза. — Он каждую пятницу вечером даже ходит на курсы, где изучает индейское искусство.

Анджелина ничего не ответила. Она смотрела на Рут большими непроницаемыми глазами.

Тут Рут увидела то, что Анджелина не видела, не могла заметить, потому что оно явилось не извне, а возникло в глазах Рут. Галерея стала темнеть, будто угасал свет, будто через отопительные отверстия ворвался черный туман. Туман скрыл солнце, лучи которого струились сквозь толстое стекло витрины, туман скрыл верхнее освещение. Туман перерастал в мрак, вал мрака, в мрак, сеющий смерть. Может быть, туман отрежет ее от всего мира, приведет к одиночеству. Возможно, он унесет ее в ужасающую Пустоту. Рут знала, что это такое. Она понимала, что это.

Это был итог ее жизни. Перед ней замаячил призрак неудачи.

Рут смотрела в ту сторону, где, по ее мнению, должен был стоять горшок, ибо не могла разглядеть его сквозь надвигающийся мрак, и услышала свой голос:

— Нет, наверно, это вовсе не то, что мне нужно.

Она чувствовала, что уходит, бежит к двери и спасается на залитой солнцем улице.

36

— И что ты сделала потом? — спросила Мики.

— Я выбежала из галереи и добралась до скамейки как раз вовремя, чтобы успеть опустить голову на колени, — говорила Рут. — Я чуть не упала в обморок.

Они сидели на пляже и смотрели, как к берегу катятся буруны. Мики надела широкополую соломенную шляпу, Рут позволяла морскому бризу ерошить свои короткие волосы. Чуть поодаль по пляжу в одиночестве гуляла Сондра. Она часто останавливалась, смотрела на океан и наклоняла голову, словно хотела поймать весточку, которую несет ветер.

Рут посмотрела на Сондру, затем на Мики.

— Я ходила часами, — продолжила она. — Наверно, я была похожа на зомби. Смутно помню, как люди смотрели на меня, и помню, что тогда подумала: «Вот это и есть нервное расстройство». — Рут сощурила глаза и смотрела на волны с пенистым гребнем. — Я добралась до парома и вернулась домой к одиннадцати часам. Девочки спали, но Арни все еще бодрствовал, он смотрел последние новости. Арни ничего не сказал, когда я вошла, даже головы не поднял, и тут я поняла, что так продолжается уже давно. Я раньше просто не замечала его.

Этот сентябрьский день выдался приятным и ясным. Казалось, цвета решили показать себя во всей красе: голубые волны Тихого океана, желтоватый песок, деревья на скале и вокруг медицинского колледжа. Рут запустила пальцы в теплый песок, зачерпнула горсть и дала ему разлететься на ветру. Внутри себя она чувствовала пустоту, будто стала полой и лишенной содержания. Она снова посмотрела на пляж, на стройную фигуру, склонившуюся на ветру. Сондра предложила навестить колледж Кастильо. Теперь она босиком гуляла у края бурунов, ее длинные черные волосы развевались, большие глаза разглядывали далекий горизонт.

В тридцать девять лет Сондра выглядела моложе и красивее, чем прежде, или Рут так показалось? Похоже, суровая жизнь в миссии не состарила ее. Она все еще была стройна, сохранила естественную грацию, даже с этими шинами на руках. Ее руки были закованы в рукава из металла и пенорезины, пальцы закреплены в правильном положении проволокой и эластичными лентами. Мики окрестила все это «активным использованием шин». Пока пересаженная кожа росла и адаптировалась, ее пальцы находились в чуть растянутом положении. Хотя пальцы Сондры казались застывшими, они постоянно сопротивлялись натяжению эластичных лент. Новые мышцы и сухожилия постоянно упражнялись в статической нагрузке.

Когда Рут вчера утром явилась к Мики домой, она с ужасом увидела, как сильно пострадала Сондра. Из писем нельзя было полностью представить эту страшную картину. Рут не была готова смотреть на столь ужасные увечья и результаты проделанной огромной работы — куски бледной кожи, пересаженной с области живота и бедер, едва заметные следы швов, сотни швов, поразительно худые руки, как кости птицы, и согнутые в клешни пальцы. Теперь Рут в полной мере осознала, чем занималась Мики эти пять месяцев и что пережила Сондра.

Еще в апреле Мики первым делом сфотографировала руки Сондры. Она изучала их, словно ювелир, получивший заказ на гранение неотшлифованного алмаза, рассматривала каждый угол и линию, рисуя в блокноте возможные варианты лечения, а по ночам читала книги, чтобы снова познакомиться с замысловатым строением руки человека. Задача состояла в том, чтобы дать свободу застывшим сухожилиям и мышцам рук Сондры, удалить сильно обезображенную кожу, заменив ее кожей с других участков тела.

Когда Мики была готова приступить к лечению, она составила график: операция пройдет в больнице Св. Иоанна, где Сондра останется для первичного восстановления после пластики; затем она будет жить у Мики и Гаррисона под присмотром личной медсестры. Все это время, пять месяцев, Сондра не сможет пользоваться руками и пальцами.

Первая операция в конце апреля не затрагивала рук: она делалась для того, чтобы приподнять лоскут кожи в брюшной области. Левая рука Сондры получила глубокое повреждение, и тут простой пересадки кожи было недостаточно. Нижнюю, или подкожную, ткань тоже предстояло заменить, а это требовало удаления целого слоя кожи и подкожной ткани с такого участка тела, который было не жалко. Поскольку этот «лоскут» не должен был терять связь с прежним местом, пока приживался на руке, брюшная область стала донорской зоной.

Первым делом надо было поднять этот лоскут, что Мики сделала под местной анестезией: на животе Сондры сделали два параллельных надреза, кожу и подкожную ткань осторожно отделили от фасции, и над животом возникло нечто вроде миниатюрного пешеходного мостика, затем ее снова пришили к прежнему месту. Цель этой операции заключалась в том, чтобы обеспечить приток крови через полоску этого лоскута. За этой полоской три недели велось пристальное наблюдение, чтобы убедиться, что слои освобожденной кожи здоровы и функционируют.

Решив, что лоскут жизнеспособен и по нему хорошо циркулирует кровь, Мики приступила к его удалению с живота, что требовало освободить один его конец и оставить на месте другой. Эти два места, в которых приподнятая кожа стыковалась с животом, выполняли функцию стебельков: Мики сузила первый стебелек двумя маленькими надрезами, так чтобы весь лоскут приобрел форму столбика забора, затем прикрепила лабораторный зажим к маленькому участку, который был связан с животом. На протяжении ряда дней Мики зажимала этот участок все сильнее, останавливая приток крови к стебельку, но не нанося вреда всей ткани. Поскольку сжатие причиняло боль, Мики постоянно колола этот участок прокаином. Наконец, когда сжатие достигло предела и Мики пришла к выводу, что лоскут жизнеспособен, сохранил розовый цвет и не опух, настало время пересадить его на руку Сондры.

В июне осторожно удалили обезображенный участок тыльной части левой руки Сондры. Пока Сондра находилась под общим наркозом, Мики вырезала жесткую стянутую ткань, продезинфицировала участок плоти, немного похожий на блин, убедилась, что кровотечение остановилось, подняла руку и пришила лоскут с живота к открытой ране. Пока лоскут другим стебельком все еще был связан с животом, кожа и ткань получали достаточный приток крови, и начался волшебный процесс ее роста на новом месте. Затем Сондру заковали в гипсовую шину № 8, которая охватила ее грудь, правое плечо и всю левую руку.

Через неделю Мики прикрепила лабораторный зажим к оставшемуся стебельку лоскута и повторила ту же процедуру, ежедневно постепенно усиливая зажим. Пока зажим постепенно прерывал связь лоскута с животом, она изучила кусок кожи, опасаясь осложнений, — настал решающий момент, который приведет либо к успеху, либо к провалу.

Но лоскут оставался жизнеспособным. Руку Сондры освободили от живота, донорский участок брюшной полости закрыли, и руке предоставили возможность заживать самостоятельно.

Для правой руки использовался другой метод.

В то время как ее левую руку безжалостно оттянули назад, так что казалось, будто костяшки пальцев стараются коснуться тыльной части ладони, правую свернули внутрь, и она напоминала улитку. Требовалась серия операций, в ходе которых Мики постепенно срезала способные к сокращению мышцы с рубцовой ткани и освобождала пострадавшие нервы и сухожилия. Кожу для пересадки взяли с бедер Сондры, используя инструмент, похожий на плотницкий рубанок, и пересадили на обезображенные участки с утолщенной кожей. Постоянное накладывание шин держало руку в естественном положении и исключало возможность повторного сокращения.

Когда пересаженная на левой руке кожа окончательно зажила, Мики перешла к последней, решающей, фазе восстановления — пересадке сухожилий: она удаляла сухожилия с пальцев ног и пересаживала их на пальцы рук. С этим она справилась к концу августа, после чего руки Сондры на три недели заковали в шины. Шины предстояло снять сегодня днем.

— Арни знает? — спросила Мики, прерывая мысли Рут.

— Что я ходила в галерею? Не знаю. Надо полагать, Анджелина сказала ему, но, когда мы ехали в аэропорт, Арни виду не подал, что знает об этом.

— Как он отнесся к тому, что ты поехала ко мне?

Рут пожала плечами:

— Никак. Он только сказал, что присмотрит за девочками и мне нечего беспокоиться.

— Ему это не показалось странным? Ты вдруг ни с того ни с сего заявляешь, что на следующий день уезжаешь в Лос-Анджелес?

— Если и показалось, то он и бровью не повел.

— Ты ему сказала, сколько дней пробудешь здесь?

— Нет. Я сказала, что еду в гости. И он ничего не спросил.

Мики отвела взгляд от Рут и уставилась на неспокойный океан. Над головой в потоках воздуха парили чайки и нарушали тишину пляжа своими криками. Мики было печально. Вчера утром, когда Рут на такси подъехала к ее дому, произошла трогательная встреча трех подруг — они смеялись, плакали и вспоминали. Все заговорили разом, говорили о старом и новом, о том, как они выглядят, о том, что совсем не изменились, и о том, как сильно изменились. Последний раз Рут виделась с Мики шесть лет назад, когда та приехала в Сиэтл по поводу бесплодия, а с Сондрой — за два года до этого, на свадьбе Мики. А перед тем они расстались в колледже Кастильо четырнадцать лет назад, когда получили дипломы врачей.

Вчера эти первые несколько волшебных часов были заполнены ностальгией. Через некоторое время Мики начала догадываться, что с Рут что-то не так. Симптомы были ей слишком знакомы: судорожные движения, сжатые губы, чуть напряженный голос — все это напомнило Мики время, когда Рут готовилась к выпускным экзаменам или ждала, когда вывесят оценки. Рут что-то скрывала, она притворялась. Создавалось ощущение, будто она прислала сюда свое тело, а душу оставила в Сиэтле.

К тому же прошлой ночью Мики, находившаяся в соседней спальне, услышала, как Рут всплакнула во сне, а этим утром ее подруга выглядела так, будто совсем не спала: лицо осунулось, глаза покраснели.

А сейчас на пляже Мики спросила Рут, не стряслось ли что, и та рассказала все: о смерти отца, о кошмаре, о романе Арни с Анджелиной.

— Мики, помнишь, я хотела еще одного, последнего ребенка? — тихо спросила Рут, повернувшись лицом к морю. — А Арни сказал «нет» и пригрозил удалить семявыводящий проток? Хорошо, что я не родила еще одну девочку. Ей сейчас было бы пять лет, и мне с ними всеми не удалось бы справиться. Мои дети отдаляются от меня. Мои девочки становятся чужими. Я больше не узнаю их, они стали такими независимыми. Рейчел завела дружка, никчемного поклонника рок-музыки. Она может заявиться домой утром в любой час. А двойняшки приходят домой с замечаниями в дневниках. Они начали получать плохие оценки. Лия стала буквально неуправляемой, недисциплинированной в школе. Мики, у меня все валится из рук. Моя жизнь разваливается. Началось с колонки в газете, она стала выходить с опозданием. Я не успела опомниться, как меня завалили грудой писем. К тому же у меня вдруг появилось больше пациентов, чем я успевала принять. Меня охватила паника. Я потеряла способность успевать. Где взять время, чтобы справиться со всем этим? Я оглядываюсь назад и удивляюсь себе. Сегодня я с трудом одеваюсь по утрам и едва успеваю на работу. Оказавшись в своем кабинете, я вижу работу, которая меня ждет, и думаю: «Мне с этим не справиться».

Рут чувствовала себя так, будто под ложечкой у нее свернулась холодная пружина из металла и сжимается при каждой набегающей на берег волне. Чем она занимается здесь, в этом месте, с которым больше ничем не связана? Этот пляж, медицинский колледж на скале, даже кричащие чайки, казалось, смеялись над ней, напоминали ей о том, кем она могла бы стать, о том, какой неудачей все закончилось. Утром, когда Сондра предложила навестить старый колледж, Рут подумала, что это удачная мысль. Но теперь она пожалела, что пришла сюда. Даже здесь, на берегу океана, она чувствовала себя так, будто оказалась взаперти, попала в ловушку.

— О боже, Мики! — воскликнула она, обхватывая руками свои ноги и крепко прижимая колени к груди. — Что же мне делать?

Сондра возвращалась с прогулки по берегу и приблизилась к ним как раз в тот момент, когда Рут говорила:

— Я очень хорошо умею определять основные показатели состояния организма. Помнишь, во время курса «Студент в роли врача» мы учились пользоваться стетоскопом, и я услышала шум в сердце Стена Катца? Помнишь, как к этому отнесся Манделл? Он клялся, что я уже прошла многолетнюю практику. Похоже, я способна заметить роковые знаки болезни, но упустила симптомы, свидетельствующие о том, что болезнь поразила мою жизнь — неудачный брак, недовольный муж, дочери, отбивающиеся от рук. И я не знаю, что делать.

Ветер с Тихого океана набирал силу, своим влажным дыханием шепча о скором прибое, далеких запахах и неизведанных просторах. Сондра, не понимавшая, как можно не знать, что делать, отвернулась от мрачной Рут и подставила свое лицо ветру. Она закрыла глаза и увидела берег на той стороне огромной водной массы, берег с зелено-желтоватой водой, высушенные солнцем строения, людей с кожей, напоминавшей красное дерево. Это ее берег, берег, который манил ее так же, как и много лет назад, когда она еще не знала о Кении, до того, как поступила в колледж и обнаружила бумаги об удочерении — это был странный, почти мистический зов, тронувший сердце маленькой девочки, которая еще тогда почувствовала, что ее зовут, что ей надо отправиться туда. Сондра всегда знала, что она должна делать.

И сейчас она знала, что делать. Прошло шесть месяцев с тех пор, как она поцеловала своего сына, шесть месяцев с тех пор, как на кладбище миссии тихо разговаривала с небольшим холмиком земли, покрытым цветами. Пришло время возвращаться домой.

Но не сейчас, сейчас еще рано. Надо было закончить лечение, здесь кое-что осталось незавершенным, надо было это доделать. Сейчас, сегодня, ибо она знала, что три подруги вот так уже больше никогда не встретятся. Сондра посмотрела на Рут, которая сжала руки в кулаки, словно пытаясь схватить плод своего воображения, и сказала:

— Давайте пройдемся по колледжу.

Они помогли Сондре подняться на скалу. Тропа была крута и камениста, временами приходилось пользоваться и руками, и ногами.

— Какой ужас! — тяжело дыша, сказала Рут, когда они взобрались на вершину. — Я совсем потеряла форму!

Мики рассмеялась и смахнула землю с рук.

— Рут, ты никогда не была спортсменкой!

— Нет, — согласилась Рут и тихо добавила: — Нет, я точно никогда не была спортсменкой, правда?

Подруги шагали по знакомым дорожкам из каменных плит, прошли через знакомые парки и удивились, что почти все выглядело, как прежде. Но жилой дом, где они снимали квартиру, исчез, и теперь на его месте выросли два шикарных кооперативных дома, куда можно было войти через охраняемые ворота. Больница Св. Екатерины разрослась: появились новые здания и места для парковки машин, совершенно новое племя молодых мужчин и женщин в белых халатах торопливо входило и выходило из зданий. «Джилхоли» исчез, исчез и «Волшебный фонарь», где Рут встречалась со студентом четвертого курса, имя которого теперь не могла вспомнить. Но на месте оказался Энсинитас-Холл, где Мики встретила Криса Новака. Они прошли Тесоро-Холл, куда несколько рано прибывших студентов входили с чемоданами в руках. Подруги миновали Марипоса-Холл, где находилась анатомическая лаборатория (им хотелось узнать, преподает ли все еще Морено). Наконец они подошли к Мансанитас-Холлу и, не говоря ни слова, остановились.

Вот здесь четырнадцать лет назад все и началось.

Здание было открыто, внутри царили прохлада и тишина. Их шаги эхом отдавались на гладком полу, пока они шли по коридору и удивлялись тому, что здесь ничего не изменилось. Казалось, будто они только вчера ушли отсюда. Рут почувствовала, как внутри нее сжимается кольцо пружины. Она вдруг обнаружила, что ненавидит это место, почувствовала, что от него исходит скрытая угроза. Казалось, что на нее надвигаются стены и вот-вот ловушка захлопнется.

Наконец они подошли к амфитеатру.

— Посмотри, открыта ли дверь, — попросила Сондра. — Давайте войдем.

Амфитеатр был залит мягким отраженным светом. Восемь рядов сидений поднимались вверх изогнутыми ярусами, которые были сфокусированы на находившейся внизу сцене. На этой сцене в одиночестве стояла кафедра.

— Торжественное открытие учебного года состоится завтра, — сказала Мики. — Я видела объявление у входа. На следующей неделе в это время новобранцы с надеждой займут эти места, точно так, как было с нами. — Она неспешно прошлась вдоль верхнего яруса, удивляясь, почему амфитеатр казался меньше, чем запечатлелся в ее памяти, и остановилась позади того места, которое заняла в первый день учебы. — Если бы я тогда знала то, что знаю сейчас…

Рут встала рядом с ней:

— Ты бы поступила иначе?

— Я бы повторила все до последней мелочи, — спокойно ответила Мики, и Рут почувствовала укол зависти.

Сондра подошла к боковому проходу.

— Смотрите, — сказала она, поднимая свою закованную в шине руку. — Это что-то новое. — Вдоль стены на уровне каждого яруса выстроились фотографии выпускников колледжа Кастильо. — Спорю, что среди них наши лица тоже можно найти, — сказала она и начала медленно спускаться вниз, разглядывая каждую фотографию.

Рут и Мики молчали некоторое время. И тут Рут заговорила:

— Помните речь декана Хоскинса на открытии учебного года? После которой нам хотелось ринуться лечить весь мир? — Она с горечью рассмеялась, и ее смех отдался эхом в большой аудитории. — На прошлой неделе я в больнице навестила пациентку. Та по телевизору смотрела передачу, в которой соперничавшим командам задавались вопросы. Один из вопросов был такой: «Вы можете назвать четырех богов, упомянутых в клятве Гиппократа?» Никто не смог ответить. Моя пациентка подняла на меня глаза и сказала: «Доктор, вы ведь знаете ответ, правда?» Мики, ты не поверишь! Я не смогла вспомнить!

Мики чуть нахмурилась:

— Наверно, Аполлон — один из них?

Рут посмотрела вниз на кафедру и представила, что за ней стоит декан Хоскинс. Приятное воспоминание, которое не забудется. От него у нее под ложечкой ослабевало напряжение.

— Вот это были деньки, правда? Помните номер, который отколол Манделл в конце нашей стажировки по программе «Студент в роли врача?»

— Что за номер? — Мики настороженно взглянула на Рут, которая шла по проходу и изучала фотографии выпускников.

— Только не говори, что ты не помнишь! — голос Рут прозвучал слишком громко и долетел до самого купола амфитеатра. — Тест с офтальмоскопом? Мики, ты должна помнить. Ведь ты так нервничала, и у тебя рука тряслась столь сильно, что ты чуть не выколола пациенту глаз!

Мики покачала головой. Она хорошо помнила те дни, но предпочитала не говорить о них. То были дни, когда лицо причиняло ей одни несчастья и контакт с пациентом, какой требовался при использовании офтальмоскопа, приводил ее в ужас. И с каким сарказмом Манделл предложил ей выбрать такую прическу, которая не мешала бы работе!

Рут продолжала рассказывать громким голосом, словно желая заглушить остальные звуки:

— Он собрал нас всех вокруг койки того старика и сообщил, что у больного отек и воспаление соска зрительного нерва. Каждой из нас при помощи офтальмоскопа надо было обследовать его правый глаз. Я помню все так хорошо, потому что была последней, а все, кто смотрел до меня, заявили, что четко видели отек и воспаление на дне глазного яблока. Но когда подошла моя очередь, я смотрела и смотрела, но ничего не увидела! Я помню, какой страх и ужас охватили меня. Я не имела права провалить курс «Студент в роли врача», ибо это отбросило бы меня на последнее место по успеваемости. Поэтому я встала и заявила, как и все, что видела отек и воспаление. Вот тогда Манделл устроил нам всем разнос. Оказалось, что мы обследовали стеклянный глаз!

Мики пристально смотрела на Рут. Знакомые симптомы возбуждения становились все отчетливее — невольное подергивание головы, рубленые слова, дрожащие руки, — и Мики охватила тревога. Возраставшее напряжение стало почти осязаемо, словно оно было живым существом. Для Рут оно таким и было — комок гнева и смятения разрастался внутри нее с каждой минутой.

— Прекрасные деньки, — сказала Рут. — Лучшие дни. Простые, никаких забот. Заботиться приходилось лишь об оценках. И время летело быстро. Помню, как я впервые сидела здесь, слушала речь декана Хоскинса и подумала: «Боже, еще четыре года!» Но сейчас кажется, что я глазом не успела моргнуть, как пролетели эти годы. Куда они подевались? — Она полными недоумения глазами посмотрела на Мики. — Куда они подевались?

— Эй! — с третьего яруса донесся голос Сондры. — Вот мы где!

Сондра резко повернулась, посмотрела на подруг и в то же время инстинктивно вскинула скованную шиной руку, чтобы указать на фотографии. Она потеряла равновесие, попятилась назад и упала на ступени.

Мики сорвалась с места и побежала, Рут тут же последовала за ней. Когда они оказались на том месте, где была Сондра, та с трудом поднималась на колени, проклинала собственную глупость и морщилась от боли.

Мики с Рут помогли ей сесть на место в конце ряда.

— Иногда я забываюсь, — сказала Сондра. Ее лицо исказилось от боли. — Я забываю о своих руках и думаю, что они целы. Я с детства никогда не падала с лестницы!

Мики опустилась на колени, чтобы осмотреть руки Сондры, Рут осталась на месте и смотрела на подруг непроницаемым взглядом.

— Где болит? — спросила Мики.

— Ой! Здесь. Шина врезалась мне в кожу.

Мики хотела подвигать рукой Сондры, но та вскрикнула от боли.

— Наверно, падая, ты ударила руку о сиденье. Рука согнулась и сместилась.

Сондра снова вскрикнула и, к удивлению Рут, тут же рассмеялась:

— Надо же было дождаться последнего дня, чтобы отколоть такой номер! Снимем шину, Мики. Мне страшно больно.

— Хорошо. Все равно ее сегодня надо снимать.

Пока Мики осторожно высвобождала руку Сондры из железного заточения и осматривала то место, где шина врезалась в нежную кожу и где расплывался синяк, Рут продолжала неподвижно стоять позади них, ее тело одеревенело, губы сжались в тонкую линию.

Сондре стало хорошо от прикосновения к обнаженной коже прохладного воздуха, все тело охватило ощущение легкости.

— Ну как? — спросила Мики.

— Такое ощущение, будто меня выпустили из одиночного заключения. Из-за этих штук я стала бояться замкнутого пространства!

Мики смотрела на тонкую руку, безжизненно лежавшую на коленях Сондры, ладони смотрели вверх, пальцы изящно согнуты. Красивая рука, несмотря на тонкие линии шрамов и бледные кружочки пересаженной кожи. Эту руку Мики знала, как свою собственную, она ее восстановила, снова сделала приятной для глаза. Эта операция венчала не только труд пяти месяцев, но и восемнадцать лет изучения медицины. Мики вдруг почувствовала большое удовлетворение достигнутым. Вот ради чего она жила. Ах, если бы…

— Что ты чувствуешь? — спросила она. — Не хочешь подвигать ею?

Сондра взглянула на неподвижную руку, руку, которую некоторые врачи хотели ампутировать, и почувствовала, что ее охватывает неизведанный, новый страх. Она все семь месяцев знала, что этот момент должен наступить. Но когда он наступил, ее обуял непонятный страх.

— Можешь пошевелить пальцами? — ласково спросила Мики.

— Не знаю. Я так давно не шевелила пальцами, что не знаю, помню ли, как это делается. — Сондра боязливо рассмеялась.

— Что с тобой, черт подери! — вдруг закричала Рут.

Сондра и Мики испугались и подняли головы. Лицо Рут страшно побледнело, глаза широко раскрылись и потемнели. Руки она чопорно держала по швам, два кулачка подрагивали.

— Как ты можешь смеяться! — кричала она. — Как ты можешь шутить! Боже мой, ты ведешь себя так, будто речь идет о пустяках! Сондра, я не понимаю тебя! Как ты можешь мириться с этой ужасной трагедией, которая произошла с тобой?!

— Рут, — прошептала ошарашенная Мики.

На полных боли и недоумения глазах Рут выступили слезы. Ее голос дрожал.

— Сондра, ты потеряла мужа! Ты забыла об этом? Ты потеряла его, он ушел навсегда, и ты больше его не вернешь! Как ты можешь сидеть здесь и шутить о том, что произошло с твоей жизнью? — Она поднесла руки к лицу и зарыдала.

Мики, никогда не видевшая, Рут плачущей, встала и положила руку ей на плечо. Но Рут отступила на шаг, ее заплаканное лицо исказил гнев:

— Ты такая же безумная, как и она! Как ты можешь мириться со своим положением? Ты так и не получила того, что хотела, — ребенка, которого так отчаянно желала родить. Черт подери, как ты можешь мириться со всем этим? Жизнь порочна!

Когда Рут хотела было побежать наверх по ступенькам, Мики схватила ту за руку и крепко держала ее. На мгновение их взгляды встретились в безмолвном столкновении, затем внутри Рут, видимо, наступил кризис: ее тело обмякло, лицо утратило гневное выражение, и видно было, что она вот-вот расплачется. Она действительно бросилась в объятия Мики и зарыдала.

Обе какое-то время стояли, пока Рут наконец не избавилась от яда, гнева, горечи и подавленности, которые накапливались до тех пор, пока под собственной тяжестью не вырвались наружу.

— Я не хочу потерять его! — плакала она в объятиях Мики. — Я люблю Арни и не знаю, как его удержать!

Мики помогла Рут сесть на устланную ковром лестницу, уселась рядом с ней, все еще обнимая ее рукой за плечо.

— Поговори с ним, Рут. Ты ведь еще не потеряла его. Арни добрый человек. Он тебя послушает.

Рут порылась в сумочке, достала носовой платок и высморкалась. Она покачала головой.

— Мне так страшно. Никогда в жизни не испытывала такого страха. Кажется, будто земля неожиданно уходит из-под ног и я парю в пространстве. — Ее голос затих, напряжение спадало. — Простите, что не сдержалась, — тихо сказала она. — Я не думала, что говорю. Я сама не знаю, что делаю.

— Пустяки, — Микки все гладила подругу по голове, как ребенка.

— Не знаю, как это тебе удается, Сондра. Откуда у тебя силы так спокойно смотреть на все случившееся. — Рут подняла опухшие глаза. — А что если твои руки останутся неподвижными? Что если все старания окажутся напрасными?

Сондра посмотрела на нее, затем перевела хмурый взгляд на свою дремавшую руку:

— Нет, они точно будут двигаться.

— Почему ты так думаешь?

— Потому… потому что этот палец жив. Я чувствую это.

— Жив? Какая уж там жизнь в такой руке? Неповоротливая, неуклюжая. Такая жизнь годится лишь для элементарных функций. Какой из тебя врач с такими пальцами? Как ты сможешь накладывать швы, как ты нащупаешь пульс?

Сондра смотрела на Рут неподвижными глазами.

— Я смогу. Если придется, я начну учиться с самого начала.

— С самого начала? После всех этих лет ты готова учиться сначала?

Рут с трудом поднялась на ноги. Она огляделась, не решаясь сделать шаг, прислонилась к стене, не догадываясь, что стоит прямо под собственной давней фотографией — на ней Рут выглядела свежо, улыбалась и надеялась.

— Откуда у тебя силы брать на себя такие обязательства? Как можно встречать каждый новый день, чреватый тем, что ты останешься калекой на всю жизнь и будешь зависеть от помощи других людей? Скажи, Сондра, как ты можешь жить с тем, что с тобой случилось — видеть, как ужасной смертью умирает твой муж, потерять еще неродившегося ребенка, а теперь, когда придется лишиться этих… — голос Рут осекся и она указала рукой на колени Сондры.

— Я примирилась с собой, Рут, — тихо ответила Сондра. — Да, я оплакивала Дерри и все еще плачу по нему. Сначала я хотела умереть. Мне не хватало смелости ждать каждый новый день. Но теперь я знаю, что должна жить… ради нашего сына, ради того, что мы с Дерри начинали вместе. Если я сейчас сдамся, тогда его жизнь и смерть будут напрасны.

Слезы снова навернулись на глаза Рут. Она отвела взгляд и уставилась на кафедру, стоя за которой декан Хоскинс однажды убедил Рут, что ее жизнь имеет цель.

— Жаль, что я не могу примириться с умершим отцом, — произнесла Рут, ее голос звучал сдавленно, подбородок подрагивал. — Я всю жизнь равнялась на него. Я оценивала себя по отцу. Без него моя жизнь потеряла смысл. Я жила только ради него, чтобы угодить ему, добиться его одобрения. Когда он умер, главный смысл моей жизни умер вместе с ним. Вот что такое кошмар. Без отца я ничто. — Она повернулась к Сондре и Мики. — Я знала, я с самого начала знала, что никогда не смогу угодить ему, но я также знала, что не смогу остановиться в своем стремлении угодить ему. Вот что держало меня на плаву. Вот что мною двигало. Это я упорствовала в своей неправоте. Вся моя жизнь с Арни была прикрытием — я никогда не придавала ей серьезного значения. Но сейчас… — Она поднесла руку к губам. — Я не хочу его потерять!

Мики вскочила на ноги и подвела Рут к сиденью. Та снова расплакалась, прижав к лицу носовой платок.

— Я никак не моту остановить слезы! — сказала Рут.

— И не пытайся, — ответила Мики. — Тебе надо выплакаться. Избавиться от инфекции, чтобы можно было исцелиться.

Рут еще поплакала, затем вытерла глаза и тихо сказала:

— У меня нет ни малейшего понятия, как спасти положение. Даже не знаю, хватит ли на это сил. — Она последний раз вытерла лицо, распрямила плечи и глубоко вздохнула. — Так много надо сделать, так много надо переделать. Мне придется вернуться на линию старта и пересмотреть правила бега.

Рут умолкла и взглянула на Сондру, которая напряженно рассматривала новую руку, лежавшую у нее на коленях. Выражение лица Сондры говорило о том, что все ее мысли сосредоточены на ней. «Откуда только у нее хватает сил? — подумала Рут. — Что будет с ней, если эти руки не оживут и все окажется напрасной потерей времени?»

Мики, вдруг почувствовав воцарившуюся в аудитории тишину, тоже посмотрела на Сондру. Неподвижные янтарные глаза, похоже, стремились передать сигнал сплетению мышц, нервов и кожи, которая выглядела так, будто над ней поработал гениальный скульптор. Видно, Сондра, словно волшебник, собиралась поднять руку.

Мики хотела было уже сказать что-то, но промолчала. Наступил слишком ответственный момент, и его нельзя было нарушить. Мики почему-то догадалась, что он станет поворотным пунктом. Рут, завороженная напряженной концентрацией внимания, от которого тело Сондры стало неподвижным, хранила молчание и уставилась на руку подруги.

Все началось с едва заметного движения. Казалось, будто пробежала тень, будто морские растения шевельнулись под напором океанского течения. Затем удивительным образом, словно просыпаясь от вечного сна, маленький пальчик дернулся, согнулся и коснулся ладони. Затем согнулся безымянный, за ним последовал средний, указательный и, наконец, большой палец. Все пальцы встретились, словно лепестки цветка, смыкавшиеся на ночь. А затем они один за другим распрямились, оторвались от ладони и растопырились, словно лучи восходящего солнца. Сондра с улыбкой взглянула на своих подруг.

На мгновение Мики потеряла дар речи, затем она воскликнула и потянулась к удивительной руке.

— Она работает! — воскликнула Мики, и слезы затуманили ее глаза. — Сондра, твоя рука действует!

Сондра начала смеяться, Мики присоединилась к ней, а Рут стояла, не веря своим глазам. Сондра повторила свой подвиг еще раз, осторожно раскрывая и закрывая хрупкий кулачок и смеясь все громче, ее смех слился со смехом Мики и вознесся до самого купола амфитеатра.

Сондра еще и еще распрямляла и сжимала пальцы и смеялась так, что по ее щекам текли слезы и падали на вновь родившуюся руку. Вдруг перед ее глазами замелькали видения: территория миссии Ухуру, маленькая хижина, которую она делила с Дерри, круглое улыбающееся лицо сына и далекое лицо мальчика, которого звали Оуко. Оуко сейчас стал мужчиной, он в прошлом году гордо пришел в миссию с копьем в руке. Африка ждет. Сондра должна отправиться туда, и скоро это случится.

Перед глазами Мики мелькали другие видения. В неловких пальцах Сондры она увидела многочисленные пальцы ее будущих пациентов — жертв несчастных случаев, болезней, врожденных недостатков. Они пойдут к ней, ни на что не надеясь, и уйдут, снова став здоровыми. Мики самой не удалось породить новую жизнь, но ее руки и умение будут возвращать и сохранять жизнь другим.

Рут, поднявшись со своего места, отошла от подруг на несколько шагов, остановилась, наблюдая за ними, завидуя им. Она тут ни при чем. Два преданных сердца и две полные решимости души сотворили это чудо. Она завидовала их согласию.

Вдруг Рут почувствовала, что ее охватывает странное опьянение, будто огромная тяжесть опускалась с ее плеч. И когда эта тяжесть свалилась, Рут обнаружила, что ощущает нечто новое, будто распускается стойкий, крохотный зимний крокус. Она почувствовала нечто старое и знакомое, опьяняюще приятное своей близостью.

Рут подумала, что внутри нее все умерло, подумала, что все умерло вместе с отцом, ибо всегда считала, что все порождено ее отцом: жажда битвы, решимость и неуживчивость. Рут всегда считала, что получила свои силы извне, что в самой Рут Шапиро никогда таких сил не было, что она лишена собственной воли. Но вот это чувство усиливалось с каждым движением пальцев Сондры, наполняло Рут, словно новый ослепительный восход солнца, и вынудило ее опереться о стену, дабы удержаться на ногах. И она подумала: «Я буду бороться за него. Я удержу Арни, даже если мне придется вернуться к исходной точке и все начать с начала. У меня еще осталось время, чтобы загладить свою вину перед ним, перед моими девочками и перед собой».

И в этот момент Рут больше не считала, что только Сондра и Мики вдвоем торжествуют победу — она вдруг стала их частичкой, и этот замечательный момент принадлежал им троим.

Сейчас надо было торопиться: одной — снова встать у операционного стола, чтобы служить красоте и здоровью; другой — открыть новые горизонты в медицине, вновь отправиться в далекую страну к людям, которые в ней отчаянно нуждались; а третьей — вернуться в Сиэтл к семье, которая все еще, если повезет и хватит силы духа и любви, сможет снова стать единым целым.

Когда они подошли к застекленным дверям Мансанитас-Холла, Мики сняла с плеча сумочку и сказала Сондре:

— Прежде чем выходить, я хочу тебе кое-что подарить.

Она достала маленькую белую коробочку, внутри лежал бирюзовый камень, который ей шесть лет назад подарила Рут. Ярко-голубой, суливший надежду.

— Это на удачу, — сказала она, положила камень в руку Сондры и сомкнула ее слабые пальчики вокруг него. — Это подарок от нас обеих. Ни одна из нас не воспользовалась заключенной в нем удачей, так что ты получишь двойную дозу.

По другую сторону застекленных дверей стоял яркий солнечный сентябрьский день. Рут толкнула одну из дверей и впустила свежий ветер, принесший запах цветов, свежей травы и соленого океана.

— Знаете, — сказала Сондра, не решаясь переступить через порог. — У племени кикуйю есть пословица: Gutiri mutheniya ukeaga ta ungi. Это значит: «Каждый новый день отличается от прежнего». У меня такое ощущение, что этот день станет особым для всех нас.

Рут подумала: «Встретившись в первый раз, мы лишь начали свой путь. И вот мы снова расстаемся, скорее всего, навсегда, однако трудно избавиться от ощущения, будто мы снова начинаем свой путь».

— После вас, — сказала Рут, придерживая дверь, чтобы пропустить Мики и Сондру, затем сама шагнула за ними на залитый солнцем двор.

Романы американской писательницы Барбары Вуд заставляют забыть о времени. Оригинальная детективная интрига органично переплетается с историей жизни и любви, головокружительный сюжет держит в напряжении, а финал поражает своей непредсказуемостью.

Юные, амбициозные, дерзкие… Их роковая встреча произошла под сводами медицинского колледжа в Калифорнии. Она стала для них «спасательным кругом», вырвавшим из темной пучины прошлого. Однако дикая схватка с бескомпромиссным соперником по имени Жизнь только началась! Гавайские острова, африканские саванны, волчье одиночество и опьяняющая бездна любовных страстей… Все это ждет отчаянных и рискованных, выпустивших на свободу себя и свои мечты…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Асклепий — древнегреческий бог медицины. — Здесь и далее прим. пер.

2

Гигиея — богиня здоровья, дочь Асклепия.

3

Панакея, или Панацея, — олицетворение исцеляющей силы, дочь Асклепия.

4

Студенческий комитет ненасильственных действий — организация по защите гражданских прав, возникшая в США в 1960 г.

5

Черная сила — движение афроамериканцев, цель которого — добиться участия чернокожей части населения в политических и экономических структурах.

6

Долина — имеется в виду Долина Смерти, межгорная впадина на юго-востоке Калифорнии. Название связано в гибелью партии золотоискателей от недостатка воды в 1849 г.

7

5'4" — 5 футов и 4 дюйма, или 162,5 см.

8

Чуть выше 175 см.

9

Около 50 кг.

10

Школа Салерно — в XI–XIV вв. одна из самых уважаемых медицинских школ в Европе.

11

Мисси — в зависимости от интонации либо шутливое, либо презрительное обращение к молоденькой девушке.

12

Cinema verite (фр.) — направление в киноискусстве, требующее документальной правды в художественном фильме.

13

Чикана — американка мексиканского происхождения.

14

Суахили — язык, распространенный в Восточной Африке. На нем говорит народность, живущая в этой части континента.

15

Kwenda, tafadxali (суахили). — Подойдите, пожалуйста.

16

Twende (суахили) — иду.

17

Джамбо (суахили) — привет!

18

Kwa heri (суахили) — желаю удачи.

19

Танжело — гибрид мандарина и грейпфрута.

20

Политический скандал в США в 1972 г., связанный с тайным прослушиванием штаб-квартиры демократической партии.

21

Memsabu (суахили) — госпожа.

22

Mzungu (суахили) — кожа.

23

Kwenda (суахили) — работай!

24

Memsabu daktari (суахили) — госпожа доктор.

25

Сорт шотландского виски.

26

Герой рассказа американского писатели Джеймса Тербера, оторванный от жизни человек.

27

Имеется в виду книга «Трагедии моря».

Content

Барбара Вуд
За пеленой надежды

Часть первая 1968–1969

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть вторая 1971–1972

10

11

12

13

14

15

Часть третья 1973–1974

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Часть четвертая 1977–1978

25

26

27

Часть пятая 1980

28

29

Часть шестая 1985–1986

30

31

32

33

34

35

36

Примечания