Филип Фармер

Одиссея Грина

Одиссея Грина

(перевод А. Тачкова)

1

Уже два года Алан Грин жил без малейшей надежды. С того дня, как его корабль рухнул на эту планету, он отдался на милость судьбы, дочери случая и статистики. Шанс на то, что в ближайшие сто лет сюда залетит еще один корабль, был мизерным, значит глупо сидеть без дела и ждать спасения. Как ни противна была ему эта мысль, предстояло прожить здесь всю оставшуюся жизнь и выжать как можно больше сока из этой репы планетарной величины. Но выжал он немного, скорее, сам оказался выжатым до предела. Вскоре после крушения его обратили в рабство.

И вот блеснула надежда.

Она пришла через месяц после его назначения старшим над кухонными рабами герцога Тропэтского. Пришла в тот момент, когда он стоял во время обеда позади герцогини.

Именно герцогиня Зьюни бесцеремонно переместила его из ранга простой рабочей скотинки на эту лакомую, но опасную должность. Почему опасную? Потому что герцогиня была самовлюбленна, ревнива и завистлива. При малейшем подозрении в охлаждении с его стороны он мог потерять жизнь или любую из конечностей. Он знал, что случилось с двумя его предшественниками, и это помогало ему быть предельно чувствительным к каждому ее жесту, к любому желанию.

В то утро он стоял, а она сидела за длинным обеденным столом. В одной руке он держал свой знак старшего — небольшой белый жезл, увенчанный красным шаром. Этим жезлом он указывал рабам, куда ставить блюда, кому налить вина, от кого отогнать мух.

Он руководил и теми рабами, которые вносили и усаживали бога-хранителя домашнего очага на подобающее ему место, и теми, что наигрывали нечто вроде музыки. Время от времени он наклонялся к ушку герцогини Зьюни и шептал строки из какой-нибудь любовной поэмы, расхваливая ее красоту, предполагаемую неотразимость и свою пламенную и, видимо, безнадежную страсть к ней. Зьюни обычно улыбалась, повторяла формулы благодарности — самые краткие — или смеялась над его забавным акцентом.

Герцог сидел на другом конце стола. Он не обращал внимания на этот флирт. Не обращал он внимания и на так называемый секретный коридор в стенах замка, по которому Грин пробирался в покои герцогини. Этого требовал обычай. Точно так же обычай требовал сыграть роль разъяренного мужа, если Грин надоест ему или выведет из себя. Тоща герцог публично обвинит Грина в прелюбодеянии. Этого было достаточно, чтобы держать Грина в страхе, но была и еще одна причина бояться, которой герцог не учитывал. Это был Элзоу.

Элзоу — сторожевой пес герцогини, чудовище, похожее на бульдога, с лохматой шерстью желто-рыжего цвета. Пес так явно ненавидел Грина, что тот имел все основания предполагать, будто животное знало — возможно, по запаху тела, — что Грин чужак на этой планете. Элзоу глухо рычал каждый раз, когда Грин склонялся над герцогиней или делал слишком резкое движение. Иногда пес поднимался и обнюхивал его ноги. Всякий раз при этом Грина окатывала холодная испарина, потому что пес уже дважды кусал его. Считалось, что он делал это играя, хотя метки на икрах были серьезными. Вдобавок ко всему, Грину приходилось заботиться, чтобы окружающие не заметили, как необычно быстро — иногда за одну ночь — заживают его раны. Он носил повязки на ногах еще долго после заживления.

И теперь эта отвратительная тварь снова принюхивалась у самого бока Грина, явно желая застращать его до смерти.

В это утро землянин твердо решил убить собаку, несмотря на угрозу плахи палача, колесования, дыбы или любой другой мучительной пытки. Едва он поклялся себе в этом, как герцогиня заставила его совершенно позабыть о звере.

— Дорогой, — сказала Зьюни, прерывая герцога в середине разговора с капитан-купцом. — О каких это двух людях, упавших с неба в большом железном корабле, вы говорите?

Грин вздрогнул и затаил дыхание, ожидая ответа герцога. Герцог, низкорослый смуглый белокурый мужчина со множеством подбородков и очень густыми с проседью бровями, нахмурился.

— О людях? Скорее, о демонах! Разве может человек летать по воздуху в железных кораблях! Эти двое утверждают, будто они пришли со звезд, а ты знаешь, что это значит. Вспомни пророчество Ойксротла: «Демон придет и назовет себя ангелом». Несомненно, это об этих двух! Они показывают немалую хитрость, объявляя себя не демонами и не ангелами, но людьми! Да, это дьявольски умный ход. Такой может смутить любого, у кого в голове туман. Я рад, что король Эстории к таким не относится.

Зьюни томно подалась вперед. Большие карие глаза вспыхнули, ярко накрашенные влажные губы раскрылись:

— Неужели он уже сжег их? Какая жалость! Надо было помучить их хоть немного.

Капитан-купец Майрен сказал:

— Прошу прощения, прекрасная госпожа, но король Эстории еще не казнил их. Эсторианские законы требуют, чтобы все подозреваемые демоны пробыли два года в заточении. Всем известно, что демон не может сохранять человеческий облик более двух лет. В конце этого срока он обретает свою настоящую плоть и вид — ужасный и отвратительный.

Майрен закатил свой здоровый глаз так, что виден остался только белок, и осенил себя знаком, отгоняющим нечистую силу: его указательный палец был напряженно выставлен из сжатого кулака. Придворный священник Джугхастр нырнул под стол и принялся молиться, уверенный, что демоны не тронут его, пока он стоит на коленях под трижды освященным деревом. Герцог влил в себя полный кубок вина, чтобы успокоить нервы, должно быть, и рыгнул.

Майрен вытер лицо и продолжал:

— Конечно, у меня не было возможности разузнать побольше, потому что к нам, купцам, относятся с подозрением и мы едва осмеливаемся появляться где-либо, кроме порта или рынка. Эсторианцы поклоняются женскому божеству — смешно, правда? — и едят рыбу. Они ненавидят нас, тропатианцев, потому что мы поклоняемся Зэксропэтру, Мужу из Мужей. А еще из-за того, что им приходится покупать у нас рыбу. Но рты у них не на замке, и они много чего выбалтывают нам, особенно, когда выпьют вина на дармовщинку.

Наконец Грин вздохнул с облегчением. Как он радовался, что в свое время не рассказал этим людям, откуда прибыл! Они знали лишь то, что он один из многих рабов, прибывших из далекой страны на севере.

Майрен откашлялся, оправил свой фиолетовый тюрбан и желтые одежды, осторожно тронул большое золотое кольцо, продетое через нос, и заговорил снова:

— Я за месяц добрался сюда из Эстории, и это довольно быстро. Многие считают, что мне просто везет, но я предпочитаю объяснять это своим искусством и покровительством богов за мою преданность им. О, боги, я вовсе не хвастаюсь, но смиренно приношу вам дань, потому что вы оберегаете мои товары и не отвергаете моих жертвоприношений!

Грин опустил взгляд, чтобы скрыть отвращение, которое легко читалось в его глазах. И сразу же увидел нетерпеливое притопывание башмачка Зьюни. Он застонал в душе, потому что знал, что сейчас она переведет разговор на что-нибудь более интересное для себя: на свой гардероб, состояние своего желудка или свое общее самочувствие. И ничего нельзя будет поделать, потому что по обычаю хозяйка дома выбирает тему разговора за завтраком. Эх, если бы это был обед или полдник! Тогда мужчины по тому же обычаю имели бы неоспоримое преимущество.

— Эти два демона очень высокие, как ваш раб Грин, — продолжал Майрен. — И они слова не могли произнести по-эсториански. По крайней мере, так они утверждали. Когда солдаты короля Рауссмига попытались пленить их, они вытащили из-под своей странной одежды два мушкета, которыми, едва прицелившись, бесшумно уложили насмерть множество солдат. Некоторых охватила паника, но оставались и храбрецы, которые продолжили атаку. Потом дьявольское оружие, по-видимому, истощилось. Демонов одолели и посадили в Башню Травяных Котов — из нее еще не сбегал ни человек, ни демон. Там они будут до Праздника Солнечного Глаза. Тоща их сожгут…

Из-под стола донеслось бормотание священника. Джугхастр благословлял всех в доме, вплоть до последнего щенка и блох в его шкуре, и проклинал тех, кто одержим хотя бы ничтожнейшим демоном. Герцог, которому надоел шум, пнул его. Джугхастр взвыл, поспешно выбрался оттуда и принялся обгладывать кость с выражением честно выполненного долга на жирной роже. Грину тоже давно хотелось пнуть его, как и многих других людей на этой планете. Надоело все время напоминать себе, что следует понимать и прощать их, что его собственные далекие предки когда-то были такими же жестокими и отвратительно кровожадными. Одно дело читать о таких людях и совсем другое — жить среди них. В приключенческом романе можно прочесть, какими немытыми, болезненными и тупыми были предки, но только прямое столкновение с миазмами и грязью способно вызвать подлинное омерзение.

Даже там, где стоял Грин, клубился, врываясь в ноздри, сногсшибательный запах парфюмерии Зьюни. Это были дорогие и редкие духи, привезенные Майреном из его странствий и подаренные ей в знак почитания. Даже несколько капель могли достаточно эффективно выразить женственную изысканность и спровоцировать нежную страсть. Но Зьюни облилась ими как водой, надеясь, наверное, перебить устойчивый запах давно немытого тела.

«А выглядит она довольно красивой, — в свое время думал Грин. — Но этот ужасный запах!» По крайней мере, так казалось вначале. Теперь она уже не казалась красавицей, потому что Грин знал, насколько она глупа, и запах уже не так ударял в нос, потому что обоняние как-то приспособилось к местным ароматам. А иначе — труба!

— Я собираюсь вернуться в Эсторию к началу праздника, — сказал Майрен. — Я никогда раньше не видел, как Глаз Солнца сжигает демонов. Глаз — это огромная линза. До резона дождей я успею и туда и обратно. Я надеюсь получить больше прибыли, чем в прошлый раз, потому что мне удалось наладить хорошие связи. О боги! Я не хвастаюсь, я просто возношу вам хвалу за покровительство вашему смиренному почитателю Майрену, купцу клана Эффениканов!

— Привези, пожалуйста, для меня побольше таких духов, — вступила в разговор герцогиня. — И то бриллиантовое ожерелье, что ты подарил, мне тоже понравилось.

— Бриллианты, изумруды, рубины! — воскликнул Майрен, целуя кончики ее пальцев и в экстазе закатывая глаза, — Говорю вам, эсторианцы так богаты, как нам и не снилось! Драгоценности сыплются у них на рынках, словно капли в сезон дождей! Ах, если бы император решился снарядить большой флот и отправил его на штурм их стен!

— Он слишком хорошо помнит, что случилось с флотом его отца при такой вот попытке, — проворчал герцог. — Шторм уничтожил тридцать его кораблей, а наслали его, конечно, жрецы богини Худы. Мне все еще кажется, что экспедиция была бы удачной, если бы старый император обратил внимание на видение, что явилось ему в ночь накануне отправки. Это был великий бог Эксопьтквай, и сказал он…

Начался длинный разговор, который не стоил того, чтобы задерживать на нем внимание. Грин был слишком занят, лихорадочно соображая, как добраться до Эстории и до железного корабля демонов, который наверняка был космическим кораблем. Это был его единственный шанс. Скоро начнется дождливый сезон, и тогда все суда встанут на прикол минимум на три месяца. Можно, конечно, отправиться пешком. Тысячи миль через бесчисленные опасности, а у него самые смутные сведения о направлении, в котором лежит город. Нет, Майрен — единственная надежда. Но как?.. Он не надеялся, что сможет удрать зайцем. Корабли всегда внимательно обыскивали на случай, если какой-нибудь раб надумает смыться. Он посмотрел на Майрена, низкорослого, толстого, пузатого, одноглазого субъекта с золотым кольцом в крючковатом носу. Этот муж весьма практичен и не захочет терять расположение герцогини, помогая бежать ее наложнику. Ни за что на свете, если Грин не сможет предложить ему нечто столь ценное, что заставит его пойти на риск. Майрен хвастался, что он хладнокровный делец, что у него крепкая голова, но по наблюдениям Грина в этом якобы неприступном черепе было одно слабоватое место — алчность.

2

Герцог поднялся, и все последовали его примеру. Джугхастр пробормотал формулу завершения дела и присел доглодать кость, остальные же гуськом вышли. Грин шел впереди Зьюни, чтобы предупредить о малейшем препятствии на ее пути и защитить от попытки нападения. Исполняя эту ответственную миссию он споткнулся и едва не упал — его тяпнули под коленку. Он удержался на ногах, потому что был довольно ловким человеком, несмотря на свои два метра роста и сто килограммов веса. Он побагровел и от громкого смеха вокруг, и от ярости на Элзоу, который снова повторил свой трюк, схватив ногу Грина и навалившись на нее всей своей тяжестью. Землянин хотел отобрать копье у ближайшего стражника и пронзить тварюгу, но это означало бы конец самого Грина. Раньше часто бывали случаи, когда из-за какого-нибудь промаха он мог поменять этот мир на загробный, но теперь нельзя было делать неправильных ходов. Теперь, когда побег так возможен!

Поэтому он через силу улыбнулся и снова пошел впереди герцогини, в то время как другие разошлись по своим делам. Когда они достигли широкой каменной лестницы, что вела в верхние этажи замка, Зьюни приказала Грину отправляться на рынок и купить продукты на завтра. Что касается ее, то она собиралась поспать до обеда.

Грин Чертыхнулся про себя. Долго ли он протянет при таком темпе жизни? Она намерена провести с ним половину ночи, после чего ему предстоит вернуться к своим дневным обязанностям. Она вволю выспится к тому времени, когда он навестит ее, а ему так и не удастся отдохнуть по-настоящему. А в немногие свободные часы днем он должен был возвращаться к себе домой в барак рабов и выполнять свои семейные обязанности. Эмра — его жена-рабыня и ее шестеро детей слишком много требовали от него. Они были тираничнее герцогини, если такое возможно. Сколько можно? О Господи, доколе! Положение становилось невыносимым. Даже если бы он и не услышал о космическом корабле, то все равно бы сбежал. Лучше быстрая смерть при попытке к бегству, чем медленная мучительная смерть от истощения. Он поклонился на прощание герцогу и герцогине и последовал за фиолетовым тюрбаном и желтыми одеждами Майрена через двор, через ворота в толстой каменной стене, по мосту через широкий ров, по узким улицам города Квотца. Здесь капитан-купец уселся в свою разукрашенную серебром и камнями коляску. Два длинноногих раба между оглоблями, соплеменники Майрена и матросы с корабля «Птица Счастья», прокладывали путь через толпу. Люди уступали им дорогу, в то время как два других матроса бежали впереди, выкрикивая имя Майрена и щелкая кнутами в воздухе.

Грин, убедившись, что никто из обитателей замка не сможет его увидеть, тоже побежал, пока не поравнялся с рикшей. Майрен остановился и спросил, что ему надо.

— Прошу прощения, ваше владычество, но может ли ничтожный раб высказаться и не стать причиной вашего гнева?

— Полагаю, у тебя на уме нет плохих мыслей, — сказал Майрен, оглядывая Грина глазом сквозь узкую щелку между бровью и толстой щекой.

— Дело касается денег.

— Ого, несмотря на твой чужестранный акцент, говоришь ты приятным голосом. Ты — глашатай Меннирокса, моего бога-покровителя. Говори!

— Сначала, ваше владычество, поклянитесь Меннироксом, что ни при каких обстоятельствах не разгласите мое предложение.

— Прибыль для меня будет?

— Да.

Майрен взглянул на своих соплеменников, терпеливо стоящих рядом и демонстративно не обращающих внимания на их беседу. Он владел жизнью и смертью каждого из них, но не доверял им. Поэтому он произнес:

— Наверное, будет лучше, если я сначала подумаю, прежде чем давать такую серьезную клятву. Ты можешь встретиться со мной в Час Винопития в Доме Равенства? И можешь ли ты хотя бы намекнуть, о чем пойдет речь?

— Отвечаю «да» на оба твои вопроса. Мое предложение касается сушеной рыбы, которую ты грузишь на свои корабли для эсторианцев. Есть еще одно дело, но о нем я скажу только после твоей клятвы.

— Хорошо. Тогда — прощай до условленного часа. Значит, рыба, да? Ну, мне пора идти. Время — деньги, сам знаешь. Навались, ребята! Полный вперед!

Грин остановил рикшу и удобно расположился в коляске. Как помощник управляющего домом, он имел достаточно денег. Более того, герцог и герцогиня были бы недовольны, если бы он уронил их престиж, разгуливая по улицам города пешком. Его экипаж двигался с довольно приличной скоростью, но, наверное, каждый все равно узнавал его ливрею: бело-алую треугольную шляпу и белую безрукавку с гербом герцога на груди — красные и зеленые концентрические круги, перечеркнутые черной стрелой.

Улица вела все время вниз, потому что город был построен на склонах холма, у подножия гор. Она петляла и изгибалась, давая Грину достаточно времени для раздумий. Проблема была еще в том, что, если пленников в Эстории казнят раньше, чем он доберется до них, ему все равно конец. Он понятия не имел, как пилотировать космический корабль, потому что на борту крейсера был пассажиром, а когда тот неожиданно взорвался, покинул погибающее судно в одной из автоматических аварийных капсул. Капсула доставила его на поверхность планеты и, насколько он знал, все еще валялась там, где он ее оставил, в горах. Пробродив целую неделю, он едва не умер с голоду, пока его не подобрали какие-то крестьяне. Они сдали его солдатам ближайшего гарнизона, посчитав за беглого раба, за которого можно получить награду. В городе Квотце Грина едва не поджарили, потому что нигде не было записей, что он кому-то принадлежит. Но светлые волосы, высокий рост и непонятная речь убедили поимщиков, что он, скорее всего, спустился с отдаленных гор на севере. А раз он не был рабом, то должен был стать им.

Сказано — сделано. Он стал рабом. Он отпахал шесть месяцев в каменоломне и год отработал в корабельном доке. Потом герцогиня случайно увидела его на улице, и его взяли в замок.

Оживленные улицы были заполнены низкорослыми, темноволосыми и коренастыми местными жителями и более рослыми и светлокожими рабами. Первые носили тюрбаны различных цветов, показывающих их статус и профессию. А рабы носили треугольные шляпы. Иногда встречался священник с козлиной бородкой и в шестиугольных очках. Мимо проносились экипажи и повозки, влекомые людьми или большими сильными собаками. Торговцы стояли у дверей своих лавок и громко нахваливали товары. Они продавали ткань, одежду, орехи грихтра, пергамент, мечи, ножи, шлемы, лекарства, книги по волшебству, теологии и о путешествиях, специи, парфюмерию, чернила, циновки, сладкие напитки, вино, пиво, тонизирующие напитки, картины — все, что производила эта их цивилизация. Мясники стояли у открытых магазинов, в которых висела неощипанная дичь, покачивались на крючьях освежеванные туши оленей и собак. Продавцы птиц показывали свой яркий голосистый товар.

В тысячный раз Грин подивился на эту странную планету, где животный мир представляли только люди, собаки, травяные коты, небольшие олени и низкорослые животные, похожие на лошадей. Здесь явственно ощущалось недостаточное разнообразие животных, зато было очень много птиц. Отсутствие быков, волов и лошадей, как полагал Грин, и явилось причиной повсеместного распространения рабства. Люди и собаки были основным тяглом.

Несомненно, этому было какое-то объяснение, но оно захоронено в такой глубине веков, что никакая история не докопается. Грин, всегда очень любознательный, хотел бы иметь побольше времени и средств для исследований, но у него не было ни того, ни другого. Он все еще был занят тем, чтобы сохранить в целости свою шкуру и как можно скорее найти способ выбраться из этой дыры.

Достаточно много сил уходило просто на то, чтобы пробраться через узкие, переполненные толпой улицы. Приходилось часто показывать свой жезл, чтобы толпа расступилась. Но по мере приближения к порту становилось легче — улицы там были намного шире.

Огромные телеги, увлекаемые толпами рабов, везли груз к судам или обратно. Проезды должны быть достаточно широкими, иначе возы растерли бы людей о стены домов. Здесь и были так называемые бараки, где жили портовые рабы. Когда-то этот район был просто загоном, в котором мужчин и женщин запирали на ночь. Но еще во времена старого герцога стены разрушили и построили новые здания. «Ближайшая земная аналогия, — подумал Грин, — типовое проектирование жилых зданий. Небольшие здания, абсолютно одинаковые, выстроенные, как солдаты на плацу».

Он хотел было заглянуть домой, повидаться с женой Эмрой, но раздумал. С ней ввяжешься в спор или еще какие-нибудь дела — и придется потом потратить много времени, чтобы ублажить ее, а он должен торопиться на рынок. Он ненавидел семейные сцены, а Эмра была прирожденной трагической актрисой. Она, можно сказать, наслаждалась ими.

Он отвернулся от бараков и посмотрел на другую сторону улицы, где возвышались высоченные стены складов. Там суетились рабы. С помощью подъемных устройств, похожих на корабельные кабестаны, они поднимали или опускали огромные тюки. «Здесь, — подумал Грин, — для меня нашлось бы подходящее дело — механизация ручного труда. Внедрить бы паровую машину. Какой толчок для развития всей планеты! Автомобили на древесном топливе заменили бы рикш. Подъемные краны работали бы от паровых машин. Корабли получили бы привод к колесам от парового котла. А можно было бы проложить рельсы через Ксердимур и пустить по ним локомотивы вместо кораблей. Но стальные рельсы стоят слишком дорого, и банды варваров, снующие по травянистым равнинам, будут разбивать их и ковать себе оружие».

Кроме того, всякий раз, когда он предлагал герцогу новый и более эффективный способ труда, он натыкался на каменную стену обычаев и традиций. Нельзя было внедрить ничего нового, если боги не одобрят этого. А божья воля передавалась людям через посредников-священников. Они же держатся за статус кво, как голодные младенцы за материнскую грудь или как старые скряги за свой хлам. Грин мог бы вступить в борьбу с теократией, но предвидел, что ради ничтожного результата не стоит становиться мучеником.

— Алан! Алан! — послышался знакомый голос.

Он вздернул плечи, словно черепаха, убирающая голову под панцирь, и попытался не обращать внимания на зов. Но голос, хотя и женский, обладал такой силой и звучностью, что все вокруг оглядывались, чтобы посмотреть на его обладательницу. Не было смысла притворяться, будто он не слышит.

— Алан, демон, а не человек, стой!

Грину пришлось приказать мальчишке-рикше развернуться. Мальчишка, ухмыляясь, выполнил приказание. Как и все в районе порта, он знал Эмру, знал и о ее взаимоотношениях с Грином.

Она держала на руках годовалую дочь Грина, прижимая ее к своей великолепной груди. За спиной у нее стояло еще пятеро детей: два сына от герцога, дочь от проезжего князя, сын от капитана корабля с севера и еще дочь от храмового скульптора. Взлеты и падения ее судьбы отражались в ее детях — одушевленная картина состояния общества на планете.

3

Мать ее была рабыней-северянкой, отец — свободный местный житель, колесных дел мастер. Когда Эмре исполнилось пять лет, случилась эпидемия и они умерли. Ее забрали в бараки и отдали на воспитание тетке. В пятнадцатилетием возрасте ее красота привлекла внимание герцога, и он настоял на переводе ее во дворец. Там она родила от него двух сыновей, которым теперь было десять и одиннадцать лет; скоро их у нее заберут и будут растить из них свободных и любимых слуг во дворце. Герцог женился на нынешней герцогине через несколько лет после начала этой связи, и ревность герцогини вынудила его избавиться от Эмры. Она вернулась в бараки. Герцог, наверное, не слишком горевал при расставании, потому что жизнь с нею напоминала жизнь с ураганом, а он слишком любил мир и покой.

Затем, в соответствии с обычаем, герцог рекомендовал ее гостившему у него князю. Князь позабыл все сроки возвращения домой — так не хотелось ему расставаться с нею. Герцог надумал было подарить ему Эмру, но тут он превысил свои полномочия. Даже у рабов были определенные права, а женщина, которая родила обществу гражданина, могла быть увезена в другую страну только по собственному желанию. Эмра не согласилась уезжать, и опечаленный князь отправился домой, оставив, правда, память по себе.

Потом за ней ухлестнул капитан корабля, но закон снова пришел ей на выручку. Он не смог увезти ее из страны, а она снова отказалась уезжать. Но теперь она уже преследовала свои цели. Рабам разрешалось иметь собственность, в том числе и своих рабов, и она знала, что два сына герцога станут ее опорой позднее, когда будут жить в замке.

Храмовый скульптор выбрал ее в качестве модели для большой мраморной статуи богини плодородия. И не мудрено: она была великолепна: высокая, с длинными каштановыми волосами и безупречной кожей, с большими карими глазами; рот красный, как сочные спелые сливы, грудь такая, что ни дитя, ни любовник не находили в ней изъяна, удивительно гибкая талия, если учитывать массу ее тела и плодовитость. Ее длинные ноги считались бы красивыми даже на Земле, а уж тем более — на фоне местных кривоногих жительниц.

Но было в ней и нечто большее, чем просто красота. Она излучала что-то такое, что поражало мужчин с первого взгляда. Грину она порой казалась какой-то могучей стихией, пожалуй, даже воплощением самой природы.

Иногда Грин чувствовал гордость оттого, что именно его она выбрала себе в супруги, выбрала тогда, когда он был рабом-новичком, едва способным произнести несколько слов на довольно сложном агглютинативном местном языке. Но временами он чувствовал, что она хоть и лакомый, но слишком большой для него кусочек, и такое повторялось в последнее время все чаще. Кроме того, он чувствовал угрызения совести, когда смотрел на детей, потому что полюбил их и боялся того момента, когда придется их покинуть. Что касается бегства от Эмры, то он не был уверен, какие при этом будет испытывать чувства. Конечно, она будила в нем чувства, но ведь и удар в зубы, и доза вина в крови тоже будят чувства.

Он вышел из коляски, велел мальчишке-рикше подождать, сказал: «Привет, дорогая» — и поцеловал ее. Он радовался, что она рабыня и не носит кольца в носу. Когда он целовал герцогиню, оно всегда раздражало его. Она отказывалась вынимать кольцо из носа, потому что это поставило бы ее на один с ним уровень, а он не должен забывать о своем рабском положении. В том, что она взяла в любовники раба, а не свободного человека, не было ничего аморального. А если она будет совершать аморальные поступки, то какова же ей тогда будет цена!

Ответный поцелуй Эмры был, пожалуй, слишком страстен — она пыталась сгладить резкость.

— Ты меня не обманешь, — произнесла она. — Ты собирался проехать мимо. Хоть бы детей поцеловал! В чем дело? Я надоела тебе? Ты говорил, что принимаешь ласки герцогини только из-за карьеры и потому, что боишься, как бы она не нашла способа расправиться с тобой, если ты ей откажешь. Ладно, я тебе поверила… почти поверила. Но как можно тебе верить, если ты пытаешься проскользнуть мимо, даже не заглянув домой? В чем дело? Мужчина ты или нет? Ты что, боишься взглянуть в лицо женщине? Не тряси головой! Лжец! Не забудь поцеловать Гризкветра. Ты же знаешь — он очень впечатлительный мальчик и обожает тебя, и чепуха это, будто в твоей стране взрослые люди не целуют ребятишек такого возраста. Ты не в своей стране! Что за странные бессердечные люди, должно быть, живут там! Даже если это так — ты можешь позабыть тамошние обычаи и немного приласкать мальчишку. Пойдем домой, и я достану из подвала того удивительного челоусмейского вина, что доставили недавно в мой погреб…

— С каким это кораблем оно прибыло в погреб? — со смехом воскликнул Грин. — Ради всех богов, Эмра, я знаю, что прошло два дня с тех пор, как я видел тебя. Но не пытайся двухдневный разговор втиснуть в десять минут. Особенно при твоей манере разговаривать. И перестань распекать меня при детях. Ты же знаешь — это для них вредно. Они могут перенять твое презрение к главе семьи.

— Я тебя презираю?! Да я целую землю, по которой ты идешь! Я постоянно говорю им, какой ты прекрасный человек, хотя трудно, убедить их в этом, когда ты вот так являешь свою сущность и они видят правду… Да-еще…

Был только один способ утихомирить ее: переговорить, перекричать, перехватить инициативу. Трудная задача, особенно когда чувствуешь себя таким усталым, а она постоянно бьется за первенство. Проблема еще и в том, что она не чувствовала никакого уважения к мужчине, которому могла заткнуть глотку, поэтому было просто необходимо обуздать ее.

Он достиг этого, крепко сдавив ее в объятиях, от чего сжатый между ними ребенок даже заплакал. И пока Эмра успокаивала ребенка, он начал рассказывать ей, что случилось во дворце.

Она молча слушала, изредка вставляя острые словечки, а время от времени просила уточнить подробности. Он рассказал ей о таких вещах, о которых постеснялся бы говорить при детях два года назад. Но необычайно откровенное и свободное общество рабов избавило его от природной сдержанности.

Они прошли через контору, где работали шесть ее служащих и секретарей, через жилые комнаты и дальше, на кухню. Она позвонила в колокольчик и приказала Инзакс, прелестной маленькой блондиночке, сходить в погреб и принести кварту челоусмейского. Один из клерков просунул в кухонную дверь голову и сказал, что господин Шезхъяренти, хозяин андунанагрского судна, желает видеть Эмру, чтобы уточнить, куда выгрузить редких птиц, что она заказывала семь месяцев назад. Он, де, ни с кем, кроме нее, не хочет разговаривать.

— Пусть немного остудит свои пятки, — ответила она.

Клерк проглотил это и убрал голову. Грин взял Пэкси, свою дочь, и играл с нею, пока Эмра накрывала на стол и разливала вино.

— Так долго не может продолжаться, — говорила она.

— Я люблю тебя, а к себе не чувствую того внимания, к какому привыкла. Тебе надо поскорее найти какой-нибудь предлог, чтобы порвать отношения с герцогиней. Я баба ревнивая, и мне требуется много любви. Ты нужен мне здесь.

Грину нечего было терять, соглашаясь с ней: все равно он собирался убраться подальше в ближайшее же время.

— Ты права, — ответил он. — Я скажу ей об этом, как только подвернется удобный случай. — Он пощупал шею в том месте, где ее коснется топор палача.

— Но причина должна быть весомой.

Эмра, казалась, вся расцвела от радости. Она подняла свой стакан и сказала:

— За здоровье герцогини. Пусть ее заберут демоны!

— Ты бы придерживала язык хоть при детях. Они по простоте душевной могут ляпнуть твои слова еще кому-нибудь, а если это дойдет до ушей герцогини — гореть тебе на костре при следующей охоте на ведьм!

— Мои дети не настолько глупы! — усмехнулась она. — Они берут пример с мамы и знают, когда следует держать язык за зубами.

Грин допил свое вино и встал.

— Надо идти.

— Ты придешь домой сегодня ночью? Должна же герцогиня отпускать тебя хоть на одну ночь в неделю?

— Ничуть не бывало. И сегодня вечером я не смогу прийти, потому что должен встретиться с купцом Майреном в Доме Равенства. Дела, ничего не поделаешь.

— Да знаю я! Ты будешь только трепаться о своих намерениях, а решительный шаг будешь откладывать на потом. Ты будешь тянуть и тянуть, а ведь годы уходят…

— Если так будет продолжаться и дальше, то через полгода я просто помру, — ответил он. — Я устал и хочу выспаться.

Она мгновенно перешла от гнева к сочувствию.

— Бедный мой, почему бы тебе не забыть об этой встрече и не выспаться здесь, а потом вернуться в замок? Я пошлю гонца к Майрену, он скажет, что ты заболел.

— Нет, тут такое дело, что откладывать нельзя.

— Что еще за дело?

— Такое, что рассказать тебе или кому угодно, значит испортить его.

— Какое же это может быть дело?! — Она снова вспыхнула гневом. — Клянусь, тут замешана женщина!

— Я голову ломаю, как бы держаться подальше от вас, женщин, а вовсе не ищу новых хлопот себе на шею. Нет, просто Майрен взял с меня клятву во что бы то ни стало хранить молчание, иначе на меня падет гнев всех его богов. Ну, и я, конечно, не могу нарушить обещание.

— Знаю я твое отношение к нашим богам, — ответила она. — Ладно, демон с тобой! Но предупреждаю тебя: я женщина нетерпеливая. Даю тебе неделю на все дела с герцогиней, потом я начну действовать сама.

— До этого не дойдет, — ответил он, поцеловал ее, потом детей и вышел. Он поздравил себя с тем, что ему удалось нейтрализовать Эмру на целую неделю. Если ему не удастся выполнить свой план за неделю, он в любом случае останется в проигрыше. И ему придется бежать из города в просторы долины Ксердимур, где по заросшей травой равнине бродят стаи диких собак, травяные кошки-людоеды, варвары-каннибалы и бог знает что еще…

4

Каждый город и деревня в Империи имеют свой Дом Равенства, в стенах которого запрещается разграничение людей по какому бы то ни было признаку. Грин не знал истоков этого обычая, но признавал его ценность в качестве предохранительного клапана для сброса социального напряжения, которого хватало во всех классах. Здесь рабы могли проклинать своих хозяев, глядя им в глаза, и оставаться безнаказанными. Конечно, и хозяина ничто не удерживало от ответного действия любого рода, потому что и раб, входя сюда, терял свои законные права. Бывали здесь и схватки, хотя и не часто. Теоретически, кровопролитие в этих стенах не влекло за собой наказания, но каждый убийца обнаруживал, что, пусть даже стража не обратит на него внимания, ему придется столкнуться с местью родственников. Много ссор начиналось и кончалось здесь.

Грин хитро обосновал свой уход после вечерней трапезы, сказав, что договорился, де, с Майреном о приобретении нескольких безделушек из Эстории. Купец обмолвился, что во время последнего рейса он слышал о сборах охотников на поимку редкостных и красивейших гетцленских птиц и что он мог бы по возвращении туда приобрести несколько экземпляров. Лицо Зьюни буквально засветилось радостью: желание иметь дивную птицу было сильнее желания досадить мужу. Она милостиво разрешила Грину отлучиться из замка.

Внутренне ликуя, но сохраняя на лице печальную мину из-за необходимости расставаться с герцогиней, он, пятясь, вышел из обеденного зала. Не слишком грациозно, потому что Элзоу выбрал этот момент, чтобы преградить дорогу Грину. Грин упал, споткнувшись об огромного мастифа, а тот злобно зарычал и обнажил клыки с намерением разорвать раба на части. Землянин даже не пробовал подняться, он не хотел давать собаке повода прыгнуть на него. Вместо этого он тоже обнажил зубы и зарычал. Зал взорвался смехом, а герцог, держась за бока, со слезами на выпученных глазах, поднялся и подошел, колыхаясь от смеха, к двум существам, яростно глазеющим друг на друга. Он схватил Элзоу за шипастый ошейник и оттащил того прочь, велев Грину убираться, пока путь свободен.

Грин проглотил свой гнев, поблагодарил герцога и вышел. Снова поклявшись себе когда-нибудь придушить собаку голыми руками, землянин отправился в Дом Равенства. Ему едва хватило времени в пути, чтобы успокоиться.

В большом центральном зале Дома Равенства с его тремя ярусами было в этот вечер многолюдно. Мужчины в длинных вечерних юбках и женщины в масках толпились вокруг игорных столов, распивочных стоек и арен недовольства. Большая толпа стояла вокруг платформы, на которой два торговца зерном старались выяснить отношения и разрядиться от обид, возникших при деловых конфликтах. Но больше всего людей собралось на матч между мужем и женой. Левая рука мужчины была привязана к туловищу, женщина была вооружена дубинкой. Уравновесив таким образом свои силы, они боролись за первенство в семье. Судя по окровавленной голове и синякам на руках, мужчине приходилось туго. Если бы он сумел выбить дубинку, то имел бы право сделать с нею все, что угодно. Но если женщина сломает ему свободную руку, то он сможет рассчитывать только на ее милость.

Грин обошел эту арену стороной: такие варварские драки ранили его чувства. Наконец он разыскал Майрена, тот играл с другим капитаном в кости. На партнере был черный наряд и красный тюрбан клана Аксукэнов. Он только что проиграл Майрену и расплачивался шестьюдесятью иквограми. Значительная сумма даже для князя-купца.

Майрен взял Грина за руку, чего он никогда бы не сделал за пределами Дома, и повел его в занавешенную кабинку, где они могли побеседовать достаточно приватно. Купец предложил Грину выпить, Грин уступил, и Майрен заказал большой кувшин челоусмейского.

— Нет лучшего способа завоевать доверие, чем оплатить расходы, — весело произнес Майрен. — Ну, а теперь, хоть я и люблю повеселиться, давай приступим к делу. Так какое твое предложение?

— Сначала я должен услышать от тебя торжественную клятву, что ты никому не расскажешь об услышанном в этой кабинке. Второе: если ты отвергнешь мою идею, то не используешь ее позднее. Третье: если ты примешь предложение, то никогда не попытаешься убить меня, чтобы оставить всю прибыль себе.

Помрачневшее было лицо Майрена при слове «прибыль» сморщилось в довольной улыбке. Он залез в огромный кошель, висевший у него через плечо, и вытащил маленького золотого идола — покровителя клана Эффениканов. Положив правую руку на его страшноватую голову, он поднял левую и произнес:

— Клянусь Зацеффуканкуанром, что последую твоим желаниям в этом деле. Пусть поразит меня проказа, вши, лишай и молния, если я нарушу эту священную клятву.

Удовлетворенный, Грин сказал:

— Во-первых, я хочу, чтобы ты устроил меня на своем ветроходе, когда отправишься в Эсторию.

Майрен поперхнулся вином и кашлял, пока Грин не постучал ему по спине.

— Я не прошу тебя брать меня в обратный рейс. А вот моя идея: ты собираешься взять большой груз сушеной рыбы, потому что эсторианская религия требует, чтобы они ели ее за каждой едой, и потому что употребляют ее в больших количествах во время своих бесчисленных праздников…

— Верно, верно. Ты знаешь, я никогда не мог понять, почему они возвеличивают богиню-рыбу. Они живут за пять тысяч миль от моря, и нет никаких свидетельств, что когда-то жили ближе. И все-таки они требуют именно морскую рыбу, а не берут ее из ближайших озер.

— Вокруг Ксердимура много тайн. Но сейчас мы говорим не о них. Итак, ты знаешь, что эсторианская Книга Богов наделяет свежепойманную и сваренную рыбу гораздо более ценными ритуальными качествами, чем копченую? Тем не менее, им приходится иметь дело с сушеной рыбой, доставляемой на ветроходах. Какую цену они заплатили бы за живую рыбу?

Майрен потер ладони:

— Да, это было бы просто великолепно…

Затем Грин развил свою идею, и Майрен застыл, пораженный не столь сложностью и оригинальностью этого плана, сколь его очевидностью и простотой. И почему ни он сам, ни кто другой не подумали об этом? Он даже высказал свое недоумение вслух.

Грин выпил свое вино и ответил:

— Полагаю, люди так же удивлялись, когда появились первые луки со стрелами и колеса. Вроде просто, а никто не додумался до них раньше.

— Давай все обговорим, — потребовал Майрен. — Ты хочешь, чтобы я купил караван прицепных телег, устроил на них водонепроницаемые бочки и использовал их для перевозки морской рыбы? От океана — сюда? Потом бочки вместе с их содержимым можно будет поднять на мой корабль и поместить в специально приготовленные гнезда, возможно — в отверстия на средней палубе? И ты покажешь мне, как анализировать морскую воду, чтобы продать ее формулу эсторианцам, и тогда они смогут держать рыбу живьем в своих садках?

— Все правильно.

— Хм-м-м. — Майрен толстым пальцем с перстнем потер свой крючковатый нос со свисающим из него золотым кольцом. Его единственный бледно-голубой глаз уставился на Грина. Другая глазница была прикрыта полоской белой материи: глаз был выбит пулей из мушкета вингов.

— Есть еще четыре недели до последнего дня, когда я смогу поставить паруса, отправиться в Эсторию и вернуться обратно до наступления дождливого сезона. Этого хватит, чтобы изготовить емкости, отвезти их к берегу океана, заполнить рыбой и привезти сюда. Тем временем я могу готовить палубу. Если мои люди будут работать день и ночь… мы, пожалуй, успеем.

— Но, конечно, это одноразовое дело. Ты не сможешь удерживать монополию долго, слишком много людей будет связано с этим. Другие капитаны непременно прослышат о твоем предприятии.

— Я знаю. Не учи эффениканца разбивать яйца. Но что, если рыба в пути передохнет?

Грин пожал плечами и развел руки:

— Все может быть. Ты ведешь крупную игру. Но ведь любой рейс через Ксердимур рискован, не так ли? Сколько ветроходов возвращается обратно? И много ли было прибыльных из сорока твоих успешных поездок?

— Не много, — согласился Майрен.

Он тяжело опустился в кресло и склонился над бокалом вина. Глаз, утонувший в складках жира, буравил Грина. Землянин притворился безразличным, хотя сердце его готово было выскочить из груди и он с трудом сдерживал неровное дыхание.

— Ты просишь взамен очень много, — произнес наконец Майрен. — Если герцог пронюхает, что я помог сбежать ценному рабу, меня будут пытать самым изощренным способом, а моему клану откажут в праве водить корабли в район гор. Или объявят нас пиратами. А это, несмотря на все небылицы, что ты о них слышал, не слишком прибыльное ремесло.

— В Эстории тебя ждет большая прибыль.

— Это верно. Но как подумаю, что сделает герцогиня, когда узнает, что ты выпорхнул из клетки!.. Охо-хо!

— А кому придет в голову связывать твое имя с моим исчезновением? Каждый день из порта отбывает дюжина судов. Кроме того, она узнает, что я двинулся в противоположную сторону — через холмы к океану. Или остался в предгорьях, где много беглых рабов.

— Да, но мне придется возвращаться в Тропэт. Мои соплеменники, когда трезвые, известные молчуны, но за выпивкой развязывают языки. Кто-нибудь из них непременно проболтается в таверне.

— Я перекрашу волосы в черный цвет, обрежу их, как у тзэтламцев, и запишусь в твой экипаж.

— Ты забыл, что нужно быть членом моего клана, чтобы стать членом экипажа.

— М-м-м, да-а. Ну, а как насчет братания на крови?

— Никак. Я не могу предложить тебе этот обряд, пока ты не совершишь чего-то значительного и полезного для клана. Стоп! Ты умеешь играть на музыкальных инструментах?

— О, я превосходно играю на арфе, — быстро соврал Грин. — Во время моей игры голодный травяной кот ляжет у моих ног и будет лизать их и слушать музыку.

— Великолепно! Только, боюсь, слушать он будет не слишком внимательно: все знают, что травяной кот считает человеческие пальцы превосходным деликатесом и всегда съедает их в первую очередь, даже раньше, чем глаза. Слушай внимательно. Вот что ты должен сделать за четыре недели, потому что хорошо ли, плохо ли пойдут дела, но мы поставим паруса в неделю Дуба, в день Неба, в час Жаворонка, в самое подходящее время…

5

Следующие три недели показались Грину бесконечными, так медленно они тянулись. Правда, дела, связанные с подготовкой побега, помогали коротать время. Ему пришлось руководить изготовлением емкостей для рыбы. К тому же поддерживать в герцогине состояние неизбывного счастья.

Ублажать герцогиню — невероятно трудная задача, потому что невозможно было притворяться стопроцентно преданным ей любовником и в то же время думать о возможных проколах в своих планах и находить их в немалом количестве, а потом устранять. Но он знал, как жизненно важно не наскучить ей и не вызвать ее неудовольствия. Тюрьма навеки лишила бы его последнего шанса.

Хуже всего, что Эмра становилась все подозрительнее.

— Ты пытаешься что-то скрыть от меня, — говорила она Грину. — Знай же, я чувствую, когда мужчина обманывает меня. Что-то меняется в глазах, в голосе, в любовных играх, хотя они и стали редкими. Что ты задумал?

— Уверяю тебя, это просто усталость, — резко ответил он. — Я хочу лишь мира и покоя, немного отдыха и… мне нужно хотя бы иногда побыть одному.

— Не рассказывай мне сказки! — Она склонила голову набок, уставилась на него, умудряясь даже в этой уродливой позе выглядеть удивительно прекрасной, и вдруг спросила:

— Ты, часом, не сбежать собрался?

На секунду он побледнел. Черт бы побрал эту женщину!

— Не смеши, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я слишком благоразумен, чтобы так рисковать. Да и зачем мне бежать? Ты самая желанная из всех женщин, что я знал. — «Это правда». — Хотя с тобой и нелегко жить. — «Слабо сказано». — Я места себе не нашел бы без тебя. — «Тоже правда, потому что он не собирался провести остаток жизни в этом варварском мире». — Немыслимо, чтобы я покинул тебя.

Он не мог взять ее с собой по той простой причине, что, если бы она даже отправилась с ним, она никак бы не вписалась в его жизнь на Земле. Она была бы совершенно несчастлива там. И, конечно, она ни за что не согласится бросить детей, а постарается взять их с собой. А это значит — конец всему, всем надеждам. С таким же успехом он может нанять духовой оркестр, чтобы он среди бела дня проводил его через весь город к ветроходу.

И все-таки он чувствовал себя несладко. Он с трудом мог расстаться с Эмрой, но куда тяжелее было покидать Пэкси, свою дочь. Иногда он думал забрать ее с собой, но отбрасывал эту мысль: украсть ее из-под бдительного взора Эмры невозможно. Тем более, что Пэкси будет ужасно скучать по матери и не дело это — подвергать ребенка опасностям путешествия. Да и Эмра будет страдать. Потерять его — это одно, но лишиться еще и Пэкси!.. Нет, он не может так поступить с нею.

В конце концов она, похоже, оставила свои подозрения. По крайней мере, она больше никогда не заговаривала об этом. Он обрадовался этому, потому что невозможно было удержать в тайне его связь с таинственными действиями купца Майрена. Весь город знал — что-то готовится: ведь масса денег тратилась на снаряжение каравана к побережью. Но для чего? Ни Майрен, ни Грин не говорили ни слова. Правда, герцог и герцогиня могли употребить власть, чтобы получить информацию от своих рабов, но герцог не предпринимал никаких попыток — Майрен пообещал ему часть прибыли взамен на свободу действий и сохранение тайны. Герцог был удовлетворен. Он собирался потратить деньги на расширение своей коллекции стеклянных птиц. У него в замке было десять сверкающих комнат, занятых удивительными и необыкновенно красивыми изделиями мастеров-стеклодувов славного города Метзва Муза, лежащего далеко-далеко за пределами травянистого моря Ксердимура.

Грин присутствовал при этом разговоре.

— Итак, капитан, ты должен совершенно ясно представлять, чего я хочу, — предупреждал правитель, поднимая палец, чтобы подчеркнуть важность своих слов. Его глаза, обычно едва видимые в складках жира, теперь расширились, являя миру большие влажно блестящие коричневые радужки. В глазах светилась страсть коллекционера. Ничто другое: ни прекрасное вино, ни жена, ни казнь еретиков или рабов не могло заставить его так волноваться и переживать, как мысль о приобретении изысканных метзва-музских птиц. — Возьми две или три штуки, больше я не в состоянии себе позволить. Все пусть будут работы Айзена Юшвы, величайшего стеклодува. Больше всего мне нравятся изображения Страх-птицы…

— Но когда я был в последний раз в Эстории, то слышал, что Айзен Юшва умирает, — сказал Майрен.

— Превосходно! — воскликнул герцог. — Это сделает все его работы еще более ценными! Если он уже умер, эсторианцы, которые контролируют экспорт музанцев, вероятно, вздуют цены на все его наследие, что будет проходить через них. Это значит, что во время праздника цены будут очень высокими, но ты должен отбить возможных соперников. Любыми средствами. Плати любую цену — я должен иметь шедевры, созданные им в последние дни!

Грин понял, что герцог так страстно желает иметь изделия мастера из-за веры в то, что душа художника переселяется в произведения, создаваемые перед смертью. Это были так называемые «духовные ценности», и стоили они гораздо больше, чем любые другие, даже если уступали им по уровню мастерства.

Майрен кисло произнес:

— Но вы даете мне деньги на покупку ваших птиц?

— Конечно же нет! Покупай их на свои, а когда вернешься — я подкоплю денег и расплачусь с тобой.

Майрен казался не слишком обрадованным, но Грин знал, что толстый купец уже решил содрать с герцога двойную плату. Что касается самого Грина, то ему нравилось видеть увлеченного человека, но он тревожился из-за того, что для покрытия расходов на свое хобби правитель взвинтит налоги.

Герцогиня, обычно скучавшая во время таких разговоров, вдруг сказала:

— Давай устроим охоту на следующей неделе. Я так устала за последнее время, что не могу уснуть по ночам. Мне кажется, это потому, что я буквально заперта в этом старом унылом здании. И стул в последнее время у меня плохой.

Мне нужен свежий воздух и движение, — и она пустилась в подробности насчет своего пищеварения.

Землянин, который думал, что уже привык к местному обычаю вслух обсуждать такие проблемы, даже позеленел.

На предложение об охоте герцог откликнулся не сразу, он воздел глаза, обращаясь к богам. До тридцатилетнего возраста он наслаждался охотой. Но, как большинство людей своего класса, он быстро набрал вес после тридцати и стал домоседом. Вера в то, что жир продлевает срок человеческой жизни, бытовала среди них. Большой живот и двойной подбородок доказывали также аристократичность происхождения и толщину кошелька. К несчастью, упадок энергии, который сопровождал процесс накопления жира, наряду с обязанностью вступать в зимние браки, породили еще один обычай при дворе: молодая жена аристократа должна иметь раба-наложника. Именно на Грина и посмотрел герцог.

— Почему бы ему не сопровождать тебя на охоте? — с надеждой спросил он. — У меня так много дел здесь.

— Да уж, сидеть на своей толстой подушке и перекладывать своих птичек, — сказала она. — Нет!

— Очень хорошо, — отозвался он уступчиво. — У меня есть раб в бараках, которого нужно наказать за драку со старшим. Мы используем его вместо дичи. Но, я думаю, надо дать ему недели две — потренировать ноги и легкие. Иначе это трудно будет назвать охотой.

Герцогиня нахмурилась.

— Нет. Мне скучно сейчас. Я не могу ждать так долго.

Она бросила взгляд на Грина, и он почувствовал, как у него свело живот. Наверное, она заметила холодноватое отношение к себе. Эта охота была предложена отчасти для того, чтобы намекнуть ему, какая судьба его ожидает, если он не взбодрится и не станет внимательнее. Но не эта мысль заставила сердце екнуть. Ведь в конце следующей недели ветроход Майрена должен поднять паруса, и Грин должен находиться на его борту. Теперь же ему придется сопровождать охотников в предгорья.

Грин с надеждой посмотрел на Майрена, но купец лишь пожал плечами, как бы говоря: «Что я могу поделать?» Он был прав. Майрен не мог предложить себя в компанию охотникам и тем дать шанс Грину проскользнуть на корабль после охотничьей вылазки. День, в который «Птице Счастья» предстояло отойти от ветролома, был последним из возможных. Он не мог допустить, чтобы дожди захватили корабль посреди бескрайней равнины.

6

Весь следующий день Грин был слишком занят составлением распорядка охотничьей вылазки, чтобы хандрить. Но, когда пришла ночь, он оказался наедине со своими мыслями. Может быть, стоит притвориться больным и остаться в замке, когда отряд отправится на охоту?

Нет, ведь они тотчас же объявят, что им овладел демон, и отправят его в храм Апокваза, бога здоровья. Там он будет торчать взаперти, пока не объявит себя здоровым. Незавидная участь у попавших в храм Апокваза — смерть для них неминуема. Если не от собственной болезни, так от еще какой-нибудь заразы. Сам Грин не боялся подхватить одну из многочисленных зараз, что лютовали в храме. Как и все люди звездного поколения, он носил в своем теле хирургически имплантированный орган, который автоматически анализировал любой внедрившийся посторонний микроорганизм или вирус и производил антитела для борьбы с ним. Этот орган размещался на месте удаленного аппендикса. Когда внутренний лекарь занят работой, ему требуется питание и он излучает тепло, что лишний раз напоминает хозяину о его присутствии. Возросший аппетит плюс легкая лихорадка свидетельствуют, что борьба с врагом заканчивается и через несколько часов его благополучно выдворят за пределы организма. За те два года, что Грин находился на планете, было не меньше сорока таких случаев. Грин убедился, что в каждом случае он был бы мертвее мертвого, если бы не симбиоз с новым органом.

Но и это ему сейчас не поможет. Если он прикинется больным, его запрут в храме и он не сможет попасть на ветроход. Если он отправится вместе с охотниками, не видать ему судна, как своих ушей. А что, если исчезнуть в ночь накануне охоты и спрятаться на корабле, пока в замке будут понапрасну его искать? Не слишком надежно. Первым делом Зьюни прикажет задержать все корабли за ветроломом и обыскать их, чтобы найти беглеца. И тогда Майрену придется задержаться настолько, что он не рискнет отправляться в путь. И даже если он, Грин, спрячется в каюте Майрена, где будет, вероятно, в безопасности, все равно это будет неоправданная и бесполезная задержка.

Тогда, может быть, следует исчезнуть на несколько дней раньше, так, чтобы Майрен мог успеть перегрузить товар? Надо завтра повидать купца. Если Майрен согласится с его планами, Грин должен исчезнуть через четыре ночи начиная с этой, для того чтобы иметь в запасе еще дня три на перетряхивание и перепогрузку ветроходов. К счастью, емкости не нужно будет снимать, потому что любому дураку ясно, что беглец не станет прятаться среди рыб.

Он облегченно вздохнул и расслабился — выход нашелся, хотя и очень опасный выход. Он сидел на скамье, что стояла в нише возле пешеходной дорожки на стене замка. Небо было прекрасным — звезды на нем были намного крупнее и ярче, чем на земном. Восходили большая и малая луны. Большая только-только осветила горизонт, а малая уже поднялась в зенит. Смешанный свет лун и звезд несколько смягчал мрачный вид трущоб лежащего внизу города и даже придавал пейзажу налет романтизма и красоты. Большая часть Квотца таилась во мраке — на улицах не было фонарей, а окна были плотно зашторены: обитатели боялись воров, вампиров и демонов. Лишь иногда пламя факела в руке слуги загулявшего рыцаря или богатея мерцало в темном ущелье между нависающими громадами домов.

Позади города высился амфитеатр, сформированный холмами, уходящими на север, и огромной кирпичной стеной, построенной, чтобы продолжить естественный ветролом. Широкий проход был оставлен, чтобы протаскивать через него ветроходы со спущенными парусами.

Сразу за ним начиналась бескрайняя равнина, будто какой-то великан-строитель сгладил рукой холмы и объявил, что отсюда и дальше не должно быть никаких неровностей. К западу расстилалась необыкновенно ровная травянистая равнина Ксердимура. Десять тысяч миль плоской, как доска, поверхности, лишь иногда вздымаемой островками лесов, руинами городов, колодцами, палатками бродячих варваров, стадами диких животных, стаями травяных котов и страшных свирепых собак, а также таинственными и, по-видимому, воображаемыми двигающимися островами; как говорилось в легендах — эти горы камней и грязи передвигались по равнине по собственной воле. Как им вздумается, так и двигались.

«Как и многое на этой планете, — думал Грин, — величайшая опасность для навигации существует лишь в предрассудках ее населения. Ксердимур — невероятный феномен, не имеющий аналогов. Ни на одной из открытых землянами планет нет ничего похожего. Удивительно, как равнина сохраняет свою ровную поверхность, если грязь из-за эрозии почвы во время дождей постоянно стекает с окрестных холмов и гор. Дожди, конечно, тоже должны вносить свою лепту в процесс разрушения гладкой поверхности равнины. Трава, которой поросла равнина, длинная, с очень прочными корнями. И если правда то, что мне говорили, то корни связывают почву в своеобразный монолит».

Была и другая вещь, над которой стоило задуматься: ветра, что постоянно дули над равниной и двигали колесные парусные суда. Чтобы дул ветер, в атмосфере должна существовать разность давлений, а эта разница обычно возникает из-за перепада температур. И хотя Ксердимур был окружен горами, на всей его десятитысячемильной территории не было ничего, что могло бы усилить потоки воздуха. Так казалось Грину, хотя он и не особо доверял своему опыту в метеорологии. С другой стороны, дули же земные ветра над морями и не теряли своей мощи даже за тысячи лиг от мест своего зарождения, Или они каким-то образом усиливались? Он не знал. Он знал лишь, что такой аномалии, как Ксердимур, просто не должно существовать. Ко всему этому и само существование здесь человека было столь же удивительно, сколь и нелепо. Хомо сапиенс был разбросан по Галактике. Куда бы ни попадали корабли землян, они обнаруживали, что каждая четвертая из населенных планет заселена разумными существами, относящимися к их собственному виду. Доказательством тому была не только схожесть внешнего облика землян и жителей других планет, но и возможность иметь потомство. Земляне, сирианцы, альберианцы — разницы не было. Мужчины с этих планет могли иметь детей от женщин с любой другой планеты.

Естественно, на этот счет было много разных теорий. Все исходили из общего постулата, что хомо сапиенс где-то когда-то в очень далеком прошлом возник на одной планете и оттуда расселился по всей Галактике. А потом космические сообщения каким-то образом прервались и каждая колония регрессировала до варварства, а сейчас опять начала долгую и упорную борьбу за возрождение цивилизации и космических полетов. Почему — никто не знал. Каждый мог только предполагать.

Существовала еще проблема языка. Казалось бы, раз человек произошел от общего корня, он должен был иметь какие-то следы первоначального языка и лингвисты могли бы проследить развитие языка и благодаря этому установить взаимосвязь планет. Но нет! В каждом мире была своя Вавилонская башня, свои десять тысяч языков. Русский, английский, шведский, литовский, персидский и хинди — все восходили к индоевропейскому языку, как выяснили земные ученые. Но они не могли найти на какой-либо планете языка, о котором могли бы сказать, что он развился из древнего праязыка.

Мысли Грина переключились на двух землян, пленников Эстории. Он надеялся, что их не будут пытать слишком сильно. В этот самый момент они могли испытывать сильнейшие муки, если тамошний священник вдруг решил подвергнуть их небольшому испытанию на демонизм. Мысль о пытках заставила его потянуться и размять руки и ноги. Через час он должен встретиться с герцогиней. Для этого ему необходимо пройти через якобы секретную дверь в стене башенки с северной стороны, затем вверх по лестнице через проход между стенами, и так до покоев герцогини. Там одна из доверенных служанок проводит его к Зьюни и попытается подслушать как можно больше, чтобы позднее доложить герцогу. Предполагалось, что Зьюни и Грин не знают об этом и относятся к ней как к самой надежной посреднице.

Когда ударит большой колокол храма бога времени Груза, Грин должен подняться со своей скамьи и идти на свою, как он считал, каторжную работу. Если бы эта женщина интересовалась еще чем-нибудь, кроме своей внешности и пищеварения, если бы она не болтала о дурацких дворцовых сплетнях, это было бы не так уж плохо. Но нет, она болтала и болтала, а Грин изнемогал от желания уснуть и не мог отключиться ни на секунду из страха непоправимо оскорбить ее. А это значило…

7

Малая луна уже коснулась западного горизонта, а большая приближалась к зениту, когда Грин проснулся и вскочил, потея от ужаса. Он уснул и заставил герцогиню ждать!

— Бог мой, что она скажет! — вслух произнес он. — И что мне казать ей?

— Тебе ничего не придется мне говорить, — послышался в ответ гневный голос рядом. Он вздрогнул, повернулся и увидел, что рядом стоит герцогиня. Одета она была в платье, но ее бледное лицо с раскрытым ртом светилось под тенью капюшона. Белые зубы блеснули, когда она начала проклинать его за нелюбовь к ней, за признаки скуки в ее присутствии, за любовь к какой-то паршивой рабыне, никуда не годной, ленивой, безмозглой пустышке-распутнице.

Если бы ситуация не была такой серьезной, Грин, возможно, улыбнулся бы: герцогиня мастерски рисовала собственный портрет. Он попытался остановить словоизвержение, но тщетно. Она заорала, чтобы он заткнулся, а когда он поднес палец к губам и произнес «чш-ш-шш», она закричала еще громче.

— Ты же знаешь, что тебе запрещено выходить из своих комнат после наступления темноты, если герцога нет рядом, — произнес он, беря ее под локоть и пытаясь увлечь к тайной двери. — Если стража увидит тебя здесь, будут неприятности, большие неприятности. Пойдем.

К несчастью, стража уже увидела их. Внизу на лестнице появились факелы и заблестели стальные шлемы стражников. Грин попробовал поторопить ее — было еще время скрыться за дверью, но она выдернула руку и закричала:

— Убери свою грязную лапу, раб! Герцогиня Тропэтская не позволит, чтобы ее толкало бледное животное!

— Демон возьми! — огрызнулся он и оттолкнул ее. — Ты глупая кизмаяха! Идем быстрее! Не тебя будут пытать, если обнаружат нас вместе!

Зьюни отшатнулась. Лицо у нее перекосилось, а рот дважды открылся и закрылся без единого звука.

— Кизмаяха?! — наконец выдохнула она. — Сам кизмаях!

Внезапно она начала вопить во все горло. Прежде, чем он успел зажать ей рот, она метнулась к лестнице. Тоща только он очнулся от ступора и побежал, но не за ней, а к секретной двери. Поднялась кутерьма. Объясняться со стражниками было бесполезно. Ситуация развивалась по шаблонному сценарию. Она скажет охране, что он неизвестно как прошел в ее комнату и вытащил ее на стену, по-видимому, собираясь изнасиловать. Почему он потащил ее в людное место, когда уже был в тихом уголке ее апартаментов, спрашивать не будут. И стражники, хотя и будут знать, что было в действительности, якобы поверят ей, с яростью схватят его и потащат в подземную темницу. Самое абсурдное то, что через несколько дней весь город, и сама Зьюни в том числе, поверят, будто так все и было на самом деле. Ко времени казни горожане возненавидят его всеми фибрами души, и все рабы пострадают, потому что должны будут разделить вину Грина.

Но он не собирался сдаваться. Сопротивление, конечно, лишь подтвердит его вину, но это уже не имело значения. Он проскочил через секретную дверь, захлопнул ее и запер, а затем ринулся вверх по лестнице, ведущей к покоям герцогини. Страже придется обходить далеко вокруг, и у него будет, по крайней мере, минуты две, прежде чем они откроют двери приемной и прихожей, объяснят внутренней страже, что случилось, и начнут его искать. Грин бежал, как заяц, но мысль его работала, как у лисы. Давно предполагая, что такое может с ним случиться, он в деталях разработал несколько планов. Теперь он выбрал самый подходящий и начал довольно гладко осуществлять его.

Узкая винтовая лестница позволяла подниматься только одному человеку. Он взбежал по ней так быстро, что у него закружилась голова. Он покачивался и с трудом удерживался, чтобы не упасть влево, когда очутился на верхней площадке. Но он не стал задерживаться, переводить дыхание, восстанавливать равновесие, а потянул за рукоятку и скользнул за дверь. Слава богу — никого! На мгновение он остановился и прислушался, нет ли кого-нибудь в соседней комнате, затем нажал на выпуклость среди бронзовых завитушек, которая была соединена с механизмом секретной двери. Часть стены бесшумно откатилась. Тогда он повернул рычаг так, чтобы дверь невозможно было открыть с другой стороны. Грин нашел время горячо поблагодарить строителей замка, которые изготовили этот механизм, чтобы спасти владельца в случае восстания или дворцового переворота. Если бы этого механизма здесь не было, ему бы не спастись. Спастись? Он лишь избежал немедленного пленения. Но он собирался скрываться как можно дольше, а затем драться, пока они не будут вынуждены просто и без затей убить его.

Первым делом следовало найти оружие. Он хорошо изучил расположение комнат Зьюни и точно знал, где находится то, что ему надо. Он прошел через две большие комнаты, легко находя путь даже при слабом свете масляных ламп и свечей. На стене в третьей комнате висела сабля, изготовленная знаменитым кузнецом далекого и почти легендарного города Таламаска из самой лучшей стали, какая мыслима на этой планете. Клинок был подарен герцогу отцом Зьюни по случаю свадьбы. Предполагалось, что он перейдет по наследству старшему сыну Зьюни, когда тот достигнет возраста, дающего право на обладание оружием. На гарде эфеса, украшенного золотом, был выгравирован девиз: «Лучше ад, чем позор». Грин пристегнул клинок с ножнами к железному кольцу на широком кожаном поясе, подошел к изящному комоду, выдвинул ящик и вынул из него стилет. Его он просто сунул за пояс, а еще — огромный кремневый пистолет с золотыми и костяными накладками на рукоятке. Он зарядил пистолет порохом и стальными шариками, выудив их из того же ящика, и сложил всю амуницию в мешочек, висящий все на том же поясе. Затем он вышел на балкон, чтобы оценить обстановку.

Тремя этажами ниже на стене была дорожка, которую он покинул несколько минут назад. Толпа стражников и Зьюни среди них стояли и смотрели вверх. Когда они увидели его в свете лун и факелов, послышались крики. Несколько солдат подняли свои длинноствольные мушкеты, но Зьюни запретила им стрелять: он нужен был ей живым. Кожа Грина покрылась мурашками, когда он услышал мстительные нотки в ее голосе и представил пытки, что она придумает для него. Он видел слишком много пыток и догадывался, что может ожидать его самого. Переполненный внезапным гневом из-за того, что она такая вероломная и неблагодарная; гневом, смешанным с отвращением к самому себе из-за того, что он спал с нею, Грин нацелил пистолет на нее. Раздался щелчок, блеснула вспышка, зашипел порох на полке.

Потом бухнуло, и все застлало черное облако дыма. Когда оно рассеялось, Грин увидел, что все, в том числе и герцогиня, разбегаются в разные стороны в поисках укрытия. Естественно, он промахнулся — ведь у него почти не было практики обращения с оружием: рабам оно не полагалось. И даже если бы он тренировался в стрельбе, то, вероятно, не смог бы поразить цель: уж больно примитивным было оружие.

Пока Грин перезаряжал пистолет, он услышал крик сверху. Подняв голову, он увидел над перилами верхнего балкона круглое лицо герцога, бледное в лунном свете. Грин поднял незаряженное оружие и герцог, вскрикнув от страха, отшатнулся в глубину своих покоев. Грин рассмеялся и подумал про себя, что если его и убьют теперь, он умрет с чувством удовлетворения — заставил опозориться герцога, который всегда хвастался своей храбростью на поле боя. Само собой, эта его выходка заставит герцога позаботиться о немедленной смерти Грина, чтобы он не успел рассказать другим, как заставил его отступить.

Он криво улыбнулся. Что будет, если солдаты получат от герцога приказ прямо противоположный тому, что дала герцогиня? Бедные парни вряд ли сообразят, что надо делать. Мужские приказы, конечно, главнее женских, но женщина будет в ярости и позднее найдет способ наказать того, кто поторопится убить Грина.

Именно в этот момент улыбка сошла с его лица, и он побледнел от испуга. Громкий лай, рвущийся из самой глубины грудной клетки, послышался поблизости. Не за дверью апартаментов, а рядом! Он выругался и обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть: огромное тело рванулось к его горлу с обнаженными клыками и глазами, горящими зеленым пламенем в лунном свете. Он понял, что забыл о маленькой дверце, встроенной в большую для того, чтобы Элзоу мог беспрепятственно бродить по комнатам. А раз большая собака может пройти через эту дверцу, то солдаты тоже смогут пробраться через нее!

Инстинктивно он поднял пистолет и нажал курок. Выстрела не последовало — на полке не было пороха. Но ствол попал в огромную пасть и не дал псу достичь цели — горла Грина. Но он все-таки был сбит с ног толчком и почувствовал острые зубы на своем запястье. Челюсти были способны прокусить руку, и, хотя Грин не чувствовал боли, ему стало плохо от мысли, что он увидит окровавленный огрызок, когда Элзоу отскочит от него. Но все-таки его рука пострадала не слишком сильно, хоть и кровоточила. Пес был остановлен стволом, попавшим в пасть, и у него так перехватило дыхание, что он не думал ни о чем другом, кроме как освободиться от помехи.

Пистолет загремел по металлическому полу балкона. Элзоу в бешенстве тряс головой, не понимая, что уже избавился от помехи. Из сидячего положения Грин рывком встал на четвереньки. Элзоу загнал его вплотную к перилам. Яростно рыча, как и собака, Грин уперся ногами в нижний край перил и рванулся вперед. В то же мгновение и животное рванулось к нему. Они столкнулись головами. Череп Грина ударил по открытой пасти и отбросил собаку, потому что его толчок был сильнее. Хотя огромные челюсти повредили ему скальп, но сомкнулись они в воздухе, и собака, громко взвыв, свалилась набок. Грин схватился за длинный хвост и, увернувшись от зубов, нацеленных теперь на его коленку, рванул его так, что пасть собаки оказалась на значительном расстоянии от его тела. Он поднялся на одно колено, мертвой хваткой сжимая хвост обеими руками и удерживая собаку подальше от себя, затем на обе ноги. Собака бешено дергалась и пыталась укусить его за руки, но могла достать только собственные бока. Воя от ярости, пес попробовал вырваться, и Грин, сделав последнее усилие, поднял хвост повыше. Естественно, тело последовало за хвостом. В то же мгновение он нырнул под собаку и, резко разогнувшись, швырнул злобную тварь через голову.

8

Злобное рычание сменилось отчаянным визгом, когда Элзоу полетел в пустоту. Грин наклонился, чтобы проследить падение пса. Он ничуть не жалел его. Он ликовал. Он давно ненавидел этого пса, давно мечтал о такой минуте.

Вой Элзоу оборвался с глухим ударом о парапет стены рядом с дорожкой. Тело подпрыгнуло и пропало из виду. Сил у Грина оказалось больше, чем он предполагал — он хотел лишь перебросить стопятидесятифунтового зверя через балконные перила, — но времени торжествовать не было. Если собака смогла пролезть через маленькую дверь, то смогут и солдаты. Он быстро вернулся в комнату, ожидая встретить по крайней мере дюжину воинов, но там никого не было. Почему? Единственное, что он мог предположить — они боялись. Ведь он мог легко поотрубать им головы, пока они на четвереньках лезут в комнату.

Дверь вздрогнула от мощного удара. Они выбрали менее отважный, но более мудрый способ — применили осадный таран. Грин зарядил пистолет, едва не просыпав весь порох — так дрожали руки. Он выстрелил, и в дереве появилась дырка, но все-таки большая часть дроби застряла в древесине: дверь была слишком толстой для такого оружия.

Грохот оборвался, он услышал, как таран упал на пол при спешном отступлении. Он улыбнулся. Они все еще действовали по инструкции герцогини — взять его живым; еще не получили приказа герцога и не хотели лезть на выстрелы только с мечами в руках. Они даже забыли, что дробь не пробьет толстое дерево.

— Вот так-то! — произнес Грин вслух. И удивился тому, что голос его дрожит так же, как и ноги, что он чувствует дикое ликование, прорывающееся сквозь страх. Это ему нравилось.

«Возможно, — подумал он, — мне нравится это, несмотря на ждущую за углом смерть, потому что я слишком долго сдерживал свои чувства, а жестокость — прекрасное средство для выражения негодования и долго сдерживаемой ярости». Какова бы ни была причина, он знал, что это один из величайших моментов в его жизни, и если он выживет, то будет вспоминать об этом с гордостью и удовольствием. Самое странное, что культура его родины учила молодежь отвращению к жестокости. К счастью, не до такой степени, чтобы при мысли о насилии наступал паралич воли. Устойчивых нервных связей против насилия не установилось, возникло обыкновенное философское неприятие этого явления. Слава богу, оставалась еще философия тела, самая древняя и глубокая. И несмотря на то, что человек не может жить без философии сознания, как не может жить без хлеба, сейчас для Грина она не существовала. Огненная стихия наполняла теперь его тело и помогала оставаться живым, хотя смерть стучалась в двери. Она родилась не из каких-нибудь умственных абстракций, не из углубленных мудрствований.

Грин скатал ковры, разложенные по комнате, чтобы ноги имели хорошую опору, если понадобится разбегаться. Он надеялся попасть в ров с первого раза. В противном случае ему придется валяться с переломанными костями на камнях.

Он приготовился к этому прыжку не потому, что ему больше ничего не оставалось делать. Просто он оставил запасной выход на тот случай, если другая задумка не сработает.

Он опять подбежал к буфету и вытащил мешочек пороха весом не менее пяти фунтов. В горловину мешка он вставил запал и крепко привязал его. Пока он возился, послышались крики возвратившихся воинов, которые подобрали свой таран и укрылись за толстыми досками. Он не собирался снова стрелять; вместо этого он свечой поджег запал. Затем подошел к большой двери, распахнул собачью дверцу и бросил мешочек через нее. Он отбежал подальше, хотя вряд ли взрывная волна достала бы его.

На мгновение наступило молчание. Солдаты, наверное, замерли, глядя на дымящийся фитиль. Затем — грохот! Комната затряслась, сорванная с петель маленькая дверь упала внутрь, повалил черный дым. Грин нырнул в облако, встал на четвереньки, проскочил через дверь, отчаянно выругавшись, когда рукоятка меча зацепилась за раму, оборвал петлю и двинулся вперед в густом дыму, заполнявшем приемную. Он наткнулся на брошенный таран, потом на влажное теплое лицо упавшего солдата. Он сильно закашлялся, глотнув дыма, но продолжал двигаться, пока не уперся головой в стену. Тоща он повернул направо, где, как он предполагал, была дверь, нащупал ее и прошел в соседнюю комнату, тоже наполненную дымом. Он словно жук прополз по полу и наконец осмелился открыть глаза, чтобы оглядеться. Дым чуть поредел, но все еще сочился в коридор через дверь прямо перед ним. Между полом и нижним краем облака в чистом пространстве не было видно ног. Тоща он поднялся и прошел через дверь. Он знал, что слева коридор сворачивал к лестнице, которая сейчас была наверняка заполнена стражниками. Направо была другая лестница, ведущая в апартаменты герцога. Он мог идти только туда.

К счастью, дым был еще достаточно плотным, и стражники, толпящиеся на левой лестнице, не могли его заметить. Они, наверное, думали, что он до сих пор в комнатах герцогини. Грин надеялся, что когда они ворвутся туда, то подумают, что он прыгнул с балкона. Б таком случае они тотчас же ринутся обшаривать ров с водой. И, не найдя его там плавающим или утопшим, подумают, что он выбрался на другой берег и скрылся во мраке города.

Он нащупывал дорогу вдоль стены, ведущей к лестнице, сжимая в руке стилет. Когда его пальцы наткнулись на человека, привалившегося к стене, он тотчас отдернул руку, пригнулся и побежал к лестницам. Дым здесь был еще реже, так что Грин вовремя увидел ступеньки и не споткнулся об них. Но там уже стояли герцог и еще один человек. Они оба увидели в свете факелов его фигуру, появившуюся из облака дыма. Но у него было преимущество внезапности, ведь они не сразу поняли, кто это — и он успел вонзить лезвие в горло стражника прежде, чем тот успел шевельнуться. Герцог попробовал проскользнуть мимо Грина, но землянин выставил ногу и остановил его. Затем он схватил правителя за руку, загнул ее ему за спину, вздернул повыше, заставив того упасть на колени. Затем, используя руку, как рычаг, он заставил его подняться и обрадовался, услышав стон герцога, хотя никогда прежде не находил удовольствия в чужой боли. У него еще было время подумать: это, может быть, из-за того, что он знает, какому количеству несчастных жертв герцог принес страдания и смерть. Конечно, Грин как высокоцивилизованный человек, не должен был испытывать подобных чувств. Но разве эмоции человека когда-нибудь подчинялись воле?

— Ступай наверх! — тихо прохрипел Грин, толкая герцога к его покоям и действуя заломленной рукой как рычагом управления. К этому времени дым начал рассеиваться, и люди в конце коридора смогли увидеть происходящее. Поднялся крик, и сапоги загрохотали по каменным плитам. Грин остановился, повернул герцога лицом к толпе и приказал ему:

— Скажи им, что я убью тебя, если они не отойдут.

Для убедительности он прижал лезвие стилета к спине герцога так, что выступила кровь. Герцог затрясся, но потом успокоился и ответил:

— Я не сделаю этого. Это позорно.

Грин не мог не восхититься таким мужеством, хотя поведение герцога усложняло его положение. Он не стал убивать герцога, потому что это лишило бы его единственного козыря. Он зажал стилет зубами и, все еще удерживая одной рукой герцога, вытащил у него из-за пояса мушкетон и выстрелил над его плечом. Вспышка пламени обожгла герцогу ухо и заставила вскрикнуть, но его никто не расслышал за грохотом выстрела. Ближайший воин взмахнул руками, выронил копье и упал лицом вниз. Остальные остановились. Несомненно, они все еще руководствовались приказом герцогини не убивать Грина. А герцог, должно быть, появился у подножия лестницы как раз в момент взрыва порохового заряда. И он был просто не в состоянии отдать новый приказ — ведь грохнуло чуть не над самым его ухом.

— Назад или я убью герцога! — крикнул Грин. — Он желает, чтобы вы отошли к лестнице и не тревожили нас, пока не поступит другой приказ!

В пляшущем свете факелов он увидел изумленные лица воинов. Только тогда он понял, что в горячке прокричал приказ на английском языке. Он поспешно перевел свое требование и был вознагражден зрелищем их отступления, хотя и не слишком охотного. После этого он потащил герцога вверх по лестнице в его обиталище, где забаррикадировал дверь и снова зарядил пистолет.

— Все хорошо, прекрасная маркиза, — произнес он по-английски. — Но что будет дальше?

Комнаты правителя были роскошнее, чем у его жены, и больше по размеру, потому что в них должны были поместиться не только многочисленные охотничьи трофеи герцога, включая человеческие головы, но и его коллекция стеклянных птиц. Очень легко можно было определить, к чему по-настоящему лежала его душа: головы покрывала пыль, а блестящие крылатые существа были безукоризненно чистыми. Должно быть, слуге, отвечающему за порядок в комнате, хватало работы с ними, раз он пренебрегал остальными предметами.

Грин слегка улыбнулся. Когда дерешься, спасая свою жизнь, бей противника в самое слабое место…

9

Понадобилось всего минуты две, чтобы с помощью нескольких охотничьих плеток привязать герцога к стулу. Тем временем герцог начал приходить в себя. Он принялся выкрикивать все проклятия, какие знал — а знал он их довольно много — и обещать казни, какие только мог придумать (в этой области у него тоже были обширные знания). Грин дождался, когда у герцога устанут голосовые связки, а затем сказал ему твердым и спокойным голосом, что он собирается сделать, если герцог не выведет его за пределы замка. В подтверждение своей решимости он взял дубинку с железными шипами и со свистом махнул ею в воздухе. Глаза герцога расширились, он побледнел. В конечном счете из грозного правителя, изрыгающего проклятия на взбунтовавшегося раба, он превратился в подавленного дрожащего старика.

— Я вдребезги разобью всех птичек в этих комнатах, — пообещал Грин. — А потом я открою шкатулку, которая спрятана за грудой этих мехов, и достану из нее твое самое драгоценное сокровище: птицу, которую ты не показал даже императору, опасаясь, что тот позавидует и потребует ее в качестве подарка для себя. Ту самую, над которой ты трясешься по ночам.

— Жена проболталась тебе! — выдохнул герцог. — Ох, какая же она иззотка!

— Точно, — подтвердил Грин. — Она выболтала мне не один секрет по своему легкомыслию и дурости. Противная и глупая женщина, впрочем, подходящая супруга для тебя. Итак, я знаю, где спрятана уникальная статуэтка иксеротра, изготовленная Айзеном Юшвой из Метзва Муза. Эта стеклянная птичка стоит огромного налога со всего герцогства, она принесла много слез и горя твоим подданным. Я не задумываясь уничтожу ее, хоть она единственная в своем роде, а если Айзен Юшва умер, то ее уже никто не повторит.

Герцог в ужасе вытаращил глаза.

— Нет-нет! — произнес он дрожащим голосом. — Это немыслимо, дико, кощунственно! Разве в тебе нет чувства прекрасного? Ты, скотина бесчувственная, собрался уничтожить самую красивую из всех вещей, сделанных руками человека!

— И уничтожу.

Уголки рта у герцога опустились вниз, и он вдруг заплакал.

Грин пришел в замешательство. Он знал, насколько сильны должны быть эмоции, чтобы перед врагом сломался человек, прошедший суровую жизненную школу. Он невольно отметил, насколько странное существо человек. Вот мужчина, который согласен, чтобы ему перерезали горло, лишь бы не показать трусости перед своими слугами. Но стоило пригрозить уничтожением его драгоценной коллекции… Грин пожал плечами. Зачем пытаться понять это? Ему надо только использовать герцога для своей цели…

— Хорошо. Если хочешь спасти птичек, то сделай вот что… — и он детально объяснил герцогу, каких приказов и поступков он ждет от него в ближайшие десять минут. Для верности он заставил его поклясться всеми святыми клятвами, именем своей семьи и честью основателя рода, что он не обманет.

— На всякий случай, — добавил землянин, — я возьму иксеротра с собой. Как только я увижу, что твое слово крепко, я постараюсь, чтобы птица вернулась к тебе неповрежденной.

— Могу я быть уверен в этом? — вымолвил герцог, закатывая свои большие карие глаза.

— Да, я свяжусь с Жингаро — агентом по контактам Гильдии Воров, и он вернет тебе статуэтку. Разумеется, за вознаграждение. Но прежде, чем заключить этот договор, ты должен поклясться, что не станешь мстить ни Эмре, моей жене, ни ее детям, не станешь отбирать у нее имущество и будешь относиться к ней так, словно ничего не случилось.

Герцог с трудом проглотил слюну, но все-таки произнес и эту клятву. Грин почувствовал радость: хоть он и бросает Эмру, но, по крайней мере, уверен в ее будущем.

Через некоторое время Грин выбрался из потайного места в большом гардеробе апартаментов герцога. Хоть герцог и поклялся страшными клятвами, натура у него была змеиная, как у многих на этой варварской планете. Грин стоял за дверью весь в поту и слушал громкий, временами неразборчивый разговор между герцогом, герцогиней и солдатами. Правитель был хорошим актером, потому что смог убедить остальных, будто он вырвался из рук сумасшедшего раба Грина, завладел мечом и заставил того выпрыгнуть с балкона. Конечно, несколько стражников видели большой, размером с человека, предмет, который сорвался с балкона и с громким всплеском упал в воду рва. Несомненно, раб сломал себе позвоночник при ударе об воду, или потерял сознание и утонул. Как бы там ни было — он не вынырнул.

Грин слушал, прижав ухо к двери, и не мог не улыбнуться этому, хоть и был напряжен, как пружина. Они с герцогом приложили немало усилий, чтобы утяжелить деревянную статую бога Зузупатра увесистыми стальными подносами так, чтобы она не могла всплыть. В лунном свете идол, должно быть, выглядел достаточно похожим на падающего человека, любой мог ошибиться.

По-видимому, единственной неудовлетворенной стороной осталась Зьюни. Она вспомнила все проклятья, какие знала, вела себя самым непотребным образом, орала на своего мужа, что из-за его, де, кровожадности и недомыслия она лишилась удовольствия подвергнуть пыткам раба, пытавшегося обесчестить ее. Лицо герцога становилось все краснее и краснее. Внезапно он гаркнул, чтобы она прекратила вести себя, как базарная баба, и немедленно отправлялась в свои комнаты. Чтобы подтвердить свое намерение, он приказал нескольким стражникам проводить ее туда. Но Зьюни была слишком глупа, чтобы увидеть, в каком опасном положении оказалась и как близка ее шея к топору палача. Она продолжала бесноваться, пока герцог не дал знак двум воинам взять ее под руки, что, как понял Грин, они и сделали, потому что она закричала, чтобы они убрали от нее свои грязные лапы. Но они все же выпроводили ее из комнаты. Но и после этого прошло некоторое время, прежде чем герцог закрыл дверь за последним гостем.

Наконец правитель открыл дверь гардероба. В руках он держал зеленое одеяние священника, шестиугольные очки жреца и маску для нижней половины лица. Обычно маску надевали в том случае, если священник выполнял задание высшего сановника. Пока лицо его было закрыто, святоша обязан был сохранять молчание, пока не передаст сообщение человеку, для которого нес его.

Поэтому Грин мог не опасаться лишних вопросов. Он надел хламиду, очки и маску, опустил капюшон на голову и спрятал стеклянного иксеротра под рубашку. Свой заряженный пистолет он держал в широком рукаве, придерживая его рукой.

— Помни, — произнес герцог тревожно, открывая дверь и гладя, нет ли кого на лестнице. — Помни, что ты должен заботиться о сохранности иксеротра. Скажи агенту Гильдии Воров, чтобы он сразу запаковал фигурку в шкатулку с шелком и опилками, дабы она не разбилась. Я буду умирать от нетерпения в ожидании ее возвращения в мою коллекцию.

«А я, — подумал Грин, — буду умирать от нетерпения поскорее смыться из твоего города и умчаться на ветроходе в Эсторию».

Он снова пообещал держать свое слово так же крепко, как герцог сдержит свое, но ему следовало учитывать возможность обмана. Затем он выскользнул из прихожей и закрыл дверь. Теперь он мог отправляться на «Птицу Счастья».

10

Препятствий на его пути не было, если не считать суеты на улицах. Взрыв и крики в замке подняли весь город, и все, кто мог стоять на ногах, выбрались на улицу, задавали друг другу вопросы, сновали туда-сюда, возбужденно спорили; словом, старались внести как можно больше неразберихи и насладиться участием во всеобщем хаосе. Грин пробирался сквозь толпу со склоненной головой, но внимательно изучал обстановку вокруг.

Наконец перед ним открылась плоская поверхность ветролома, а многочисленные мачты ветроходов окружили его, словно лес. Он смог добраться до «Птицы Счастья», и ни один из дюжины стражников, мимо которых он проходил, не узнал его. Сам ветроход укромно лежал между двумя доками, сюда его затащила огромная команда рабов. Трап был перекинут с одного из доков, и на обоих его концах стояли на часах матросы, облаченные в форменную одежду семейных цветов: желтого, фиолетового и малинового. Они жевали орехи грихтра, чем-то похожие на бетель, если не считать, что сок их окрашивал зубы и губы в зеленый цвет.

Когда Грин смело вступил на трап, ближайший матрос с сомнением посмотрел на него и положил руку на рукоять кинжала. По-видимому, он не имел указаний от Майрена насчет священников, но знал, что означает маска на лице, и это внушило ему достаточно уважения, чтобы не останавливать незнакомца. И второй охранник просто не смог достаточно быстро сообразить, что надо делать. Грин проскользнул мимо него, прошел на среднюю палубу и по трапу поднялся на верхнюю. Он тихо постучал в дверь капитанской каюты, и через минуту она резко распахнулась. Хлынул поток света, потом его перекрыло огромное туловище Майрена.

Отодвинув капитана, Грин прошел внутрь. Майрен потянулся было за кинжалом, но остановился, когда увидел, как неизвестный нахал снимает маску, очки и отбрасывает капюшон.

— Грин! Так тебе удалось! Вот уж не думал, что такое возможно.

— Для меня нет ничего невозможного, — скромно ответил Грин.

Он сел за стол, а вернее — рухнул, и стал рассказывать охрипшим голосом, временами переводя дух, историю своего побега. Через несколько минут крошечная каюта наполнилась хохотом капитана j а его единственный глаз часто моргал и светился от восторга, когда его владелец хлопал Грина по спине и говорил, будто клянется всеми богами, что он впервые принимает в этой каюте такого почетного гостя.

— Угощайся этим леспаксианским вином, оно даже лучше, чем челоусмейское. Я предлагаю его только почетным гостям, — торжественно объявил Майрен.

Грин протянул руку за предложенной рюмкой, но пальцы его так и не обняли ее талию, голова упала на стол, и он захрапел…

Через три дня отдохнувший, отъевшийся и разомлевший от вина, Грин сидел за столом в каюте и ждал, когда придут и скажут, что можно выходить. Первый день безделья он ходил из угла в угол, спал и ел в ожидании новостей из города. К ночи вернулся Майрен и сообщил, что организованы тщательные поиски в самом городе и в окрестностях. Конечно же, герцог потребует перетряхнуть все ветроходы. Майрен ругался, потому что это означало роковую задержку, а он не мог ждать больше трех дней: рыбные цистерны уже установлены, почти вся провизия загружена в кладовые, экипаж возвращался из таверен и трезвел. Через три дня огромное судно должно выйти из бухты ветролома, поднять паруса и отправиться в далекое и опасное путешествие.

— Я нисколько не волнуюсь, — говорил Грин. — Завтра ты услышишь, что из района холмов поступило сообщение об убийстве Грина диким племенем аксакваксанов, и о том, что они требуют деньги, прежде чем выдать голову беглого раба. Герцог примет это за чистую монету и отменит обыск ветроходов.

Майрен потер свои жирные ладони, и глаза его радостно заблестели. Он любил добротные интриги — чем запутаннее, тем лучше. Но на второй день, несмотря на то, что предсказание Грина сбылось, Майрен стал раздражительным и начал явно тяготиться присутствием в его каюте большого светлокожего человека. Он хотел отправить Грина вниз, в трюм, но Грин твердо отказался, напомнив капитану о его обещании. Затем он спокойно вытащил бутылку драгоценного вина, обнаруженного им в потайном месте, и налил себе. Майрен вспыхнул, лицо его перекосилось от сдерживаемого гнева, но он ничего не сказал, потому что по обычаю гость мог делать все, что ему вздумается, в пределах разумного, конечно.

На третий день Майрен был сплошным комком нервов — взвинченный, потеющий, он метался из угла в угол. Наконец он выскочил из каюты, чтобы продолжить метания на палубе корабле Грин целыми часами слышал над головой его шаги. На четвертый день Майрен с рассвета был на ногах и утром же отдал приказ отваливать. Немного погодя Грин почувствовал, что судно движется, услышал крики старшины буксировщиков и возгласы рабов, напрягающих спины под гнетом веревок, привязанных к судну. Медленно, слишком медленно, как казалось Грину, корабль покатился вперед. Он решился приоткрыть занавеску на квадратном окошке. Перед ним проходил борт другого судна, и на мгновение Грину показалось, что движется то судно, а не его. Затем он убедился, что ветроход набирает скорость и при пятнадцати футах в минуту примерно через час должен выйти из-за нависающих кирпичных стен ветролома.

Весь этот час его лихорадило, он бессознательно вспомнил детскую привычку грызть ногти, каждую минуту ожидая, что док заполнится воинами, бегущими вслед за «Птицей Счастья» с приказом остановиться, потому что на борту находится беглый раб.

Но ничего такого не случилось. Буксировщики наконец остановились и начали сматывать свои веревки, а Грин бросил глодать ногти. Майрен прокричал приказ, первый помощник повторил, с палубы донесся топот многочисленных ног, дружные крики матросов. Послышался звук, словно разрезали материю, — это развертывались паруса. Внезапно судно дернулось, ветер подхватил его, а вибрация под ногами подсказала, что огромные оси начали вращаться, громадные колеса с шинами из чакоротра, местной разновидности резины, закрутились, снятые с тормозов. «Птица» встала на крыло!

Грин слегка приоткрыл дверь и бросил последний взгляд на город Квотц. Тот удалялся со скоростью пятнадцать миль в час и издали выглядел игрушечным городком, уютно устроившимся в прогалине между холмами. Теперь, когда опасность ему больше не угрожала, а ветер отнес запахи слишком далеко, чтобы травмировать его обоняние, городок показался Грину довольно романтичным и даже привлекательным.

— Итак, можно сказать: «Прощай, прелестный городок», — пробормотал Грин, поддерживая обычай путешественников. — Прощай навсегда, порожденье иззота!

Затем, не дожидаясь разрешения Майрена покинуть каюту, он открыл дверь и вышел на палубу. И едва не ринулся обратно.

— Привет, дорогой! — сказала ему Эмра.

Грин едва ли слышал приветствия детей, толпящихся рядом с ней. Он едва отошел от головокружения и мрака перед глазами, которые грозили свалить его с ног. Возможно, это случилось с ним из-за двойного действия вина и потрясения. А может быть, думал он позднее, это был обыкновенный испуг, такой, которого он никогда не испытывал даже в замке. И стыд, конечно, перед Эмрой, причем очень сильный стыд — ведь она, несмотря ни на что, любила его и не позволила бежать одному. Каких усилий, наверное, стоило ей сломить свою гордость, чтобы следовать за ним. Возможно, говорил он себе позднее, дал себя знать страх перед ее острым языком, раз он почувствовал себя в таком состоянии. Нет такого, чего бы мужчина боялся больше, чем обвинений женщины, особенно если он заслужил их. Ох, заслужил!

Все это пришло позднее. А в этот момент Эмра была странно тихой и кроткой, как ягненок. Она говорила лишь о многочисленных деловых контактах, и в том числе с Жингаро — агентом Гильдии Воров. Они выросли на одной улице и часто помогали друг другу выпутываться из трудных ситуаций. Вполне естественно то, что она узнала от него о статуэтке иксеротра, которую некий раб спрятал на «Птице Счастья», а Жингаро должен был вернуть в замок. Приперев Жингаро к стенке, она выудила из него достаточно, чтобы сделать вывод, что это именно Грин скрывается на ветроходе. В конце концов Жингаро был связан клятвой, касающейся только некоторых деталей этого дела. Тогда она взяла инициативу в свои руки и пригрозила Майрену, что доложит герцогине, где скрывается Грин, если купец не разрешит ей со всей семьей отправиться в путешествие.

— И вот я здесь, твоя верная и преданная жена, — произнесла она, распахивая объятия.

— Я полон самых горячих чувств, — ответил Грин, не особо преувеличивая.

— Тогда не стой столбом, словно увидел привидение, а обними меня! — воскликнула она.

— На глазах у всех? — спросил он, полуошеломленный, глядя на ухмыляющегося капитана, на первого помощника рядом с ним и на матросов с их семьями, толпящихся на палубе внизу. Единственные, кто не обращал на него внимания, были зоркие рулевые, стоящие к нему спиной, потому что им надо было справляться с огромным штурвалом.

— Почему бы и нет? — откликнулась она. — Ты будешь спать рядом с ними на открытой палубе, питаться вместе с ними, чувствовать их дыхание, натыкаться на их локти при каждом движении, ругаться, смеяться, драться, напиваться, влюбляться — и все на открытой палубе. Так почему бы не обнять меня? Или тебе не нравится, что я здесь?

— Такая мысль не приходила мне в голову, — произнес он и сделал шаг ей навстречу. «А если бы и приходила, — подумал он, — то, конечно, я бы тебе об этом не сказал».

Все-таки приятно было чувствовать ее теплое, мягкое, с приятными изгибами, тело. И знать, что есть, по крайней мере, один человек на этой забытой богом планете, который заботится о нем. И как он мог подумать, что сможет прожить без нее хоть минуту? Но вот проблема: она не сможет, ни за что не сможет приспособиться к жизни на Земле, если он туда вернется.

11

Майрен кашлянул и произнес:

— Вы оба с вашими детьми и служанкой должны покинуть эту палубу и отправиться в середину корабля. Там вы будете жить. Вы не должны появляться на рулевой палубе, пока вас не позовут. Я жестко управляю кораблем и требую полного подчинения.

Грин последовал за Эмрой и детьми на нижнюю палубу, только сейчас заметив, что Инзакс, прелестная белокурая рабыня, присматривающая за их детьми, тоже находится на борту. Следовало отдать Эмре должное: куда бы она ни отправлялась, она неизменно поддерживала свой стиль.

Еще он подумал о том, что если уж корабль зажат в кулак, то малейшее послабление вызовет хаос. Правда, повсюду бегали кошки и собаки, они играли с детьми и дрались между собой. Женщины шили, стирали и развешивали белье, мыли посуду или нянчили детей. Курицы вызывающе кудахтали за решетками своего курятника. С левого борта располагались даже небольшие загоны для мелких свиноподобных существ с кроличьими ушами.

Грин последовал за Эмрой туда, где был устроен навес от дождя.

— Здесь хорошо, правда? — спросила она. — Здесь есть и боковые стенки. Их можно опустить на время дождя или если мы вдруг захотим уединиться. А я полагаю, так и будет, потому что иногда ты очень странно себя ведешь…

— О, здесь великолепно, — постарался он уверить ее. — Я смотрю, у тебя есть даже пуховый матрас. И жаровня! — Он оглянулся вокруг. — Но где же цистерны для рыбы? Я думал, Майрен закрепит их на палубе…

— Ну нет! Он сказал, что они слишком ценны, чтобы подставлять их под пушечные выстрелы при встрече с пиратами. Он вырезал в палубе широкое отверстие и спустил все цистерны в трюм. Потом палубу снова застелили досками. Большинство из этих людей спало бы внизу, если бы не рыба. Но теперь там нет места.

Грин огляделся. Он любил изучать свое непосредственное окружение, чтобы знать, как себя вести в непредвиденных обстоятельствах.

Ветроход был около двухсот футов в длину и около тридцати четырех в ширину. Корпус очертаниями напоминал лодку, к килю крепились четырнадцать осей. Двадцать восемь огромных колес, покрытых шинами из твердой резины, свободно вращались на этих осях. Толстые резиновые канаты соединяли верхние края бортов и концы осей. Они нужны были для того, чтобы прочно удерживать корпус и не давать ему опрокинуться при слишком сильном боковом ветре, а также для амортизации на слишком резких поворотах. Впечатление при этом было такое же, что и при плавании по воде. Когда передняя пара рулевых колес поворачивалась и корабль медленно ложился на новый курс, корпус наклонялся хоть и не сильно, не так сильно, как на воде в подобных случаях, но достаточно, чтобы вызвать неприятные ощущения. Канаты на противоположной стороне натягивались до предела, затем движение корпуса в одну сторону прекращалось и начинался его медленный отвал в другую. Затем колебания затухали, но и этого хватало, чтобы новички зеленели. Ветроходная болезнь сваливала многих в начале путешествия или во время сильных штормов. Страдальцы висели на бортах ветрохода и желали лишь умереть.

«Птица Счастья» щеголяла изящно выгнутым носом и высокой палубой. На ней находилось рулевое колесо с многочисленными узорными спицами. Двое рулевых всегда находились при нем. Оба они были в шестиугольных очках и кожаных шлемах, плотно обтягивающих голову, с гребешками из скрученной проволоки. Капитан и первый помощник стояли сзади и руководили один рулевыми, а другой — матросами на палубе и на реях. Средняя палуба была ниже всех, а корма хоть и была приподнята, но не так высоко, как носовой настил. Четыре мачты уступали мачтам морских кораблей, но были достаточно высокими. Слишком высокие мачты перевернули бы ветроход, несмотря на тяжесть корпуса, груза и колес, тем более, что реи выступали за габариты корпуса и были длиннее, чем на морских кораблях. Когда «Птица» несла полный набор парусов, на взгляд моряка она выглядела приземистой и неуклюжей. Более того, дополнительные реи прикреплялись под прямым углом к бортам и к самому килю. Вид парусов, свисающих между колес, заставил бы старого моряка запить. Три мачты были с прямым парусным вооружением. Кормовая мачта была с косым вооружением, она использовалась для подруливания. Бушприта не было вовсе. Все вместе представляло собой довольно странное зрелище. Но тем, кто привык к этому, ветроход казался не менее красивым, чем корабли на море. «Птица» была к тому же довольно грозной посудиной: судно несло пять больших пушек на средней палубе, шесть на второй, легкую вращающуюся пушку на рулевой палубе и две на корме. Со шлюпбалок свисали две длинные аварийные шлюпки и быстроходная гичка: все с колесами, но со сложенным такелажем. В случае крушения «Птицы» на них можно было добраться до людей.

Грину не дали много времени для знакомства с кораблем. Он почувствовал, что высокий гибкий матрос уж слишком внимательно наблюдает за ним. У парня была темная кожа и бледно-голубые глаза жителя тропэтских предгорий. Двигался он с кошачьей грацией и носил длинный тонкий кинжал, острый, как коготь. «Не слишком приятный малый», — подумал о нем Грин.

Внезапно этот неприятный малый, видя, что Грин не собирается замечать, его, встал перед ним так, что не обойти. Сразу же разговоры вокруг оборвались, и все уставились в их сторону.

— Послушай, друг, — сказал Грин довольно вежливо. — Не мог бы ты подвинуться немного в сторону? Ты мешаешь мне смотреть.

Парень сплюнул сок грихтра к ногам Грина.

— Не хватало еще, чтобы раб называл меня другом. Да, я перекрыл тебе обзор и дальше собираюсь так делать.

— Очевидно, ты возражаешь против моего присутствия здесь. В чем дело? Тебе не нравится мое лицо?

— Угадал. И я не хочу быть в одной команде с вонючим рабом.

— Кстати, о запахах, — ответил Грин. — Не мог бы ты встать с другой стороны от меня? 9 уже изрядно наглотался вони, а у меня слабый желудок.

— Заткнись, сын иззота! — гаркнул матрос с побагровевшим лицом. — Уважай тех, кто выше тебя, а не то я проткну тебя этим ножом и сброшу за борт.

— Дерутся как минимум двое. Точно так же, как двое заключают сделку, — громко произнес Грин с надеждой, что Майрен услышит и вспомнит, что обещал помогать ему. Но Майрен лишь пожал плечами. Он сделал все, что мог. Дело Грина теперь налаживать отношения.

— Это верно, что я раб, — продолжил Грин. — Но я не был им с рождения. Раньше я был свободным, как ни один из вас теперь. Я из страны, где нет хозяев, потому что там каждый сам себе хозяин. Но не в этом дело. Главное то, что я добыл себе свободу. Чтобы попасть на борт «Птицы», я дрался за нее как воин, а не как раб. Я хочу стать членом экипажа. Хочу стать кровным братом клана Эффениканов.

— И что же ты можешь предложить клану, чтобы мы посчитали тебя достойным разделить нашу кровь?

«В самом деле — что?» — подумал Грин. Он вспотел, хотя утренний ветер нес прохладу.

Майрен что-то сказал матросу, который сразу же нырнул в люк и почти мгновенно вернулся с небольшой арфой в руках. Ах, черт! Теперь он вспомнил, что назвал себя арфистом и певцом, который наверняка будет полезен экипажу в долгом путешествии. К несчастью, Грин абсолютно не знал нотной грамоты, а на слух не отличал «до» от «ля». Тем не менее он взял инструмент из рук матроса и наобум ударил по струнам. Он прислушался к звукам, нахмурился, повертел колки, снова тронул струны и вернул арфу обратно.

— Извините, но это неисправный инструмент, — произнес он пренебрежительно. — Нет ли у вас получше? Не хочу оскорблять искусство игрой на такой чудовищной дешевке.

— Боги могучие! — вскричал человек, стоящий поблизости. — Это ты о моей арфе так говоришь?! Об арфе барда Грэзута! Раб! Тугоухий сын безголосой матери! Ты мне ответишь за это оскорбление!

— Нет, — перебил его высокий матрос. — Это мое дело. Я, Эзкр, испытаю, готов ли этот увалень к вступлению в клан и может ли называться нашим братом.

— Только через мой труп, брат!

— Если так, то пожалуйста, брат!

Прозвучало еще немало резких слов, пока Майрен сам не спустился на среднюю палубу.

— Клянусь Меннироксом, это позор! Два эффениканца ссорятся на глазах у раба! — прорычал он. — Ступайте прочь и договоритесь спокойно, или я обоих вас вышвырну за борт. Еще не слишком далеко, чтобы вернуться в Квотц.

— Мы метнем кости и посмотрим, кому из нас повезет, — предложил матрос.

Плотоядно улыбаясь, он пошарил в кисете, висевшем на поясе, и вытащил кубик. Через несколько минут он поднялся с колен, выиграв четыре из шести бросков. Грин был разочарован больше, чем он осмелился показать, — он надеялся, что придется драться с коротеньким и мягкотелым на вид арфистом, а не с жилистым матросом.

Кажется, Эзкр тоже считал, что Грину не повезло. Прожевав орех грихтра с такой скоростью, что зеленоватая слюна побежала по его подбородку, он объявил, каким образом Грин должен будет доказать свою пригодность.

12

Сперва Грин решил было покинуть корабль и дальше идти пешком.

Майрен громко запротестовал:

— Это смехотворно! Почему бы вам не подраться на палубе, как обыкновенным людям, и не разойтись после первой раны? Тогда бы я не рисковал потерять тебя, Эзкр, одного из своих лучших марсовых. Если ты сорвешься, кто тебя заменит? Вот эти зеленые салаги?

Эзкр не обратил внимания на возражения капитана, зная, что кодекс клана на его стороне. Он сплюнул и сказал:

— Кинжалом-то махать — каждый может. Я хочу посмотреть, что у него за кровь, когда он попробует пройти по рее.

«Да-а, — подумал Грин, покрываясь гусиной кожей. — Ты увидишь цвет моей крови. Она плеснет отсюда и до горизонта, если я упаду».

Он ненадолго отпросился у Майрена отлучиться под свой навес, чтобы помолиться богам ради успешного завершения испытания. Майрен кивнул, а Грин велел Эмре опустить боковые шторы и встал на колени. Когда никто уже не мог их увидеть, он подал ей длинное полотнище тюрбана и велел выйти на палубу. Она удивилась, но когда он сказал ей, что еще она должна сделать, улыбнулась и поцеловала его.

— Ты умный человек, Алан. Я правильно сделала, что выбрала тебя, когда выбирала из лучших.

— Прибереги комплименты на потом, когда увидишь, чем это кончится, — ответил он. — Поспеши к печке и сделай все, как я сказал. Если кто-нибудь спросит, для чего ты это делаешь, скажешь, что это необходимо мне для религиозного обряда.

— Боги часто приходят на помощь, — произнес он, когда она наклонилась, чтобы выйти через отверстие в навесе. — Если их нет, их следует выдумать.

Эмра задержалась и повернула к нему восхищенное лицо.

— Ах, Алан! И за это я тебя тоже люблю. Ты всегда такой остроумный! Какое умное и опасное богохульство!

Он пожал плечами, отмахиваясь от комплимента, словно от пустяка. Скоро она вернулась со свернутым тюрбаном, в котором было завернуто что-то мягкое, но тяжелое. А потом и он вышел из палатки, одетый в тюрбан, набедренную повязку и кожаный пояс с кинжалом. Молча он полез по веревочной лестнице, ведущей к вершине ближайшей мачты. За ним двинулся Эзкр.

Снизу Грина подбадривали дети и Эмра. Мальчишки герцога кричали, чтобы он перерезал горло такому-сякому, но что если случится наоборот, они отомстят, когда вырастут, а может и раньше. Светловолосая служанка Инзакс плакала. Он почувствовал себя немного лучше: хорошо все-таки знать, что есть кому оплакать тебя. Он знал, что должен остаться в живых, чтобы не пришлось горевать его женщинам и детям, и это было для него дополнительным стимулом бороться за жизнь до конца.

И все же он чувствовал, как его воспрянувший было дух с каждым шагом вверх по лестнице испаряется вместе с потом. Он забрался так высоко, а палуба была теперь так далеко внизу… Судно уменьшалось в размерах, а люди превратились в кукол с повернутыми вверх белыми лицами, да и лица вскоре превратились в размытые пятна. Ветер свистел в снастях и между мачтами, которые там, внизу казались такими прочными и неподвижными, а здесь качались и дрожали.

— Нужно иметь крепкие кишки, чтобы стать матросом и кровным братом клана Эффениканов, — произнес Эзкр. — Как у тебя с этим делом, Грин?

— Все нормально, но если они ослабнут, ты пожалеешь, что находишься ниже, — пробормотал про себя Грин.

Наконец после бесконечного, как ему показалось, карабканья к облакам, он добрался до салинга. Если мачта казалась ему тонкой и гибкой, то рея и вовсе казалась зубочисткой, висящей над бездной. А он должен был добраться до самого ее конца, повернуться там и вернуться, чтобы драться!

— Если бы ты не был трусом, ты бы встал и прошел по ней, — подзадорил его Эзкр.

— Если мчишься без дороги — поломаешь руки-ноги, — ответил Грин, но не стал растолковывать изумленному матросу, что он имеет в виду.

Он уселся верхом на рею, обхватил ее ногами и отправился в путь. На половине реи он остановился и осмелился посмотреть вниз. Одного взгляда было достаточно. Там на расстоянии, наверное, мили, не было ничего, кроме твердой травянистой земли. И эта плоская поверхность уносилась мимо, а огромные колеса вращались, вращались…

— Давай дальше! — закричал Эзкр.

Грин повернул голову и сказал ему, что он должен сделать с этой реей и всем кораблем, если сможет. Темное лицо Эзкра побагровело, он поднялся во весь рост и пошел по рее. Грин вытаращил глаза. Этот человек действительно может сделать такое! Но пройдя несколько футов, матрос остановился и сказал:

— A-а, ты хочешь вывести меня из терпения, чтобы я сцепился с тобой здесь и, может быть, проиграл бы, раз у тебя опора надежнее. Не такой уж я дурак. Это ты должен пройти мимо меня.

Он повернулся, почти беззаботно прошел обратно к мачте и прислонился к ней в ожидании.

— Ты должен добраться до самого конца, — повторил он. — Иначе ты не пройдешь испытания, даже если минуешь меня. А уж этого ты ни в жизнь не сделаешь.

Грин сжал зубы и добрался, как ему показалось, до конца реи. Если двигаться дальше, она может не выдержать и сломаться. Она и так уже отогнулась далеко вниз. Или это ему кажется? Потом он откинулся назад, умудрился перевернуться и, пройдя обратно, остановился в нескольких футах от Эзкра, чтобы перевести дыхание, собраться с силами и мужеством.

Матрос ждал, держась одной рукой за веревку, а другой сжимая кинжал, направленный в сторону Грина. Землянин начал разматывать свой тюрбан.

— Что ты делаешь? — спросил Эзкр с неожиданной тревогой. До сих пор он был хозяином положения, потому что знал, чего ожидать. Но если случится что-нибудь непредвиденное… Грин пожал плечами и продолжил очень медленно и осторожно разматывать ткань на голове.

— Я не хочу рассыпать это, — произнес он.

— Что рассыпать?

— Это! — закричал Грин и хлестнул тюрбаном по лицу Эзкра. Сам тюрбан не коснулся лица матроса, но пепел с песком, что были завернуты в нем, попали в глаза матроса прежде, чем ветер смог унести их. Эмра, следуя указаниям мужа, нагребла все это из кучи возле печи. Хотя голове от этого стало тяжело, но дело стоило того, чтобы потерпеть. Эзкр закричал, бросил кинжал и принялся тереть глаза. Грин быстро передвинулся поближе к нему и ударил кулаком в низ живота, а когда Эзкр согнулся от боли, подхватил его и осторожно опустил. Вслед за первым ударом он добавил удар ребром ладони по шее парня. Эзкр тихо вскрикнул и отключился. Грин перевернул его так, чтобы он лежал животом на рее, а голова, руки и ноги свешивались. Большего он и не хотел. Он не собирался тащить его вниз. Его единственным желанием было поскорее очутиться на палубе, в безопасности. Будет плохо, если Эзкр упадет. Грин медленно спускался, а Эмра и Инзакс ждали его внизу. Когда он ступил на палубу, ему показалось, что ноги его сейчас подогнутся, так они тряслись. Эмра, заметив это, быстро обняла его, словно выражая восхищение героем, а на самом деле — чтобы поддержать.

— Спасибо, — пробормотал он. — Мне нужна твоя сила, Эмра.

— Она понадобится любому, кто совершит то же, что и ты, — ответила она. — Но и сила моя, и все остальное в твоем распоряжении, Алан.

Дети смотрели на него широко распахнутыми от восхищения глазами и кричали:

— Это наш отец! Большой белый Грин! Он ловкий, как травяной кот, укус у него, как у бешеной собаки, и он может плевать ядом в глаза, как летучая змея!

В тот же момент его окружила толпа мужчин и женщин, они наперебой хвалили его ловкость и поздравляли с правом называться их братом. Единственными, кто не толпился вокруг и не стремился поцеловать его в губы, были офицеры «Птицы Счастья», а также дети и жена неудачливого матроса. Они поднимали наверх люльку, чтобы, обвязав вокруг пояса Эзкра веревку, опустить его вниз.

И еще один угрюмо стоял в стороне. Это был арфист Грэзут. Грин решил приглядывать за ним, особенно по ночам, когда коварный нож может вонзиться под ребро спящего, а тело легко выкинуть за борт. Теперь он хотел бы взять обратно пренебрежительные слова об инструменте, но в тот момент он не мог придумать ничего другого. Теперь следовало найти способ помириться с музыкантом.

13

Прошли две недели упорной работы и бессонных ночей, пока Грин осваивал обязанности марсового. Он не любил работать наверху, но обнаружил, что высота имеет свои преимущества. Она давала ему возможность время от времени прикорнуть. На мачтах хватало «вороньих гнезд», где во время боя обычно располагались стрелки. Грин забирался в одно из них и мгновенно засыпал. Его приемный сын Гризкветр обычно стоял на часах вместо него и будил, если по снастям к ним приближался старший марсовой. Однажды в полдень свист Гризкветра пробудил Грина от крепкого сна.

Тревога оказалась напрасной, выговор достался другому матросу. Не в состоянии больше уснуть, Грин наблюдал за стадом хуберов, которые вскакивали на ноги при появлении «Птицы». Эти красивые миниатюрные лошадки с оранжевыми телами, черно-белыми гривами и щетками за копытами иногда сбивались в стада по несколько сотен голов. Они были так многочисленны, что своими развевающимися гривами и хвостами напоминали пенящиеся волны бескрайнего моря.

Такая бескрайность была только на этой планете. Грин нигде не видывал такой плоской равнины. Он не мог поверить, что она простирается на тысячи миль, ни разу не нарушаемая оврагами или буграми. Но так оно и было, насколько он мог видеть со своего наблюдательного пункта. Это было красивое зрелище. Трава была высокая, с толстыми стеблями. Она была ярко-зеленого цвета, почти блестящая и куда ярче земной травы. Ему рассказывали, что в сезон дождей она расцветает множеством маленьких красных и белых цветов и благоухает приятными ароматами.

На этот раз Грин заметил нечто необычное. Высокая трава вдруг оборвалась и сменилась полем с короткой, не более дюйма высотой, словно здесь недавно прошла гигантская газонокосилка. Поле было с милю шириной, а в длину простиралось перед «Птицей» насколько хватало взгляда.

— Что ты думаешь об этом? — спросил он у сына Эмры.

— Не знаю. — Гризкветр пожал плечами. — Матросы говорят, что это делает вуру — животное размером с корабль, которое выходит только по ночам. Оно ест траву, но нрав у него, как у злой собаки. Оно нападает на корабли и расправляется с ними, как с картонными коробками.

— Ты веришь этому? — спросил Грин, внимательно глядя на него. Гризкветр был сообразительным пареньком, и он надеялся заложить в его сознание семена здорового скептицизма. Может быть, со временем эти семена дадут ростки философии.

— Я не знаю, правду рассказывают или нет. Все может быть. Но я не встречал никого, кто видел бы вуру. А если оно выходит только по ночам, где же оно прячется днем? Здесь нет отверстий в почве, чтобы оно могло там спрятаться.

— Очень хорошо, — улыбаясь, произнес Грин. Гризкветр в ответ тоже радостно улыбнулся. Он уважал своего приемного отца и радовался каждому знаку внимания и малейшей его похвале. — Готовь свое сознание к любым поворотам. Никогда не решай ничего окончательно, пока у тебя не будет твердого доказательства. И помни, что может появиться новое доказательство, которое отвергнет старое. — Он грустно улыбнулся.

— Для примера можно привести хоть мой собственный опыт. Одно время я нипочем не верил в то, что вижу сейчас собственными глазами. Я считал все эти истории выдумками и россказнями тех, кто пересекает под парусами эти травяные моря. Но теперь я начинаю думать, что, может быть, и вправду существует такое животное, как вуру.

Оба примолкли, наблюдая, как бегут хуберы — словно текут живые оранжевые реки. Над ними кружили бесчисленные стаи птиц. Они тоже были красивы и еще более живописны, чем хуберы. Иногда одна или другая случайно попадали в снасти, ослепляя красочным оперением и взрываясь яростными, но мелодичными звуками или недовольными хриплыми воплями.

— Смотри! — возбужденно крикнул мальчишка, указывая пальцем. — Травяной кот! Он подкрадывался, чтобы схватить хубера, а теперь боится, что они затопчут его насмерть.

Грин проследил за его пальцем и увидел длинное тело с тигриной раскраской, со всех ног улепетывающее впереди тысячекопытного стада. Вот зверь оказался окруженным со всех сторон пламенногривыми животными. На глазах у Грина хуберы сомкнулись и большой кот исчез из виду. Он мог остаться в живых только чудом.

Внезапно Гризкветр воскликнул:

— О боги!

— В чем дело? — откликнулся Грин.

— Смотри, на горизонте! Парус! Похож на паруса вингов!

Другие тоже увидели. Корабль наполнился криками — трубач сыграл тревогу. Голос Майрена перекрыл все остальные звуки, когда он рявкнул в мегафон. Хаос постепенно преобразовался в порядок, и каждый матрос занял строго определенное место по боевому расписанию. Животных, детей и беременных женщин отправили в трюм. Пушкари с помощью крана принялись выгружать из люка мешочки с порохом. Стрелки роем полезли по снастям. Остальные марсовые заняли свои места. Поскольку Грин был уже на месте, он мог спокойно наблюдать за приготовлениями к битве. Он видел, как Эмра торопливо поцеловала детей, убедилась, что все они отправились в трюм, и начала рвать материю на полоски для перевязки раненых и на пыжи для стрелков. Один раз она взглянула вверх и помахала ему рукой, прежде чем вернуться к своей работе. Он тоже помахал в ответ и получил вздрючку от старшего марсового за нарушение дисциплины.

— …и отстоишь дополнительную вахту, Грин, когда все это закончится!

Землянин застонал и пожелал, чтобы старший свалился и переломал себе кости. Опять ему не выспаться как следует!..

День уже подходил к концу, когда неизвестный корабль чуть приблизился. За ним появился еще один парус, и экипаж встревожился еще больше. По всем признакам, их преследовали винги. Они обычно действуют в парах. Конфигурация парусов, сужающихся книзу, резкие очертания корпуса, увеличенные колеса подтверждали это.

Странно, но дисциплина на некоторое время ослабла. Детям и домашним животным разрешено было подняться из трюма, женщины начали готовить еду. Даже когда чужой корабль приблизился настолько, что можно было различить цвет его парусов, оказавшийся ярко-малиновым — это подтверждало подозрения о его принадлежности к вингам — боевая готовность не была объявлена. Майрен объяснил, что к тому времени, когда винги окажутся на расстоянии пушечного выстрела, наступит ночь.

— Для них это неудача, а для нас счастье, — произнес он, шагая из стороны в сторону, теребя кольцо в носу и беспокойно моргая здоровым глазом. — Еще целый час до восхода большой луны. Похоже, и тучи могут появиться. Смотри! — крикнул он первому помощнику. — Слава Меннироксу, не облачко ли появилось там, на северо-востоке?

— Клянусь богами, так оно и есть! — ответил помощник, уставившись вверх и ничего не видя в ясном небе, но надеясь, что желание станет явью.

— Да, Меннирокс благоволит к своим почитателям! — сказал Майрен. — «Да воздастся тем, кто любит тебя!» Книга Праведников, глава десятая, стих восьмой. И Меннирокс знает мое отношение к нему!

— Да, конечно, — подтвердил помощник. — Но какой у тебя план?

— Как только последний луч солнца совершенно исчезнет с горизонта и силуэт корабля станет неразличим, мы резко изменим курс. Нам известно, что они движутся близко друг к другу в надежде взять нас в клещи и открыть перекрестный огонь. Ну, мы дадим им такой шанс, но исчезнем прежде, чем они успеют им воспользоваться. В темноте мы проскользнем между ними и откроем огонь обоими бортами. К тому времени, когда они смогут ответить, нас уже не будет между ними. И тогда, — он хлопнул себя по толстым ляжкам, — они, может быть, вдребезги перебьют друг друга, причем каждый будет в уверенности, что стреляет по нам! Хо-хо-хо!

— Пусть Меннирокс будет с нами, — произнес помощник, бледнея. — Тут нужен точный расчет и немалая доля удачи. Мы смертельно рискуем: мы не сможем увидеть их, пока не очутимся совсем рядом. А если мы будем двигаться прямо на них, нам не избежать столкновения. Бац! Хлоп!! Бух!!! Все всмятку!

— Это верно, но, если не рискнем, нам придется еще хуже. С рассветом они нас догонят, а маневренность у них лучше. Они начнут обстреливать нас с двух сторон, и как бы отчаянно мы не сопротивлялись, долго нам не продержаться. А знаешь, что будет после? Винги не берут пленных, если они не заканчивают вылазку и не идут в порт.

— Предлагал ведь герцог выделить фрегаты сопровождения, — пробормотал помощник. — Даже одного было бы достаточно.

— Что? И отдать половину прибыли от рейса этому грабителю-герцогу? Ты в своем уме, сынок?

— Если и не в своем, то не один я, — ответил помощник, поворачиваясь так, чтобы ветер унес его слова. Но рулевые слышали и передали этот разговор дальше. Через пять минут о нем знал весь корабль.

«Конечно, он страшный скряга, — говорили в экипаже. — Но все мы его родственники и знаем цену деньгам. И разве мы не уважаем нашего толстячка? Кто еще, кроме капитана клана Эффениканов, может придумать такой трюк и выполнить его? А если он жаден до денег, то почему не боится рисковать судном и грузом, не говоря уже о собственной драгоценной жизни или еще более драгоценных жизнях своих родственников? Нет, Майрен, хоть он одноглазый и толстопузый, и по характеру не сахар, умеет командовать. Брат, налей-ка мне еще стакан из бочонка и давай выпьем за мужественного и алчного капитана Майрена, настоящего Торговца».

Грэзут, пухлый низкорослый арфист с женственными манерами, взял свою арфу и начал петь любимую песню клана, о том, как они, племя с холмов, спустились в долину целое поколение тому назад. И о том, как они пробрались на территорию ветролома в городе Чатлзай и похитили большой ветроход. Как с тех пор они стали матросами зеленых морей бескрайней долины Ксердимур. Как водили похищенный корабль, пока он не был уничтожен в великой битве с огромным кринканспрунгерским флотом. Как они взяли на абордаж вражеский корабль, перебили всех мужчин, а женщин взяли в плен и прорвались через весь неприятельский флот. О том, что пленные женщины стали рабынями и родили им детей и теперь кровь эффениканцев наполовину смешалась с кринканспрунгерской, вот почему многие из них теперь голубоглазые. О том, что теперь Клан владеет тремя большими торговыми кораблями или, вернее, владел два года назад, пока другие два не перевалили через зеленый горизонт в месяц Дуба, и с тех пор о них ничего не слышно. Но они когда-нибудь вернутся с кучей чудесных рассказов и с мошной, набитой драгоценностями. И как теперь Клан идет в поход под командованием могучего, хваткого, удачливого и набожного капитана Майрена.

Если говорить о Грэзуте, то обязательно надо упомянуть о его красивом баритоне. Грин, прислушиваясь к его голосу, доносящемуся с далекой палубы, ясно представлял себе взлеты и падения этого народа и понимал, почему они так самонадеянны, драчливы, подозрительны и храбры. В конце концов, если бы он родился на этой планете, то сам не захотел бы никакой другой жизни, кроме прекрасной, романтической, кочевой жизни матроса ветрохода. С условием, конечно, чтобы у него хватало времени для сна.

Грохот пушки оборвал его раздумья. Он поднял взгляд как раз вовремя, чтобы заметить, как ядро ударилось о травяное море. Этого было недостаточно, чтобы Грин испугался, но зрелище вспаханной ядром земли всего в двадцати футах от правого борта корабля заставило его понять, какие последствия мог повлечь удачный выстрел.

Однако винги не стали больше стрелять. Они были опытными пиратами и знали, что не стоит тратить боеприпасы понапрасну. Они, несомненно, надеялись вызвать панику среди экипажа «Птицы», хотели заставить их открыть ответную стрельбу и зря потратить порох. Зря, потому что солнце садилось, и через несколько минут сумрак сменился непроглядной тьмой. Майрен даже не позаботился сказать своим людям, чтобы повременили с ответным огнем: они и сами не собирались прикасаться к пушкам, пока он не отдаст приказ. Вместо этого он еще раз грозным шепотом велел не зажигать огней, а дети чтоб сидели внизу и не шумели. И все, прочие тоже. Затем, бросив последний взгляд в сторону преследующего их корабля, теперь быстро растворяющегося во тьме, Майрен прикинул направление и силу ветра. Это был все тот же ветер, что и в день подъема парусов: восточный попутный ветер, хороший ветер, несущий «Птицу Счастья» со скоростью восемнадцать миль в час.

Майрен тихонько говорил с помощником во тьме, затопившей палубу. Они отдавали предварительные приказы не через мегафон, как обычно, а прикосновениями и лишь изредка — шепотом. Пока офицеры работали с экипажем, Майрен стоял босиком на передней палубе в напряженной полусогнутой позе. Он вел себя так, словно различал действия невидимых матросов по вибрации деревянной палубы и мачт, которая передавалась от босых ног к мозгу. Майрен был этаким жирным нервным центром, собирающим все бессловесные сообщения, проходящие во всех направлениях через корпус «Птицы». Казалось, он точно знает, что происходит вокруг, а если иногда из-за полной тьмы возникали сомнения, рулевые этого не замечали. Голос его был тверд.

— Так держать… Семь, восемь, девять, десять. Давай! Лево руля и так держать!

Грину на вершине мачты такой резкий поворот показался гибельным. Он мог чувствовать положение корпуса корабля по своей мачте — она все клонилась и клонилась. Ощущение было такое, словно они вот-вот опрокинутся, и он разобьется о землю. Но чувства солгали, потому что после, казалось бы, бесконечного падения, началось обратное движение к вертикали. Потом ему показалось, что он непременно свалится на другую сторону. Внезапно паруса обвисли — судно попало в левентик.[1] Но оно продолжало двигаться по инерции, и вскоре паруса снова наполнились ветром. При этом раздался звук, который в полной тишине показался пушечным раскатом. На этот раз ветер подхватил корабль со стороны совершенно неестественной для судна — точно с носа. В результате паруса выгнулись в обратную сторону и прижались в средней своей части к мачтам. Ветроход почти мгновенно остановился. Зазвенели снасти, а сами мачты громко затрещали и прогнулись в обратную сторону. Матросы, прильнув к мачтам, шипом ругались в темноте и спускались вниз, цепко держась руками за перекладины.

— Боже! — произнес Грин. — Что он делает?

— Тише! — вмешался ближайший сосед, старший по мачте. — Майрен собирается направить корабль в другую сторону.

Грин вздохнул. Он отказался от дальнейших расспросов, стараясь представить, как странно, должно быть, выглядит «Птица Счастья» со стороны, и думая, как интересно было бы увидеть такое при дневном свете. Он посочувствовал рулевым, которым приходилось действовать вразрез с укоренившимися привычками. Мало того, что надо было провести судно в темноте между двумя другими судами, так ведь еще и задом наперед! Несомненно, Майрен сейчас тревожился и почти каждую минуту подбадривал и проверял их.

Грин начал понимать, что задумал Майрен. Теперь «Птица» катилась своим прежним курсом, но с меньшей скоростью, потому что прижатые к мачтам паруса подставили ветру не всю свою поверхность. Значит, корабли вингов должны быть уже рядом — расстояние сильно сократилось при маневре торгового корабля. Через несколько минут винги догонят их, пройдут рядом, а потом обгонят. Если, конечно, Майрен правильно выбрал скорость и радиус поворота. Иначе они каждую секунду могут ожидать столкновения с кораблем вингов.

— О Буксотр! — молился старший. — Направь нас правильным путем, иначе ты потеряешь своего самого преданного почитателя, Майрена.

«Буксотр, наверное, бог сумасшедших», — решил Грин.

Внезапно чья-то рука схватила Грина за плечо. Это был старший мачты.

— Ты видишь их? — тихо прошептал он. — Они темнее ночи!

Грин напряг зрение. Игра воображения, или действительно что-то виднеется справа? И совсем призрачное движение слева? Что бы там ни было, ветроход или иллюзия.

Майрен тоже заметил это. Его голос с небывалой силой разорвал ночь.

— Пушкари, огонь!

Словно рой огненных мух вылетел по его команде из своих гнезд. Вдоль всех поручней вспыхнули огни. Грин поразился, хотя и знал, что тлеющие труты прятали под перевернутыми корзинами, а значит, для вингов это было тем более неожиданно. Потом мухи превратились в длинных светящихся червей — загорелись фитили. Раздался грохот, корабль качнулся. Железные демоны изрыгнули пламя. Вскоре по всему кораблю разразились своим лихорадочным кашлем мушкеты. Грин тоже участвовал в этом, поддерживая непрерывный огонь на судне, уже вырванном из тьмы ночи светом пушечного огня. Тьма воцарилась снова, но не тишина. Люди возбужденно переговаривались, палубы тряслись, когда большие деревянные салазки, на которых лежали пушки, волокли обратно на их места. Но пираты на огонь не отвечали. Точнее, поначалу. Майрен опять закричал, и снова грохотнули огромные пушки. Грин, перезаряжая мушкет, обнаружил, что старается удержать равновесие и не свалиться в правую сторону. Потом он понял, что корабль сворачивает, продолжая идти задом наперед.

— Зачем он это делает? — прокричал он.

— Дурак! Мы же не можем скатать паруса, остановиться, а потом снова ставить паруса. Нам нужно развернуться, пока есть возможность. А как сделать это лучше, если не повторить прежний маневр? Мы крутанемся здесь, пока не ляжем на прежний курс.

Теперь Грин понял. Винги проскочили мимо, значит уже нет опасности столкнуться с ними. Но нельзя же всю ночь двигаться задом наперед. Теперь надо было оторваться от пиратов и к утру быть как можно дальше от них.

В этот момент слева послышалась пушечная канонада. Люди на борту «Птицы» удержались от радостных воплей только потому, что Майрен пригрозил сбросить в траву каждого, кто выдаст их местоположение. И все же все скалили зубы в сдержанном смехе. Могучий старый Майрен устроил врагам великолепную ловушку. Как он и надеялся, два пирата, не подозревая, что атаковавшее их судно находится теперь позади, принялись расстреливать друг друга.

— Пусть долбят друг дружку, пока оба не взлетят на воздух, — подытожил марсовый старшина. — Ай да Майрен! Что за историю мы расскажем, когда придем в порт!

14

Еще пять минут непрерывных вспышек и грохота подтвердили, что винги всерьез взялись молотить друг друга. Затем снова сомкнулась тьма. По-видимому, соперники или узнали друг друга, или решили, что ночной бой — дело негодное, и разошлись в разные стороны. Если даже так, то можно не опасаться — винги не нападают в одиночку.

Облака разошлись, и обе луны залили окрестности светом. Пиратских судов не было видно. Не появились они и с рассветом. Парус в полумиле не напугал никого, кроме неопытного Грина, остальные признали в нем коллегу. Это шел купец из соседнего города Дэм герцогства Подзихайлайского.

Грин обрадовался. Теперь они смогут двигаться вместе. Вдвоем безопаснее.

Но нет! Майрен, поприветствовав коллегу и выяснив, что тот тоже идет в Эсторию, приказал поставить все вспомогательные паруса, чтобы оторваться от него.

— Он что, сумасшедший? — высказал Грин свои соображения одному матросу.

— Как зилмар, — ответил тот, имея в виду похожее на лису хитрое животное, обитающее в предгорьях. — Мы должны попасть в Эсторию первыми, если хотим получить максимальную выручку со своих товаров.

— Довольно нелепо, — хмыкнул Грин. — Тот корабль не везет живую рыбу, он нам не конкурент.

— Да, но у нас есть и другие товары. Кроме того, у Майрена это в крови. Если он видит, как другой купец обходит его, он становится больным.

Грин воздел руки к небу и закатил глаза в молчаливом проклятье, затем вернулся к работе. Нужно многое сделать, прежде чем ему позволят уснуть.

Дни и ночи проходили в тяжелом однообразном труде, лишь иногда прерываемые тревогами и вылазками на разведку. Время от времени на колеса ставили легкую шлюпку, и она на полной скорости уходила под своими двумя парусами в сторону от ветрохода. В ней рассаживались охотники, которые преследовали какого-нибудь хубера, оленя или кабанчика, пока те не выдыхались. Тогда они подстреливали загнанное животное. Охотники всегда возвращались с изрядной добычей. Что касается воды, то накопители на палубах были полны, потому что дождь бывал почти каждый день и по полчаса вечером.

Грин дивился регулярности и быстротечности этих ливней. Облака обычно появлялись в двенадцать, около часа шел дождь, затем небо снова прояснялось. Все это было приятно, но очень загадочно.

Иногда Грин позволял себе попрактиковаться в стрельбе из «вороньего гнезда» по травяным котам или большим кровожадным собакам. Собаки часто сопровождали «Птицу» стаями от шести до двенадцати особей, лая и завывая, зачастую погибая под колесами. У матросов было довольно много историй о том, что случается с людьми, падающими за борт или потерпевшими кораблекрушение на равнине. Грин передернул плечами и снова принялся практиковаться в стрельбе. Хотя обычно он был против убийства животных ради развлечения, у него не находилось возражений против того, чтобы разрядить мушкет в этих зверей, похожих на волков. С тех пор как его начал терроризировать Элзоу, он возненавидел собак со страстью, недостойной цивилизованного человека. Конечно, тот факт, что каждая тварь на планете, нутром чувствуя его чужеродность, старалась вонзить в него свои зубы, обострил реакцию Грина. Ноги у него постоянно болели от укусов домашних животных, что были на борту.

Часто ветроход пересекал участки травы по колено высотой. Потом внезапно попадал на одну из огромных полян, которые казались ухоженными. Грин никогда не переставал изумляться, глядя на них, но все, что он мог выяснить у других, было более или менее разнообразным повторением старых историй про вуру, которые размерами больше, чем два корабля, поставленных рядом.

Однажды они миновали место кораблекрушения. Обгорелый корпус лежал в стороне, а вокруг поблескивали выбеленные солнцем людские кости. Грин удивился, что мачты, колеса и пушки исчезли. Ему объяснили, что все это забрали дикари, которые бродят по равнине.

— Они используют колеса для своих собственных судов, вернее, больших платформ под парусом, можно сказать, плотов, — рассказала ему Эмра. — На них они устанавливают навесы и очаги и оттуда совершают набеги. А некоторые из них отказались от платформ и устроили свои жилища на «бродячих островах».

Грин улыбнулся, но ничего не сказал по поводу этой сказочной истории.

— Много крушений ты не увидишь, — продолжала она. — Не потому, что они здесь редки. Из каждых десяти ветроходов, отправляющихся за удачей, обратно ждать можно только шесть.

— Так мало? Поразительно, что такой ничтожный шанс может соблазнить кого-то рискнуть судьбой и жизнью.

— Ты забываешь, что те, кто возвращается, становятся намного богаче, чем были до этого. Посмотри на Майрена. С него в каждом порту сдирают пошлину. Еще больше он платит в родном порту. Ему еще надо делиться с членами клана, и в результате он получает только десятую часть прибыли от каждого рейса. И все же, он самый богатый человек в Квотце, богаче самого герцога.

— Да, но не глупо ли рисковать ради призрачного шанса на удачу? — запротестовал он, но затем умолк. В конце концов, что заставляло викингов плыть в Америку, а Колумба в Западную Индию? А почему сотни тысяч землян подвергаются риску межзвездных путешествий? А взять его самого? Он оставил на Земле надежную и хорошо оплачиваемую работу специалиста по выращиванию морских растений, чтобы отправиться на Пазовер, планету в системе Альбирео. Он надеялся за два года не слишком напряженной работы сколотить там состояние и вернуться. Если б только не авария!..

Само собой разумеется, — не всех пионеров влекла жажда наживы. Есть ведь и такая вещь, как любовь к приключениям. Любовь не бескорыстная, конечно. Даже самые бесшабашные видели где-то впереди свое Эльдорадо. Жадность завлекла к границам неизвестного куда больше людей, чем любопытство…

— Ты думаешь, что останки ветроходов должны встречаться чаще, несмотря на громадные пространства равнины, — сказала Эмра, вмешиваясь в его размышления. — Но дикари и пираты мигом растаскивают все до гвоздика.

— Извини, мама, что вмешиваюсь, — произнес Гризкветр, — но я слышал, как матрос Зууб говорил однажды об этом же самом. Он сказал, что видел как-то раз ветряк, вроде бы распотрошенный пиратами. Он был в трех днях пути от Ешкаваяха, города на далеком севере. Он сказал, что их ветряк был там неделю и возвращался той же дорогой. Но когда они подошли к тому месту, обломков уже не было, ни кусочка. Даже кости погибших пропали. И он говорил еще, что это напомнило ему историю, которую рассказывал ему отец, когда он был маленьким. Его отец рассказывал, будто бы их корабль однажды чуть не влетел в огромную не отмеченную на картах яму. Она была большая, почти сотня футов в поперечнике, а земля была выброшена наружу, как у вулкана. Сначала они подумали, что это начинает извергаться вулкан, хотя никогда не слышали, что такое бывает на Ксердимуре. Потом они встретили корабль, на котором люди видели, как эта яма появилась. Они сказали, что она получилась от большой падучей звезды…

— Метеорит, — прокомментировал Грин.

— Ну, это все равно, отчего она получилась. А самое странное, что когда они проходили это же самое место через месяц — яма исчезла. На том месте снова росла трава и поверхность была ровной, как будто ничего не разрывало покров земли. Как это объяснить, отец?

— Есть многое на свете, друг Горацио, чего не снилось нашим мудрецам, — ответил Грин не слишком любезно, к тому же чувствуя, что не совсем точно воспроизводит цитату.

Эмра и ее сын удивленно заморгали.

— Горацио?

— Не берите в голову, это я так… к слову.

— Тот матрос говорил, что, возможно, это дело богов, которые тайно работают по ночам, чтобы долина оставалась ровной и свободной от всяких помех, дабы их верные почитатели могли ходить здесь под парусами и получать выгоду.

— Неужто ссылки на чудесное вмешательство никогда не прекратятся? — произнес Грин, поднимаясь с груды мехов. — Мне пора на вахту.

Он поцеловал Эмру, служанку, детей и вышел из-под навеса. Он довольно беззаботно шел по палубе, погруженный в размышления. Как реагировала бы Эмра, если бы он рассказал ей правду о своем происхождении? Сможет ли она воспринять существование тысяч других миров, настолько удаленных друг от друга, что человеку понадобилось бы два миллиона лет, чтобы пройти расстояние от Земли до ее родной планеты? Или она автоматически, как здесь и принято, подумает, что он демон в человеческом обличье? Для нее это будет естественнее. Если смотреть непредвзято — это наиболее вероятная реакция при недостатке научных знаний. По-видимому, так и будет.

Кто-то столкнулся с ним. Очнувшись от задумчивости, он машинально извинился на английском языке.

— Не смей проклинать меня на своем тарабарском наречии! — огрызнулся Грэзут, маленький пухлый арфист.

Рядом с ним стоял Эзкр. Он проговорил, кривя губы в презрительной усмешке:

— Этот гордец считает, что через тебя можно переступить, Грэзут, потому что ты не отомстил ему за оскорбление твоей арфы.

Грэзут надул щеки, покраснел и бросил на Грина свирепый взгляд.

— Только потому, что Майрен запретил поединки, я не вонзил свой кинжал в этого сына иззота!

Грин переводил взгляд с одного на другого. Похоже, эту сцену приготовили для него заранее, и ее финал не сулил ему ничего хорошего.

— Отойдите! — произнес он надменно. — Вы нарушаете порядок на судне. Майрену это не понравится.

— В самом деле?! — ответил Грэзут. — Ты думаешь, Майрена заботит твоя судьба? Ты паршивый матрос, и меня каждый раз корчит, когда я называю тебя братом. Я плююсь каждый раз, когда говорю тебе это, брат!

Грэзут подтвердил свои слова плевком. Стоящий по ветру Грин почувствовал влажные брызги на своих голых ногах. Он начал свирепеть.

— Прочь с дороги, или я доложу о тебе первому помощнику, — твердо произнес он и прошел мимо них. Они дали ему пройти, но у него было такое ощущение под лопаткой, как будто туда вонзили нож. Ясное дело, они не настолько глупы, чтобы очутиться потом с перерезанными поджилками за бортом корабля. Так наказывалось трусливое убийство. Но эти люди настолько безрассудны, что вполне способны в ярости полоснуть его ножом.

Только на веревочной лестнице, ведущей к «вороньему гнезду», он избавился от неприятного чувства под лопаткой. В этот момент Грэзут выкрикнул:

— Эй, Грин! Мне было видение сегодня ночью. Самое настоящее видение, которое сбывается, потому что послал его мой бог-покровитель. Он появился сам и объявил, что ему было бы приятно почувствовать запах твоей крови, расплескавшейся по палубе, когда ты свалишься сверху!

Грин поставил одну ногу на лестницу.

— Передай своему богу, чтобы держался подальше от меня, а не то я разобью ему нос! — бросил он в ответ.

У многих людей, что собрались послушать перепалку, перехватило дыхание.

— Святотатство! — заорал Грэзут. — Богохульство! — Он повернулся к собравшимся. — Вы слышали?

— Да, — ответил Эзкр, выступая из толпы. — Я слышал его слова и потрясен. Людей сжигали и за меньшее.

— О, Тоньюскала, мой бог-покровитель, накажи этого гордеца! Сделай видение явью. Сбрось его с мачты и шлепни о палубу, чтобы поломались все его кости и чтобы люди узнали, каково оскорблять истинного Бога!

— Тэкхкай, — пробормотала толпа. — Аминь.

Грин ухмыльнулся. Он попался на их приманку и теперь должен быть настороже. Очевидно, оба они или кто-нибудь один поднимутся наверх в самый темный час после захода солнца. Цель у них одна: сбросить его вниз. Смерть Грина, как все посчитают, наступит от рук оскорбленного Бога. И если Эмра попытается обвинить Эзкра и Грэзута, она не добьется ни расследования, ни суда. Что касается Майрена, то он, скорее всего, издаст вздох облегчения, потому что избавится от беспокойного парня, который к тому же может проболтаться герцогу Тропэтскому о некоторых подробностях своего побега.

Он забрался в «воронье гнездо», устроился поудобнее и уставился в горизонт. Перед самым закатом к нему поднялся Гризкветр с бутылкой вина и едой в закрытой корзинке.

В промежутках между глотками Грин рассказал мальчику о своих подозрениях.

— Мама предположила то же самое, — ответил парень. — Она ведь в самом деле очень умная женщина, моя мама. Если с тобой случится что-нибудь плохое, она наложит проклятье на тех двух.

— Отлично. От этого будет большая польза. Поблагодари ее за это, когда соберешь мои останки с палубы. Поблагодаришь?

— Ну, конечно, обязательно, — ответил Гризкветр, изо всех сил стараясь сохранить серьезное выражение лица и удержаться от ухмылки. — А еще мама послала тебе вот это.

Он убрал платок, прикрывающий корзину, и глаза Грина расширились.

15

— Осветительная ракета!

— Да. Мама говорит, что ты должен зажечь ее, когда услышишь боцманский свисток с палубы.

— Но зачем? Меня же взгреют за это! Меня прогонят сквозь строй не менее дюжины раз. Ну, нет! Я видел бедных парней, которых исхлестали кнутами.

— Мама просила передать тебе, что никто не сможет доказать, кто запустил ракету.

— Может быть… Звучит убедительно. Но зачем мне это?

— Ракета осветит весь корабль на целую минуту, и все увидят, как Эзкр и Грэзут лезут по снастям. Весь корабль поднимется на ноги. Ну и, конечно, когда обнаружат, что две ракеты похищены со склада, а когда проведут обыск и найдут одну осветительную ракету в мешке у Эзкра, тогда… ну, сам понимаешь…

— Ну и шустрый ты мальчишка! — воскликнул Грин, прерывая его. — Ну и дела! Иди и скажи своей матери, что она самая удивительная женщина на этой планете, хотя, как мне кажется, это не такой уж комплимент. Да, подожди-ка минутку! А при чем тут боцман? Почему он должен предупредить меня, когда запускать осветительную ракету?

— Не он, а мама засвистит. Она будет ждать сигнала от меня или от Эйзэксу, — ответил Гризкветр, назвав своего младшего брата. — Мы будем наблюдать за Эзкром и Грэзутом. Когда они полезут вверх, мы предупредим ее. Она подождет, пока они доберутся до середины, потом свистнет.

— Эта женщина спасла мне жизнь по меньшей мере полдюжины раз. Что бы я делал без нее?

— И мама так же говорит. Она сказала, что не знает, почему она пошла вслед за тобой, когда ты попробовал убежать от нее, и от нас, она ведь такая гордая. А ей нет нужды гоняться за мужчинами: сам князь умолял ее уехать с ним. А она отправилась с тобой, потому что любит тебя, и хорошо сделала. А иначе твои глупые выходки уже раз десять отправили бы тебя на тот свет.

— Любит! О, да! Но… гм-м…

Стыдясь и одновременно гневаясь на Эмру за такую оценку, Грин с убитым видом смотрел, как Гризкветр спускается по выбленкам.

В течение следующего получаса время словно бы уплотнилось, сгустилось, затвердело вокруг Грина так, что он чувствовал себя застывшим в нем, как муха в янтаре. Как и всегда, после захода солнца собрались облака и брызнул небольшой дождь. Он будет продолжаться около часа, затем облака исчезнут так быстро, словно какой-то волшебник сметет их с неба, как смахивают крошки с обеденного стола. Но все эти минуты он находился в крайне тревожном состоянии, мучаясь мыслями о возможных ошибках в раскладе, предсказанном Эмрой.

Первые редкие капли упали на лицо, и он подумал, что те двое, возможно, не станут ждать долго. Должно быть, они уже двинулись вверх по веревочной лестнице, но свистка следовало ждать еще через некоторое время. Если они достаточно умны, то не полезут прямо под ним, а поднимутся чуть в стороне и повыше, а затем спустятся к нему. Правда, они не смогут миновать других вахтенных. Но Эзкр и Грэзут знают, где они находятся. Стало так темно, что можно пробраться на расстоянии вытянутой руки от человека, и он ничего не увидит и не услышит. Ветер в снастях, скрип мачт, громыханье больших колес — все это заглушит любой случайный шум.

Ветроходы не останавливаются из-за того, что рулевые ничего не видят перед собой. «Птица» следовала хорошо известным путем, все препятствия на маршруте рулевые и офицеры знали наизусть. Если на пути в темный период ожидалось что-то опасное, курс выбирался так, чтобы обойти опасность стороной. Вахтенные офицеры обычно подсказывали рулевым, когда нужно менять направление, сверяясь с таблицами и картами. Карта же находилась непосредственно под стрелкой компаса.

Грин вздернул плечи под накидкой и походил в своем гнезде вокруг мачты. Он напрягал глаза, стараясь разглядеть хоть что-нибудь в темноте, окутывающей его, словно покрывало. Ничего не было видно, абсолютно ничего. Нет, стоп! Что-то мелькнуло? Чье-то лицо?

Он напряженно уставился туда, пока видение не исчезло, потом вздохнул и понял, как неудобно он стоял. И, конечно же, все это время был открыт для нападения сзади. Хотя нет. Если он сам ничего не видит на расстоянии вытянутой руки, то и другие, конечно, тоже. Но им и не надо видеть. Они настолько хорошо знают расположение снастей, что легко могут вслепую добраться до его гнезда и обнаружить его на ощупь. Вслед за прикосновением пальцев последует удар стального лезвия. Больше ничего не понадобится. Он думал об этом, когда ощутил прикосновение пальца. Палец уперся ему в спину и заставил на секунду окаменеть. Затем Грин сдавленно вскрикнул, отпрыгнул в сторону, выхватил кинжал и прижался к полу, напрягая глаза и уши, стараясь обнаружить врагов. Если они дышат так же тяжело, как и он, легко можно засечь, где они находятся.

С другой стороны, понял он, сразу ощутив слабость в коленях, они тоже могут услышать его дыхание.

«Ну, давай… давай, — беззвучно произнес он сквозь стиснутые зубы. — Нападай! Шевельнешься — и я насажу тебя на лезвие, сын иззота!»

Может быть, они тоже выжидали, когда он выдаст себя. Лучше всего покрепче прижаться к полу и надеяться, что они споткнутся об него.

Он вытянул руку перед собой, чтобы уловить тепло тела или лица. В другой руке он держал кинжал. Он продолжал шарить, и вдруг рука наткнулась на корзинку, оставленную Гризкветром. Тотчас же, охваченный озарением, Грин вытащил осветительный патрон. Зачем ждать, когда они подберутся к нему и прирежут, как поросенка? Он запустит ракету немедленно и при первой же вспышке света нападет на них. Плохо только, что придется отложить кинжал, чтобы вытащить трут, кремень и кресало из мешочка на поясе и высечь искру, а он должен быть готов к нападению.

Он решил проблему, зажав кинжал зубами, вытащил огниво, но тут же сунул его обратно. Разве трут затлеет, когда моросит дождь? Вот об этом Эмра, несмотря на свой ум, не подумала.

«Дурак! — шипом ругнул он себя. — Какой же я дурак!»

В следующее мгновение он сбросил свою накидку и спрятал огниво под нее. Один черт, высекать искру придется на ощупь. Надо поднести трут поближе к фитилю, и, когда жар станет достаточным, он подожжет фитиль ракеты.

Он опять замер. Его враги ждут, когда он выдаст себя шумом, а он собирается колотить кремнем о сталь.

Он подавил стон. Что бы он ни сделал, он неизбежно выдаст себя. И тут трель свистка внизу заставила его вздрогнуть. Он встал, замороченно стараясь сообразить, что делать дальше. Он так убедил себя, что Эзкр и Грэзут рядом в «вороньем гнезде», что не мог поверить в правоту Эмры. Может быть, она спохватилась слишком поздно, но все же пытается предупредить его?

Но не стоять же ему здесь, как овце на заклание. Права Эмра или нет, рядом враги или нет — ему надо действовать.

— А, чтоб вы провалились! — выкрикнул он и ударил кресалом о кремень.

Но все остальное лежало под накидкой, поэтому он сам нырнул под нее. Трут быстро воспламенился, сияя жарким пятном в ящике из твердого дерева. Не оглядываясь, Грин воткнул хвостовик ракеты в пол гнезда. Он торопливо подхватил гнилушку, все еще держа покрывало над ней для защиты от дождя и постороннего глаза, поднес ее к фитилю и увидел, как шнур загорелся и зашипел, словно червь на сковородке. Тогда он перешел на другую сторону мачты, потому что знал — этим примитивным ракетам нельзя верить. Она с таким же успехом могла полететь ему в лицо, как и взвиться в небо. Он крепко обнимал толстую мачту, когда услышал мягкий шипящий звук. Он посмотрел как раз вовремя, чтобы увидеть белый шар взрыва ракеты. В момент отступления тьмы он завертел головой, пытаясь увидеть Эзкра и Грэзута там, где, как он был уверен, они должны быть.

Но их там не было. Они были на половине длины корабля от него, выхваченные светом в снастях, как мухи в паутине. То, что он принял за палец, прикоснувшийся к его спине, было выступом на мачте, о который во время боя опирали мушкет.

Он так обрадовался, что едва не рассмеялся вслух, но в этот момент с палубы донесся громкий крик. Тревожно кричали рулевые и помощник капитана.

16

Ракета погасла и все погрузилось во тьму. Кроме того, что отпечаталось в сетчатке глаз и в панике сознания.

Грин не знал, что делать. С первого взгляда ему показалось, что ветроход стремительно мчится к неизвестному поросшему лесом холму, но он тут же понял, что чувства обманывают его и что эта масса тоже движется. Она была похожа на холм или, скорее, на несколько холмов, скользящих по траве в их сторону. Но и после наступления тьмы он видел, что позади этой штуки были еще холмы, а все вместе это походило на огромный айсберг из камней и земли, на котором росли деревья.

Это все, о чем он мог подумать в это ошеломляющее мгновение. И даже тогда он не мог поверить в это: ведь горы не мчатся сами по себе по равнинам.

Реальны они были или нет, но рулевые не могли оставить эти холмы без внимания. Они, должно быть, почти тотчас же повернули штурвал — Грин почувствовал, как мачта клонится влево, а ветер дует ему прямо в лицо. «Птица» сворачивала на юго-запад, пытаясь избежать столкновения с бродячим островом. К несчастью, было слишком темно, чтобы быстро убрать паруса, даже если бы весь экипаж вдруг оказался на реях. А здесь было слишком мало людей — не было нужды держать их на вахте под ночным дождем.

Грину хватило времени только на одну короткую молитву — теперь было не до того, чтобы грозить богу мордобитием, — и его отбросило к стенке «гнезда». Раздался самый громкий треск, какой он когда-либо слышал. Самый громкий, потому что это было крушение его судьбы. Веревочные снасти хлопнули, словно пастушьи хлысты в руках гиганта, рангоут, внезапно освобожденный от всех снастей, загудел, словно громадная скрипка; треск падающих мачт смешался с криками людей на палубах и в трюмах. Грин и сам закричал, когда почувствовал, как наклонилась передняя мачта. Он соскользнул с пола «вороньего гнезда», ставшего стеной, и попытался удержаться на стене, превратившейся теперь в пол. Пальцы обхватили упор для мушкета с силой, которую дает лишь отчаянная надежда удержаться на единственной устойчивой опоре во всем мире.

На некоторое время мачта прекратила свое движение вперед, остановленная путаницей туго натянутого такелажа. Грин подумал, что избежал опасности, что все разрушения закончились. Но нет! Когда он начал думать, как выбраться отсюда живым и невредимым, послышался громкий скрежет. Остров из камней и деревьев продолжил свое движение и перемалывал корпус корабля под собой, поглощая колеса, оси, киль, шпангоуты, груз, пушки и людей. В следующее мгновение он почувствовал, что летит по воздуху, выброшенный из «вороньего гнезда», как из катапульты, далеко в сторону от ветрохода. Ощущение и в самом деле было такое, словно он парил, набирая высоту, но это, конечно, была иллюзия. Последовало резкое возвращение на землю, удары по лицу, туловищу, ногам. По рукам, вытянутым в надежде смягчить удар, который наверняка поломает ему кости и отобьет внутренности. Слабые человеческие руки — последняя попытка защиты от великанских кулачных ударов, обрушившихся на него. Потом — внезапное озарение, что он среди ветвей дерева, задержавшего его падение, и попытка ухватиться за ветви. Неудача — и снова быстрое и болезненное падение. Потом забвение.

Он не знал, как долго пробыл без сознания, но когда приподнялся, то увидел сквозь стволы деревьев в сотне метров от себя разрушенный корпус «Птицы». Корпус находился ниже, и он заключил, что сидит на склоне холма. Видна была только половина судна. Оно было разломлено пополам, и большую часть палубы и кормы подмял под себя остров.

Сквозь туман в сознании он все же отметил, что дождь прекратился, облака рассеялись, а в небе светят обе луны. Видимость была хорошей, даже слишком хорошей.

После крушения многие остались в живых. Мужчины, женщины и дети пытались пробраться сквозь спутанный такелаж, переломанный рангоут, торчащие доски. Стоны, вопли, крики и призывы о помощи дополняли картину хаоса.

Со стоном он попытался подняться на ноги. Сильно болела голова. Один глаз так заплыл, что ничего не видел. Он почувствовал кровь во рту и нащупал прикушенным языком несколько сломанных зубов. При вдохе боль ощущалась и в боку.

Кажется, кожа на ладонях содрана. Правая коленка была вывихнута, а в левой пятке засела острая боль. Тем не менее он поднялся: Эмра, Пэкси и другие дети находились там, если не погибли во второй половине корабля, и это следовало выяснить. Да и другие тоже нуждались в помощи.

Он начал пробираться сквозь заросли и тут увидел человека, выходящего из-за кустарника. Посчитав его за одного из спасшихся, Грин раскрыл было рот, чтобы окликнуть его, но что-то странное в его внешности остановило Грина. Он посмотрел внимательнее. Да, на парне был головной убор из перьев и копье в руках. Лунный свет, проникавший сквозь ветви и падавший на открытые плечи незнакомца, отражался красным, белым, черным, желтым и зелеными цветами! Человек полностью был разрисован полосками! Грин осторожно опустился на колени за кустом. Оттуда он разглядел остальных, прячущихся за деревьями и наблюдающих за крушением. Теперь они появились из темноты леса. Их собралось около полусотни — оперенных, раскрашенных, вооруженных людей, молча и внимательно изучающих уцелевших после крушения.

Один их них поднял вверх копье, привлекая внимание соплеменников, и выкрикнул громкий боевой клич. Другие ответили ему и, когда он выбежал из-под укрытия ветвей, последовали за ним.

Грин смог наблюдать около минуты и закрыл глаза.

— Нет, нет! — простонал он. — Боже, и детей!..

Когда он заставил себя взглянуть снова, то увидел, что ошибся, думая, что всех ждала смерть от копий. После первоначальной дикой резни, когда варвары убивали инстинктивно и истерично, как и все необузданные дикари, они оставили в живых молодых женщин и девочек. Тех, кто мог передвигаться, связали в цепочку и под охраной шестерых головорезов отправили в глубь леса. Тех, кто не мог передвигаться, убили на месте.

Даже в разгар этой сцены Грин почувствовал, что душевная боль немного ослабла — Эмра все еще была жива!

В одной руке она держала Пэкси, а другой тащила Сун — свою дочь от храмового скульптора. Несмотря на явный страх, она смотрела на захватчиков с гордым выражением на лице, которое оставалось у нее всегда, кто бы перед ней не стоял, князь или нищий. Инзакс, служанка, стояла рядом с нею.

Грин решил, что лучше следовать за нею-и варварами на порядочном расстоянии. Но не успел он двинуться, как появились с факелами женщины и старшие дети дикарей. К счастью, никто из них не пошел в его сторону. Некоторые из маленьких дикарей принялись издеваться над мертвыми, танцуя вокруг и тыкая в трупы копьями, имитируя поведение взрослых. Затем началась скорая разделка плоти. Эти раскрашенные люди были каннибалами и работали с немалой сноровкой. Были разведены костры для полуночной трапезы, прежде чем, нагруженные мясом, они двинулись к своим жилищам.

17

Грин оставался достаточно далеко от пленников и дикарей, чтобы не попасться им на глаза, если кто-то из них обернется. Узкая тропинка вилась между скученных стволов под низкорастущими ветвями. Почва была плодородной и пружинила под ногами, как будто состояла из многолетних слоев спрессованных листьев. Грин отметил, что прошел уже около мили с половиной, но не по прямой, как летит птица, а словно пьяный, разыскивающий свой дом.

Неожиданно лес закончился и появилась поляна. Посреди нее расположилась деревня: десяток бревенчатых зданий с травяными крышами. Шесть строений были довольно небольшого размера и служили для разных хозяйственных целей. Четыре других, большие и длинные, явно были домами для совместного проживания. Они были сгруппированы невдалеке от центральной площади, где видны были остатки нескольких костров с огромными металлическими горшками и вертелами над ними. Повсюду были разбросаны глиняные емкости, в них держали дождевую воду. Перед каждым строением возвышался ярко раскрашенный двадцатифутовый тотемный столб, а вокруг торчало по несколько шестов с человеческими черепами.

Пленников завели в одну из построек на отшибе и заперли дверь. Один человек с копьем остался у двери, прислонившись к стене, остальные пошли встречать старух и детей, оставшихся на месте побоища и отставших от основного отряда. Хотя они говорили на непонятном для Грина языке, он догадался, что они, вероятно, рассказывают о том, что было на месте крушения. Некоторые из старых ведьм принялись подкладывать поленья и небольшие бревнышки под огромный котел. Вспыхнул яркий костер. Другие принесли стаканы и чаши из драгоценного металла — трофеи с погибших ветроходов. В них разлили что-то вроде ликера, а скорее, местное пиво, если судить по пене, поднявшейся над краями. Один из молодых воинов взял барабан и начал выстукивать простой монотонный ритм. Похоже, они собирались устроить вечеринку.

Но воины, осушив несколько стаканов, поднялись, прихватили с собой кувшин и двинулись в лес, оставив одного охранять пленников. Все дети свыше четырех лет отправились следом, хотя воины и не думали убавлять шаг, чтобы малыши успевали за ними.

Грин ждал, пока не решил, что воины ушли достаточно далеко, потом поднялся на ноги. Мышцы на мгновение запротестовали, а в голову, коленку и пятку ударила резкая боль. Но он лишь поморщился и двинулся по краю поляны, пока не подошел к задней стене одного из длинных строений.

Он проскользнул внутрь и встал рядом со входом. Помещение было освещено лучше, чем он думал, благодаря большим открытым окнам, через которые проникал лунный свет. Домашние птицы сонно заквохтали на него, а небольшой поросенок вопросительно хрюкнул. Внезапно что-то мягкое коснулось его коленей. Вздрогнув, он отскочил в сторону. Сердце, которое и без того билось достаточно сильно, чуть не выскочило из грудной клетки. Он пригнулся, стараясь разглядеть, что это было. Раздавшееся поблизости негромкое мяуканье подсказало ответ. Он немного расслабился, вытянул руку и позвал: «Кис-кис! Иди сюда…» Но кошка прошла мимо с поднятым хвостом и надменной мордочкой и вышла за дверь.

Вид животного напомнил Грину о том, чего он должен бояться. Держат ли эти люди собак? Он еще не видел ни одной и полагал, что, если бы они были, он давно услышал бы их лай. Несомненно, вся стая несносных животных сейчас бы рычала и грызлась за право первой ухватить его за пятки.

Он бесшумно прошел в длинную единственную комнату с высоким потолком. С толстых балок свисали скатанные занавеси и перегородки, служащие, как он предположил, чтобы обеспечивать относительное уединение семье, которая вдруг захочет этого. Еще с балок свисали овощи, фрукты и мясо: птичье, кроличье, хуберов, свиней и каких-то других животных. Частей человеческого тела видно не было. Наверное, человечина была не основной пищей этих людей и поедалась лишь при религиозных обрядах.

Он понимал, что должен взять с собой продукты. Он собрал полосы вяленого мяса хуберов, скатал их в комок и сунул в мешок. Потом взял с полки у стены копье с железным наконечником и острый стальной нож. Нож за пояс, копье в руки — и он вышел в заднюю дверь.

Снаружи он остановился и прислушался к отдаленному грохоту барабана и скандирующим голосам. Они устроили праздник на месте крушения.

«Отлично! — сказал он себе. — Если они напьются и вырубятся, у меня будет время для задуманного».

Прячась в тени деревьев, он пробрался к задней стене хижины, в которой держали пленников. Отсюда он смог увидеть, что в селении осталось только шесть старух. Больше экономика племени выдержать не могла, решил он. Было еще около десятка ребятишек, в основном ползунков. Большинство из них, разбуженные поначалу шумным появлением воинов, теперь прикорнули возле костра рядом со своими няньками. Единственным, кто мог поднять шум, если не считать часового, был мальчишка лет десяти, стучащий в барабан. Сначала Грин не мог понять, почему он не ушел вместе с остальными мальчишками его возраста к месту крушения. Но пустой немигающий взгляд, которым он смотрел на костер, подсказал причину. Грин не сомневался, что если бы он подошел ближе, то увидел бы белую пелену на глазах мальчишки. Слепота часто встречалась на этой грязной планете.

Вполне удовлетворенный такой расстановкой сил, он подобрался к строению и обследовал стены. Они были из толстых шестов, закопанных в землю и крепко связанных между собой веревками из такелажа ветроходов. В стенах было достаточно отверстий, через которые можно было бы заглянуть внутрь, но тьма позволяла видеть там только смутные движущиеся тени.

Он прижался ртом к одному из отверстий и тихо позвал:

— Эмра!

Кто-то вскрикнул. Заплакала маленькая девочка, но ее быстро успокоили. Эмра ответила с радостным возбуждением:

— Алан! Неужели это ты!

— Ну не тень же моего отца! — ответил он и подумал, как это он умудряется шутить в таком отчаянном положении. И всегда так. Возможно, это не юмор, а кривляние висельника, вызванное больше истеричным состоянием, чем какой-нибудь другой причиной, своего рода предохранительный клапан.

— Слушай, что я собираюсь сделать, — сказал он. — Слушай внимательно, потом повторишь, чтобы я убедился, что ты все поняла.

Она уловила все с первого раза и четко повторила все, что он сказал. Грин кивнул.

— Отлично, дорогая. Я пошел.

— Алан!

— Да? — нетерпеливо ответил он.

— Если что-нибудь случится… с тобой или со мной… помни — я люблю тебя.

Он вздохнул. Даже в таких вот условиях никуда не денешься от женских штучек.

— Я тоже люблю тебя. Но сейчас не могу доказать тебе это.

И прежде чем она успела ответить, он ускользнул прочь, чтобы не терять драгоценного времени. На четвереньках он обогнул угол хижины. Когда он достиг того места, где следующий шаг выставил бы его на обозрение часового и старух, он остановился. Все это время он считал секунды. Насчитав пять минут, — целая вечность, как ему показалось, — он поднялся и быстро шагнул за угол с копьем в руке.

Часовой пил из кувшина — глаза прикрыты, рот открыт. Он свалился с копьем, торчащим из глотки как раз над грудной костью. Кувшин упал, замочив его ноги пеной и пивом. Грин выдернул лезвие и резко обернулся, готовый ринуться к любому, кто попробует убежать. Но старухи сидели на коленях, согнувшись над широкой доской, на которой они перебирали какое-то зерно, и болтали между собой. Слепой мальчик продолжал стучать по барабану, повернув лицо к огню. Только один увидел Грина — ребенок лет трех. Засунув в рот палец, он круглыми глазами смотрел на незнакомца. Но он был слишком испуган, чтобы поднимать шум, или не понимал, что случилось, и ждал реакции взрослых, прежде чем высказать собственное отношение.

Грин поднес палец к губам в универсальном призыве к молчанию, потом повернулся и поднял засов на дверях. Эмра вырвалась первой и взяла копье часового из рук мужа. Нож мертвеца перешел к Инзакс, а другой — к Эйге, высокой мускулистой женщине, которая на судне командовала женской бригадой и однажды убила матроса, защищая свою честь.

В этот момент трескотня старух прекратилась. Грин повернулся, и молчание нарушилось воплями. Обезумев от страха, хрычовки попытались подняться с колен и убежать, но Грин и женщины настигли их прежде, чем они успели сделать хоть несколько шагов. Никто из них не достиг леса. Это была страшная работа, в которой эффениканские женщины выплеснули свою ярость.

Не глядя на трупы несчастных старух, Грин вернулся к детям и отправил их в избушку, где прежде сидели пленные. Ему пришлось удерживать Эйгу — она хотела прирезать их. Он с удовольствием убедился, что Эмра не поддержала это мясницкое намерение. Она, поняв его быстрый взгляд, ответила:

— Я не могу убивать детей, пусть даже отродье этих извергов. Это… словно зарезать Пэкси.

Грин увидел, что одна из женщин держит его дочь. Он подбежал к ней, взял дочь на руки и поцеловал ребенка. Сун, десятилетняя девочка Эмры и храмового скульптора, подошла и скромно встала рядом с ним, ожидая, когда ее заметят. Он поцеловал и ее тоже.

— Ты уже большая девочка, Сун, — произнес он. — Думаю, ты сможешь держаться рядом с матерью и заботиться о Пэкси вместо нее. А она пусть идет с копьем.

Девочка — большеглазая рыжеволосая симпатяга — кивнула и взяла ребенка на руки. Грин посмотрел на длинные строения с мыслью предать их огню. Но решил не делать этого, когда подумал, что ветер может разнести искры и тогда загорится избушка, в которой заперты дети дикарей. Пожар, несомненно, вызовет замешательство среди гуляк у разбитого корабля и на первое время задержит их, но уж потом они не отстанут. Кроме того, существовала опасность, что пожар перекинется на лес, хоть он и казался довольно влажным. Грин не хотел бы уничтожать единственное на данный момент укрытие.

Он направил несколько женщин в длинное здание, чтобы они забрали оттуда как можно больше продовольствия и оружия. Через несколько минут отряд был готов к походу.

— Мы двинемся по тропинке, что ведет в другую сторону от места крушения, — сказал Грин. — Будем надеяться, что она приведет нас на другой конец острова, где мы сможем найти какие-нибудь маленькие ветроходы и спастись на них. Должны же у этих дикарей быть хоть какие-то суда.

Эта тропинка была такая узкая и извилистая, как и та, по которой пленников вели в селение. Но она вела на запад, а людоеды находились на восточной оконечности острова.

Сначала тропинка вела вверх, иногда сквозь проходы между скалами. Несколько раз им приходилось огибать небольшие озерца, хранилища дождевой воды. Один раз на поверхность выпрыгнула рыба, немало испугав их. Остров был на полном самообеспечении со своей рыбой, кроликами, белками, дикими птицами, поросятами и различными овощами и фруктами. Грин прикинул, что, если деревня находится в центре острова, тоща площадь его должна быть около полутора квадратных миль. Скалы, травы и лес могли предоставить недурное убежище беглецу. Одному — да, но не шестерым женщинам и восьми ребятишкам.

18

Изрядно запыхавшись, подбадривая друг друга, а порой и чертыхаясь, они наконец достигли вершины самого высокого холма. Внезапно они оказались на поляне, венчавшей эту вершину. Прямо перед ними стоял лес тотемных шестов, бледно отсвечивающих в лунном свете. За ними зияла темная пасть большой пещеры.

Грин вышел из тени ветвей, чтобы осмотреть все получше. Вернувшись, он сказал:

— Там рядом с пещерой избушка. Я заглянул в окно. В ней спит старуха. Но ее кошка проснулась и, наверное, разбудит ее.

— На всех шестах — черепа кошек, — вмешалась Эйга. — Должно быть, это священное для них место. Наверняка вход сюда запрещен всем, кроме старых жриц.

— Может, и так, — ответил Грин. — Но должны же они проводить где-то здесь религиозные обряды. Там, с другой стороны от входа в пещеру, куча человеческих черепов и покрытый кровью столб. У нас два выхода. Можно спуститься по другой стороне холма, выбраться на равнину и попытать счастья там. А можно спрятаться в пещере и надеяться, что из-за табу никто не будет нас там искать.

— А мне кажется, они первым делом заглянут сюда, — сказала Эйга.

— Нет, если мы не разбудим старуху. Тогда дикари, если спросят ее позднее, не проходил ли кто мимо, получат нужный нам ответ.

— А как насчет кошек?

Грин пожал плечами.

— Будем надеяться, что нам повезет и они не начнут вопить, когда мы войдем в пещеру.

Он имел в виду все усиливающееся кошачье мяуканье.

— Нет, — возразила Эйга, — этот шум привлечет сюда островитян. Они поймут, что здесь кто-то чужой.

— Ладно, — ответил Грин. — Я не знаю, что собираешься делать ты, а я иду в пещеру. Я слишком устал, чтобы бежать дальше.

— Мы тоже, — согласились остальные женщины. — У нас больше нет сил.

Наступило молчание, и это молчание нарушил чей-то голос. Мужской. Он тихо прошептал:

— Пожалуйста, не пугайтесь. Не кричите. Это я…

Из тени позади них вышел Майрен с прижатым к губам пальцем и блестящим в лунном свете глазом. Это был потерпевший крушение капитан, а не командир «Птицы Счастья» в красивой форменной одежде, что владел солидным богатством и распоряжался судьбами членов клана Эффениканов. Но в другой руке он нес брезентовый мешок. Грин, увидев его, понял, что Майрен умудрился не только спасти собственную шкуру, но и унес все свои драгоценности.

— Смотрите! — объявил Майрен, взмахнув мешком. — Не все еще потеряно.

Грин думал, что он имеет в виду свои драгоценности. Но Майрен повернулся и дал знак кому-то позади себя. Оттуда выскользнул Гризкветр. Слезы блестели у него на глазах, когда он подбежал к матери и упал в ее объятия. Эмра тихо заплакала. До сих пор она удерживала горе по детям, которые, как она думала, навеки пропали для нее. Теперь, увидев старшего сына, вышедшего из тьмы деревьев, будто из могилы, она словно освободилась от ледяного панциря, скрывавшего горячий поток чувств.

Она всхлипнула:

— Спасибо всем богам, что вернули мне сына.

— Если боги такие всемогущие, почему они позволили убить других твоих детей? — мрачно спросил Майрен. — И почему они убили моих сородичей, почему они разбили «Птицу»? Почему?..

— Заткнись! — приказал Грин. — Теперь не время сожалеть о потерях. Нам нужно поскорее выбраться из этой заварушки. Плакать будем после.

— Меннирокс — неблагодарный бог, — пробормотал Майрен. — И это после всего, что я сделал для него!

Эмра вытерла слезы и обратилась к сыну:

— Как ты спасся? Я думала, что всех мужчин, кто не погиб во время крушения, проткнули копьями.

— Да, почти всех, — ответил Гризкветр. — Но я забрался в трюм и спрятался позади перевернутого рыбного чана. Там было мокро, а вокруг полно дохлой рыбы. Дикари сразу меня не заметили. Но потом бы, конечно, нашли, когда принялись бы грабить судно. Эта мысль заставила меня пробраться на другую сторону ветрохода, подальше от дикарей. Потом я ползком перебрался в густую траву на краю острова и чуть не умер от страха, потому что головой уперся в Майрена, который тоже прятался там.

— От толчка меня выбросило с передней палубы, — вмешался капитан, — и, конечно, переломало бы мне все кости, но я упал прямо в парус, прикрепленный к мачте, упавшей справа по борту. Похоже было на то, как если бы я упал в гамак. Оттуда я соскользнул в траву и пополз по самому краю острова. Несколько раз я чуть было не свалился с него. Будь я немного потяжелее или потолще…

— Слушайте, — прервал его Гризкветр. — Этот остров — вуру!

— Что ты имеешь в виду? — спросил Грин.

— Я подполз к самому краю острова и свесил вниз голову, чтобы посмотреть, можно ли там спрятаться. Оказалось, что нельзя, потому что внизу он гладкий и ровный. Я точно знаю, потому что в лунном свете хорошо было видно, что он гладкий, как лист металла. И это еще не все! Вы помните, трава вокруг нас была высокой? Такой же она оставалась и перед островом. А вот под самим островом трава была срезана. Вернее… она исчезла! Верхняя часть травы просто растворилась в воздухе! Осталась только нижняя часть высотой около дюйма!

— Тогда весь это остров — одна большая газонокосилка, — произнес Грин. — Весьма интересно. Но с этим разберемся позднее, а теперь…

Он пошел к маленькой избушке у входа в пещеру. При его приближении несколько больших домашних кошек выскочили из дверей. Спустя некоторое время Грин вышел, широко улыбаясь.

— Жрица отрубилась. В доме запахи — как в пивной. Кошки бродят сами по себе. Все пьют из чашек, поставленных для них на полу, мяукают, дерутся. Если они не разбудили ее, то и мы не разбудим.

— Я слышала, что все старые жрицы становятся пьяницами, — сказала Эмра. — Из-за табу они живут в одиночестве. Никто и не подходит к ним, разве что только во время церемоний. Единственная их компания — бутылка да кошки.

— А ты думала о сказке про Портного, который стал Матросом, — сказал Майрен. — Да, считается, что это — лишь история для развлечения детей, но я начинаю думать, в ней есть и доля правды. Помните, в сказке точно такой же холм и такая же пещера. В ней говорится, что на всех бродячих островах есть такое место. И…

— Ты слишком много говоришь, — резко прервала его Эйга. — Лучше давайте войдем в пещеру.

Грин догадывался о подоплеке замечания Эйги: Майрен потерял лицо, потому что позволил погибнуть кораблю и допустил избиение соплеменников. Для Эйги и других женщин он больше не был капитаном Майреном, богатым патриархом. Он был просто Майрен — потерпевший кораблекрушение матрос. Толстый старый матрос. Только это — и ничего более.

Он мог бы вернуть к себе уважение, если бы совершил самоубийство. Но жажда жизни поставила его ниже уважения. Майрен, должно быть, понимал это, потому что ничего не ответил. Вместо этого он отступил в сторону.

Грин сделал шагов тридцать в пещере и оглянулся. Вход еще виднелся полукругом яркого лунного света. Кто-то закашлялся. Грин только собирался сказать, чтобы соблюдали тишину, как почувствовал, как в ноздрях защекотало, и ему пришлось сдерживаться, чтобы не чихнуть самому.

— Пыль.

— Хорошо, — произнес Грин. — Может быть, они никогда не заходят сюда.

Внезапно туннель повернул налево под прямым углом. Слабый свет, что проникал сюда от входа, растворился в полной тьме. Отряд остановился.

— Что, если здесь устроены ловушки для непрошеных гостей? — спросила Инзакс.

— Стоит принять во внимание и такую возможность, — ответил Грин. — Но до следующего поворота мы пойдем в темноте. Только тогда и зажжем факелы. Дикари не смогут тогда заметить отблески света.

Он пошел впереди, ощупывая стену левой рукой. Внезапно он остановился, и Эмра наткнулась на него.

— Что такое? — с любопытством спросила она.

— Стена стала металлической. Пощупай здесь.

Он взял своей рукой ее руку и приложил к стене.

— Ты прав, — прошептала она. — Здесь явно чувствуется шов, и можно четко распознать разницу между обеими поверхностями!

— Пол тоже металлический, — добавила Сун. — Я босиком и хорошо чувствую его. И пыли не стало.

Грин пошел вперед и еще шагов через тридцать подошел к другому повороту под прямым углом, но на этот раз направо. Стены и пол были из гладкого прохладного металла. Убедившись, что никто не отстал, он сказал женщине, которая несла факелы, чтобы зажгла один.

Пламя осветило группу людей, во все глаза оглядывающих большую камеру, в которой они оказались. Со всех сторон их окружал гладкий серый металл. Ни следа какой-либо мебели. Ни пятнышка, ни пыли.

— Там вход в другое помещение, — сказал Грин. — Можно идти дальше.

Он взял факел из рук женщины и, сжимая в другой руке нож, повел всех дальше. Переступив следующий порог, он остановился.

Это помещение было еще больше, чем первое. И было кое-чем оборудовано. А дальняя стена была не металлическая, а земляная. В то же мгновение зал начал наливаться светом, идущим из невидимого источника. Сун вскрикнула и уткнулась лицом в живот матери. Дети начали хныкать, а взрослые явственно запаниковали, каждый по-своему.

Один Грин оставался спокоен. Он знал, что случилось, но не мог винить остальных за такое поведение. Они никогда не слышали об электронных датчиках, поэтому от них нельзя было ожидать самообладания в таких обстоятельствах.

Единственное, чего боялся Грин, так это того, что дикари снаружи пещеры могут услышать крики. Поэтому он постарался уверить женщин, что этого явления вовсе не следует бояться и что оно довольно распространено в его родной стране. Это дело белой магии, в которой каждый может напрактиковаться.

Они утихли, но все еще оставались в напряжении и смотрели на него широко раскрытыми глазами.

— Местные жители не боятся этого места и иногда появляются здесь, — произнес он. — Видите? Там, возле грязной стены, построен алтарь. А по костям под ним можно понять, что за жертвоприношения здесь совершались.

Он поискал взглядом другую дверь. Кажется, ее не было. В это трудно было поверить. В глубине души он чувствовал, что впереди его ждут большие открытия. Эти помещения и свет доказывали существование древней цивилизации, уровень которой был не ниже его собственной. Он знал, что остров должен иметь привод от антигравитационной установки, работающей в автоматическом режиме, которую снабжает энергией или атомный двигатель, или магнитно-гравитационное поле планеты. Почему вся эта система должна быть покрыта камнями, почвой и деревьями, он не знал. Но он был уверен, что где-то в недрах этой планеты было точно такое же место, как это. Где здесь энергоцентр? Или он спрятан так, чтобы посторонний не смог его обнаружить? Или, что вероятнее, там такая дверь, которую может открыть только специальный ключ? Но сначала нужно найти эту дверь.

Он обследовал алтарь, сделанный из железа. Это была платформа футов трех высотой, а в плане — квадрат со стороной в десяток футов. На ней стоял стул, тоже стальной. Над спинкой возвышался стальной стержень около дюйма в диаметре и длиной около десяти футов. Его нижний конец удерживался между двумя стойками толстой стальной вилкой. Если вилку убрать, стержень, очевидно, прикоснется к земляной стене позади всего сооружения, а нижний конец все еще будет удерживаться между двумя стойками и прикоснется к тому, кто будет сидеть на стуле.

— Странно, — произнес Грин. — Если бы не идолы с кошачьими головами по краям платформы и не эти кости у их ног, я бы не догадался, что это жертвенный алтарь. Кости! Они черные, как уголья.

Он снова посмотрел на стержень.

— Итак, — произнес он, размышляя вслух. — Если я выдерну вилку и стержень упадет, он ударит по стене. Это очевидно. Но для чего все это?

Эмра принесла ему длинные куски веревки.

— Они валялись возле стены, — объяснила она.

— Да? Ага! Значит, если я привяжу один конец этой веревки к вершине стержня, а кто-нибудь, стоя на алтаре, выдернет вилку, я смогу удерживать стержень от падения, пока тот, кто выдернул вилку, не прибежит ко мне в безопасное место. Эх, бедный парень, сидящий на стуле! Да, теперь мне все понятно.

Он поднял взгляд от веревки.

— Эйга! — резко произнес он. — Отойди от стены!

Высокая гибкая женщина проходила возле алтаря, держа в руке обнаженный нож. Когда она услышала Грина, то задержалась, бросила на него удивленный взгляд и пошла дальше.

— Ты не понимаешь, — бросила она через плечо. — Эта стена не из твердой земли. Она мягкая, как пух цыпленка. Это все пыль. Мне кажется, сквозь нее можно будет пробиться. Там должно быть что-нибудь на другой стороне…

— Эйга! — закричал он. — Не надо! Остановись!

Но она подняла лезвие и сильно ударила по стене, чтобы показать ему, как легко можно устранить препятствие. Грин схватил Эмру и Пэкси и бросился на пол, потянув их за собой. Сверкнула молния, и оглушительный грохот заполнил комнату! Даже сквозь туман в глазах он увидел темную фигуру Эйги, охваченную белым пламенем.

19

Потом Эйга исчезла в густом облаке пыли, которое взвилось над нею и заполнило всю комнату. Одновременно пахнуло сильным жаром. Грин открыл было рот, собираясь крикнуть Эмре и Пэкси, чтобы закрыли свои лица, а особенно носы, но прежде, чем он успел выполнить свое намерение, его рот был забит пылью, да и в ноздрях ее оказалось немало. Он закашлялся и расчихался, а из глаз ручьем побежали слезы. Частицы грязи, взметенные взрывом, ударились в его тело. Конечно, они не могли нанести серьезных ран, поскольку были слишком малы и легки. Но они обрушились с такой скоростью и в таком количестве, что почти полностью засыпали его. Даже в момент потрясения он не мог не подумать, как ему повезло, что он выдохнул, а не вдохнул, когда эта волна жара обрушилась на него; иначе пыль вместе с горячим воздухом опалила бы его легкие, и он упал бы замертво. Там, где на теле не было одежды, он чувствовал что-то вроде сильнейшего солнечного ожога.

Преодолевая боль, он поднялся на четвереньки и двинулся к другой комнате, где пыль, как он надеялся, не была такой густой. Все это время он сжимал руку Эмры, во всяком случае, он надеялся, что это ее рука, раз она находилась рядом с ним, когда раздался взрыв. Жестами он старался дать ей понять, что она должна следовать за ним. Она поднялась и, время от времени прикасаясь к нему, двинулась следом. Она задержалась на секунду и он повернулся, чтобы выяснить, в чем дело, хотя и чувствовал, что не может больше выдерживать пыль в легких и должен быстрее выбраться на свежий воздух и отдышаться. Тут он убедился, что женщина действительно была Эмрой, потому что на руках она держала ребенка с шарфом вокруг головы. А он хорошо помнил, что Пэкси была одета именно таким образом.

Сильно кашляя, он встал на ноги и, подтолкнув Эмру, быстро двинулся к выходу. Он знал, что упал головой в его сторону и, если теперь не собьется с прямой линии, может быть, не промахнется.

Достаточно быстро, споткнувшись о тело на полу, он обнаружил, что идет в противоположную сторону. Он провел руками по телу. Кожа была обугленная и шершавая — обожженный труп Эйги. Рядом валялась абордажная сабля, подтверждая, что это именно Эйга.

Сориентировавшись, он повернул обратно, все еще таща за собой Эмру. На этот раз он уперся рукой в стену, потом поспешно повернул налево и шел, пока не попал в угол зала. Теперь, уже точно зная направление, он повернулся и, ощупывая металлическую стену, добрался, наконец, до выхода. Он почти выпал в соседнее помещение, в котором было так же пыльно и темно, как и в том, из которого он только что выбрался. Он ринулся вперед, натолкнулся на стену, свернул направо, нашел выход и проскочил в него. Здесь воздух был почище. В слабом мерцании света он смог разглядеть своих товарищей по несчастью. Все кашляли и лили слезы, словно старались насовсем избавиться от легких и выплакать глаза. Спазм за спазмом потрясал их тела.

Грин решил, что это помещение не намного лучше прежних, и вывел Эмру с Пэкси за поворот темного туннеля. Здесь жестокий кашель стал понемногу утихать, а быстрое непрерывное мигание помогло очистить глаза от пыли. С острым интересом он посмотрел в конец туннеля, где светлым полукругом обозначался вход в пещеру. Он увидел то, чего боялся. Там кто-то стоял, четко вырисовываясь на светлом фоне.

Он решил, что это жрица, потому что фигура казалась хрупкой, волосы на голове были стянуты в узел, из которого торчали перья, а возле ног крутились четыре или пять кошек.

Кашель выдал их, жрица резко повернулась и засеменила прочь на своих тонких ногах. Грин опустил руку Эмры и побежал за ней, на ходу вытаскивая из-за пояса нож; саблю он потерял во время взрыва. Ему надо было остановить жрицу, хотя он и знал, что толку с этого не будет. Рано или поздно дикари придут к святилищу узнать, не видела ли жрица кого-либо из беглецов. А не найдя ее, они тотчас же заподозрят неладное. А может быть, они уже знают. Конечно же, шум взрыва достиг и их ушей. Или нет? Воздушной волне нужно было бы пройти несколько перпендикулярных коридоров, прежде чем она достигла выхода из пещеры. А шум мог быть вовсе не таким громким, как показалось Грину, — ведь он был совсем близко к его источнику. Может быть, была еще слабая надежда?

Он выбежал на поляну перед пещерой. Солнце только что начало проклевываться над горизонтом, так что окрестности уже хорошо просматривались. Старухи нигде не было видно. Единственными живыми существами были здесь несколько пьяных кошек. Одна из них начала тереться о ногу Грина и громко мурлыкать. Машинально он нагнулся и погладил ее по спинке, взглядом обшаривая все вокруг в поисках следов жрицы. Дверь ее избушки была открыта. Там не было места, где бы она могла спрятаться. Должно быть, она побежала вниз по тропинке.

Если даже так, пока что она не поднимала шума; не было слышно ни криков, ни призывов о помощи.

Он нашел ее лежащей на тропе, что вела с холма. Старуха лежала ничком. Сначала он подумал, что она притворяется, и, переворачивая ее, держал стилет наготове, чтобы прервать любой возможный крик. Но тут он увидел ее отвалившуюся челюсть, пепельное лицо и понял, что время, отпущенное ей на притворство, исчерпано до конца. Он решил было, что она споткнулась и сломала себе шею, но, присмотревшись получше, понял в чем дело: старое сердце не выдержало испуга и быстрого бега.

Что-то коснулось его коленей. Он был в таком напряжении, так ждал копья в спину, что буквально взвился в воздух, но тут же увидел, что это всего лишь кошка, которая терлась о его ноги, когда он вышел из пещеры. Это была большая кошка с красивым длинным шелковистым мехом и золотыми глазами. Она очень походила на земных кошек и, несомненно, имела с ними общих предков. Когда хомо сапиенс начал расселяться по вселенной, он, конечно, взял с собой и любимых домашних животных.

— Ну, что, понравился я тебе? — спросил Грин. — Ты мне тоже нравишься, но лишь до тех пор, пока не начнешь царапаться. Сегодняшних царапин мне хватит на всю жизнь.

Кошка, мурлыкая, терлась об него.

— Может быть, ты принесешь мне удачу, — пробормотал он и поднял ее на плечо, где она устроилась, подрагивая от удовольствия. — Не знаю, что ты нашла во мне. Я весь в грязи, с красными мокрыми глазами. Но и ты тоже не такая уж красотка, дышишь тут брагой мне в лицо. Ты мне нравишься… А как тебя зовут? У тебя есть имя? Назову тебя Леди Удача. Как-никак, после встречи с тобой я обнаружил жрицу мертвой. Если бы она не померла, то созвала бы сюда всех здешних людоедов. Наверное ты, ее удача, перебежала ко мне. Значит, решено — будешь Леди Удачей. Давай теперь вернемся к пещере и посмотрим, что случилось с остальными.

Он обнаружил, что Эмра сидит у входа в пещеру с Пэкси на руках и пытается успокоить ребенка. Девятеро остальных были там же: Гризкветр, Майрен, Сун, Инзакс, три женщины и две маленькие девочки. Остальные, сделал он вывод, лежали мертвыми или без сознания в алтарной комнате. Те, что остались, выглядели кучкой грязных, красноглазых изможденных людей, способных только улечься и заснуть.

— Послушайте, — произнес он. — Нам надо поспать, пока вокруг тихо. Вернемся в первое помещение после туннеля, немного поспим и…

Тотчас же все заявили, что нет на свете такой силы, которая заставит их близко подойти к ужасной обители дьявола. Грин растерялся. Он точно знал, что произошло, но не мог объяснить это людям в понятных для них выражениях. Чего доброго, после этого они затаят против него самые мрачные подозрения. Он решил представить простое, хоть и не верное объяснение.

— Эйга, ясно, пробудила хозяина демонов ударом в стену за алтарем, — начал он. — Я пытался предупредить ее, вы все слышали. Но эти демоны не потревожат нас во второй раз, потому что мы теперь под защитой этой кошки — тотема каннибалов. Тем более, что демоны, излив свою ярость и забрав несколько жертв, на долгое время становятся безвредными и тихими. Им понадобится большой срок, чтобы набраться сил.

Они проглотили объяснение, оно оказалось не хуже любого другого.

— Если ты пойдешь вперед, — сказали они, — мы вернемся. Доверяем тебе наши жизни.

Прежде чем войти в пещеру, он задержался, чтобы еще раз оглядеться. С поляны, которая была почти на самой вершине холма, он мог смотреть поверх деревьев и видеть почти весь остров, кроме тех частей, которые загораживали другие холмы. Остров прекратил движение и осел на равнину. Теперь для постороннего взгляда вся его масса выглядела простым нагромождением камней, земли и растений, неизвестно по какой причине возникшим среди травяного моря. Он останется в таком положении до наступления ночи, после чего снова двинется в свое путешествие на восток со скоростью пять миль в час. А когда достигнет определенной точки на востоке, развернется и будет по ночам двигаться на запад. Взад и вперед по равнине, и так бог знает сколько тысячелетий. Для чего он был создан и кто его создатели? Конечно, они и в самых диких снах не предполагали, что его оседлают каннибалы. Не могли они, конечно, предугадать и то, для чего будет применяться электростатический коллектор пыли. Кто из них мог подумать, что тысячелетия спустя одичавший человек станет использовать установку для варварского ритуала с человеческими жертвами.

Грин привел всю компанию в помещение, соседнее с тем, где произошел разряд конденсаторов. Все улеглись на жесткий пол и сразу же уснули. Он же чувствовал, что обязан выполнить еще одну работу, которую только он и мог сделать.

20

Как ни неприятно было возвращаться в алтарную комнату, Грин заставил себя сделать это. Арена гибели людей достаточно отвратительна человеческому разуму, но не настолько непереносима, как он ожидал. Пыль набросила на тела серое покрывало милосердия. Они были похожи на серые статуи, разбросанные по полу. Большинство из них не получило ожогов, они задохнулись от первой волны горячего воздуха, опалившего легкие. Картина была вполне мирной, но запах сгоревшей плоти Эйги тяжелым смрадом висел в воздухе. Леди Удача фыркала и выгибала спину. Грину показалось, что она собирается спрыгнуть с его плеча и убежать прочь.

— Не обращай внимания, — произнес он. Потом решил, что она наверняка много раз обоняла этот запах. Ее теперешняя реакция была основана на прежних эпизодах, возможно, даже более живописных. Кошки, будучи тотемными животными, наверняка играли определенную роль в церемонии жертвоприношения.

Человек осторожно приблизился к стене из грязи за алтарем, хотя и был уверен, что некоторое время опасности нет. Сам алтарь был цел. Удивленный этим, он провел по нему рукой и обнаружил, что он сложен из обожженной глины, твердой, как скала. Стул и стержень остались на месте. Стул крепился к основанию огромными гвоздями, скорее всего, выдранными из какого-нибудь ветрохода. Жертвы, привязанные к стулу, должно быть, сидели к зрителям лицом, а к стене спиной. Значит, когда стержень замыкал контакт между стеной и жертвой, разряд сжигал только голову жертвы. Подтверждением этому служило то, что алтарь украшали только черепа. Обугленную голову отделяли, а туловище уносили, ясно, для чего.

Грин поразмышлял над тем, каким образом зрители спасались от жара и пыли, даже если они стояли в самом дальнем конце помещения. Решив выяснить, что тогда происходило, он вышел в другую комнату. Сразу за дверью он обнаружил пластину, которую не заметил раньше, возможно, потому, что она стояла вплотную к стене и ее обратная сторона тоже была из серого металла. Когда он повернул ее, чтобы взглянуть на другую сторону, он увидел себя в зеркале размером четыре на шесть футов.

Теперь он мог представить себе процесс жертвоприношения. Жертву усаживали на стул, а веревку привязывали к стержню. Все, кроме жрицы или того, кто проводил церемонию, уходили из алтарной комнаты. После этого тот останавливался в дверях, отпускал веревку и тут же отступал за угол.

И все остальное зрители наблюдали через зеркало, помещенное в дверях так, чтобы оно отражало интерьер алтарной комнаты, и показывало вспышку мощного электростатического разряда. Правда, через мгновение они уже ничего не видели из-за пыли, что заполняла обе комнаты.

Таинственное и могучее волшебство по меркам дикарей. Что за мифы, должно быть, ходят об этой комнате, что за сказки о могучих и ужасных богах или демонах, заточенных за стеной грязи! Конечно же, старушки племени нашептывают детишкам о том, как великий Дух Великого Кота был захвачен легендарным могучим человеком, аналогом Геркулеса, Гильгамеша или Тора, и о том, что племя должно удерживать этого духа в стене с помощью магии, иногда ублажая его человеческими жертвами, чтобы он не вырвался и не уничтожил всех жителей бродячего острова!

Грин знал, насколько бесполезно пытаться пробиться через эту стену, даже если бы он имел несколько дней в запасе. Она могла иметь в толщину всего лишь несколько футов, а могла и все двадцать или даже больше. Но какой бы толщины она не была, он мог поклясться, что любой, имеющий инструмент, время и силы для таких раскопок, наткнется в этой массе лишь на несколько больших коллекторов пыли. Он не знал, какой конфигурации они могли быть, потому что это зависело от уровня культуры и вкусов тех, кто их проектировал, а они, скорее всего, весьма и весьма отличались от привычных Грину образов его многотысячелетней цивилизации. Но если их архитектурные идеи похожи на идеи нынешних землян, они вполне могли бы собрать коллектор в виде статуй и голов животных, или даже в виде книжных стеллажей с фальшивыми корешками книг, которые одновременно были бы и накопителями зарядов, и фильтрами. Бюсты или книги в таком случае пронизаны тончайшими каналами, через которые должны проходить заряженные частицы пыли. Внутри коллектора они должны были сжигаться.

Глядя на одеяло пыли перед собой, Грин представил, что случилось за прошедшие века. Сжигающая установка испортилась, что повсюду случается со всеми механизмами, а эффект подзарядки сохранился. И хотя пыль полностью забила коллектор, необыкновенно мощное поле продолжало действовать даже через ее толстый покров. В самом начале это поле, конечно, не могло причинить вреда человеку. Но батареи, должно быть, устроены так, чтобы автоматически подстраиваться под нужный режим работы, хотя конструкторы не предполагали, насколько возрастет нагрузка. И вот настало такое время, и батареи соответственно увеличили свою мощность. Когда дикари обнаружили эту комнату, конденсаторы уже скрылись за солидной стеной грязи и пыли. Увидев гибель своих соплеменников, они выяснили, что прикосновение к стене вызывает чудовищный разряд статического электричества, подобный взрыву. Последовало логическое обоснование явления с мистической подоплекой, а в результате появился и аппарат для ритуальной казни.

Грин даже выругался от огорчения. Как бы он хотел пробиться через эту грязь прежде, чем накопится следующий заряд! На той стороне должна быть еще одна дверь, которая ведет в централь управления всем островом. Если бы он мог попасть туда и разобраться с управлением, он бы перевернул этот остров вверх дном и стряхнул бы людоедов. Тогда с ним никто не справится!

Он вспомнил сказку о Портном Сэмдру, ставшем Матросом. Легенда рассказывала, что ветроход Сэмдру врезался однажды в такой бродячий остров, и тот попал в точно такую же пещеру, но без барьера из заряженной пыли. Он попал в помещение, где было множество странных вещей. Одна из них была большим глазом, который позволил Сэмдру видеть все, что делалось за пределами пещеры. Был там широкий наклонный стол со множеством круглых окошечек, за которыми бегали маленькие пятнышки и черточки. Конечно, легенда интерпретировала все эти вещи по-своему, но Грин вряд ли ошибся, признав в них телеэкран, осциллографы и другие приборы.

К несчастью, толку от его знания сейчас не было: он не собирался пробиваться через грязь. У него не было времени для раскопок и исследований. Каждая лишняя минута на острове отбрасывала Грина назад, в Квотц, к мстительной герцогине, и все дальше от Эстории, где находились двое космонавтов и их корабль. А ему надо было найти способ выбраться отсюда и двигаться дальше на любом виде транспорта.

Он вышел из комнаты смерти и прошел в соседнее помещение. Прислонясь к стене между Эмрой с Пэкси на руках и Инзакс, обнимающей Гризкветра, он принялся жевать сушеное Мясо. Леди Удача стала клянчить подачку, и он с удовольствием накормил ее. Он закрыл глаза не раньше, чем наелся до отвала, запив все это теплым и сладким пивом, взятым из хижины жрицы. Настала очередь его внутреннему лекарю приступить к восстановлению утраченных сил: избавиться от эффекта самоинтоксикации, подстимулировать усталые мышцы, успокоить слишком напряженные нервы, отрегулировать гормональный баланс…

21

Грину снилось, что рот и нос у него забиты грязью, что он задыхается. Он проснулся, чтобы убедиться, что, хотя его и не засыпало землей, но дышать ему все равно трудно. Устраняя помеху, он отодвинул кошку со своего лица и поднялся.

— Чего тебе? — спросил он ее.

Кошка мяукнула и потерлась о него. Потом направилась к выходу. Он предположил, что так она зовет его за собой. Схватив свою абордажную саблю, он пошел за ней по тоннелю, пока не услышал далекий пушечный грохот.

Кошка жалобно мяукнула. По-видимому, она и прежде слышала грохот пушек, и последствия канонады ей не нравились. Он вышел из пещеры и посмотрел на солнце. Оно висело на полпути от зенита к закату, значит, было около четырех часов после полудня. Он проспал почти десять часов!

С того места, где стоял Грин, мало что можно было разглядеть, и он полез на скалу чуть в стороне от пещеры. Вскоре он стоял на небольшой площадке на самой вершине холма. Отсюда открывался вид на весь остров.

К острову с трех сторон подошли три низких длинных ветрохода с корпусами черного цвета, малиновыми парусами и небольшими колесами. Внезапно красный язык пламени мелькнул в артиллерийском порте в борту судна, спустя несколько секунд звук выстрела достиг ушей Грина, и он увидел, как стальное ядро взвилось в воздух и устремилось в сторону селения дикарей. Такой снаряд или пообломает ветки у деревьев вокруг поляны, или взметнет пыль на самой поляне, отмечая место, где упал. В крышах двух длинных зданий видны были отверстия. В самой деревне никого не было видно, да и никто в здравом уме не остался бы там. Каннибалов нигде не было, должно быть, они прятались в лесу.

Грин надеялся, что винги вскоре высадят десант и очистят остров от каннибалов. Это дало бы ему возможность остаться незамеченным со своим отрядом, если пираты в тот же день не обследуют пещеру. Тогда беглецы могли бы под покровом ночи покинуть остров.

Из любопытства Грин проследил взглядом тропу, что вела от вершины, где он стоял, вниз, к деревне. Она была довольно узкой и извилистой, и он часто терял ее из виду. Но все-таки была разница в густоте деревьев вдоль тропы и в остальном лесу. Взглядом он мог проследить редколесье до самой деревни и дальше, до самой западной оконечности острова.

И здесь к нему снова, впервые после крушения «Птицы Счастья» вернулась надежда. В растительном покрове острова была небольшая проплешина. Она не прерывалась до самого края — полоска, по-видимому, ровной земли, почти не видной ему из-за неровностей местности. Он мог не обратить на нее внимания, мог и просто не заметить, но он увидел мачты трех небольших ветроходов, торчащие над склоном холма, а опустив взгляд, разглядел и корпуса. Все три ветрохода были яхтами, и уж конечно, не местного изготовления. Рядом с ними высились стойки шлюпбалок. Все это пряталось за искусственной стеной из ветвей, чтобы чужой глаз ничего не увидел снаружи, но изнутри все было отлично видно.

Грин едва удержался, чтобы не завопить от радости: теперь ему с отрядом не придется подвергать себя опасностям пешего перехода по беспредельной равнине. Они могли идти под парусами в относительной безопасности. Теперь же, пока каннибалы прячутся от бомбардировки, следовало провести своих людей через лес к яхтам. Когда наступит сумрак и остров снова двинется в путь, можно будет спустить яхты и поднять паруса.

Он вернулся к пещере, где все уже проснулись и ждали его. — Он рассказал им о яхтах и добавил:

— Если винги высадятся на остров, мы воспользуемся преимуществом внезапности и сумеем сбежать.

Майрен посмотрел на солнце и покачал головой.

— Теперь винги уже не нападут — слишком близко к ночи. Им нужен для боя полный день. Они последуют за островом ночью. Они нападут, когда придет рассвет и остров остановится.

— Я уважаю твой опыт, — ответил Грин, — но почему бы вингам не подойти ночью к острову на шлюпках и не высадить с них небольшие отряды?

Майрен удивленно посмотрел на него.

— Но никто так не делает! Это же просто немыслимо! Разве ты не знаешь, что ночью кругом бродят духи и демоны? Винги не рискнут испытать на своей шкуре магию людоедов, которую они могут напустить на них в темноте.

— Да, я слышал о такой всеобщей вере, — согласился Грин. — Это просто вылетело у меня из головы. Но почему тогда все вы бродили здесь в ночь, когда произошло крушение?

— Это как раз тот случай, когда вероятная встреча с демонами предпочтительнее верной смерти от рук людоедов, — ответил Майрен.

— А я, по правде говоря, — вмешалась Эмра, — была слишком потрясена, чтобы думать о приведениях. Если бы можно было остаться на месте… Нет, я бы все равно не осталась. Привидения мне ни разу не встречались, а вот этих головорезов я видела.

— В общем, так, — подытожил Грин. — Всем вам надо привыкнуть к мысли, что, несмотря на привидения, демонов или людей, мы двинемся сегодня ночью через лес. Все, кто боится, могут остаться здесь.

Он начал отдавать приказы и спустя некоторое время имел грязноватый, оборванный и сонный отряд, готовый к выступлению. После этого он хотел понаблюдать за бомбардировкой, но она к этому времени уже закончилась. Только с одного судна раздался случайный пушечный выстрел. Оставшееся до темноты время суда потратили на маневры вокруг острова, иногда проскальзывая возле самого его края.

— Мне кажется, они пытаются вывести островитян из терпения, — произнес Грин, — потому что не знают, сколько воинов прячется в лесу — сотня или тысяча; есть ли у них пушки и мушкеты, или только копья. Они хотят вызвать ответный огонь и выяснить, с чем им придется столкнуться. — Он повернулся к Майрену: — Кстати, почему островитяне не применяли огнестрельное оружие? Я думаю, с разбитых кораблей они его награбили немало.

На это толстый купец пожал плечами и закатил свой глаз, показывая, что не знает, но пытается найти объяснение.

— Может быть, у них табу на такое оружие. Как бы то ни было, они явно несут ущерб из-за того, что пренебрегают им. Посмотри, как их мало. Только пятьдесят мужчин! У них, наверное, бывают большие потери из-за набегов других разбойничьих племен — и тех, что живут на самой равнине, и тех, что обитают на таких же бродячих островах. Они дошли до точки, когда должны в течение одного поколения вымереть даже без посторонней помощи, — сказал он, показывая на ветроходы вингов. — Скорее всего, днем, когда остров останавливается, сюда забредают дикие собаки и коты и берут свою дань с людей. — Он снова взглянул на красные паруса и колеса вингов. — Думаю, вскоре эти пираты захватят все острова, какие смогут, и будут использовать их в качестве баз для своих набегов.

— Они так и делают, — подтвердила Эмра. — Уже много лет винги рыщут по равнине, находят острова и уничтожают на них дикарей. Потом они завладевают островами и, можно сказать, на сегодняшний день весь Ксердимур находится под их игом. Но острова невозможно использовать как место для стоянки кораблей. Большие ветроходы могут останавливаться возле них только в дневное время. Каждую ночь они выходят в зеленое море и до рассвета следуют за своей базой на безопасном расстоянии. Но хотя винги и хорошо устроились на островах, иногда жители равнины нападают на них и выбивают их оттуда. Тогда племя, овладевшее островом, получает неплохую базу для организации собственных пиратских налетов на корабли. Да, Ксердимур — страна, где каждый дерется за себя и дьявол прибирает тех, у кого короче паруса! Любой может за одну ночь завладеть огромным богатством или потерять жизнь. Да ты и сам все отлично знаешь.

Грин прервал ее:

— Мы сбежим и от них, и от островитян с восходом луны. Надеюсь, поблизости нет других кораблей вингов.

— Как бог пожелает, так и будет, — ответил Майрен. Его печальное лицо отражало мысль, что раз уж он, любимец Меннирокса, потерпел сокрушительную неудачу, то с Грином случится кое-что похуже.

С наступлением сумерек Грин вышел из пещеры, несмотря на сильный дождь. За ним шла Эмра, положив одну руку ему на плечо, а другой придерживая Пэкси. Остальные цепочкой вытянулись за ними. Каждый держался рукой за плечо идущего впереди.

Черная кошка пряталась под накидкой Грина, сидя в большом кармане его рубахи. Она уже приучила его к правилу: куда идет он, туда и она. И Грин взял ее с собой, чтобы избежать шумных протестов, а еще потому, что уже привязался к ней.

Спуск с вершины холма оказался не таким простым делом, как казался поначалу. После десяти минут нащупывания ногами тропинки, Грин понял, что не понимает, в какую сторону идет. На ней было так много поворотов, что непонятно было, идет ли он на восток, север, юг или в правильном направлении, на запад.

В общем-то это было неважно, раз она все равно вела на край острова. А там можно было по берегу добраться до стоянки судов, которые дадут им шанс на удачный побег.

Трудно было отыскать нужный край острова. Он боялся, что в темноте они начнут бродить кругами и восьмерками до восхода луны. Тогда, конечно, можно сориентироваться, но и сами они станут доступны для вражеских глаз. А если они окажутся на восточном краю острова, их путешествие в самом деле станет опасным.

Сверкнула случайная молния, и Грин смог осмотреться. Но увидел он мало: лишь кусты и плотную стену деревьев.

Внезапно Эмра произнесла:

— Ты думаешь, мы уже близко?

Он остановился так резко, что остальные чуть было не натолкнулись на него. Снова сверкнула молния, довольно близко. Кошка, свернувшаяся в кармане, фыркнула и попыталась свернуться в еще более плотный комочек. Грин рассеянно погладил ее через ткань накидки и сказал:

— Ты и в самом деле Леди Удача. Я только что увидел деревню. Теперь у нас есть ориентир.

Жители деревни его не беспокоили. Все они, несомненно, укрылись под крышами своих жилищ, умоляя своих богов пронести молнии стороной. Они могли бы почти не рискуя, пройти через центр деревни, но Грин предпочитал действовать наверняка и повел свой отряд в обход поляны.

— Теперь уже скоро! — сказал он Эмре. — Передай остальным — пусть приободрятся.

Полчаса спустя он пожалел о своих словах. Извилистая тропинка и в самом деле вывела их к укромному уголку. Но тут у него перехватило дыхание.

Молния осветила серую скалистую стену бухточки, широкую площадку и черную сталь высоких шлюпбалок.

Яхты исчезли!

22

Потом Грин думал, что если бы пришло его время окончательно сломаться от многочисленных и неожиданных потерь, то это был самый подходящий момент.

Все разразились проклятьями от такого потрясения, а он стоял молча, словно камень. Он не мог ни двинуться, ни произнести ни единого слова: все оказалось бесполезным, так что за толк суетиться и болтать? Но он был человеком, а людям свойственно надеяться даже тогда, когда для надежды нет никаких оснований. Не мог же он оставаться в таком замороженном состоянии до следующего удара молнии, когда всем станет видно состояние их руководителя. Надо было действовать. Что с того, если его действия будут бессмысленными? Тело человека требует движения, а в этот момент только тело и могло у него двигаться, в голове же не шевельнулось ни единой мысли.

Он крикнул своим, чтобы они разошлись в разные стороны и пошарили в кустарнике, но не разбредались далеко, а сам полез вверх по склону холма. Когда он добрался до вершины, то свернул с тропы направо и углубился в лес, считая, что если яхты где-то спрятаны, то лучшего места для этого не найти. У него было два предположения на этот счет. Одно заключалось в том, что винги обнаружили их и высадили десант, который столкнул яхты с острова и, когда остров ночью двинулся, они остались на равнине. Другое предположение тоже было вызвано присутствием вингов. Возможно, дикари спрятали яхты из боязни, что пираты их обнаружат. Сделать это они могли, затащив посудины по пологому склону бухточки.

С того места, где он сам бы захлестнул веревку вокруг ствола дерева, чтобы затащить яхты на вершину, он увидел все три пропавшие посудины. Они стояли бок о бок рядом со склоном, прикрытые кучей срубленных веток. Их высокие мачты все, кроме наблюдателя, стоящего совсем близко, приняли бы за стволы деревьев.

Грин вскрикнул от радости, повернулся и ринулся сообщить остальным, радостную весть. И тут же врезался в дерево. Бормоча ругательства и потирая разбитый нос, он двинулся дальше уже осторожнее. И снова упал, споткнувшись обо что-то. Дальнейший спуск показался ему кошмарным заговором ночи и деревьев с целью схватить его и удержать на острове. Там, где он легко поднимался наверх, обратный путь сопровождался проклятиями, падениями, ударами ветвей по лицу, попытками колючего кустарника содрать с него одежду и прочими прелестями ночной ходьбы по лесу, когда молнии, как на грех, перестают освещать дорогу. Леди Удача, встревоженная всеми этими ударами и толчками, выбралась у него из-за пазухи и убежала во тьму. Он звал ее обратно, но, видимо, надоел ей уже, и она не вернулась.

На секунду он представил себе фантастическую картину: кошка в качестве поводыря, а он держится за ее хвост и следует за ней сквозь мрак. Но кошки поблизости не было, да и вряд ли эта идея сработала бы. Скорее всего, кошка искусала бы ему руки, пока он не отпустил бы ее. Ничего не оставалось делать, кроме как самому искать обратный путь.

Через десяток минут отчаянной борьбы с лесом, когда Грин вдруг понял, что идет совсем не в ту сторону, он увидел, что облака исчезли. С появлением луны к нему вернулась способность ориентироваться и здраво рассуждать. Он развернулся и уже через несколько минут снова был в укромной бухточке.

— Что случилось? — спросила Эмра. — Мы думали, что ты свалился с края острова.

— Только этого со мной и не случилось, — ответил он, раздраженный тем, что так легко заблудился. Он рассказал им, где находятся яхты, и добавил: — Нам придется спустить одну из них на веревке, прежде чем мы воспользуемся шлюпбалкой. На это понадобится много сил. Все, и дети тоже, поднимайтесь наверх!

Они потащились вверх по склону, забрались на вершину и подтолкнули один из ветроходов к самому краю склона. Грин подобрал одну из мокрых веревок, лежавших на земле, и обмотал ее вокруг дерева, на стволе у которого уже имелась ложбинка, протертая веревками при подобных операциях. Один конец веревки он отдал Майрену с его половиной отряда, а второй привязал к металлическому кольцу на корме яхты и позвал остальных помочь ему столкнуть яхту на склон холма, а держащим веревку велел короткими рывками ослаблять двойную петлю вокруг дерева. Когда судно оказалось возле шлюпбалок, Грин отвязал веревку. Теперь следовало поместить яхту между шлюпбалками так, чтобы ее можно было зацепить и приподнять. К счастью, для этой цели можно было воспользоваться лебедкой и канатом. К несчастью, лебедка была ручная и ей позволили заржаветь. Работать на ней было можно, но с большим усилием и громким скрипом. Шуму прибавилось не слишком много к тому, что уже создал отряд до этого, и только то, что ветер дул с востока, держало дикарей в неведении относительно того, где находятся беглецы.

Легок черт на помине! Гризкветр, отправленный на дерево в качестве часового, крикнул вниз:

— Я вижу факел! Там, в лесу, в полумиле отсюда. Ого! Там еще один! И еще!

Грин спросил:

— Думаешь, они на тропе, которая ведет сюда?

— Не знаю. Но они движутся в эту сторону, кидаются в разные стороны, плутают, как Сэмдру, когда он заблудился в зеркальных лабиринтах Черного Джилкейкана! Да, похоже, они на тропе!

Грин принялся лихорадочно привязывать веревки к осям судна. Он потел от возбуждения и чертыхался, когда его неумелые пальцы ошибались из-за спешки. Но на самом деле он справился с четырьмя узлами меньше чем за минуту, несмотря на то, что время, как ему казалось, помчалось вскачь.

Сделав это, он приказал нескольким женщинам покинуть борт яхты. Только женщинам с маленькими детьми и ребятишкам постарше он разрешил остаться на борту.

— Кто за вас должен крутить лебедку?! — гаркнул он преувеличенно грозно. — Быстро к ней!

Одна из женщин на яхте запричитала:

— Вы собираетесь сами остаться на острове, а нас бросить одних посреди Ксердимура в этой посудине?

— Нет, — ответил он как можно спокойнее. — Мы собираемся опустить вас на равнину. Потом мы вернемся обратно на вершину и сбросим остальные ветроходы, чтобы дикари не смогли догнать нас на них. Потом мы спрыгнем с острова и вернемся к вам.

Видя, что женщины не до конца поверили ему, и поддавшись их жалобным взглядам, он позвал Гризкветра.

— Слезай! И забирайся на яхту!

Когда мальчишка сбежал по склону вниз и остановился рядом с ним, тяжело дыша и поглядывая на него в ожидании поручения, Грин произнес:

— Я посылаю тебя охранять этих женщин и детей, пока мы не присоединимся к вам. Согласен?

— Ладно, — сказал Гризкветр. Он широко улыбнулся и расправил грудь, явно польщенный таким важным поручением. — Я — капитан, пока ты не взойдешь на борт, так?

— Ты — капитан, причем неплохой, — согласился Грин, хлопая его по плечу.

Затем он приказал крутить ворот лебедки, пока яхта не поднялась на несколько дюймов над землей. Как только ржавый механизм с протестующим скрежетом выполнил свое предназначение, он развернул шлюпбалки, перенес яхту над краем острова и опустил ее на равнину. Операция прошла гладко: колеса яхты сразу начали вращаться. Только нос оказался слегка приподнят из-за более сильного натяжения строп, привязанных к носу. Тогда кормовые стропы слегка подтянули, чтобы уравновесить натяжение. Потом, повинуясь жесту Грина, потянули узлы, и те развязались одновременно. Только тогда он вздохнул свободнее: ведь если бы один или два узла отказались соскользнуть так же легко, как остальные, судно могло развернуть боком или задом наперед, и оно бы перевернулось.

Несколько секунд он наблюдал, как ветроход отдаляется, двигаясь еще по инерции вдоль кромки острова, но только кормой вперед. Затем он остановился и начал уменьшаться в размерах по мере того, как остров удалялся от него. Оттуда послышался плач Пэкси. Грин очнулся от легкого ступора и побежал вверх по склону, крикнув остальным:

— За мной!

Достигнув вершины раньше остальных, он воспользовался короткими мгновениями, чтобы оценить обстановку. Сомнений не оставалось: огни факелов метались вверх-вниз, исчезали за деревьями и появлялись вновь, и все приближались. А где-то били барабаны.

Леди Удача выскочила из чащи, прыгнула на коленку Грина, вцепилась когтями в рубашку и вскоре устроилась на плече.

— Ах ты блудня, — сказал он. — Я знал, что ты не сможешь устоять против моего очарования.

Леди Удача не ответила, лишь тревожно посмотрела в сторону леса.

— Не бойся, моя красавица. Они не тронут ни единого волоса ни с моей белобрысой головы, ни с твоей прекрасной черной шкурки.

К этому времени все остальные, отдуваясь и пыхтя, собрались на вершине. Он сгрудил всех возле кормы яхты, и через минуту они столкнули ее вниз. Яхта с грохотом покатилась по склону, ударилась о площадку внизу и пропала из виду. Они с трудом удержались от ликующих криков. Небольшая награда за те опасности, которым они подвергались, но все же…

— Теперь эту, — сказал Грин. — Потом — всем бежать со всех ног, как от демонов Джилкейкана!

Помогая себе возгласами, они допихали судно до самого края склона и уже собирались с силами для последнего толчка, который отправит яхту в ее последнее путешествие, но в этот момент несколько дикарей, бегущих впереди без факелов, вырвались из леса. Грину было достаточно одного взгляда чтобы понять, что они отрезали путь к бегству остатку его отряда. Их было около десятка, но они превосходили беглецов не только численностью — это были крепкие мужчины. К тому же у них были копья, а его люди были вооружены только саблями.

Грин не тратил времени на размышления:

— Всем на борт, кроме Майрена и меня! — громко закричал он. — Не спорить! Быстро! Мы проедем через них! Ложитесь на палубу!

Женщины с громкими воплями полезли через низкие поручни на палубу. Как только взобралась последняя, землянин и Майрен уперлись плечами в корму и толкнули. Какое-то мгновение казалось, что их совместных усилий не хватит, что надо было бы всем вместе подтолкнуть судно поближе к склону, а уж потом забираться на борт.

— Они не успеют нам помочь! — прохрипел Грин. — Упирайся, Майрен, не жалей своего сала, толкай, черт тебя побери, толкай!

Ему показалось, что у него самого ломается ключица, что никогда в своей жизни он не встречал такого твердого и упрямого дерева. Ветроход, казалось, упорно не хотел двигаться с места, пока не явятся каннибалы — его любимая команда — чтобы спасти его. Ноги Грина дрожали от напряжения, а кишки, как ему казалось, извивались и тыкались в стенки живота в поисках слабого места, чтобы вырваться на волю, подальше от этого человека, подвергающего их такой нагрузке.

Воины внизу кричали на бегу, торопясь забраться на холм.

— Теперь или никогда! — выдохнул Грин.

Его лицо стало похоже на прозрачный сосуд с кровью, и он почувствовал, что еще секунда — и он буквально лопнет от напряжения. Но ветроход подался, скрипнул, простонал — или это стонал он сам? — и начал быстро набирать ход. Слишком быстро — пришлось бежать за ним вслед, хвататься за корму, подтягиваться и переваливаться через нее. И пока он делал все это, ему пришлось еще протягивать руку Майрену, который был не так скор на ноги.

Хорошо еще, что Эмра сохранила присутствие духа и, догадавшись ухватить. Майрена за плечо, помогла затащить его на палубу. Уже за поручнями он застонал от боли в ободранном о дерево брюхе, но мешочек с драгоценностями так и не бросил.

Леди Удача дезертировала с плеча Грина, когда он только начал толкать яхту. Теперь она тихо мяукала и прижималась к нему, напуганная трясущейся палубой и стучащими колесами судна, идущего под уклон. Он прижал ее к себе локтем, приподнялся на другом посмотреть, что происходит, и увидел копье, летящее прямо в него. Оно пролетело так близко, что он, казалось, почувствовал, как острое лезвие наконечника коснулось его. Но он тут же забыл об этом, потому что сразу же услышал женский крик. Голос был очень похож на голос Эмры. Он был так похож на голос Эмры, что Грин подумал, будто копье попало в нее, но у него уже не было времени поворачиваться и выяснять это. Один островитянин появился рядом с яхтой. А поскольку палуба находилась на уровне его груди, парень достаточно легко мог обозревать беглецов. Он отвел руку назад и метнул копье в Грина. Нет, не в него, а в Леди Удачу! Еще один воин, стоявший чуть дальше по склону, что-то закричал и тоже нацелился в кошку. Видимо, они больше не были табу на острове. Бывшие почитатели сочли, что тотем предал их и тем более заслуживает смерти.

Леди Удача вполне оправдала свое имя — ни одно из копий не причинило ей ни малейшего вреда. А через несколько секунд дикари остались стоять позади или лежать без сознания на колее там, где их сшибла яхта. Судно вихрем пронеслось по неровному склону, подпрыгнуло на каменистом шельфе и взлетело в воздух.

Грин распростерся на палубе, надеясь хоть отчасти смягчить удар от падения на равнину с высоты трех футов.

Каким-то образом он отделился от палубы, чуть повисел в воздухе, а потом увидел доски, летящие ему навстречу. Наступило короткое затмение, а потом Грин очнулся и понял, что встретился с палубой и эта встреча не прошла бесследно для его лица. Он убедился в этом, когда выплюнул два передних зуба. И все-таки боль отступила перед радостью спасения — остров удалялся по плоской долине Ксердимур, а его обитатели кричали и прыгали от ярости на берегу, не имея возможности преследовать беглецов. Их дом был на острове, и они вовсе не собирались лишаться его ради мщения.

— Надеюсь, завтра винги разделаются с вами, — пробормотал Грин. С трудом он встал на ноги и осмотрел оставшихся в живых из клана Эффениканов. Эмра не пострадала. Если она и кричала, то, скорее всего, от страха, когда копье пролетело над Грином. Копье это торчало в основании мачты, наконечник наполовину вонзился в дерево.

Грин перегнулся через борт и обследовал повреждения, вызванные падением с трехфутовой высоты. Одно из колес отвалилось, ось была погнута. Покачав головой, он сказал друзьям по несчастью:

— Этот ветроход свое отходил. Пойдем пешком. Найдем вторую посудину.

23

Две недели спустя яхта скользила по равнине при попутном ветре со скоростью миль двадцать в час. Было уже далеко за полдень и все, кроме рулевых, Эмры и Майрена, обедали. Они лакомились поджаренным мясом хубера, которого Грин подстрелил с палубы, а зажарен он был тут же, под навесом на полубаке. Недостатка в пище не было, несмотря на то, что яхта не была загружена продуктами. К счастью, дикари, во владении которых яхта была прежде, не потрудились забрать с нее несколько пистолей, бочонок пороха и мешочек дроби из кладовки. С таким огневым припасом Грин добывал достаточно оленей и хуберов, чтобы все были сыты. Эмра разнообразила их мясную диету травой, которая благодаря ее кулинарному искусству превращалась в довольно приличный салат. По временам, когда они приближались к зарослям деревьев, Грин останавливал яхту. Тогда они отправлялись собирать ягоды и корни, которые можно было отбить в кашицу, смешать с водой, замесить и запечь. В результате получалось что-то вроде хлеба.

Однажды травяной кот выскочил из-за дерева и бросился на Инзакс. Грин и Майрен выстрелили одновременно, сразив его в десяти ярдах от девочки. Травяные коты — похожие на гепардов существа с длинными сильными ногами, приспособленными для быстрого бега, были опасны для путешественников, лишь когда они покидали яхту. Коты могли бы запрыгивать и на яхту прямо на ходу, но никогда этого не делали. Иногда они сопровождали ветроход мили две, а потом с презрительным видом сворачивали в сторону.

Грин мог бы то же самое сказать о диких собаках. По размерам они не уступали травяным котам и бегали стаями от шести до двенадцати тварей. Зловещего вида, в шкурах с черно-серыми пятнами, с торчащими по-волчьи ушами и могучими челюстями, они, бывало, подбегали к самым колесам, завывая и обнажая свои страшные желтые клыки. Затем одной из них приходила в голову идея запрыгнуть на ветроход и попробовать, каковы ездоки на вкус. Обычно она так и делала, легко перелетая над поручнями. Обитатели яхты на лету встречали ее хорошо отработанным тычком копья или смертоносным ударом сабли. Правда, иногда путники промахивались, и ей удавалось приземлиться на палубу. Тогда приходилось снова бить зверюгу копьем и саблями, уже с большим успехом. Тело ее снова перелетало через борт и возвращалось к своим товарищам, многие из которых тогда останавливались и пировали над ним. Те, которые настойчиво продолжали преследование, тоже пытали счастья, прыгали на яхту, скалили зубы и рычали, стараясь запугать свою жертву до полного паралича и, бывало, достигали цели.

Никто не погиб от зубов диких собак, но почти у каждого были шрамы от них. Только Леди Удача умудрялась оставаться невредимой. Каждый раз, когда она слышала их отдаленный лай, она забиралась на мачту и не спускалась вниз, пока собаки не отставали.

В этот день их никто не тревожил. Все расслабились, болтали и с удовольствием жевали не слишком вкусное, но питательное мясо хубера. Майрен стоял на передней палубе, возился с секстаном. Секстан тоже нашли в кладовой вместе с несколькими картами Ксердимура. Хотя карты были составлены на языке, никому на борту не известном, Майрен мог их сравнить по памяти с картами, оставленными на «Птице Счастья». Он зачеркнул чужие названия и надписал свои на килкрзанском языке. Сделал он это по настоянию Грина, который не доверял способностям Майрена как переводчика и хотел читать карты сам. И не только это. Он заставил толстого купца обучить его и Эмру обращению с неуклюжим и сложным, но довольно точным секстаном.

Через несколько дней после того как Грин и его жена начали изучать навигационный инструмент, случилось происшествие, которое заставило Грина предпринять дополнительные меры для своей безопасности. Они с Майреном стояли на корме с пистолетами наготове, а Эмра тем временем направляла яхту к стайке хуберов. Они собирались применить обычный прием охоты: гнать стадо, пока какое-нибудь животное не выдохнется, чтобы его можно было легко подстрелить. Как только они приблизились к стремительно бегущему скакуну, Грин поднял свой пистолет. И тут он заметил, что Майрен тоже прицелился, но почему-то отступил назад. Переживая за каждый напрасно потраченный заряд дефицитного боеприпаса, Грин повернул голову. — сказать Майрену, чтобы тот не стрелял, если он, Грин, не промахнется, — и увидел, что дуло смотрит точно ему в голову. Он отдернул ее, ожидая, что она сейчас разлетится вдребезги, прежде чем он успеет что-нибудь сказать. Но Майрен, увидев его реакцию, опустил ствол и удивленно спросил, в чем дело. Грин не ответил. Вместо этого он взял у него из руки оружие и молча отнес в кладовую. Ни он, ни купец позднее не упоминали об этом инциденте. Майрен даже не спрашивал, почему ему не позволяют принимать участие в охотничьих вылазках с огнестрельным оружием. Это убедило Грина в том, что Майрен всерьез намеревался покончить с ним, а потом объявить, Что это произошло случайно.

Чтобы уберечься от дальнейших «случайностей», Грин сказал Эмре, чтобы она, если он однажды ночью упадет за борт, отправила следом за ним другого мужчину. Он не назвал имени, но упомянул пол, так что Майрен оставался единственным кандидатом, и не было сомнений, кто имелся в виду. Майрен после этого оставался таким же общительным, все время улыбался и шутил, но Грин временами замечал его нахмуренные брови и слишком задумчивое выражение на лице. При этом купец поглаживал то кинжал, то мешочек с драгоценностями, который хранил за пазухой. Грин имел основания предполагать, что он что-то приготовил на тот день, когда они прибудут в Эсторию.

И вот теперь, через две недели после того, как они покинули остров, Майрен делал обсервацию, а Грин ждал, когда он закончит, чтобы проверить его. Если его вычисления верны, они должны были находиться в двухстах милях к востоку от Эстории. Если им удастся сохранить среднюю скорость 25 миль в час, они смогут добраться до ветролома часов за восемь.

Толстый купец последний раз взглянул в окуляр своего инструмента и пошел в рубку, где у него хранились карты и таблицы. Грин взял у него секстан, сам провел обсервацию и сверил данные с теми, что получил Майрен.

— Выходит, — произнес Грин, показывая кончиком грифеля на небольшое малиновое пятнышко на карте, — мы должны через четыре часа увидеть этот остров.

— Да, — ответил Майрен. — Это старый ориентир. Он находится здесь, в сотне миль от Эстории, еще со времен моего прадедушки. Когда-то он был бродячим островом, но много лет назад перестал двигаться и с тех пор остается на одном месте. В этом нет ничего необычного. Каждый капитан знает, что эти неподвижные острова разбросаны по всему Ксердимуру. Время от времени мы наносим на карты новые красные отметки, когда удается остановить еще один бродячий остров. — Он помолчал, потом добавил фразу, от которой у Грина сердце забилось сильнее: — Необычно то, что этот остров остановился не сам собой. Его остановило колдовство эсторианцев, и с тех пор он удерживается на месте с помощью магии.

— Что ты имеешь в виду? — страстно спросил Грин.

Круглый глаз Майрена равнодушно взглянул на него.

— О чем ты спрашиваешь? Я имею в виду только то, что сказал, ничего больше.

— Я спрашиваю, какую магию они применили, чтобы остановить остров?

— Ну, они поставили несколько странных башен на его пути, а когда остров двинулся из ловушки назад, они установили еще несколько и преградили ему выход. Эти башни можно быстро передвигать, они катаются на хорошо смазанных колесах. Когда круг замкнут, остров не может сдвинуться с места. С тех пор он и не движется.

— Интересно… А откуда эсторианцы узнали, как останавливать острова? И если у них это так удачно получается, то почему они не останавливают остальные острова?

— Не знаю. Может, потому, что башни огромные, стоят дорого и передвигаются не так уж быстро. Наверное, эсторианцам невыгодно останавливать много островов. Что касается того, откуда они все это узнали, так, наверное, от своих предков. Это их пра-пра-пра-пра и еще несколько раз прадеды построили город посреди равнины, а чтобы защитить его от бродячих островов, окружили город такими башнями. Но на это ушло много дерева и времени, а потом они, наверное, потеряли к этому интерес.

Майрен показал на значок рядом с красным пятном.

— Этот символ означает, что на острове сооружено военное укрепление. Здесь стоит самый восточный гарнизон эсторианцев. Если мы окажемся в пределах его видимости, то обязаны будем там отметиться. Конечно, если желаешь избежать проверки на границе, можно свернуть на север или на юг и обогнуть крепость. Но тогда нам придется отмечаться у коменданта ветролома или даже города, а они довольно неприязненно относятся к тем капитанам, которые не отметили свои бумаги в форте Шимдуг, даже если судно такое маленькое и слабое, как это. Эсторианцы недоверчивый народ.

«Да, — подумал Грин. — И ты собираешься подогреть их подозрительность кое-какой информацией обо мне».

Он вышел из кубрика и в то же мгновение услышал, как его зовет Эмра со своего поста у штурвала.

— Остров на горизонте, — доложила она. — И множество блестящих белых объектов перед ним.

Грин воздержался от комментариев. Но ему трудно было спрятать свое возбуждение, возрастающее с каждым оборотом колес. Он ходил взад-вперед на палубе, останавливался, прикладывал ладонь к глазам и смотрел на высокие белые башни. Наконец, когда они подошли так близко, что Грин не мог ошибиться относительно размеров, контуров и некоторых деталей их любопытной архитектуры, он перестал сдерживать себя.

Он завопил от радости, чмокнул Эмру в щеку и заплясал по палубе, в то время как женщины с изумлением смотрели на него, дети хихикали, и все вместе прикидывали, не сошел ли он с ума.

— Космические корабли! Ракеты! — кричал он по-английски. — Десятки кораблей! Это экспедиция! Я спасен, спасен! Космические корабли! Космолеты! Звездолеты!

24

Это было впечатляющее зрелище: многочисленные конусы, уткнувшие носы в небо, а нижними стойками упирающиеся в мягкую почву! Их белый сверхпрочный металл блестел на солнце, ослепляя любого, кто смотрел на них. Они были великолепны, олицетворяя собой всю мудрость и искусство величайшей цивилизации в Галактике.

«Не удивительно, — подумал Грин, — что я пляшу от радости и кричу, а эти люди смотрят на меня как на сумасшедшего. Эмра со слезами на глазах качает головой и что-то шепчет про себя. Что они могут понимать в этом великолепии?»

В самом деле, что?

— Эй! — закричал Грин. — Эй! Я здесь! Землянин! Может быть, я выгляжу варваром с этими длинными волосами, густой бородой и в грязной одежде, но я — Алан Грин, землянин!

Ну конечно — они не могли услышать его на таком расстоянии, даже если кто-нибудь стоит рядом с кораблями на вахте. Но он не жалел легких и не боялся охрипнуть, кричал от избытка чувств во все горло.

Наконец Эмра прервала его.

— В чем дело, Алан? Тебя что, укусила Зеленая Птица Счастья, что иногда пролетает над этими долинами? Или Белая Птица Ужаса клюнула тебя, пока ты спал ночью на открытой палубе?

Грин умолк и спокойно посмотрел на нее. Может, сказать ей правду, раз он так близок к спасению? Он не боялся, что она или кто-нибудь другой помешают ему вступить в контакт с экспедицией; теперь его ничто не остановит. Его останавливало другое: ведь придется оставить ее. Мысль, что он должен будет причинить ей боль, угнетала его.

Он начал говорить по-английски, спохватился и перешел на ее язык.

— Эти корабли перенесли моих земляков через пространство между звездами. Я прибыл в этот мир в таком же корабле, в звездоходе, можно сказать. Мой корабль разбился, и я вынужден был остаться в этом… в твоем мире. Потом я услышал, что другой корабль приземлился возле Эстории и что король Рауссмиг посадил экипаж в тюрьму и собирается принести их в жертву на празднике Глаза Солнца. У меня было слишком мало времени, чтобы успеть сюда, прежде чем это случится, поэтому я уговорил Майрена взять меня с собой. Вот почему я покинул тебя…

Он умолк. Его остановило непонятное выражение на ее лице. В нем не было ни душевной боли, как он ожидал, ни дикой ярости, к которой тоже стоило быть готовым. Ничего подобного… она смотрела на него с жалостью.

— Бедный Алан, о чем ты говоришь?

Он показал на ряд звездолетов.

— Они с Земли, с моей родной планеты.

— Я не знаю, что ты называешь своей родной планетой, — все еще с жалостью ответила она, — но это никакие не звездоходы. Это просто башни, эсторианцы построили их тысячи лет назад.

— Ч-ч-что ты имеешь в виду?

Пораженный, он посмотрел на нее. Если это не звездолеты, он согласен до конца дней своих жевать паруса яхты. Да и колеса заодно.

Под легким ветерком яхта все ближе подходила к острову, а он стоял рядом с Эмрой и чувствовал, что взорвется на мелкие кусочки, если напряжение, овладевшее им, не найдет выхода. Наконец отдушина нашлась. Слезы заполнили его глаза, он закашлялся, в груди словно застрял огненный комок.

До чего же искусными были древние строители, создавшие башни! Опорные стойки, стабилизаторы, стремительные линии корпуса: все было выполнено точно, как у настоящего звездолета, который и послужил, наверное, моделью. Иного объяснения не было: такое невозможно объяснить простым совпадением.

— Не плачь, Алан, — произнесла Эмра. — Люди подумают, что ты слабак. Капитаны не плачут.

— Другие капитаны — может быть, но не я, — ответил Грин. Потом он повернулся и пошел вдоль корабля на корму, где его никто не мог увидеть, лег грудью на борт и затрясся от рыданий. Вдруг он почувствовал на своем плече чью-то руку.

— Алан, — ласково произнесла Эмра. — Скажи мне правду… Если бы это были корабли, на которых ты мог бы покинуть этот мир и путешествовать в небесах, ты взял бы меня с собой? Или я стала бы нехороша для тебя?

— Давай оставим этот разговор, — ответил он. — Я сейчас не могу. Кроме того, здесь нас слышат слишком много людей. Поговорим позднее, когда все уснут.

— Хорошо, Алан.

Она отпустила его плечо и оставила его одного, понимая, что сейчас он хочет именно этого. Мысленно он поблагодарил ее за это, потому что знал, чего ей стоит эта сдержанность. В любое другое время в подобной ситуации она бы швырнула в него чем-нибудь.

Чуть успокоившись, он сменил Майрена у штурвала. После этого у него стало слишком мало времени, чтобы думать о своем разочаровании. Пришлось писать докладную начальнику порта, рассказывать ему историю их путешествия, и заняло это несколько часов, потому что начальник потом позвал и других послушать занимательную историю. Они расспрашивали также Майрена и Эмру. Грин с интересом вслушивался в ответы купца, побаиваясь, как бы он не выложил свои подозрения, что Грин не тот, за кого себя выдаст. Но если у Майрена и были такие подозрения, он приберег их до прибытия в саму Эсторию. Все слушатели сошлись во мнении, что пусть даже матросы и рассказывают много небылиц, они никогда не слышали более интересных. Они настаивали на том, чтобы устроить банкет в честь Майрена и Грина. В результате Грин получил долгожданную ванну, стрижку и бритье. Но пришлось еще вынести бесконечное празднество, во время которого следовало сдерживать себя, чтобы не обидеть хозяев. К тому же его заставили участвовать в соревновании кто кого перепьет с молодыми офицерами форпоста. Его Страж мог переработать огромное количество пищи и алкоголя, так что Грин показался молодым воякам каким-то сверхчеловеком.

К полуночи последний воин, пьяный насмерть, уронил голову на стол, и Грин получил свободу передвижения. К несчастью, ему пришлось тащить на себе толстого купца. За стенами банкетного зала он нашел несколько мальчишек-рикш, толпящихся вокруг костра в ожидании настолько пьяных седоков, что они не боялись бы ни воров, ни духов. Он дал одному из них монету и приказал доставить Майрена на яхту.

— А сами вы, славный господин? Разве вы не поедете?

— Позднее, — ответил Грин, глядя на холмы поверх стены форта. — Я хочу пройтись, освежить голову.

Прежде чем рикши успели сказать хоть слово, он нырнул во тьму и скорым шагом двинулся в сторону высокого холма.

Через два часа он добрался до освещенного лунным светом ветролома, прошел мимо многочисленных судов, привязанных на ночь, и взобрался на свою яхту. Взглянув на палубу, он убедился, что все спят. Он тихо прошел мимо распростертых тел, лег рядом с Эмрой, заложил руки за голову и уставился на луну.

— Алан, — прошептала Эмра, — я думала, ты захочешь поговорить со мной сегодня ночью.

Он напрягся, но не повернул головы.

— Я и впрямь собирался, но солдаты задержали нас допоздна. Майрен добрался сюда?

— Да, минут за пять до тебя.

Он приподнялся на локте и вопросительно посмотрел на нее.

— Как?

— А что тебя удивляет?

— Только то, что он был пьян как свинья и храпел на весь Ксердимур. Жирный сын иззота! Должно быть, он притворялся! И наверное…

— Что «наверное»?

Грин пожал плечами.

— Не знаю.

Он не мог сказать ей, что Майрен, скорее всего, последовал за ним на холмы. И если это так, то он, должно быть, видел то, чего ему не следовало видеть.

Он поднялся и внимательно вгляделся в тела, лежащие на палубе. Майрен спал на одеяле позади штурвала. Или притворялся, что спал. Может быть, его следовало убить? Если Майрен выдаст его властям в Эстории…

Он сел и потрогал свой кинжал.

Эмра, должно быть, догадалась, о чем он думает, потому что произнесла:

— Почему ты хочешь убить его?

— Ты знаешь почему. Он вполне может отправить меня на костер.

Она со всхлипом вздохнула.

— Алан, это неправда! Ты не можешь быть демоном!

Для него это предположение было настолько смехотворным, что он даже не стал отвечать. Но ему все-таки стоило поспешить с ответом: он хорошо знал, как серьезно воспринимают эти люди такие вещи. Но он так самозабвенно перебирал способы опередить Майрена, что совершенно забыл об Эмре. До тех пор, пока сдавленные всхлипывания не вывели его из задумчивости.

— Не беспокойся, — сказал он, — они пока не собираются сжигать меня.

— Да, пока… — отвечала она, выдавливая каждое слово. — Мне все равно, демон ты или нет. Я люблю тебя и пойду в ад за тебя или с тобой.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что она и в самом деле считает его демоном, но для нее это не имеет значения. Или, вернее, она решила не принимать это во внимание. Какое самоотречение ради него! Она, как и каждый в этом мире, с детства росла в страхе и ужасе перед темными силами и готова была дать им отпор, если они вдруг появятся в человеческом облике. Какую пропасть ей пришлось преодолеть, чтобы избавиться от стереотипа в сознании! Выходит, ее подвиг был даже больше, чем преодоление пропасти между звездами.

— Эмра, — произнес он, глубоко тронутый, и наклонился, чтобы поцеловать ее.

К его удивлению, она отвернула лицо.

— Ты же знаешь, мои губы не изрыгают пламени, как говорится о демонах в легендах, — проговорил он полуобиженно-полужалостливо. — И душу твою я не высосу.

— Ты уже сделал это, — ответила она, по-прежнему не глядя ему в лицо.

— Ох, Эмра!

— Да. Именно так! Иначе почему бы я побежала за тобой, когда ты бросил меня и сбежал на «Птицу»? И почему я все еще хочу быть с тобой, хочу следовать за тобой, даже если эти башни превратятся в как-ты-там-назвал-их, и ты улетишь на небеса? Почему обыкновенная женщина должна хотеть этого? Скажи мне!

Она приподнялась на локте и повернулась к нему. Он едва узнавал ее, так искажены были черты ее лица, даже кожа казалась синевато-серой.

— Сотни раз во время этого похода я желала, чтобы ты погиб. Почему? Потому что тогда мне не надо бы было думать о времени, когда ты навеки покинешь этот мир, навеки покинешь меня! Но когда ты был в опасности, я тоже почти умирала и понимала, что на самом-то деле не хочу твоей смерти. С моей стороны это была просто оскорбленная гордость. И я не смогу перенести разлуки с тобой. Или того, что ты — представитель высшей расы, из людей, больше похожих на богов, чем на демонов! Ох, я не знаю, что и думать! Кто ты, дьявол или бог? Или просто необыкновенный человек, каких я еще не встречала? Я могу не обращать внимания на то, что твои раны заживают слишком быстро а шрамы исчезают. Но я не могла не заметить, что ты заранее знал: Эйга погибнет, если прикоснется к дьявольской стене на острове людоедов. Еще я заметила, что зубы, выбитые у тебя во время побега с острова, снова выросли. И еще: ты явно интересуешься демонами, что содержатся в тюрьме в Эстории. А…

— Не так громко, Эмра, — прервал он ее. — Ты всех разбудишь.

— Ладно, ладно. Лучше держаться тихоней и притвориться глупой. Но я не могу. Я не такой родилась. Так… так что ты собираешься делать, Алан?

— Делать? Делать?! — повторил он с отчаянием. — Боже, я должен так или иначе освободить этих двух бедных чертяк и сбежать на их корабле, чтобы вернуться домой.

— Чертяк? Так значит, они в самом деле демоны?

— О, нет! Это просто словечко такое. Я сказал «бедные чертяки», потому что они, наверное, уже испытали на себе все ужасы варварской тюрьмы. Не знаю, что хуже — попасть в руки каннибалов или испытать на себе милость священников этой гнусной планеты.

— Ты и вправду так о нас думаешь? Мы все грязные, кровожадные, вонючие дикари, да?

— О, нет. Не все, — ответил он. — Ты не из их числа, Эмра. По всем стандартам ты удивительная женщина.

— Тогда почему бы тебе?..

Она прикусила губу и снова отвернулась от него. Она не собиралась унижаться до просьбы взять ее с собой. Он сам должен предложить это. Грин не знал, что ей сказать, хотя и чувствовал, что ответ надо дать немедленно. У него просто не укладывалось в сознании, как она сможет приспособиться к земной цивилизации. Как приучить ее к тому, что, если кто-то не нравится тебе или не согласен с тобой, то не надо разрывать его на части. Или, если противник слишком могуч, чтобы самому справиться с ним, не надо посылать к нему наемного убийцу?

Как можно научить ее любить те же вещи, что и он: музыку, скульптуру, литературу чуждой для нее культуры? Она не сможет понять в ней того, что понимает он, потому что росла в совершенно другой среде. Она не поймет намеков, символов, игры слов, вплетенных в ткань повседневной жизни землян. Она будет чужой в его мире.

Конечно, на Земле хватало женщин и из колоний, которые имели свою собственную культуру. Но в этом случае была всего лишь небольшая разница во взглядах на жизнь. А все прочее совпадало, потому что они дышали одним воздухом и разговаривали на одном языке. А Эмра, желанная во всех отношениях, просто не сможет понять, как будут судить и рядить о ней те, с кем ей придется жить рядом.

Он взглянул на Эмру. Она отвернулась и, вроде бы, дышала легким сонным дыханием. Хотя Грин и сомневался, что она может так быстро уснуть, он решил принять все так, как оно выглядит. Он не станет отвечать ей сейчас, хотя и знает, что с наступлением утра глаза ее будут спрашивать о том же, пусть даже сама она будет молчать.

По крайней мере, любопытство ее было отвлечено от того, что он делал этой ночью. Одно это уже неплохо. Он хотел бы сохранить это в тайне до тех пор, пока не придет время действовать. А точнее, именно сохранение тайны обеспечивало возможность действовать. Он кое-что обнаружил этой ночью, и оно может послужить спасению, если он сумеет воспользоваться этим. «Вот в чем загвоздка», — как сказал однажды какой-то поэт. Пытаясь вспомнить, кто же именно это сказал, Грин уснул. Любимым его занятием было витать в облаках, когда окружающие оставляли его одного. Но вот в чем загвоздка — они не оставляли.

25

Вскоре после рассвета они поставили паруса, и яхта помчалась к Эстории, что лежала в сотне миль к западу. Дул крепкий ветер, миль тридцать пять в час, предвестник жестоких штормов, что будут гулять над Ксердимуром в дождливый сезон. Грин поставил все паруса и сам встал у штурвала. Управление оказалось не таким легким, как раньше, потому что обстановка осложнилась. За час он увидел не менее сорока самых разных ветроходов: от маленьких торговых корабликов, не больше его собственного, до огромных трехпалубных судов, что ходили на самой длинной линии Эстория — Батрим, сопровождающих совсем уж громадные купеческие суда, богато украшенные и с высокими кормовыми надстройками. А ближе к Эстории все чаще стали попадаться прогулочные яхты. К тому времени, как они увидели белые контуры городских башен, выстроившихся от горизонта до горизонта, Грин уже вспотел от напряжения: эти суденышки так и сновали перед ним.

Майрен произнес:

— Вся страна окружена этими белыми башнями и многочисленными крепостями в промежутках между ними. На равнине внутри этого круга у эсторианцев много богатых ферм. А сам город построен на трех бродячих островах, которые были укрощены с помощью магии много лет назад.

Грин поднял брови.

— В самом деле? А где снаряд, доставивший двух демонов с небес?

Майрен равнодушно посмотрел на землянина, хотя хорошо знал, что тот страстно интересуется так называемыми демонами.

— О, он стоит совсем рядом с дворцом самого короля, но не на этих холмах, а на равнине.

— Хм-м-м. Стало быть, незнакомцев сожгут во время праздника Глаза Солнца?

— Если они доживут до праздника, то да.

Грину не понравилась мысль об их возможной смерти. Но если так случится — все его проблемы решатся разом: он останется на этой планете и постарается устроиться получше.

Тут следовало отметить одну вещь. Если иметь своей женой Эмру, такой исход окажется не таким уж мрачным. С ней было так интересно, что время летело незаметно даже на этой варварской планете. В таком случае, почему бы не взять ее на Землю, если выпадет такой шанс? Где бы он не оказывался, она была рядом, в водовороте событий. И она только начала открывать в себе неизведанные глубины. Дать ей образование… и какая яркая личность из нее получится!

«Что с тобой, Грин? — сказал он сам себе. — У тебя семь пятниц на неделе? Физическая работа тебе по плечу, а как доходит до душевных мук, тут ты слабак. Почему?..»

— Смотри! — закричал Майрен, и Грин круто положил штурвал вправо, чтобы избежать столкновения с маленьким грузовым судном. Капитан, стоящий на передней палубе рядом со своим рулевым, перегнулся через поручень, погрозил Грину кулаком и выругался. Грин в ответ тоже облаял его, но после этого уже не позволял себе думать об Эмре, пока не загнал ветроход за ветролом.

Остаток дня прошел в препирательствах с портовыми чиновниками. К счастью, у Грина было письмо от коменданта острова-крепости. В нем объяснялось, почему ему пришлось завладеть иностранным судном и была рекомендация принять его в эсторианский флот, если он того пожелает. И все равно ему пришлось так много раз пересказывать свои приключения восхищенным и удивительно легковерным слушателям, что стемнело, прежде чем он смог освободиться. За стенами таможенного здания его ждал Гризкветр.

— А где твоя мама? — спросил Грин.

— О, она знала, что тебя задержат надолго, поэтому пошла подыскать комнату в гостинице. Во время праздника это очень трудно, почти невозможно. Но ты же знаешь маму, — подмигнул Гризкветр. — Она всегда находит все, что ей надо.

— Да, боюсь, что так оно и есть. Ну, и где же эта гостиница?

— К ней придется идти через весь город, но зато из нее видно стену, построенную вокруг корабля демонов.

— Прекрасно! Но в том конце города, наверное, в два раза труднее снять комнату. Как ей это удалось?

— Она заплатила владельцу гостиницы в три раза больше обычной платы и без того довольно высокой. Тот нашел повод поссориться с человеком, который заказал ее раньше, выгнал его и отдал комнату нам!

— И где же она взяла такие деньги?

— Она продала рубин ювелиру, лавка которого рядом с ветроломом. По-моему, он — гад и не заплатил маме всего, что стоит камень.

— Ладно, а где она взяла этот рубин?

Гризкветр кривовато, но с восхищением ухмыльнулся.

— Ну, мне кажется… один толстый одноглазый купец, не стану называть его, не досчитается одного-двух рубинов в кошельке, который он прячет под рубашкой.

— Да, могу себе представить… Но возникает вопрос, как она заполучила эти камни? Майрен скорее потеряет кварту крови, чем один из своих драгоценных камней. И заметит пропажу камня еще скорее, чем потерю крови.

Гризкветр задумался.

— Я… я правда не знаю. Мама не сказала. — Потом он расцвел улыбкой и добавил: — Но я хотел бы знать, как она сделала это! Может быть, она научит и меня когда-нибудь.

— Кажется, нам обоим есть чему поучиться у нее, — вздохнул Грин. — Я у нее в неоплатном и вечном долгу. Давай позовем рикшу и посмотрим, что за жилье она подыскала.

Когда они уселись на сиденья с высокими спинками и два человека, запряженные в коляску, начали свой трудный путь по переполненным улицам, Грин спросил:

— Ты не знаешь, где сейчас Майрен?

— Приблизительно. В порту его тоже расспрашивали, и он объяснял, что случилось с его ветроходом. Потом он позвал рикшу и поспешно уехал вместе с каким-то военным. Не с флотским. Это был воин из дворца, один из солдат Королевской Гвардии.

Грин почувствовал холодок в животе.

— Так быстро? Скажи-ка, он знает, где мы остановились?

— Нет. Когда я увидел, что он выходит из таможни, то спрятался за тюком хлопка. Мама посоветовала мне не попадаться ему на глаза. Она объяснила, насколько он продажен и как тебя ненавидит, потому что именно тебя считает виновником своих несчастий.

— И это еще не все, — ответил Грин.

Он замолчал и задумался, рассеянно глядя на толпу. В городе было много иностранцев, матросов из земель, граничащих с Ксердимуром, пилигримов — последователей древнего культа Богини-Рыбы, пришедших на праздник, но большинство в толпе составляли, конечно, эсторианцы. Они отличались довольно высоким ростом, голубоглазые и зеленоглазые, с большими носами и толстыми губами; волосы у них были рыжими или каштановыми. Они говорили на гортанном сложном языке, носили широкополые шляпы в форме раскрытого зонтика, на них были рубашки с узкими воротничками и фальшивыми галстуками, штанины брюк тесно прилегали к ноге до колен, а выше раздувались гофрированными шарами. Небольшие колокольчики звякали у них на лодыжках, женщины ходили с тонкими тросточками, и у всех на щеках был и татуировки: рыбки, звездочки или контуры башен, похожих на ракеты.

На длинных, узких и извилистых улочках было множество магазинчиков, изобилующих разнообразными товарами. Разглядывая их, Грин поражался, насколько они привлекательны. Повсюду продавались брелки и амулеты в форме башенок, копии больших башен, окружающих город. На Земле их назвали бы игрушечными космическими кораблями. Он купил одну. Она была из дерева, около семи дюймов длиной, покрашена белой краской. Хорошо были воспроизведены стабилизаторы и посадочные опоры, убирающиеся при полете, но не было ни одной из мелких деталей, которые бы непременно присутствовали в игрушке на Земле. Не было отверстия в корме. Отсутствовало сопло, не было ни намека на люки, разнообразные дополнительные механизмы и датчики.

Он отдал игрушку Гризкветру и откинулся назад, чтобы еще подумать. Амулет разочаровал его, чего, собственно, и следовало ожидать. Если сначала эти модели изготавливались со всеми подробностями, то по истечении тысячелетий детали утратились или редуцировались до неопределенных символических изображений. Время съедает частности.

Он подивился, каким образом такие амулеты сохранились до нынешних дней, ведь прошло не меньше двадцати тысяч лет с тех пор, как их прототипы, настоящие звездолеты, исчезли, а человек деградировал до варварства. Но почему это произошло здесь, а на других планетах — и на Земле в том числе — ничего подобного не случилось?

Вдруг коляска остановилась.

— Процессия священников идет во дворец короля. Там они всю ночь будут читать молитвы, заклиная демона, — объяснил один из рикш, зевнул и почесался. — Думаю, он будет превосходно гореть, раз священники предсказали, что солнце будет в этот день светить ярко. Им трудно ошибиться: за тысячу лет не случалось, чтобы солнце не палило в Праздничный День.

Грин вцепился в подлокотники, подался вперед и спросил:

— Демон? Ты, наверное, имеешь в виду обоих демонов, не так ли? Разве их не двое?

— О, да! Сперва было двое, но один умер пару дней назад. Повесился, как я слышал, но не могу сказать точно, потому что священники не говорят подробностей. Святейшие не дают демонам спуску.

— Демонам? — вмешался Гризкветр, недоверчиво хмыкнув. — Разве то, что один убил себя, не доказывает их невиновность? Каждый ведь знает — демоны не могут убивать себя.

— Все так, мой юный друг, — ответил местный таксист. — Священники признали свою ошибку. Они искренне сожалеют… так они говорят.

— Тогда им следовало бы освободить второго человека?

— Ну, нет. Ведь именно он может оказаться демоном. Завтра в полдень пленника приведут под Глаз Солнца, и там он встретит смерть, единственно возможную для демонов. Ибо сказано: «Огнем он был рожден, от огня и погибнет». Глава двадцатая, стих шестьдесят второй. Примерно так говорил на вчерашней службе Верховный Обвинитель. Сам я читаю мало — слишком устаю, зарабатывая на жизнь своими ногами, загоняю себя в гроб, чтобы жена и дети могли сытно поесть и не ходили раздетыми.

Грин едва слушал болтливого рикшу, так поражен он был новостью. Неужели он опоздал? Что, если человек, который погиб, был пилотом, а другой не умеет управлять кораблем?

Весь оставшийся путь он провел в таких мрачных раздумьях, что почти не видел ни одной из достопримечательностей, на которые указывал ему Гризкветр. Но он приподнялся, когда мальчик сказал:

— Посмотри, папа! Там, на вершине холма, королевский дворец! А за ним — корабль демонов. Отсюда его не увидишь. Но завтра во время праздника можно будет посмотреть.

— Как ты можешь быть таким бессердечным! — возмутился Грин, но внимательно посмотрел на огромное мраморное сооружение, что раскинулось на верхней части холма. Где-то под ним, забитое грязью и забытое, может находиться точно такое же оборудование, что и на острове каннибалов. Прошлой ночью, когда Майрен шпионил за ним, он нашел его в крепости Шимдуг.

Дворец выглядел довольно красивым, даже романтичным в красноватом зареве солнца, заходящего прямо за его стенами. Возможно, все это выглядело бы иначе в беспощадном свете дня, когда грязь и мусор не спрятаны в тени.

Район, в котором Эмра сняла комнату, когда-то был богатым и престижным, но пришел в запустение, когда аристократы почему-то выехали из него. Гостиница, перед которой остановился рикша, была трехэтажным нагромождением гранитных булыжников. Огромную крытую веранду поддерживали колонны, сделанные в виде Рыбной Богини. Грин не мог не восхититься зданием, несмотря на свое плохое настроение, потому что понял, какие огромные средства вложены в его строительство. Гранит, наверное, доставляли через Ксердимур на ветроходах, ведь поблизости каменоломен не было. Он представил себе стоимость номера в такой гостинице и прикинул, сколько заплатила Эмра, если дала в три раза больше обычного. Одно можно было точно сказать про нее: когда она путешествует, она действует в своем стиле.

Кариатиды в образе Рыбной Богини тоже заинтересовали Грина, и он внимательно рассмотрел их при свете факелов, которые держали слуги. Культ богини означал, что эсторианцы мигрировали в центр бескрайней равнины с океанского побережья и построили здесь величественный город. Удачное расположение превратило город в центр торговли для всех стран, граничащих с Ксердимуром.

Грина занимал вопрос, случайно ли они привезли с собой амулеты в форме космического корабля? И случайно ли они обнаружили, что башни, копирующие амулеты, останавливают бродячие острова? Каков бы ни был ответ, он таился в глубине веков.

— Пойдем быстрее, — потянул его за руку Гризкветр. — У мамы для тебя сюрприз, но не говори ей, что я тебе уже рассказал.

— Это хорошо, — рассеянно произнес Грин, мысленно возвращаясь к смерти землянина.

Почему ему все время приходится быть в неведении, почему он постоянно вынужден импровизировать, всегда искать выход в полной тьме, даже не предполагая, что его ждет и что придется делать? Хоть бы один день мира и надежности!

— Папа!

— Что, случилось? — рассеянно спросил Грин, останавливаясь на полпути к ступенькам веранды.

Внезапно что-то небольшое и черное метнулось в его сторону и мигом очутилось у него на плече.

— Леди Удача, ты чего дрожишь?

— Лучше беги, папа! — подтолкнул его Гризкветр. — Майрен выходит из дверей! И солдаты с ним! Мама-а-а!

Грин все понял, увидев Эмру, Инзакс и детей, идущих в сопровождении охранников. Он отвернулся и произнес тихо, но отчетливо:

— Повернись к ним спиной! Не оглядывайся! Мы достаточно далеко и в темноте. Они могут не узнать нас, особенно в этой толпе!

Минуту спустя он, мальчик и кошка выглядывали из-за угла большого здания. Они увидели, как солдаты подозвали рикшу и усадили туда арестованных. Потом все трое последовали за удаляющимся экипажем.

— Их… их посадят в Башню Травяного Кота, — произнес мальчик, дрожа от ярости. — У-у, этот подлый Майрен! Толстый старый дьявол! Это он объявил маму ведьмой! Я знаю, знаю!

— Он не ее объявил, — произнес Грин, — а меня. А она виновата в том, что помогала мне. Ну, ладно, мы хоть знаем, где они сейчас.

— Майрен и солдаты возвращаются в гостиницу.

— Хотят устроить засаду на нас, — сквозь зубы процедил Грин. — Им придется долго ждать. Ладно, пойдем. Вначале — первоочередные дела. Мы купим билет, чтобы посмотреть на корабль демонов. Мне нужно посмотреть, что это за модель, где что находится и так далее. К счастью, у меня есть деньги, хоть и последние. У тебя есть сколько-нибудь?

— Десять аксаров.

— Немного, но на рикшу до ветролома хватит.

В кассе Грин купил два билета и прошел с Гризкветром вверх по лестнице. Там, на платформе под деревянным навесом стояла небольшая толпа любопытных, желающих еще до праздника увидеть железный ящик демонов. Завтра ворота откроются для массы людей, которые смогут усесться на деревянных скамейках, расставленных амфитеатром поблизости от корабля.

Корабль был двухместным разведывательным судном земного флота. Острым носом он целился в небо, кормой сидел на восьми опорах движителей и сверкал в лунном свете. Флотская эмблема — зеленый глобус, пересеченный ракетой и оливковой ветвью, — была едва видна в тени, но Грин все же смог разглядеть ее. Он почувствовал ностальгическую боль в груди.

— Эх, совсем рядом и так далеко, — пробормотал он. — Даже если завладеть им, что толку? А может, в живых остался именно навигатор? Тогда он сможет поднять его с планеты в космос, а там уж мы как-нибудь доберемся до дому на фотонной тяге.

Даже для самого себя это звучало не слишком убедительно: он знал беспредельность космоса и сложность астроматематических расчетов. К тому же, не было гарантии, что землянин окажется хотя бы навигатором. У него могла быть любая другая флотская специальность, он мог и вообще быть штатским лицом, оказавшимся на военном корабле по какой-то служебной надобности. А ведь была еще вероятность, что корабль совершил здесь вынужденную посадку из-за какой-нибудь неисправности и не сможет подняться даже с полным экипажем. Кстати, это было наиболее вероятное объяснение.

Грин вздохнул и повернулся к мальчику:

— Может быть, все окажется напрасным, но мы не можем ждать сложа руки. Пошли в порт.

— Что мы будем там делать? — спросил Гризкветр, когда они спустились по лестнице на несколько шагов.

— Ну, конечно, мы не вернемся на яхту, — ответил Грин. — Там нас ждут солдаты короля. Нет, мы двинем в другой район ветролома. Кража ветрохода — не слишком тяжкая добавка к обвинениям, что уже взвалили на нас.

Глаза мальчишки полезли на лоб:

— Для чего он нам нужен?

— Нам надо вернуться в крепость-остров Шимдуг.

— Что?! Да он же в сотне миль отсюда!

— Да, я знаю. К тому же и скорость будет не слишком большая: из-за встречного ветра придется идти галсами. Путь туда отнимет у нас много времени, но делать нечего, мы должны попасть туда.

— Раз ты говоришь, что так надо, значит так тому и быть. Я верю тебе. Но что нам надо на Шимдуге?

— Не на нем, а в нем.

Гризкветр был сообразительным парнем. Он помолчал минуту — Грину даже почудилось, что он слышит, как переключаются шестеренки в его мозгу, — затем сказал:

— На Шимдуге должна быть такая же пещера, как на острове людоедов. И ты, должно быть, ходил туда в ночь нашего прибытия на остров. Я слышал ваш с мамой разговор про то, что Майрен следил за тобой. — Гризкветр подождал немного, затем продолжил: — Если там есть вход в пещеру, почему же туда никто не заходит?

— Потому что священники объявили его табу для всех без исключения. Это было сделано так давно, что они, наверное, и сами забыли, почему наложили запрет на посещение пещеры. Но исторические события нетрудно восстановить. Когда-то, очевидно, остров заселяли каннибалы. Когда эсторианцы захватили остров, они уничтожили аборигенов. Они выяснили, что пещера — святое место для дикарей. И, считая, что там гнездятся демоны, неведомые силы зла — а доля истины в этом есть, — они построили вокруг этого места стену и установили статую Богини-Рыбы, глядящую в сторону обиталища демонов. В руках у нее символ магической власти, который не позволяет злым силам вырваться на волю. Этот символ, конечно же, все тот же амулет, что продается на улицах Эстории, а его увеличенные копии окружают страну и остров Шимдуг. Он похож на космический корабль, что находится неподалеку от королевского дворца.

Грин подозвал рикшу и продолжил свое объяснение по пути через все еще многолюдные улочки. Вокруг было так шумно, что можно было совершенно спокойно вести тайную беседу, но он на всякий случай понизил голос. К тому времени, когда они добрались до северной части ветролома, Грин рассказал мальчику все, что считал нужным. А если их рейд в Шимдуг увенчается успехом, можно будет объяснить ему и остальное.

Больше всего его занимал вопрос, как найти подходящее транспортное средство. К счастью, они почти сразу нашли прелестную маленькую яхту со стремительными обводами корпуса и высокой мачтой. Должно быть, судно принадлежало богатому человеку, потому что сторож сидел рядом с ней, у костра, а не в своей сторожке. Грин подошел к нему, а когда парень приподнялся, настороженно сжимая копье, ударил его а подбородок и почти одновременно — правой рукой в солнечное сплетение. Гризкветр завершил дело ударом по голове длинной трубой, что он подобрал с земли. Грин опустошил мешок с пожитками сторожа и обрадовался, обнаружив несколько монет солидного достоинства.

— Может быть, это все его средства, — произнес он. — Мне жаль, что приходится грабить его, но нам позарез нужны деньги. Гризкветр, помнишь тех рабов, что пили и играли в карты в гостинице «Полосатая обезьяна»? Беги к ним и пообещай шесть данкенов, если они согласятся вытянуть нас из-за ветролома. Скажи, что мы платим так много, потому что уже очень поздно. И за молчание.

Мальчик улыбнулся и убежал. Грин затащил бессознательное тело часового за угол хижины, связал его и сунул в рот кляп.

Гризкветр вернулся с шестерыми могучими мужиками навеселе. Поначалу Грин попытался уговорить их не шуметь, но потом решил, что все будет выглядеть естественнее, если они будут болтать в свое удовольствие. В эту ночь над городом витала атмосфера праздника, и немало яхт собиралось выйти на прогулку под луной.

Уже за пределами ветролома Грин отдал рабам обещанные деньги и крикнул: «Повеселитесь вволю!», а про себя подумал: «Потому что завтрашний день может оказаться последним для вас». Он уже представлял, что может случиться, если он благополучно завершит сегодняшнее предприятие. Не говоря уже о том, какие силы он может выпустить на свободу. Как он и говорил мальчишке, в глубине острова Шимдуг пленены дьявольские силы.

26

Уже перед рассветом яхта скользила с внешней стороны высоких каменных стен на северной стороне острова. Грин убрал паруса, и яхта, теряя ход, пошла вдоль стены, почти царапая ее. Как только она остановилась, Грин сунул Леди Удачу в мешок, привязал его к поясу и сказал ей, чтобы сидела тихо. Затем он стал карабкаться по перекладинам, прибитым к мачте. Мальчишка полез за ним, и вскоре оба они очутились на рее. Грин привязал к ней веревку и спустился на другую сторону стены. Когда и мальчишка встал рядом, они немного подождали, тревожно прислушиваясь, готовые бежать при малейшем признаке тревоги. Но все было спокойно.

Большая луна, хотя и спустилась почти к самому горизонту, светила достаточно ярко, так что плутать не пришлось. Грин держал путь между холмами, петлистым маршрутом приближаясь к самому высокому. Дважды он останавливался и предупреждал Гризкветра о башенках с часовыми. Кошка, похоже, тоже понимала, что надо помалкивать: глаза ее вспыхивали, зубы поблескивали, но пасть она раскрывала беззвучно.

Они видели костры стражи, слышали голоса, но их самих никто не замечал. Вряд ли кто из часовых по-настоящему стоял на страже, потому что они думали, что человек в здравом уме не станет бродить впотьмах, где, как известно, злые духи и привидения ждут глупых смертных. Перед тем, как двинуться вверх по склону центрального холма, Грин прошептал:

— Этот остров очень похож на тот, первый. Мне кажется, все эти острова более или менее похожи друг на друга. Все сконструированы на квадратном основании со стороной в полторы мили из какого-то сверхпрочного металла. На всех достаточно камней, почвы, деревьев и прочей растительности, где нашла укрытие всякая живность. Наверное, первые строители устраивали такой ландшафт просто для красоты: ведь голый металл с несколькими металлическими конструкциями и блоками на них выглядит не слишком привлекательно и, к тому же, слепит глаза в солнечную погоду.

— Угу, — не совсем уверенно ответил мальчик.

— Ты знаешь, оказывается, я был прав, когда в шутку назвал бродячий остров огромной газонокосилкой.

— Как это?

— Вначале их было гораздо больше, чем сейчас. Их хватало для того, чтобы держать обширную равнину в полном порядке: стричь траву, ограничивать разрастание леса и тому подобное. Но с тех пор, как не стало обслуживающего персонала, они останавливались один за другим, и теперь их не больше сотни. Хотя я не знаю точно… может быть и больше. Наверное, когда один из островов ломался или переставал по какой-либо причине двигаться, его ликвидировал другой, все еще работающий остров.

— Ликвидировал?

— Да. Я абсолютно уверен, что острова не только стригут траву, но и очищают равнину от обломков и прочих посторонних предметов, которые могут на ней появиться. А погибший остров — такой же посторонний прёдмет.

— Может быть, я когда-нибудь и пойму, о чем ты говоришь, папа, — тихим голосом отозвался Гризкветр. — Я, наверное, ужасно глупый.

— Вовсе нет. Ты все узнаешь со временем. Это я должен был сразу догадаться, что они из себя представляют. Сразу, как только услышал рассказы матросов. Помнишь, как они рассказывали про большую яму от метеорита? И как кто-то таинственный засыпал ее и укрыл дерном? И еще: ведь потерпевшие крушение ветроходы обычно исчезали до последнего болта, не оставалось даже скелетов погибших людей. А есть еще легенда о Сэмдру Портном, ставшем Матросом, и о том, что он нашел в металлической пещере внутри острова. Большой белый глаз, через который он видел все, что было вокруг острова. И другие вещи. Они вовсе не принадлежали волшебнику, как говорится в сказках. Любой землянин сразу же узнал бы телевизор, радар и другие приборы.

— Расскажи еще.

— Потом, когда мы перелезем через это препятствие.

Грин остановился перед барьером из камней футов сорока высотой, нагроможденных на верхушку холма. Раньше через него было бы трудно перебраться, но сейчас кладка местами уже разрушилась, да и матерые виноградные лозы тянулись до самого верха.

— Лезь за мной. Я хорошо помню путь туда.

Грин запрыгнул на маленький выступ, ухватился за толстую лозу и подтянулся до следующей опоры. Мальчик уверенно карабкался за ним. Тяжело дыша, они добрались до верха, где немного отдохнули и вытерли кровь с исцарапанных рук. Одна только кошка, похоже, не испытывала ни малейшего неудобства. Грин молча указал на статую Рыбной Богини внизу. Она стояла к ним спиной и протягивала руку с амулетом в сторону входа в пещеру.

Гризкветр, кажется, заволновался. Как и все его соотечественники, он панически боялся сверхъестественного. Это место — отгороженное стеной, выглядевшее таким древним, имеющее все признаки табу, явно овеянное страшными легендами о демонах и сердитых богах — подавляло его. Зато отцу все силы зла были явно безразличны.

— Жалко, что Майрен не поперся за мной сюда, а остался внизу. С его животом он не сумел бы за мной угнаться, свалился бы отсюда, как большой толстый жук, со стены и расшибся. Вот было бы зрелище. Он не видел всего, но одно то, что я посмел забраться в запретное место — достаточный повод, чтобы проклясть меня. Мне следовало перерезать ему глотку, когда Эмра сказала, что он шпионил за мной. Но я не смог сделать этого, не имея неопровержимого доказательства его предательства. Да и вряд ли я убил бы его так хладнокровно, я слишком цивилизован для этого.

— Надо было сказать про свои подозрения мне, — сказал Гризкветр. — Я бы с легкой душой воткнул кинжал ему под ребро.

— Не сомневаюсь… так бы поступила и твоя мать. Ну, двинулись вниз.

Он подал пример: перебросил ноги через край стены и начал осторожно спускаться. Спуск всегда намного сложнее подъема, но он не стал говорить этого мальчику. К тому времени, когда он поймет это, они уже будут внизу, да и вряд ли парень трясется больше, чем он сам. Сорок футов — солидная высота, особенно если смотришь сверху вниз, да еще при лунном свете.

— Второй раз я лезу здесь и, клянусь, мне не хватит духа сделать это в третий раз, — вымолвил Грин.

— Но нам же надо будет лезть обратно?

— О, мы, конечно, преодолеем эту стену, но тогда она не покажется нам такой высокой, — с таинственным видом ответил Грин.

— Почему?

— Ну, я надеюсь — эти камни рухнут. Этого не миновать, — если мы выполним задуманное.

Он взял за руку вконец сбитого с толку мальчугана и провел его мимо холодной молчаливой статуи ко входу в пещеру.

— Можно было бы зажечь огонь, но тащить на стену еще и факелы слишком неудобно, — посетовал Грин. — Придется пробираться в темноте до комнаты, в которой загорается свет.

«Странно, почему этот проход не освещается? — подумал он. — Или этот коридор пристроили варвары, когда жили на острове, чтобы продвигаться в „святая святых“ сквозь тьму? Наверное, так оно и было. Дикари придумали такой проход, чтобы вновь посвящаемый в таинства религии мог проходить сквозь тьму в буквальном и переносном смысле и выходить к свету, что соединял оба мира. Кто знает? Теперь можно только предполагать. Но я воспользуюсь тем, что мне уже известно».

Грин решительно стиснул зубы.

Почва под ногами сменилась металлом. Они завернули за угол и оказались в точно таком же помещении, как на людоедском острове. Только здесь оно не было пустым: посреди него лицом вниз лежал скелет человека. В затылке зияло большое отверстие.

— Может быть, он лежит здесь тысячу или даже больше лет, — предположил Грин. — Хотел бы я знать его судьбу… Но теперь это невозможно выяснить.

— Ты думаешь, Богиня убила его?

— Нет. И не демоны. Его сразила рука человека, мой мальчик. Если ты попытаешься объяснить чью-то жестокую смерть, не ищи ее причин в сверхъестественном. В человеческом сердце достаточно дряни, чтобы оправдать любое злодейство.

В третьем помещении Грин сказал:

— Здесь нет стены из пыли, что могла бы остановить нас. Ионизирующий заряд здесь сохранился. Видишь, как чисто кругом. Ага, вот и дверь! Перед нами вход!

— Дверь? — изумился Гризкветр. — Я вижу только сплошную стену.

— Я вижу то же самое, — подтвердил Грин. — И ничего бы больше не увидел, если бы не сказка о Сэмдру.

— Ой, подожди, дай я скажу, как ты войдешь! — возбужденно воскликнул мальчик. — Я знаю, что ты собираешься сделать: встать перед стеной и начертить рукой такой знак… Он нарисовал на холодной белой поверхности металла приблизительный контур ракеты. — И стена отодвинется… Ой, смотри!

Часть стены сдвинулась и бесшумно скользнула в сторону, открывая дверной проем.

— Да, в тот раз я вспомнил историю о Сэмдру, и, хотя смешно было надеяться на сказочный результат, я сделал то же, что и он. Помнишь, как людоеды гнались за ним, а он забежал в пещеру и оказался перед такой же сплошной стеной. Чтобы защитить себя от злых духов, которые, как он думал, живут в пещере, он сделал знак, не дающий злым силам двигаться с места. Стена отодвинулась, он вошел в обиталище колдуна, а каннибалы остались несолоно хлебавши. И вот, ты в точности повторил все его действия, и они оказались эквивалентны приказу «Сезам, откройся!»

— Чего?

— Неважно. Ясно, что древние специалисты из команды техобслуживания открывали дверь таким образом, равно как и другими способами. А если так, то они, очевидно, ремонтировали и корабли, что приземлялись здесь. Возможно, знак ракеты был тайным символом их гильдии. Не знаю точно, но выглядит это убедительно.

Не обращая больше внимания на хлынувший из мальчишки поток вопросов, Грин вошел в большую комнату. Она оказалась не так уж заставлена оборудованием, как ему показалось, когда он впервые входил сюда. Здесь находились четыре двигателя или их источники питания, укрытые угловатыми металлическими кожухами. В центре стояло кресло, перед ним — панель управления. На панели было шесть телеэкранов, несколько осциллографов и других циферблатов, о назначении которых он не смог догадаться. Но рукоятки управления на подлокотниках кресла выглядели не слишком сложными.

— Единственная сложность в том, — объяснил Грин, —  что я не знаю, где находится общий выключатель. Я пробовал найти его в ту ночь, но так и не нашел. Наверное, он так просто устроен, что я почувствую себя круглым дураком, когда все же найду его.

Он подергал рукоятки, встроенные в подлокотники, но тщетно.

— Эта неудача — главная причина, почему я вернулся на яхту и отправился в Эсторию. Конечно, мне нужно было туда попасть и затем, чтобы выяснить ситуацию и выработать план действий. Может быть, если бы я остался здесь и двинулся бы на город вслепую, дела пошли бы лучше. По крайней мере, твоя мать не попала бы в тюрьму, и нам не надо было бы сейчас думать, как ее выручить.

Он поднялся с кресла и начал расхаживать по рубке.

— Вот ведь ирония судьбы! Так далеко продвинуться и застрять на финише! Но что еще я могу сделать? Стоит мне решить эту проблему — и я непобедим и всемогущ. Эта штука должна заработать немедленно. Понятно, что кольцо башен парализовало ее действия. Но если здесь перегорел лишь предохранитель, если электронный мозг пришел в расстройство или просто отключился, то должен же быть какой-то признак, что эта машина готова к действию.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Гризкветр. — Как это остров может быть парализованным?

Грин остановился и показал на радарные экраны.

— Видишь это? Здесь должны двигаться всякие черточки, точки или дуги. Они обрисовывают контуры предметов, находящихся в непосредственной близости от острова, а также рельеф местности. В древности, когда здесь приземлялись настоящие ракеты, а не их макеты, остров обходил их стороной. Одно из его предназначений — поддерживать порядок на посадочных площадках, уничтожать мусор. Он удалял с поверхности все, что не должно было там находиться. Вот почему они теперь налетают на ветроходы, разрушают их и уничтожают все, что попадает под основание острова. В этом и кроется разгадка того, почему остров останавливается в кольце башен. Радар определяет, что круг замкнут, и поскольку остров не может уничтожить предмет в форме ракеты, то он остается без движения, пока совсем не выйдет из строя или не будут убраны препятствия. Само собой разумеется, он работает автоматически. Но должно быть и ручное управление на случай каких-либо специальных работ или при перемещении в какое-нибудь другое место, куда он обычно не добирается в автоматическом режиме. По всей вероятности, вот эти рычажки и есть ручное управление. Возникает вопрос, включаются ли приборы через определенные интервалы времени, чтобы проверить, не исчезло ли препятствие? Если это так, то неизвестно, сколько мы можем прождать здесь до следующего включения. Нам просто нельзя ждать!

Он страшно мучился. Пока тело и сознание были заняты делом, он чувствовал себя лучше. Но как только приходилось ждать перед каким-нибудь непреодолимым барьером или явно неразрешимой проблемой, он терялся. Ему не хватало терпения.

Леди Удача зашевелилась. Ей надоело быть пленницей в поясном мешке Грина, и она почувствовала, что была паинькой уже достаточно долго. Грин рассеяно вытащил ее и поставил на панель перед собой. Она потянулась, зевнула, пригладила языком шерсть и пошла переступать лапками по панели управления. Поднятый хвост мотался взад-вперед, и его кончик его мазнул по одному из центральных телеэкранов. Сразу же послышался тонкий свист, и на панели зажглась красная лампочка. Через пару секунд осветились обзорные экраны.

27

— Ах ты моя красавица, прекрасная ты моя Удача! Что бы я делал без тебя! — вскричал Грин.

Он ринулся приласкать кошку, но та в испуге спрыгнула со стола и стрелой пронеслась по комнате.

— Вернись, дурочка, вернись! — позвал он. — Я не трону ни единого волоска на твоей прекрасной черной шкурке! Я буду поить тебя пивом и кормить рыбой всю твою жизнь, и тебе не надо будет зарабатывать это!

— Что случилось? — спросил Гризкветр.

Грин хлопнул его по колену и сел в кресло.

— Ничего, кроме того, что умница-кошка показала мне, как включается оборудование. Достаточно провести рукой вдоль экрана. Смотри, уверен — то же самое нужно сделать, если захочешь выключить приборы!

Он коснулся экрана. Снова свистящий звук — и красный сигнал исчез, а экраны потухли. Новое прикосновение руки — и все ожило.

— Ничего сложного. Но, похоже, я никогда бы не обнаружил, как это просто.

Он сосредоточился.

— Приступим к работе. Давай посмотрим…

Шесть телеэкранов позволяли видеть все, что творится со всех четырех сторон, вверху и внизу. Поскольку остров стоял на земле, то внизу, естественно, ничего не было видно.

— Ну, мы это исправим. Но сначала посмотрим, регулируется ли на этих экранах панорамность и глубина резкости.

Он пошевелил рукоятки. Когда он тронул очередную, все помещение подпрыгнуло. Поспешно вернув все в нейтральное положение, Грин предположил:

— Люди снаружи подумали, что начинается землетрясение. Они еще не то увидят. Та-ак, теперь мы знаем, для чего этот рычажок. Хм-м, а это, кажется, то, что мне надо.

Он повернул рычажок на правом подлокотнике кресла. На всех телеэкранах начал сужаться угол обзора. Поворот в обратную сторону возвращал широкий обзор, но уменьшал изображения предметов.

Ему потребовалось еще пять минут осторожных испытаний, прежде чем он почувствовал себя готовым действовать. Потом он приподнял остров над землей футов на двадцать и покачал его взад-вперед. Леди Удача вспрыгнула к нему на колени и спряталась в них. Гризкветр, ухватившийся за стол, побледнел.

— Расслабься, малыш! — крикнул ему Грин. — Раз ты легко переносил путешествие на ветроходе, тебе и здесь понравится.

Гризкветр слабо улыбнулся, но когда отец велел ему встать позади кресла и учиться управлять островом, румянец и самообладание вернулись к нему.

— Когда мы прибудем в Эсторию, мне, может, понадобится покинуть эту посудину, и кто-то должен оставаться в ней, следить за мной через телеэкраны и действовать по моим сигналам. Ты пока единственный кандидат. Хоть ты еще мальчишка, но у любого, кто спокойно говорит об ударе ножом под ребра человека, должно хватить мужества и на это.

— Спасибо… — выдохнул Гризкветр со всей искренностью.

— Вот что мы сделаем, — продолжал Грин. — Я стану раскачивать этот остров, пока у солдат не начнется паника и морская болезнь, а стены вокруг пещеры не рухнут. Тогда мы снизимся и дадим возможность крысам покинуть корабль. Но мы вовсе не тонущий корабль, нет. После того, как все покинут остров, мы на предельной скорости двинемся в Эсторию.

Зачарованный мальчишка смотрел на экраны и видел в утреннем свете, как солдаты со всех ног удирают в разные стороны с выпученными в ужасе глазами и разинутыми ртами. Некоторые были ранены.

— Мне жаль их, — проговорил Грин, — но кто-то должен пострадать, прежде чем все это кончится. И дай бог, чтобы это были не мы.

Он показал на обзорные экраны, на которых все еще маячили башни.

— Пока островом управляла автоматика, он не мог преодолеть этот барьер. Но с помощью тумблера я отключил ограничители. Теперь двинемся вперед, но не над башнями, а прямо через них. Для этого у нас хватит массы и прочности.

Они ощутили легкий толчок, стены вздрогнули — и башни впереди не стало. Они помчались над равниной. С каждой минутой Грин увеличивал скорость, пока не достиг, как ему показалось, ста двадцати миль в час.

— Эти циферблаты, возможно, показывают скорость движения, — обратился он к Гризкветру, — но мне не знаком ни алфавит, ни цифровые значения. Да это и неважно.

Он смеялся, когда видел, как ветроходы ложатся круто вправо или влево, поспешно уступая путь. Вдоль бортов над поручнями сплошными линиями тянулись ряды белых от ужаса лиц, как будто клочья страха взметались вместе с ветром от пролетающего мимо них острова.

— Если бы у них было время послать сообщение, нас встретил бы весь эсторианский флот, — сказал Грин. — Вот это была бы битва! Вернее, избиение, потому что этот агрегат способен проглотить не один флот.

— Папа, — произнес Гризкветр. — Мы могли бы править целым миром, всем Ксердимуром, и брать пошлину с каждого проходящего ветрохода!

— Да, полагаю, что могли бы, мой дикаренок, — ответил Грин. — Но мы не станем этого делать. Мы используем остров только для одной цели: спасти землянина, твою мать и сестер. После этого…

— Что?

— Не знаю.

Он задумался, равнина тем временем летела мимо, а белые бутоны парусов разных размеров, от маленьких до больших, расцветали и затем быстро уменьшались в размерах.

Наконец Грин очнулся от размышлений и начал объяснять мальчишке:

— Видишь ли, много тысяч лет назад здесь существовала великая цивилизация, которая владела машинами еще более могущественными, чем эта. Они путешествовали меж звезд и находили миры, похожие на этот. Там они основывали колонии, а благодаря тому, что корабли у них были очень быстрыми, они могли преодолевать пропасть между этими мирами и поддерживать контакт между ними. Но потом что-то случилось, произошла какая-то катастрофа. Я не могу представить, что это могло быть, но что-то было. Как бы ни хотелось нам знать причину, мы знаем лишь результат. Межпланетное сообщение прервалось, и с течением времени колонии, вероятно, довольно малочисленные, пришли в упадок и вернулись к варварскому образу жизни. Они, наверное, очень сильно зависели от поставок всевозможного оборудования с материнской планеты и не имели достаточного количества высокообразованных ученых и специалистов. Прошло немало веков, прежде чем некоторые из этих колоний, наверняка позабыв о своем славном прошлом, если не считать отголосков в мифах и легендах, снова достигли высокого уровня технологии. Другие так и остались в диком состоянии. Некоторые же, как, например, твой мир, Гризкветр, находятся в переходном периоде. Ваша культура несколько походит на ту, что существовала на Земле между сотым и тысячным годом нашей эры. Эти даты ничего тебе не говорят, я знаю, но уж поверь мне, что современные земляне считают эти времена, ну… довольно жестокими, а мотивы поступков людей, живших тогда, трудно объяснимыми.

— Я не совсем хорошо тебя понимаю, — ответил мальчик, — но ты ведь сказал, что ничего от мудрости предков не осталось на твоей планете? Почему же на нашей сохранились эти острова? Они ведь дело рук древних, не так ли?

— Правильно! Но это не все. Сам Ксердимур — тоже.

— Что?

— По-видимому, эта планета была огромной перевалочной базой с громадным космодромом для тысяч кораблей. Эти равнины не могли возникнуть естественным образом: их разровняли с помощью могучей техники. В лабораториях создали траву со свойствами, необходимыми для того, чтобы почву не размывали дожди и не уносил ветер. Эту траву высадили на искусственных равнинах. Плюс сами острова поддерживали идеальный порядок. Бог мой! Могу представить, какое движение здесь было, раз им понадобилось строить такой космодром! Десять тысяч миль шириной! Представить невозможно. Ну и делами, наверное, они ворочали! Тогда еще более непонятно, что могло привести их к разрухе и упадку. Узнаем ли мы когда-нибудь, какая сила уничтожила их?

Гризкветр, конечно, имел еще меньше возможностей ответить на этот вопрос. Оба помолчали некоторое время. Затем они почти одновременно воскликнули, когда на горизонте заблестели белые заостренные конусы вокруг Эстории — башни.

— Если бы остров все еще находился в автоматическом режиме, ему пришлось бы крутиться вокруг всей страны, — разъяснил Грин. — Но теперь он слушается меня, и нам плевать на эти башни.

— Собьем их!

— Как раз это я и собираюсь сделать. Но не сейчас. Давай посмотрим. Интересно, на какую высоту мы можем подняться? Узнать это можно только одним способом. Полный наверх!

Он потянул рычажок, и остров начал подниматься, одновременно двигаясь вперед.

— Древние, как и мы, могли создавать антигравитационные двигатели. Они продолжали конструировать корабли традиционной обтекаемой формы еще долго после того, как в этом отпала необходимость. Вероятно, это делалось для того, чтобы радары легче распознавали их. Наверное, так. Точно не скажет никто.

Он разговаривал сам с собой, то и дело поглядывая на экраны, на которых открывалась панорама равнины и города Эстория; их детали уменьшались с набором высоты.

— Сделай одолжение, Гризкветр: сбегай ко входу в пещеру и посмотри, рухнули стены или нет. А на обратном пути закрой дверь в эту комнату. Скоро станет холодно и не будет хватать воздуха. Но я думаю, что остров оборудован устройствами для поддержания нормальной температуры и атмосферы. Надо выяснить это сейчас.

Мальчишка вскоре прибежал обратно.

— Все в порядке, стены упали! — запыхавшись, доложил он. — И Рыбная Богиня тоже упала, ее голова почти перекрыла вход в пещеру. Я проскочил там без всякого труда. Наверное, и ты пролезешь.

Грин почувствовал себя не слишком хорошо. Эту возможность он не предусмотрел. Вот был бы фокус, если бы статуя совершенно заблокировала выход, и он остался бы внутри умирать от голода. Эсторианцы, конечно, восприняли бы его гибель как наказание, ниспосланное Богиней… Нет, он все-таки не умер бы! Он бы вернулся к панели управления и раскачивал бы остров до тех пор, пока статуя не откатилась бы. А что, если бы большие каменные блоки рухнувшей стены подперли бы статую так, что ее невозможно стало бы сдвинуть? Он вспотел при этой мысли и ласково взглянул на черную кошку. Он никогда не был суеверным, но фортуна явно повернулась к нему лицом с тех пор, как Леди Удача привязалась к нему. Конечно, это трудно объяснить с позиций разума, но он чувствовал себя спокойнее, когда она крутилась поблизости.

Теперь всю Эсторию можно было окинуть одним взглядом, а небо потемнело — космос был совсем рядом.

— Мы уже достаточно высоко, — Грин остановил остров. — Если кто-нибудь не удрал вовремя с острова, он уже мертв: воздух здесь разрежен. И я был прав: температура и состав воздуха регулируются. Здесь очень хорошо и удобно. Правда, я не отказался бы чего-нибудь съесть.

— Можно снизиться, тогда я смогу выйти и поискать чего-нибудь на гарнизонной кухне, — предложил Гризкветр. — Никто не сможет теперь помешать мне.

Грин подумал, что это превосходная идея. Он был очень голоден, потому что ему всегда приходилось есть за двоих: за себя и за Стража. Если симбиоз внутри собственного организма обеспечивал его более чем нормальной силой и энергией, то и требовал он для этого много топлива. А если ему не хватало пищи, он начинал питаться за счет организма Грина. Жизнь со Стражем давала не одни преимущества, была и некоторая опасность.

Он снизил остров до двух тысяч футов и поставил управление в нейтральное положение, решив сопровождать мальчика на всякий случай. Но уже подходя к двери, он почувствовал беспокойство и подумал: «А что, если дверь вдруг закроется и я не смогу открыть ее снова? Прелестная будет ситуация: торчать в воздухе на высоте двух тысяч футов без парашюта!» Возможно, это и трусость, но он не собирался больше испытывать судьбу. Смущенно улыбаясь, он велел мальчишке идти одному, а сам решил внимательно изучить систему управления и выработать точный план действий.

Когда Гризкветр вернулся с корзинкой, нагруженной едой и вином, Грин выругал себя за минутную слабость, а потом забыл об этом. В конце концов, благоразумие никогда не вредит, и он поступил мудро. Он с жадностью набросился на еду и выпил полбутылки вина, зная, что Страж переварит алкоголь раньше пищи и его окажется в крови слишком мало, чтобы толком опьянеть. Чередуя слова с пережевыванием пищи, Грин рассказал Гризкветру, что они будут делать дальше.

— Вот поедим и начнем спускаться. Я напишу записку, а ты сбросишь ее на ступени перед дворцом. В записке я посоветую королю освободить пленников и, не причиняя им ни малейшего вреда, вывести за ветролом. Там мы легко можем подобрать их и унести, как большая птица из пословицы. Если он откажется, нам придется снизиться и обрушить остров на храм Богини, чтобы развалить его и золотую статую, разукрашенную драгоценностями. А если он не осознает угрозы, разрушим дворец, не говоря уже о том, что прежде перевернем все башни вокруг Эстории. Конечно, прежде чем сбрасывать записку, мы заранее опрокинем несколько башен, чтобы показать ему, что мы не шутим.

Глаза Гризкветра заблестели.

— Остров может раздавить большое здание?

— Да, хотя мне кажется, мы могли бы уничтожить его гораздо проще. Мне давно уже интересно, как остров стрижет траву. Я могу только предполагать, что имеется устройство, похожее на такое же у нас на Земле. Это устройство режет предметы с помощью луча молекулярной толщины, который разрушает их атомную структуру. В режиме стрижки остров генерирует такой луч только под своим основанием. Конечно, там у него есть и другие устройства — для уборки обломков, мусора и других предметов, которых, в соответствии с данными его памяти, не должно быть на поле. Но я не знаю, как все это включается.

Гризкветр укоризненно посмотрел на него.

— Ну не могу же я всего знать. Я ведь не сверхчеловек.

Мальчик не сказал прямо, но выражением лица подтвердил, что он именно так думал о своем отчиме. Грин пожал плечами и отослал мальчика в казарму за бумагой, чернилами и пером.

К возвращению сына Грин завис футах в пятидесяти над дворцом. Он торопливо набросал записку, положил ее в корзинку с крышкой и приказал Гризкветру выбросить ее за борт, на ступеньки дворца.

— Я понимаю, что ты уже устал от этой беготни взад-вперед, — посочувствовал Грин, — но тебе же это не повредит. Ты уже большой и сильный.

— Конечно, сильный, — воскликнул мальчишка. Грудь его распрямилась, плечи развернулись. Он ринулся из комнаты, чуть не споткнулся в дверном проеме, но тут же выровнял шаг и исчез. Улыбаясь, Грин начал наблюдать за толпой, что собиралась внизу. Тут он увидел, что в сторону священников, стоящих на большой лестнице, кувыркаясь, летит корзина. Он улыбнулся еще шире, когда эта группа рассыпалась в панике, а некоторые из них в спешке потеряли башмаки и покатились кувырком по лестнице. Он подождал, пока один из них не набрался мужества вернуться и открыть корзинку, затем снизил остров еще на двадцать футов. В то же время он заметил, что на площадь перед дворцом выкатывают пушку. Ствол ее поднялся в строну Грина.

— Надо отдать ребятам должное за их мужество, — пробормотал он. — Или за явное безрассудство. Уж и не знаю, что вернее. Ну, стреляйте, друзья мои!

Они не выстрелили, потому что из дворца выбежал священник и остановил их. По-видимому, его записку, хоть она и была на хьюнгроггском языке, перевели быстро, и эсторианцы решили не рисковать.

— Подождем, пока они соберутся с мыслями, и дадим мудрецам возможность увидеть картину будущих событий, если они окажутся не слишком сговорчивыми, — произнес Грин.

Остров двинулся с места и опрокинул около двадцати башен в районе ветролома. Грину это понравилось, и он хотел было поступить так же еще с парой сотен башен, но его слишком живо интересовала судьба Эмры и землянина. Он вернулся на прежнюю позицию над ступенями дворца.

Он прождал около десяти минут, которые показались ему десятью часами. Наконец, когда его терпение уже кончалось, Грин проворчал:

— Сейчас я их всех!..

— Не надо, папа, — подал голос Гризкветр. — Они уже идут! Мама и Пэкси, и Сун, и Инзакс! И еще незнакомый человек! Должно быть… демон!

— Сам ты демон, — хмыкнул Грин. — Это такой же человек, как и я. Но бедняга, должно быть, прошел через настоящий ад. Даже с такой высоты видно, каково ему пришлось. Посмотри — его почти волокут два солдата.

«Эмра со служанкой и дети, кажется, в порядке», — обрадованно подумал он. И все же он беспокоился о них все время, пока их вели через узкие городские улочки за пределы ветролома. Эсторианцы могли напасть внезапно, хотя он не представлял, как бы они могли застать его врасплох, ведь со своей господствующей высоты он сразу же увидел бы любое сосредоточение сил. Но какой-нибудь фанатик-жрец вполне мог ударить в спину.

Но ничего такого не случилось. Пленников освободили: солдаты вывели, их за ряды упавших башен и вернулись в город.

Гризкветр снова вышел из рубки, чтобы провести освобожденных по острову. Через пятнадцать минут он вбежал обратно.

— Они здесь, отец! Спасены! Теперь давай сматываться, пока эсторианцы не передумали.

— Мы возвращаемся на прежнее место, — ответил Грин, тщетно выглядывая остальных, но потом догадался, что мальчишка намного опередил их, спеша доложить о выполненном поручении. Грин двинул рукоятку вперед, и корабль — он уже начал думать об острове как о корабле — заскользил к сверкающему в солнечном свете конусу звездолета, что стоял в кольце из башен неподалеку от дворца. Когда Эмра и девочки вбежали с намерением броситься к нему в объятия, он строго сказал им, что будет очень рад крепко расцеловать их всех, но чуть попозже. Сейчас ему надо завершить дело.

Эмра нахмурилась.

— Ты все еще думаешь улететь на дьявольском корабле? — резко спросила она.

— Это зависит от некоторых обстоятельств, о которых у меня пока нет полной информации, — ответил он с налетом официальности в голосе.

Притащился землянин. Это был высокий, широкоплечий, но очень измученный человек. Кустистой бородой и длинным, худым лицом с оттопыренными ушами и крючковатым носом он сильно напоминал портрет Линкольна.

— Капитан Уолзер из Земного Межзвездного флота, Корпус Разведки, — через силу представился он.

— Алан Грин, специалист по морским продуктам. Рассказывать подробно нет времени. Я хочу знать, можешь ли ты пилотировать этот кораблик и в порядке ли он, может ли выйти в космос. Иначе нам надо забыть о нем и отправляться куда-нибудь еще.

— Да, я пилот. Хэссен был навигатором и офицером по связи. Бедный парень, он умер чудовищной смертью! Это зверье!..

— Я понимаю твои чувства, но сейчас у нас нет времени для подробностей. Корабль готов стартовать?

Уолзер сел и бессильно свесил голову на грудь. Гризкветр предложил ему вина, он сделал два больших глотка и, прежде чем отвечать, вытер губы.

— Впервые за два года пью вино! Да, птичка готова взлететь по первому сигналу. Мы выполняли задание, о котором я ничего не могу тебе сказать. Секрет. Возвращаясь, мы вычислили эту систему. Поскольку в наши обязанности входило докладывать о любых планетах типа «3», если у нас есть время, мы решили заглянуть сюда и передохнуть. Мы долго были в полете, уже начали страдать от клаустрофобии и смотрели друг на друга волками. Ну, ты знаешь, как это бывает, если бывал в длительных полетах. А в этих разведкатерах очень тесные жилые отсеки. Они не годятся для длительных полетов, но суть нашего задания предусматривала использование одного из… ну, подробности я не могу разглашать. Как бы то ни было, мы страшно хотели глотнуть свежего воздуха, увидеть горизонт, почувствовать траву под босыми ногами, поплавать, попробовать свежего мяса и поесть фруктов. Мы убедили себя, что исследовать планету — наш долг. Местом посадки мы выбрали этот город, потому что он выглядел так впечатляюще посреди этой неописуемой равнины. И, конечно, когда мы приблизились настолько, чтобы разглядеть кольцо, как нам показалось, космических кораблей, мы отправились в город, чтобы разузнать побольше об этом феномене. Нас встретили довольно дружелюбно, усыпили бдительность, а потом напали на нас. Остальное ты знаешь.

Грин кивнул и сказал:

— Вот мы и на месте. Прямо над кораблем. — Он встал с кресла и повернулся лицом к остальным. — Прежде чем предпринять дальнейшие шаги, я думаю, мы должны выяснить то, что давно тревожит Эмру и меня. Скажи-ка, Уолзер, хватит там места для меня, Эмры, детей, а может быть и для Инзакс, если она захочет лететь с нами?

Глаза Уолзера полезли на лоб.

— Ты что, парень, конечно нет! Мы сами едва поместимся там, куда уж нам брать еще кого-то!

Грин протянул к Эмре руки.

— Ты видишь? Я все время боялся этого. Я вынужден лететь без тебя. — Он подождал, сглотнул комок в горле и добавил: — Но я вернусь! Могу поклясться. Я заинтересую этой планетой Бюро Межзвездной Археологии. Когда я расскажу им о Ксердимуре, о башнях, копирующих ракеты, об островах с антигравитационными двигателями, они без всяких проволочек организуют экспедицию. У них появится соблазн узнать тайну расселения людей по Галактике еще в доисторические времена. Я вернусь вместе с ними. Я останусь здесь работать. У меня степень доктора ихтиологии, и я вполне могу получить место научного сотрудника экспедиции. Честное слово!

Эмра со слезами упала в его объятия, выговаривая сквозь рыдания, что все это время она знала — Грин не бросит ее. И тут же, на следующем вздохе она обвинила его, что он обещает вернуться лишь для того, чтобы избежать семейной сцены.

— Я хорошо знаю мужчин, Алан Грин, а тебя — в особенности. Ты никогда не вернешься!

— Клянусь, ты ошибаешься. Если ты так хорошо знаешь мужчин, то должна знать, что нет мужчины, достойного носить это звание, который смог бы оставить такую женщину, как ты.

Она улыбнулась сквозь слезы и сказала:

— Именно это я и хотела от тебя услышать. Но, Алан, ведь это слишком долго. Не меньше двух лет, наверное?

— Да, самое малое. Но здесь ничего не поделаешь. Я буду все время волноваться за вас. Или, вернее, я волновался бы, если б не знал твоих способностей.

— Я могу научиться управлять этим островом, — произнесла она в ответ сквозь всхлипывания, но уже с улыбкой. — Когда ты вернешься, я уже буду королевой Ксердимура. Можно договориться с вингами; вместе мы могли бы держать под башмаком всю равнину и все города вдоль ее границ. И…

Он рассмеялся и сказал:

— Этого-то я и боялся.

Грин повернулся к Уолзеру.

— Послушай, ты слишком слаб, чтобы сразу отправиться в долгое путешествие. Почему бы тебе не последовать на своем корабле за островом в какое-нибудь безопасное местечко подальше отсюда? Скажем — на тысячу миль к северу? Мы поживем на острове, пока ты не наберешься сил и не позабудешь про свою клаустрофобию. Ты, наверное, не излечился от нее, сидя в каменном мешке. Когда ты будешь в полном порядке, мы отправимся. А тем временем я покажу Эмре и Гризкветру все, что можно сделать с этим островом. Она сможет жить на нем, пока меня не будет. Мы заманим сюда какую-нибудь живность вместо той, что погибла от удушья, когда я поднялся слишком высоко. Эмра сможет кататься взад-вперед над Ксердимуром или над всей планетой, если пожелает. И, надеюсь, не будет скучать без меня.

— Прекрасно, — ответил Уолзер. — Иду на корабль и следую за вами.

Три недели спустя оба землянина погрузились на разведывательный корабль и захлопнули за собой люк, чтобы не открывать его четыре месяца субъективного времени, до самого прибытия на Землю. Они закрепились в креслах, и Уолзер начал переключать рычажки и кнопки. Грин вытер пот со лба, а заодно и слезы с глаз и выдохнул: «Уф-ф!»

— Прекрасная женщина, — посочувствовал Уолзер, — редкая красавица. Она производит сильное впечатление на мужчин.

— Как будто врезаешься в планету на приличной скорости, — ответил Грин. — У нее способность выплескивать все эмоции, какие она испытывает в данный момент, все до капельки. Великолепная актриса, живущая своей ролью.

— И дети у нее неплохие, — добавил Уолзер в раздумье, словно не решаясь высказать то, что могло ранить чувства Грина, но и смолчать не мог. — Ты, конечно, был бы рад снова увидеть их.

— Конечно. Пэкси — моя дочь, но и остальных я люблю не меньше.

— Ага, — откликнулся Уолзер. — Так ты в самом деле собираешься вернуться к ней?

Грин не выразил ни удивления, ни гнева, потому что ожидал от Уолзера именно такой реакции.

— Ты не можешь поверить, что я захочу жить на такой варварской планете с этой женщиной, не так ли? — спросил он с ноткой утверждения. — Мол, между нами громадная пропасть в образе мыслей, в поведении, в образовании. Это ты имеешь в виду?

Уолзер искоса взглянул на Грина, потом осторожно ответил:

— Ну-у… да. Но тебе лучше знать, чего ты хочешь. — Он помедлил, затем добавил:

— Должен сказать, что я восхищаюсь твоим мужеством.

Грин пожал плечами.

— После всего, что я испытал, не страшно рискнуть еще разок.

Плоть

(перевод А. Кона)

Пролог

Оживленные толпы стекались к Белому Дому. Отовсюду доносились смех, рев мужчин, пронзительные выкрики женщин. Недоставало лишь звонких ребячьих голосов: дети остались дома под присмотром старших, но еще не достигших зрелости братьев и сестер. Им не подобало видеть то, что произойдет вечером. Да детям и не понять смысла этой церемонии, одной из самых священных из всех, что устраивались в честь Великой Седой Матери.

К тому же им было бы и не безопасно присутствовать здесь. Несколькими столетиями ранее (а сейчас шел 2860 год по старому календарю), когда такие торжества проводились впервые, детям разрешили бывать на них, но было много случаев, когда толпа, безумствуя, разрывала их на части.

Сегодняшний вечер таил немало опасностей и для взрослых. Бывало, что калечили и убивали женщин. Мужчины тоже становились жертвами длинных женских ногтей и острых зубов. Одержимые с корнем вырывали то, что делало мужчин мужчинами, и, исступленно крича, носились по улицам, высоко подняв свои трофеи или держа их в зубах, а после возлагали их на алтарь Великой Седой Матери в Храме Матери-Земли.

На следующей неделе, в пятницу, во время молений, одетые во все белое Глашатаи Матери, жрецы и жрицы, упрекнут оставшихся в живых, что они, де, слишком далеко зашли в своем рвении. Однако суровыми словами все и ограничится. Разве можно всерьез наказывать тех, кто столь искренне одержим Богиней? Разве сами жрецы не ожидали этого? Разве не бывает так каждую ночь, когда рождается Герой-Солнце, Король-Олень? Глашатаи прекрасно понимали, что им нужно просто успокоить народ и вернуть его к повседневным делам. Народ должен слушать, молиться и забывать. И дожидаться следующего праздника.

Да и жертвам не на что жаловаться. Их торжественно похоронят в святилище, над ними произнесут молитвы и принесут в жертву оленя. Души убитых напьются крови и, трижды прославленные, будут пребывать в вечном блаженстве.

Багровое солнце скользнуло за горизонт, пришла ночь, шелестя черными холодными крыльями. Толпа немного притихла, когда вдоль Пенсильвания-авеню начали выстраиваться представители великих братств. Между главами братств Лося и Изюбря разгорелся ожесточенный спор, кому возглавить процессию. Ведь оба гордо носят рога, как и сам Герой-Солнце!

Раскрасневшийся Джон Ячменное Зерно, затянутый в традиционное зеленое облачение, попытался уладить спор. Как обычно, он так хватил за ночь, что ему было все равно, что и как говорить. Несколько бессвязных фраз еще больше распалили спорщиков. Они тоже были изрядно пьяны и дошли до того, что схватились за ножи, не заботясь о последствиях.

Один из отрядов Почетной Стражи оставил свой пост, чтобы унять ссору. С крыльца Белого Дома сошли несколько девушек, сверкая остроконечными шлемами в свете факелов. У них были блестящие светлые одежды и длинные, до пояса волосы. У каждой в одной руке был лук, в другой стрела. В отличие от других девственниц Вашингтона у них была обнажена только одна грудь, левая. Одежда скрывала другую, вернее, ее отсутствие. По традиции лучницы Белого Дома добровольно разрешали удалить себе одну грудь, для удобства при стрельбе. Отсутствие одной груди ничуть не препятствовало удачному замужеству по окончании службы. Они сделают свой выбор после того, как сегодня ночью Герой-Солнце оплодотворит их божественным семенем. И мужья-избранники будут гордиться тем, что их жены — бывшие Почетные Стражницы с одной грудью.

Начальница девушек осведомилась о причине спора. Выслушав спорщиков, она заметила:

— Впервые все так скверно подготовлено. Видимо, нам нужен новый Джон Ячменное Зерно.

Острием стрелы она указала на главу братства Лося:

— Ты возглавишь процессию. Твои братья удостоены чести нести Героя-Солнце.

Старейшина братства Изюбря запротестовал — то ли из упрямства, то ли просто по глупости:

— Я всю прошлую ночь пропьянствовал с Ячменным Зерном, и он клятвенно обещал мне, что чести удостоятся Изюбры. Я требую объяснения, почему вместо нас избраны Лоси?

Командир бесстрастно взглянула на него и наложила стрелу на тетиву. Однако она была достаточно искушена в политике, чтобы стрелять в кого-либо из могучего братства Изюбря.

— В эту ночь Джона Ячменное Зерно, очевидно, воодушевлял не дух Великой Богини, а что-то другое. То, что Лоси будут сопровождать Героя-Солнце по пути в Капитолий, было решено недавно. Как зовут Героя-Солнце? Стегг. А как с незапамятных времен называют самца лося? Тоже стегг. И при том только лося. Самца изюбря всегда звали просто быком.

— Да, все так, — согласился глава Изюбрей, побледнев при виде стрелы. — Мне не нужно было слушать Джона. Но по традиции очередь была наша. В прошлом году была очередь Львов, в позапрошлом Баранов. Следующими должны бы быть мы.

— Так бы и случилось, если бы не это.

И она указала в направлении Пенсильвания-авеню.

В шести кварталах от Белого Дома проспект упирался в гигантское здание бейсбольного стадиона. Но еще выше подымалась в небо сверкающая игла корабля, который Земля не видела семьсот шестьдесят лет. Всего лишь месяц назад, в самом конце ноября, он с грохотом и пламенем опустился с неба прямо в центр игрового поля.

— Ты права, — кивнул глава Изюбрей. — Никогда прежде Герой-Солнце не спускался к нам с небес, как посланник самой Великой Седой Матери. Дав ему имя Стегг, она определила, какое из братств удостоится самой высокой чести.

Как только Изюбрь со своими людьми отошел от ступеней Белого Дома, из Капитолия донесся крик, хорошо слышный за шесть кварталов, разделяющих два священных места. Толпа притихла, будто парализованная, мужчины побледнели, глаза женщин загорелись нетерпеливым предвкушением. Некоторые упали на землю, корчась и издавая стоны. Вновь раздался вопль, и всем стало ясно, что кричат молодые девушки, сбегая вниз по ступеням лестницы Конгресса.

Это были жрицы, недавние выпускницы семинарии в Вассаре. На них колыхались высокие конические шляпы с узкими полями, распущенные волосы свисали до бедер, груди были обнажены, как и у других девственниц. И лишь через пять лет служения смогут они прикрыть груди, как подобает матронам. Не им этой ночью предназначалось семя Героя-Солнце, их участие сводилось к прологу торжества. Белые переливающиеся юбки в виде колоколов чуть приоткрывали множество нижних юбок. Некоторые из них опоясались живыми светящимися гремучими змеями, у остальных гремучие змеи обвивали шеи и плечи. В руках они держали трехметровые кнуты из змеиной кожи.

Зазвучала барабанная дробь, пропели фанфары, зазвенели тимпаны, пронзительно взвизгнули флейты.

Дико крича и безумно вращая глазами, молодые жрицы добежали по Пенсильвания-авеню, расчищая путь кнутами. Вот они уже у решетки, окружающей двор Белого дома. Последовала короткая притворная схватка. Почетная Стража только делала вид, что противится вторжению. Однако схватка эта была далеко не безобидной, так как и лучницы, и молодые жрицы имели заслуженную репутацию норовистых сучек. Они таскали друг друга за волосы, царапали и выкручивали обнаженные груди. Жрицы постарше время от времени остужали пыл не в меру разошедшихся ударами своих плеток по голым спинам. Девушки с визгом отскакивали в разные стороны и продолжали схватку уже с меньшим рвением, уразумев ее символический смысл.

Многие жрицы вытаскивали из-за пояса маленькие золотые серпы и угрожающе размахивали ими, что также было частью ритуала. И тут с хорошо отрепетированной торжественностью в дверях Белого Дома показался Джон Ячменное Зерно. В руке он держал полупустую бутылку виски. Не было сомнения, куда девалось остальное. Пошатываясь, Джон наощупь нашел свисток, висевший у него на шее, вложил его в рот и пронзительно свистнул.

Сейчас же ему ответил вопль собравшихся на улице Лосей. Многие из них прорвали стражу и стали взбираться на крыльцо. Вся одежда Лосей — миниатюрные рога, торчащие в разные стороны, накидки, пояса, с которых свешивались оленьи хвосты, штаны в виде двух вздувшихся фаллосов — была изготовлена из оленьих шкур. Даже походка их, вприпрыжку на кончиках пальцев, напоминала бег оленей. Они угрожающе размахивали руками в сторону жриц, а те, как бы испугавшись, отпрянули в сторону, открыв перед Лосями проход в Белый Дом.

Здесь, внутри огромного вестибюля, Джон Ячменное Зерно еще раз свистнул и начал выстраивать их в соответствии с положением в братстве, а затем нетвердой походкой стал подниматься по широкой лестнице на второй этаж.

Однако он опростоволосился, потеряв равновесие, и упал прямо на руки следовавшего за ним главы братства Лосей. Тот отпихнул его в сторону. При обычных обстоятельствах он бы не отважился так бесцеремонно обращаться со Спикером Дома, но то, что Джон совсем потерял форму, придало ему смелости.

Шатаясь, Джон Ячменное Зерно привалился к перилам, затем перегнулся через них и упал головой вниз на мраморный пол приемной. Шея его была под необычным углом к туловищу, он не шевелился. К нему быстро подскочила молоденькая жрица, заглянула в остекленевшие глаза, пощупала пульс, а затем вытащила золотой серп.

Тотчас же по ее голым плечам и груди хлестнула плеть, оставляя сочащийся кровью след.

— Что ты задумала? — закричала пожилая жрица.

Молодая жрица раболепно приникла к земле, отвернув голову в сторону, но не смея поднять рук, чтобы защититься от плети.

— Я хотела воспользоваться своим правом, — захныкала дева. — Великий Джон Ячменное Зерно мертв. Я — воплощение Великой Седой Матери, я хотела пожать урожай.

— Я бы тебя не остановила, — сказала старшая жрица. — Ты была бы вправе оскопить его, если бы не одно обстоятельство: он умер случайно, а не во время Ритуала Посева. Ты хорошо знаешь это.

— Да простит меня Колумбия! — пролепетала жрица. — Я не могла удержаться. Сегодняшняя ночь — наступление зрелости Сына, коронование Рогатого Короля, лишение девственности молодых жриц…

Суровое лицо пожилой жрицы расплылось в улыбке.

— Да простит тебя Колумбия! В воздухе и впрямь есть что-то такое, что лишает нас рассудка. Это божественное присутствие Великой Седой Матери в образе Виргинии, невесты Героя-Солнца и Великого Стегга. Я ощущаю ее присутствие. Она с нами…

В этот момент раздался рев на втором этаже, и обе женщины взглянули вверх. Вниз по ступеням спускалась толпа Лосей, водрузив на свои плечи Героя-Солнце.

На Герое-Солнце не было никакой одежды. Он был великолепно сложен и очень высок. Выпуклые надбровные дуги, длинный прямой нос и массивный подбородок сделали бы честь любому чемпиону-тяжеловесу. Но в этот момент все, что можно было описать такими словами, как «красивый» или «уродливый», исчезло с его лица. Выражение его можно было бы определить как «одержимое». Именно такое слово употребил бы любой из жителей города Вашингтон, столицы народа Ди-Си.[2] Его длинные огненные волосы спадали на широкие плечи. Из волнистой копны волос прямо надо лбом возвышалась пара рогов. И это были не искусственные рога, которые одевали себе на головы мужчины из братства Лосей. Они были живыми имплантированы в череп Героя-Солнце.

Рога возвышались на фут над головой, а между наружными их концами было добрых полметра. Они были покрыты бледной лоснящейся кожей, пронизанной синими жилками кровеносных сосудов. У основания каждого рога в такт с сердцебиением Героя-Солнце пульсировала мощная артерия. Очевидно, их пересадили на голову человека совсем недавно. У основания рогов еще была запекшаяся кровь.

Лицо человека с рогами резко выделялось среди жителей Ди-Си. И лица Лосей и лица жриц — все они отличались друг от друга, но имели нечто общее, что говорило об их принадлежности к своей эпохе. Это можно было назвать оленьим выражением. Треугольное лицо, большие темные глаза, высокие скулы, маленький, но мясистый рот, тонкая шея — все эти отдельные черты свидетельствовали о том, что они сформированы своим своеобразным временем, на всех них прослеживался отпечаток сходства с животным, которое было основой материального благополучия людей, живших в это время. От зоркого наблюдателя не ускользнуло бы, что человек, восседавший на плечах людей-оленей, принадлежит более ранней эпохе. Как знаток портретов разных эпох мог бы отличить друг от друга лица античной эпохи, лица веков Возрождения, или мог бы сказать: «Этот человек жил в начале индустриальной эры», так этот же ученый сказал бы сейчас: «Этот человек родился во времена, когда Земля кишела людьми. В выражении его лица есть что-то от насекомых. Хотя имеется и небольшое отличие: оно отражает неповторимость того времени, когда людям удавалось сохранять индивидуальность в человеческом муравейнике».

И вот толпа вынесла человека с рогами на гигантское крыльцо Белого Дома. Появление его вызвало взрыв криков на улице. Снова загремели барабаны, пронзительно завыли флейты, загудели горны, будто трубы Гавриила в судный день. Жрицы на крыльце размахивали своими серпами прямо перед носом мужчин, изображавших оленей, но поранить их могли разве что случайно. Лоси, стоявшие поближе, легонько подталкивали жриц, и те, качаясь, падали на спину, да так и оставались лежать, задрав ноги кверху, вопя и извиваясь.

Героя-Солнце пронесли через железные ворота на середину Пенсильвания-авеню и посадили на спину большого черного лося с обезумевшими глазами. Животное пыталось сбросить всадника, но толпа крепко держала его за рога, хватала за длинные космы, свисавшие с боков, и не пускала броситься вскачь по улице. Чтобы удержаться на спине лося, Герой-Солнце вцепился в концы его рогов. Спина человека выгнулась дугой. Лось дико мычал, фыркал, хрипел, безумием сверкали в свете белки его глаз. В последний момент, когда уже казалось, что шея его сломается под напором вздувшихся мышц человека, зверь расслабился и стал мелко дрожать. Изо рта его капала слюна, в глазах появился страх. Наездник стал его повелителем.

Представители братства Лосей построились позади наездника по двенадцать человек в ряд, за ними пристроился оркестр братства. Еще дальше расположились Изюбры со своими музыкантами, за ними — группа Львов в шлемах в виде черепов пантер и в плащах из пантерьих же шкур. Длинные когти хищников волочились по мостовой. В руках Львов были веревки, прикрепленные к воздушному шару, поднявшемуся метра на четыре над их головами. Баллон был в форме сосиски с выпуклой красной оконечностью. В двух гондолах сидели беременные женщины и разбрасывали цветы и зерна риса на толпы, окаймлявшие улицу. Еще дальше располагались представители братства Петуха со своим тотемом, представлявшим из себя высоченную жердь с насаженной на нее огромной петушиной головой с высоким красным гребнем и длинным прямым клювом, заканчивавшимся шишковатым наростом.

Позади них расположились представители остальных братств: Слонов, Мулов, Зайцев, Козлов и многих других. Наконец, в самых задних рядах — представительницы великих женских сообществ: Диких Кошек, Олених, Пчел, Львиц, Ласточек. Процессия тронулась с места и начала постепенно продвигаться по Пенсильвания-авеню в направлении к Капитолию.

Герой-Солнце не обращал внимания на шествующих следом. Взор его был устремлен на улицу, по обеим сторонам которой толпились жители Ди-Си. Они собрались здесь вовсе не случайно. Поближе к мостовой стояли девушки от четырнадцати до восемнадцати лет в блузках с высоким воротником и длинными рукавами. Широкий разрез впереди обнажал их грудь, ноги же скрывались под длинными белыми юбками-колоколами со множеством нижних юбок. Ногти на ногах, обутых в белые сандалии, были выкрашены в красный цвет, длинные волосы девушек свободно спадали к талии. У каждой в руках — букет белых роз. Все они были крайне возбуждены и кричали:

— Рогатый Король!

— Могучий Самец!

— Великий сын и любовник!

Матроны, стоящие за девушками, давали дочерям советы. На них были такие же блузы с высокими воротниками и длинными рукавами, как и у дочерей, но прикрывающие груди. Под верхней частью юбок топорщились турнюры, придавая им вид беременных. Из пышных причесок торчали красные розы — по одной за каждого ребенка.

Еще дальше за матронами стояли отцы девушек, облаченные в одежды своих братств. Каждый держал в одной руке свой тотем, в другой — бутылку, к которой частенько прикладывался, время от времени передавая своей жене.

Все шумели и кричали, перли вперед. Казалось, толпа вот-вот запрудит улицу и закроет проход. Предупреждая давку, Почетная Стража и выпускницы Вассара срочно выстроились впереди наездника и сдерживали зрителей наконечниками стрел и плетьми. Больше всех доставалось девственницам в первом ряду, но они при каждом ударе только восторженно взвизгивали, как будто им нравился запах и вид собственной крови.

И вдруг наступила тишина. В дверях Белого Дома появились девушки, на плечах они несли трон, на котором покоилось тело Джона Ячменное Зерно. Все они принадлежали к женскому обществу Кукурузы и были одеты в традиционные одежды: длинные суконные платья и высокие желтые шляпы в виде кукурузного початка. Они несли единственного мужчину, что был членом общины. Мертвого… Толпа, впрочем, не догадывалась об этом, и при виде его неподвижного тела раздался дружный хохот. Ему уже не раз доводилось показываться народу в таком вот бессознательном состоянии, девушки же никому не сообщили о случившемся. Они заняли положенное им место сразу же за стражей и жрицами, чуть впереди Героя-Солнце.

Вновь раздалась барабанная дробь, вновь взвыли фанфары и флейты, еще громче стали крики мужчин и женщин.

Лось испуганно рванулся вперед. Человек у него на спине с трудом удержал равновесие, едва не свалившись в объятия девушек-подростков, выстроившихся вдоль прохода. Они выкрикивали такие советы, от которых мог бы покраснеть бывалый матрос. Наездник отвечал в таком же духе. Лицо его, еще на ступенях Белого Дома потерявшее печать интеллекта, теперь стало совершенно демоническим. Он изо всех сил рвался к девушкам, а когда Лоси выталкивали его назад, на спину зверя, не церемонясь пускал в ход свои железные кулаки. Несколько Лосей рухнули, алея разбитыми лицами, и были затоптаны своими же собратьями. Их место тут же заняли другие, до поры удерживая Героя-Солнце на спине животного.

— Великий Стегг! — кричали они. — Потерпи до Капитолия! Там мы тебя отпустим, и ты сможешь делать все, что тебе угодно! Там ждет тебя верховная жрица Виргиния — воплощение самой Великой Седой Матери в образе девушки! И там ждут тебя самые красивые девственницы Вашингтона, нежные, томные, преисполненные духа Колумбии и ее дочери Америки! Ждут, чтобы наполниться божественным семенем Сына!

Человек с рогами вряд ли слышал и понимал их, частично из-за того, что его родной язык, хоть и английский, существенно отличался от их языка, но главным образом из-за того, что был сейчас одержим, не владел собой. Он был глух ко всему, кроме кипения собственной крови.

Процессия старалась идти медленно, но по мере приближения к цели ход ее все более ускорялся, возможно, из-за угроз девушек разорвать Лосей на части, если они и дальше будут медлить. Все больше крови лилось под бичами и стрелами. Несмотря на это, девушки то и дело вклинивались в процессию. Одна из них умудрилась вспрыгнуть прямо на плечи Лосей, державших Героя-Солнце на спине оленя. Ее стряхнули на землю, содрали одежду, тело ее мгновенно покрылось кровавыми пятнами. Один из мужчин попытался даже предвосхитить Героя-Солнце, но за такое святотатство ему разбили голову, девушку же отшвырнули в задние ряды зрителей.

— Жди своей очереди, красотка, — кричали Лоси, смеясь. — Если на тебя не хватит Большого Стегга, маленькие утешат тебя чуть позже, малышка.

Когда процессия достигла подножия лестницы Капитолия, вновь возникла короткая свалка между девушками, жрицами и лучницами. Лоси сняли Героя-Солнце со зверя и понесли вверх по ступеням.

— Еще минуту, Великий Самец, — кричали они. — Потерпи, пока не поднимемся наверх. А там мы отпустим тебя.

Герой-Солнце исступленно взревел, но позволил нести себя. Он не мигая смотрел на статую Великой Седой Матери, установленную на верхней площадке лестницы у входа в здание. Высеченная из мрамора, она была пятнадцати метров в высоту. Великая Седая Мать кормила своего Сына из огромной груди, ногою же попирала бородатого дракона.

Толпа взорвалась неистовым криком.

— Виргиния! Виргиния!

Из-за колонн на огромный балкон, опоясывавший Капитолий, вышла Верховная Жрица.

Свет факелов заливал ее обнаженные плечи и грудь. На этом светлом фоне еще более темными казались золотисто-медовые волосы, спадавшие до лодыжек, загадочная темнота окружала ее алый, как свежая рана, рот, черными углями сверкали глаза, темно-синие при дневном свете.

Герой-Солнце взревел, словно самец, учуявший самку во время гона. Он закричал:

— Виргиния! Больше ты не оттолкнешь меня! Ничто не остановит меня сейчас.

Темный рот открылся, как распустившийся бутон, в свете факелов сверкнули белоснежные зубы. Длинная стройная рука простерлась к нему. Стегг вырвался из цепляющихся за него рук и побежал вверх по ступеням. Он не обращал внимания ни на громовое крещендо музыки, ни на вторившие высоким нотам флейт похотливые крики девушек. Он не видел того, что бывшие его телохранители изо всех сил боролись за свою жизнь, вырываясь из острых ногтей девственниц, рвущих их на части. Он не видел, как смешались в одну кучу с упавшими на пол мужчинами белые юбки и кофты, сброшенные девушками, взбирающимися теперь по ступеням.

Лишь одно заставило остановиться его на мгновение — неожиданное появление молодой девушки в стальной клетке, установленной у подножия статуи Великой Матери. Она была молода, но одета совсем иначе: шапка с длинным козырьком, как у игроков в бейсбол, свободная рубаха с какими-то нашивками, широкие штаны до лодыжек и толстые чулки с туфлями на толстой подошве.

Над клеткой была надпись на языке Ди-Си:

ДЕВА

пойманная при набеге на Кейсиленд

Девушка бросила на него всего один полный ужаса взгляд и отвернулась.

Недоумение исчезло с его лица, и Герой-Солнце бросился к Верховной Жрице, встретившей его простертыми руками, как бы благословляя. Она изогнула спину назад и широко раскрыла бедра, давая ясно понять, что долгое ожидание закончилось и она не будет противиться.

Он закричал так, будто крик шел из самых глубин его нутра, схватил ее за одежды и потянул к себе.

Такой же безумный крик исторгся из тысяч глоток позади него и, окруженный со всех сторон плотью, он исчез из виду собравшихся у подножия лестницы отцов и матерей прорвавшихся наверх девушек.

1

Звездолет совершал вокруг Земли один виток за другим.

Капитан Питер Стегг оторвался от смотрового экрана.

— Земля сильно изменилась за восемьсот лет, не правда ли? Как объяснить то, что мы видим?

Доктор Кальтроп почесал длинную седую бороду и повернул маховичок на панели под экраном. Поля, реки, леса приблизились и исчезли. Теперь телескоп показывал город по обеим сторонам реки, некогда называвшейся Потомак. Совсем небольшой, никак не более десяти квадратных миль.

Он был виден настолько отчетливо, словно корабль висел в сотне метров над Землей, не более.

— Что я думаю об этом? — переспросил Кальтроп. — Твои предложения так же могут оказаться истиной, как и мои. Как старейший на Земле антрополог, я должен бы тщательно проанализировать полученные нами данные и, возможно, даже объяснить, каким образом получилось то, что мы видим. Но я не могу. Нет необходимых данных. Я не уверен, что этот город — Вашингтон. Если даже это так, то он перестроен безо всякого плана. Больше я ничего не знаю, впрочем, и ты тоже. Поэтому надо просто сесть и все выяснить.

— Ничего другого не остаётся, — пожал плечами Питер Стегг. — Топливо, считай, на нуле. — Неожиданно он хлопнул огромным кулаком по ладони. — Ну, сядем мы, а что дальше? Я не вижу на Земле ни здания, внутри которого мог бы располагаться реактор, ни машин. Где техника? Возврат к лошадям и телегам? Но лошадей тоже нет. Похоже, они исчезли, хотя появилась замена — эти самые безрогие олени.

— Рога-то есть, — сказал Кальтроп, — да только это, скорее, рога молодого лося. Пожалуй, нынче американцы разводят оленей или лосей, а может быть, и тех и других, не только вместо лошадей, но и вместо рогатого скота. Оленьих пород много. Здесь все ясно: те, что побольше — для тягла и на мясо, которые поменьше — под седло. Но меня не так беспокоит отсутствие ядерного топлива, как…

— Как что?

— Прием, который ждет нас после посадки. Большая часть Земли превратилась в пустыню. Словно Господь вдруг решил побрить свое творение. Погляди: разве это наши старые добрые Штаты? Весь Запад усеян вулканами. Пламя, копоть… То же самое в Азии и в Австралии. Естественно, земной климат изменился. Полярные шапки тают, океан наступает, в Пенсильвании растут пальмы… — Доктор на мгновение умолк. — Все-таки не верится. Сколько труда ушло, сколько адского труда — и вот перед нами Средний Запад, гигантская чаша выжженной пыли…

— Это имеет отношение к тому, как нас примут? — осведомился Стегг.

— Самое прямое. Судя по всему, Атлантическое побережье понемногу приходит в себя. По крайней мере, там живут люди. Поэтому я рекомендую приземлиться там. Вот только уровень развития… Организация… То ли рабство, то ли примитивная община. Во всяком случае, побережье гудит почище улья: сады, поля, оросительные каналы, дамбы, дороги. Почти вся деятельность, смысл которой нам удалось понять, направлена на восстановление почвы. Да и все эти церемонии, которые мы наблюдали на экране, думаю, связаны с культом плодородия. А отсутствие техники… Какая уж там техника, когда, судя по всему, именно науку эти люди обвиняют в катастрофе, постигшей Землю.

— Что же из этого?

— Да то, что эти люди напрочь забыли о космических полетах. И разведка новых планет для них — пустой звук. На нас они будут смотреть как на дьяволов или чудовищ. Мы для них — исчадие ада. Или еще хуже: служители той самой науки, которая для них — главный источник зла. Именно так, капитан. Изображения на стенах храмов, статуи, некоторые пышные обряды, которые мы видели, отчетливо обозначают ненависть к прошлому.

Стегг прошелся взад-вперед.

— Восемьсот лет, — пробормотал он. — Ради чего? Наше поколение, наши друзья, враги, жены, любовницы, дети, внуки, правнуки давно погребены и стали травой. И даже трава эта превратилась в прах. Пыль, которая носится вокруг планеты, это прах десяти миллиардов, что жили вместе с нами. И это прах один Бог знает, скольких еще десятков миллиардов. В том числе и девушек, на которых я не женился, потому что очень хотел полететь…

— Но ты жив, — заметил Кальтроп, — и по земному исчислению тебе восемьсот тридцать два года.

— Но только тридцать два года физиологического возраста, — отозвался Стегг. — Как объяснить этим людям, что, пока наш корабль полз к звездам, мы спали, как рыбы во льду? Известна ли им техника замораживания? Сомневаюсь. Откуда им понять, что мы выходили из спячки только на время обследования планет земного типа? Как им растолковать, что мы нашли десять планет, одна из которых хоть сейчас готова для массового заселения?

— Дай тебе поговорить, так мы никогда не сядем, — сказал Кальтроп. — Командуй, капитан. От судьбы не уйдешь. Кто знает, возможно, внизу тебя ждет женщина, похожая на ту, что осталась в прошлом.

— Женщины! — вскричал Стегг. Апатию как рукой сняло.

Кальтроп поразился внезапной перемене в капитане.

— Женщины! Восемьсот лет не видел ни одной-единственной-разъединственной! Я проглотил тысячу девяносто пять сексоподавляющих пилюль, их бы хватило выхолостить слона! Но они уже не действуют! Я хочу женщину. Любую! Беззубую, слепую, хромую… собственную прабабку, в конце концов!

— Поздравляю, — хмыкнул Кальтроп. — Так-то лучше, Стегг. Уж очень тебе не к лицу поэтическая меланхолия. Не мучайся. Скоро ты будешь по горло сыт женщинами. Из того, что мы видим на экране, можно заключить, что женщины, скорее всего, верховодят в этом обществе. Ты вытерпишь женское владычество?

Стегг ударил себя кулаком в грудь, словно разъяренный самец гориллы.

— Не завидую женщине, которая попробует владычествовать надо мной. — Он вдруг невесело улыбнулся. — А если честно, я здорово боюсь. Я ведь так давно не разговаривал с женщиной… Кажется, даже забыл, как надо обращаться с ними.

— Не думаю, что природа женщин изменилась. Каменный ли век, космический ли, знатная леди или Джуди О’Греди — они все те же.

Стегг снова улыбнулся, дружески похлопал Кальтропа по спине и отдал приказ идти на посадку. Во время спуска он спросил:

— А может, все-таки, нам устроят славный прием?

Кальтроп пожал плечами.

— Все может быть. Может, повесят, а может, сделают королями.

Так и случилось: Стегг был коронован через две недели после их триумфального прибытия в Вашингтон.

2

— Питер, да ты король от пяток до макушки! — сказал Кальтроп. — Шесть с половиной футов короля.

Шутка доктора Кальтропа была не лишена оснований.

Рост Стегга достигал двух метров, весил он около ста килограммов, а в обхвате груди, талии и бедер соответственно 120, 80 и 90 сантиметров. У него были длинные рыжие волосы, лицо было красиво орлиной красотой. Только сейчас он больше напоминал орла в неволе — ходил туда-сюда, заложив руки за спину наподобие сложенных крыльев и наклонив голову вперед. Темно-синие глаза недобро поблескивали. Время от времени он хмуро поглядывал на Кальтропа.

Антрополог сидел, развалясь в огромном золоченом кресле, поигрывая длинным мундштуком, усеянным бриллиантами. Как и Стегг, он был полностью лишен волос: вскоре после посадки им устроили роскошную баню — с душем, массажем и бритьем. И все было бы хорошо, да только вскоре они обнаружили, что душистые умащения навсегда лишили их возможности отпускать усы и бороды.

Кальтроп очень жалел свою пышную бороду, но — увы! — иного выхода не было. Туземцы ясно дали понять, что бороды для них отвратительны и непереносимы, как нечто противное обонянию Великой Седой Матери. Теперь доктор уже не напоминал патриарха и чувствовал себя весьма неуютно, ощущая непривычную наготу своего отнюдь не мощного подбородка.

Внезапно Стегг остановился перед зеркалом, закрывавшим всю стену огромной комнаты, и злобно посмотрел на свое отражение. Голову его венчала золотая корона с четырнадцатью зубцами, причем каждый из них заканчивался крупным бриллиантом. На голой груди Стегга было нарисовано лучезарное Солнце. Шею охватывало пышное зеленое жабо из бархата. С неодобрением смотрел он на широкий пояс из шкуры ягуара, придерживающий ярко-красную юбку с нашитыми спереди большими фаллическими символами, на сверкающие белые кожаные сапоги. Из зеркала на него глядел король Ди-Си во всем своем великолепии. Рывком он снял корону и со злостью швырнул ее через всю комнату. Золотым метеором она пролетела десяток метров, ударилась о стену, упала и откатилась обратно к ногам короля.

— Так, коронованный я властитель Ди-Си или нет?! — вскричал Стегг. — Король ли я дочерей Колумбии или как они там называют их на своем дегенеративном английском? Какой же я монарх? Где моя власть? Уже две недели, как я властитель этой бабской земли и уже по горло сыт всякими праздниками в мою честь. Куда бы я ни шел со своей одногрудой стражницей, мне всюду поют осанну. Меня приняли в тотемическое братство Лося. Премного благодарен! Наконец меня избрали Великим Стеггом года.

— Неудивительно, что тебя засунули к Лосям, с такой-то фамилией, — отозвался Кальтроп. — Хорошо, что ты догадался не открыть им свое второе имя Лео. А то пришлось бы девочкам ломать головки, куда тебя сунуть — к Лосям или ко Львам.

Стегг не унимался.

— Мне говорят, будто я — отец этой страны. Если это так, почему же не дают стать им на самом деле? Ко мне близко не подпускают женщин. Понимаешь, эта прелестная сучонка, Верховная Жрица, говорит, что нельзя выказывать расположение какой-нибудь одной женщине. Я — Отец, Любовник и Сын каждой женщины в Ди-Си.

Кальтроп хмурился все больше и больше. Он поднялся и подошел к огромному окну на втором этаже Белого Дома. Местные жители считали, что дворец назван так в честь Великой Седой Матери. Кальтроп, правда, знал истину, но у него хватило ума не спорить.

Он глянул ненароком вниз и подозвал Стегга к окну. Тот посмотрел, потянул носом и сделал гримасу. Внизу несколько человек поднимали большую бочку на задок телеги.

— Когда-то таких парней называли золотарями, — сказал Кальтроп. — Они приходили каждый день и собирали испражнения для удобрения полей. Этот мир таков, что все должно идти на пользу людям и для обогащения почвы.

— А ведь мы уже привыкли к этому, — сказал Стегг. — Хотя мне кажется, что с каждым днем воняет сильнее. Видно, прибавляется людей в Вашингтоне.

— Для этого города такой запах не внове. Хотя прежде он шел не столько от человеческих испражнений, сколько от воловьих.

— Кто бы мог подумать, что Америка, страна квартир с двумя ваннами, вернется к избушкам, да к тому же без дверей. И не потому, что они не знают канализации и водопровода. Водопровод есть во многих зданиях.

— Все, что приходит от Земли, должно вернуться в Землю. Они не грешат против природы, выбрасывая в океан миллионы тонн столь нужных почве фосфатов и других веществ. В этом они не похожи на нас, слепых глупцов, убивавших свою землю во имя дурно понятой санитарии.

Стегг посмотрел на доктора сверху вниз, очень выразительно.

— Для этой лекции ты пригласил меня к окну?

— Да. Я хочу объяснить тебе корни этой культуры. Во всяком случае, попытаюсь. Видишь ли, пока ты резвился, я работал, изучая язык. Он английский в основе, но от нашего ушел дальше, чем наш от языка англо-саксов. И в лингвистическом отношении он выродился значительно быстрее, чем когда-то предсказывали, вероятно, вследствие изолированности небольших групп после Опустошения. А еще потому, что в большинстве они неграмотны. Грамотность — исключительная привилегия жрецов и «дирада».

— «Дирада»?

— Аристократов. Слово произошло от «диирдрайвер», поскольку только привилегированным позволяется ездить верхом на оленях. Вроде испанских кабальеро или французских шевалье: оба слова первоначально обозначали всадников. Давай еще раз взглянем на роспись.

Они подошли к дальней стене длинной комнаты и остановились перед огромной яркой фреской.

— На этой картине, — очень серьезно комментировал Кальтроп, — изображена сцена из мифологии Ди-Си. Как хорошо видно, — он указал на фигуру Великой Седой Матери, возвышающейся над крохотными полями и горами и еще более крохотными людьми, — она очень разгневана. Сдернув голубое покрывало, которым она некогда укрывала Землю от безжалостных стрел своего сына, богиня помогла своему Сыну-Солнцу сжечь земную жизнь.

Человек в своей слепоте, алчности и высокомерии осквернил землю, данную богиней. Его города-муравейники сбрасывали свои нечистоты в реки и моря, быстро превратив их в сточные канавы. Он отравил воздух зловонной копотью. Кстати, эта копоть, я полагаю, была не только промышленными выбросами, здесь имеется в виду и радиация. Сами Ди-Си, конечно, ничего не знают об атомных бомбах.

Тогда Колумбия, не в силах терпеть отравление земли человеком и его отказ от поклонения ей, сорвала покрывало с Земли и позволила Солнцу в полную силу осыпать своими стрелами все живое.

— Я вижу валяющихся по всей Земле мертвых людей и животных. На улицах, в полях, на морях, — подхватил Стегг. — Завяли травы и высохли деревья. Правда, люди и животные еще как-то укрывались от солнечных стрел.

— Но спастись им не удалось, — продолжил Кальтроп. — Они не умерли от ожогов, но им надо было питаться. Животные выходили по ночам и поедали падаль и друг друга. Люди, покончив с запасами пищи, съели животных. А затем человек стал есть человека.

К счастью, смертоносные лучи падали сравнительно недолго. Возможно, меньше недели. Затем богиня смягчилась и вернула Земле защитное покрывало.

— Так чем же на самом деле было Опустошение?

— Я могу только предполагать. Помнишь, незадолго до нашего старта правительство заключило соглашение с одной из исследовательских компаний на разработку всепланетной системы передачи энергии? Предполагалось соорудить шахту такой глубины, с которой можно было бы отбирать тепло, исходящее от ядра планеты. Эта энергия должна была преобразовываться в электричество и передаваться по всему миру, причем в качестве проводника предполагалось использовать ионосферу.

Теоретически любая энергосистема могла бы подключиться к этому источнику. К примеру, весь Нью-Йорк извлекал бы из ионосферы энергию, необходимую для освещения и обогрева домов, питания телевизоров, а после установки электромоторов — и для питания всех средств передвижения. Полагаю, этот проект был осуществлен лет через двадцать пять после того, как мы покинули Землю. Я уверен, что сбылись опасения некоторых ученых, в частности Кардена. Он предсказал, что первая же передача энергии в таких масштабах разрушит часть озонового слоя.

— Боже… — прошептал Стегг. — Ведь если уничтожить достаточное количество озона в атмосфере…

— То наиболее короткие волны ультрафиолетовой части спектра, не поглощаемые более, будут доходить до поверхности Земли и до каждого живого существа на ней. Животные и люди умирали от ожогов; растения, пожалуй, оказались более устойчивы. Но все равно эффект был опустошающим, судя по гигантским пустыням, покрывающим всю Землю. Но этого, как будто, оказалось недостаточно. Природа, иначе говоря — Богиня, еще раз поразила только-только поднявшегося на трясущихся ногах человека. Утечка озона, по-видимому, продолжалась очень недолго. Естественные процессы восстановили его обычную концентрацию. Лет через двадцать пять остатки человечества — жалкие остатки, не более нескольких миллионов — стали образовывать небольшие изолированные сообщества и поселения. И тогда по всей Земле начали извергаться потухшие ранее вулканы. Возможно, этот второй катаклизм явился запоздалой реакцией Земли на попытки пробить земную кору. Механизмы Земли действуют медленно, но верно.

Утонула почти вся Япония. Исчез Кракатау. Взорвались Гавайи. Раскололась надвое Сицилия. Манхэттен опустился на несколько метров под воду, а затем снова поднялся. Тихий океан был весь окружен извержениями. Ненамного легче было в Средиземном море. Приливные волны проникали далеко вглубь континентов, останавливаясь только у подножия гор. Горы содрогались, и те, кто спасся от цунами, были погребены под снежными лавинами.

Итог: человек низведен до уровня каменного века, атмосфера наполнена пылью и углекислым газом, что вызвало удивительные закаты и субтропический климат в Нью-Йорке, а еще — таяние полярных льдов.

Стегг зябко передернул плечами.

— Не удивительно, что практически нет преемственности между нашим обществом и теми, кто уцелел после Опустошения, — сказал он. — Вот, например, порох. Он открыт заново или еще нет?

— Нет.

— Почему? Ведь сделать порох очень просто.

— Очень просто, — согласился Кальтроп. — Так просто и элементарно, что человечество потратило почти полмиллиона лет на то, чтобы открыть, что из смеси определенных количеств древесною угля, серы и селитры можно получить взрывчатку. Только и всего. — Доктор помолчал. Пожевал губами.

— А теперь возьмем такой двойной катаклизм, как Опустошение. Почти все книги погибли. Более ста лет ничтожная горстка уцелевших была настолько занята тем, чтобы просто выжить, что даже не обучала своих отпрысков грамоте. Результат? Бездонное невежество, почти полное забвение истории. Для этих людей мир начинается в две тысячи сотом году нашей эры или в первом году после Опустошения по их летоисчислению. Так говорят легенды.

И еще один пример — выращивание хлопка. Когда мы покинули Землю, его почти не сажали. Зачем с ним возиться, если есть синтетика? Хлопок был заново открыт всего двести лет назад, до этого люди одевались в звериные шкуры или ходили нагишом. В основном — нагишом.

Кальтроп снова подвел Стегга к открытому окну.

— Я отвлекся, хотя делать нам все равно нечего. Взгляни, Питер. Вашингтон или Ваштин, как его теперь называют, совсем не тот город. Не наш. Дважды его ровняли с землей, а нынешний город был основан двести лет назад. Да, они пытались возродить древнюю столицу, но сами-то были уже другими! Вот в чем штука, Питер. Они его строили в соответствии со своими верованиями и мифами.

Кальтроп ткнул пальцем в сторону Капитолия — здание чем-то напоминало знакомый им Капитолий, но теперь у него было два купола вместо одного, и на вершине каждого была красная башенка.

— Так было сделано ради того, чтобы здание было похоже на груди Великой Седой Матери, — сказал Кальтроп. Затем он указал на монумент Вашингтона, ныне расположенный левее Капитолия и взметнувшийся почти на 90 метров — башню из стали и бетона, раскрашенную чередующимися спиралями красных, белых и голубых полос и увенчанную круглой красной надстройкой. — Думаю, тебе понятно, что он изображает. Согласно легенде, именно такой был у Отца всей страны. Предполагается, что под ним похоронен сам Вашингтон. Вчера вечером мне с благоговением рассказал об этом сам Джон Ячменное Зерно.

Стегг вышел на балкон, опоясывавший весь второй этаж. Кальтроп вытянул руку по направлению к зданию, что высилось за пышным садом позади Белого Дома.

— Видишь огромное здание со статуей женщины за ним? Это Колумбия — Великая Седая Мать, присматривающая за своим народом и оберегающая его. Для наших потомков она — живая вездесущая сила, ведущая народ к его предназначению. И ведет она безжалостно. Любой, вставший у нее на пути, будет растоптан… раньше или позже.

— Я сразу же обратил внимание на этот храм, — заметил Стегг. — Мы шли мимо него в Белый Дом. Помнишь, как Сарвант чуть на умер от стыда, когда увидел фрески на стенах?!

— А что ты о них думаешь?

Стегг слегка покраснел.

— Я считаю себя закаленным парнем, но эти фрески! Грязные, непристойные, сущая порнуха! И так-то они украшают место, предназначенное для поклонения.

Кальтроп покачал головой.

— Отнюдь нет. Мне довелось быть на двух богослужениях. Достоинство и красота — ничего более. Государственная религия — культ плодородия, и этим художники иллюстрируют различные мифы. Их смысл — напоминать о том, что когда-то человек в ужасной гордыне своей едва не уничтожил Землю. Он и его наука, вкупе с высокомерием, нарушили равновесие Природы. Но теперь оно восстанавливается, и человек должен сохранять смирение, работать рука об руку с Природой, которая является живой Богиней, чьи дочери совокупляются с Героями. Богиня и Герои, изображенные на стенах, своими позами отображают важность поклонения Природе и Плодородию.

— Так ли? Тут есть такие позы, в которых вряд ли можно кого-то оплодотворить.

Кальтроп засмеялся.

— Колумбия еще и богиня физической любви.

— Мне все время кажется, — сказал Стегг, — что ты хочешь рассказать мне о чем-то важном, но все ходишь вокруг да около. Видно чувствуешь, что мне это может и не понравиться.

В комнате, откуда они вышли, мелодично звякнул гонг. Стегг и доктор поспешно вернулись… и навстречу им приветственно грянул оркестр. Барабаны и трубы. И музыканты — жрецы, капелла Джорджтаунского университета. Рослые, упитанные, оскопившие себя во имя служения Богине (а равной ради пожизненных почестей и привилегий), они красовались пестрыми женскими одеяниями: блузами с длинными рукавами и высокими воротниками, юбками до колен.

За ними шел мужчина — Джон Ячменное Зерно. Впрочем, это имя было лишь титулом; подлинного имени и истинного положения «Джона» в обществе Стегг не знал. Обитал «Джон» в Белом Доме на третьем этаже и имел какое-то отношение к административному управлению страной. Функции его отдаленно напоминали работу премьер-министра в древней Англии.

Во всяком случае, насколько мог судить Стегг, Герои-Солнце в этой стране были скорее символами лояльности и традиции, царствовали, но не правили; подлинная власть была в иных руках.

Высокий и совсем не старый Джон Ячменное Зерно поражал своей худобой. Невероятен был и синий набухший нос законченного алкоголика. Длинные зеленые волосы и такого же цвета очки лишь усиливали впечатление. Волосы венчал зеленый же цилиндр, шею обвивали рыльца из кукурузного початка, а юбка вокруг голых чресел была усеяна листьями кукурузы. В правой руке «Джон» держал эмблему своей должности — большую бутылку виски.

— Привет Человеку-Легенде! — воскликнул Джон, повернувшись к Стеггу. — Да здравствует Герой-Солнце! Да здравствует Великий Лось из Лосей! Да здравствует Великий Муж, Отец своей страны, Дитя и Любовник Великой Седой Матери!

Он сделал большой глоток прямо из горлышка, облизнулся и протянул ее Стеггу.

— Мне это необходимо, — согласился капитан и сделал большой глоток. Через минуту, откашлявшись, отдышавшись и вытерев слезы, он вернул бутылку.

Джон Ячменное Зерно повеселел.

— Великолепное зрелище, благородный Лось! В тебя сейчас вселилась сила самой Колумбии, столь сильно ударившей тебя белой молнией. Тем не менее, ты был божественен. Возьмем меня. Я — простой бедный смертный, но когда я впервые выпил белую молнию, меня проняло. Должен признаться, что когда я заступил на эту должность совсем молодым парнем, то порою чувствовал присутствие Богини в бутылке и бывал сражен так же, как и ты. Но человек, похоже, привыкает к божественности, да простит Она мое богохульство. Рассказывал ли я тебе легенду о том, как Колумбия впервые растворила молнию и закупорила ее? И как дала бутылку с молнией первому из людей, причем не кому-нибудь, а самому Вашингтону? А он отверг ее и тем самым навлек на себя гнев Богини? Да? Ну тогда о самом главном. Я пришел к тебе раньше, чем Главная Жрица, чтобы рассказать, что должно случиться.

Он еще раз отхлебнул спиртного, отвесил глубокий поклон, едва не свалившись лицом вниз, и, шатаясь, шагнул к выходу.

Стегг окликнул его.

— Одну минуту!.. Я хочу знать, что с моей командой?

Джон Ячменное Зерно заморгал.

— Я же сказал, что они были в Джорджтаунском университете.

— А где мои товарищи сейчас, в этот самый момент?

— С ними обращаются очень хорошо. У них есть все, что они пожелают. Кроме свободы. Ее им предоставят послезавтра.

— Почему только тогда?

— Потому что тогда и тебя освободят. Но увидеть их ты не сможешь. Ты будешь на Великом Пути.

— Что это такое?

— Узнаешь.

Джон Ячменное Зерно повернулся к выходу, но Стегг задержал его.

— Скажи мне, почему ту девушку держат в клетке? Ты знаешь, в клетке с надписью «Дева, пойманная при набеге на Кейсиленд».

— И это ты узнаешь, Герой-Солнце. Между прочим, как можно в твоем положении опускаться до того, чтобы задавать вопросы? Великая Седая Мать все объяснит в свое время.

После ухода Джона Ячменное Зерно Стегг спросил у Кальтропа:

— Тебе не кажется, что парень темнит?

Кальтроп нахмурился.

— Я бы и сам хотел знать побольше. Но мои возможности как исследователя весьма ограничены. Вот только…

— Что? — с беспокойством спросил Стегг.

Кальтроп выглядел очень уныло.

— Завтра зимнее солнцестояние, середина зимы, когда солнце светит меньше всего и проходит свою низшую точку над горизонтом. По нашему календарю — 22 декабря. Насколько мне помнится, это было важной датой и в доисторические времена. С этой датой связаны разного рода церемонии, такие как… А-а-а!

Это было не восклицание. Это был вопль ужаса. Кальтроп вспомнил.

Стегг еще больше встревожился. Он хотел спросить, что же такое вспомнил Кальтроп, но ему помешали: снова грянул оркестр. Музыканты и жрецы обернулись к дверям и пали на колени, хором крича:

— Верховная жрица, живая плоть Виргинии — дочери Колумбии! Святая Дева! Красавица! Виргиния, скоро ревущий олень — яростный, дикий, жестокий самец — лишит тебя твоей священной и нежной плевы! Благословенная и обреченная Виргиния!

В комнату вошла надменная высокая девушка лет восемнадцати. Несмотря на бледное лицо и широкую переносицу, она была очень красива. Ее полные губы были красны как кровь, голубые глаза излучали свет и не мигали, как у кошки, вьющиеся волосы цвета майского меда спадали до бедер. Это была Виргиния, выпускница училища в Вассаре, жрица-прорицательница, воплощение дочери Колумбии.

— Приветствую смертных, — произнесла она высоким чистым голосом и, обернувшись к Стеггу, сказала: — Приветствую бессмертного!

— Здравствуй, Виргиния, — ответил он и почувствовал, как затрепетало все его естество, как волна боли сжала грудь и поясницу. Каждый раз при виде ее он испытывал мучительное, почти непреодолимое влечение. Он был уверен в том, что как только их оставят наедине, он овладеет ею, а там — будь что будет!

Виргиния явно знала, как она действует на него, по ничем этого не выдала. Она смотрела на него равнодушным взглядом сытой львицы. Как и все девственницы, она была одета в блузу с высоким воротником и юбку до лодыжек, но у нее одежду покрывали крупные жемчужины. Треугольный вырез обнажал большую упругую грудь. Соски были напомажены красным и обведены белыми и синими кольцами.

— Завтра, бессмертный, ты станешь и Сыном, и Любовником Матери. Поэтому тебе необходимо подготовиться.

— А что я должен для этого сделать? — поинтересовался Стегг. — И зачем мне готовиться?

Он взглянул на нее, и снова волна боли прокатилась по всему телу.

Девушка дала знак, и сейчас же Джон Ячменное Зерно, должно быть, только и ожидавший этого за дверью, появился в комнате с двумя бутылками: одна была с виски, другая — с какой-то темной настойкой. Жрец-евнух протянул чашу. Джон наполнил ее темной жидкостью и вручил жрице.

— Только ты, Отец своей Страны, имеешь право пить это, — сказала она, передавая чашу Стеггу. — Нет ничего лучше. Это настоено на воде из Стикса.

Стегг взял чашу. Напиток выглядел не очень приятно, но ему не хотелось быть неблагодарным.

— Не все ли равно, из чего это сделано. Пусть все видят, что Питер Стегг может перепить кого угодно!

Зазвучали трубы и барабаны, служители захлопали в ладоши и приветственно закричали.

И вот тогда он услышал протестующий возглас Кальтропа:

— Капитан, ты что, не понял?! Она сказала «на воде из Стикса». СТИКСА!!! Ясно?

Стегг все понял, но было уже поздно. Комната поплыла перед ним, и кромешная черная мгла низринулась с высоты.

Под звуки труб и ликующие крики он рухнул на пол.

3

— Ну и похмелье, — простонал Стегг.

— Страшно смотреть, что они с тобой сделали, — отозвалась мгла, и он с трудом узнал голос Кальтропа.

Стегг приподнялся и застонал от боли и потрясения. Превозмогая себя, он скатился с кровати, от слабости упал на колени, с трудом поднялся и, шатаясь, побрел к трем громадным зеркалам, расположенным под углом друг к другу. Зеркала отразили ужасное зрелище. Он был наг. Мошонка была выкрашена в синий цвет, пенис — в красный, ягодицы — в белый. Но не это потрясло Стегга. Он увидел два рога со множеством отростков, торчащих из его лба под углом в сорок пять градусов на добрый фут.

— Рога?! Зачем они здесь? Откуда? Дай мне только добраться до этого шутника…

Стегг схватился за рога, дернул и вскрикнул от боли. Опустив руки, он снова взглянул в зеркало. У корня одного из рогов выступило кровавое пятно.

— Рога — не совсем точное слово, — тихо сказал Кальтроп. — Это не твердые омертвевшие рога, скорее уж, это панты. Они довольно мягкие, теплые и бархатистые на ощупь. Приложи к ним палец и почувствуешь под кожицей биение артерии. Станут ли они потом твердыми рогами зрелого самца, не знаю.

Капитан потемнел. Гнев и бессильный ужас искали выхода.

— Да-а, Кальтроп, — прорычал он. — И ты участвовал в этой затее? Если да, то я оторву у тебя все, что торчит!

— Ты не только внешне похож на зверя, ты и думаешь по-звериному, — отпарировал Кальтроп.

Стегг весь сжался, сдерживая желание ударить маленького антрополога за неуместную шутку. Он увидел, что Кальтроп бледен, что у него трясутся руки, и понял, что за шуткой кроется неподдельный страх.

— Так что же случилось? — спросил Питер, немного успокоившись.

С дрожью в голосе Кальтроп рассказал, как жрецы понесли бесчувственного Стегга к спальне. В коридоре на них набросилась толпа жриц и захватила тело. В какой-то момент Кальтропа охватил ужас от того, что эти две стаи разорвут Стегга на куски. Однако борьба была притворной, обряд предписывал, что жрицы должны добыть тело с боем.

Они отнесли капитана в спальню. Кальтроп попытался последовать за ними, но его буквально отшвырнули.

— Они сделали это без зла, просто не хотели, чтобы в комнате был хотя бы один мужчина, кроме тебя. Даже хирургами были женщины. Скажу честно: чуть не рехнулся, когда увидел, как они идут со скальпелями, дрелями и прочим. Особенно, когда увидел, что хирурги здорово пьяны. Но Джон Ячменное Зерно вытолкал меня. Он сказал, что в этот момент женщины готовы разорвать, в прямом смысле этого слова, любого подвернувшегося мужчину. И намекнул, что некоторые музыканты стали жрецами поневоле — им не хватило прыти убраться с дороги женщин в вечер зимнего солнцестояния.

Джон Ячменное Зерно спросил, являюсь ли я Лосем. Оказывается только братья Великого Самца по тотему находятся в это время в относительной безопасности. Я ответил, что нет, но раньше был членом Львиного клуба, хотя уже давно не платил членских взносов. Он сообщил, что я буду в безопасности на следующий год, когда Герой-Солнце будет из Львов, сейчас же находиться здесь опасно. И настоял, чтобы я убрался из Белого Дома, пока Сын — он имел в виду тебя — не родился. Вернулся я рано утром. Все, кроме тебя, ушли. Ну, а я остался возле кровати ждать, когда ты проснешься.

— Я кое-что припоминаю, — задумчиво произнес Стегг. — Все как в тумане, все перепутано, но помню, как очнулся после того пойла. Я был беспомощнее ребенка. Вокруг было шумно: все женщины кричали, словно все разом рожали.

— А ребенком был ты, — подсказал Кальтроп.

— Я? Откуда ты знаешь?

— Ниоткуда. Просто ситуация проясняется.

— Не оставляй меня во тьме, если видишь свет, — взмолился Стегг. — Я едва соображал, что происходит. Я даже пробовал сопротивляться, когда меня укладывали на стол. Затем у изголовья поместили белого ягненка. У меня не было ни малейшего представления об их намереньях, пока ему не перерезали горло. Я с ног до головы был в крови.

Потом его убрали, а меня начали протаскивать через узкое треугольное отверстие, что-то вроде металлического каркаса, обрамленного какой-то розоватой юбкой. Две жрицы схватили меня за плечи и тащили через отверстие. Остальные же мяукали по-кошачьи, как безумные. Уж насколько я был в дурмане, а все равно кровь стыла. Ты в жизни не слышал таких кошмарных криков.

— Слышал, слышал. Весь Вашингтон слышал. Все взрослое население стояло у ворот Белого Дома.

— Я застрял в отверстии, и жрицы яростно толкали меня. Мои плечи сдавило, как в тисках. Вдруг я почувствовал, как на шею мне брызжет вода — кто-то, должно быть, направил на меня струю. Помнится, я подумал, что у них в доме есть что-то вроде насоса, уж больно сильный был напор.

Наконец я проскользнул сквозь отверстие, но не упал: две жрицы подхватили меня на руки, подняли и повернули вверх ногами. Шлепали меня, здорово шлепали. От удивления я закричал.

— Именно этого они и хотели от тебя.

— Затем меня уложили на другой стол, прочистили рот, нос и глаза. Смешно, но до этого момента я не замечал, что у меня во рту и ноздрях было полно какой-то слизи. Наверное она затрудняла дыхание, но я не осознавал этого. Потом… потом…

— Что потом?

Стегг покраснел.

— Меня отнесли к невообразимо толстой жрице, распластавшейся на моей кровати. До этого я не видел ее.

— Наверное, она приехала из Манхэттена. Джон Ячменное Зерно сказал мне, что тамошняя жрица очень толстая.

— Чудовищная — вот верное слово, — продолжал Стегг. — Такой толстухи я в жизни не видел. Могу поспорить, рост у нее не меньше моего. И весила она, наверное, не меньше полутора сотен килограммов. Все ее тело было покрыто пудрой, должно быть, добрую бочку извели на это. Она была огромная, круглая, похожая на пчелиную матку, рожденную только для того, чтобы откладывать миллионы яиц.

Он немного помолчал.

— Они положили меня так, что голова моя покоилась на одной из ее грудей. Клянусь, это была самая большая грудь в мире. Она казалась выпуклой, как сама Земля. Жрица взяла мою голову и повернула к себе. Я пробовал сопротивляться, но был очень слаб. Я ничего не мог поделать.

И тогда я почувствовал себя маленьким ребенком, я не был более взрослым. Я, Питер Стегг, был новорожденным. Должно быть, это пойло все еще действовало. Клянусь, в нем был гипнотический компонент. И я был… я был…

— Голодным? — тихо подсказал Кальтроп.

Стегг кивнул головой. Затем, явно желая сменить тему, он провел ладонью по одному из рогов и сказал:

— Гм. Рога укоренились прилично.

— Да. У Ди-Си замечательные биологи. Возможно, местные ученые не столь сильны в физике и электронике, но они превосходные скульпторы плоти. Между прочим, эти панты гораздо больше, нежели символ или украшение. Они действуют. Тысяча против одного, что они содержат железы, которые выделяют в твою кровь гормоны всех видов.

Стегг заморгал.

— Что заставляет тебя так думать?

— Во-первых, Джон Ячменное Зерно сделал пару намеков, во-вторых, ты феноменально быстро оправился после такой сложной операции. Ведь нужно было сделать два отверстия в черепе, поместить в них панты, соединить их кровеносные сосуды с твоими и… один бог знает, что еще.

— Кто-то еще заплатит за это. Здесь замешана эта Виргиния! Как только увижу ее, разорву на части. Мне надоели ее выходки.

Кальтроп смотрел на него с беспокойством.

— А сейчас ты чувствуешь себя хорошо?

Стегг раздул ноздри и ударил себя в грудь.

— Нет. Но чувствую, что мог бы покорить весь мир. Только вот… я голоден, как медведь после спячки. Сколько я пробыл без сознания?

— Почти тридцать часов. На улице темнеет. — Кальтроп приложил ладонь ко лбу своего капитана. — У тебя жар. Не удивительно. Тело бурлит, как доменная печь, создавая новые клетки, насыщая кровь гормонами. Для твоей печи нужен уголь.

Стегг ударил кулаком по столу.

— Пить я тоже хочу! Весь пылаю!

Он стал бить кулаком в гонг, пока весь дворец не наполнился звоном. Тут же в дверь ринулись слуги, явно ожидавшие этого сигнала, держа в руках подносы со множеством тарелок и бокалов.

Забыв все хорошие манеры, Стегг вырвал поднос из рук слуги и начал загружать быстро работающие челюсти мясом, останавливаясь только для того, чтобы запить проглоченное громадными глотками пива.

Он перемазался в пище и пиве, но не обращал на это никакого внимания, хотя раньше всегда ел аккуратно.

Рыгнув так, что чуть не сшиб слугу, он прогремел:

— Могу всех перепить, перебить, пере…

Затем еще раз рыгнул с такой же силой и снова набросился на еду, как оголодавший боров на лохань.

Кальтропа тошнило не только от самого этого обжорства, но и от его причины. Он отвернулся. Очевидно, гормоны вымывали из психики Стегга все ограничения и обнажали чисто животную составляющую человеческого естества. Что же будет дальше?

Наконец Стегг поднялся, выпятив живот вперед, ударил себя кулаком в грудь, словно горилла, и заявил:

— Ух-х!.. Вот теперь мне хорошо, даже очень! Эй, Кальтроп, ты тоже должен раздобыть себе пару рогов. Ах, да! Я забыл, что у тебя уже есть пара. Именно поэтому ты покинул Землю, не так ли? Ха! Ха!

Лицо антрополога вспыхнуло и исказилось гримасой, он вскочил и бросился на Стегга. Тот рассмеялся, схватил его за рубаху и остановил. Кальтроп ругался, беспомощно размахивая руками. Затем неожиданно почувствовал, как пол уходит из-под его ног, и тут же ткнулся во что-то твердое сзади. Раздался громкий звон, и до него дошло, что он угодил в гонг. Чья-то огромная рука обхватила его за талию и поставила на ноги. Испугавшись, что Стегг прикончит его, он сжал кулак и ударил его смело, но беспомощно. Затем опустил кулак.

В глазах Питера стояли слезы.

— Великий Боже, что со мной? Должно быть, я совсем тронулся, если позволил себе такое с тобой… с моим лучшим другом! Со мной что-то не так! Как я мог?

Он заплакал и с таким чувством прижал к себе Кальтропа, что тот вскрикнул от боли. Стегг виновато отпустил его.

— Ну ладно, ты прощен, — сказал Кальтроп, осторожно отодвигаясь от него подальше. Только сейчас он понял, что Стегг уже не отвечает за свои действия. Он как бы стал ребенком. Но ребенок не всегда абсолютный эгоист, он может быть и добрым, и сердечным. И Стеггу сейчас на самом деле было стыдно. Кальтроп подошел к окну.

— На улице полно народу и факелов, — сказал он. — Сегодня вечером будет еще один праздник.

Эти слова ему самому показались вымученными, хотя он и не знал, что жители Ди-Си сегодня собрались на церемонию, где почетным гостем и главным участником будет его капитан.

— Не задумали ли они содрать с кого-нибудь кожу? — спросил Стегг. — Когда эти люди начинают веселиться, они не останавливаются ни перед чем. Все запреты отбрасываются, как прошлогодняя змеиная кожа. Их совсем не волнует, если во время праздника они кого-то покалечат.

Затем, к великому удивлению Кальтропа, он заявил:

— Надеюсь, праздник вот-вот начнется. И чем скорее, тем лучше.

— Бог с тобой! — воскликнул Кальтроп. — Разве твоя душа не вдоволь натерпелась всяких страхов?

— Не знаю. Но во мне сейчас появилось что-то такое, чего раньше не было. Я чувствую такое влечение и такую силу… настоящую силу, какой не знал прежде. Я ощущаю себя… ощущаю себя… богом! Богом! Во мне кипит мощь всего мира! Я хочу взорваться! Тебе не дано понять, что я чувствую! Ни одному простому смертному не дано.

Снаружи донесся крик бегущих по улицам жриц.

Стегг и Кальтроп стояли, окаменев, слушая шум мнимой схватки между жрицами и Почетной Стражей. Затем схватка переросла в битву — это в бой против жриц пошли Лоси.

И вот они уже в коридоре. Лоси с грохотом срывают двери с петель, берут Стегга на плечи и выносят наружу. Мгновение он, казалось, еще не понимал, что происходит, а потом обернулся и закричал:

— Помоги мне, док! Помоги!

Кальтропу оставалось только всхлипывать.

4

Их было восемь: Черчилль, Сарвант, Ястржембский, Лин, Аль-Масини, Стейнберг, Гбве-Хан и Чандра.

Они, да еще отсутствующие Стегг и Кальтроп, только и уцелели из тех тридцати, что покинули Землю восемьсот лет назад. Они собрались в большой гостиной здания, где их держали под запором уже шесть недель, и слушали Тома Табака.

Том Табак не было настоящим именем. Никто не знал, как звали его на самом деле. На этот вопрос он обычно отвечал, что, мол, не имеет права называть свое имя и откликаться на него. Сделавшись Томом Табаком, он уже не был больше человеком. По понятиям Ди-Си он стал полубогом.

— Если бы все шло, как положено, — говорил он, — с вами разговаривал бы не я, а Джон Ячменное Зерно. Но Великой Седой Матери было угодно прервать его жизнь до Праздника Посева. Состоялись перевыборы, и я, как глава братства Табака, занял принадлежавшее ему место правителя Ди-Си. И буду им, пока не состарюсь и не ослабею, а тогда будь что будет.

В то короткое время, что экипаж звездолета был в Вашингтоне, все они изучали произношение, грамматику и словарный состав языка Ди-Си, хотя избавиться от акцента оказалось практически невозможно. Английский язык сильно изменился, появились многие звуки, которых никогда не было не только в английском, но и в древнегерманском, много новых слов пришло из других языков, ударения и интонации стали играть в значении фразы большую роль. К тому же, незнание культуры Ди-Си было серьезной помехой для понимания языка. Да и сам Том Табак плохо говорил на основном диалекте. Он родился и вырос в Норфолке — самом южном городе Ди-Си, и язык его соплеменников так же отличался от языка жителей Вашингтона, как испанский от французского или шведский от исландского.

Том Табак, как и его предшественник Джон Ячменное Зерно, был высок и очень худ, но, в отличие от того, вся его одежда была коричневого цвета, как, кстати, и длинные волосы, из коричневых зубов торчала длинная сигара. По ходу разговора он вытаскивал из кармана юбки сигареты и раздавал астронавтам. Никто кроме Сарванта не отказывался, и все находили Их превосходными.

Том Табак выпустил густое облако зеленого дыма и продолжил:

— Вас отпустят на свободу после моего ухода. И случится это очень скоро, поскольку человек я весьма занятой. Мне еще многое нужно решить, подписать кучу бумаг и отдать много распоряжений. Все мое время принадлежит Великой Седой Матери.

Черчилль был первым помощником на «Терре» и теперь, когда Стегга не было, он стал не только формальным лидером, но, благодаря своей сильной личности, и фактическим.

Он был невысок и коренаст, с мощной шеей, толстыми руками и крепкими ногами. Лицо его имело несколько детское выражение, но в то же время казалось волевым. Пышная курчавая шевелюра обрамляла розовое лицо в веснушках, а глаза были круглыми и прозрачно-голубыми, тоже как у ребенка. И хотя с первого взгляда он мог показаться нерешительным, оказалось, что ему присущ природный дар командовать теми, кто окружал его. Голос его звучал уверенно и мощно.

— Возможно, вы занятой человек, мистер Табак, но все-таки не настолько, чтобы уйти, не рассказав, что происходит. Нас взяли в плен. Нам не позволяют общаться ни с капитаном, ни с доктором Кальтропом. Есть все основания подозревать, что вокруг них затеяли какую-то нечистую возню. Когда же мы справляемся о них, нам спокойно отвечают: «Что суждено, того не избежать». Очень успокаивающе, что и говорить! Я требую, мистер-Табак, ответов на наши вопросы. И не думайте, что мы побоимся ваших телохранителей за дверью. Мы хотим, чтобы вы ответили нам, причем сию же минуту! Мы имеем право знать.

— Возьмите еще сигарету и поостыньте, — с важным видом ответил Том Табак. — Конечно, вы обеспокоены и недовольны, но о правах не говорите. Вы не граждане Ди-Си, и положение ваше очень шаткое. Но я все же отвечу на ваши вопросы. Ради этого я и пришел сюда. Первое — вас освободят. Второе — вам будет дан месяц на то, чтобы вы могли прижиться в Ди-Си. Третье — если к концу месяца вы не оправдаете наших надежд и не станете хорошими гражданами, то будете убиты. Да-да, не изгнаны, а убиты. Если бы мы выпроводили вас через границу в какую-то другую страну, этим мы увеличили бы население враждебного государства. Мы этого делать не намерены.

— Ну что ж, теперь нам понятно наше положение, — задумчиво протянул Черчилль. — Хотя и не до конца. Мы сможем попасть на «Терру»? Ведь в этом корабле результаты десяти лёт уникальных исследований.

— Нет, не сможете. Но ваше личное имущество вам возвратят.

— Спасибо. Только вот знаете ли вы, что кроме нескольких мелочей у нас нет ничего личного? Откуда мы возьмем деньги, пока будем подыскивать работу? Возможно даже, мы ни к чему не пригодимся в вашем довольно примитивном обществе.

— Мне больше нечего сказать, — ответил Том Табак. — Скажите спасибо за то, что вас пока оставили в живых. Многие не хотели даровать даже этого.

Он приложил ко рту два пальца и свистнул. Появился слуга со шкатулкой в руках.

— Сейчас я должен сейчас идти, господа. Дела, дела… Но для того, чтобы у вас не было причин нарушать по незнанию законы нашей благословенной Родины, и для уменьшения искушения украсть, этот человек расскажет вам о наших законах и даст взаймы денег, которых хватит на покупку еды в течение недели. Деньги вернете, когда у вас появится работа, если только она появится. Да благословит вас Колумбия!

Через час все восемь беспомощно стояли на улице. Настроение было далеко не приподнятым.

Черчилль обвел товарищей взглядом и, хотя вполне разделял их чувства, сказал:

— Ради бога, встряхнитесь! Что это с вами? Ведь мы бывали и не в таких переделках. Помните, на Вольфе-69111? Плот… и ничего больше, а вокруг — юрское болото. Мы же не хныкали, а, парни? А помните похожих на баллоны тварей, что обступили нас, и то, как мы уронили в воду оружие и вынуждены были голыми руками расчищать себе путь к кораблю? Тогда нам было похуже, не так ли? Но никто не пищал! Что произошло? Разве мы сейчас другие, чем тогда?

— Боюсь, что другие, — пробормотал Стейнберг. — Пожалуй, мужества мы не растеряли, просто ожидали от Земли совсем другого. Когда мы высаживались на неизвестную планету, то были готовы к любым неожиданностям, даже искали их. А здесь нас провели, как котят. У нас даже не осталось оружия, и, попади мы сейчас в передрягу, нам нечем расчистить себе путь к кораблю. Мы лишились опоры.

— Поэтому вы собираетесь ждать сложа руки в надежде на то, что все вдруг станет хорошо? — спросил Черчилль. — Ждите! Вы, мужчины, сливки человечества, отобранные от десятков тысяч кандидатов благодаря высокому интеллекту, образованию, изобретательности, физической силе. А теперь вы оказались среди людей, у которых знаний не больше, чем у вас в мизинце! Вы, должны были бы быть богами, а вы, выходит, мышата!

— Хватит, — оборвал Лин. — Мы просто еще не пришли в себя и не знаем, что делать! Именно неопределенность нас пугает…

— Я лично не собираюсь ждать тут, пока какая-нибудь добрая душа возьмет меня за руку, — решил Черчилль. — Я буду действовать, причем сразу же!

— И что же ты собираешься делать? — заинтересовался Ястржембский.

— Поброжу по Вашингтону, погляжу, что и как. Кто хочет, пусть идет со мной. Если хотите идти своей дорогой — пожалуйста. Я могу быть предводителем, но поводырем не буду.

— Ты так и не понял кое-чего, — сказал Ястржембский, — шестеро из нас даже не с этого материка. Каждого тянет в родные места. Меня — в Сибирь, Аль-Масини — в Мекку, Чандру — в Индию, Лина — в Шанхай. Но это, пожалуй, невозможно. Стейнберг мог бы вернуться в Бразилию, но там сейчас пустыня, джунгли и дикари. Так что…

— Значит, нужно остаться здесь и попытаться прижиться, как советовал Табак. Именно это я и собираюсь сделать. Кто со мной?

Дальнейшие препирательства были бесполезны. Черчилль решительно двинулся вперед по улице, но, обогнув угол, остановился, глядя на стайку мальчишек и девчонок, играющих в мяч.

Подождав минут пять, он тяжело вздохнул. Видимо, никто не хотел идти с ним.

Но он ошибся. Тронувшись с места, он услыхал Сарванта:

— Подождите минутку, Черчилль!

— А где остальные?

— Азиаты решили добираться до родных мест. Когда я уходил, они все еще спорили; угнать ли им корабль и пересечь Атлантику или похитить оленей и на них добраться до Берингова пролива, а оттуда, морем, до Сибири.

— Смелые люди, ничего не скажешь. И безрассудные. Неужели они всерьез думают, что это им удастся? Или что у них дома условия получше, чем здесь?

— Они не понимают, что их ждет. Просто потеряли голову.

— Я бы хотел вернуться и пожелать им удачи. Все-таки они храбрые парни. Мне хотелось их расшевелить, но я, похоже, перестарался.

— Я благословил их, хотя почти все они атеисты, — сказал Сарвант. — Но боюсь, что их кости побелеют на этом материке.

— А что же вы? Будете пробираться в Аризону?

— Насколько я смог увидеть с корабля, там нет не только общества, но и людей вообще. Юта выглядит ненамного лучше, даже Большое Соленое Озеро высохло. Возвращаться мне некуда. Ну, а здесь работы хватит на всю жизнь.

— Работы? Уж не собираетесь ли вы проповедовать? — Черчилль недоверчиво посмотрел на Сарванта, словно впервые увидел его.

Нефи Сарвант был невысоким, смуглым, костистым человеком лет сорока с весьма характерной внешностью: вздернутый подбородок, казалось, был заострен на конце, тонкие губы и нос крючком. Спутники часто шутили, что в профиль он напоминает щипцы для орехов.

Его большие выразительные глаза сейчас буквально засветились. Вот так же они вспыхивали не раз во время полета, когда он превозносил достоинства своей церкви как единственной истинной из сохранившихся на Земле. Нефи принадлежал к секте, называвшей себя Последними Хранителями ортодоксального ядра христианства. Правда, в конце концов и члены этой секты стали отличаться от других христиан только тем, что чуть чаще посещали свои храмы. Религиозный пыл у них угас.

И лишь небольшая группа Хранителей, к которой принадлежал Сарвант, отказывалась смириться с пороками своих соседей. Организовав штаб-квартиру в штате Аризона, эта группа стала рассылать миссионеров в охладевший к религии мир.

Сарвант попал в экипаж «Терры» потому, что был крупнейшим авторитетом в своей области теологии. С него взяли клятвенное обещание, что он не будет обращать в свою веру остальных членов экипажа. Он и не пытался делать это прямо, но предлагал всем Библию своей церкви и просил, чтобы ее прочли. После этого он пытался объяснить суть отдельных положений.

— Конечно, я намерен проповедовать! — сказал он. — Эта страна так же широко открыта для Священного Писания, как во времена Колумба. Честно скажу Вам, Руд: когда я увидел опустошение родного Юго-Запада, меня охватило отчаяние. Мне казалось, что моя церковь исчезла с лица Земли. А если это так, значит, моя церковь была ложной, ведь один из главных наших постулатов — ее вечность. Но я молился, и прозрение снизошло на меня. Ведь я еще существую! И моими трудами наша вера вновь возродится и притом так, как никогда прежде, поскольку те язычники, которые убедятся в истине, станут первоапостолами. Наше учение распространится, словно пламя. Мы — Последние Хранители — не имели большого влияния на остальных христиан, поскольку они считали, что уже давно обрели истинную веру, и не хотели иной. А значила она для них едва ли больше, чем спортивный клуб. Но ведь главное — праведный путь.

— Я понимаю вас, — сказал Черчилль. — Только прошу одного — не приобщайте меня к своей вере. У нас и без этого хватит трудностей. Пошли.

— Куда?

— Куда-нибудь, где мы сможем продать эти дурацкие костюмы и достать местную одежду.

Улица, по которой они двинулись, шла с севера на юг, и Черчилль предположил, что если все время идти к югу, то она приведет к гавани. Там, если верх не стал низом, должна быть хоть одна лавка, где можно сменить одежду и, возможно, даже не без выгоды. Пока что по обеим сторонам улицы стояли аккуратные жилые дома и большие общественные здания. Жилые дома располагались в глубине ухоженных дворов и были построены из кирпича и цемента. В основном это были одноэтажные, вытянутые по фасаду постройки. Дома не отличались разнообразием, только выкрашены были в разные тона. Перед каждым домом стоял столб тотема. Столбы были большей частью высечены из камня — дерево берегли для изготовления судов, экипажей, оружия и на топливо.

Общественные здания располагались ближе к улице, они были построены из кирпича и зачастую облицованы мрамором. Вокруг многих домов тянулись колоннады, на куполах крыш стояли статуи.

Сарвант и Черчилль шли по мостовой, поскольку тротуаров не было. Время от времени им приходилось отступать поближе к зданиям, чтобы избежать столкновения со всадниками на оленях или повозками. Всадники были богато одеты и не обращали внимания на пешеходов; зачастую они неслись во весь опор, не сомневаясь, что пешеходы сами поостерегутся, чтобы их не затоптали.

Вскоре характер улицы изменился в худшую сторону: однообразные обшарпанные дома здесь жались друг к другу, лишь изредка их массу прорезали узкие переулки. Скорее всего, это были общественные здания, проданные частным владельцам под лавки, ночлежки и доходные дома. Прямо на улице в грязи копошились голые дети.

Черчилль отыскал нужную лавку и вместе с Сарвантом вошел в нее. Лавка оказалась тесной конурой, заваленной различной одеждой. Цементный пол и стены были грязны, противно воняло собачьим калом. Два пса неопределенной породы с лаем бросились на вошедших.

Хозяин был невысок, лыс, с большим животом и двойным подбородком, с большими медными серьгами в ушах. Вид у него был такой же, как у любого лавочника из любого столетия, разве что время наложило на черты его лица некоторый отпечаток сходства с оленем.

— Мы хотим продать нашу одежду, — обратился к нему Черчилль.

— А она разве чего-нибудь стоит? — спросил лавочник.

— Как одежда, возможно, немного, — ответил Черчилль. — Но мы хотим продать ее как раритет. Мы с космического корабля.

Маленькие глазки хозяина расширились.

— О, братья Героя-Солнце!

Черчилль не уловил смысла этого восклицания. Что он знал — так это то, что Том Табак вскользь обронил, что капитан Стегг стал Героем-Солнце.

— Я уверен, что ты сможешь продать любой предмет из нашей одежды легко и недешево. Эти одежды были среди звезд, в местах столь отдаленных, что идти к ним без остановки для еды и отдыха пришлось бы тысячи лет да еще целую вечность. Ткани этих костюмов хранят свет чужих солнц и запах экзотических миров, где, сотрясая землю, бродят чудища побольше этого дома.

Однако на лавочника это на произвело особого впечатления.

— А Герой-Солнце прикасался к этим одеждам?

— Много раз. Однажды он даже одевал эту куртку.

— О-о!

Хозяин, должно быть, понял, что выдал свой интерес. Он потупил глаза, лицо его снова сделалось безразличным.

— Все это очень хорошо, но я бедняк. И у матросов, которые заглядывают в мою лавку, денег не так уж много. Когда они выходят из таверн, они готовы продать собственную одежду.

— Резонно. Но я уверен, что вы имеете дело и с теми, кто может продать эти вещи более состоятельным господам.

Хозяин вынул из кармана юбки несколько монет.

— За все я даю вам четыре колумба.

Черчилль взял Сарванта за руку и двинулся к выходу.

— Я мог бы предложить пять колумбов.

Черчилль показал на юбку и сандалии.

— Сколько это стоит? Или, вернее, сколько вы запрашиваете за это?

— Три рыбы.

Черчилль задумался. По золотому содержанию колумб был примерно равен пяти долларам двадцать первого века. Рыба равнялась четверти доллара.

— Но я же отлично знаю, что вы на нас заработаете тысячу процентов. Я отдам все за двадцать колумбов.

Хозяин в отчаянии всплеснул руками.

— Идемте отсюда, Сарвант. Я бы мог пройтись по домам богачей и распродать вещи по одной. Но у меня нет времени. Даете двадцать или нет? Спрашиваю в последний раз.

— Вы вырываете хлеб из рта моих бедных детишек, но я принимаю ваше предложение.

Через несколько минут оба звездолетчика вышли из лавки, одетые в юбки, сандалии и круглые шляпы с вислыми полями. Талии стягивали широкие кожаные пояса с ножнами для стальных ножей. Убранство довершали сумки с накидками от дождя, а в карманах у обоих еще оставалось по восемь колумбов.

— Следующая остановка — гавань, — сказал Черчилль. — Когда-то я ходил матросом на яхтах богачей во время летних каникул, чтобы заработать на колледж.

— Я знаю, что вы умеете ходить под парусами, — кивнул Сарвант. — Ведь вы командовали краденым парусником, когда мы бежали из тюрьмы на планете Викса.

— Я хочу сначала посмотреть, сможем ли мы найти работу в порту, а еще лучше — на судне. Потом попробуем выяснить, что случилось со Стеггом и Кальтропом.

— Почему именно на судне? Я знаю вас достаточно хорошо и чувствую, вы что-то задумали.

— Я знаю, что вы не сплетник. Если я подыщу подходящее судно, мы свяжемся с ребятами Ястржембского и двинем в Азию через Европу.

— Рад слышать это, — сказал Сарвант. — А то я уже подумал, что вы умыли руки и бросили парней. Но как их разыскать?

— Вы что, притворяетесь? — засмеялся Черчилль. — Для этого достаточно спросить, где ближайший храм.

— Храм?

— Конечно. Совершенно очевидно, что власти будут присматривать за всеми нами. За нами наладили хвост с того самого момента, как мы вышли из плена.

— Где?

— Не оглядывайтесь. Я покажу вам позже. Пока что идите как ни в чем не бывало.

Они увидели группу людей, стоявших кружком на коленях. Черчилль мог бы обойти их, но остановился и заглянул через плечи.

— Что они делают? — спросил Сарвант.

— Играют на деньги двадцать девятого века.

— Наблюдать азартные игры против моих принципов. Надеюсь, вы не собираетесь присоединиться к ним?

— Именно.

— Не надо, Руд, — попросил Сарвант, взяв Черчилля за руку. — Из этого не выйдет ничего хорошего.

— Отче, я не ваш прихожанин. У них, наверное, есть правила. Это все, что мне нужно.

Черчилль вынул из кармана три колумба и громко спросил:

— Можно мне сыграть?

— Конечно, — ответил крупный загорелый мужчина с повязкой на глазу. — Можешь играть, пока деньги не кончатся. Только что сошел с корабля?

— Недавно, — подтвердил Черчилль.

Он присел на колени и положил на землю один колумб.

— Моя очередь бросать, да? Ну, малютки, папе нужны деньги на водку.

Через тридцать минут Черчилль вернулся к Сарванту, ухмыляясь и тряся горстью серебряных монет.

— Плата за грех, — пояснил он.

Однако улыбка быстро сошла с его лица, когда он услышал громкие крики сзади. Обернувшись, он увидел, что игроки направляются к нему.

— Подожди минутку, дружище, у нас есть пара вопросов.

— Ну и ну, — произнес Черчилль как бы в сторону. — Приготовьтесь бежать. Эти парни не умеют проигрывать.

— А вы не плутовали, нет? — спросил Сарвант.

— Конечно, нет! Вам следовало бы получше знать меня. Кроме того, разве можно плутовать с такими грубиянами?

— Послушай-ка, дружище, — сказал одноглазый, — ты как-то чудно разговариваешь. Откуда ты? Из Олбани?

— Манитовок, Висконсин, — ответил Черчилль.

— Не слыхал. Это что, какой-то городишко на Севере?

— На Северо-Западе. А зачем вам знать?

— Нам не по нутру незнакомцы, которые даже говорить правильно не могут. У чужаков много всяких штучек, особенно когда они играют в кости. Только неделю назад нам попался матрос из Норфолка, который заговаривал кости. Мы ему повыбивали все зубы и сбросили в воду с камнем на шее. Только его и видели.

— Если вы считаете, что я мошенник, нужно было сказать об этом, пока мы играли.

Одноглазый моряк оставил без внимания реплику Черчилля и оскалился:

— Что-то я не вижу на тебе тотема. Из какого ты братства?

— Лямбда Пи Альфа, — с вызовом ответил Черчилль и опустил руку на нож.

— Что это за тарабарщина? Ты имеешь в виду братство Льва?

Черчилль понял, что сейчас их с Сарвантом зарежут, как ягнят, если они не докажут, что находятся под опекой какого-нибудь могущественного братства. Он был не против солгать в такой ситуации, лишь бы выпутаться из нее. Но чувство обиды, зревшее в нем все эти шесть недель, вызвало неожиданную вспышку ярости.

— Я принадлежу к расе людей, чего вы не можете сказать о себе! — крикнул он.

Одноглазый побагровел.

— Клянусь грудью Колумбии, я вырежу у тебя сердце! Чтобы какой-то вонючий чужеземец так со мной разговаривал!

— Ну, давайте, бандюги, — огрызнулся Черчилль, вытащил нож и крикнул Сарванту: — Бегите что есть мочи!

Одноглазый тоже вынул нож и, выставив вперед лезвие, двинулся на Черчилля. Тот швырнул горсть монет в глаза моряка и шагнул вперед. Ладонью левой руки он ударил по запястью руки, державшей нож. Он выпал, и Черчилль ловко воткнул острие своего ножа в живот моряка, затем выдернул его и отступил, согнувшись, чтобы встретить остальных. Но они, как истинные матросы, вовсе не собирались придерживаться каких-либо правил. Один из них схватил валявшийся в груде мусора кирпич и запустил им в голову Черчилля. Мир потускнел в его глазах, лицо залила кровь из раны на лбу. Когда он пришел в себя, нож у него уже забрали, а два дюжих парня скрутили ему руки.

Третий, маленький и сморщенный, вышел вперед, скалясь беззубым ртом, и направил лезвие в живот Черчилля.

5

Проснувшись, Питер Стегг обнаружил, что лежит на чем-то мягком. Над головой шелестели ветви огромного дуба. Сквозь листву виднелось яркое безоблачное небо. Вверху в ветвях резвились птицы — воробьи, дрозды, на нижней ветке сидела огромная сойка, свесив вниз огромные человеческие ноги.

Ноги были загорелыми, стройными, красивыми. Остальные части тела скрывались под костюмом гигантской птицы. Как только Стегг открыл глаза, сойка сняла маску, и открылось хорошенькое личико смуглой девушки с большими глазами. Девушка поднесла к губам синий рожок, и прежде, чем Стегг успел остановить ее, она выдула из него протяжный дрожащий зов.

И сейчас же поднялся шум.

Стегг сел и повернулся к толпе, что собралась по другую сторону дороги. Это было широкое бетонное шоссе, вдоль которого тянулись поля. Он сидел в нескольких метрах от обочины на толстой кипе одеял, которые кто-то заботливо подложил под него.

У него не было ни малейшего представления, как и когда он сюда попал. Не знал он и где оказался. Питер отчетливо помнил все события до самой зари, но дальше все тонуло во мраке. По высоте солнца можно было судить, что время близится к полудню.

Девушка-сойка спрыгнула с ветви и пропела:

— Доброе утро, благородный Стегг. Как ты себя чувствуешь?

Стегг тяжело вздохнул.

— Все мышцы затекли и ноют. Да еще ужасная головная боль.

— После завтрака все опять будет в порядке. Должна сказать, что этой ночью ты был великолепен. Никогда не слыхала о Герое-Солнце, который мог бы сравниться с тобой. Я сейчас должна уйти. Твой друг Кальтроп предупредил, что, когда ты проснешься, тебе захочется некоторое время побыть с ним.

— Кальтроп! — произнес Стегг и снова застонал. — Его-то я хотел бы видеть меньше всего.

Но девушка уже перебежала дорогу и затерялась в толпе.

Из-за дерева появилась седая голова Кальтропа. Он приближался с большим подносом в руках и улыбался, но по всему было видно, что он отчаянно пытается скрыть беспокойство.

— Как ты себя чувствуешь? — громко спросил он.

Стегг ответил, затем спросил:

— Где это мы?

— Я бы сказал, что мы находимся на федеральном шоссе номер один, но теперь это место называется застава Мэри. Это километрах в пятнадцати от окраины нынешнего Вашингтона и в трех километрах от небольшого крестьянского поселка под названием Фэйр-Грэйс. Его обычное население — тысячи две, но сейчас в нем собралось около пятнадцати тысяч. Здесь собрались фермеры и их дочери со всей округи. Все в Фэйр-Грэйс с нетерпением ждут тебя. Но нечего сейчас к ним спешить. Ты — Герой-Солнце, поэтому можешь отдыхать, сколько захочешь. Разумеется, только до захода солнца. Тогда ты должен будешь дать такое же представление, как и прошлой ночью.

Стегг осмотрелся и только сейчас понял, что он все еще обнажен.

— Ты видел меня прошлой ночью? — смущенно спросил он.

Теперь наступила очередь Кальтропа уткнуться взглядом в землю.

— Я прокрался сквозь толпу в здание и наблюдал за оргией с балкона.

— У тебя есть хоть на грамм благопристойности? — сердито буркнул Стегг. — То, что я ничего не могу с собой поделать, плохо само по себе. Но еще хуже, что ты спокойно смотришь на мое гнусное поведение.

— Почему же гнусное? Да, я наблюдал за тобой, но я ведь антрополог. В первый раз у меня появился шанс засвидетельствовать обряд оплодотворения с близкого расстояния. Кроме того, я твой друг и беспокоился за тебя. Но причин для беспокойства не было — ты сам о себе прекрасно заботился. И другие тоже.

Стегг вспыхнул.

— Смеешься?!

— Боже упаси, нет. Скорее уж, изумляюсь. Может быть, даже завидую. Разумеется, это рога сообщают тебе такую потенцию. Мне вряд ли дана хотя бы малая часть тех веществ, которые вырабатывают твои панты.

Кальтроп поставил поднос перед Стеггом и снял с него салфетку.

— Вот завтрак, какого у тебя давненько не было.

Стегг отвернулся.

— Забери его. Мне тошно. Тошно желудку и муторно на душе от всего, что я вытворял ночью.

— А мне казалось, что ты упивался этим.

Питер застонал с нескрываемой яростью, и Кальтроп успокаивающе замахал руками.

— Я не хотел тебя обидеть, просто никак не могу оправиться от этого зрелища. Давай, дружище, ешь. Смотри, что тебе приготовили! Свежевыпеченный хлеб, свежее мясо, масло и джем, мед, яйца, бекон, ветчина, форель, оленина и кувшин холодного свежего пива. И, если захочешь, будет еще и добавка.

— Говорю же тебе, меня мутит! В меня ничего не лезет!

Несколько минут он сидел молча, разглядывая яркие палатки и снующих возле них людей. Кальтроп присел рядом и раскурил большую зеленую сигару.

Порывистым движением Стегг схватил кувшин и сделал глоток. Затем отложил кувшин, вытер пену с губ, икнул и схватил вилку с ножом.

Он начал есть так, будто ел первый раз в жизни… или в последний.

— Я должен поесть, — извинился он. — Я слаб, как новорожденный котенок. Смотри, как трясется рука.

— Ты должен есть за сотню людей, — согласился Кальтроп. — В конце концов, ты поработал за сто мужиков, а то и за двести.

Стегг поднял руку и прикоснулся к рогам.

— Все еще здесь. Эге! Они не торчат прямо и упруго, как вчера. Они мягкие. А вдруг они будут уменьшаться и отсохнут?

— Нет. — Кальтроп покачал головой. — Когда к тебе вернется сила, а давление крови повысится, они затвердеют снова.

— Чем бы эти рога не накачивали меня, — рассуждал Стегг, — оно должно на некоторое время выводиться из организма. Если отбросить слабость и раздражительность, то я чувствую себя вполне сносно. Если бы только избавиться от этих рогов! Док, ты ведь сможешь их удалить?

Кальтроп печально покачал головой.

Стегг побледнел.

— Значит, мне предстоит пройти через все это опять?

— Боюсь, что да, мой мальчик.

— Сегодня ночью в Фэйр-Грэйс? И следующей ночью еще в одном городе? И так пока… До каких же пор?

— Питер, извини, но я не знаю, сколько это длится.

Стегг сжал его кисть своей ручищей так, что Кальтроп взвыл от боли.

— Извини, док. — Питер отпустил его. — Но я опять возбужден.

— Что ж, — Кальтроп потирал кисть. — Есть одно предположение. Раз все это началось в зимнее солнцестояние, то, возможно, закончится в летнее, то есть двадцать второго июня. Ты символизируешь Солнце. По сути, этот народ смотрит на тебя буквально как на воплощение Солнца. Особенно если учесть, что ты снизошел на пылающем железном коне с небесных высей.

Стегг уткнулся в ладони, размазывая слезы по лицу. Кальтроп нежно гладил его голову, но и сам не мог сдержать слез. Он понимал, как тяжело сейчас капитану, если он, человек стальной воли, плачет, как ребенок.

Наконец Стегг встал и направился к ручью поблизости.

— Я должен искупаться. Я весь грязный. Если уж быть Героем-Солнце, то хотя бы чистым.

— А вот и они, — указал Кальтроп на толпу, поджидавшую Стегга в полусотне метров, — твои преданные почитатели и телохранители.

Питер поморщился.

— Сейчас я ненавижу себя. Но прошлой ночью восхищался тем, что могу сделать. Мне было все дозволено, все внутренние запреты были сметены. Я переживал то, что является заветной и тайной мечтой каждого мужчины — получить неограниченные возможности и иметь неистощимую потенцию. Я был Богом. — Он остановился и снова схватил Кальтропа за руку. — Проберись на корабль! Достань ружье и попробуй пронести его мимо охраны. Выстрели мне в голову, чтобы не нужно было проходить сквозь это снова.

— Извини, но, во-первых, я не знаю, где взять ружье. Том Табак сказал мне, что все оружие вынесено с корабля и заперто в укромном месте, а во-вторых, я не смогу тебя убить. Пока есть жизнь, есть надежда. Мы еще выпутаемся из этой переделки.

— Как?

Продолжить разговор не удалось. Толпа пересекла поле и окружила их. Прямо в уши ревели трубы, грохотали барабаны, визжали флейты и дудки. Мужчины и женщины старались перекричать друг друга. Стайка молоденьких девушек настаивала на том, чтобы выкупать Стегга, а затем растереть полотенцем и надушить. Напиравшая толпа оттеснила Кальтропа.

Постепенно самочувствие Стегга улучшилось. Массаж, сделанный ловкими девичьими пальцами, развеяв уныние, и, когда солнце подошло к зениту, силы начали возвращаться к нему. К двум часам дня жизнь в нем била через край, и он уже хотел приступить к делу.

К его неудовольствию, наступило время сиесты, и толпа рассеялась в поисках тени. Несколько особенно верных почитателей остались возле Стегга, но их сонливый вид выдавал желание поваляться где-нибудь. Однако это им было запрещено, это были его стражи — надежные люди с копьями и ножами. В нескольких метрах поодаль дежурили несколько лучников. У них были странные стрелы: вместо широких острых стальных наконечников они завершались длинными иглами. Без сомнения, кончики игл были смочены каким-то наркотиком, который парализовал бы на некоторое время Героя-Солнце, решись он сбежать.

Стегг подумал о том, что выставлять стражу было глупо. Теперь, почувствовав себя лучше, он уже не думал о бегстве. Наоборот, он даже удивился, как прежде мог помышлять о такой глупости. Зачем ему бежать и почти наверняка быть убитым, если вокруг столько всего, ради чего стоит жить.

Он прогуливался по полю, а стража следовала за ним на почтительном расстоянии. На лугу было разбито около сорока шатров, вокруг которых спало более ста пятидесяти человек. Но не они в этот момент интересовали Стегга. Ему хотелось поговорить с девушкой в клетке.

Едва попав в Белый Дом, он сразу же заинтересовался, кто она и почему ее держат пленницей. На вопросы окружающие неизменно давали один и тот же ответ, приводивший его в ярость: «Что суждено, того не избежать». Он вспомнил, что видел ее, когда неудержимо рвался к Виргинии — Верховной Жрице. Память напомнила ему о том мимолетном стыде, который он испытал вчера, но это воспоминание быстро прошло.

Клетка стояла на тележке с колесами в тени платана, олень, таскавший ее, пасся рядом. Стражники, которые могли бы подслушать, были далеко. Девушка сидела на стульчаке, встроенном в одном из углов клетки. Крестьянин стоял рядом и спокойно курил сигарету, ожидая, когда она закончит. После того, как она встанет, он заменит выдвижной ящик под стульчаком и отнесет его в поле, чтобы удобрить почву.

На ней была кепка с длинным узким козырьком, серая рубашка и штаны до лодыжек, какие носили все девственницы. Она наклонила голову, но Стегг знал, что она вовсе не стыдится справлять нужду на людях. Он уже был достаточно знаком с простым и естественным, как у животных, отношением этих людей к отжившим условностям. Они стыдились многого и многое запрещали, но не публичное опорожнение кишечника.

В одном из углов клетки стояла метла, в противоположном — привинченный к полу шкафчик. Скорее всего в нем были туалетные принадлежности, поскольку на полке сбоку шкафчика лежали тазик и полотенца.

Он вновь прочел надпись над клеткой, но как и прежде, понял не многое.

— Здравствуй, — сказал он.

Девушка встрепенулась, как будто он нарушил ее дремоту, и подняла голову. У нее были большие темные глаза и правильные черты лица. И без того белая кожа побелела еще больше, когда она увидела его рядом с собой. Девушка отвернулась.

— Я поздоровался. Ты не умеешь говорить? Я не сделал тебе ничего плохого.

— Не хочу разговаривать с тобой. Ты — зверь, — ответила она дрожащим голосом. — Уйди прочь.

Он хотел подойти поближе, но сдержался.

Разумеется, девушка была свидетельницей прошлой ночи. Даже отвернувшись и закрыв глаза, она должна была все слышать. Да и любопытство заставило бы ее открыть глаза, хотя бы чуть-чуть.

— В том, что произошло, моей вины нет, — продолжал он. — Вот всему причина. — Он притронулся к рогам. — Они что-то творят со мной. Я сам не свой.

— Уйди прочь. Не желаю говорить с тобой. Ты языческий дьявол.

— Потому, что я не одет? Так я натяну юбку.

— Уйди прочь.

Один из стражей подошел к нему.

— Великий Стегг, ты хочешь эту девушку? Она будет твоей потом, но не сейчас, а в конце путешествия. Тогда Великая Седая Мать отдаст ее тебе.

— Я хотел только поговорить с ней.

Страж улыбнулся.

— Поджарить бы чуток ее задницу, и она б заговорила. Увы, нам не разрешено пытать ее. Во всяком случае, пока.

Стегг отвернулся от клетки.

— Ничего, как нибудь заставлю ее говорить… потом. Сейчас мне захотелось холодного пива.

— Минуточку, сир.

Страж пронзительно засвистел, ничуть не заботясь о том, что разбудит весь лагерь. Из ближайшего шатра выбежала девушка.

— Холодного пива! — крикнул страж.

Девушка юркнула в шатер и вернулась с подносом, на котором стоял запотевший медный кувшин.

Стегг схватил кувшин, не поблагодарив девушку, приложился к нему и уже пустой отшвырнул в сторону.

— Хорошо! — рыгнул он громко. — Но от одного пива раздувается живот. Водка холодная есть?

— Конечно, сир.

Она вынесла из шатра серебряный кувшин, наполненный кусочками льда. Вылив водку в кувшин со льдом, она протянула его Стеггу.

Он выпил пол-кувшина. Это обеспокоило стражников.

— Великий Олень, если будешь так продолжать, то нам придется нести тебя до Фэйр-Грэйс.

— Герой-Солнце способен выпить за десятерых, — хвастливо сказала девушка, — и все равно сможет переспать с сотней девушек за одну ночь.

Стегг зычно рассмеялся.

— Что, смертный, разве ты не знал этого? А зачем быть Великим Оленем, если нельзя делать всего, что взбредет в голову?

— Прости меня, сир, — пролепетал стражник. — Просто я знаю, как людям в Фэйр-Грэйс не терпится приветствовать тебя. В прошлом году, когда Герой-Солнце был из Орлов, он выбрал другую дорогу из Вашингтона, и жители Фэйр-Грэйс не смогли принять участие в празднествах. Поэтому их очень опечалит, если Герой-Солнце окажется не в форме.

— Не дури, — строго заметила девушка. — Разве можно так говорить с Героем-Солнце? Он может разозлиться и убить тебя. Такое бывало, чтоб ты знал.

Стражник еще раз извинился и побрел к своим товарищам, стоявшим в стороне.

— Я снова голоден, — удивленно отметил Стегг. — Дайте еще еды. И побольше мяса.

— Да, сир.

Стегг начал рыскать по лагерю. Подойдя к седому тучному мужчине, храпевшему в гамаке, натянутом между двумя шестами, он перевернул гамак и опрокинул толстяка на землю. Затем с хохотом начал будить спящих, громко крича прямо в уши. Когда ему и это надоело, он поймал за ногу одну из девушек и принялся щекотать ей пятку. Она тряслась и плакала от хохота и умоляла отпустить ее. Молодой человек, ее возлюбленный, стоял рядом, но даже не шелохнулся, чтобы освободить ее. Кулаки его были стиснуты, но вмешиваться в действия Героя-Солнце считалось святотатством.

Увидав парня, Стегг нахмурился, отпустил девушку и вскочил на ноги. К счастью, в этот момент девушка, посланная за едой, вернулась с подносом, на котором стояли два кувшина с пивом. Стегг взял один кувшин и вылил его на голову парня. Обе девушки расхохотались, и, казалось, это стало сигналом для всего лагеря. Все вдруг стали дико смеяться.

Девушка с подносом схватила другой кувшин и вылила на толстяка, вывалившегося из гамака. Холодная жидкость живо привела его в чувство, он вскочил и побежал в палатку. Выйдя из нее с бочонком пива, он вылил на девушку все его содержимое.

По всему лагерю начали обливаться пивом. На лугу не осталось никого, с кого бы ручьями не текло пиво, вино или виски. Исключением была только девушка в клетке. Даже Герой-Солнце был весь мокрый. В голову ему пришла новая мысль. Он начал опрокидывать опорные шесты, чтобы палатки накрывали тех, кто был внутри. Остальные последовали его примеру, и вскоре весь лагерь превратился в хаос копошащихся тел, пытающихся выбраться из под материи.

Стегг схватил девушку, которая прислуживала ему, и девушку, которую щекотал.

— Вы обе, наверное, девицы. Иначе не были бы почти голыми. Как же это я прошел мимо вас прошлой ночью?

— Для первой ночи мы были недостаточно красивы.

— Судьи, видно, ослепли!! — негодуя, взревел Стегг. — Вы две самые красивые и желанные девушки, которых я когда-либо видел.

— Спасибо тебе. Говоря честно, наша внешность не виновата в том, что нас не избрали невестами Героя-Солнце, сир. Мне страшно даже думать о том, что может случиться, если меня подслушают жрицы. Но правда в том, что если родители богаты и имеют связи, то такую девушку изберут невестой даже скорее, чем очень красивую.

— Тогда почему же вас приставили в мое окружение?

— Мы поделили второе место на конкурсе «Мисс Америка», сир. Быть в Вашем окружении тоже великая честь, хотя и не такая, как дебютировать в Вашингтоне. И мы надеемся, что сегодня ночью в Фэйр-Грэйс…

Обе смотрели на него, широко открыв глаза, и тяжело дышали от вожделения. Их губы и соски набухли ожиданием.

— Зачем ждать ночи?

— Обычно не принято начинать до начала праздника, сир. К тому же, большинство Героев-Солнце приходят в себя только к вечеру…

Стегг расхохотался.

— Я — Герой-Солнце, какого у вас еще не было. Я подлинный Стегг.

Он сгреб обеих девушек и на руках понес в шатер.

6

Черчилль отпрянул и попытался пустить в ход ноги, чтобы выбить еще пару зубов. Но удар кирпичом не прошел даром — он едва поднял ногу.

Заметив угрожающее движение Черчилля, беззубый отскочил назад, но тут же, увидев его беспомощность, решительно напал, целясь ножом в солнечное сплетение.

Раздался крик, и невысокий человек оттолкнул Черчилля, рукой преградив путь лезвию. Острие прошло сквозь его ладонь.

Это Сарвант прибег к неуклюжему, но действенному способу спасти друга от смерти.

На мгновение все оцепенели. Затем другой моряк так сильно толкнул Сарванта, что тот упал на спину с ножом, торчащим из руки. Беззубый нагнулся, вырвал нож из ладони и снова обернулся к Черчиллю, но тут у него над ухом раздался пронзительный свист. Беззубый замер. Свистевший размахнулся и огрел беззубого по шее длинной пастушьей палкой.

Свистевший был одет в светло-голубое. Такими же были его совершенно невозмутимые глаза.

— Эти люди находятся под защитой самой Колумбии, — объявил он. — Расходитесь сейчас же, если не хотите, чтобы вас через десять минут вздернули. И не вздумайте мстить этим людям после. Поняли?

Моряки не стали дожидаться развития событий и побежали.

— Я обязан вам жизнью, — поблагодарил Черчилль, все еще дрожа.

— Вы обязаны жизнью Великой Седой Матери, — ответил человек в голубом. — А ее пути и деяния неисповедимы. Я же просто ее орудие. Еще четыре недели вы будете под ее покровительством. Будем надеяться, вы докажете, что достойны этого.

Он взглянул на кровоточащую руку Сарванта.

— Думаю, вы обязаны жизнью и этому человеку. И хотя он лишь простое орудие Колумбии, он хорошо послужил ей. Идемте со мной. Мы исцелим руку.

Они последовали за человеком в голубом. Черчилль поддерживал стонущего от боли Сарванта.

— Вот этот самый парень и шел за нами, — объяснил Черчилль. — К счастью для нас. И спасибо вам за то, что вы сделали, Сарвант.

Лицо Сарванта засветилось удовольствием.

— Я был счастлив сделать это для вас, Руд. И я бы сделал то же еще раз, даже зная наперед, что мне будет плохо. Сознание содеянного делает меня счастливым.

Черчилль не знал, что ответить, поэтому промолчал.

Они молча вышли из района гавани и подошли к храму, расположенному в глубине улицы. Проводник завел их в прохладное внутреннее помещение, что-то сказал жрице в длинном белом платье, и та повела Сарванта дальше в храм, а Черчилля попросила подождать, пока они не вернутся назад.

Он не возражал, поскольку был уверен, что у них нет дурных намерений, во всяком случае сейчас.

Почти час расхаживал он взад и вперед мимо больших песочных часов, стоявших на столе. В комнате было тихо, прохладно и полутемно.

Когда он в несчетный переворачивал часы, появился Сарвант.

— Как рука?

Сарвант протянул ее к свету. На ней не было повязки. Отверстие было заклеено, рану покрывала какая-то прозрачная пленка.

— Мне сказали, что я могу пользоваться ею хоть сейчас, — восхищался Сарвант. — Руд, может быть, эти люди и отсталы во многих отношениях, но во всем, что касается биологии, они не уступят никому. Жрица сказала, что эта тонкая пленка — псевдоплоть, которая будет расти и вскоре полностью затянет рану, будто ее и не было. Они сделали мне переливание крови, затем дали поесть, и это сразу вернуло мне силы. Но не даром, — закончил он, поморщившись. — Они сказали, что пришлют мне счет.

— У меня такое впечатление, что эта культура не терпит лодырей и тунеядцев, — заметил Черчилль. — Нам нужно подыскать какую-нибудь работу, причем побыстрее.

Они покинули храм и направились к берегу реки Потомак, на этот раз без происшествий.

Гавань простиралась вдоль берега на добрых два километра. Некоторые суда были пришвартованы к причалам, многие стояли на якоре посреди реки.

— Перед нами панорама порта начала девятнадцатого века, — констатировал Черчилль. — Парусники любых типов и размеров. Уверен, пароходов мы здесь не увидим, хотя неразумно полагать, что эти люди не умеют их строить.

— Запасы угля и нефти истощились задолго до того, как мы покинули Землю, — заметил Сарвант. — Они могли бы жечь дрова, но у меня сложилось впечатление, что, хотя деревья здесь не редки, их не рубят без особой надобности. И, очевидно, они либо забыли, как производить ядерное топливо, либо придерживают это знание.

— Энергия ветра хоть и не обеспечивает больших скоростей, — добавил Черчилль, — но зато всегда в избытке и вовремя доставит куда нужно. Смотрите, какой красивый корабль идет сюда!

Жестом он указал на одномачтовую яхту с белым корпусом и красными парусами. Она разворачивалась, чтобы пристать как раз к тому причалу, где они стояли.

Таща за собой Сарванта, Черчилль сбежал по длинной лестнице к берегу. Он любил поговорить с моряками, а люди на этой яхте очень напоминали тех, с кем он плавал во время летних каникул.

За штурвалом стоял седой плотный мужчина лет пятидесяти пяти. Двое других, по-видимому, были его сын и дочь. Сын был высоким, хорошо сложенным, статным блондином лет двадцати, дочь — чуть пониже, с хорошо развитой грудью и тонкой талией, длинноногая, с необычайно красивым лицом и длинными светлыми волосами. Ей могло быть от шестнадцати до восемнадцати лет. На ней были свободные шаровары и короткая синяя куртка.

Она вышла на ют и, заметив мужчин на пирсе, крикнула, сверкнув белыми зубами:

— Держи конец, моряк!

Черчилль подхватил конец и подтянул яхту к пристани. Девушка перегнулась через борт и улыбнулась:

— Спасибо, моряк!

Юноша-блондин пошарил в кармане юбки и бросил Черчиллю монету.

— За твой труд, милейший.

Черчилль перевернул монету. Колумб. Раз эти люди дают столь щедрые чаевые за такую ничтожную услугу, с ними стоит познакомиться.

Он легко перекинул щелчком монету в сторону юноши. Тот, хотя и удивился, но ловко поймал ее одной рукой.

— Спасибо, но я не слуга, — пояснил Черчилль.

Глаза девушки расширились, и Черчилль увидел, что они темно-синие.

— Мы не хотели вас обидеть, — произнесла она низким голосом.

— А я и не обиделся.

— По вашему акценту можно предположить, что вы не из Ди-Си, — сказала она. — Вас не обидит, если я спрошу, откуда вы родом?

— Я родился в Манитовоке, городе, которого больше не существует. Имя мое Рудольф Черчилль, а товарища моего зовут Нефи Сарвант. Он из Месы, что в Аризоне. Нам по восемьсот лет, но мы на удивление хорошо сохранились для своего возраста.

У девушки перехватило дыхание.

— О, вы братья Героя-Солнце!

— Да, мы сотоварищи капитана Стегга.

Черчиллю понравилось то, что он произвел такое сильное впечатление.

Отец протянул ему руку, и по этому жесту Черчилль понял, что он и Сарвант приняты как равные, во всяком случае, пока.

— Я — Рес Витроу. Это — мой сын Боб, а это — моя дочь Робин.

— У вас красивая яхта, — похвалил Черчилль, зная, что это лучший способ завязать непринужденный разговор.

Рес Витроу сразу же стал объяснять достоинства своего судна, а его дети с воодушевлением дополняли отца. Как только в разговоре бывалых яхтсменов наступила короткая пауза, Робин, едва дыша, сказала:

— Вы, должно быть, много повидали — множество удивительных вещей, если это правда, что вы летали к звездам. Я бы очень хотела послушать об этом.

— И я, — присоединился к ней Витроу, — тоже очень хочу. Почему бы вам обоим не зайти вечером ко мне в гости? Конечно, если сегодняшний вечер у вас не занят.

— Мы польщены, — с достоинством ответил Черчилль. — Но, боюсь, мы не одеты для визитов.

— Об этом не беспокойтесь, — сказал Витроу. — Я позабочусь, чтобы вас одели, как подобает братьям Героя-Солнце.

— А вы можете сказать, что с ним?

— Разве вы не знаете? Впрочем, вполне понятно. Мы сможем поговорить об этом вечером. Очевидно, вы многого не знаете о нынешней Земле, ведь вас так долго не было. Верно ведь? Восемьсот лет! Да хранит вас Колумбия!

Робин сняла куртку и теперь была обнажена по пояс. У нее была замечательная грудь, но она сама, казалось, не осознавала этого, равно как и других своих прелестей. Вернее, она знала, что у нее есть на что посмотреть, но это знание не препятствовало грации ее движений и не побуждало к кокетству.

Сарвант был настолько потрясен, что не позволял себе смотреть на нее. Черчиллю это казалось странным. Нефи, хотя и порицал одежду и манеры девушек Ди-Си, казалось, нисколько не смущался при виде их, когда они шли по улицам. Пожалуй, это было из-за того, что на других девушек он смотрел отстраненно, безразлично, как на диких туземцев чуждой земли. Здесь же знакомство подразумевало возникновение других отношений.

По ступеням они забрались наверх, где их уже ждал экипаж, запряженный парой крупных темно-коричневых оленей. На небольшой площадке позади возка стояли двое вооруженных парней, а спереди восседал возница.

Витроу с сыном пригласил и Сарванта сесть с ними. Робин не задумываясь расположилась рядом с Черчиллем, причем очень близко к нему. Грудь ее почти лежала на его руке, и он чувствовал, как исходящее от девушки тепло поднимается к лицу. Ему даже стало немного не по себе от того, что он не мог скрыть, насколько сильно она его волнует.

Олени быстро бежали по улице, возница не считал нужным обращать внимание на пешеходов, которые, по его убеждению, сами должны были вовремя убираться с дороги. Через пятнадцать минут они оказались в районе, где стояли дома знати и богачей, промчались по длинной мощеной аллее и остановились у большого светлого дома.

Черчилль спрыгнул и подал руку Робин. Она, улыбнувшись, поблагодарила его. Внимание его привлек громадный тотемный столб во дворе. На нем скалились стилизованные головы разных животных, но чаще всего попадались кошачьи.

Витроу догадался, что интересует Черчилля.

— Я из Львов. А жена и дочери принадлежат к Речным Кошкам.

— Мне известно, что тотем является важной частью вашего общества. Но сама идея мне чужда.

— Я заметил — у вас нет ничего, что свидетельствовало бы о принадлежности к какому-то братству, — отозвался Витроу. — Я мог бы помочь вам присоединиться к одному из них. Это совершенно необходимо. Насколько мне известно, вы — первые, кто сам по себе.

Беседу прервали пятеро ребятишек, они выскочили из дверей и набросились на своего отца. Витроу поочередно представил гостям этих голых мальчишек и девчонок, а затем, когда подошли к крыльцу, познакомил со своей женой — полной женщиной средних лет, когда-то, вероятно, очень красивой.

Пройдя небольшой холл, они вошли в просторную комнату, вытянувшуюся во всю длину дома и представляющую сочетание столовой, гостиной и комнаты для отдыха.

Здесь Витроу поручил Бобу позаботиться о том, чтобы обоим гостям дали возможность вымыться. Приняв душ, они получили весьма пристойную одежду, которую, по настоянию Боба, должны были оставить себе.

Вернувшись из ванной в гостиную, они встретили Робин с двумя бокалами вина.

— Я понимаю, что это противоречит вашим принципам, — прошептал Черчилль, пытаясь упредить отказ Сарванта, — но если вы отвергнете угощение, то здорово обидите хозяев. Хотя бы пригубите для вида.

— Стоит уступить в малом, потом не устоишь и в большом.

— Да не упрямьтесь вы, как осел, — сердито зашептал Черчилль. — Вы ведь не окосеете от одной рюмки.

— Я притронусь к бокалу губами, — пообещал Сарвант. — И все. На большее не рассчитывайте.

Черчилль рассердился, но не настолько, чтобы не оценить по достоинству изысканный букет вина. К тому времени, когда он увидел донышко бокала, их пригласили к столу. Витроу предложил гостям почетное место по правую от хозяина руку, Черчилля же усадил рядом с собой.

Робин оказалась, к удовольствию Черчилля, прямо напротив него. Даже просто смотреть на нее — и то доставляло ему радость.

Жена Витроу, Анжела, сидела на другом конце стола. Хозяин произнес молитву, нарезал мясо и стал передавать его гостям и домочадцам. Хозяйка говорила много, но мужа не перебивала. Дети перешептывались и хихикали, однако так, чтобы не рассердить отца. Даже два десятка котов, разгуливавших по комнате, вели себя вполне пристойно.

Стол ломился от яств. В этой стране явно не знали, что такое нехватка продуктов. Кроме обычных овощей и фруктов здесь были жареная оленина и баранина, цыплята и индейка, тушеные кузнечики и муравьи. Слуги непрерывно подливали в бокалы вино и пиво.

— Мне очень хочется послушать о вашем путешествии к звездам, — громко возвестил Витроу. — Но об этом потом, за столом я лучше расскажу о себе, о своей семье, чтобы вы лучше узнали, кто мы, и почувствовали себя посвободнее.

Витроу набрал полный рот пищи, но продолжал говорить, одновременно пережевывая еду. Родился он на небольшой ферме на юге Виргинии, неподалеку от Норфолка. Отец его был человеком уважаемым, поскольку выращивал свиней, а свиноводство, как это всем известно, кроме, пожалуй, звездолетчиков, весьма почтенное занятие в Ди-Си.

Однако Витроу не был в ладах со свиньями. Ему нравились корабли, поэтому, по окончании начальной школы, он бросил ферму и ушел в Норфолк. Начальная школа, по-видимому, соответствовала второй ступени во времена Черчилля. Из слов Витроу можно было понять, что учение не было обязательным и влетело отцу во внушительную сумму. Большинство людей оставались неграмотными.

Витроу нанялся юнгой на рыбацкое судно. Через несколько лет, накопив достаточно денег, он поступил в навигационное училище в Норфолке. Из историй, рассказанных Витроу об этом училище, Черчилль понял, что компас и секстан все еще употреблялись моряками.

Витроу, хотя и стал моряком, не был посвящен ни в одно из матросских братств. С самой ранней юности он строил далеко идущие планы. Ему было известно, что наиболее могущественным из всех братств в Вашингтоне были Львы. Очень нелегко было вступить в это братство сравнительно небогатому юноше, но тут ему улыбнулось счастье.

— Сама Колумбия взяла меня под свое покровительство, — произнес он и трижды ударил кулаком по столу. — Я не хвастаюсь, Колумбия, просто хочу, чтобы наши гости знали о твоей доброте! Да, я был простым матросом, хотя и закончил Математический колледж в Норфолке. Чтобы получить должность младшего офицера, мне нужен был состоятельный поручитель. И я нашел покровителя! Это случилось, когда я на купеческой бригантине шел в Майами, что во Флориде. Жители Флориды незадолго до этого проиграли крупное сражение и вынуждены были просить мира. Мы оказались первым за десять лет кораблем с грузом из Ди-Си и поэтому рассчитывали, что рейс будет прибыльным. Жителям Флориды должны были понравиться наши товары, даже если не понравятся наши лица. Но в пути на нас напали карельские пираты…

Черчилль было подумал, что карелами зовут сейчас жителей Каролины, но некоторые подробности, упомянутые Витроу, наводили на мысль о том, что они родом из-за океана. Если это и в самом деле так, то Америка не настолько изолирована, как он полагал.

Суда карелов протаранили бригантину, и пираты пошли на абордаж. Последовала жестокая схватка. Витроу спас одного состоятельного пассажира, который иначе был бы рассечен надвое широким карельским мечом. С большим трудом и тяжелыми потерями нападение было отбито. В сражении пали все офицеры, и командование судном принял Витроу. Вместо того, чтобы вернуться, он привел судно в Майами и продал груз с большой выгодой.

С этого-то и началось его быстрое возвышение. Ему доверили судно. Как капитан он получил большие возможности увеличивать свое состояние. Кроме того, человек, чью жизнь он спас, хорошо разбирался в том, что происходит в деловых кругах Вашингтона и Манхэттена, и направлял финансовую деятельность Витроу.

— Я часто бывал у него в гостях, — рассказывал Витроу, разделываясь с очередным, десятым по счету, бокалом вина. — Вот там я и познакомился с Анжеликой. После того, как мы поженились, я стал компаньоном ее отца. И вот теперь можете убедиться сами: я — владелец пятнадцати крупных торговых судов, множества ферм, и гордый отец этих крепких и красивых детей, да продлит Колумбия наше процветание!

— Выпьем за это! — воскликнул Черчилль и осушил десятую по счету чарку. В начале обеда он пытался пить в меру, чтобы сохранить ясный разум. Однако Витроу настоял на том, чтобы гости пили, не отставая от него. Сарвант отказался. Витроу промолчал и больше уже к нему не обращался, только отвечал на те вопросы, которые ему задавал сам Сарвант.

За столом стало очень шумно. Дети тоже пили вино и пиво, даже самый младший шестилетний сын. Теперь они уже не хихикали потихоньку, а хохотали вовсю, особенно когда Витроу отпускал шутки, от которых пришел бы в восторг сам Рабле. Слуги, стоявшие за креслами хозяев, тоже хохотали до слез и держались за бока.

У этих людей, казалось, не было никаких сдерживающих начал. Они громко чавкали и разговаривали с набитыми ртами. Когда отец громко рыгнул, дети попытались превзойти его.

Поначалу от вида Робин, расправлявшейся с едой, как заправская хрюшка, Черчилля буквально замутило. Ему еще яснее стала видна пропасть между ними, гораздо большая, чем просто разница в возрасте. Но после пятой чарки он как-то вдруг утратил отвращение к ее застольным манерам и убедил себя, что отношение этих людей к еде более непосредственно и здорово, чем в его эпоху. Кроме того, застольные манеры сами по себе, по своей внутренней сущности, не могли характеризоваться такими категориями, как хорошие или плохие. Обычаи страны определяли, что допустимо, а что — нет.

Сарвант, казалось был другого мнения. Он становился все более замкнутым и к концу обеда не поднимал глаз от тарелки.

Витроу совсем разбушевался. Когда жена проходила мимо него, чтобы распорядиться по кухне, он сильно, но с любовью похлопал ее по широкому заду, рассмеялся и сказал, что вспомнил ту ночь, когда была зачата Робин, а затем пустился расписывать подробности.

Прямо посреди рассказа Сарвант поднялся и вышел из дома. После его ухода за столом воцарилась тишина.

— Ваш друг заболел? — спросил наконец Витроу.

— Некоторым образом, — ответил Черчилль. — Он вырос в стране, где сексуальные разговоры считаются непристойными… табу.

Витроу удивился.

— Однако… как же такое могло произойти? Что за странный обычай?

— Я полагаю, что и у вас есть свои запретные темы, которые могут показаться столь же странными ему. Извините меня, я должен пойти и выяснить, что он затевает. Я скоро вернусь.

— Передайте ему, чтобы он тоже возвращался. Мне хочется еще разок взглянуть на человека с таким извращенным мышлением.

Выйдя из дома, Черчилль увидел, что Сарвант попал в довольно своеобразное положение. Он забрался почти на половину высоты тотемного столба и тесно к нему прижался, чтобы не упасть. Увидев эту сцену при свете луны, Черчилль стремглав бросился назад, в дом.

— Во дворе львица! Она загнала Сарванта на столб!

— Это Алиса, — пояснил Витроу. — Пума, которую мы отпускаем после захода солнца отпугивать бродяг. Я сейчас попрошу Робин унять ее. Они с матерью управляются с большими кошками намного лучше меня. Робин, отведи Алису в клетку!

— А может, лучше взять ее с собой? — спросила Робин. — Ты не возражаешь, если мистер Черчилль проводит меня на концерт? С тобой он успеет поговорить позже. Я уверена, он не откажется погостить у нас некоторое время.

Казалось, что-то промелькнуло между отцом и дочерью. Витроу понимающе улыбнулся и кивнул.

— Разумеется. Мистер Черчилль, не угодно ли вам быть моим гостем? Можете оставаться у нас столько, сколько пожелаете.

— Для меня это большая честь, — согласился Черчилль. — А Сарванта это предложение тоже касается?

— Если он пожелает. Только не уверен, что ему будет уютно у нас.

Черчилль открыл дверь и пропустил Робин вперед. Она вышла наружу и решительно взяла пуму за ошейник.

— Спускайтесь, Сарвант, — позвал Черчилль. — Еще не пришло время бросать христиан на растерзание ко львам.

Сарвант неохотно спустился со столба.

— Мне, конечно, не следовало трогаться с места. Но все произошло так неожиданно. Я меньше всего ожидал этого.

— Вас никто не осуждает за то, что вы спасались, как могли, — приободрил его Черчилль. — Я бы поступил точно так же. Горного Льва нельзя не уважать.

— Подождите немного, — произнесла Робин. — Я должна пойти за поводком для Алисы.

Она погладила львицу по голове и пощекотала за ухом.

Большая кошка довольно замурлыкала, хотя издаваемые ею звуки напоминали, скорее, раскаты отдаленной грозы. Затем, повинуясь команде хозяйки, она последовала за нею в дом.

— Все в порядке, Сарвант, — сказал Черчилль. — Почему вы ушли из-за стола? Неужели вам непонятно, что этим вы могли нанести хозяевам смертельную обиду? К счастью, Витроу на меня не сердится. А вот из-за вас взор Фортуны мог от нас отвернуться.

Сарвант сердито посмотрел на Черчилля.

— Неужели вы хоть на миг допускаете, что я должен спокойно переносить подобное скотское поведение? Эти непристойные описания совокупления с женой?

— Полагаю, что в данное время и в данной стране в этом нет ничего предосудительного, — спокойно заметил Черчилль. — Эти люди, как бы это сказать… люди вполне земные. Им по нраву хорошая возня в постели, и нравится рассказывать об этом.

— Боже праведный, да ведь вы их защищаете!

— Сарвант, я вас что-то никак не пойму. Когда мы были на Виске, вы сотни раз сталкивались с обычаями гораздо более отталкивающими, совершенно омерзительными. Но я никогда не замечал, чтобы вы отворачивались.

— То было совсем иное. Вискиане не были людьми.

— Они были гуманоидами. Нет, Сарвант, нельзя осуждать этих людей, исходя из наших этических норм.

— Вы хотите сказать, что получили удовольствие от анекдотов об его постельных радостях?

— Мне, разумеется, было чуть не по себе, когда он рассказывал о зачатии Робин. Но, полагаю, только из-за того, что при этом присутствовала сама Робин. Однако это нисколько ее не смущало, и она смеялась вместе со всеми.

— Эти люди просто выродки! Нет кары на их головы!

— А мне всегда казалось, что вы противник всякого насилия.

— Да?.. — Сарвант растерянно запнулся, затем произнес тихо: — Вы правы. Я поддался ненависти, хотя мне следовало бы возлюбить. Но ведь я всего лишь человек. И тем не менее, даже такой язычник, как вы, абсолютно прав, упрекая меня в том, что я заговорил о каре.

— Витроу предложил вам вернуться.

Сарвант покачал головой.

— У меня на это не хватит духу. Один бог знает, что может случиться, если я проведу там хотя бы одну ночь. Я бы не удивился даже, если бы он предложил мне свою жену.

Черчилль рассмеялся.

— Не думаю. Витроу не эскимос. Вы что, полагаете, что если эти люди развязны в разговорах, так у них нет никакого кодекса сексуального поведения? Да он у них может быть даже более строгим, чем во времена королевы Виктории. Что вы намерены делать дальше?

— Я хочу подыскать какую-нибудь гостиницу и заночевать там. А вы?

— Робин, похоже, собирается взять меня в город. Ночевать я буду здесь. Не хочется отказываться от такой возможности. Такой человек, как Витроу, мог бы помочь нам занять в народе Ди-Си приличное положение. Во многих отношениях Вашингтон мало изменился — здесь во все времена неплохо иметь волосатую руку.

Сарвант поднял ладонь в знак прощания. Лицо его было серьезным.

— Да поможет вам Бог, — прошептал он и шагнул в темноту улицы.

Из-за угла показалась Робин, держа в одной руке поводок, а в другой — большую кожаную сумку. Было ясно, что она была занята не только подготовкой львицы. И хотя единственным источником света была луна, от Черчилля не ускользнуло, что девушка переоделась и наложила свежую косметику, а также сменила сандалии на туфли с высокими каблуками.

— А куда делся ваш друг?

— Ушел куда-то, где можно переночевать.

— Вот и хорошо! Мне он не очень понравился. И я опасалась показаться грубой, не пригласив его с нами.

— Не представляю себе, что вы можете быть грубой. Не стоит расстраиваться из-за него. По-моему, ему нравится страдать. Так куда мы идем?

— Меня что-то уже не тянет на концерт — не люблю долго сидеть на одном месте. Можно пойти в парк, там много всяких развлечений. А в ваше время как было?

— Было по всякому. Интересно, как изменились развлечения за эти годы? Но вообще-то, мне все равно, куда идти. Лишь бы с вами.

— Мне показалось, что я вам понравилась, — улыбнулась Робин.

— А какому мужчине вы бы не понравились? Но, как ни странно, мне кажется, что и я вам по душе. А ведь во мне нет ничего особенного, я просто рыжий здоровяк с лицом ребенка.

— А я люблю детей, — ответила Робин. — Почему это вы удивились? Да у вас, наверное, была добрая сотня девушек, с которыми вы спали.

Черчилль заморгал от неожиданности. Зря Сарвант считал, будто он уже привык к откровенным манерам жителей Ди-Си.

У него хватило ума обойтись без хвастовства.

— Могу поклясться, что вы — первая женщина, к которой я прикоснулся за восемьсот лет.

— Великая Колумбия, как же это вас не разорвало?! — весело воскликнула Робин.

Черчилль покраснел и был очень рад, что в темноте этого не видно.

— Есть идея, — предложила Робин. — Почему бы нам не покататься на яхте? Сейчас полнолуние, и Потомак очень красив. Да и жара на реке не такая сильная. Скоро повеет вечерний бриз.

— Отлично, но придется долго идти.

— Храни вас Виргиния! Вы думаете, мы пойдем пешком? А коляска для чего?

Она вынула из кармана юбки свисток и тихо свистнула. Тотчас же послышалось цоканье копыт и треск гравия под колесами. Черчилль помог ей взобраться в экипаж. За ними туда прыгнула пума и легла на полу у их ног. Возница прикрикнул на оленей, и коляска покатилась по улице, залитой лунным светом. За возком, так же, как и днем, стояли двое вооруженных слуг. Черчилля заинтересовала причина, по которой Робин взяла с собой Алису, но он тут же понял, что ее присутствие значительно усилит охрану — в схватке она стоит пятерых.

В гавани Робин велела слугам ждать их возвращения, и вся троица, включая Алису, спустилась к воде.

— Слугам не наскучит нас ждать? — спросил Черчилль, когда они подошли к яхте.

— Не думаю. У них есть бутылка белой молнии и кости.

Алиса первая прыгнула на палубу и уселась в кокпите, надеясь, что туда не попадет вода. Черчилль отвязал яхту, оттолкнул ее от причала и сам прыгнул на борт.

Прогулка удалась на славу. Полная луна светила им более, чем достаточно, бриз дул ровно, яхта прекрасно шла даже против ветра. Отсюда, с речки, город казался черным чудовищем с тысячей мерцающих глаз — это горели факелы прохожих. Держа в руке румпель, Черчилль рассказывал Робин о том, как выглядел Вашингтон в его время.

— Башни здесь громоздились одна на другую, к тому же они соединялись между собой множеством воздушных мостов и подземных туннелей. Башни возвышались на добрую милю вверх и на милю вгрызались в землю своими подземными этажами. В этом городе не было ночи, такими яркими были огни.

— А теперь это все исчезло, рассыпалось в прах и покрылось грязью, — вздохнула Робин.

Она поежилась, как будто ей стало холодно от мысли, что теперь уже нет всего этого великолепия из бетона и стали, нет и миллионов людей. Черчилль обнял ее и, не встретив сопротивления, поцеловал.

Сейчас самое время, подумалось ему, убрать паруса и бросить якорь. Ему не терпелось выяснить, не будет ли ему помехой львица, но он полагался на то, что Робин знает, как она ведет себя в подобных обстоятельствах. Наверное, им придется спуститься в каюту, хотя он предпочел бы остаться на палубе, а в каюте запереть львицу.

Но вышло все совсем иначе. Когда он без обиняков заявил Робин, что хочет убрать паруса, она ответила, что этого делать не нужно. Во всяком случае, сейчас.

Робин говорила очень нежно и все время ему улыбалась. Она даже попросила у него прощения.

— Ты не представляешь, Руд, что ты для меня значишь. Мне кажется, я в тебя влюбилась. Но я еще не вполне уверена — люблю ли я тебя самого, или люблю брата Героя-Солнце. Для меня ты больше, чем просто мужчина. Во многих отношениях ты полубог. Ты родился восемьсот лет назад и был в таких далеких местах, что от одной мысли об этом дух захватывает. Мне кажется, что даже днем вокруг тебя сияет ореол. Но я — девушка порядочная. Я не могу этого позволить — хотя Колумбия знает, что хочу, — даже с тобой. Пока не буду знать точно… Я понимаю твои чувства. Почему бы тебе завтра не зайти в храм Готью?

Черчилль не понимал, о чем это она говорит. Единственное, что его волновало — не обидел ли он девушку так, что она больше не захочет его видеть. Его к ней тянуло не только вожделение, в этом он был совершенно уверен. Он уже полюбил эту красивую девушку, и желал бы только ее, будь у него даже дюжина женщин.

— Давай вернемся, — продолжала Робин. — Боюсь, у тебя испортилось настроение. Я сама виновата — не надо было с тобой целоваться. Но мне так хотелось.

— Значит, ты на меня не сердишься?

— А почему я должна сердиться?

— Что ж, я снова счастлив.

Когда они подошли к лестнице, что вела с причала наверх, он остановил ее.

— Робин, а сколько пройдет времени до тех пор, когда у тебя появится уверенность?

— Завтра я собираюсь в храм. Смогу сказать, когда вернусь.

— Ты хочешь попросить совета у богини? Или что-то вроде этого?

— Я буду молиться. Но это не главное, ради чего я собираюсь в храм. Я хочу, чтобы жрица меня проверила.

— И после этой проверки ты узнаешь, хочешь или не хочешь выходить за меня замуж?

— Да нет же. Прежде, чем решиться выйти замуж, я должна гораздо лучше узнать тебя. Нет, я хочу пройти проверку, чтобы узнать — можно мне или нет ложиться с тобой в постель.

— Что же это за проверка?

— Если ты не знаешь этого, то тебе и беспокоиться незачем. А мне станет известно завтра…

— Что известно?

— А то, что можно будет перестать себя вести так, как будто я еще девственница. — Лицо ее зарделось в истовом экстазе. — Я узнаю, ношу ли я под сердцем дитя Героя-Солнце!

7

Тем утром, когда Стегг должен был возглавить шествие в направлении Балтимора, пошел мелкий дождик. Стегг и Кальтроп отсиживались под широким навесом и для сугрева прихлебывали теплую белую молнию. Стегг был недвижим, как статуя, пока ему, как обычно по утрам, подкрашивали половые органы и ягодицы — за ночь краска стиралась. Он молчал и не обращал внимания на смешки и комплименты трех девушек, вся работа которых заключалась в наведении лоска на Героя-Солнце. Кальтроп, обычно много говоривший для поднятия духа Питера, тоже был угрюм.

Первым нарушил молчание Стегг.

— Ты знаешь, док, прошло уже десять дней, как мы покинули Фэйр-Грэйс. Десять дней и десять городов. Пора нам разработать план побега. Сказать по чести, если мы все еще остаемся теми же людьми, что были прежде, то нам давно уже надо было сбежать в леса, подальше отсюда. Но думать об этом я в состоянии только утром, а по утрам я настолько разбит и опустошен, что не могу придумать ничего стоящего. К полудню я уже ничего не стою: нравлюсь себе таким, какой я есть!

— А я неважный тебе помощник, не так ли? — отозвался Кальтроп. — Я напиваюсь вместе с тобой и утром настолько сдаю, что могу только разве что гладить собаку, которая меня кусает.

— Ну, а что получается из-за этого? Ты же знаешь, мне до сих пор ничего не известно ни о том, куда меня ведут, ни о том, что со мною будет в конце пути. Я даже не знаю толком, кто же такой Герой-Солнце!

— Тут я виноват, — произнес Кальтроп; тяжело вздохнул и пригубил водку. — Мне никак не удается собраться с духом.

Стегг посмотрел на одного из стражников, тот стоял у входа в ближайшую палатку.

— Хочешь, я его припугну, что сверну ему шею? Может быть, он тогда расскажет все, что мне нужно знать?

— Попробуй.

Стегг поднялся.

— Подай мне плащ, пожалуйста. Не думаю, что они станут возражать, если я буду в плаще, пока идет дождь.

Говоря так, он имел в виду случившийся вчера инцидент, когда он натянул юбку и намеревался поговорить с девушкой в клетке. Прислужницы были потрясены этим и позвали стражу, которая окружила Стегга и, прежде чем он успел выяснить, что же их так возмутило, один из стражников сорвал с него юбку и убежал с нею в лес.

В тот день он больше не показывался на глаза, опасаясь, по-видимому, гнева Стегга, но урок Герою-Солнцу был преподан — ему полагалось демонстрировать своим почитателям все великолепие своей наготы.

Теперь Питер завернулся в плащ и побрел босиком по мокрой траве. Стражники вышли из своих палаток и последовали за ним, но не отваживались подойти близко.

Он остановился перед клеткой. Девушка подняла на него глаза, затем отвернулась.

— Можешь смотреть на меня не стыдясь, — горько произнес Стегг. — Я одет.

Ответа не было. Тогда он взмолился:

— Поговори со мною, ради бога! Я такой же пленник, как и ты! И клетка у меня ничуть не лучше!

Девушка обхватила руками прутья и прижалась к ним лицом.

— Ты сказал «Ради Бога»?! Что это значит? Ты тоже из Кэйсиленда? Не может этого быть. Ты говоришь совсем не так, как мои соплеменники. Правда, ты не говоришь и на Ди-Си. Во всяком случае, не так, как остальные. Скажи мне… ты тоже почитатель Колумбии?

— Помолчи немного, и я все тебе объясню. Главное, что ты, слава богу, заговорила со мною.

— Ты опять упомянул имя божие. Значит, ты не поклоняешься этой гнусной суке-богине. Но если так, то почему ты — Рогатый Король?

— Я надеюсь, ты мне кое-что разъяснишь. А если не сможешь, то хотя бы расскажи о других вещах, интересующих меня. — Он протянул ей бутылку. — Может быть, выпьешь?

— Мне бы хотелось, но я не имею права брать из рук врага. А у меня нет уверенности, что ты не враг.

Стегг понимал ее с большим трудом. То, что она употребляла достаточно много слов, похожих на слова языка Ди-Си, давало ему возможность ухватить основную мысль сказанного, но произношение, особенно гласные, очень сильно отличалось, да и интонации были совсем не такие, как в языке Ди-Си.

— Ты разговариваешь на Ди-Си? — спросил он. — Мне трудно разбирать язык твоего Кэйсиленда.

— Я неплохо владею Ди-Си, — ответила девушка. — А какой твой родной язык?

— Язык американца двадцать первого века.

У нее перехватило дыхание, большие глаза совсем округлились.

— А как это может быть?

— Я родился в двадцать первом веке, тридцатого января две тысячи тридцатого года от Рождества Христова. Это должно составлять…

— Не стоит утруждаться, — ответила девушка на его родном языке. — Это будет… гм… так, Первый год — это две тысячи сотый. Значит, ты родился в семидесятом году до опустошения, по календарю, принятому в Ди-Си. Мы у себя в Кэйсиленде пользуемся старым летоисчислением. Только не всё ли равно…

Питер наконец перестал на нее пялиться и произнес:

— Ты говоришь на английском языке, очень близком к языку двадцать первого века!

— Да. Обычно это могут только жрецы, но мой отец — человек состоятельный. Он послал меня в Бостонский Университет, и я там изучала церковно-американский.

— Ты хочешь сказать, что его употребляют при богослужениях?

— Да. Латынь отмерла во время Опустошения.

— Мне кажется, нам надо выпить, — предложил Стегг. — Ты первая.

Девушка улыбнулась и ответила:

— Мне многое непонятно из того, что ты сказал, но я все равно выпью.

Он просунул бутылку между прутьями.

— До сих пор я знаю только твое имя. — Мэри из маленького Рая Кэйси. Но это все, что мне удалось вытянуть из моих стражников.

Мэри вернула бутылку.

— Вот замечательно! А то у меня давно уже пересохло горло. Ты сказал, «стражники»? Разве тебе нужна стража? Я была уверена, что все Герои-Солнце — добровольцы.

Стегг пустился в длинный рассказ о себе. Однако вдаваться во все подробности у него не было времени, хотя по выражению лица Мэри можно было заключить, что она понимала не более половины. Время от времени ему приходилось переходить на Ди-Си, так как было очевидно, что хотя Мэри и изучала церковно-американский, владеть им свободно она не могла.

— Теперь ты видишь, — закончил он, — что я — жертва этих рогов. Я просто не отвечаю за то, что творю.

Мэри покраснела.

— Я не хочу говорить об этом. От этого меня с души воротит.

— Меня тоже, — признался Стегг. — По утрам. А вот позже…

— А разве ты не можешь убежать?

— Могу. Но прибегу назад еще быстрее.

— Ох, эти гнусные Ди-Си! Должно быть, они заколдовали тебя. Только дьявол в твоих чреслах мог бы так повелевать тобою! Если бы мы убежали отсюда в Кэйсиленд, наши жрецы могли бы изгнать дьявола.

Стегг оглянулся вокруг.

— Лагерь начинает сворачиваться. Через минуту мы двинемся в Балтимор! Слушай! Я рассказал о себе все, но я ничего не знаю о тебе. Откуда ты, как попала в плен? И есть вещи, которые ты бы могла мне объяснить. Что означает этот Герой-Солнце, и тому подобное.

— Не понятно, почему Каль…

Она прикрыла рот рукой.

— Каль!.. Ты имеешь в виду Кальтропа! Он-то здесь причем? Уж не хочешь ли ты сказать, что беседовала с ним об этом? Он мне говорил, что ему ничего не известно!

— Я ему все рассказала и думала, что он тебе передаст.

— Он мне ничего не сказал! Наоборот: он все время убеждал меня в том, что ему известно ничуть не больше чем мне…

Потеряв дар речи, он развернулся и побежал прочь. И только пробежав добрую половину поля, начал выкрикивать имя антрополога.

Все, кто ему встречались, торопились убраться подальше с его пути. Они считали, что Великий Стегг опять обезумел. Выскочивший из палатки Кальтроп, едва завидев, что Король-Олень бежит к нему, быстренько махнул через шоссе. Забор не остановил его — Кальтроп подтянулся на одной руке и перебросил тело. И дальше, по другую сторону забора, он бежал во всю прыть своих ног, подальше, в поля за фермой.

— Если я поймаю тебя, Кальтроп, — кричал ему вслед Стегг, — я переломаю тебе все кости! Как ты посмел так поступить со мною?!

Постояв некоторое время, задыхаясь от ярости, он повернул назад, бормоча под нос:

— Почему? Почему?

Дождь прекратился. Еще через несколько минут небо прояснилось, и засияло полуденное солнце.

Стегг сорвал с себя плащ и швырнул его на землю.

— К черту Кальтропа! Он мне не нужен и никогда не был нужен! Предатель!

Подозвав к себе одну из прислужниц, Сильвию, он велел принести ему еду и питье. Ел он и пил много, как всегда днем. Управившись, он свирепо посмотрел на окружающих. Панты, которые раньше свободно болтались при каждом движении головы, теперь выпрямились и затвердели.

— Сколько километров до Балтимора?! — взревел он.

— Два с половиной, сир. Вызвать вам экипаж?

— К черту экипаж! Колеса будут лишь задерживать меня! Я намерен бежать до Балтимора! Я хочу застать город врасплох. Я буду там раньше, чем меня ждут! Пусть трепещут, когда самый Великий Стегг из всех Стеггов шквалом пройдется по ним! Я уложу их, как ураган, всех до единой! На сей раз моими станут не только девственницы! Я не стану брать только то, что мне подсовывают! Не только конкурсанток «Мисс Америка»! Сегодня — весь город!

Сильвия в ужасе отпрянула.

— Но, сир… так не полагается! Испокон веков…

— Герой-Солнце я или нет? Кто здесь Рогатый Король? Я поступлю, как пожелаю!

Он схватил с подноса в руках девушки бутылку и помчался по дороге.

Поначалу он бежал по бетону. Но, хотя теперь пятки его стали твердыми, как железо, он вскоре решил, что такая дорога все-таки слишком тверда, и побежал по мягкой траве, покрывавшей обочину дороги.

«Так-то лучше, — отметил он про себя. — Чем ближе к Матери-Земле, тем лучше, тем больше она мне нравится. Возможно, это всего лишь суеверная болтовня — что непосредственный контакт с землей придает человеку новые силы. Но я склонен верить этим Ди-Си. Я чувствую, что черпаю силу прямо из лона Матери-Земли, что эта сила, подобно электрическому току, заряжает и перезаряжает мое тело.

Я ощущаю, что эта сила вливается в меня столь мощно, ошеломляюще мощно, что мое тело уже не вмещает ее всю. А избыток ее хлещет из короны на моей голове и пламенем вздымается к небесам. Я чувствую это!»

На какое-то мгновение Стегг приостановился, чтобы откупорить бутылку и отхлебнуть глоток. При этом он заметил бегущих к нему стражников, но они отставали от него, по крайней мере, метров на двести. Им недоставало его силы и быстроты. В придачу к силам собственных мускулов у него еще была сила, сообщаемая разбухшими от крови рогами. Он был, по всей вероятности, самым быстрым и сильным человеческим существом за все время бытия человечества. Он отхлебнул еще. Стражники несколько приблизились, но они уже задыхались, и бег их замедлился. Они держали наготове луки и стрелы, но Стегг не думал, что они будут стрелять, пока он придерживается дороги в Балтимор. У него не было намерения убежать от них, лишь желание бежать и бежать по выпуклой груди Земли и ощущать, как ее сила захлестывает тело и приводит мысли в исступленный восторг.

Он побежал еще быстрее, часто и высоко подпрыгивая и издавая дикие выкрики. В них смешивались беспредельное восхищение, буйство жизни, неописуемые вожделения и уверенность в их удовлетворении. Они присутствовали еще в самых первых словах, произнесенных первобытным человеком, в его невнятной хаотической речи, которая еще не умела передавать оттенки чувств, охватывавших его, в которой еще не было имен предметов, его окружающих. Стегг тоже уже не пытался называть предметы. Он пытался выразить свои чувства словами и столь же мало преуспевал в этом, как и его предки сто тысяч лет тому назад.

Но он, как и они, испытывал от этих попыток наслаждение. В нем росло сознание чего-то не испытанного ранее, чего-то нового для существ его рода и даже, пожалуй, для всего живого на свете.

Впереди себя он увидел мужчину, женщину и ребенка, которые шли по дороге. Они остановились, увидев его, и пали на колени, поняв, кто перед ними.

Питер, не останавливаясь, пробежал мимо.

— Кому-то может показаться, что я бегу один! — прокричал он им. — Но я не один! Со мною Земля, мать ваша и моя! Она — моя невеста, и следует за мною, куда бы я ни пошел. И я не могу уйти от нее. Даже в космосе, в таких местах, что туда свету нужно добираться многие годы, она всегда была со мной. И доказательство этому в том, что я вернулся и теперь выполняю обещание жениться на ней, данное восемьсот лет назад!

К тому времени, когда он закончил свою тираду, люди остались далеко сзади. Его не волновало, слышали ли они его. Все, чего он хотел — это говорить, говорить, говорить. Кричать, кричать, кричать! Пусть даже от этого лопнут легкие, но он должен, обязан выкричать истину!

Вдруг он остановился. В поле зрения попал крупный красавец-лось, он пасся на лугу за забором. Он был единственным самцом в стаде крестьянина, и внешность у него была по-истине величественная: массивное туловище, короткие ноги, могучая шея, глупые, но похотливые глазки. Это был, по-видимому, тщательно подобранный самец, высоко ценимый производитель.

Стегг легко перемахнул через забор, хотя ограда была больше полутора метров в высоту и сложена из грубого камня, который устоял бы перед попытками его повалить. Приземлившись, он рванулся к животному. Самец громко затрубил, но с места не сдвинулся. Его самки сбились в кучу в углу загона и оттуда взирали на происходящее. Их громкие крики, похожие на собачий лай, подняли такой шум, что из амбара, расположенного рядом, выскочил хозяин.

Король-Олень смело подбежал к могучему самцу. Зверь ждал, пока человек не приблизился метров на двадцать. Тогда он опустил рога, протрубил боевой клич и ринулся вперед.

Питер радостно рассмеялся и подбежал еще ближе. Тщательно рассчитав шаги, он разогнался и подпрыгнул как раз в тот момент, когда огромные ветвистые рога со свистом рассекли воздух там, где он был долей секунды раньше. Стегг поджал колени к туловищу так, чтобы рога его не задели, а затем выпрямил ноги и оказался точно на холке зверя, сразу же за основанием рогов. Секундой позже самец запрокинул голову, пытаясь все-таки достать человека рогами и подбросить в воздух. Но он лишь помог наезднику, протолкнув его вдоль собственного хребта, и Питер оказался верхом на широкой спине лося.

Затем, вместо того, чтобы спрыгнуть на землю, он резко развернулся и подался вперед, намереваясь оседлать шею зверя. Однако нога его соскользнула, и он, скатившись с лося, упал рядом с ним. Самец развернулся, протрубил еще раз, наклонил рога и снова бросился. Но его противник был уже на ногах. Он отпрыгнул в сторону, ухватился рукой за огромное ухо зверя и швырнул свое тело на спину оленя.

В течение следующих пяти минут изумленный фермер наблюдал за тем, как обнаженный человек скачет верхом на ревущем, бросающемся в разные стороны, брызжущем слюной звере, но не падает с его спины, несмотря на бешеные скачки животного. Вдруг лось замер. Глаза его были выпучены, изо рта текла слюна, он мучительно хватал воздух.

— Отвори ворота! — крикнул Стегг фермеру. — Я въеду в Балтимор на этом звере, как подобает Рогатому Королю!

Фермер молча открыл ворота, возражать он не смел. Он не мог препятствовать Герою-Солнце забрать его призового самца. Он не стал бы возражать, даже если бы Герой-Солнце возжелал его дом, жену, дочерей, а также его собственную жизнь.

Стегг вывел лося на дорогу, ведущую в Балтимор. Далеко впереди он увидел экипаж, мчащийся к городу. Даже с этого расстояния он сумел разглядеть, что это Сильвия, проехавшая вперед, чтобы предупредить жителей Балтимора о том, что Рогатый Король прибывает раньше, чем рассчитывали, и чтобы посвятить жителей в намерения Рогатого Короля изнасиловать весь город.

Он хотел было пуститься в погоню и ворваться в Балтимор буквально на ее пятках, но лось дышал все еще тяжело, поэтому ему пришлось пустить своего скакуна ровным шагом, пока у того не восстановится дыхание.

В полукилометре от Балтимора Стегг ударил голыми пятками зверю под ребра и стал кричать в уши. Тот перешел на рысь, затем, непрерывно понукаемый наездником, — в галоп. Промчавшись между двумя невысокими холмами, он неожиданно оказался на главой улице города, ведущей прямо к центральной площади, где спешно собиралась огромная толпа. Едва Стегг очутился в черте города, оркестр грянул «Колумбия — жемчужина океана» и группа жриц вышла навстречу Герою-Солнце.

За ними плотной массой выстраивались девственницы, кому повезло попасть в число невест Героя-Солнце. В своих белых юбках-колоколах и белых же кружевных накидках они очень хорошо смотрелись. И у каждой был букет белых роз.

Стегг позволил зверю перейти на рысь, решив приберечь его силы для финишного броска. Он кланялся и приветственно размахивал руками, проезжая мимо мужчин и женщин, выстроившихся вдоль улицы. Девочкам-подросткам, которым не удалось занять первые места на конкурсе «Мисс Америка» и которые уныло стояли рядом со своими родителями, он громко обещал:

— Не плачьте! Сегодня перепадет и вам!

Грохот труб, барабанов и флейт заполнил улицу. К нему приближалась процессия жриц, одетых в светло-голубые платья. Это был любимый цвет богини Мэри, покровительницы Мэриленда. Согласно легендам, Мэри была внучкой Колумбии и дочерью Виргинии. Именно она обратила обитателей этой местности в истинную веру и взяла их под свое покровительство.

Пятьдесят жриц приближались к Стеггу церемониальным шагом. Они пели и разбрасывали вокруг себя цветы. Время от времени они издавали протяжные вскрики.

Стегг подождал, пока расстояние не сократится до пятидесяти метров, затем ударил животное пятками по ребрам и начал барабанить кулаком по голове. Лось взревел и галопом ринулся прямо на жриц. Те прекратили пение и остановились в изумлении. Внезапно осознав, что Герой-Солнце вовсе не намерен сдерживать могучего зверя, а наоборот, разгоняет его, они закричали и ринулись в стороны. Здесь они уткнулись в толпу, собравшуюся в единую непреодолимую массу. Когда же они развернулись, то стали натыкаться друг на друга, сбивая друг дружку с ног и кувыркаясь.

Только одна не обратилась в бегство. Это была Главная Жрица, женщина пятидесяти лет, сохранившая свою девственность в честь богини-покровительницы. Гордость словно приковала ее к тому месту, где она стояла. Она вытянула вперед руку, как бы благословляя появление Героя-Солнце и всем своим видом показывая, что ничего особенного не происходит. Она бросила ему навстречу букет цветов и начала своим золотым серпом рисовать в воздухе священные символы.

Цветы упали под копыта лося, были тут же растоптаны, а затем и сама жрица была брошена наземь. Голова ее раскололась как орех под могучим копытом зверя.

Тело жрицы не могло задержать весившего более полутонны зверя. Набычившись, он тараном пошел на плотно спрессованную толпу дико кричавших и упирающихся женщин.

Пробить эту живую, но прочную изгородь зверь не смог и остановился. А вот тело наездника продолжало движение.

Он по инерции перелетел через опущенные рога и шею лося и на мгновение как бы завис в воздухе над жрицами, затянутыми во все голубое. Тела их разлетались во все стороны, катились кувырком, увлекаемые другими телами, волочились по земле. Рога зверя уткнулись в чей-то подбородок, вырвали голову из туловища, и эта голова, крутясь, полетела рядом со Стеггом.

Он пронесся над голубым месивом гибнущих жриц и мягко опустился на поле, образованное белыми накидками, розовыми ртами, белоснежными юбками и голыми девственными грудями.

Из этой западни кружев и плоти выбраться он уже не мог и надолго исчез из виду.

8

Проснулся Питер Стегг только к вечеру следующего дня. Он поднялся первым, если не считать доктора Кальтропа, который уже сидел у ложа своего капитана.

— Ты давно в Балтиморе? — спросил Стегг.

— Я следовал за тобой по пятам и видел, как ты напустил зверя на жриц… и все, что было после.

Питер сел и застонал.

— Мне кажется, будто каждый мускул моего тела натянут, как струна.

— Так и должно быть. Ты заснул аж в девять часов утра. Но у тебя должны болеть не только мышцы. Разве спина у тебя не болит?

— Немного… будто легкий ожог где-то на пояснице.

— И это все? — Кальтроп удивительно поднял брови. — М-м-да, все, что я могу сказать, так это то, что твои рога насыщают кровь не только гормонами. Они к тому же способствуют регенерации клеток.

— Что все это означает?

— Ну так вот. Прошлой ночью тебя пырнули ножом в спину. Но это тебе нисколько не помешало, а рана, кажется, совсем зажила. Разумеется, лезвие вошло не более, чем на дюйм — мышцы у тебя очень твердые.

— Да-да, что-то припоминаю. Правда, очень смутно. — Стегг поморщился. — И что же произошло с этим человеком потом?

— Женщины разорвали его в мелкие клочья.

— Почему он на меня напал?

— Выяснилось, что у него помутился разум. Его возмутило то, что ты сильно заинтересовался его женой, и он ударил тебя ножом. Безусловно, он совершил ужасное преступление, непростительное святотатство. Чтобы покарать его, женщины пустили в ход зубы и ногти.

— Ты тоже считаешь, что он был психически неуравновешен?

— Да. По крайней мере, с точки зрения этой культуры. Никто в здравом уме не стал бы возражать против того, что его жена совокупляется с Героем-Солнце. По сути это великая честь — ведь Герои-Солнце обычно не уделяют внимания никому, кроме девственниц. Вот только вчера ночью ты сделал исключение… для всего города. Во всяком случае, пытался сделать.

Стегг тяжело вздохнул.

— Прошлая ночь была хуже всех. Наверное, я покалечил больше народу, чем обычно?

— Вряд ли стоит упрекать в этом жителей Балтимора. Ты с самого начала затеял все в грандиозных масштабах, еще когда затоптал всех жриц. Что это на тебя нашло?

— Не знаю, просто тогда это показалось мне неплохой идеей. Похоже, мое подсознание подтолкнуло меня отомстить виновникам всего этого безобразия. — Он притронулся к рогам, затем пристально взглянул на Кальтропа. — Ты — Иуда! Что ты от меня скрываешь?

— Кто это тебе сказал? Девушка в клетке?

— Да. Но это не имеет значения. Давай, док, выкладывай. Как бы это ни было горько для меня, все равно, выкладывай. Я тебя пальцем не трону. Мои рога — лучший индикатор того, в здравом я уме или нет. Видишь, как они обвисли?

— Я начал догадываться об истинной сути событий, как только стал понимать язык, — начал Кальтроп. — Однако не был уверен до тех пор, пока тебе не пожаловали рога. Но я не хотел говорить об этом, пока не придумаю какой-нибудь способ убежать. Я боялся, что ты попытаешься сбежать раньше времени и тебя пристрелят. Вскоре, однако, я понял, что даже если ты убежишь утром, то все равно вернешься вечером, если не раньше. Этот биологический механизм на твоем лбу не только обеспечивает тебя более чем неистощимой способностью извергать свое семя — он еще неодолимо понуждает тебя к совокуплению. Он всецело овладевает тобою, и ты становишься невменяем. Ты представляешь собой величайший в истории случай сатириазиса.

— Я сам знаю, как они воздействуют на мое поведение, — нетерпеливо произнес Стегг. — Я хочу понять, какую все-таки роль я играю во всем этом. Ради чего? И зачем эта кутерьма с Героем-Солнце и все прочее?

— Может, ты выпьешь сначала?

— Нет! Я не намерен топить свои печали в вине. Мне еще нужно кое-что сделать сегодня. Лучше бы глоток холодной чистой воды. И еще… смертельно хочется искупаться, чтобы смыть с себя весь этот пот и другую дрянь, которой я покрыт. Но я готов терпеть. Пожалуйста, начинай. И как можно быстрее!

— У меня нет сейчас времени на то, чтобы вдаваться в мифологию и историю Ди-Си. Мы сможем это сделать завтра, — начал повествование Кальтроп. — Лучше я пролью свет на то, какая сомнительная честь тебе оказана.

Если говорить коротко, то ты сочетаешь в себе несколько религиозных персонажей из пантеона народа Ди-Си, а именно — Героя-Солнце и Короля-Оленя. Герой-Солнце — это мужчина, которого выбирают каждый год, чтобы в символической форме разыграть прохождение Солнца вокруг Земли. Да, мне известно, как известно и жрецам Ди-Си, что вокруг Солнца вращается Земля. Об этом знают даже самые неграмотные. Но для всех практических целей принимается, будто Солнце вращается вокруг Земли. Так думает любой ученый, если только не рассуждает в это время о науке.

Итак, избирается Герой-Солнце и рождается он символически во время церемонии, проводимой где-то около двадцать первого декабря. Почему именно тогда? Потому что это дата зимнего солнцестояния. Когда Солнце занимает самое низкое положение над горизонтом и в полдень находится в самой южной точке.

Вот почему разыгрывалась сцена твоего рождения.

Именно поэтому сейчас ты совершаешь путешествие в северном направлении. Тебе предназначено повторять путь Солнца после зимнего солнцестояния, к северу. И, подобно Солнцу, ты с каждым днем становишься все сильнее и сильнее. Ты, наверное, уже ощутил, что с каждым днем крепчает воздействие, оказываемое на тебя рогами. Доказательство тому — сумасбродство, которое ты отколол, взнуздав лося и затоптав жриц.

— И что же случится, когда я достигну самой северной точки своего маршрута? — тихо спросил Питер. Он хорошо владел собой, но здорово побледнел, несмотря на густой загар.

— Это случится в городе, который мы когда-то называли Олбани в штате Нью-Йорк. Это крайний север государства Ди-Си. И именно там живет Богиня-Свинья по имени Альба. Альба — это Колумбия в ипостаси Богини Смерти. Ей посвящаются свиньи, поскольку они, подобно смерти, всеядны. Альба также является Белой Богиней Луны, еще одним символом смерти.

Кальтроп замолчал, не в состоянии продолжать. В глазах его стояли слезы.

— Продолжай, — скомандовал Стегг. — Я переварю это.

Кальтроп тяжело вздохнул.

— Север, в соответствии с религией Ди-Си, это такое место, где Лунная Богиня забирает в плен Солнце. Иными словами, оно…

— Умирает, — закончил за него Питер.

Кальтроп сглотнул слюну.

— Да. Планируется, что Герой-Солнце завершит свой Великий Путь во время летнего солнцестояния — двадцать второго июня.

— А как насчет другой его ипостаси — Великого Стегга, Рогатого Короля?

— Ди-Си не были бы сами собой, если бы и тут не экономили. Они сочетают Героя-Солнце с ролью Короля-Оленя. Король-Олень символизирует человека. Рождается он слабым и беспомощным ребенком, вырастает в страстного зрелого мужа, любовника и отца. Но и он заканчивает Великий Путь и должен, хочешь не хочешь, встретить Смерть. К тому времени он уже слепой, лысый, слабый, бесполый. И… он борется до последнего вздоха, но… Альба безжалостно лишает его жизни.

— А если излагать простым языком, а не языком символов, док? — спросил Стегг. — Изложи мне голые факты на чистом английском языке.

— В Олбани состоится грандиозная церемония, апофеоз, так сказать. Там ты овладеешь не юными нежными девственницами, а седовласыми, вислогрудыми жрицами Богини-Свиньи. Твое естественное отвращение к старухам будет подавлено тем, что тебя будут держать в клетке до тех пор, пока похоть не заставит тебя радоваться любой женщине, даже столетней прапрабабке.

— А потом?

— Потом тебя ослепят, оскальпируют, оскопят и наконец повесят. Будет объявлен всеобщий траур на целую неделю, а затем похоронят в позе зародыша под дольменом — этаким домиком из огромных глыб. В твою честь будут вознесены молитвы, а перед местом погребения будет принесен в жертву самец лося.

— Слабое утешение, — произнес Стегг. — Скажи мне, док, почему именно меня избрали для этой роли? Разве не верно, что Героями-Солнце обычно бывали добровольцы?

— Мужчины жаждут славы так же, как девушки мечтают стать невестами Рогатого Короля. Мужчина, которого выбирают на эту роль — самый сильный, самый красивый, самый жизнетворный юноша страны. Твоя беда в том, что ты не только соответствуешь всем этим требованиям, но и возглавляешь людей, поднявшихся в небо на огненной колеснице, а затем возвратившихся на Землю. У них есть легенда, согласно которой именно таким был Герой-Солнце. Как я полагаю, правительство Ди-Си решило избавиться от тебя и тем самым дезорганизовать весь остальной экипаж. Более того, уменьшится опасность, что благодаря нам возродится старая и столь ненавистная теперь наука. Питер, погляди-ка. Мэри Кэйси машет тебе рукой. Мне кажется, она хочет поговорить с тобой.

9

— Почему ты отводишь глаза в сторону, когда говоришь со мной? — спросил Питер Стегг.

— Потому, что мне трудно отделить одного тебя от другого, — ответила Мэри Кэйси.

— Как это… «одного от другого»?

— Питера, которого я знаю утром, от Питера, которого я знаю ночью. К сожалению, я бессильна что-либо поделать. Ночью я закрываю глаза и пробую думать о чем-нибудь другом, но не могу заткнуть уши. И хотя понимаю, что ты тоже бессилен что-либо сделать, я все равно тебя ненавижу. Извини, но иначе я не могу.

— Тогда зачем же ты позвала меня к себе?

— Я делаю это не без задней мысли. Я знаю, что ты хотел бы вырваться из своей клетки, прутья которой из плоти, так же, как и я из своей железной. Потому что я еще не потеряла надежды на то, что мы придумаем, как нам убежать.

— Мы с Кальтропом обсудили несколько вариантов, но так и не знаем, каким образом предотвратить мое возвращение. Как только рога начинают действовать на меня, я тотчас же бегу назад, к женщинам.

— Неужели у тебя такая слабая воля?

— Даже святой не смог бы противиться рогам.

— Тогда никакой надежды нет, — грустно произнесла Мэри.

— Не совсем так. Я не собираюсь проходить весь путь до Олбани. Лучше погибнуть в борьбе, чем идти, как вол на бойню. Давай лучше сменим тему. Расскажи мне о себе и о своем народе. Мое невежество очень мне мешает. У меня недостает необходимых данных, чтобы выработать план побега.

— Буду рада тебе помочь, — сказала Мэри Кэйси. — Мне все равно нужно поговорить с кем-то, даже если это… Извини.

Весь следующий час Стегг простоял возле ее клетки, слушая ее рассказ о себе и о Кэйсиленде. Все это время она не подымала глаз от пола. Несколько раз он перебивал ее вопросами, поскольку она многое пропускала, считая это общеизвестным.

…Кэйсиленд располагался на территории, некогда называвшейся Новой Англией. Он был не так густо населен, как Ди-Си, да и победнее. Все его население было занято восстановлением плодородия почвы, а основными источниками пищи были разведение свиней и оленей, да еще промысел рыбы. Даже воюя с Ди-Си на юго-западе и карелами на северо-западе, жители Кэйсиленда, сокращенно — Кэйси, продолжали торговать со своими противниками. Существовало особое установление, известное как Договорная Война. По всеобщему соглашению количество воинов, участвовавших в набегах на территорию противника в течение года, строго ограничивалось, и так же регламентировался порядок боевых действий. Ди-Си и ирокезы эти правила соблюдали неукоснительно, зато карелы то и дело нарушали.

— Как же при этом одержать победу над противником? — недоумевая, поинтересовался Питер.

— А никто и не стремится к победе. Как я полагаю, Договорная Война была придумана нашими предками для того, чтобы дать выход излишней энергии наиболее агрессивной части населения, позволяя большинству продолжать заниматься восстановлением почвы. Думаю, когда население какой-либо из стран сделается слишком большим, война пойдет без всяких правил. Но пока что ни одно государство не имеет достаточных сил, чтобы воевать по-настоящему. Карелы нарушают договоренности просто потому, что живут почти исключительно за счет военной добычи.

Затем Мэри вкратце изложила историю своего народа. Оказалось, что существует несколько легенд о происхождении нынешнего названия — Кэйсиленд. Согласно одной из них, организации под названием «Рыцари Колумба» удалось после Опустошения основать город-государство неподалеку от Бостона. Оно, подобно некогда крохотному Риму, стало постепенно расширяться, поглощая земли своих соседей. Назывался этот город-государство Колумб-сити. Со временем аббревиатура его названия трансформировалась в имя мифического предка, символизирующего этот город — Кэйси.

Согласно другой легенде, семья по фамилии Кэйси существовала на самом деле, она-то и дала имя городу. Родоначальник города основал родовую систему, существующую и поныне, при которой все жители страны имеют одну и ту же фамилию — Кэйси и различаются лишь средним именем.

Есть еще третья версия, сочетающая оба мифа: человек по имени Кэйси был предводителем «Рыцарей Колумба».

— Скорее всего, все эти легенды — просто вымысел, — подытожил Питер.

Это предположение не вызвало особого энтузиазма у Мэри, но, будучи беспристрастной, она просто сказала, что и такое возможно.

— А как это согласуется с утверждениями Ди-Си, что вы позаимствовали имя своего бога у богини Колумбии? — спросил он. — Ди-Си говорят, будто вы поклоняетесь богу-отцу по имени Колумб, сделав мужским как само божество, так и его имя. Это правда, что у Вашего бога два имени: Иегова и Колумб?

— Ничего подобного! — возмутилась Мэри. — Ди-Си путают имя нашего бога с именем Святого Колумба. Верно, мы часто молимся Святому Колумбу и просим заступиться за нас перед Иеговой. Но мы не поклоняемся ему.

— А кто это — Святой Колумб?

— Известно, что он приплыл с востока, из-за океана и высадился в Кэйсиленде. Именно он обратил жителей города-родоначальника нашего государства в истинную веру и основал орден Рыцарей Колумба. Если бы не Святой Колумб, мы бы до сих пор были язычниками.

Питеру все труднее было поддерживать разговор, но прежде чем уйти, он нашел в себе силы задать еще один вопрос:

— Скажи, почему и вы, и жители Ди-Си так почитаете девственниц?

— Считается, что девственница — что-то вроде талисмана, приносящего удачу, — гордо ответила она, впервые глядя прямо на него. — Ты, наверное, видел, как Ди-Си при любой возможности стараются дотронуться до волос девушки, достигшей зрелости. Именно таким путем к коснувшемуся может прийти удача. И, разумеется, каждый отряд воинов, собираясь в набег на земли противника, обязательно берет с собой девушку в качестве талисмана. Когда меня взяли в плен, я как раз участвовала в экспедиции на Пьюкипси[3]. Надпись лжет, утверждая, что я была поймана при набеге на Кэйсиленд. Совсем наоборот. Но разве можно ждать правды от людей, поклоняющихся ложному богу.

Питер окончательно уверился, что жители Кэйсиленда так же невежественны и суеверны, как и жители Ди-Си. С ними бесполезно спорить, не стоит и пытаться отделить мифы от истории.

Пульсация в крупных артериях у оснований его рогов усилилась, сами рога начали затвердевать.

— Сейчас мне пора уходить, — успел сказать Стегг. — До завтра.

Он повернулся и быстро пошел прочь. Только усилием воли он сдерживался, чтобы не побежать.

Так прошло еще несколько дней и ночей. Утром — слабость и разработка планов побега. Днем — еда, пьянство и дикие необузданные выходки, иногда заканчивающиеся яростными скачками. Ночью — кромешное марево исступленно кричащей белой плоти, слияние в единый огромный организм, пульс которого, казалось, бился в такт с глубоко упрятанным сердцем самой Земли, превращение каждого отдельного человека в стихийную силу, безумное исступление тела, послушного воле Первейшего закона жизни. Он становился орудием природы, у которого не оставалось иного выхода, как только повиноваться тому, что всецело им овладевало.

Великий Путь из Вашингтона по началу пролегал по Коламбия-Пайк, бывшему федеральному шоссе № 1. В Балтиморе он свернул на бывшее федеральное шоссе № 40, теперь называвшееся Дорогой Мэри. В Вимлине (Уиллмингтон, штат Дэлавер) он перешел на бывшую магистраль Нью-Джерси. Этой дороге было присвоено имя еще одной дочери Колумбии, Ньюджи.

Целую неделю Стегг находился в Кепте (Камдене) и обратил внимание на большое количество воинов в городе. Ему объяснили, что скопление войск связано с тем, что по другую сторону реки Двей (Дэлавер) расположена Филадельфия, столица враждебного государства Пантс-Эльф (Восточная Пенсильвания).

Воины сопровождали Стегга по выходе его из Камдена, по бывшему федеральному шоссе № 30 до тех пор, пока он не оказался достаточно далеко от границы. Потом они повернули назад, а он со своей свитой продолжал свою миссию в городишке Берлин.

После пышной церемонии и последовавшей за ней оргии Великий Путь продолжался все по тому же шоссе № 30 до Таланта (Атлантик-Сити).

В Атлантик-Сити Король-Олень задержался на две недели. Население этого города, а составляло оно обычно тридцать тысяч, увеличилось пятикратно за счет сельских жителей, устремившихся в него, чтобы принять участие в ритуале. Отсюда процессия проследовала по бывшему Бульвару Гарден-Стэйт, пока не перешла на федеральное шоссе № 72. Пройдя еще по шоссе № 70 и шоссе № 206, они прибыли в Тринт (Трентон), где их снова встретила многочисленная охрана.

Выйдя из Трентона, Герой-Солнце снова очутился на Коламбия-Пайк. Сделав положенные остановки в сравнительно крупных городах Элизабет, Ньюарк и Джерси-Сити, он на пароме переправился на остров Манхэттен. Здесь его пребывание было наиболее длительным, поскольку в Манхэттене оказалось пятьдесят тысяч своих жителей и множество жителей из окружающих его городов, вместе составляющих Великий Нью-Йорк.

Кроме того, именно здесь начинались игры Большой Серии.

Стегг должен был не только открыть первый матч сезона, но и присутствовать на каждой игре. Он сразу же обнаружил, что за восемьсот лет игра изменилась очень сильно.

Насколько он помнил, в Америке прошлого бейсбольные матчи проводились на ровном поле, на середине которого разбивалась квадратная площадка со стороной в 90 футов. Площадка располагалась «ромбом», то есть так, чтобы ее углы были направлены к сторонам поля. В углах квадрата устраивались базы, одна из которых называлась «домом». Принадлежностями для игры являлись бита, набитый волосом кожаный мяч и перчатки-ловушки. В игре участвовали две команды по девять человек каждая, причем каждый игрок имел свои обязанности. Игроки «атакующей» команды по очереди, стоя у «дома», должны были отбивать битой мяч и во время его полета перебегать от одной базы к другой. Полный пробег по квадрату приносил команде очко. Игроки «защищающейся» команды старались поймать мяч и «запятнать» им перебегающих противников. Если это удавалось три раза подряд, команды менялись ролями. Выигрывала та команда, у которой оказывалось больше очков после девяти таких смен. Бейсбол прошлого требовал от игроков большой ловкости, быстроты, силы и согласованности действий всех игроков.

Теперь же игра велась так, что матч, на котором не было серьезных увечий и нескольких смертельных исходов в каждой из команд, считался неудачным.

Первая часть Большой Серии состояла из игр между чемпионами различных областей Ди-Си. В финале встретились Великаны Манхэттена и Вашингтонские Странники. Победили Великаны, но при этом потеряли столько игроков, что вынуждены были пригласить пол-команды Странников в качестве резерва для предстоящих международных встреч.

Международная часть Большой Серии состояла из игр между чемпионами Ди-Си, Пантс-Эльфа, Кейсиленда, Ирокезской Лиги, карельских пиратов, Флориды и Буффало. Последнее государство занимало территорию, прилегающую к городу Буффало и часть побережья озер Эри и Онтарио.

Финальная игра Большой серии вылилась в кровавую бойню между командами Ди-Си и Кэйсиленда. Одной из примет игроков Кэйсиленда были ярко-красные гетры, но к концу игроки команды были с головы до ног красными от крови. Уныние царило не только среди игроков, но и среди болельщиков. На стадионе для кэйси был забронирован отдельный сектор, отгороженный от других секторов высоким забором. Кроме того, полиция Манхэттена выделила специальный наряд для их защиты на тот случай, если страсти разгорятся слишком сильно.

К несчастью, рефери-карел, который, как предполагалось, должен быть нейтральным, поскольку в равной степени ненавидел обе стороны, принял решение, приведшее к очень печальным последствиям.

Шла девятая подача, счет был 7:7. Отбивали мяч Великаны. Один игрок из их команды был уже в третьей базе, и хотя на шее у него была глубокая рана, сохранил еще достаточно сил, чтобы перебежать в «дом», представься ему такая возможность. Два игрока были вне игры в самом буквальном смысле. Один лежал, прикрытый простыней, там, где его сразили — между второй и третьей базами. Другой сидел в траншее для запасных и тихо стонал, пока лекарь зашивал кожу у него на голове.

Игрок с битой в руке был сильнейшим отбивающим команды Ди-Си. Ему противостоял сильнейший подающий из команды Кэйсиленда. Форма отбивающего мало чем отличалась от формы, принятой еще в девятнадцатом столетии, щека его оттопыривалась от большого кома жевательного табака. Он энергично размахивал битой. Отблески солнца сверкали на металле: вдоль биты шли тонкие полоски меди. Отбивающий ждал, когда судья объявит: «Мяч в игру». Услыхав эту фразу, он не сразу шагнул к своей площадке, а повернулся навстречу девушке, выбежавшей к нему из траншеи.

Это была хорошенькая миниатюрная брюнетка в бейсбольной форме, в которой единственным отступлением от правил был треугольный вырез, обнажавший небольшую, но упругую грудь.

Отбивающий по прозвищу Билл-Большая Яблоня потер суставы пальцев о черные волосы девушки, поцеловал ее в лоб, и, когда она повернулась бежать назад, игриво шлепнул ее по попке. После этого он вошел в очерченную мелом площадку — квадрат со стороной в три фута — и принял традиционную позу отбивающего, готового принять подачу.

Лэнки-Джон-Через-Речку-Через-Лес-Могучий Кэйси выплюнул табак и замахнулся. В руке у него был мяч стандартного размера, из которого торчали четыре стальных шипа. Поэтому ему приходилось держать мяч осторожно, чтобы не порезать пальцы при броске. С точки зрения древнего питчера это весьма затрудняло подачу, но зато теперь он стоял на шесть метров ближе к отбивающему, что с лихвой компенсировало неудобства, возникающие при метании мяча.

Лэнки также подождал, пока девственница из команды Кэйсиленда подойдет к нему и даст потереться о свои волосы. Затем он развернулся и метнул мяч.

Шипастый мяч просвистел в дюйме от лица Билла-Большая Яблоня. Тот зажмурился, но не уклонился.

Толпа дружным ревом приветствовала эту демонстрацию мужества.

— Первый мяч, — прокричал рефери.

Болельщики из Кэйсиленда взвыли от негодования. С того места, где они сидели, казалось, что мяч пролетел точно по прямой линии, совпадающей с границей очерченного мелом квадрата, и поэтому должен быть засчитан как мяч, пропущенный отбивающим.

Большая Яблоня попытался отбить следующую подачу, но промахнулся.

— Первый промах!

На третьей подаче Большая Яблоня замахнулся битой и попал по мячу. Однако мяч отлетел влево, далеко за пределы поля. Разумеется, он считался пропущенным.

— Второй промах!

На следующей подаче мяч со свистом полетел прямо в живот Большой Яблони. Билл втянул живот и отпрянул назад, но так, чтобы не зацепить мяч и при этом не выйти из квадрата, а то был бы засчитан промах.

При очередной подаче Большая Яблоня взмахнул битой, но не попал по мячу, и тот угодил в цель. Игрок рухнул на землю, один из шипов мяча впился в его бок.

Толпа вскрикнула и сразу же притихла — рефери открыл счет.

У Билла было всего десять секунд на то, чтобы подняться и отбить мяч, иначе засчитывалось решающее очко.

Вторая девушка-талисман команды Ди-Си, высокая красивая блондинка, с потрясающе длинными ногами и роскошными волосами, спадавшими на круглые и твердые как яблочки ягодицы, бегом направилась к нему, высоко поднимая колени — так и подобало бежать девственницам в подобных случаях. Подбежав к лежащему, она опустилась на колени и пригнула голову так, чтобы роскошная рыжая копна ее волос упала ему на лицо и он мог их погладить. Считалось, что при этом к нему перейдет сила девушки, посвятившей себя Великой Седой Матери. Но этого, по-видимому, оказалось недостаточно. Он что-то шепнул ей, она поднялась, расстегнула клапан в его форме, располагавшийся ниже пояса, и снова склонилась над ним. Толпа взвыла от досады, ибо это означало, что их игрок настолько сильно ранен, что ему нужна двойная порция духовной и физической энергии. На счете «восемь» Большая Яблоня встал на ноги, радостно приветствуемый толпой. Даже болельщики из Кэйсиленда устроили ему овацию — человека с такой силой духа приветствовали все.

Яблоня вытащил из бока шип, взял у девушки пластырь и наложил его на рану. Пластырь пристал к телу без липучки — псевдоплоть сразу же выпускала множество усиков-крючков, которые удерживали ее.

После этого он кивнул рефери в знак того, что готов.

— Мяч в игру!

Поскольку мяч остался у Ди-Си, им разрешалась одна попытка на то, чтобы поразить подающего. Попав в него, он мог спокойно перейти в первую базу.

Большая Яблоня размахнулся и метнул мяч. Джон Кэйси стоял внутри своего крошечного квадрата. Выйти из него, уклониться от мяча значило покрыть себя несмываемым позором — его бы забросали камнями, а его противник мог бы беспрепятственно перейти во вторую базу.

Он крепко стоял на ногах и только покачивал туловищем, слегка подогнув колени.

Бросок оказался дохлым, хотя кончик одного из шипов при вращении мяча слегка резанул правое бедро кэйсилендера.

Джон Кэйси подхватил мяч и замахнулся.

Болельщики Ди-Си молились молча, скрестив пальцы или перебирая волосы ближайших девственниц. Кэйсилендеры хрипло орали. Жители Пантс-Эльфа, Ирокеза, Флориды и Буффало выкрикивали оскорбления в адрес той команды, которую ненавидели сильнее.

Игрок из команды Ди-Си, находившийся в третьей базе, подался вперед, готовый бежать к «дому», если появится шанс. Кэйси это заметил, но угрожающего движения не сделал. Не желая рисковать, — ведь своим четвертым промахом он бы позволил противнику занять первую базу — Кэйси спокойно и точно подбросил мяч высоко над площадкой, внутри которой стоял отбивающий. Большая Яблоня попал по мячу точно, но, как часто случается, задел один из шипов. Мяч взвился высоко над линией перехода из «дома» в первую базу, а затем стал падать как раз посередине между первой базой и «домом».

Бросив биту в подающего, на что он имел право, Большая Яблоня рванулся к первой базе. Ровно на полпути ему на голову обрушился мяч, отбитый им же самим. Его противник, карауливший первую базу, бросился на перехват мяча, но тоже врезался прямо в него. Билл Большая Яблоня сильно ударился о землю, несколько раз отскочил от нее как резиновый мяч и юзом, на животе, скользнул к первой базе.

Однако базовый защитник из команды Кэйси все-таки поймал мяч и, не выпуская его из рук, сделал выпад в сторону ползущего игрока Ди-Си, который был рядом. Сразу же после этого, решив, что запятнал Яблоню, он высоко подпрыгнул и бросил мяч другому защитнику из своей команды, который прикрывал «дом». Мяч звонко шлепнулся в огромную перчатку-ловушку защитника ровно за мгновенье до того, как игрок команды Ди-Си из третьей базы должен был проскочить в «дом».

Рефери справедливо определил у игрока Ди-Си положение «вне игры» и пригласил его вернуться в третью базу. С этим никто не спорил. Но первый базовый из команды Кэйсиленда подошел к судье и громко заявил о том, что запятнал Яблоню, когда тот рвался к первой базе, и поэтому того тоже нужно объявить «вне игры».

Яблоня категорически это отрицал. Тогда защитник у первой базы заявил, что имеет доказательство — зацепил кончиком шипа правое колено Яблони. Рефери велел Яблоне снять защитный чулок.

— Свежая, еще кровоточащая рана, — объявил судья. — Вы тоже «вне игры».

— Почему это?! — взревел Яблоня, выплюнув табачную жвачку прямо в лицо судье. — Это кровь из двух порезов на бедре и это было еще на предыдущей смене! Этот почитатель Бога-отца — отъявленный лжец!

— А почему же он был уверен в том, что надо осмотреть правое колено? Только потому, что он именно это колено зацепил мячом! — гаркнул в ответ рефери. — Здесь судья — я, и я говорю — аут! — Затем он еще громче повторил по буквам: — А-У-Т!

Решение это пришлось не по вкусу болельщикам Ди-Си. Они засвистели и стали громко скандировать традиционное «НА МЫ-ЛО!!!»

Карел побледнел, но своего решения не отменил. К несчастью, его смелость и твердость не принесли ему ничего хорошего, ибо толпа выплеснулась на игровое поле и повесила беднягу на балке в проходе, после чего началось массовое избиение игроков команды Кэйсиленда. Они, наверное, все погибли бы, если бы вовремя не вмешалась полиция Манхэттена, окружив взбесившихся болельщиков и оттеснив их обушками своих мечей. Карела тоже удалось спасти — кто-то успел перерезать веревку до того, как петля завершила свое дело.

Болельщики из Кэйсиленда тоже попытались прийти на помощь своей команде, но не сумели пробиться к полю и сцепились с болельщиками из Ди-Си.

Стегг некоторое время внимательно следил за свалкой. Ему вдруг захотелось броситься в самую гущу отчаянно дерущихся тел и раздавать удары направо и налево своими могучими кулаками.

Он ощутил нарастающую жажду крови и даже приподнялся, чтобы броситься в бушующую под ним толпу. Но в это самое время огромная толпа женщин, тоже возбужденная зрелищем драки, но в совсем другом смысле, захлестнула его.

10

Черчилль плохо спал в эту ночь. Он никак не мог забыть, каким восторженным было лицо Робин, когда она с гордостью призналась, как надеется, что забеременела от Героя-Солнце.

Сначала он ругал себя — ведь он мог бы и сам догадаться: она должна была оказаться среди ста девственниц, избранных дебютировать на открытии праздника. Она же очень красива, а ее отец достаточно богат и влиятелен.

Затем он стал искать оправдание себе в том, что до сих пор очень плохо знает культуру Ди-Си и относится ко многим ее проявлениям с предубеждением, продиктованным моралью его времени. Никак нельзя относиться к ней, как к девушке начала двадцать первого века.

Наконец он корил себя, что влюбился в Робин. Его отношение к ней больше напоминало реакцию пылкого двадцатилетнего юноши, а не мужчины тридцати двух лет… нет, восьмиста тридцати двух лет; мужчины, который пропутешествовал миллиарды километров и сделал основным своим занятием покорение космоса. А теперь вот влюбился в восемнадцатилетнюю девчонку, которой знакома лишь крохотная часть Земли на крохотном отрезке времени!

Однако Черчилль был практичным человеком. Факт есть факт. А фактом было то, что он очень хотел, чтобы Робин Витроу стала его женой, или, по крайней мере, хотел до того самого момента, когда она ошарашила его своим признанием.

Поначалу он возненавидел Питера Стегга. У него и раньше часто возникала некоторая обида на своего капитана: слишком уж тот был красив и высок, да и занимал должность, которую, по мнению Черчилля, он сам мог бы занимать. Он любил и уважал капитана, но самому-то себе мог признаться в том, что ревнует.

Было почти невыносимо думать о том, что тот, как всегда, обошел его. Стегг всегда был первым.

Почти невыносимо.

А ночь все не кончалась. Черчилль поднялся с постели, закурил сигару и начал шагать по комнате, пытаясь честно во всем разобраться.

Во всем этом нет вины ни Питера, ни Робин. И, конечно же, Робин ничуть не любит Стегга, который — вот бедняга — обречен на короткую, но полную чувственных наслаждений жизнь.

Его лишало покоя то, что он хотел жениться на женщине, которая собиралась родить от другого. Конечно, в этом нельзя упрекать ни ее, ни отца ребенка. Важнее было другое: хочет ли он сам жениться на Робин и растить ее дитя как свое собственное?

Прибегнув наконец к технике йогов, он все-таки смог заснуть.

Проснулся он примерно через час после восхода солнца. Слуга сообщил ему о том, что Витроу уехал по делам и что Робин с матерью отправились в храм и должны вернуться через два часа, а может, чуть раньше.

Черчилль спросил о Сарванте и узнал, что тот еще не появлялся. Позавтракал он вместе с детьми. Они просили рассказать что-нибудь об его путешествии к звездам, и он вспомнил приключение на планете звезды Вольфа, где команда была атакована летающими осьминогами. Случилось это во время бегства от аборигенов, когда пришлось пересекать болото на плоту.

Это были гигантские твари, летавшие с помощью мешка, наполненного легким газом, и добывавшие пищу при помощи длинных свисающих щупалец. Щупальца могли наносить электрические удары, вызывая у жертвы паралич или убивая ее, после чего осьминог разрывал добычу острыми когтями, которыми заканчивались его восемь мускулистых конечностей.

Дети слушали молча, широко раскрыв рты, а к концу повествования смотрели на него, как на полубога. К концу завтрака настроение поднялось, особенно когда Черчилль припомнил, что именно Питер Стегг спас ему жизнь, отрубив схватившее его щупальце.

Когда он поднялся из-за стола, дети умоляли рассказать еще. Только дав обещание продолжить, когда вернется, он смог от них освободиться.

Черчилль велел слугам передать Сарванту, чтобы подождал его, а Робин, что он пошел искать товарищей по команде. Слуги настояли, чтобы он воспользовался каретой и взял охрану. Ему не хотелось оказаться в еще большем долгу перед Витроу, однако отказ мог, вероятно, оскорбить хозяина. Карета мигом доставила его к стадиону, где стояла «Терра».

В поисках нужных чиновников ему пришлось столкнуться с немалыми трудностями. Однако в некоторых отношениях Вашингтон почти не изменился. Маленькие взятки то тому, то этому помогли ему раздобыть нужные сведения, и вскоре он очутился в кабинете чиновника, ведающего звездолетом.

— Я хотел бы узнать, где сейчас находится экипаж? — спросил Черчилль.

Чиновник, извинившись, вышел минут на пятнадцать. Он, должно быть, выяснял местонахождение бывшего экипажа «Терры». Вернувшись, он сказал, что все, кроме одного, находятся сейчас в Доме Заблудших Душ. Это, объяснил он, дом, где можно поесть и переночевать иностранцам и путешественникам, которые не могут остановиться в гостинице одного из братств.

— Если вы не посвящены в какое-либо из братств, — пояснил чиновник, — вам придется искать прибежище в общественных или жилых домах, если только удастся. А это весьма нелегко.

Черчилль поблагодарил и вышел из кабинета. Следуя наставлениям чиновника, он отправился в Дом Заблудших Душ.

Там оказались все, с кем он расстался накануне. И все они были в одеждах народа Ди-Си. Не один Руд догадался продать свою.

Обменявшись с друзьями последними новостями, Черчилль справился о Сарванте.

— Не слышали о нем ни слова, — сказал Гбве-Хан и добавил: — А мы до сих пор не пришли ни к какому решению.

— Если наберетесь терпения, — обнадежил Черчилль, — то, возможно, еще поплывете домой.

Он поведал им все, что удалось разузнать о мореплавании в Ди-Си и о шансах заполучить корабль.

— Если я добуду корабль, — заключил он, — то уж позабочусь, чтобы каждому из вас на нем досталось по койке. Прежде всего, вы должны быть готовы заменить моряков. Это означает, что придется присоединиться к какому-либо из морских братств, а затем походить в море для тренировки. Осуществление такого плана требует времени. Если же вас это не устраивает, вы можете попробовать добраться по суше.

После двухчасового бурного обсуждения все приняли план Черчилля.

— Вот и прекрасно, — заключил он, поднимаясь из-за стола. — Пока оставайтесь здесь как в нашей штаб-квартире. Вы знаете, как связаться со мной. До скорого! Удачи вам!

Черчилль не стал гнать оленей, позволил им идти тем шагом, который им по душе. Он все еще опасался того, что выяснится, когда он вернется в дом Витроу, а ведь он еще не решил, как ему поступить.

Наконец карета остановилась перед домом. Слуги выпрягли оленей. Черчилль заставил себя войти в дом. Робин с матерью сидели за столом и стрекотали, как пара счастливых сорок.

Робин соскочила со стула и подбежала к нему. Глаза ее сияли, она восторженно улыбалась.

— О, Руд, это свершилось! Я ношу ребенка Героя-Солнце, а жрица сказала, что это будет мальчик!

Он попытался изобразить улыбку, но безуспешно. Даже когда Робин обняла его и расцеловала, а затем начала танцевать от радости, ему все еще не удалось справиться с собой.

— Хотите холодного пива? — предложила мать Робин. — У вас такой вид, будто вы получили плохие вести. Надеюсь, ничего страшного? Сегодня у нас должен быть праздник. Я сама дочь Героя-Солнце и дочь моя — дитя Героя-Солнце. А вот теперь и внук мой будет сыном Героя-Солнце. Благословение Колумбии трижды простерлось над этим домом! Мы должны отблагодарить ее весельем и смехом.

Черчилль сел, выпил кружку пива, вытер пену с губ и произнес:

— Вы должны простить меня. Я наслушался жалоб моих товарищей. К вам это не имеет никакого отношения. Меня сейчас больше всего интересует дальнейшая судьба Робин.

Анжела Витроу посмотрела на него, хорошо понимая, что сейчас происходит в его душе.

— Что ж, она возьмет себе в мужья какого-нибудь удачливого молодого человека. Похоже, что самой ей будет весьма трудно сделать выбор — ведь не менее десятка мужчин питают серьезные намерения по отношению к ней.

— Отличает ли она кого-нибудь из них? — не очень-то тактично, как ему самому показалось, спросил Черчилль.

— Она ничего не говорила мне об этом, — ответила мать Робин. — Но будь я на вашем месте, Черчилль, я бы спросила у нее об этом прямо здесь и сейчас… пока не объявились другие соискатели.

Он смутился, но ничем не выдал свое волнение.

— Вы прямо читаете мои мысли.

— Вы ведь настоящий мужчина, правда? И я точно знаю, что вы нравитесь Робин. Я уверена, что вы будете ей отличным мужем.

— Благодарю вас… — пробормотал Черчилль.

Некоторое время он сидел молча, барабаня пальцами по столу, затем встал и подошел к Робин, которая ласкала одну из своих кошек. Обняв Робин за плечи, он спросил:

— Пойдешь за меня, Робин?

— Да, да! — закричала она и упала в его объятия.

Вот все и решилось.

Как только Черчилль принял решение, его уже нисколько не беспокоило, что Робин не девушка и что она зачала ребенка от капитана Стегга. Ведь могло, в конце концов, случиться так, что она была замужем за ним и родила от него сына, а затем Стегг умер, и поэтому у Черчилля не может быть ни малейших оснований обвинять в чем-либо ни его, ни Робин. Эта ситуация ничуть не отличалась от той, которую он так мучительно обдумывал: Робин и вправду была замужем за его бывшим командиром, хотя и всего одну ночь, а Питер Стегг обречен, хотя еще и жив пока.

Он понял, что его душевное равновесие нарушилось только тем, что он рассматривал происходящее, исходя из неприемлемых в данном случае оценок. Ему хотелось, чтобы его невеста была девушкой, но вышло иначе, и с этим уже ничего не поделаешь.

И все же где-то в самой глубине души у него то и дело возникало ощущение, будто его обманули.

Но предаваться все время подобным мыслям было просто невозможно — жизнь продолжалась. Витроу вызвали домой из его конторы. Он разрыдался, обнял дочь и своего будущего зятя, а затем напился вусмерть. Тем временем служанки увели Черчилля, чтобы помыть его, постричь, сделать массаж и надушить. Выйдя из ванны, он увидел, что Анжела Витроу с несколькими подругами занята приготовлениями к праздничному гулянью, которое должно было состояться сегодня же вечером.

Гости стали собираться сразу после ужина. К этому времени успели изрядно набраться и старшие Витроу, и суженый младшей из них, но гостей это нимало не смущало. Казалось, другого они и не ожидали и вовсю стремились догнать хозяев.

В доме Витроу воцарилась атмосфера буйного веселья, шумных разговоров и неприкрытого хвастовства. Общее настроение не испортил даже прискорбный инцидент, когда один из парней, ранее ухаживавших за Робин, непристойно прошелся по поводу чужеземного акцента Черчилля, а затем вызвал его на поединок. Имелась в виду дуэль на ножах, причем оба должны быть привязаны за талию к тотемному столбу. Робин доставалась победителю.

Освоившись с простыми нравами Ди-Си, Черчилль просто заехал парню в челюсть. Друзья его, хохоча и громко икая, отнесли неподвижное тело своего незадачливого приятеля в одну из своих колясок, а сами вернулись продолжать веселье.

Около полуночи Робин оставила друзей и взяла Черчилля за руку.

— Идем в постель, — шепнула она.

— К-куда? С-сейчас?

— Ко мне в комнату, глупенький. И, разумеется, сейчас.

— Но, Робин… мы ведь еще не поженились? Или я такой пьяный, что даже не заметил этого?

— Ну и что? Свадьба будет в Храме в конце следующей недели. Только какое отношение это имеет к нашему желанию завалиться в постель?

— Никакого, — согласился он, пожимая плечами. — Другие времена — другие нравы. Веди, Макдуф.

Робин хихикнула и спросила:

— Что это там ты бормочешь?

Воздержавшись от объяснений, кто такой был Шекспир и когда он жил, Черчилль задал встречный вопрос:

— Слушай, а что ты будешь делать, если я дам задний ход до того, как мы поженимся?

— Ты шутишь, разумеется?

— Конечно. Просто ты должна понять, Робин, дорогая, что я плохо знаком с обычаями Ди-Си и к тому же очень любопытен.

— Я-то сама ничего не буду делать, но это будет смертельным оскорблением моему отцу и брату. Им придется тебя убить.

Следующая неделя была до предела заполнена различными делами. В дополнение к обычным приготовлениям к свадебной церемонии Черчилль должен был решить, к какому из братств он намерен примкнуть. Было немыслимым, чтобы Робин вышла замуж за мужчину без тотема.

— Я бы предложил свой собственный тотем Льва, — посоветовал Витроу. — Но тебе лучше было бы примкнуть к братству, непосредственно связанному с твоим занятием и именно такому, которое было благословлено духом-хранителем в образе животного, с которым ты будешь иметь дело.

— Вы имеете в виду братства Рыбы или Дельфина?

— Нет, ничего подобного. Я имею ввиду братство Кабана. Неразумно разводить свиней и в то же самое время иметь в качестве тотема Льва — зверя, который на них охотится.

— Но какое мне дело до свиней? — запротестовал Черчилль.

Наступила очередь Витроу удивляться.

— Разве ты еще не обсуждал это с Робин? Ну, впрочем, это и понятно: у нее мало было времени для болтовни. Правда, вы оставались одни каждую ночь от полуночи до утра. Но в это время вы, ясно больше занимались соответствующими постельными упражнениями. Вот бы снова стать молодым! Так вот, мой мальчик, положение таково: я унаследовал от отца несколько ферм, он тоже был не промах, когда дело касалось денег. Мне нужно, чтобы ты управлял этими фермами по нескольким причинам. Во-первых, я не доверяю нынешнему управляющему. Похоже, он меня обманывает. Докажи мне это, и я его вздерну. Во-вторых, карелы совершают регулярные набеги на мои фермы, похищая лучший скот и красивых женщин. Дома и хлевы они не сжигают и не оставляют батраков голодными, поскольку они умные люди и не хотят убивать гусыню, несущую золотые яйца. Ты должен пресечь набеги. В-третьих, я понимаю, что ты — человек образованный и немного смыслишь в селекции. Ты сможешь улучшить свой скот. В-четвертых, когда я вернусь в лоно Великой Седой Матери, ты унаследуешь несколько ферм. Торговый же флот достанется моим сыновьям.

Черчилль встал.

— Я должен поговорить с Робин.

— Поговори, сынок. Но ты увидишь, что она согласна со мной.

Витроу оказался прав. Робин не хотела, чтобы ее муж стал капитаном судна. Она не смогла бы выдержать частых разлук.

Черчилль опроверг этот довод, сказав, что она могла бы ходить в плаванья вместе с ним.

Робин возразила, что это невозможно. Жены моряков не могут сопровождать своих мужей. Они бы мешали на судне, увеличивали бы расходы и, что хуже всего, навлекали бы на корабль беду. Даже когда на судно берут за плату женщину-пассажира, требуется, чтобы жрец особым образом благословил корабль, дабы она не навлекла на него несчастье.

Черчилль уколол ее, сказав, что если она любит своего мужа, то смирится с его продолжительными отлучками.

Робин и здесь не осталась в долгу. Если он по-настоящему ее любит, то не захочет оставлять ее одну даже ненадолго. Кроме того, а как же дети? Всем известно, что дети, выросшие в семьях, где отец часто отсутствует, обычно вырастают с извращенной психикой. Детям нужен сильный отец, который всегда рядом и для ласки, и для поддержания дисциплины.

Черчилль призадумался на минуту.

Возьми он назад обещание жениться — неизбежен поединок с Витроу и его сыном. Кто-то будет убит, а Черчилль не сомневался, что убьют, скорее всего, его. Но даже если он не уступит двум мужчинам Витроу и сразит их, то ему придется сражаться с их ближайшими родственниками, а таковых у Витроу было множество. Конечно, он мог бы вынудить Робин, чтобы она сама его отвергла. Но он не хотел ее терять.

В конце концов он сдался.

— Ладно, дорогая. Буду свиноводом. Только хочу попросить об одном: мне хочется, прежде чем осесть, совершить последнее морское путешествие. Мы можем отправиться на судне в Норфолк, а затем добраться к фермам сушей.

Робин вытерла слезы, улыбнулась и поцеловала его. Затем она сказала, что была бы бессердечной дрянью, если бы отказала ему в этом.

Черчилль ушел предупредить своих товарищей о том, что им придется оплатить билеты на то судно, на котором поплывут они с Робин. Он позаботился, чтобы им хватило на это денег, и договорился с ними о том, что, как только корабль выйдет в открытое море, они захватят его и попытаются пересечь Атлантику. Очень плохо, что у них не оказалось возможности приобрести навыки кораблевождения; учиться придется на ходу.

— А твоя жена не рассердится? — поинтересовался Ястржембский.

— Еще как! Но если она любит меня, то пойдет за мной. Если же не любит, перед отплытием в океан мы высадим ее на берег.

Но экипажу «Терры» так и не представился случай захватить корабль: на второй день плаванья на них напали пираты-карелы.

11

У входа в Вассарское училище Стегг услышал те же гимны и песнопения, которые неизменно исполнялись, когда ему вручали ключи от городов. На этот раз ему вручили диплом почетного профессора. Здесь, однако, приветственные гимны исполнялись не огромными толпами, а небольшим хором из новеньких послушниц. Женщины постарше, жрицы и преподавательницы, разодетые в голубое и алое, полумесяцем располагались за послушницами, одетыми во все белое. Пока те пели, остальные кивали в знак одобрения или постукивали своими жезлами от великой радости лицезреть Рогатого Короля.

Боевой отряд пантс-эльфов застал Вассарское училище врасплох. Участники набега неизвестно откуда получили сведения о том, что Герой-Солнце в полночь должен посетить неофициальную церемонию во дворе семинарии. Они узнали также, что жителям близлежащего городка Пьюкипси приказали не мешать церемонии. Единственным мужчиной среди сотни жриц был Стегг.

Воины ворвались в освещенный факелами двор из окружавшей училище темноты. Женщины настолько увлеклись пением и созерцанием Короля-Оленя, что даже не заметили врагов и опомнились лишь тогда, когда пантс-эльфы издали боевой клич и начали рубить головы тем, кто стоял в первых рядах.

Питер не помнил ничего из того, что было после. Услышав шум, он поднял голову и успел только увидеть воина, который в тот же миг оглушил его, ударив плашмя мечом.

Когда он пришел в себя, то обнаружил, что висит, как забитый олень, на жерди, которую несут на плечах двое мужчин. Руки и ноги его онемели — крепко стянутые ремнями из сыромятной кожи. Ему казалось, что голова вот-вот расколется; она болела не только от удара, но и от прилива крови, вызванного положением тела.

Высоко в небе стояла полная луна. В ее ярком свете он мог видеть только голые ноги и грудь человека, шедшего сзади. Повернув голову, Питер различил отсвет луны на сильно загоревших спинах мужчин и белой одежде жрицы.

Вдруг его грубо опустили на твердую землю.

— Старый Рогач пришел в себя, — услышал он грубый голос.

— Давайте развяжем этого ублюдка, пусть идет сам, — послышалось в ответ. — Я устал тащить этого детину. Жердь на целый дюйм впилась мне в плечо.

— Хорошо, — послышался третий голос, принадлежавший, по-видимому, вожаку. — Развяжите его, но спутайте руки за спиной, а концом захлестните шею. Если он попытается бежать, мы его придушим. Эй, поосторожней с ним. Он, похоже, силен, как лось.

— Ох, какой сильный! А как хорошо сложен! — воскликнул четвертый. Голос его звучал намного выше, чем у остальных. — Мальчик просто прелесть!

— Ты что, хочешь, чтобы я приревновал? — грозно спросил один из мужчин. — Если так, голубь мой, то это у тебя здорово получается. Только не увлекайся, не то я вырежу из тебя печенку и скормлю ее твоей же мамаше.

— Не смей говорить о моей матери, ты, волосатый! — отпарировал высокий голос. — Ты что-то перестаешь мне нравиться!

— Во имя Колумбии, Матери нашей Благословенной! Прекратите ваши семейные склоки! Мне уже тошно от них! Мы в походе, а не на гулянке в тотемном зале. Развяжи его, но смотри в оба.

— Я при всем желании не смог бы охранять его, — вновь раздался высокий голос.

— Ты хочешь пересадить его рога мне на лоб? — спросил мужчина, только что угрожавший печенке. — Только попробуй, и я так разукрашу твою морду, что ни один мужчина больше на тебя не взглянет.

— Последний раз говорю, заткнитесь! — резко прикрикнул вожак. — Еще одно слово, и я перережу глотку тому, кто первый начнет. Поняли? Вот и прекрасно! Тогда пошли. Нам еще чертовски долго идти по вражеской территории, а ди-си скоро пустят гончих по нашим следам.

Стегг довольно хорошо понимал, о чем говорят похитители. Язык их был близок к языку ди-си, примерно так, как датский к немецкому. Ему доводилось слышать такой и раньше, в Камдене, когда на грандиозном празднестве в его честь перерезали глотки пленным пантс-эльфам. Многие из пленников были храбрецами: они выкрикивали оскорбления в адрес Героя-Солнце, даже захлебываясь собственной кровью.

Сейчас он не стал бы возражать против того, чтобы глотки перерезали всем мужчинам Пантс-Эльфа. Ноги и руки онемели и нестерпимо ныли. Ему захотелось закричать от боли, но он сдержался, понимая, что пантс-эльфы живо вышибут из него дух. Да и не хотелось доставлять им удовольствие, выдавая, насколько ему плохо.

Налетчики связали ему руки за спиной, затянули петлю на шее и пригрозили проткнуть ножом при первом же подозрительном движении. Затем Питера толкнули вперед.

Поначалу ему показалось, что он не сможет идти. Спотыкаясь, он каждый раз ощущал, как петля стягивает шею и перехватывает дыхание. Но через некоторое время восстановилось кровообращение, боль утихла и он смог идти быстрее. Это показалось ему добрым знаком.

Отряд колонной по двое спускался с пологого холма по редколесью; человек сорок, вооруженных широкими мечами, короткими копьями, дубинами и луками. На них не было никаких доспехов: чтобы не ограничивать подвижность, по-видимому. Воины Пантс-Эльфа не отращивали волосы, как жители Ди-Си, а подрезали их очень коротко. Широкие темные усы делали их лица весьма необычными в этом мире — пантс-эльфы были первым народом, из тех, кого он видел, кто оставлял растительность на лице.

Когда отряд вышел из леса и начал спускаться к берегу реки Гудзон, Питеру удалось рассмотреть пантс-эльфов получше, и он обнаружил, что усы у них вытатуированы или нарисованы.

Более того, на голой груди у каждого большими буквами было выведено слово «МАТЕРЬ».

Пленников оказалось семеро: он сам, пять жриц и — сердце его слегка дрогнуло — Мэри Кэйси. Руки у них тоже были связаны за спинами. Питер попытался нагнуться к Мэри, шепнуть ей пару слов, но веревка вокруг шеи оттянула его назад.

Отряд остановился. Несколько воинов раздвинули кусты, стали разгребать груду веток, и вскоре показалось несколько больших каноэ. Их перенесли к самой воде.

Пленников посадили в каноэ, по одному в каждое, и флотилия направилась к противоположному берегу.

После переправы каноэ пустили вниз по течению, и отряд быстрым шагом двинулся через лес. Время от времени кто-то из пленников, споткнувшись, падал на колени или навзничь, и тогда пантс-эльфы пинали их и угрожали тут же перерезать всем горло, если они не перестанут плестись, как неуклюжие коровы.

Один раз упала и Мэри Кэйси. Кто-то пнул ее под ребра, и девушка скорчилась от боли. Стегг взревел от ярости и громко сказал:

— Дай только мне высвободиться, пантс-эльф. Я оборву твои руки и ими же тебя придушу!

Тот рассмеялся и ответил:

— Давай, дорогуша. Одно удовольствие побывать в объятьях такого мужика, как ты.

— Матери ради, помолчи-ка! — вскричал вожак. — Это война или гулянка?

Остаток ночи прошел спокойно. Некоторое время шли быстро, затем медленнее: приходилось все время петлять среди крутых склонов. К утру было пройдено много миль, хотя и меньше, чем если бы они шли напрямик.

Едва только стала светлеть восточная кромка горизонта,  вожак объявил привал.

— Надо укрыться где-нибудь и поспать до обеда. Потом, если вокруг будет достаточно безлюдно, двинемся вперед. Днем можно уйти гораздо дальше, хотя и больше шансов на то, что нас засекут.

Они подыскали удобную выемку под нависшим обрывом, расстелили одеяла прямо на земле и улеглись. Через несколько минут все спали, кроме четырех часовых, оставленных для присмотра за пленниками и на тот случай, если появится ди-си.

Стегг тоже не спал.

— Эй! — обратился он к одному из часовых. — Я не могу уснуть! Я голоден!

— Поешь вместе с остальными, — буркнул часовой, — если что останется.

— Тебе этого не понять. У меня ненормальная потребность в еде. Если я не буду есть каждые четыре часа и притом вдвое больше, чем обычный человек, то мое тело начнет пожирать само себя. Это рога виноваты. Они так воздействуют на меня, что для выживания я должен есть, как самец лося.

— Сейчас я принесу тебе охапку сена, — тихо заржал часовой.

Кто-то тихо шепнул Стеггу сзади:

— Не беспокойся, красавчик мой. Я что-нибудь тебе раздобуду. Не могу же я позволить, чтобы такой чертовски красивый мужик помер с голоду. Это было бы такой утратой!

Зашуршали завязки заплечного мешка. Часовые с любопытством посмотрели на доброхота, затем осклабились.

— Похоже, ты совсем свел с ума Абнера, — хмыкнул один из них, обращаясь к Стеггу. — Вот только вряд ли это понравится его дружку Люку, когда он проснется.

— Хорошо еще, что голоден не Абнер, — добавил другой, — а то он мог бы съесть тебя с потрохами. Ха-ха-ха!

Шептавший возник наконец перед Питером. Это был невысокий юноша, тот самый, что не стесняясь восхищался им прошлой ночью. В руках у него было полбуханки хлеба, два больших ломтя ветчины и фляга.

— Сиди тихонько, малыш. Мама покормит Большого Рогатика.

Часовые тихо засмеялись. Стегг покраснел, но был слишком голоден, чтобы отказаться от пищи. Ему чудилось, что внутри у него пылает огонь, плоть пожирает плоть.

Тонкоголосому на вид было не более двадцати лет. Красавчик с очень стройными бедрами, длинными, в отличие от остальных пантс-эльфов, вьющимися кудрями цвета спелой пшеницы. Женщины, пожалуй, сочли бы его миловидным, если б не нарисованные усы — они портили нежное лицо, придавая юноше несколько шутовской вид. Зато большие карие глаза, окаймленные длинными пушистыми ресницами, очень красили юношу, зубы были настолько белы, что казались вставными, а язык был неестественно красен, по-видимому, из-за злоупотребления какой-то жвачкой.

Стегга передернуло от омерзения. Невыносимо оказаться в должниках у подобной мрази. Но рот его, вопреки разуму, открывался сам собой, заглатывая пищу.

— Вот и славно, — проворковал Абнер, ласково поглаживая панты Стегга. Затем он провел длинными нежными пальцами по волосам.

— Рогатику сейчас лучше? Как насчет хорошего поцелуя в знак благодарности?

— Рогатик вышибет из тебя дух, только сунься поближе, — отрезал Питер.

Абнер удивленно выпучил глаза, отступил назад, его губы искривились в обиженной гримасе.

— Разве так обращаются с дружком, который спас тебя от голодной смерти? — спросил он.

— Разумеется, не так, — ответил Стегг. — Я просто хотел, чтобы ты понял: если не прекратишь свои штучки, я прибью тебя.

Абнер засмеялся, ресницы его встрепенулись.

— О, ты должен стать выше этого глупого предрассудка, малыш. Кроме того, я наслышался о том, что когда вы, рогатые люди, возбуждены, вас ничто не может остановить. Что же ты будешь делать, если вокруг не окажется женщин?

Когда он упомянул женщин, его губы насмешливо искривились. «Женщины» было весьма вольным переводом выражения, которое он употребил, слово это во времена Стегга применялось в самом унизительном, физиологическом смысле. Позже Питер узнал, что мужчины Пантс-Эльфа всегда прибегают к этому словечку в разговорах между собой, хотя в присутствии женщин они обращаются к ним, употребляя слово «ангел».

— Будущее покажет, — пробормотал он, закрыл глаза и уснул.

Ему показалось, что проспал он не более минуты, но, когда он проснулся, солнце стояло уже в зените. Питер присел и стал искать взглядом Мэри Кэйси. Девушка ела, руки ее были развязаны, но рядом с мечом наготове стоял часовой.

Вожака банды звали Раф. Это был крупный широкоплечий мужчина с узкой талией, с потрясающе красивым, но холодным лицом и светлыми волосами. Таким же холодом отсвечивали и его бледно-голубые глаза.

— Мэри Кэйси говорит, что ты не ди-си, — сказал он. — Она утверждает, будто ты сошел с неба на огненном железном корабле, а Землю покинул восемьсот лет назад и полетел на звезды. Она лжет?

Питер вкратце рассказал свою историю, внимательно наблюдая за Рафом. Он надеялся, что Раф будет обращаться с ним не так, как обычно обращаются пантс-эльфы с ди-си, оказавшимися в их власти.

— Да, тебе можно позавидовать, — произнес Раф с энтузиазмом, хотя его бледно-голубые глаза оставались такими же бесстрастными, как и всегда. — А эти бешеные рога? Они придают тебе вид настоящего мужика! Я слышал, что когда вы, Рогатые Короли, в силе, то можете заменить полсотни застоявшихся кобелей.

— Это общеизвестно, — спокойно подтвердил Стегг. — Я хотел бы узнать другое: что нас ждет дальше?

— Это мы решим, когда покинем территорию Ди-Си и переправимся через Дэлавер. У нас впереди еще два дня быстрого хода; мы будем в безопасности, как только перевалим через Шаванганские Горы. За Шаванганками простираются земли кочевников, там можно повстречаться только с небольшими вооруженными отрядами, как своими, так и противника.

— Почему бы тебе не развязать меня? — спросил Стегг. — Теперь я уже не могу вернуться в Ди-Си, и моя судьба крепко повязана с вашей.

— Ты что, смеешься? Я бы скорее выпустил на волю взбесившегося лося! Я чертовски добрый человек, крошка, но не хотел бы оказаться с тобой наедине. Нет, лучше не рисковать. Так и оставайся, вернее будет.

Отряд двинулся в путь быстрым шагом. Двое разведчиков бежали впереди, чтобы вовремя предупредить о засаде. Преодолевая Шаванганские Горы, воины очень осторожно вышли на перевал, подолгу прячась в ожидании сигналов дозорных. В полночь отряд наконец сделал привал по другую сторону высокого каменистого кряжа.

Стегг несколько раз пытался заговорить с Мэри Кэйси, успокоить ее. Девушка выглядела совсем измотанной. Всякий раз, когда она начинала отставать, ее грубо ругали и били. Особенно суров с нею был Абнер; казалось, он ненавидел ее.

Вечером третьего дня они пересекли вброд Дэлавер, заночевали на другом берегу, поднялись на заре и к восьми часам утра триумфально вступили в небольшое пограничное селение Хай-Квин.

В Хай-Квин жило человек пятьдесят. Каменные дома, уродливой прямоугольной формы, обнесенные заборами из камня и бетона, возвышались на добрых восемь метров. Окон на фасадах строений не было, войти можно было только через двери, упрятанные в глубоких нишах.

Стегг не увидел ни дворов, ни лужаек, стены шли заподлицо с улицей. Однако между домами располагались поросшие бурьяном пустыри, на которых паслись козы, копошились куры и возились грязные голые дети.

Толпа, встречавшая отряд, состояла из мужчин. Несколько случайно оказавшихся поблизости женщин быстро ушли, подчинившись грубому приказу. Их лица скрывала вуаль, длинная одежда укрывала тела с головы до пят. Очевидно, здесь женщины были существами низшего сорта, несмотря на то, что единственным в городе идолом была гранитная статуя Великой Седой Матери.

Позже Питер узнал, что пантс-эльфы тоже поклоняются Колумбии, но ди-си считали их еретиками. В религиозных канонах пантс-эльфов каждая женщина была живым воплощением Колумбии и, следовательно, священным сосудом материнства. Но мужская половина Пантс-Эльфа также понимала, что плоть слаба. Поэтому мужчины делали все, чтобы лишить женщин малейшей возможности осквернить чистоту этого сосуда.

Им полагалось быть хорошими служанками и добрыми матерями, но не более. Их внешность следовало скрывать, показываться на людях они должны были как можно реже, чтобы не вводить мужчин в искушение. Мужчины вступали в половой контакт со своими женами только ради продолжения рода. Другие контакты, как в личной, так и в общественной жизни, сводились к минимуму. Процветало многоженство, его полезность обосновывалась доводом, что полигамия — отличное средство для быстрого заселения пустующих земель.

Женщины, отгороженные от мужчин и предоставленные обществу себе подобных, зачастую становились лесбиянками. Такое поведение даже поощрялось мужчинами, но вместе с тем женщинам предписывалось ложиться в постель с мужчиной по меньшей мере три раза в неделю. Это возлагалось на мужа и жену как святая обязанность, сколь бы неприятна она ни была для обоих. Результатом были беременности, следующие одна за другой.

Это и было то самое состояние женщины, которого жаждал мужчина. Согласно их еретическому учению беременная была ритуально нечистой, прикасаться к ней могли только жрицы и прочие нечистые.

Пленников заперли в одном из самых больших каменных домов. Прислужницы принесли им пищу, но перед этим Стегга заставили одеть юбку, чтобы не смущать женщин. Участники набега и жители поселка отпраздновали возвращение грандиозной пьянкой.

Около десяти часов вечера хмельная толпа вломилась в камеру и выволокла Питера, Мэри и жриц на главную площадь поселка, к статуе Матери. Изваяние окружали большие груды дров, а в центре каждой торчал столб.

К каждому столбу привязали по жрице. Стегга и Мэри не тронули, но заставили стоять и смотреть.

— Этих ведьм необходимо очистить огнем — пояснил Раф. — Поэтому мы не поленились привести сюда этих девушек. Нам жаль тех, кто пал от меча. Их души навсегда потеряны и обречены вечно блуждать неприкаянными. Но этим повезло. Очищенные огнем, они отойдут в блаженные края. Конечно, плохо, — добавил он, — что в Хай-Квин нет священных медведей; всем известно — лучше всего скормить нечестивиц медведям. Медведи, понимаешь ли, такое же орудие, как и огонь.

За себя, Олень, и за девку пока не беспокойся. Жаль пускать тебя в расход в таком вшивом селении. Мы отведем вас в Филу, и пусть правительство решает, как с вами поступить.

— Фила? Филадельфия, город братской любви?

В последний раз за этот вечер Питер попытался поддержать себя шуткой.

Костры были подожжены, и начался ритуал очищения.

Стегг какое-то мгновение смотрел, затем закрыл глаза. На его счастье криков слышно не было — несчастным перед казнью заткнули рты, поскольку жрицы, сгорая, имели обыкновение извергать потоки проклятий на пантс-эльфов. Кляпы уберегали суеверных зрителей от этого.

Увы, запах горящей плоти заткнуть было невозможно, Стеггу и Мэри сделалось дурно. К тому же приходилось еще слушать веселый смех мучителей.

Когда костры догорели, пленников увели назад, в тюремную камеру. Несколько стражников схватили Мэри за руки, а двое других раздели ее догола, одели на бедра железный пояс целомудрия и сверху натянули юбку.

Стегг пытался воспротивиться, но на него посмотрели с удивлением.

— Что? — возмутился Раф. — Оставить ее незащищенной перед искушением? Позволить, чтобы этот чистый сосуд Колумбии был осквернен? Ты, должно быть, сошел с ума. Если оставить ее наедине с тобой, Рогатый Король, то результат предскажет и ребенок, а учитывая твою неистощимость, он для нее будет роковым. Вы должны благодарить нас за это. Ведь ты прекрасно знаешь, что сотворил бы с нею!

— Если вы меня и дальше будете так кормить, — отрезал он, — то я ни на что не буду годен. Я умираю от истощения.

По правде говоря, ему не так уж сильно хотелось есть. Скудная диета заметно ослабила воздействие рогов на его организм. Но он продолжал страдать от неудовлетворенной похоти, что стало постыдно заметно и оказалось мишенью многочисленных насмешек и восхищенных замечаний тюремщиков. Однако вожделение, испытываемое сейчас, не шло ни в какое сравнение с сатириазисом, который регулярно овладевал им в Ди-Си.

Сейчас Питер опасался того, что поев, он набросится на Мэри Кэйси независимо от того, в поясе целомудрия ли она или без него. Но не менее его пугало и другое: если он не подкрепится, то к утру будет мертв.

Наверное, подумалось ему, не помешает все-таки подкрепить немного свое тело и рога, но не в такой мере, чтобы влечение стало неуправляемым.

— Почему бы не поместить нас в разных помещениях, если вы так уверены, что я на нее наброшусь? — предложил он.

Раф сделал вид, будто удивился такому предложению, но Стегг догадался, что он сам исподволь подталкивал пленника к тому, чтобы тот высказал такое пожелание.

— Разумеется! Просто я так устал, что плохо соображаю! — горячо откликнулся Раф. — Мы запрем тебя в другой комнате.

Эта комната была в том же доме, но по другую сторону внутреннего двора. Из окна Стеггу было видно окно комнаты Мэри. Фонаря там не было, но луна хорошо освещала двор. В ее свете Питер отчетливо видел бледное лицо Мэри, плотно прижавшееся к стальным прутьям.

Ожидание длилось минут двадцать. Затем раздался долгожданный звук ключа, вставляемого в замок обитой железом двери.

Скрипнули несмазанные петли, и дверь отворилась. Вошел Абнер с большим подносом в руках. Он поставил чашу на стол и крикнул часовому, что позовет, де, его в случае надобности. Часовой попробовал возразить, но осекся, поймав свирепый взгляд Абнера. Он был из местных и имел причины бояться филадельфийских головорезов.

— Смотри, Рогатик, — промурлыкал Абнер, — какую чудесную еду я принес! Ты догадываешься, что за это будешь у меня в небольшом долгу?

— Разумеется, буду, — ответил Питер. Он был уже готов на все, что угодно, ради еды. — Ты принес более, чем достаточно. Но если позже я захочу еще, ты сможешь достать?

— Бьюсь об заклад, что да. Кухня чуть дальше по коридору. Кухарка ушла домой, но ради тебя я охотно выполню женскую работу. Как насчет поцелуя в знак благодарности?

— Только после еды, — сказал Стегг, принуждая себя улыбаться Абнеру. — Там посмотрим.

— Не скромничай, Рогатик. И, пожалуйста, скорее ешь, у нас не так уж много времени. Я уверен: эта сука Раф намеревается заглянуть сюда ночью. Да и Люк, мой приятель… Не дай Колумбия, если он узнает, что я здесь, с тобой наедине…

— Я не могу есть с руками, завязанными за спиной.

— Не знаю, не знаю… — нерешительно протянул Абнер. — Ты такой большой, такой сильный. У тебя такие огромные руки… — ты бы мог меня разорвать на куски голыми руками.

— Это было бы очень глупо с моей стороны. Кто бы тогда таскал мне еду? Я бы умер с голоду.

— Верно. Значит, ты не причинишь вреда своему маленькому дружку? Я такой слабый и беззащитный, хотя, похоже, чуточку тебе нравлюсь, правда? Ты ведь не думаешь на самом деле сделать со мною то, о чем говорил во время перехода?

— Разумеется, — промычал Стегг, пережевывая ветчину, хлеб с маслом и соленья. — Я сказал лишь для того, чтобы твой дружок Люк ни о чем не догадался.

— Так ты не только сногсшибательно красив, ты еще и умница к тому же, — восхищенно сказал Абнер. Лицо его слегка вспотело. — Ты уже чувствуешь себя достаточно сильным?

Питер хотел было сказать, что должен съесть все до конца, прежде чем к нему вернется сила, но вспомнил о необходимости воздержания. Его выручил шум снаружи. Питер приложил ухо к железу двери.

— Это твой дружок, Люк. Ему известно, что ты у меня, и он требует, чтобы его пропустили.

Абнер побледнел.

— О Матерь! Он убьет меня, и тебя тоже! Такая ревнивая сука!

— Позови его. Я беру это на себя. Я не стану его убивать, просто задам взбучку. Пусть знает, как обстоят дела у нас с тобой.

Абнер взвизгнул от восторга.

— Это будет божественно!

Он схватил Питера за руку и в умилении закатил глаза.

— Матерь! Что за бицепс! Такой большой и такой твердый!

Стегг постучал кулаком по двери и сказал часовому:

— Абнер просит пропустить!

— Да, да, — пролепетал Абнер, прячась за спину Стегга. — Именно так. Пусть Люк войдет.

Он поцеловал Питера в затылок.

— Воображаю, какая у него будет рожа, когда ты ему скажешь про нас. Он просто извел меня своей ревностью.

Дверь скрипнула, и в комнату с мечом в руке ворвался Люк. Часовой захлопнул за ним дверь, и все трое оказались взаперти.

Стегг не стал терять время зря. Он рубанул ладонью по шее Люка. Тот свалился, меч его зазвенел, ударившись о пол.

Абнер даже взвизгнул от восторга, но потом увидел лицо пленника и открыл рот, чтобы закричать. Но прежде, чем его легкие наполнились воздухом, он тоже рухнул на пол, причем голова оказалась под каким-то непривычным углом к туловищу. Удар кулака был столь силен, что сломал шейные позвонки.

Стегг отволок тела вглубь комнаты, чтобы их не было видно с порога, взял меч Люка и резким ударом отсек ему голову.

Затем он легонько постучал по двери и позвал, подражая голосу Абнера:

— Часовой! Скорее сюда, а то Люк издевается над пленником!

Ключ повернулся, часовой с мечом в руках вошел внутрь и тотчас же напоролся на меч. Голова часового на полметра отлетела от тела, из обрубка шеи хлынул поток крови.

Стегг засунул за пояс кинжал часового и вышел в коридор, тускло освещенный факелом в дальнем конце. Рассудив, что именно там находится кухня, он не мешкая направился туда. За дверью и вправду оказалась большая комната, полная всякой еды. Питер нашел вещевой мешок и, наполнив его пищей и несколькими бутылками вина, снова вышел в коридор.

И тут в коридоре появился Раф.

Шел он крадучись и, вероятно, из-за волнения не заметил отсутствия часового. При нем не было никакого оружия, кроме ножа на поясе.

Стегг стремглав ринулся к нему. Раф поднял голову и увидел бегущего прямо на него рогатого человека с поднятым над головой окровавленным мечом в одной руке и большим мешком в другой. Он повернулся и побежал к выходу. Поздно! Лезвие пронзило его шею.

Стегг переступил через труп, из которого все еще хлестала кровь, и вышел во двор. Здесь он наткнулся на двух охранников, спавших прямо на каменной дорожке. Как и большинство обитателей Хай-Квин они были пьяны до потери сознания. Ему не хотелось оставлять никого, кто мог бы поднять тревогу, и он двумя быстрыми ударами меча устранил эту возможность. Его одолело мстительное желание убивать всех пантс-эльфов, сколько их ни попадется под руку.

Питер быстро пересек двор и вошел в другое здание, точно такое же, как и то, откуда он вышел. Возле двери в комнату, где была заперта Мэри, сидел часовой, приложив к губам бутылку.

Он заметил Стегга только тогда, когда тот был совсем рядом. На какое-то мгновенье его парализовало от изумления, и этого мгновенья Стеггу вполне хватило, чтобы метнуть в него меч.

Острие ударило стражника прямо в букву «А» слова «Матерь», вытатуированного на его голой груди. Часовой от удара качнулся назад, рука его вцепилась в лезвие. К удивлению Питера, другая его рука продолжала крепко держать бутылку.

Острие вошло в тело неглубоко, но Стегг сбросил с плеча мешок и с силой толкнул эфес обеими руками. Лезвие проткнуло насквозь стражника до самого позвоночника.

Мэри Кэйси едва не потеряла сознание, когда открылась дверь и в комнату вошел окровавленный рогатый человек. Затем она все поняла.

— Питер Стегг! Как ты?..

— Потом, — бросил он. — Нет времени на разговоры!

Вместе они перебегали из тени одного дома в тень другого, пока не достигли стены и высоких ворот, через которые попали в поселок. У ворот стояли двое часовых и еще двое — в небольших будках над ними.

К счастью, все четверо отсыпались после попойки, и Стеггу не составило особого труда перерезать кинжалом горло обоим часовым внизу. Затем он неслышно поднялся по ступеням, которые вели к смотровым будкам, и покончил еще с двумя. Без всякого труда он вытащил огромный дубовый болт, удерживавший вместе две створки ворот.

Они вышли на ту же тропу, по которой их вели сюда. Сотню шагов пробежали, сотню прошли быстрым шагом, опять пробежали сотню и снова перешли на ходьбу.

— Подойдя к реке Дэлавер, они перешли ее вброд в том же месте, что и утром. Мэри взмолилась о передышке, но он возразил — останавливаться нельзя.

— Когда в поселке проснутся и обнаружат все эти обезглавленные трупы, то бросятся в погоню. Они не остановятся, пока нас не перехватят, если только мы не доберемся до Ди-Си раньше, чем они. Но от ди-си тоже не приходится ждать добра. Нам нужно пробираться в Кэйсиленд.

Вскоре им все-таки пришлось сбавить шаг — Мэри не могла идти вровень с ним.

Часов в девять утра она села на землю.

— Не могу больше сделать ни шага. Я должна хоть немного передохнуть.

Они нашли ложбинку в сотне метров от тропы, и Мэри сейчас же уснула. Питер сначала поел и выпил, затем тоже прилег. Ему хотелось остаться на страже, но он понимал, что через несколько часов ему все равно понадобится отдых. Следовало восстановить силы, ведь не исключено было, что придется нести Мэри.

Он проснулся раньше Мери и снова перекусил.

Когда она открыла глаза, то увидела склонившегося над ней Стегга.

— Что ты делаешь?

— Тише. Пробую снять твой пояс целомудрия.

12

Профиль Нефи Сарванта полностью отражал его характер. Он напоминал щипцы для раскалывания орехов. И Нефи был верен своему лицу: вцепившись во что-то, уже не отпускал.

Выйдя от Витроу, Сарвант поклялся никогда больше не переступать порог дома, столь погрязшего в пороках. Еще он поклялся посвятить всю свою жизнь, а если будет надо, то и отдать ее, открывая глаза этим заблудшим язычникам.

Он прошел пять километров к Дому Заблудших Душ, провел там бессонную ночь и ушел, едва рассвело. Несмотря на раннее время, на улицах было полно фургонов с грузами, моряков, купцов, детей, торговок. Сарвант заглянул в несколько харчевен, но счел их слишком грязными и решил позавтракать фруктами прямо на улице. Он разговорился с хозяином фруктовой лавки относительно того, где можно найти работу. Тот рассказал, что в храме богини Готью есть место уборщика. Хозяин знал это наверняка, потому что-только вчера с этой работы прогнали его зятя.

— Там платят немного, но зато дают стол и жилье. Есть и другие преимущества, особенно, если у вас много детей, — сказал хозяин и подмигнул Сарванту. — Моего зятя уволили как раз за то, что он пренебрегал уборкой ради этих преимуществ.

Сарвант не стал уточнять, что это за преимущества, узнал, как пройти к храму, и распрощался с хозяином.

Эта работа, думалось ему, если только удастся ее заполучить, здорово поможет изучить религию ди-си. А ещё — станет полем боя за обращение язычников в истинную веру. Конечно, это может оказаться опасным занятием, но какой миссионер, достойный своей веры, отступал перед опасностями?

Оказалось, что к храму пройти не так просто. Сарвант сбился с пути и забрел довольно далеко в район, где жили знать и богачи. Там не у кого было справиться о дороге, кроме пассажиров карет или всадников на оленях. Однако на это рассчитывать не приходилось: вряд ли кто остановится поговорить с пешеходом, ведь такой способ передвижения сам по себе указывал на низкое происхождение.

Он решил вернуться в район гавани и начать сначала. Но, пройдя с полквартала, увидел, как из большого дома выходит женщина. Она была как-то странно одета — в длинный, до самой земли, балахон с капюшоном, натянутым на голову. Сначала Нефи подумал, что это прислуга; аристократка никогда не опустится так низко, чтобы идти пешком, если можно ехать в экипаже. Приблизившись к ней, он увидел, что балахон сшит из ткани, слишком дорогой для низших классов.

Нефи прошел за ней несколько кварталов, не рискуя вступить в разговор из опасения оскорбить аристократку. Наконец он решился.

— Госпожа, можно вам задать невинный вопрос?

Женщина, обернувшись, высокомерно посмотрела на него. Она была высока, лет двадцати двух, лицо ее можно было бы, пожалуй, назвать красивым, не будь его черты слишком резкими. У нее были большие темно-синие глаза, из-под капюшона выбивались желто-золотистые локоны.

Сарвант повторил вопрос и незнакомка утвердительно кивнула. Тогда он спросил, как пройти к храму Готью.

Женщина вспыхнула и сердито бросила:

— Вы что, смеетесь надо мной?

— Нет-нет, — опешил Нефи. — Что вы! Я не знаю, почему вы так решили.

— Поверю вам, — сказала женщина. — Вы говорите как чужеземец. Скорее всего, у вас нет причин преднамеренно оскорблять меня. Будь по-другому, мои люди убили бы вас… даже если бы я и заслуживала упрека.

— Клянусь, у меня не было дурных намерений. Если же я обидел вас чем-то, то приношу глубочайшие извинения.

Она улыбнулась.

— Я вас прощаю. Только откройте, почему вы хотите посетить храм Готью? Ваша жена столь же несчастна и отвергнута Богиней, как и я?

— Она давно умерла, — признался Сарвант. — И я не понимаю, что вы имеете в виду, предполагая, что она несчастна и отвергнута? Нет, я хочу наняться в храм уборщиком. Видите ли, я один из тех, кто вернулся на Землю…

И он очень коротко поведал свою историю.

— Думаю, вы можете разговаривать со мною как равный, хотя и трудно представить себе, чтобы знатный человек подметал полы. Настоящий аристократ, «дирада», скорее бы умер с голода. О, я не вижу на вас символа вашего тотема. Если бы вы принадлежали к одному из высоких братств, то могли бы подыскать более достойную работу. Может быть, у вас нет покровителя?

— Тотемизм — проявление суеверия и идолопоклонства. Я никогда не нацеплю на себя такой знак.

Она подняла брови.

— Вы какой-то чудной. Не знаю даже, как оценить ваше положение. Как брат Героя-Солнце вы — «дирада». Но ваш внешний вид и поведение совершенно не соответствуют вашему высокому происхождению. Я бы посоветовала вам вести себя так, как и подобает «дирада». В этом случае мы могли бы что-нибудь придумать, чтобы помочь вам.

— Благодарю вас. Но я должен оставаться тем, кто я есть. И все же, будьте любезны, подскажите мне, как пройти к этому храму.

— Просто следуйте за мной.

Сбитый с толку, он поплелся в нескольких шагах позади нее. Ему очень хотелось, чтобы она пояснила свои слова, но что-то в ее поведении отбивало охоту задавать вопросы.

Храм Готью располагался на границе между районом гавани и районом, где жила знать. Это было внушительное здание из бетона в форме гигантской полуоткрытой устричной раковины, покрытое чередующимися красными и белыми полосами. Широкие гранитные ступени вели к нижней половине раковины. Внутри было полутемно и прохладно. Верхняя часть раковины поддерживалась несколькими стройными каменными кариатидами, представляющими собой подобия Богини Готью — хорошо сложенной женщины с печальным вытянутым лицом и глубокими нишами в том месте, где должен быть живот. В этих нишах помещались большие каменные скульптуры куриц, окруженных яйцами.

У основания каждой кариатиды сидели женщины. Все они были одеты примерно так же, как и дама, за которой он следовал, только у одних одежда была поношенная, у других — новая и дорогая. Богатые и бедные сидели рядом.

Женщина, не колеблясь, подошла к группе, сидящей на цементном полу в глубине храма. Вокруг кариатиды собрались двенадцать женщин и они, должно быть, поджидали эту высокую блондинку, поскольку заранее заняли ей место.

Сарвант нашел жреца с очень бледным лицом, стоящего за рядом каменных домиков, и справился у него насчет работы. К его удивлению, — он ожидал, что придется иметь дело со жрицами, — оказалось, что он говорит с управляющим храмом.

Настоятель Энди заинтересовался странным произношением Сарванта и задал ему привычный уже вопрос. Тот ответил подробно, ничего не скрывая, и в конце вздохнул с облегчением — у него так и не спросили, является ли он почитателем Колумбии. Настоятель отослал Сарванта к младшему жрецу, который объяснил ему, что входит в обязанности уборщика, сколько он будет получать, где будет питаться и когда спать. В заключение он спросил:

— У вас много детей?

— Семеро, — ответил Нефи, не упомянув, однако, что все они умерли восемьсот лет назад. Не исключено было, что и сам жрец — один из его потомков. Возможно даже, что все, находящиеся под этой крышей, могли считать его своим дедом в тридцатом с лишним колене.

— Семеро? Отлично, — сказал жрец. — В таком случае у вас будут привилегии, как и у любого другого мужчины, доказавшего свою плодовитость. Однако, придется пройти проверку, ведь в столь ответственном случае мы не можем верить на слово. Но хочу вас предупредить: не злоупотребляйте привилегиями. Ваш предшественник был уволен за то, что пренебрегал своей метлой.

Подметать Сарвант начал из глубины храма. Дойдя до колонны, под которой сидела блондинка, он обратил внимание на мужчину, разговаривающего с ее соседкой. Он не слышал, о чем они говорили, но вскоре женщина встала и распахнула свой балахон. Под ним у нее ничего не было.

Мужчине, по-видимому, пришлось по вкусу то, что он там увидел, поскольку он одобрительно кивнул. Женщина взяла его под руку и повела к одному из домиков. Они вошли в него, и женщина задернула занавеску над входом.

Сарвант потерял дар речи. Прошло несколько минут, прежде чем он снова смог взяться за метлу. За это время он успел убедиться, что такое творится повсюду вокруг храма.

Первым его побуждением было швырнуть метлу, бежать из храма и никогда больше сюда не возвращаться. Но он напомнил себе, что в Ди-Си, куда не пойдешь, всюду найдешь Зло. С таким же успехом можно остаться здесь и посмотреть, возможно ли что-нибудь сделать во имя Истинной Веры.

Затем ему довелось увидеть нечто такое, от чего его едва не вырвало. К блондинке подошел верзила-матрос и заговорил с нею. Она поднялась, распахнула балахон, и тут же оба ушли в киоск.

Сарвант затрясся от ярости. С него было более чем достаточно того, что другие занимались этим, но чтобы она, она!..

Усилием воли он заставил себя стоять спокойно и думать трезво.

Почему ее поступок потряс его? Ведь другие делали то же самое. Потому что — Нефи вынужден был признаться себе в этом — он ощущал к ней влечение. Очень сильное влечение. Такого он не испытывал с того дня, когда познакомился со своей женой.

Он поднял метлу, прошел в помещение, где сидел жрец, и потребовал, чтобы ему рассказали, что здесь происходит.

Жрец искренне удивился.

— Вы настолько плохо знакомы с нашей религией, что даже не знаете о том, что Готью — покровительница бесплодных женщин?

— Нет, не знаю, — с дрожью в голосе ответил Сарвант. — А какое касательство это имеет к… — тут он запнулся: насколько ему было известно, в языке ди-си отсутствовали слова, обозначающие проституцию или блуд; затем продолжил: — Почему эти женщины предлагают себя незнакомцам, какое отношение к этому имеет почитание Готью?

— Самое прямое, разумеется! Это несчастные женщины, заклейменные бесплодием. Они приходят к нам после года напрасных попыток зачать от своих мужей, и мы их тщательно обследуем. У некоторых женщин бывают дефекты, которые мы в состоянии определить и устранить, Но не все. Во многих случаях — как, например, именно с этими женщинами — мы бессильны что-либо сделать.

Когда не помогает знание, следует полагаться на веру. Эти несчастные приходят сюда каждый день — кроме святых дней, когда надо посещать церемонии в честь Богини, — и молятся… Молятся о том, чтобы Готью послала им мужчину, семя которого оплодотворило бы их бесплодное чрево. Если в течение года на них не снизойдет благословение в виде зачатия, они уходят в особый монашеский орден, где могут посвятить свою жизнь служению Богине и народу.

— А что же Арва Линкон? — Сарвант упомянул имя блондинки. — Немыслимо, чтобы женщина ее внешности и происхождения ложилась в постель с первым встречным, который ее поманит.

— Но-но, мой дорогой друг! Вовсе не с первым встречным. Вы, наверное, не обратили внимания на то, что те мужчины, которые прошли сюда, сначала посетили боковой притвор. Там мои братья проверяют их, удостоверяясь в том, что они переполнены здоровым семенем. Там же отвергается любой человек, который болен или по каким-то причинам не подходит к роли отца. Что же касается уродства или красоты, то на это мы не обращаем никакого внимания. Семя и чрево — вот что главное. Личность и положение в обществе здесь не принимаются во внимание. Кстати, почему бы вам самому не провериться? Зачем эгоистично ограничивать себя потомством только от одной женщины? Вы в таком же долгу перед Готью, как и перед любым другим воплощением Великой Седой Матери.

— Мне пора возвращаться к уборке, — пробормотал Сарвант и поспешно вышел.

Немалый усилий ему стоило закончить уборку первого этажа. Он не мог удержаться, чтобы время от времени не поглядывать в сторону Арвы Линкон. Она ушла в обеденное время и больше уже не появлялась.

Ночью Нефи почти не спал. Ему все виделась Арва и то, как она заходит со всеми этими мужчинами в киоск. Их оказалось десять — он сосчитал. И хотя умом Сарвант понимал, что должен возлюбить грешников и возненавидеть грех, он люто ненавидел всех десятерых.

Когда наступило утро, он поклялся, что не будет ненавидеть мужчин, с которыми будет сегодня Арва. Но даже произнося клятву, он понимал, что не в силах следовать ей.

В этот день он насчитал семерых. Когда уходил последний, ему пришлось убежать в свою каморку, чтобы не погнаться за ним и не вцепиться ему в горло.

В третью ночь он молил небо, чтобы хватило мужества принять хоть какое-нибудь решение.

Может, следует покинуть этот храм и подыскать другую работу? Оставшись, он косвенно одобрит и непосредственно поддержит это непотребство. Более того, он, возможно, отяготит свою совесть ужасным грехом убийства, обагрит руки человеческой кровью. Он не хотел этого, но страстно желал! Он не смел желать такого! Но он обязан…

А если он уйдет, то так ничего и не совершит для искоренения зла, сбежит, как трус. Более того, он уже никогда не сумеет заставить Арву осознать, что она фактически плюет в лицо божье, осуществляя омерзительную пародию на святой обряд. Ничего сейчас не желал он более, чем вытянуть ее из этого храма. Он не воспламенялся так даже тогда, когда нес слово божье невежественным язычникам, обитавшим на других планетах.

За все время полета Сарвант так никого и не обратил в свою веру, хотя и старался изо всех сил. Лез из кожи вон. И нет его вины в том, что уши их остались глухи к Слову, а глаза слепы к свету Истины.

На следующий день Нефи подождал, пока Арва не собралась уходить из храма, приткнул метлу к стенке храма и последовал за нею по залитой солнцем и бурлящей жизнью  улице столицы Ди-Си.

— Госпожа Арва, — позвал он. — Я должен переговорить с вами.

Она остановилась. Лица почти не было видно в глубине капюшона, но в ее глазах ему почудилось выражение глубокого стыда и страдания. Может быть, выражение лица было совсем иным, но Сарвант страстно желал, чтобы оно было именно таким, как ему показалось.

— Можно проводить вас домой? — спросил он.

— Зачем? — удивилась Арва.

— Потому что я сойду с ума, если не пойду рядом с вами.

— Не знаю. Правда, вы — брат Героя-Солнце, поэтому я не уроню своего достоинства, позволив вам идти рядом. С другой стороны, у вас нет тотема, и вы выполняете работу, приличествующую только самым низким…

— А кто вы сами, чтобы от имени всех говорить мне, что я низко пал! — резко оборвал ее Сарвант. — Вы, которая уводит с собой первых встречных!

Ее глаза расширились.

— Что я совершила дурного? Как вы смеете так говорить с одной из Линконов?

— Вы… вы… продажная девка! Блудница! — выкрикнул Нефи английское слово, значение которого, как он сам понимал, она не знает.

— О чем это вы?

— Проститутка! Женщина, которая продает себя за деньги!

— Я никогда не слышала ни о чем подобном, — сказала она. — Интересно, из какой это такой страны вы родом, где позволяют так бесчестить святой сосуд Великой Матери?

Сарвант попробовал взять себя в руки. Он заговорил тихим, но проникновенным голосом.

— Арва Линкон, я просто хочу переговорить с вами. Я должен сказать вам нечто такое, важнее чего вы не слышали за всю вашу жизнь. Клянусь, это крайне важно для вас.

— Не знаю, что и сказать. Мне кажется, вы не в своем уме.

— Клянусь, что даже в помыслах у меня нет желания причинить вам зло!

— Поклянитесь святым именем Колумбии!

— Нет, этого я не могу сделать. Но клянусь именем своего Бога, что даже не притронусь к вам рукой.

— Бога? Какого это бога? Вы почитаете бога кэйсилендеров?

— Нет-нет! Своего Истинного бога!

— Теперь мне уже совершенно ясно, что вы безумны! Иначе не поминали бы этого бога в нашей стране и, тем более, в разговоре со мною. Я не намерена слушать мерзкие богохульства, извергаемые из порочных уст.

Она ушла. Сарвант шагнул было за нею, но затем, осознав, что сейчас не время продолжать разговор, и то, что он ведет себя совсем не так, как следовало бы, повернул назад, сжав кулаки и сцепив зубы. Он брел как слепой, натыкаясь на прохожих. Его осыпали бранью, но Нефи не обращал на это внимания. Вернувшись в храм, он подобрал свою метлу.

Наступила очередная бессонная ночь. Сотни раз он мысленно представлял себе, как спокойно и разумно поговорит с Арвой. Он раскроет ошибочность ее веры, причем сделает это настолько логично, что она не сможет его опровергнуть. И станет первой обращенной в Истинную Веру.

Бок о бок они дружно примутся за работу, которая сделает всю страну чистой от греха — так очистили Рим первые христиане.

Однако на следующий день Арва не появилась в храме. Сарвант был в отчаянии. А вдруг она больше никогда сюда не вернется?

И тут вдруг до него дошло, что именно этого он и добивался. Наверное, подумал Нефи, ему сопутствует больший успех, чем он предполагал.

Но как же снова встретиться с нею?

Утром следующего дня Арва, одетая, как обычно, в балахон бесплодной женщины, пришла в храм. Когда Нефи поздоровался с нею, она ничего не ответила и отвела глаза в сторону. Помолившись на обычном месте под колонной, она прошла вглубь храма и оживленно заговорила с настоятелем.

Страх обуял Сарванта — он опасался разоблачения. Да разве можно ожидать от такой женщины, что она будет хранить молчание? Ведь в ее глазах он совершает святотатство одним фактом присутствия в столь священном для нее месте.

Через некоторое время, когда Арва вернулась на свое привычное место, настоятель вызвал Сарванта к себе.

Нефи отложил метлу и пошел к нему. Робость сковала ему ноги. Неужели вся его миссия закончится здесь и сейчас, до того, как он успеет бросить в благодатную почву хоть одно семя веры, пусть даже прорастет оно тогда, когда его самого уже не станет. Если он потерпит неудачу сейчас, то Слово будет потеряно навеки — ведь он последний представитель своей церкви.

— Сын мой, — произнес настоятель храма, — до сих пор только высшее жречество знало, что ты не являешься последователем нашей веры. Ты должен был помнить о том, что великая привилегия работать в храме была тебе дарована лишь потому, что ты брат Героя-Солнце. Будь ты кем-нибудь другим, тебя бы давным-давно повесили. Но вам был дан месяц, чтобы отрешиться от пороков прежней жизни и засвидетельствовать постижение истины. Твой месяц еще не истек, но я должен предупредить тебя, чтобы ты держал язык за зубами, когда дело касается твоей прежней фальшивой веры. Иначе срок сократится. Я очень расстроен, поскольку искренне надеялся, что твоя просьба поработать здесь означает намерение в скором времени посвятить всецело себя служению Матери Всех Нас.

— Значит, Арва рассказала вам?

— Да снизойдет благословение на эту поистине благочестивую женщину! Обещаешь ли, что не повторишь того, что сделал позавчера?

— Обещаю, — произнес Сарвант.

Он легко дал это обещание, ведь настоятель не просил прекратить попытки обращения в новую веру. Он только просил не повторять того, что произошло позавчера. А позавчера он не делал попытки. С этого момента придется быть хитрым, как лис, и коварным, как змея.

Но уже через пять минут он начисто позабыл о своем решении.

Он увидел, как высокий красавец, аристократ, судя по манерам и дорогой одежде, приблизился к Арве. Она улыбнулась ему, встала и повела к домику.

Все решила ее улыбка.

Никогда раньше она не улыбалась мужчинам, делавшим ей гнусное предложение. Обычно лицо ее было бесстрастным, будто высеченным из мрамора. Сейчас же, увидев ее улыбку, Сарвант почувствовал, как что-то в нем пробудилось. Это возникло в чреслах, поднялось к груди, прокатилось по горлу, прервав дыхание. Это наполнило его мозг и там взорвалось. Вокруг сгустилась тьма, и он перестал что-либо слышать.

Он не знал, долго ли был в трансе, но когда чувства вернулись к нему, обнаружил, что стоит перед жрецом-медиком.

— Нагнитесь, чтобы я мог сделать массаж предстательной железы и взять пробу, — попросил жрец.

Нефи автоматически повиновался. Пока жрец рассматривал пробу в микроскоп, он стоял, окаменев, словно глыба льда. Внутри у него пылал настоящий пожар. Он был переполнен такой неистовой радостью, какой не знал никогда прежде, знал, что собирается сделать, и не противился этому. В это мгновенье он готов был бросить вызов любому существу или божеству, которое пыталось бы его остановить.

Выбежав через несколько минут от медика, он решительно подошел к Арве, которая только что вышла из киоска и собиралась сесть у колонны.

— Я хочу, чтобы ты пошла со мною! — произнес он громко и отчетливо.

— Куда? — спросила она, но все поняла, увидев выражение его лица.

— А что ты говорил обо мне позавчера? — спросила она с презрением.

— То было позавчера.

Он взял ее за руку и потянул к киоску. Она не сопротивлялась, но когда они очутились внутри киоска и он задернул занавеску, заявила:

— Теперь я знаю! Ты решил принести себя в жертву Богине! — Она отшвырнула балахон и восторженно улыбнулась, глядя при этом не на него, а куда-то выше. — Великая Богиня, благодарю тебя за то, что ты именно меня выбрала орудием, которое обратит этого человека в истинную веру!

— Нет! — прохрипел Сарвант. — Не говори так! Я не верю в твоих идолов. Я только… Помоги мне, Боже… Я только хочу тебя! Я не в состоянии спокойно стоять, когда ты уходишь с любым мужчиной, стоит ему только попросить. Арва, я люблю тебя!

Какое-то мгновенье она с ужасом смотрела на него, затем нагнулась, подняла свой балахон и выставила его перед собой, словно щит.

— Ты думаешь, что я позволю осквернить себя твоим прикосновением? Язычник! И это под святой-то крышей!

Она поднялась, чтобы выйти. Сарвант набросился на нее и развернул лицом к себе. Арва хотела было закричать, но он заткнул ей рот краем балахона. Оставшуюся часть балахона он обмотал вокруг ее головы, толкнул женщину на кровать и навалился на нее.

Она корчилась и извивалась, пытаясь высвободиться из мертвой хватки, но Сарвант держал ее так крепко, что пальцы глубоко впились в ее тело. Она пыталась сжать колени вместе, но он обрушился на нее, дико работая бедрами. Это взломало замок ее ног.

Тогда Арва стала отползать на спине назад, извиваясь по змеиному, но голова ее уперлась в стенку, и она прекратила сопротивление.

Сарвант застонал и обхватил руками ее спину, прижимаясь лицом к балахону, покрывающему ее лицо. Он искал ее губы, но там, где был заткнут рот, материя одежды была двойной толщины, и он ничего не ощущал.

Мелькнула в его мозгу искра благоразумия, мысль о том, что он всегда ненавидел жестокость и насилие, а вот теперь сам сотворил такое над женщиной, которую любил. И что было гораздо хуже — за последние десять дней она добровольно отдалась доброй сотне мужчин, которым была абсолютно безразлична, которые просто желали выплеснуть на нее свою похоть, а вот ему сопротивляется, словно древнеримская дева-мученица, отданная во власть императора-язычника! Это было бессмысленно, непостижимо!

Он вскрикнул от неожиданного высвобождения того, что копилось в нем восемьсот лет.

Он не сознавал того, что кричит. Он совершенно не воспринимал окружающего. Он был не в состоянии постигнуть происходящее и тогда, когда в домик ворвались настоятель и жрец, и Арва, всхлипывая, рассказала о насилии. Нефи только тогда понял, что происходит, когда храм запрудила толпа разъяренных мужчин и кто-то притащил веревку.

Но уже было слишком поздно.

Слишком поздно пробовать объяснить им свои побуждения. Слишком поздно, даже если бы они были в состоянии понять, о чем он говорит. Слишком поздно, даже если бы его не повалили и не били ногами до тех пор, пока не выбили все зубы, а губы не распухли так, что он вообще уже не мог ничего сказать.

Настоятель попытался было вмешаться, но толпа отпихнула его в сторону и вытащила Сарванта на улицу. Здесь его волокли за ноги, голова больно билась о цемент, и так было до самой площади, где стояла виселица в форме отвратительной богини-старухи Альбы, погубительницы Духа Человеческого. Ее стальные руки, окрашенные мертвенно-белой краской, простирались так, будто она хотела схватить и задушить каждого, кто проходит мимо.

Веревку перебросили через одну из рук, а конец завязали вокруг запястья. Из какого-то дома поблизости притащили стол и поставили под веревкой. Миссионера-насильника подняли на стол и связали руки за спиной. Двое мужчин крепко держали его, пока третий набрасывал на шею петлю.

Когда крики разъяренных людей прекратились и они перестали дубасить его и рвать богохульную плоть, на какое-то время наступила тишина.

Сарвант попытался осмотреться. Увидеть что-либо отчетливо он уже не мог — глаза заливала кровь из глубоких ран на голове. Он что-то прошамкал.

— Что он сказал? — спросил кто-то.

Повторить Нефи уже не мог. Он думал о том, что ему всегда хотелось стать мучеником. Ужасным грехом было его желание — смертным грехом гордыни, но он продолжал жаждать мученичества. И всегда рисовал в воображении свой конец в ореоле достоинства и мужества, которые придаст ему знание, что ученики будут продолжать его дело, пока оно окончательно не восторжествует.

Сейчас же все было совсем не так. Его вешали как преступника самого низкого пошиба. И не за проповедь Слова, а за вульгарное изнасилование.

Он так никого и не обратил в свою веру и умрет неоплаканным, безвестным, безымянным. Тело его швырнут свиньям. Но не судьба тела его волновала. Мучила мысль о том, что имя его и деяния умрут вместе с ним — это и заставляло его взывать в отчаяньи к небесам. Кто-нибудь пусть несет Слово дальше, хоть одна живая душа.

Никакая новая религия, мелькнуло у него в голове, не добьется успеха, пока сперва не ослабеет старая. А эти люди верят без тени сомнения, которое могло бы ослабить их заблуждение. Они верят так истово, как уже давно не верили его современники.

Он что-то прошамкал снова. Теперь он уже стоял на столе один, покачиваясь из стороны в сторону, но преисполненный решимости не выказывать страха.

— Слишком рано, — произнес Сарвант на языке, который был непонятен его слушателям, даже если бы он говорил разборчиво, — слишком рано вернулся я на Землю. Следовало бы подождать еще восемьсот лет, тогда люди, возможно, начали бы терять веру и тайно глумиться над нею. Слишком рано!

И тут стол вышибли у него из-под ног.

13

Две шхуны с высокими мачтами, вынырнувшие из утреннего тумана, оказались рядом с бригантиной раньше, чем впередсмотрящий успел выкрикнуть предупреждение. Однако матросы на борту «Священного Дельфина» и без того хорошо знали, кто на них напал. Со всех концов бригантины одновременно раздался крик «Карелы!», и — началось.

Один из пиратских кораблей подошел вплотную к «Дельфину». Абордажные крючья с карельского судна сцепили борта, и через мгновенье пираты уже были на палубе.

Это были высокие люди, одетые лишь в ярко раскрашенные короткие штаны, стянутые широким кожаным поясом, но с ног до головы обвешанные оружием. Тела их с головы до ног покрывала татуировка, и все они размахивали саблями и увесистыми шипастыми дубинами. Пираты свирепо вопили на своем родном финском наречии, они орудовали саблями и дубинами, как берсеркеры, иной раз обрушивая их в слепой ярости на своих же.

Ди-си были захвачены врасплох, но сражались мужественно. Они и не думали сдаваться — плен означал рабство и каторжный труд до самой смерти.

Экипаж «Терры» сражался бок о бок с моряками. Хотя у звездолетчиков отсутствовали навыки боевого фехтования, они рубили и кололи нападающих, как могли. Даже Робин схватила меч и дралась рядом с Черчиллем.

Вторая шхуна прижалась к «Дельфину» с другого борта. Карелы с нее тучей ринулись в битву и напали на ди-си раньше, чем те успели повернуться к ним лицом. Гбве-Хан, дагомеец, пал первым среди звездолетчиков. Удачным ударом он сразил одного пирата, ранил другого, но подкравшийся сзади карел ударил дагомейца по руке, державшей меч, а затем снес ему голову. Следующим пал Ястржембский, истекая кровью из раны на лбу.

В пылу сражения Робин и Черчиллю некогда было оглядываться; их накрыли сетью, сброшенной с реи, и избили до беспамятства.

Очнувшись, Черчилль обнаружил, что руки его связаны сзади. Робин валялась на палубе рядом с ним, тоже связанная. Звон мечей прекратился, не слышно было и криков умирающих. Тяжело раненных ди-си пираты повыбрасывали за борт, а тяжело раненные карелы сдерживали стоны.

Перед пленниками стоял капитан пиратов, Кирсти Айнундила, высокий загорелый моряк с повязкой на глазу и шрамом через всю левую щеку. На языке ди-си он говорил с сильным акцентом.

— Я видел судовой журнал, — сказал он, — и знаю, кто вы. Отпираться бессмысленно. Так вот, вы двое, — он показал на Черчилля и Робин, — стоите большого выкупа. Я уверен, Витроу раскошелится, лишь бы заполучить невредимыми дочь и зятя. Что касается остальных — за них тоже дадут приличную цену на базаре в Айно.

Айно — Черчилль знал это — был удерживаемый карелами город на побережье в районе прежней Северной Каролины.

Кирсти велел отвести пленников в трюм и приковать цепями к переборкам. Среди них оказался и Ястржембский — карелы вовремя заметили, что он оправился от раны.

Когда пираты ушли, Лин сказал.

— Теперь я понимаю, как было глупо рассчитывать на то, что нам удастся добраться до родных мест. И не из-за пиратов, а потому, что у нас уже больше нет родных мест. Там нам было бы ничуть не лучше, чем здесь. Мы обнаружили бы, что наши потомки столь же чужды и враждебны нам, сколь здесь — потомки Черчилля. Я долго думал о том, что мы позабыли, страстно желая побыстрее оказаться на Земле. Что случилось с землянами, которые находились в колониях на Марсе?

— Не знаю, — ответил Черчилль, — но мне кажется, что, уцелей эти колонии, они давным-давно послали бы на Землю свои корабли. Ведь они жили на самообеспечении и владели собственным космофлотом.

— Видимо, что-то им помешало, — вступил в беседу Чандра. — Но я понял, куда клонит Лин. На Марсе есть радиоактивные минералы, есть оборудование для добычи руды, пусть даже людей там больше нет.

— Насколько я понял, — произнес Черчилль, — вы предлагаете направить туда «Терру»? У нас хватит топлива, чтобы добраться до Марса, но его слишком мало, чтобы потом вернуться. Значит, вы предлагаете использовать оборудование, оставшееся в марсианских куполах, чтобы пополнить запас топлива? А затем еще раз улететь в дальний космос?

— Мы ведь обнаружили планету, где аборигены слишком отсталы, чтобы угрожать нам, — сказал Лин. — Я говорю о второй планете Веги. Там четыре крупных материка, разделенные океанами, каждый почти с Австралию величиной. Один из них заселен гуманоидами, стоящими примерно на уровне древних греков. Два заселены людьми каменного века. Четвертый и вовсе необитаем. Если нам удастся добраться до Веги, мы сможем обосноваться на четвертом материке.

Все притихли.

Черчилль понимал, что в предложении Лина есть резон. Дело за малым: как его осуществить? Во-первых, нужно освободиться. Во-вторых, завладеть «Террой», а она охраняется так надежно, что им в свое время, после того, как их освободили из заточения в Вашингтоне, пришлось отвергнуть эту мысль.

— Даже если нам удастся захватить корабль, — рассудительно сказал он, — а это маловероятно, мы должны еще лететь на Марс. Вот в чем главный риск. Что если нам не удастся пополнить запасы топлива?

— Тогда придется надолго застрять на Марсе и заново создать необходимое оборудование, — предложил Аль-Масини.

— Ладно, предположим, что на Марсе мы обнаружим все, в чем нуждаемся, и долетим до Веги. Но нам понадобятся женщины, иначе наша колония вымрет. А это означает, что я волей-неволей должен взять Робин. Кроме того, нам придется похитить женщин ди-си.

— Когда они очнутся на Веге после глубокого замораживания, им останется только смириться, — улыбнулся Стейнберг.

— Насилие, похищение, изнасилование — какое великолепное начало для прекрасного нового мира! — воскликнул Черчилль.

— А разве есть другой выход? — спросил Лин.

— Вспомним сабинянок, — добавил Стейнберг.

Черчилль не стал спорить, а привел еще один довод:

— Нас так мало, что совсем скоро начнется кровосмешение среди наших потомков. Мы ведь не собираемся выпестовать расу кретинов.

— Мы похитим и детей, возьмем их с собою в морозильнике.

Черчилль нахмурился. Он не видел способа избежать насилия. Но ведь так всегда и было на всем протяжении человеческой истории.

— Предположим, мы заберем с собою младенцев, еще не умеющих говорить и не помнящих Землю. Но нам придется захватить еще и достаточное количество женщин, чтобы их вырастить. И тут возникает еще одна проблема: полигамия. Не стану ручаться за других женщин, но совершенно уверен, что Робин будет здорово возражать.

— Объяснишь ей, что это временная мера, — сказал Ястржембский. — В любом случае, для тебя можно сделать исключение. Оставайся с одной женой, если тебе так хочется, а нам не мешай пожить в свое удовольствие. Я предлагаю напасть на одну из деревень в Пантс-Эльфе. Мне рассказывали, что тамошние женщины привычны к полигамии и, судя по тому, что я слышал, будут только рады, заполучив мужей, которые обращают на них внимание. Им чертовски не по душе педрилы, которые сходят у них за мужиков.

— Ладно, — произнес Черчилль. — Согласен. Но меня беспокоит еще кое-что.

— Что же именно?

— Как нам освободиться из плена.

Наступила угрюмая тишина.

— Как ты считаешь, — спросил Ястржембский, — Витроу выложит деньги, чтобы выкупить нас всех?

— Вряд ли. Его кошелек серьезно отощает, когда он раскошелится, чтобы вырвать меня и Робин из лап этих головорезов.

— Ну что ж, хотя бы вы окажетесь на свободе, — сказал Стейнберг. — А что же будет с нами?

Черчилль поднялся и громко застучал цепями, требуя кого-нибудь из команды.

— Что ты затеял? — спросила Робин. Она не участвовала в разговоре, поскольку могла разобрать не больше двух-трех слов на английском языке XXI века.

— Я хочу подбить капитана на одну авантюру, — ответил он на ди-си. — Кажется, я нашел выход. Но все зависит от того, насколько буду красноречивым я и насколько понятлив он.

В люк трюма просунул голову матрос-карел и спросил, какого черта они расшумелись.

— Передай своему капитану, что я знаю способ, как ему заработать в тысячу раз больше денег, чем он рассчитывает, — заявил Черчилль. — А еще — неувядаемую славу.

Голова исчезла. Через пять минут в трюм спустились два матроса и освободили Черчилля.

Он даже представить себе не мог, как подействуют его слова, произнесенные почти что в шутку.

Прошел день, но он не вернулся. Робин была близка к истерике. Ей представлялось, что капитан разгневался на ее мужа и убил его. Другие пытались успокоить ее разумными доводами, что, мол, такой делец, как капитан пиратов, не станет губить столь ценного пленника. Но и сами они беспокоились: Черчилль мог бы, сам того не желая, чем-то оскорбить капитана, и тому пришлось бы убить его, чтобы смыть позор. А может, его просто прирезали при попытке к бегству.

Некоторые из узников задремали, но Робин продолжала бодрствовать, непрестанно молясь Колумбии.

Наконец, почти на заре, люк открылся, и по лестнице сошел Черчилль, сопровождаемый двумя матросами. Он пошатнулся, едва удержался на ногах и вдруг начал громко икать. После того, как его приковали, все наконец-то поняли в чем дело. От Черчилля несло перегаром и он едва ворочал языком, глотая слова и целые обороты.

— Напился, как верблюд перед уходом каравана, — пробормотал Черчилль. — Весь день… всю ночь. Переговорить мне его удалось, но перепить — вряд ли. Много чего разузнал об этих финнах. Они меньше прочих пострадали во время Опустошения, а затем заполнили всю Европу, подобно древним викингам. Смешались с остатками скандинавов, поляков и прибалтов. Сейчас они удерживают северо-запад России, восток Англии, почти весь север Франции, побережье Испании и Северной Африки, Сицилию, Южную Африку, Исландию, Гренландию, Лабрадор и Северную Каролину. Бог знает, что еще… Они выслали несколько экспедиций в Индию и Китай…

— Все это очень интересно, но об этом расскажешь как-нибудь потом, — перебил его Стейнберг. — Лучше выкладывай, о чем договорился с капитаном. Поладили вы?

— Он очень хитрый парень и ужасно подозрительный. Убедить его было чертовски трудно.

— Что с тобою? — спросила Робин.

Черчилль на ди-си попросил ее не беспокоиться — скоро они все будут на свободе, затем снова переключился на родной язык.

— Вы когда-нибудь пробовали объяснить действие антигравитационных генераторов и двигателей человеку, который не ведает даже о том, что есть такие штучки, как молекулы или электроны? Между прочим, мне пришлось прочесть целую лекцию по основам атомистики и…

Его голос ослабел, голова упала на грудь. Он заснул.

Женщина трясла его, пока он не переборол дурман.

— А, это ты, Робин… — пробормотал он. — Робин, тебе ужасно не понравится моя затея. Ты возненавидишь меня…

Он снова заснул, и все попытки разбудить его на этот раз оказались тщетными.

14

— Жаль, что я не могу сама снять этот пояс, — пожаловалась Мэри Кэйси. — Он так натер мне кожу, что я едва хожу. И он очень негигиеничный. В нем есть два небольших отверстия, но мне приходится наливать туда воду, чтобы смыть грязь.

— Сочувствую, — нетерпеливо произнес Питер. — Но не это меня сейчас беспокоит.

Мэри взглянула на него.

— О нет, только не это!

Рога его стояли ровно и упруго.

— Питер, — сказала она, пытаясь сохранить спокойствие. — Ради бога, не надо. Ты не должен… Ты погубишь меня.

— Нет, не погублю, — ответил он, едва сдерживая рыдания — то ли от владевшего им желания, то ли от сознания, что он снова не хозяин сам себе. Точную причину Мэри определить не смогла. — Я буду нежен, насколько смогу. Обещаю, что для тебя это будет совсем немного.

— Даже один раз — слишком много! — возразила она. — Нас же не повенчал жрец. Это грех.

— Какой же грех, если ты сделаешь это не по своей воле, — прохрипел он. — У тебя нет выбора. Поверь мне, нет никакого выбора!

— Но я не хочу! Не хочу! Не хочу!

Она продолжала протестовать, но Стегг уже не обращал внимания, он был слишком занят, пытаясь открыть пояс. Помочь здесь мог бы только ключ или напильник, но ни того, ни другого под рукой не было, и все его старания были обречены. Но напор гормонов был столь велик, что он уже не мог рассуждать здраво.

Пояс состоял из трех частей. Две, облегавшие талию, были из листовой стали. На спине они соединялись петлями. Одеть эти створки можно было открытыми, а затем защелкнуть замок впереди. Третья часть пояса состояла из множества небольших звеньев, как у кольчуги, и пристегивалась к поясу вторым замком. Благодаря такому устройству пояс предоставлял телу определенную степень свободы. Как и бандаж вокруг талии, «кольчуга» была изнутри подбита толстой тканью, чтобы защитить кожу. Однако в целом приспособление было весьма тесным, иначе носящая его могла бы выскользнуть из него, либо стащить его силой, лишь немного ободравшись.

Пояс был очень тесен, и Мэри пожаловалась, что ей трудно дышать.

Стеггу удалось просунуть руку под переднюю часть пояса.

На ее протесты и стоны он не отвечал, и пытался, двигая туда и сюда две части пояса, перегнуть их до такой степени, чтобы замок отломился.

— О боже! — рыдала Мэри. — Не надо! Не надо! Ты раздавишь мне все кишки! Ты убьешь меня. Не надо, не надо!

Вдруг он отпустил ее, ему удалось овладеть собой.

— Мэри, прости меня… прости. — Он тяжело дышал. — Я сам не ведаю, что творю. Наверное, мне нужно бежать, куда глаза глядят, пока эта штука во мне не повернет меня и не заставит снова тебя искать.

— Но тогда мы можем уже никогда не найти друг друга. — Она старалась говорить как можно спокойнее. — Мне будет недоставать тебя, Питер. Ты мне очень нравишься, пока не действуют рога. Только не нужно кривить душой: даже если ты одолеешь себя сегодня, завтра все начнется сначала.

— Лучше я уйду сейчас, пока еще владею собой. Вот ведь положение! Оставить тебя здесь умирать в одиночестве или остаться, но тогда ты все равно погибнешь.

— У тебя нет другого выхода, — сказала Мэри.

— Ну, видишь ли, есть еще… — начал он медленно и нерешительно. — Этот пояс совершенно не мешает мне получить то, что я хочу. Существуют другие способы…

— Нет! Нет! — крикнула она, побледнев.

Он повернулся, и со всех ног побежал по тропе.

Но через некоторое время в голове его мелькнула мысль, что она может пойти этой же дорогой и тогда они снова встретятся. Питер сошел с тропинки и углубился в лес. Лес здесь был совсем редким, скорее, это была пустошь, медленно возрождающаяся после катастрофы. Почву никто не засевал и не орошал, как это делали на территории Ди-Си. Деревьев было сравнительно немного. Растительность, в основном, состояла из кустарников и сорняков, да и тех было не густо. И все же там, где влага была круглый год, лес рос погуще. Стегг убежал не очень далеко, когда дорогу ему преградил небольшой ручеек. Он лег прямо в него, надеясь, что струи холодной воды остудят огонь, пылавший в нижней части его туловища, но вода в ручье оказалась теплой.

Он поднялся, пересек ручей и снова побежал, и вдруг, обогнув одно из деревьев, Питер оказался нос к носу с медведем.

С ночи побега из Хай-Квин он все время остерегался встречи с таким зверем.

Он знал, что в этой местности медведи сравнительно многочисленны, поскольку жители Пантс-Эльфа имели обыкновение оставлять связанных пленников и взбунтовавшихся женщин на съедение священным медведям.

Медведь оказался крупным самцом. Неизвестно, был ли он голоден. Возможно, неожиданно встретив человека, он перепугался не меньше его. Будь у зверя возможность, он наверняка бы отступил, но Стегг возник перед ним так внезапно, что тот, должно быть, принял это за нападение. А раз уж на тебя напали, то лучше всего атаковать самому.

Привыкнув иметь дело с беспомощными жертвами, зверь поднялся на задние лапы и занес огромную лапу над головой Питера. Попади он по черепу, тот раскололся бы, как орех.

Но удар не достиг цели, хотя лапа прошла настолько близко к голове, что когти слегка скользнули по коже. Стегг повалился наземь.

Медведь опустился на четыре лапы и двинулся на человека. Питер вскочил, выхватил меч и с криком бросился на медведя. Зверь, не обратив внимания на крик, снова поднялся на дыбы. Стегг взмахнул мечом и полоснул по когтистой лапе.

Медведь взревел от боли, но перестал теснить человека. Стегг замахнулся вновь, но на этот раз лапа зверя с такой силой обрушилась на лезвие, что меч выскользнул из рук и полетел в траву.

Питер прыгнул следом, нагнулся, чтобы поднять клинок, и вдруг оказался погребенным под огромной тушей. Голова его была прижата к земле, тело, казалось, расплющено гигантским утюгом.

Наступило мгновенье, когда зверь оказался в некотором замешательстве и слегка приподнялся, чтобы перевести дух. Стегг оказался прижатым только задней четвертью туши.

Он воспользовался этим и, приподнявшись, выскользнул из-под зверя, но не успел сделать и двух шагов, как медведь снова встал на задние лапы и облапил его передними.

Питеру вспомнилось: когда-то он читал, что медведи не душат свои жертвы до смерти. Но ему, похоже, повстречалось животное, ничего не ведавшее о том, что пишут о нем естествоиспытатели. Зверь крепко держал его и одновременно пытался разодрать ему грудь.

Но это ему не удалось — Стегг вырвался из хватки. Имей он время оценить гераклов подвиг, позволивший ему раздвинуть могучие объятия, он понял бы, что эту сверхъестественную силу ему придали все те же рога.

Питер отпрыгнул в сторону и снова повернулся лицом к своему противнику. Он понимал, что, как бы быстро он ни бежал, медведь его догонит — на отрезке в пятьдесят метров зверь может обогнать даже олимпийского чемпиона в спринте.

Медведь снова бросился на него. Стегг сделал единственное, что пришло ему в голову: изо всей силы ударил животное кулаком по морде.

Человеческая челюсть сломалась бы от такого удара. Медведь с шумом выдохнул воздух и оторопел. Кровь бежала у него из ноздрей, глаза налились яростью.

Стегг не стал восхищаться своей работой. Он метнулся к клинку и попытался его поднять, но правая рука не повиновалась, висела безжизненно, парализованная ударом косматой лапы. Тогда он перехватил его левой рукой и обернулся. Вовремя. Медведь пришел в себя настолько, что сделал еще один бросок в сторону человека, хотя двигался уже не так быстро, как в начале схватки.

Стегг хладнокровно поднял меч и в тот момент, когда зверь оказался рядом, нанес сокрушительный удар по короткой могучей шее.

Последнее, что он видел, было лезвие, глубоко вошедшее в черный мех, и алая струя, ударившая из раны.

Когда Питер пришел в себя, он почувствовал, что все его тело мучительно болит, увидел, что рядом лежит мертвый медведь, а над ним самим плачет Мэри.

Затем боль стала невыносимой и он снова потерял сознание.

Когда он снова пришел в чувство, голова его покоилась на ее коленях, а в открытый рот текла вода из фляги. Голова все еще здорово болела. Он тронул ее, пытаясь выяснить причину такой боли, и обнаружил повязку.

Вся правая ветвь его рогов отсутствовала начисто.

— Должно быть, их медведь сорвал, — объяснила Мэри. — Я издали услыхала шум схватки: слышала, как ревел медведь и как кричал ты. Я старалась бежать как можно быстрее, хотя и боялась ужасно.

— Если бы не ты, я бы умер, — прошептал Питер.

— Наверное, — промолвила она, как нечто само собой разумеющееся. — Ты истекал кровью из жуткой раны на голове, у основания сорванного рога. Я оторвала часть своей юбки и остановила кровотечение.

Горячие слезы упали на лицо Стегга.

— Теперь, когда все позади, — сказал он, — можешь плакать сколько угодно. Но я рад, что ты такая смелая. Я бы не посмел тебя упрекнуть, если бы ты убежала отсюда.

— Я бы не смогла убежать, — продолжала всхлипывать Мэри. — Я… я, кажется, люблю тебя. Разумеется, я и другого не бросила бы умирать в одиночку. Кроме того, я здорово испугалась, что останусь одна.

— Я не ослышался? — спросил Питер. — Не понимаю, как такая девушка может любить чудовище вроде меня. Но если от этого тебе лучше, а не хуже, то, признаюсь, что я тебя тоже люблю… даже если раньше это проявлялось несколько иначе.

Он притронулся к обломку рога и поморщился.

— Может быть… от этого моя похоть вполовину уменьшится?

— Не знаю. Хорошо бы… Только… мне кажется, если у тебя совсем удалить рога, ты умрешь.

— Мне тоже так кажется. А может быть, жрица солгала. Возможно, смерть наступит только при полном удалении рогов. Ведь пока что у меня еще остались костное основание и один целый рог.

— Лучше бы ты не думал об этом, — посоветовала Мэри. — Как ты считаешь, тебе можно есть? Я приготовила немного медвежатины.

— Слушай, это от меня так воняет? — спросил он, потянув воздух ноздрями. Затем посмотрел на тушу медведя. — Сколько времени я был без сознания?

— Весь день, всю ночь и половину утра. А о дыме можешь не беспокоиться. Я умею разводить костер без дыма.

— Кажется, я быстро поправлюсь. У рогов очень сильная заживляющая способность. Я даже не удивлюсь, если оторванный рог отрастет.

— Буду молиться, чтобы этого не случилось, — сказала она и сняла с деревянного вертела два куска медвежатины. В одно мгновенье он проглотил и их, и полбуханки хлеба.

— Мне, похоже, становится лучше, — признался Питер. — Я так проголодался, что мог бы проглотить всего медведя.

Эту шутку он вспомнил через два дня, ибо к тому времени и на самом деле съел всего медведя. От медвежьей туши ничего не осталось, кроме шкуры, костей и внутренностей. Даже мозги были поджарены и съедены.

Он был готов идти дальше. Мэри сняла повязку с раны, обнажив чистый заживший шрам точно над костным основанием рогов.

— Похоже, рог не собирается отрастать, — заметил Стегг и, глядя на девушку, добавил: — Мы там же, где были, когда я решил от тебя убежать. Я снова начинаю ощущать то же самое влечение.

— Это означает, что нам снова придется расстаться? — По тону ее голоса трудно было разобрать, хочет она, чтобы он ушел, или нет.

— Я о многом передумал, пока выздоравливал, — сказал Питер. — Когда пантс-эльфы вели нас в Хай-Квин, я чувствовал, что влечение ощутимо уменьшилось. Причиной, кажется, было недоедание. Предлагаю не разлучаться, а перейти на жесткую диету. Я буду есть ровно столько, сколько нужно для того, чтобы идти дальше, но недостаточно, чтобы возбуждать это… это желание. Будет трудно, но у меня хватит сил терпеть.

— Просто замечательно! — воскликнула Мэри, затем покраснела и нерешительно произнесла: — Мы должны сделать еще кое-что. Я должна избавиться от этого пояса… Нет-нет, вовсе не для того, о чем ты, может быть, думаешь. Он меня сводит с ума: все время так натирает кожу и впивается в тело, что я едва дышу.

— Как только мы доберемся до территории Ди-Си и найдем какую-нибудь ферму, — сказал он, — я украду напильник. Тогда мы и освободимся от этой дьявольской штуковины.

— Ладно, только не вздумай истолковать мои побуждения превратно, — предупредила Мэри.

Он поднял мешок, и они пустились в путь. Пояс не позволял идти быстро. К тому же следовало помнить об осторожности, приходилось прислушиваться к каждому необычному звуку. Они могли нарваться как на неизбежную погоню из Хай-Квин, так и на разведчиков из ненавистного Ди-Си.

Перейдя Шаванганские Горы, они увидели на одной из лесных прогалин тех, кто вышел вслед за ними из Хай-Квин, чтобы отомстить за смерть своих друзей. Пантс-эльфы, видимо, настолько увлеклись погоней, что были захвачены врасплох засадой ди-си. Теперь некоторые из них висели, привязанные к стволам деревьев, с перерезанным горлом, кости же других валялись внизу, у корней. То, что не успели съесть медведи, доели лисицы, а что проглядели они, теперь растаскивали вороны.

— Следует быть поосторожнее, — сказал Питер. — Вряд ли ди-си прекратили поиски.

В его голосе уже не было прежней силы. Рог безвольно болтался при каждом движении головы, сам он изрядно похудел, под глазами появились черные круги. Когда они садились перекусить, он быстро расправлялся со своей скудной долей, а затем жадно смотрел на порцию Мэри. Иногда он даже оставлял ее одну во время еды, а сам прятался где-нибудь, чтобы не видеть, как она ест.

Хуже всего было то, что он никак не мог позабыть о еде, даже во сне. Ему снились столы, гнущиеся под тяжестью изысканных яств и множества кувшинов, наполненных холодным темным пивом. А если его не мучили видения пищи, то снова снились девушки, снился Великий Путь. И хотя влечение значительно уменьшилось из-за скудного питания, оно все еще было куда сильнее, чем у большинства мужчин. Бывали времена, когда после того, как засыпала Мэри, ему приходилось бежать в лес и там сбрасывать избыток вожделения. После этого ему бывало ужасно стыдно, но это было лучше, чем овладеть девушкой силой.

Он до сих пор не осмеливался поцеловать Мэри. Она, казалось, понимала его состояние, поскольку тоже не делала никаких таких попыток. И больше не повторяла, что любит его. «Наверное, — думал он, — она меня и раньше не любила, просто сильно расчувствовалась, когда увидела, что я остался жив. Слова ее, скорее всего, выражали просто облегчение».

После встречи с останками пантс-эльфов они сошли с тропы и двигались через перелески. Продвижение, правда, замедлилось, но они чувствовали себя в большей безопасности.

Так вышли к берегам Гудзона. В этот вечер Питер взломал сарай и нашел напильник. Ему пришлось придушить сторожевого пса прежде, чем тот гавкнул второй раз. После этого они вернулись в лес, и Стегг четыре часа кряду возился с поясом. Сталь была твердая, а напильник — не самым подходящим орудием для такой работы, и к тому же приходилось работать очень осторожно, чтобы не поранить Мэри. Освободив ее от пояса, он дал ей мазь, найденную в том же сарае, и она ушла за кусты, чтобы смазать раны и потертости. Он только пожал плечами, видя такую неуместную скромность — ведь они уже много раз видели друг друга без одежды. Правда, тогда это от нее не зависело.

Когда девушка вернулась, они двинулись вдоль берега, пока не наткнулись на лодку, привязанную к деревянным мосткам. Они отвязали ее и на веслах переправились на другую сторону реки, после чего пустили лодку по течению и снова пошли на восток. Они шли две ночи, прячась и отсыпаясь днем. На одной из ферм неподалеку от Пьюкипси Питер украл немного еды и, вернувшись в лес к Мэри, за один присест съел в три раза больше, чем мог себе позволить. Девушка встревожилась, но он попытался успокоить ее, сказав, что должен был плотно поесть, поскольку почувствовал, что клетки его тела начали пожирать друг друга.

Съев половину принесенного и выпив целую бутылку вина, он на некоторое время успокоился. Затем обратился к Мэри:

— Прости меня, но я не в силах терпеть более. Я вынужден вернуться на ферму.

— Зачем? — спросила она встревожившись.

— Видишь ли, мужчин там нет, ушли, наверное, в город, но остались три женщины, причем две из них — привлекательные девушки. Мэри, ты можешь меня понять?

15

— Нет! — сказала Мэри. — Не могу. Но даже если бы могла, все равно была бы против, потому что ты не понимаешь, какой опасности подвергаешь нас обоих, возвращаясь на ферму. Когда вернутся мужчины, эти несчастные обо всем им расскажут, и жрицы в Вассаре будут уведомлены, что ты где-то неподалеку. Можешь не сомневаться — нас выследят и поймают.

— Да, ты права, я понимаю. Но я уже не в силах терпеть. Я слишком много съел. Или эти две женщины, или ты.

Мэри вскочила. У нее был такой вид, будто она собирается сделать нечто неприятное, но необходимое.

— Если ты отвернешься на минутку, — произнесла она с дрожью в голосе, — мне кажется, я смогу облегчить твое положение.

— Мэри, в самом деле? — восторженно воскликнул Стегг. — Ты сама не представляешь, что это для меня значит!

Он отвернулся и, несмотря на страстное нетерпение, улыбнулся: как это похоже на нее — этакая вот благопристойность, раздеваться самой перед тем, как лечь с ним!

— Я могу повернуться? — спросил он, услышав движение у себя за спиной.

— Нет. Я еще не готова.

Он услышал, как она приближается к нему.

— Ну? Все в порядке? Уже можно? — В нем нарастало нетерпение.

— Еще нет, — ответила она и стала позади него.

— Я больше уже не в состоянии ждать, как ты…

Что-то тяжелое обрушилось на его затылок, и он лишился чувств.

Когда он очнулся, то обнаружил, что лежит на боку со связанными за спиной руками и ногами, перетянутыми возле лодыжек. Для этого ей пришлось перерезать надвое тонкую веревку, которую он бросил в мешок перед бегством из Хай-Квин. Рядом лежал крупный булыжник, сваливший его.

Увидев, что он открыл глаза, она сказала:

— Прости меня, Питер, но я вынуждена была так поступить. Если бы ты навел ди-си на наш след, мы бы уже не могли скрыться.

— У меня в мешке две бутылки виски, — сказал Стегг. — Обопри меня о ствол дерева и приложи бутылку к губам. Я хочу выпить весь литр. Во-первых, мне нужно хоть как-то унять боль в голове. Во-вторых, если я не напьюсь до бесчувствия, то сойду с ума от безысходности. А в-третьих, мне нужно забыть, какой бессердечной сукой ты оказалась!

Она молча повиновалась.

— Прости меня, Питер.

— Убирайся к чертям! Зачем я только связался с такой, как ты? Неужели я не мог убежать с настоящей женщиной? Спаивай меня, спаивай!

Два часа длилась эта странная попойка. Под конец Стегг совсем притих, устремив перед собой неподвижный взор. Затем он застонал и уснул.

Утром Стегг сразу же почувствовал, что развязан. На похмелье он не жаловался и вообще ни о чем не говорил с Мэри, лишь молча смотрел, когда она поставила перед ним его порцию. После завтрака, за которым он выпил очень много воды, они все так же молча отправились на восток.

Был уже почти полдень, когда Мэри заговорила:

— Лес становится все реже, появились скалы. За последние два часа не было видно ни одной фермы. Мы на пустоши между Ди-Си и Кэйсилендом. Здесь надо быть вдвойне осторожными: легко нарваться на вооруженный отряд и с той, и с другой стороны.

— А что плохого, если мы повстречаемся с твоими соплеменниками? — спросил Питер. — Именно они нам и нужны, не так ли?

— Они сначала пристрелят нас, а уж потом начнут разбираться, кто мы такие, — объяснила Мэри, явно нервничая.

— Ну и что? — резко бросил он. — Мы ведь можем покричать им с безопасного расстояния. Скажи мне, Мэри, ты уверен;, что со мной не будут обращаться, как с пленником из Ди-Си? Мои рога могут им не понравиться.

— Я расскажу им, что ты спас мне жизнь. И что ты не по своей воле стал Героем-Солнце. Разумеется…

— Что разумеется?

— Тебе придется вынести операцию. Не знаю, есть ли в моей стране достаточно искусные медики, чтобы удалить твой рог, не убив тебя при этом, но придется рискнуть. А не то тебя запрут, и ты сойдешь с ума. Разгуливать на свободе с этой штуковиной на голове тебе никто не позволит. А я, естественно, и не подумаю выйти за тебя замуж, пока у тебя будет этот рог. Кроме того, тебе следует сначала окреститься. Я ни за что не выйду замуж за язычника. Не смогу, даже если бы захотела. Язычников мы убиваем.

Стегг не знал, то ли ему рычать от ярости, то ли плакать от досады, то ли хохотать. Опыт подсказал ему, что лучше всего вообще не показывать свои чувства. Поэтому он спокойно произнес:

— Я что-то не припоминаю, чтобы просил тебя выходить за меня замуж…

— А тебе и не нужно просить, — ответила она. — Достаточно того, что мы провели хотя бы одну ночь вместе без свидетелей. В моей стране это означает, что мужчина и женщина обязаны пожениться. Зачастую это единственный способ объявить о своей помолвке.

— Но ты же не совершила ничего такого, что оправдывало бы вынужденный брак. Ты все еще девственница. Во всяком случае, насколько мне известно.

— Конечно! Только это не имеет никакого значения. Считается само собой разумеющимся, что мужчина и женщина, проведя ночь вместе, обязательно уступят зову плоти, сколь бы сильная воля у них ни была. Если только они не святые. Но святые никогда не допустят, чтобы возникло такое положение.

— С какой же это стати-разстати ты изо всех сил старалась мне показать, какая ты паинька? — громко сказал он. — Раз уж попалась, так чего же мешкать?

— Потому что я воспитана так, а не иначе. Потому что, — добавила она самодовольно, — не имеет никакого значения, что думают люди. Главное, что видит Мать. Вот что засчитывается.

— Временами ты такая ханжа, что я с удовольствием свернул бы твою прелестную шейку! Я здесь бешусь от желания, какого тебе век не знать, а ты могла бы облегчить мои страдания, нисколько не запятнав свою репутацию… да заодно и провести время так, как мало кому из женщин удавалось!

— Не надо сердиться, — попросила Мэри. — Все гораздо сложнее. Если бы такое случилось у меня на родине, нас бы убили еще до свадьбы. Для меня это было бы большим грехом. Кроме того, разве ты сейчас нормален? У тебя же этот рог… А это уже особый случай. Я уверена, что понадобится очень умудренный жрец, чтобы разобраться во всех этих сложностях.

Стегг затрясся от гнева.

— Мы ведь еще не в Кэйсиленде, — только и сказал он.

День клонился к вечеру. Стегг съел гораздо больше, чем мог себе позволить. Мэри ничего не сказала об этом, только стала внимательно следить за ним. Она отступала каждый раз, когда он близко подходил к ней. Они упаковались и тронулись в путь. Воздействие еды на Питера становилось очевидным. Верхняя, мясистая часть рога стала набухать и распрямляться. Глаза блестели, он шел вприпрыжку, кряхтя от едва сдерживаемого самодовольства.

Мэри стала потихоньку отставать. Его настолько захватила волна нарастающего желания, что он этого не замечал. Отстав метров на двадцать, девушка юркнула в кусты. Он прошел еще метров двадцать и только тогда, обернувшись, увидел, что она исчезла. Стегг взревел и бросился искать в заросли, забыв всякую осторожность и громко выкрикивая ее имя.

Он отыскал ее след по примятой траве, прошел по нему к руслу небольшого, почти высохшего ручья и вошел в дубовый подлесок. Подлесок быстро кончился, и Питер очутился на обширной поляне.

Прямо в лицо ему уставились полторы дюжины широких мечей. За остриями он увидел хмурые лица кэйсилендеров.

Из-за их сомкнутых спин выглядывала девушка лет двадцати.

Девушка-талисман была одета точно так же, как Мэри, когда он впервые увидел ее в клетке. Мужчины были в форме чемпионов Кэйсиленда по бейсболу. Странно, даже дико выглядели на них треугольные адмиральские шляпы с плюмажами вместо кепи с длинными заостренными козырьками.

Чуть поодаль стоял и олени: девятнадцать для основных и запасных игроков, один для девушки-талисмана и четыре вьючных.

Капитан команды Майти, носивший имя, означавшее «Могучий», как и все остальные капитаны команд Кэйсиленда, был высок и мускулист, с узким длинным лицом, одна щека его вздувалась от комка табака. Увидев Стегга, он расхохотался.

— Привет, Рогатый! Ты надеялся найти здесь мягкую юную плоть? Вместо этого тебя ждет закаленное острое лезвие! Ты разочарован, зверь? Не стоит. Мы позволим тебе побыть в объятиях женщины, только вот руки ее будут худыми и костлявыми, грудь сморщенной и отвислой, а дыхание будет пахнуть свежей могилой.

— К чему такая торжественность, Майти?! — хрипло закричал один из мужчин. — Повесим его, и дело с концом. Нас ждет игра в Пьюкипси.

Теперь Питер понял, что они здесь делают. Это был не военный отряд, а бейсбольная команда, приглашенная на соревнования в Ди-Си. Только в таком случае им гарантировалась безопасность при переходе на территорию Ди-Си.

С другой стороны, такая гарантия означала, что ими дано обещание не причинять вреда тем ди-си, которых они повстречают в этих малонаселенных местах.

— Нечего тут трепаться о веревке, — сказал Стегг, обращаясь к Майти. — По правилам вы не имеете права причинять вред ди-си, если он только сам на вас не напал.

— Что верно, то верно, — согласился Кэйси. — Но тебе не повезло. Мы знаем от своих шпионов, что ты не уроженец ди-си и, следовательно, наше обещание тебя не касается.

— Зачем же тогда меня вешать, если я не ди-си? — спросил Питер. — Я же вам не враг? Скажите, вы не видели женщину, бежавшую впереди меня? Ее зовут Мэри Кэйси. Она скажет вам, что вы должны обращаться со мной, как с другом.

— Рассказывай!.. — вмешался тот, кто предлагал повесить пленника. — Ты один из рогатых, одержимых дьяволом! Нам этого вполне достаточно.

— Помолчи, Лонзо, — сказал Майти. — Здесь я командую.

Он обратился к Стеггу:

— Жаль, что я не перерезал тебе глотку до того, как ты открыл рот. Тогда у меня не было бы сомнений. Но мне хочется побольше узнать об этой Мэри Кэйси. А как у нее полное имя? — неожиданно спросил он.

— Мэри из Маленького Рая Кэйси! — выпалил Питер.

— Так зовут мою двоюродную сестру. Только мне кажется, что это еще ничего не доказывает. Ее таскали вместе с тобой по всему Великому Пути. У нас хорошая сеть осведомителей, и нам известно, что вы исчезли после налета этих мужеложцев на Вассар. Но тамошние ведьмы подобрали другого Рогатого Короля, а затем разослали вооруженные патрули искать вас.

— Мэри где-то поблизости, в этом лесу, — сказал Стегг. — Разыщите ее, и она подтвердит, что это я помог ей вернуться на родину.

— А что же это вы оказались порознь? — подозрительно спросил Майти. — Почему это ты так бежал?

Стегг молчал.

— Я вот что скажу, — произнес брат Мэри. — Одного взгляда на тебя достаточно, чтобы любой мог догадаться, почему ты ее преследовал. Вот что я скажу тебе, Рогатый Король: я намерен проявить к тебе снисхождение. Если бы мы не спешили, то я бы сначала поджарил тебя на медленном огне, потом вырвал бы глаза и заткнул ими твою же глотку. Но у нас впереди игра, и мы спешим, поэтому смерть твоя будет быстрой. Свяжите ему руки, ребята, и вздерните.

Через ветку дуба перебросили веревку, на шею пленнику накинули петлю. Двое игроков схватили его за руки, третий приготовился вязать. Стегг не сопротивлялся, хотя легко мог бы всех расшвырять.

— Погодите! Я вызываю вас на игру по правилам «Один против пяти» и призываю Бога быть в том свидетелем!

— Что? — не веря своим ушам произнес Майти. — Ради Колумба, мы и так опаздываем. С чего бы это нам принимать вызов? Откуда нам известно, ровня ли ты нам? Мы все «дирада», видишь ли, и вызов человека низкого происхождения для нас неприемлем. Ты что, не понимаешь этого? Просто немыслимо!

— Вы зря меня унижаете. Вы разве не слышали, что Героев-Солнце выбирают только из аристократов?

— Верно… — согласился Майти и почесал затылок. — Что ж, ничего не поделаешь. Отпустите его, ребята. Думаю, игра не затянется.

Ему и в голову не пришло, что можно просто наплевать на вызов и повесить Питера; у него имелся свой кодекс чести, и нарушить его было бы немыслимо. Тем более, когда Стегг призвал в свидетели его божество.

Начинавшая игру пятерка игроков Кэйси сняла свои адмиральские шляпы и одела кепи с продолговатыми козырьками. Распаковав снаряжение из вьюков, они начали размечать ромб на ближнем лугу. Для этого они сыпали какой-то тяжелый белый порошок из кожаной сумки, обозначая им трассы от базы к базе и от каждой базы к площадке подающего. Они нарисовали маленький квадрат возле каждой базы, согласно правилам «Один против пяти». Стеггу в процессе игры разрешалось отбивать, находясь в любой из баз. Несколько больший квадрат они начертили для подающего.

— Не возражаешь, если судьей будет наша девушка? — спросил Майти. — Она поклянется перед Отцом, Матерью и Сыном, что не будет нам подсуживать. Если же она сплутует, пусть поразит ее молния. Хуже того, пусть она останется бесплодной.

— У меня нет другого выбора, — согласился Питер, примеряясь к обитой медью бите, которую ему дали. — Я готов.

Сейчас у него прошло влечение к женщинам, его заменило страстное желание пустить кровь этим парням.

Девушка в защитной форме и в маске из стальной сетки на лице вразвалку направилась к своему месту позади защищающего первую базу.

— Мяч в игру!

Стегг приготовился к приему подачи. Майти стоял всего лишь в тридцати девяти футах от него, держа в руке тяжелый кожаный мяч с четырьмя острыми стальными шипами. Он посмотрел в сторону противника, затем размахнулся и бросил.

Мяч словно из пушки полетел прямо в голову Питера. Он летел столь быстро и точно, что вряд ли человек с нормальными рефлексами мог бы уклониться от него. Стегг, однако, успел присесть, и мяч просвистел на дюйм выше его головы.

— Первый мяч! — высоким чистым голосом объявила девушка.

Защитник даже не пытался его поймать. В этом варианте игры его главной обязанностью было бегать за мячом и возвращать его подающему. Разумеется, он также охранял «дом» и попытался бы поймать мяч в свою огромную ловушку, если бы соперник предпринял попытку проскочить в него.

Майти Кэйси снова размахнулся и пустил мяч, целясь на этот раз в живот.

Питер взмахнул битой, но вместо ожидаемого резкого хлопка от удара биты по мячу услышал лишь глухой стук. Мяч отскочил влево и выкатился за пределы ромба, оказавшись за штрафной линией, откуда им уже нельзя было играть.

— Первый промах!

Защитник вернул мяч подающему. На сей раз Майти Кэйси сделал ложный выпад, а затем метнул его одним неуловимым движением.

Эта подача едва не застала Питера врасплох. Отклониться он уже не успевал, у него лишь хватило времени прикрыться битой. Мяч угодил в ее плоскую сторону и на мгновенье как бы прилип к ней, смяв медь обшивки своим шипом.

Стегг рванулся к первой базе, прижав к себе биту: правила разрешали это, если мяч прилипал к ней. Майти Кэйси побежал вслед за ним, надеясь, что по дороге мяч свалится с биты. В противном случае, если бы Стегг добежал до первой базы, продолжая им владеть, он становился подающим, а Майти — отбивающим.

Мяч свалился с биты на полпути к первой базе.

Питер бежал, как олень, на которого, кстати, был здорово похож. Вот он швырнул свое тело головой вперед и по траве юзом проскользнул в первую базу. Бита, которую он держал перед собой на вытянутой руке, ударила первого базового защитника в голень, повалив его с ног.

Что-то сильно ударило Стегга в плечо. Он взвыл от боли — шип вонзился глубоко в тело, но подпрыгнул, развернулся в воздухе и схватил мяч, не обращая внимания на теплую струю, полившуюся из раны.

Теперь, согласно правилам, выдержав удар мяча и сохранив достаточно сил, он мог бросить его либо в подающего, либо в первого базового.

Первый базовый попытался бежать, но его нога была слишком сильно повреждена битой. Поэтому он вынул собственную биту из футляра, висевшего за спиной, и изготовился отбить мяч, если Стегг бросит в него.

Первый базовый встретил бросок с искаженным от боли лицом.

Раздался глухой звук. Защитник покачнулся несколько раз, затем рухнул на землю — шип вонзился ему в горло.

Теперь у Питера появились две возможности: либо остаться в безопасности в первой базе, либо попытаться прорваться ко второй. Он решил бежать. Так же, как и при перебежке в первую, он сделал перед самой базой бросок вперед, пытаясь проскользнуть в нее. Второй базовый защитник, в отличие от первого, посторонился. Перед падением Питер разогнался настолько сильно, что по инерции проехал базу юзом, но сразу же перевернулся и вкатился в нее.

В это время раздался хлопок — это второй базовый поймал мяч в ловушку.

Теоретически Стегг был в безопасности, находясь во второй базе. Но он собрался, видя ярость на лице второго базового, вскочил на ноги и изготовился ударить защитника по голове, если тот настолько забудет правила, что попытается «запятнать» своего соперника прямо в базе.

Второй базовый, увидев занесенную для удара биту, выронил мяч на землю. Кровь капала с его пальцев в тех местах, где их рассекли шипы: он слишком торопился, вынимая мяч из ловушки.

Был объявлен перерыв. Над первым базовым защитником произнесли слова прощания, посте чего тело накрыли одеялом.

Питер попросил еду и воду, чувствуя, что начинает слабеть от голода. Он имел на это право, поскольку тайм-аут брал противник.

Как только он закончил есть, раздалась команда девушки:

— Мяч в игру!

Теперь Стегг, находясь в крохотном квадрате возле второй базы, снова стал отбивающим. Майти размахнулся и метнул мяч. Питер отбил его влево от себя, но мяч остался внутри ромба, не долетев до штрафной линии. Он рванулся к третьей базе, но на этот раз игрок, заменивший погибшего первого базового, бросился за мячом тотчас же, стоило тому коснуться земли. Стегг на миг остановился, не зная, то ли бежать к третьей базе, то ли вернуться во вторую.

Первый базовый неуловимым движением перебросил мяч Майти, который теперь, выгнув спину дугой, поджидал противника почти на линии между второй и третьей базами, находясь практически у него на пути. Продолжи Питер перебежку, его спина осталась бы не защищена. Он развернулся на ходу, босые ноги скользнули по траве, и он упал на спину.

«Вот и конец!» — пронеслось в сознании. Майти стоял совсем рядом и уже размахнулся, чтобы бросить мяч в распростертое тело.

Но Стегг не выпустил биту из рук. В отчаянии он поднял ее перед собой. Мяч звонко ударился о биту, выбил ее из рук и, подпрыгивая, остановился в метре от него.

Питер торжествующе взревел, вскочил на ноги, поднял биту и, не сходя с места, стал угрожающе ею размахивать. Поскольку его ни разу не «запятнали» во время перебежек, он не имел право подобрать мяч и бросить его в кого-либо из противников. Не мог он и сойти с белой полосы-трассы, чтобы помешать противникам подобрать мяч. Но, поскольку тот лежал на земле совсем близко, он мог, не сходя с места, бить битой игроков, пытающихся завладеть мячом.

Над поляной раздался звонкий девичий голос, начавший отсчет до десяти. У игроков Кэйсиленда было десять секунд, чтобы принять решение — либо попытаться овладеть мячом, либо без помех пропустить в третью базу.

— Десять! — объявила девушка, и Майти повернул назад, решив не связываться с битой, которой размахивал чужак.

Он снова подал мяч. Питер замахнулся, но не попал. Майти улыбнулся и метнул мяч, целясь в голову отбивающего. Тот занес биту, снова промахнулся, однако мяч не коснулся Стегга.

Капитан Кэйси по-волчьи оскалил зубы. Теперь, согласно правилам, раз уж Стегг замахнулся битой, но не попал по мячу, он должен был отшвырнуть биту в сторону и стоять неподвижно, пока Майти не сделает попытку «запятнать» его, пусть даже ударом мяча между глаз.

С другой стороны, если сейчас пронесет, у него появлялась возможность попасть в «дом» и самому стать подающим. Правда, он все равно будет в невыгодном положении. Он был один, не имел помощников, но зато огромная сила и быстрота реакции делали его совсем неплохой «командой».

В наступившей тишине было слышно только, как молятся игроки из команды кэйси. Затем Майти с силой метнул мяч.

Мяч летел точно в живот Стегга, и оставалось либо отбить его голыми руками, либо отклонить туловище, не выходя при этом за пределы крохотного квадрата. Сделай он шаг в сторону или упади за пределы квадрата, ему было бы засчитано очко.

Питер предпочел слегка отклонить туловище. Мяч соскользнул по телу, и шип прочертил кровавую полосу на животе.

— Первый мяч!

Майти снова прицелился в живот. Питеру почудилось даже, что он чудовищно разбух, неся в своем чреве собственную судьбу, словно гигантская падающая звезда.

Он широко замахнулся, молниеносно описав битой дугу параллельно земле. Кончик ее соприкоснулся с мячом, сила удара отклонила биту вниз, и она раскололась на две части, а мяч отлетел назад к Майти.

Подающий опешил. Он не мог поверить в то, что тяжелый мяч может так далеко отлететь. Затем, когда Стегг во всю прыть мчался к «дому», он стремглав бросился вперед, навстречу мячу, и поймал его в свою ловушку. Одновременно другие игроки, также оправившись от сковавшего их изумления, бросились наперехват.

Между бегущим человеком-командой и «домом» оказались два игрока, по одному с каждой стороны белых линий, обрамлявших трассу между базой и «домом». Оба умоляли Майти перебросить им мяч. Но он оставил себе честь перехватить соперника.

В отчаянии Питер отбил мяч обрубком биты, и тот воткнулся в землю прямо у его ног.

Один из игроков кэйси нырнул к нему.

Стегг обрушил чудовищный удар на шлем и череп под шлемом. Остальные игроки оцепенели.

Девушка закрыла лицо руками, чтобы не видеть второго сраженного. На мгновение она опустила руки и умоляюще взглянула на своего капитана. Майти прикинул, не дать ли сигнал всем броситься на убийцу и порешить его, отбросив правила ко всем чертям.

Затем сделал глубокий вдох и громко крикнул:

— Ладно. Кэйси, начинай отсчет. Мы все-таки «дирада». Не к лицу нам мошенничать.

— Раз! — пронзительно вскричала девушка.

Остальные игроки смотрели на Майти. Он осклабился и скомандовал:

— О’кэй. Выстраивайтесь за мной. Попробую первым. Я, ребята, не имею права просить вас делать то, что является моей обязанностью.

Один из игроков предложил:

— Может, пропустить его в «дом»?

— Что?! — вскричал Майти. — Чтобы потом всякий подкаблучник, всякий юбочник, всякий идолопоклонник из Ди-Си смеялся над нами? Нет! Если нам суждено умереть, умрем, как подобает мужчинам!

— Пять, — объявила девушка. Казалось, сердце ее вот-вот разорвется.

— У нас нет ни единого шанса! — простонал кто-то. — Он вдвое быстрее каждого из нас. Мы для него все равно, что ягнята на алтаре.

— Я не ягненок! — взревел Майти. — Я — кэйси! Мне не страшно умереть! Я-то попаду на небо, а этот парень будет жариться в аду!

— Семь!

— Ну, давайте! Давайте! — кричал Стегг, размахивая обрубком биты. — Подходите, господа, испытайте свое счастье!

— Восемь!

Майти изготовился к прыжку, губы его беззвучно шевелились в молитве.

— Девять!

— ОСТАНОВИТЕСЬ!!

16

Из-за деревьев выбежала Мэри Кэйси, протестующе размахивая руками. Она обняла и расцеловала Майти, и слезы лились у нее из глаз.

— О, брат, брат, я уже думала что больше никогда тебя не увижу!

— Возблагодари Мать за свое спасение, — сказал он. — Значит, все, о чем говорил этот рогатый, правда? — Он немного отстранил ее от себя и внимательно рассмотрел. — Он тебя не обижал?

— Нет-нет! Он даже не прикасался ко мне. Он все время был истинным «дирада». И он не поклоняется Колумбии. Он клянется Богом и Сыном. Я это слышала множество раз! А ты ведь знаешь, ни один ди-си так не поступает.

— Жаль, что я этого не знал, — сказал Майти. — Мы бы не потеряли зазря двух хороших парней.

Он повернулся к Питеру.

— Если то, о чем она говорит, правда, то нет смысла продолжать игру, дружище. Но если ты настаиваешь, мы продолжим.

Стегг швырнул наземь расщепленную биту.

— Я с самого начала хотел пробраться в Кэйсиленд и провести там остаток своей жизни.

— У нас нет времени на болтовню! — сказала Мэри. — Нужно поскорее убираться отсюда! И побыстрее! Я вскарабкалась на дерево, чтобы осмотреться, и увидела свору гончих, а за ними — толпу мужчин и женщин на оленях. А еще — черных кабанов смерти!

Кэйсилендеры побледнели.

— Кабаны смерти! — произнес Майти. — Это едет Альба. Только что она здесь делает?

Мэри указала на Стегга.

— Они, должно быть, узнали, что он где-то поблизости, и выследили его. Нельзя мешкать, они приближаются слишком быстро.

— Ну и дела, — пробурчал Майти. — Hac-то она вряд ли тронет, у нас есть пропуск. Хотя от Альбы можно ожидать чего угодно… Она выше таких мелочей, как договор.

— Верно, — согласилась Мэри. — Но даже если она и не причинит вам вреда, то что будет со Стеггом… и со мной? На меня ведь ваш пропуск не распространяется.

— Я мог бы отдать вам пару лишних оленей. Вы могли бы добежать до реки Хаусатоник. На другом ее берегу вы будете в полной безопасности. Там у нас укрепление. Но Альба может поймать вас по дороге. — На лице его застыла маска крайней сосредоточенности. Затем он произнес: — Нет, это все не то. Надо поступать благородно. Мы не можем допустить, чтобы двое правоверных попали в грязные лапы Альбы. Особенно, если среди них моя сестра! Что скажете, мужики? Плюнем на пропуск и будем драться за этих двоих? Или спрячемся в зарослях, как цыплята, завидевшие ястреба?

— Мы живем как кэйси, и умрем как кэйси! — дружно вскричала вся команда.

— Значит, деремся, — подытожил Майти. — Но сперва попробуем убежать как можно дальше. Пусть они попотеют, если уж так жаждут нашей крови.

Как раз в это мгновенье донесся лай гончих.

— По седлам! В путь!

Мэри и Стегг разгрузили вьючных оленей, взобрались на их голые спины и взялись за поводья.

— Женщины пусть идут первыми, — сказал Питер, — а мы — немного сзади.

Мэри огорченно взглянула на Стегга.

— Если ты останешься сзади, я буду рядом с тобой.

— Не время спорить, — сказал Майти. — Будем держаться все вместе.

Они поскакали по неровной извилистой тропе. Лай позади усилился — собаки почуяли запах. Едва беглецы покинули прогалину, как из зарослей выскочили первые гончие. Питер, обернувшись, увидел огромного пса, сложением напоминавшего помесь гончей и волка. Шерсть его была белоснежной, а уши — по-волчьи рыжеватые. За ним вылетела вся свора — двадцать таких же псов.

Затем внимание его обратилось на управление оленем на усеянной камнями тропе, и он уже больше не рисковал оборачиваться, тем более, что испуганное животное никак не хотело бежать со всей своей скоростью.

Только через полкилометра бешеной скачки Стегг обернулся еще раз. Теперь он увидел около двадцати всадников на оленях. Впереди на белом лосе с окрашенными в ярко-алый цвет рогами восседала нагая старуха, черная коническая шляпа и живая змея вокруг шеи составляли весь ее наряд, длинные седые волосы развевались по ветру, а обвислые плоские груди подпрыгивали при каждом шаге животного.

Вид ее испугал бы кого угодно. Рядом со всадниками, не отставая от оленей, бежало стадо вепрей — высокие, длинноногие, мускулистые твари, привыкшие к бегу. Все они были черного цвета, их длинные клыки жутко багровели, на бегу они омерзительно визжали.

В то самое мгновенье, когда он повернул голову, раздался оглушительный треск, и олень, бежавший впереди него, закричал от боли.

Питер глянул вперед. Двое оленей бились на земле, рядом лежали их всадницы. Случилось самое худшее: олень с девушкой-талисманом оступился и упал. Олень Мэри бежал сразу же за ним и не успел остановиться.

Стегг остановил своего оленя и спрыгнул на землю.

— У вас все в порядке? — крикнул он.

— Немножко тряхнуло, — ответила Мэри. — Но вот олень Кэйси, похоже, сломал ногу. А мой удрал в заросли.

— Залезай на моего, — велел он. — А кто-нибудь другой пусть подберет Кэйси.

Мэри осмотрела Кэйси и подошла к нему.

— Она не может двигаться. Кажется, у нее сломан позвоночник.

Кэйси, должно быть, поняла, о чем идет речь.

— Убейте меня! — взмолилась она. — Сама я не могу, это грех! Но если меня убьете вы, я знаю, бог вам простит. Разве Матери хочется, чтобы я попала в руки Альбы?

— Никто не собирается тебя убивать, Кэйси, — сказал Майти. — Пока в живых будет хотя бы один из нас, мы будем защищать тебя.

Он отдал краткие распоряжения, и остальные кэйси спешились.

— Располагаемся в две линии. Сначала на нас нападут собаки — отбивайтесь мечами. Затем хватайтесь за копья. Сами знаете: следующими ударят кабаны или всадники.

Кэйси едва успели построиться в две шеренги, заслонив девушек, как на них бросились псы. Это были не охотничьи собаки, обученные повисать на боку у загнанной дичи. Это были злобные твари, натасканные на то, чтобы убивать. С грозным рычанием они взвились в воздух, стараясь вцепиться людям в глотки.

На мгновенье все смешалось — псы посбивали многих кейси с ног. Но минуты через две, несмотря на отчаянный лай, визг, хрип и рычание, с ними было покончено. Четыре тяжело раненных пса уползли подыхать в заросли. Остальные валялись мертвыми с отсеченными головами или отрубленными лапами.

Один из кэйси лежал на спине, глядя в небо мертвыми глазами: у него было разорвано горло. Еще пятеро были сильно искусаны, но могли держать в руках мечи.

— А вот и остальные! — вскричал Майти. — Плотнее сомкните ряды и приготовьтесь метать копья!

Ди-си натянули вожжи. Седовласая карга выехала чуть вперед остальных и пронзительно закричала:

— Люди Кэйсиленда! Вы нам не нужны. Отдайте нам нашего Рогатого Короля, и все вы, даже девушка, которая была у нас пленницей, сможете невредимыми вернуться на родину. Если же не отдадите, я напущу на вас моих вепрей, и все вы погибнете!

— Сама подыхай! — проревел в ответ Майти. — Клянусь, ты давно созрела для этого, ты, вонючая, высохшая коза!

Альба затряслась в бешенстве. Она повернулась к своим жрецам и жрицам и сделала знак рукой.

Те отстегнули с поводков огромных клыкастых зверей.

— Колите копьями, будто вы охотитесь на кабанов! — крикнул Майти. — Мы с детства охотимся на диких свиней, едва научившись держать в руках копье! Не паникуйте!

Стеггу же он сказал:

— Бери меч. Я видел, как ты дрался с псами. Ты быстрее и сильнее любого из нас, ты можешь биться с кабанами и мечом… Готовы, ребята? Вот и они!

Майти вогнал свое копье в шею огромного борова, и тот припал к земле. Сразу же на Майти набросилась еще одна громадная свинья. Стегг перепрыгнул через тушу мертвого кабана и с такой силой обрушил на нее меч, что сразу же перерубил хребет.

Затем таким же ударом сразил еще одну свинью, которая сбила с ног одного из кэйси и зубами рвала его ноги.

Раздался крик Мэри, и он увидел, что она с трудом удерживает копье, вонзившееся в бок вепря. Рана оказалась чепуховой, она только разъярила кабана, и он все пытался добраться клыками до девушки. Она же, вцепившись в древко копья, кружилась вокруг зверя.

Питер издал воинственный крик и одним прыжком оказался на спине вепря. От толчка ноги кабана подкосились, и Стегг скатился наземь. Животное, поднявшись на ноги, с быстротой молнии метнулось на него. Стегг выставил перед собой меч, и острие вошло в открытую пасть зверя до самой глотки.

Затем он вскочил и бросил взгляд в сторону Мэри, чтобы удостовериться, что она не ранена. Тут же он заметил свинью, набросившуюся на Кэйси. Защищавший ее соплеменник тоже валялся на земле, корчась от боли. Ноги и туловище его были сплошь искромсаны, Из порванной плоти торчали ребра.

Питер запоздал с помощью. К тому времени, когда он отрубил одну из задних ног свиньи и рассек шейную артерию, девушка уже умерла.

На мгновенье он остановился, оценивая положение. Оно было скверным. Из шестнадцати кэйси, уцелевших после собачьей резни, кабаны оставили в живых только десять, а на ногах держались лишь пятеро.

Стегг помог расправиться еще с четырьмя кабанами. Остальные четверо из двух десятков — с диким визгом умчались в лес.

— Теперь очередь самой Альбы, — тяжело дыша, произнес Майти, — и с нами будет покончено. Только знай, Стегг, что еще долго эту битву будут воспевать по всему Кэйсиленду!

— Мэри они не получат! — взревел Питер. Глаза его пылали безумием, на лице не осталось ничего человеческого. Он снова был одержим — но не женщин он жаждал теперь, а крови.

Он повернулся лицом к окружению Альбы. Ее дружинники шли рядами по пять, сверкая на солнце наконечниками длинных копий.

— Альба! — зарычал Стегг и побежал к ней.

Поначалу она не заметила его, но, услышав предупреждение своих присных, направила своего белого оленя навстречу ему.

— Я убью тебя, гнусная старая сука! — кричал Питер. Он, как берсеркер, чертил мечом широкие круги у себя над головой. — Я убью всех вас до единого!

А затем произошло нечто странное.

С детства жрецов и жриц приучали относиться к Герою-Солнце как к полубогу. Теперь все они оказались в необычном, не укладывавшемся в их сознание положении. Их вела непобедимая Богиня-Смерть. Вела против человека, о котором все догматы говорили, что он тоже непобедим. Все легенды, связанные с Героем-Солнце, подчеркивали его неизбежное торжество над любыми противниками. Одна из легенд повествовала даже о его победе над самой Смертью.

Более того, они стали свидетелями расправы над гончими и кабанами — животными, посвященными Альбе, и видели сверхчеловеческую быстроту и ужасные удары меча. Поэтому, когда воплощение Богини-Смерти приказало им изготовить копья и напасть на Рогатого Короля, они замешкались.

Смятение длилось лишь несколько секунд, но этого оказалось достаточно, чтобы Питер оказался лицом к лицу с Альбой.

Он коротким ударом перерубил древко копья, стальной наконечник упал на землю. В то же самое время олень, на котором сидела Альба, встал на дыбы.

Старуха упала с его спины, приземлившись на ноги, как кошка. Какое-то мгновенье казалось, что под прикрытием оленя она еще сумеет скрыться за спинами своих приспешников.

Стегг хлестнул мечом по оленю, и животное отпрянуло.

Какую-то секунду он смотрел прямо в ее блекло-голубые глаза. Перед ним была высокая женщина со скрюченной спиной, старая, очень-очень старая. На вид ей было не менее двухсот лет, таким морщинистым и ссохшимся было ее лицо. Редкие седые волосы свешивались с подбородка, такие же белые волосы торчали над ее верхней губой. Глаза ее, казалось, видели множество поколений, а их спокойствие как бы утверждало, что увидят еще больше. Она воистину была сама Смерть!

Мурашки пробежали по телу Стегга, будто он стоял лицом к лицу с неизбежной Погубительницей Всего Сущего.

Гремучая змея, шипя и извиваясь вокруг ее шеи, еще более подчеркивала зловещий образ.

Но он быстро стряхнул с себя оцепенение, напомнив себе, что она, в общем-то, всего лишь человек, и бросился на нее.

Ему так и не удалось ее поразить.

Лицо старухи вдруг перекосилось от боли, она схватилась за грудь и упала замертво.

Среди ее прислужников началась паника, которой не преминул воспользоваться Стегг. Бросившись прямо в толпу, он разил направо и налево. Сейчас он был берсеркером, нечувствительным к ранам, наносимым копьями и саблями жрецов.

Он рубил и пеших, и всадников. Олени вздымались на дыбы, сбрасывали всадников и всадниц, а Стегг поражал их прежде, чем они успевали стать на ноги.

Казалось, он уничтожит весь отряд. Он убил или ранил шестерых верховых и, опрокинув еще четверых, добил их на земле. И тогда одна из всадниц, хранившая до того невозмутимое спокойствие, погнала своего оленя вперед, прямо на него. Он поднял взгляд как раз вовремя — она уже склонилась над ним.

Он увидел прелестное лицо Виргинии, прежней главной девственницы Вашингтона, женщины с волосами цвета меди и точеным носом, с губами алыми, как кровь, с высокой выпуклой грудью. Сейчас ее грудь и живот были прикрыты одеждой — она носила в своем чреве его ребенка. Ей оставалось всего лишь четыре месяца до родов — и все же она сидела верхом на олене.

Стегг поднял меч, чтобы поразить и ее.

Затем, узнав ее… и поняв, что с нею его дитя, остолбенел.

Этого мгновения ей хватило. Не меняя невозмутимого и бесстрастного выражения лица, она взметнула острую саблю. Лезвие свистнуло и распороло его рог. И это стало концом Питера Стегга.

17

Осуществление плана Черчилля потребовало несколько месяцев тщательной подготовки.

Прежде всего, шпионы, замаскированные под ди-си из различных сословий, просочились в Вашингтон. Они прибегали к любым средствам, чтобы узнать о судьбе оборудования, оставшегося на «Терре». Они также изо всех сил пытались выяснить, что же случилось с Героем-Солнце. Еще разведчики сообщили, что доктора Кальтропа вернули в Вашингтон.

С ним сразу же связались и через несколько дней переправили на лодке по реке Потомак в Чесапикский залив и далее, в открытое море, где его подобрал карельский двухмачтовик и доставил в порт Айно.

Он был счастлив воссоединиться с Черчиллем и остальной командой «Терры», хотя и глубоко опечалился известием о смерти Сарванта и Гбве-Хана и пропажей капитана Стегга. Черчилль изложил ему суть уговора с карелами. Кальтропу план понравился. «Почему бы и нет, — сказал он, — задумано неплохо. А если и нет, то мы, во всяком случае, не сидим сложа руки». Доктор стал надежнейшим источником сведений о состоянии дел на борту «Терры». Он-то наверняка знал, что осталось на корабле, а что еще нужно разыскать.

Наконец все было готово.

Они вышли из Айно на быстроходной бригантине с капитаном Кирсти Айнундила во главе, имея по три карела на каждого из членов команды «Терры». При первом же подозрительном шаге звездолетчиков карелы пустили бы в ход кинжалы, с которыми никогда не расставались.

Вслед за ними должна была выйти флотилия судов, принадлежавших карельским поселениям по всему побережью Атлантики южнее территории Ди-Си, и из колоний к северу, вплоть до мест, некогда называвшихся Новой Шотландией и Лабрадором.

Бригантина смело вошла в Чесапикский залив и на небольшой парусной лодке высадила передовой отряд в устье Потомака. Замаскировавшись под рыбацкую лодку из Ди-Си, они в сумерках причалили к одной из пристаней в Вашингтоне.

В полночь десант двинулся к зданию, где хранилось оружие с «Терры».

Без лишнего шума были перерезаны несколько глоток, взломано помещение для оружия. Скорострельные автоматы звездолетчики взяли себе, остальное раздали карелам. Те никогда прежде не держали в руках такое оружие, но тренировались в Айно, используя макеты, изготовленные по указаниям Черчилля.

Черчилль вооружил звездолетчиков еще и реактивными гранатами. Без задержек отряд подошел к огромному бейсбольному стадиону, превращенному нынче в святилище Героя-Солнце. На его поле «Терра» все еще вздымала заостренный нос к звездам, которые она покинула совсем недавно.

Часовые окликнули отряд. Последовала короткая схватка, вернее, бойня. Тридцать лучников были убиты из автоматов, и еще сорок тяжело ранены. Десантники, не получив даже царапины, взорвали ворота стадиона.

Звездолет был сконструирован так, что управлять им мог даже один человек. Черчилль занял место пилота, Кирсти и еще два карела с кинжалами в руках встали рядом.

— Вы сейчас убедитесь, на что способен этот корабль, — гордо сообщил первый помощник. — Он может уничтожить весь Вашингтон, просто проутюжив здания своим корпусом. После этого ваша флотилия сможет без всяких помех разграбить город. А затем мы можем полететь в Камден, Балтимор, Нью-Йорк и повторить то же самое. Если бы его сразу же не захватили вероломные ди-си, мы бы ни за что не попали к ним в плен. Но мы позволили им убаюкать себя сладкими речами, и они выманили нас из корабля, провозгласив капитана Стегга своим королем.

Рудольф проверил работу органов управления, изучил показания приборов. Все функционировало вполне нормально. Он закрыл главный вход, а затем глянул на часы на приборной панели.

— Пора переходить к делу, — громко сказал он.

По этому условному сигналу все звездолетчики задержали дыхание.

Черчилль нажал какую-то кнопку. Не прошло и шестидесяти секунд, как все карелы были без сознания. Черчилль нажал другую кнопку и провентилировал рубку.

Это был трюк, к которому они уже прибегали один раз, когда попали в подобное положение, спасаясь от авиатропов на планете Викса.

— Поместить их в камеру глубокого холода? — спросил Стейнберг.

— Временно, — ответил Черчилль. — Позже мы их высадим. Если взять этих ребят с собой на Вегу-Два, они могут поубивать нас.

Он отвел один из рычагов, и «Терра» плавно оторвалась от земли. Ее антигравитаторы легко подняли корпус весом в пятьдесят тысяч тонн.

— Из-за сопротивления атмосферного воздуха, — сказал Черчилль, — мы будем в Айно через пятнадцать минут. Заберем там ваших жен и мою тоже и — айда в Пьюкипси!

Под женами он подразумевал женщин-карелок, заведенных Ястржембским и Аль-Масини во время их пребывания в Айно.

— Они не ожидают этого. Неизвестно еще, как они себя поведут на борту.

— Дайте им газ и отправьте в камеру глубокого холода, — посоветовал Черчилль. — Это, разумеется, грязный трюк, но у нас сейчас нет времени на разговоры.

— Страшно подумать, что они скажут, когда оттают на Веге.

— Им придется смириться, — сказал Черчилль и тут же нахмурился, вспомнив острый язычок Робин.

Однако все обошлось без особых неприятностей. Робин и две женщины без принуждения взошли на борт, и корабль покинул Айно. Женщины-карелки слишком поздно поняли, что их похитили, но брань уже никому не могла принести вреда — их просто никто не слушал. На всякий случай астронавты снова прибегли к газу и поместили женщин в камеры охлаждения.

По пути в Пьюкипси Черчилль обратился к Кальтропу:

— Если верить шпионам, Стегга видели несколько дней тому назад в деревушке на восточном берегу Гудзона. Это означает, что он сбежал из Пантс-Эльфа. Не знаю, где он находится сейчас.

— Наверное, пробирается в Кэйсиленд, — сказал Кальтроп. — Но он попадет из огня да в полымя. Чего я не пойму, так это откуда у него взялись силы не возвращаться на Великий Путь. Этот человек одержим тем, чему не смог бы сказать «нет» ни один мужчина.

— Мы совершим посадку неподалеку от Пьюкипси, — сказал Черчилль. — Вблизи Вассара. Там есть большой детский приют, в котором заправляют жрицы. Сирот там держат до тех пор, пока не найдется семья, согласная усыновить ребенка. Мы заберем ребятишек и заморозим их. А заодно все-таки разузнаем, где может быть Стегг.

Этой же ночью они зависли над приютом. Дул легкий ветерок, поэтому корабль продвинулся немного против ветра, прежде чем был пущен усыпляющий газ.

Размещение шестидесяти спящих младенцев заняло почти час. После этого была приведена в чувство старшая жрица приюта, женщина лет пятидесяти.

Звездолетчики не стали утруждать себя, заставляя ее говорить добровольно. Ей сделали соответствующую инъекцию и через несколько минут узнали, что Альба со своей охотничьей свитой покинула Пьюкипси прошлой ночью и напала на след Героя-Солнце.

Затем жрицу отнесли назад в дом и уложили в кровать.

— Когда рассветет, — сказал Черчилль, — мы прочешем окрестности. Инфракрасные приборы сейчас вряд ли помогут: ими трудно обнаружить тех, кто находится под прикрытием листвы.

На заре корабль покинул укромную долину, в которой скрывался, и двинулся на восток на высоте тридцати метров. Как только показалась река Хаусатоник, Черчилль повернул корабль назад, на запад. По его расчетам, Стегг не мог еще достигнуть этой реки и должен был обретаться где-то на ничейной территории.

Вернувшись, они несколько раз задерживались, чтобы разобраться, что за люди замечены в лесу. Раз они увидели мужчину и женщину, которые попытались спрятаться в пещере, и звездолетчики высадились, чтобы допросить их. Оказалось не так-то просто выудить их из извилистых туннелей — остатков заброшенной шахты. Пока выяснялось, что этим двоим ничего не известно о местонахождении Стегга, они потеряли несколько часов.

Снова достигнув Гудзона, корабль пролетел несколько миль к северу, а затем возобновил поиски в восточном направлении.

— Если Стегг увидит «Терру», он выйдет из укрытия, — предположил Кальтроп.

— Мы сейчас поднимемся повыше и включим полное увеличение, — ответил Черчилль. — Мы обязаны разыскать его!

Корабль плыл километрах в пяти от реки Хаусатоник, когда они увидели всадников на оленях, беспорядочно скачущих по тропе. Спустившись пониже и увидев одинокую фигуру, шагавшую рядом с оленем в километре позади основной группы всадников, они решили допросить отставшего.

Это была Виргиния, бывшая главная жрица-девственница Вашингтона. Обремененная плодом, она утомилась от езды и спешилась. Попытка укрыться в зарослях не удалась: с корабля пустили облако газа, и она повалилась на землю. Когда ее привели в чувство, сделав укол антидота, жрица не стала молчать.

— Да, я знаю, где находится так называемый Герой-Солнце, — сказала она злобно. — Он лежит на тропе в двух с половиною километрах отсюда. Но вам незачем спешить. Он подождет. Он мертв.

— Мертв?! — Черчилль задохнулся от боли. Они были так близко к успеху! «На полчаса раньше, и мы бы могли спасти его» — промелькнуло у него в голове.

— Да, мертв! — произнесла Виргиния и плюнула. — Я сама убила его. Я срезала оставшийся рог, и он умер от потери крови. И я рада этому! Он не был настоящим Героем-Солнце. Он был предателем и святотатцем, он погубил Альбу.

Она умоляюще посмотрела на Черчилля и жалобно попросила:

— Дайте мне нож, чтобы я могла себя убить. Когда-то я очень гордилась тем, что ношу под сердцем ребенка Рогатого Короля. Но мне не нужно отродье ложного бога! И я не хочу умереть от стыда, выносив его.

— Значит, если мы вас отпустим, вы убьете и себя и неродившееся дитя?

— Клянусь священным именем Колумбии, я именно так и сделаю!

Черчилль кивнул Кальтропу, и тот ввел иглу шприца ей в руку. Нажав на плунжер, он впрыснул ей в кровь сильную дозу наркотика. Жрица обмякла, и двое мужчин отнесли ее в камеру глубокого холода.

— Мы ни в коем случае не можем ей позволить убить ребенка Питера, — сказал Кальтроп. — Если сам он мертв, пусть живет хоть его сын.

— На вашем месте я бы не беспокоился о том, будут ли у него потомки, — сказал Черчилль. Он не стал развивать свою мысль, но подумал о Робин, замороженной в резервуаре с жидким азотом. Примерно через пятьдесят лет она родит ребенка от Стегга.

Бессильный изменить что-либо, он просто перестал об этом думать. Сейчас следовало думать о своем капитане и решать его судьбу.

Черчилль поднял корабль и направил его точно на восток. Внизу узкой коричневой лентой, окаймленной зеленью, вилась проселочная дорога. Она огибала небольшую гору, холм, затем еще один холм… и вот уже показалась сцена, где недавно разыгралась битва.

Мертвые тела собак, оленей и кабанов. Несколько человеческих трупов. Но где же остальные, которых, судя по словам Виргинии, должно быть немало?

Корабль коснулся земли. Он сел точно на тропу и повалил множество деревьев вокруг. Из шлюза вышли звездолетчики, вооруженные автоматами, и начали осматривать поле боя. Стейнберг остался в кресле пилота.

— Мне кажется, — сказал Черчилль, — мертвых кэйси убрали с проселка в лес. Возможно, их похоронили. Обратите внимание на то, что все трупы в одежде ди-си.

— Может быть, и Питера похоронили? — спросил Кальтроп.

— Надеюсь, что нет, — печально ответил Черчилль.

Ему вдруг стало очень жалко погибшего капитана, который успешно провел «Терру» через столько опасностей. Однако он понимал, что есть одна причина, по которой он не смог бы заставить себя слишком долго оплакивать Стегга. Будь тот жив, какие только трудности не возникнут по достижении Веги? Вряд ли он выражал бы лишь умеренный интерес к ребенку Робин. Всякий раз, когда Черчилль поощрял бы или наказывал ребенка, у настоящего отца могло возникнуть желание вмешаться в его действия. А он, Черчилль, все еще хотел бы знать, считает ли Робин Стегга более, чем простым человеком.

Что, если она захочет остаться верна своей вере?

Звездолетчики разделились в поисках похоронной команды. Вскоре прозвучал свисток, который кэйси не могли бы услышать, так как частота звука была слишком высокой для восприятия человеческого уха.

У всех звездолетчиков в одном ухе был фильтр, понижающий частоту, но не мешающий при этом восприятию обычных звуков.

Они бесшумно собрались вокруг подавшего сигнал Аль-Масини. Внутри круга, образованного деревьями, они увидели то, что подтвердило их наихудшие опасения: девушка и четверо мужчин выравнивали холм над братской могилой.

Черчилль вышел из-за деревьев и сказал:

— Не пугайтесь. Мы друзья Питера.

Кэйси всполошились было, но услышав еще раз заверение Черчилля, несколько успокоились, хотя оружия из рук не выпустили.

Черчилль приблизился на несколько шагов, остановился и громко объявил, кто он и почему сюда пришел.

У девушки были красные глаза, лицо опухло от слез. Услышав, что Черчилль интересуется судьбой Стегга, она вновь разрыдалась.

— Он погиб, — всхлипывала она. — Если бы вы пришли немного раньше!

— Давно он умер?

Один из кэйси взглянул на солнце.

— С полчаса тому назад. Он долго истекал кровью, но боролся до конца.

— Прекрасно! Стейнберг, — произнес Черчилль в микрофон рации. — Гони сюда корабль и спускай несколько механических лопат. Нам нужно как можно быстрее откопать тело Стегга. Кальтроп, как ты считаешь, шансы есть?

— Воскресить его? Очень неплохие. А вот на то, что мозг его останется без повреждений — практически никаких. Восстановим поврежденные клетки и ткани, а там посмотрим, что получится.

Астронавты не сказали кэйсилендерам, зачем достают из могилы тело Стегга. Они уже знали, какие чувства питала к нему Мэри, и не хотели возбуждать ложных надежд. Ей сказали лишь, что хотят забрать капитана назад к звездам, где он завещал себя похоронить.

Остальные трупы остались в могиле — они были очень сильно повреждены, да и жизнь покинула их гораздо раньше.

На корабле Кальтроп, управляя сверхнежным робохирургом, вырезал костное основание рогов и поднял черепную крышку Стегга. Затем, вскрыв грудную клетку, имплантировал в сердце и мозг электроды, подключил насос к системе кровообращения. Затем специальный манипулятор поднял тело и поместил его в ванну для оживления.

В ванне пульсировал биогель — идеальная питательная среда, составленная из клеток двух видов. Один выедал из трупа поврежденные или распавшиеся клетки. Другие были клонированными клетками тела Питера Стегга. Здесь, в ванне, эти клетки, соприкасаясь с различными органами, замещали клетки, отторгнутые от тела клетками-чистильщиками.

Повинуясь электростимулятору, начало биться сердце. Поднялась температура тела, сероватый цвет кожи сменялся здоровым, розовым.

Почти пять часов делал свое дело биогель. Кальтроп снова и снова следил за приборами и кривыми на экранах осциллографа. Наконец он произнес:

— Можно доставать.

Он повернул переключатель на панели робохирурга, и тело Стегга было осторожно извлечено из ванны и перенесено на операционный стол. Здесь с него были смыты остатки биогеля, извлечены электроды из сердца и головного мозга, зашита грудь, установлена на место крышка черепа, на кости черепа была натянута кожа и наложены швы.

Теперь руки товарищей отнесли его в постель. Спал Питер, словно новорожденный.

Черчилль вышел к кэйси, преисполненным суеверного ужаса и наотрез отказавшимся войти в корабль.

Мужчины тихо переговаривались между собой. Мэри Кэйси сидела, прислонившись к стволу дерева, лицо ее походило на трагическую маску.

Услышав шаги Черчилля, она подняла голову и спросила безжизненным голосом:

— Мы можем теперь уйти? Я хотела бы остаться со своими.

— Мэри, — сказал Черчилль, — вы можете идти куда пожелаете. Но сначала я должен рассказать, почему просил подождать эти несколько часов.

Мэри выслушала его рассказ о намерении слетать на Марс для пополнения запасов топлива, а затем направиться на планету звезды Вега и там обосноваться. Поначалу казалось, что лицо ее оживилось, но через некоторое время к ней снова вернулось прежнее безразличие.

— Я рада, что у вас есть цель, к которой стоит стремиться, — сказала она, — хотя все это и отдает богохульством. Однако меня это, в сущности, не касается. Для чего вы рассказываете об этом мне?

— Мэри, в две тысячи пятидесятом году, когда мы покидали Землю, было широко распространено возвращение умерших к жизни. Это не колдовство и не черная магия, это приложение знаний, которые…

Она вскочила и схватила его за руку.

— Неужели вы возвратили Питеру жизнь?

— Да, — ответил Черчилль. — Он сейчас спит. Вот только…

— Только что?

— Когда человек бывает так долго мертв, неизбежно перерождается какая-то часть мозга. Обычно ее удается восстановить. Но бывают случаи, когда человек на всю жизнь остается слабоумным.

Улыбка сошла с се лица.

— Значит, до утра ничего не будет известно? Почему же вы сразу же не сказали, что нужно подождать до утра?

— Потому что мы не были уверены в успехе. Есть еще кое-что… Каждый из экипажа «Терры» знает, что может случиться, если он умрет и будет воскрешен. Все мы, кроме Сарванта, условились, что если кто-то из нас выйдет из ванны для оживления идиотом, то его снова убьют. Кому хочется жить слабоумным?

— Убить его будет чудовищным грехом! — воскликнула Мэри. — Это будет просто зверство!

— Не буду спорить с вами, — пожал плечами Черчилль. — Я только хочу, чтобы вы знали, что может произойти. Тем не менее, если это хоть немного вас утешит, я могу рассказать, как на планете Викса погиб Аль-Масини. Ядовитое растение, стреляющее крохотными отравленными иглами при помощи сжатого воздуха, дважды попало в него. Он умер на месте, а растение затем раскрылось и из него выскочило около двадцати насекомых, похожих на сороконожек, каждое фута два длиной и с огромными клешнями. По-видимому, они намеревались затащить тело Аль-Масини внутрь, где все — в том числе и растение — поделили бы его плоть между собой.

Мы находились вне пределов досягаемости игл и уничтожили насекомых ружейным огнем, а растение гранатой. Затем мы переправили тело Аль-Масини на корабль и, изгнав яды из его системы кровообращения, воскресили его. Он совершенно не пострадал — ни физически, ни умственно. Но случай со Стеггом намного сложнее.

— Я смогу повидаться с ним утром?

— Обязательно, каков бы ни был исход.

Ночь тянулась медленно. Никто из команды не спал. Не спала и Мэри, хотя остальные кэйси залегли в кусты и сладко храпели. Кто-то спросил у Черчилля, почему они торчат на месте, ожидая пока проснется Стегг. За это время они могли бы усыпить еще одну или две деревни, заложить в камеры глубокого холода еще больше женщин и детей и отправиться на Марс.

— Из-за этой девушки, — объяснил Черчилль. — Питер, возможно, захочет забрать ее с собой.

— Тогда почему бы просто не отправить ее в азот? — спросил Ястржембский. — Что за мелкое чистоплюйство? Такая трогательная забота о ее чувствах на фоне похищения нескольких дюжин женщин и младенцев!

— Мы их не знаем. Кстати, мы делаем одолжение детям и пантс-эльфским женщинам, вытаскивая их из этого дикого мира. Но ее-то мы знаем. И знаем, что они собирались пожениться. Подождем и поглядим, что скажет Стегг.

Наконец наступило утро. Команда позавтракала и занялась подготовительными работами, но вскоре Кальтроп созвал всех.

— Время! — произнес он, зарядил шприц и воткнул иглу в огромный бицепс Стегга, после чего приложил тампон и предусмотрительно отошел в сторону.

Черчилль вышел к Мэри и сообщил ей, что Питер вот-вот проснется. Мерой ее любви к Стеггу стало то, что она набралась смелости войти в корабль. Она старалась не глядеть по сторонам, пока ее вели по коридорам, заполненным тем, что казалось ей зловещими колдовскими устройствами. Девушка смотрела прямо перед собой на широкую спину Черчилля.

Увидев Питера, она разрыдалась.

Он что-то невнятно пробормотал, веки его слегка дрогнули и замерли.

— Проснись, Питер! — громко сказал Кальтроп и похлопал капитана по щеке.

Глаза Стегга открылись. Он обвел взглядом всех собравшихся вокруг него — Кальтропа, Черчилля, Стейнберга, Аль-Масини, Лина, Ястржембского — и на лице его отразилось недоумение. Когда же он увидел Мэри Кэйси, то совсем опешил.

— Что за дьявольщина? — попытался он рявкнуть на своих подчиненных, но звуки эти больше напоминали кудахтанье. — Я, что, потерял сознание? Мы на Земле? Впрочем, где же еще! Иначе откуда на борту женщина. Если только вы, дон-жуаны, не прятали ее все это время.

Черчилль первым понял, что произошло со Стеггом.

— Капитан, — спокойно произнес он. — Что ты помнишь последнее?

— Последнее? Странный вопрос. Вы, что, не знаете, какое я дал распоряжение перед тем, как потерял сознание? Садиться на Землю!

С Мэри Кэйси случилась истерика. Черчилль и Кальтроп вывели ее, а доктор дал ей успокоительное. Через две минуты она уже спала. Затем Кальтроп с первым помощником ушли в навигационную.

— Пока еще рано что-то утверждать, — сказал док, — но не думаю, что у него пострадал интеллект. Он явно не идиот. Вот только та часть мозга, которая хранила воспоминания последних пяти с половиною месяцев, претерпела некоторые изменения. Физически она восстановилась и будет функционировать не хуже, чем прежде. А вот память в ней стерлась. Для него мы только-только возвратились с Виксы и готовимся к посадке на Землю.

— И я так полагаю, — произнес Черчилль. — Только как нам теперь быть с Мэри Кэйси?

— Объясним ей положение и пусть сама решает. Может быть, она попытается влюбить его в себя еще раз.

— Мы должны рассказать ей о Виргинии. И о Робин. Может быть, это повлияет на ее решение.

— Сейчас не время, — сказал Кальтроп. — Я сделаю укол, чтобы она очнулась, и все расскажу ей. Она должна сделать выбор сейчас, не мешкая. У нас нет времени на всякие сантименты.

Он вышел из навигационной.

Черчилль сел в кресло пилота и задумался. Что же все-таки ждет их в будущем? Что-что, а скучать им не придется. У него будет по горло собственных неприятностей, но он ни за что не хотел бы очутиться в шкуре Стегга. Подумать только, сделаться отцом многих сотен детей, участвуя в самых разнузданных и длительных оргиях, о которых только мог бы мечтать мужчина, и в то же самое время остаться в душе невинным, ничего не ведать об этом! Отправиться на Вегу-Два и там получить в подарок двух младенцев от разных женщин, а возможно, и от трех, если Мэри его не покинет. Слушать о том, что происходило — и быть абсолютно неспособным представить это себе, неспособным даже поверить этому, несмотря на клятвенные заверения доброй дюжины свидетелей. Разбираться в конфликтах, о которых он не имеет ни малейшего представления, но отзвуки которых будут возникать во время неизбежных семейных ссор.

Нет, решил про себя Черчилль, не хотел бы он быть на месте Стегга. Он доволен тем, что он — Черчилль, хотя и ему будет несладко, когда проснется Робин.

Он поднял глаза. Вернулся Кальтроп.

— Ну, и каков вердикт? — спросил Черчилль.

— Не знаю, смеяться нужно или плакать, — ответил Кальтроп. — Она остается с нами.

Эпилог

Молния, гром, ливень.

Небольшая таверна на ничейной земле на границе Ди-Си и Кэйсиленда. За столом в отдельной комнате сидят три женщины. Их тяжелые одеяния с капюшонами висят на деревянных колышках, забитых в стену. На всех троих — высокие черные конические шляпы.

Первая — Виргиния, младшая сестра девы, оставшейся на борту «Терры». Сейчас она, как и ее старшая сестра во время появления Стегга в Вашингтоне, главная жрица священного города. Высокая, красивая, волосы цвета меди, темно-синие глаза, чуть хищный точеный нос, губы, как разверстая рана, открытая грудь, полная и упругая.

Другая — настоятельница женской общины Кэйсиленда. Возраст — тридцать пять лет, седеющие волосы, тяжелая отвислая грудь, выпирающий живот, а под длинным платьем — набухшие вены на ногах, признак многих деторождений, хотя она и давала обет безбрачия. На людях она молится Колумбу-Отцу, Сыну и Матери. Оставшись одна, она славит Богиню Колумбию, Великую Седую Мать.

Третья — Альба, вся седая, беззубая, высохшая старуха — преемница Альбы, сраженной Королем-Оленем.

Они медленно потягивают вино из высоких бокалов. А может, не вино?

Виргиния, девственница, спрашивает, не потерпели ли они поражение. Ведь звездные люди убежали от них, забрав с собою Героя-Солнце и ее любимую сестру, понесшую от него.

Седовласая матрона отвечает ей: они никогда не терпят поражений. Неужели она думает, что ее сестра позволит, чтобы мысль о Богине зачахла в душе ее ребенка? Никогда!

— Но ведь Стегг, — протестует дева, — забрал с собою еще и благочестивую девушку из Кэйсиленда, почитающую Отца.

Альба, старая ведьма, кудахчет — так она смеется — и говорит, что даже если он и приобщится к вере Кэйси, молодой и красивой, но невежественной девушки, они, сидящие с нею, должны знать, что Богиня уже победила в Кэйсиленде. Люди оказывают весьма слабое почтение Отцу и Сыну в своих субботних молениях, но Матери молятся истово и ежечасно. Ее статуи повсюду. Ею полнятся все их помыслы. Разве имеет какое-либо значение, зовут ли Богиню Колумбией или как-то иначе? Если она не может войти через парадный вход, она пройдет в заднюю дверь.

— Но Стегг ускользнул от нас, — не унимается дева.

— Нет, — отвечает матрона, — он не ушел ни от нас, ни от Великого Пути. Родился он на юге и держал путь на север. Встретил Альбу и был умерщвлен. Не имеет никакого значения, что он сразил человеческое существо, именуемое Альбой, поскольку она снова воплотилась среди нас в телесную оболочку и сидит сейчас с нами. И был он убит, и погребен, и вновь восстал, как и говорят о том легенды. А сейчас он как новорожденный ребенок, ибо слышала я, что не осталось у него памяти о днях, проведенных на Великом Пути. Обрати, дитя, внимание на то, что говорит Альба о Богине, которая всегда в выигрыше, даже тогда, когда она терпит поражение! Не имеет ни малейшего значения, отвергнет ли он Виргинию или предпочтет ее Мэри. Он наш. Мать-Земля шествует с ним к звездам.

Они говорят и о других вещах, строят планы на будущее. Затем, несмотря на неистовство грома и молний, несмотря на продолжающийся ливень, покидают таверну. Теперь их лица в тени капюшонов, и никто не может распознать, кто они. Они останавливаются на мгновенье, прежде чем разойтись: одна — на юг, другая — на север, третья же останется на полпути между ними.

Дева спрашивает: «Когда мы все встретимся снова?»

Зрелая женщина отвечает: «Когда человек родится, умрет, и снова родится».

Старуха отвечает: «Когда битва будет и проиграна, и выиграна».

Шиворот-навыворот

(перевод А. Анисимовой)

Двое летели в пустоте.

Обняв друг друга, положив подбородки друг другу на плечи, они переворачивались снова и снова: голова-ноги, голова-ноги.

Вокруг — здесь не было ни верха, ни низа — была пустота. И только невидимый вихрь толкал их к солнцу, что висело в центре сферы. Солнце же было затуманено облаком пыли.

Джек Калл крепко прижимал к себе Филлис Нильстрем, уставившись в пространство поверх ее плеча. Еще раньше — очень трудно говорить о времени в мире, где солнце все время стоит на одном месте, — он заметил пятно. Он помотал головой. Пятно росло. Предмет этот летел мимо, а не прямо на них, как казалось поначалу. После катаклизма осталось много всяческих обломков: здания, деревья, осколки скал. Их очертания напоминали живых существ, правда, Джек не видел таких за всю свою жизнь в этом мире.

Предмет изменил курс и, описав дугу, направился прямо к ним. Выходит, их заметили.

Он приближался, и Калл подумал, что это, должно быть, представитель нового рода, третьей очереди жителей этого мира.

Вид монстра его не смутил. За последнее время он повидал слишком много всякого, чтобы пугаться. Он даже не уделил этому созданию особого внимания, а все думал о Земле, которую он помнил, но никогда не видел; какое-то время надеялся увидеть, а теперь знал, что не увидит ее никогда.

А еще он думал о совсем недавнем времени, когда человек отмерял время по числу отходов ко сну и пробуждений, когда все было по-другому. Тогда он надеялся, не зная правды, но желая ее узнать. Несмотря на очевидное, он с трудом верил, что находится в Аду. Это был вовсе не какой-то сверхъестественный мир. Этот мир был твердым, как камень, грязным, как глина, вонял, словно помойка или немытое тело, но это был физический мир, подчиняющийся общим законам мироздания… хотя некоторые явления было трудно объяснить.

Теперь он точно знал, что все имело свое объяснение и подчинялось определенным принципам. Одни и те же причины вызывали одинаковые следствия как здесь, так и на Земле.

Но в тот день, который ему вспомнился, он не был уверен в этом.

«Пустыня Смерти — старый Ад с давно прогоревшим огнем», — говорили старожилы. Джек Калл так часто рассматривал ее из окна своей квартиры, расположенной высоко на башне, что вполне понимал, что они хотят этим сказать. По утрам, когда он пил кофе — эрзац из толченых листьев каменного дерева — он обычно глядел через городские крыши, через городские стены, вдаль, в пустыню.

Насколько хватало глаз — горизонта тут не было — простирались пески. То тут, то там из песчаной равнины высовывались горы. Горы, как и пустыня, стояли голые: без деревьев, без кустов, без травы. Вокруг были только песок и солнечное сверкание, да ядовитые испарения из рытвин в песке.

Изредка вдали можно было увидеть ковыляющих куда-то «дракона» или «гидру», напоминающих старый автобус, плетущийся на свалку. А однажды он видел «кентавра» с покачивающейся спиной.

Даже на таком расстоянии «кентавр» казался каким-то малохольным: серый, грустный, вялый, такими бывают безработные, давно потерявшие всякую надежду. Время от времени, как он слышал, они приходили в город. Но не с луком и стрелами, а с каменной чашей для подаяния.

В общем, как в поговорке, только наоборот: если б голодранец был конем…

Этим утром — утром? — он, как обычно, смотрел на пустыню, обдумывая, правда ли то, что говорят о горах. В городе ходило до черта разных слухов, и только малой толике из них можно было верить. Но все же приятно лелеять слухи, согревая их в груди, черпая из них надежду. А слухи говорили, что если человек сможет пересечь пустыню, то сможет выбраться и из самого Ада. А если это невозможно, то зачем же тогда барьер между городом и горами?

По слухам выходило, что за горами просто ничего не было.

Это походило на правду: Джек не мог видеть, что там, за песком. Пустыня загибалась вверх и вверх, пока ее край не начинал расплываться.

Не было неба, вместо него было продолжение земли.

Это был мир, где небо было не голубым, где неба не было вовсе, где солнце всегда висело точно в зените, где тень была только под крышей или около наклонной стены.

Когда-то человек мог выпасть через край мира. Так говорили долгожители. Но они же утверждали, что мир изменился, причем не к лучшему. Ад — это компромисс между земными идеями и потусторонними фактами. И компромисс этот, казалось, всегда срабатывал в худшую сторону.

— Возьмите свой компромисс и сосите его, — проворчал Калл.

Бесполезно. Сосать приходилось ему самому.

Калл вернулся к своему завтраку. Он с отвращением оглядел свое жилье: четыре каменные стены — тюрьма-тюрьмой, — каменная кровать, каменная скамья, каменный стол, все сделано из гранита, известняка, базальта. Каменный стол, на который дьявол клал свои младенческие локти вечность :— это сколько? — назад. Каменная скамья со впадиной посередине, где грешные или святые зады ерзали взад-вперед миллиард лет кряду.

Завтрак: кварцевая чаша, наполненная баландой из манны с коричневыми волокнами листьев каменного дерева, похожими на волосатую лапшу. Это были единственные продукты, и он предполагал, что дозволены они были лишь потому, что человеческому существу необходима пища. Человек — не какая-то экоплазма, это плоть и кровь. Человек дышит и кровоточит, у него есть рот, зубы и кишки, которые надо заполнять пищей. А еще каменные деревья поглощали углекислый газ и источали кислород. Это была вполне физическая система, хотя и замкнутая, такая же физическая, как Земля, с которой они сюда явились.

Доев суп и выпив еще одну чашку кофе, Калл побрился каменной бритвой. Надо было следить за внешностью; это диктовалось и чувством собственного достоинства и модой. Сейчас здесь в моде были усы.

Но пока он брился, началось землетрясение. Пол осел. Каменные блоки стены чуть разошлись. Он оперся на стол и продолжал подбривать бакенбарды. Нет, эти негодяи не заставят его потерять самообладание, пусть хоть вся вселенная развалится на куски. Он покажет им, чего стоит.

Как будто им есть до этого дело.

В результате он порезал себе шею. Но, к счастью — а может, наоборот — бритва прошла на волосок от вены.

Выругавшись, он подошел к окну и выглянул наружу.

НАЧАЛОСЬ!

Весь Ад рушился!

Вдалеке и вверху появилась тонкая линия. Она мчалась к нему, к городу, становясь по мере приближения все шире, превращаясь в две стены, образующие острый угол, вроде как нос корабля. И она мчалась через пустыню, поднимая перед собой каменную волну, вздымая с каждого борта по облаку пыли: корабль пустыни, гонимый ветром божьей ярости. Из окон и дверей башен вырывалось пламя. Каменные башни поднимались над ним, как высокие мачты. И этот каменный корабль, объятый пламенем, несся прямо на город, котором жил Калл.

— Началось! — вскрикнул Калл.

Тонны и тонны гигантских гранитных глыб со скоростью шестьдесят миль в час неслись прямо на город, который сам был тоннами и тоннами гранитных плит. Калл закричал; это он-то, который много чего повидал и думал, что уже ничто не заставит его закричать. Он закричал, хотя видывал такое и раньше, хотя был уверен, что столкновения не произойдет.

Столкновения не произошло. Великий город, казалось, спружинил, но выстоял, и масса гранита внезапно остановилась. Гранитные стены застыли в неполной четверти мили от города.

Наступила тишина, крики и вопли на улице стихли. Огромный город, похожий на корабль, начал откатываться. Джек знал по опыту: прежде просто казалось, что громадина несется на него. Это был мираж, простое отражение города, находящегося в Бог знает скольких тысячах миль от них. Во время землетрясений случались иногда странные атмосферные явления. Однажды через пески несся его собственный город, и он увидел сам себя, с ужасом уставившегося в окно башни.

Город с горящими башнями исчез. Они никогда не допустят общения или торговли между христианами и буддистами. Каждый должен страдать в своем собственном Аду. Власти строго следили за этим.

«Если Власти такие умные, — подумал Калл, — почему они не сделали города достаточно большими с самого начала? Или они хотели держать людей в постоянном страхе и ужасе, что оба Ада рано или поздно столкнутся?»

Он тронул лицо и ощутил липкую влагу. Он совсем забыл про свой порез.

Калл слизывал кровь с пальца и смаковал ее солоноватый вкус, ее красный цвет и то, что это его кровь, кровь его плоти. Здесь было мало развлечений, и порой приходилось делать странные вещи, чтобы получить хоть какое-то удовольствие. Он знал человека, который мог лечь на спину, согнуться практически пополам и… Нет, лучше не продолжать. Об этом не стоит думать. Он не хотел думать об этом не потому, что это было вульгарно или противоречило человеческому естеству. Нет, просто он ненавидел этого человека. Ненавидел его за то, что тот мог получить удовольствие, которое было недоступно ему, Каллу.

Он опять посмотрел на свою руку. Кровь продолжала капать. И хотя Калл не боялся умереть от потери крови, кровотечение следовало остановить — Биржа, где он работал, настаивала на презентабельном виде своих служащих. Кроме того, на улице было полно всяких типов, которых вид крови привел бы в слишком сильное возбуждение, и это не только принесло бы ему уйму неприятностей, но, возможно, причинило бы боль.

Он позвонил врачу, который жил в маленькой комнатке в полуподвальной квартире. (Телефон в Аду? А почему бы и нет? Это было сделано теми, кто жил здесь еще до человека — демонами. По всему городу тянулась обширная сеть проводов, они в изобилии торчали на каждом здании или же висели на ветках каменных деревьев).

Врач — типичный «дьявол» — был занят другим пациентом. Теперь нечистые были лишь малой частью населения. Большинство же должно иметь особые права. Нечисть, прежде хозяева здесь, теперь стали рабами. О, рабство это было вполне просвещенным: лишь человеческие существа имели гражданские права. А нечистые не были человеческими существами.

Поскольку Калл был важной персоной, врач, бросив предыдущего пациента, прибыл через пять минут. Доктор Б. О., как все его звали, был усталым и изможденным. Когда-то он был очень привлекательным — этакий гигант с великолепной внешностью. Но теперь он сдал и душой, и телом. Душа его, как и тело, были если не измолоты, то изрядно помяты.

Врач открыл свой маленький черный саквояж, посыпал на рану что-то для остановки кровотечения, а затем смазал рану мазью.

— Почему трясло на этот раз? — спросил Калл.

Врач ответил с нотками усталости в голосе и с искрой раздражения в навозно-карих глазах:

— Очередной катаклизм в Китае.

Полмиллиона душ, упакованных в плоть, переселились в Ад за одну ночь. И Ад раздался, чтобы вместить их. Значит, безграничная вселенная все же не безгранична. Значит, внешний мир подталкивает Город Буддистов, заставляет здания шататься, а то и падать. Тот, другой город был миражом? О, нет! Никогда!

Доктор знал, что все это означает для него и его коллег: больше работы, меньше сна. Доктор настолько вымотался, что даже осмелился пожаловаться Каллу. Конечно, он знал, что Калл либерален и, возможно, не выдаст его. Он даже считал Джека — ошибочно — членом подпольного общества упразднения.

— Не скули мне тут! — отрезал Калл. — Мы все в одной лодке.

— Да, — вздохнул демон. — Да.

Он защелкнул свой саквояж и пошел к телефону, зная, что через минуту ему будут звонить.

— Да, все мы в одной лодке, — еще раз вздохнул доктор. — Но вы в ней пассажиры первого класса лайнера люкс, а я, можно сказать, с лопатой в кочегарке.

— Были времена, когда все было наоборот, — заметил Калл.

Зазвонил телефон. Калл снял трубку. Он решил отпустить доктора Б.О. К чему все эти разговоры? В те времена, когда Ад был маленьким местечком, созданным по образцу Птолемея, дьяволы, или, как они себя звали — арганусы, числом превосходили людей. Они здесь заправляли, как повсюду заправляет сильное большинство. Затем это место было реорганизовано согласно системе Коперника, а человечество на Земле стало расти в геометрической прогрессии, дьяволы неожиданно оказались в меньшинстве.

Все наизнанку, все изменилось. Так и должно было случиться, потому что Ад был отражением Земли, правда, несколько искаженным.

Но не все изменения были к лучшему. А послушать нечисть, так и вовсе к худшему. Ясно, коль скоро дьяволы стали лишь малой частью населения. Да и вся прочая нечисть не могла относиться к человеческим существам. И даже дьяволы, отъявленные лгуны, не могли утверждать другого; была у них своеобразная честь. К тому же, будь Ад создан для нечисти, разве в нем жили бы люди?

Доктор Б. О. положил трубку телефона и выбежал из комнаты. Он был чрезвычайно возбужден.

Доктор положил трубку рядом с телефоном — оплошность, за которую он заплатит позже. Калл был довольно любопытен, и любопытства своего не сдерживал, особенно если подворачивался шанс его удовлетворить. Он поднял трубку и прислушался, надеясь услышать что-то необычное. Такое, что доставит ему удовольствие. Сперва в трубке был слышен только шум включенной линии, но затем голос со славянским акцентом сказал:

— …где-то намного глубже. Это должно быть там: это единственное место, куда мы еще не заглядывали. Посмотри в канализационной трубе.

Раздался щелчок. Калл повесил трубку на рычаг, взял свой портфель и вышел.

«Посмотри в канализационной трубе, — думал он. — Что, черт побери, таится за этими словами? И что там смотреть?»

Но потом, когда он вышел на улицу, он напрочь забыл об этом.

Улица была запружена толпой. Зеваки собрались вокруг трупа, придавленного гранитным блоком. Сама смерть никого не удивляла и не привлекала, другое заставляло их торчать здесь, хотя их ждали неотложные дела в других местах.

Калл затесался в толпу. Он уже опаздывал на службу, но не собирался пропускать такое событие, даже если бы ему грозило увольнение. Он боялся увольнения — остаться без работы было бы ужасно — но ему очень хотелось посмотреть, чем все это кончится.

Где-то вдалеке завыла сирена, и он прикинул, что он еще успеет зайти в магазин и купить себе пакет «Самокрутки». Владельца в магазине не было. Раб, огромный черный дьявол, который настаивал, чтобы его звали Дядя Том, устанавливал на полки сброшенные землетрясением коробки. Выпрямившись, он взглянул на Калла, улыбнулся, и его белоснежные клыки блеснули на фоне чернильно-черного лица. Он был намного чернее, чем любой негр, потому что даже самые темные негры не бывают по-настоящему черными, на самом деле они темно-коричневые. Его волосы были жесткими и короткими, а губы настолько толстыми, что напоминали карикатуру на конголезца.

— Здрасьте, масса Калл, — поздоровался он. — Зачем пожаловали, э-э-э, масса, Ваше Величество?

— Дядя Том, — сказал Калл. — А как тебе нравится пинок под зад?

И тут же рассердился на себя за то, что он сказал так, потому что Дядя Том сам провоцировал его на это и надеялся, что он так и сделает.

— О, смилуйтесь, масса Калл, я совсем не хотел вас обидеть, совсем не хотел. Я всего лишь бедный старый чернокожий. Пожалуйста, не бейте меня, масса Калл. Хотите, я буду лизать ваши башмаки или поцелую вас в зад? Вы же знаете, что мы, цветные, больше ни на что не способны. Я просто бедный старый чернокожий.

— Прекрати, ради бога, — прервал его Калл.

Калл расстроился. Эта нечисть научилась дразнить и подкалывать людей. А если ему сказать, что он не человек и не должен разговаривать как негр, он тут же напомнит, что многие люди не считают негров людьми.

Кроме того, он, по его же словам, и до Падения был ангелом-негром и всегда разговаривал именно так. А еще он сообщит, будто мальчиком был в услужении у самого Святого Михаила. Потом он будет смеяться, сверкая белоснежными клыками на фоне черным-черного лица, и заявит, что Падение для него вовсе не было понижением. В раю его положение мало отличалось от нынешнего. Правда, Святой Михаил был настоящим джентльменом, а здесь вот приходится прислуживать разной белой дряни.

За такое высказывание предполагался хороший пинок, от которого ему будет не капли не больно, зато клиент взвоет от боли. Если клиент совсем уж выйдет из себя и пообещает линчевать обидчика, последует очередная неприятная сцена. Дядя Том тут же упадет на колени, молитвенно вскинет руки и перейдет к сцене плача и мольбы о пощаде. Все это время дьявол будет до глубины души наслаждаться собой, а человек, зная это, не сможет ничего поделать, ему останется только ругаться и угрожать дальше. Если же человек и вправду сумеет организовать суд Линча, то в дело вмешаются Власти и инициатор будет строго наказан. Здесь, как и везде, существуют законы.

С другой стороны, Дядя Том боится остаться без работы. Закон распространяется и на него тоже.

— Где хозяин? — спросил Калл, подозревая, что Дядя Том очень доволен, просто любуется его покрасневшим лицом.

— О, масса, он весь вышел. Бедный масса там на улице, под гранитной плитой. Беднягу скоро примет холодная сырая могила!

Последнее утверждение было ложью, и дьявол это знал едва ли не лучше, чем Калл. Никаких могил в этом замкнутом на себя мире не было. Смерть была ненадолго.

Возможно, дьявол врал и о том, кто лежал под плитой.

— Слушай, черномазый дьявол, ты что, соблазняешь меня схватить горсть табака и пуститься с ней по улице? Не так ли? — сказал Калл. — А когда я это сделаю, ты вылетишь на улицу, вопя во всю глотку: «Держи вора!». Ты этого хочешь?

Дядя Том вытаращил глаза в притворном ужасе.

— О нет, масса Калл! Не говорите так про бедного дьявола! У меня и в мыслях такого не было! Ведь это будет стоить Вашему Высочеству очень дорого! Бедный старый дьявол уже получил хороший урок за то, что соблазнял человека. У меня теперь и в мыслях такого не бывает! Я и не помышляю соблазнять людей. Ах, масса, я хорошо знаю свое место.

Но Калл тут же поддался соблазну. Он стоял, потея, и оглядывал лавку. Может, взять табак и плюнуть на все? А может, договориться с Дядей Томом?

Нет! Он прошел хорошую школу! Власти смогут найти его в любую минуту, едва только захотят.

— Мне нужен табак, — сказал. Джек, — и это единственная лавка по дороге на службу. Можешь ты продать мне табак?

Дядя Том смущенно улыбнулся.

— Вы же знаете, нам, бедным дьяволам, строжайше запрещено что-либо продавать людям. Мы просто грязь у ваших ног. Нет, масса, я ничем не могу вам помочь.

— Ты хочешь сказать, что мне сегодня придется пойти на службу без курева? — спросил Калл, злой от своей беспомощности.

— Это уж вам решать. Извините, я тут ничего не могу поделать. — И дьявол, улыбнувшись, опять принялся наводить порядок.

Теперь сирена выла совсем близко.

— Хозяин ведь жил с женщиной, — вспомнил Калл. — Может, она продаст мне табак?

— О, господи! — воскликнул дядя Том и засмеялся тоненьким голоском. — Хозяин был очень религиозным человеком. И поскольку брак здесь не одобряется, как, впрочем, и на Небесах, он не мог жить в грехе с женщиной.

— Ты меня утомил, — оборвал его Калл и вышел на улицу.

Сирена слышалась уже совсем близко, и через несколько секунд из-за угла вылетела «скорая помощь». Толпа расступилась, давая дорогу машине. Машина остановилась в нескольких футах от тела и выключила сирену. Водитель и еще один мужчина вылезли из кабины, из кузова вылезли еще двое. Один нес сложенные носилки, другой — два шеста.

Калл был разочарован, остальные тоже.

На этот раз X. не приехал.

Хотя это и разочаровало Калла, но он почувствовал и облегчение. Два раза он видел X. и оба раза испытывал настоящий страх. Да такой, что у него волосы дыбом вставали, а по черепу пробегал ледяной холодок.

Калл пошел своей дорогой, он не собирался тратить время впустую, наблюдая, как четыре мужика — люди ли? — поднимают плиту и укладывают тело в машину. Такое он уже видывал даже слишком часто. Через несколько часов покойник — точнее, уже не покойник будет снова торговать в своей лавке. Смерть или несуществование, — как ни назови, все ладно, — была здесь непозволительной роскошью…

Откуда явилась «скорая помощь»? Кто ее сделал? Где ее сделали? Что у них за методы? Кто все это знает? «Скорая помощь» слегка напомнила ему машины на Земле, хотя Калл почти забыл, какие они там. У нее была черная пластиковая или металлическая рама, ветровое стекло, четыре колеса с резиновыми или пластиковыми шинами, руль, капот. Но что за двигатель стоял под капотом, не знал никто. Впереди ничего, что походило бы на радиатор, к тому же, мотор был абсолютно беззвучным.

Кто знал, что происходит в этом мире? Калл не знал. Он уже был здесь… сколько же? Два года, а может, и все двадцать лет?

Солнце все время торчало посередине неба, да и небо-то не было небом, а продолжением земли. Земля приподнималась, заворачивалась и в конце концов превращалась в небесный свод. Говорят, если достать мощный телескоп и посмотреть на небо, то можно увидеть людей, ходящих вниз головами, и здания, свисающие, словно сталактиты в пещере. Если тронуться вокруг этого мира, сможешь прийти в такую точку, где точка начала твоего путешествия будет у тебя как раз над головой.

Если… если… если… Телескопа нет. Конечно, теоретически телескоп можно самому сделать. И нет никаких походов к горизонту. Это просто невозможно. По крайней мере, не через эту смертоносную пустыню, которая, хоть и прогорела уже, но все равно несет в себе смерть.

Достаточно посмотреть из окна башни и увидеть, как искривляется вверх сам город, чтобы напугаться… — как это там говорится? — до смерти.

Голый, нос портфелем, он шел по улицам города. Другие, такие же голые, толпились на широких проспектах, между высокими зданиями. Все люди были в возрасте от двадцати и старше. Детей, подростков и младенцев здесь не было. Где же они? В другом городе? Или, может, в каком-то другом Аду?

Все взрослые прибывали сюда в том же теле, в каком они обретались на Земле, или в подобном. Они прибывали сюда в том возрасте, в котором умирали там, на Земле. Калл помнил, правда смутно, как, впрочем, и все, что касалось его прошлой жизни на Земле, будто он погиб в автомобильной катастрофе. Кажется, ему тогда было около тридцати лет. У него были жена и трое детей: восемь, шесть и три года. Его жена была приятной блондинкой, правда, несколько сварливой. Он не помнил точно ее лица, но ему казалось, что у нее был симпатичный носик, полные губы, круглый подбородок и, кажется, ямочка на одной щеке.

Его профессия? На этот вопрос он обычно отвечал, что он был инженером-электроником и экспертом по рынку, но электронику он помнил плохо. Когда случился фатальный инцидент, он довольно успешно продвигался по служебной лестнице в своей фирме. Машина (она ехала на красный свет, а может, и нет), разбила все его надежды. Не только его надежды подняться по служебной лестнице, надежды на богатство и власть, но также и надежду попасть в Рай, на Небеса. Если бы в момент столкновения он не был так зол на свою жену, которую он подозревал в неверности, хотя не имел этому никаких доказательств, и если бы он в тот момент не повернул голову, чтобы посмотреть, как качает бедрами проходящая мимо брюнетка с длинными ногами, если бы… если бы…

Это было несправедливо. Он был порядочным человеком, вел жизнь настоящего христианина, регулярно посещал церковь, был председателем нескольких филантропических и социально-благотворительных обществ, никогда и никого не убивал, если не считать военного времени, когда он защищал свою родину, никогда…

Но что толку думать об этом?

Он думал, что постарел. Это странно, но его физическое состояние осталось в основном таким же, как на Земле. Они питались, испражнялись, спаривались (правда, без детей), страдали от ран, чувствовали удовлетворение, кровоточили и даже умирали. Что-то было в них изменено, поэтому они не старели и не размножались.

Что-то, но не все. Впрочем, и этого достаточно. Беззубые на Земле остались беззубыми и здесь. Калл так и ходил с золотым мостом во рту. Если у человека не было пальца, руки, ноги, глаза, у него их и здесь нет и не будет. Но была и такая закономерность: например, человек с ампутированными руками и ногами обнаружил у себя здесь одну ногу и одну руку. А полностью слепой на Земле получал здесь один глаз. Но почему-то все непременно левые.

А безумные, идиоты, старики, страдающие пляской святого Витта, паралитики, золотушные, сифилитики, эпилептики и тому подобные здесь исцелялись. И никаких болезней здесь нет.

Безрукие и безногие, ясно, возмущались этим и жаловались, что это несправедливо. Но если болезни и увечья можно было излечить, то почему же дискриминировались калеки? Ответа нет. И кто говорит, что такое устройство справедливо?

Все эти мысли, конечно, были очень скучны, но он не мог не думать об этом.

С такими мыслями он завернул за угол и оказался, как и каждое утро — утро ли? — перед зданием Биржи.

Биржа находилась в одном из громадных и фантастических — как ему казалось, пока он не привык к ним, — зданий, которыми изобиловал город. Здание возвышалось, самое малое, на две тысячи футов, на Земле бывали и повыше. Зато в длину оно тянулось почти на милю и было сложено из колоссальнейших каменных блоков, которые он когда-либо видел. Каждый блок, высеченный из гранита, базальта или мрамора, представлял собой куб со стороной пятьдесят футов. Блоки были водружены один на другой и каждый был несколько сдвинут назад по отношению к нижнему таким образом, что вся конструкция напоминала висячие сады Вавилона. На каждом блоке были высечены тысячи лиц и фигур. Никаких горгулий, как можно было бы ожидать, просто лица, выражающие все эмоции, известные человечеству.

Фигуры и лица высекали дьяволы. Но ни люди, ни дьяволы не высекали этих блоков и не водружали их один на другой. Но кто же тогда? Никто не знал. Дьяволы утверждали, что нашли этот город уже построенным и просто заселили его. Тогда, когда окрестности города горели вечным, казалось, огнем, и человеческие существа, что были здесь, горели в этом огне, не умирая. С каждой стороны таких зданий стояло по статуе, они были еще выше, чем сами здания. Статуи, казалось, изображали середину процесса превращения гада в человека или наоборот. Их огромные пасти разинуты, и то в них, то из них врываются-вырываются струи воздуха. Такие статуи были разбросаны по всему городу, они и создавали фон его жизни: шипенье и свист горячего воздуха, вырывающегося изо рта, шипенье и свист холодного воздуха, врывающегося в рот.

Над огромным порталом Биржи были выбиты слова «НЕ ОСТАВЛЯЙ НАДЕЖДУ». (Слова были высечены рукой человека древнееврейскими буквами). Калл прошел через портал и вошел в вестибюль. Вестибюль был ста футов в ширину и трехсот в высоту, из него выходил коридор длиной более ста ярдов, ста футов высотой и десяти шириной. Это и был вход в Биржу.

Зал был высечен в цельном куске камня, титанический блок был выдолблен так, что полость напоминала внутренность баскетбольного мяча. Сиденья и проходы между ними начинались у основания и продолжались вверх по изгибу мяча. Сиденья шли и по всему потолку, так что дьяволы, которые прежде использовали это помещение, вынуждены были сидеть вверх ногами. А может, эти сиденья были порождением извращенного юмора. Люди так и не смогли это выяснить. Если же спрашивали у дьявола, то любой из них тут же говорил, что он всего лишь мелкий дьявол и не помнит таких вещей.

Короче говоря, люди занимали всего лишь нижнюю половину зала. Зал был полон человеческих существ, которые сидели, держа в одной руке телефон, а в другой — пластико-графитный карандаш, которыми они писали на пергаментах. Пергаменты делались из человеческой кожи, с которой удалялись волосы. Кожа, конечно, белая или желтая, поскольку на темной коже след карандаша почти не виден. Кожа применялась потому, что бумаги не было. Здесь росли только каменные деревья, а бумага из их листьев была препоганая.

Кожу на Биржу поставляли различные агенты. Биржа не задавала никаких вопросов, а расплачивалась со своими поставщиками странными товарами. Иногда Власти хватали поставщиков. Тогда случался дефицит пергамента и длился, пока кожевенники не набирали и не обучали новых рабочих. Власти могли, как все полагали, покончить с этой организацией разом и навсегда, если бы захотели этим заняться. Но они не хотели применять магию, а использовали руки людей или лапы дьяволов. Поставщиков людей побивали камнями до смерти на улицах, их ловили и пытали, а затем разрывали на части.

Люди у телефона делали свои заметки, а потом подзывали курьеров. Те бегом поднимались по проходу, брали записку и опускались к основанию помещения. Посередине основания располагалась на возвышении платформа, окруженная широким проходом. Вокруг платформы за каменными столами сидели служащие и отвечали на телефонные звонки. Если они находили сообщение важным, его передавали другому курьеру, и тот относил его президенту.

Президент сидел в огромном диоритовом кресле в центре платформы. Этот своеобразный трон был исключительно массивным, и в то же время его можно было повернуть простым толчком ноги. Между троном, который весил тонны две, и платформой, на которой он стоял, не было заметно никакого зазора. То ли между троном и платформой было слишком малое трение, то ли под ним был спрятан механизм — все попытки поднять трон ни к чему не привели, — но трон продолжал поворачиваться легко, а если оттолкнуться посильней, то он мог довольно долго вращаться.

На троне сидел президент. Он был крупным мужчиной, уверявшим, что физически ему семьдесят лет, хотя по хронологии ему было все тысяча семьсот. Это, конечно, относилось к адскому времени, которое трудно назвать временем. Его длинная седая борода спадала едва не до земли, он заворачивался в нее, как в плащ. Он называл себя Анжело, что было несколько странно для жителя Ада. Ходила молва, что президент знал самого Данте, который тоже был жителем этого города.

Ад был переполнен различными, чаще всего противоречивыми слухами. И кому, как не Каллу, было об этом знать.

Когда Калл вошел в зал, его встретил шум голосов и звонки сотен телефонов. Он взглянул на песочные часы у входа — так и есть, опоздал! — и поспешил занять свое место. Но увидев лица мужчин, сидящих в зале, он в ужасе замер. Он не мог в это поверить: все мужчины в зале, за исключением президента, были чисто выбриты, ни одного с усами.

Он чувствовал себя униженным, пораженным и преданым. Почему ни один из так называемых друзей не сказал ему, что усы вышли из моды? Тоже мне, друзья! Да они погубить его хотят!

Теперь он не только выделялся своим опозданием, но и стал общим посмешищем.

Он ничего не мог поделать. Повернуться и побежать домой сбривать вышедшие из моды усы? Но тогда он опоздает еще больше, а это совсем уж не понравится президенту. Более того, над этим будут смеяться еще больше.

Опустив голову, с горящими щеками Калл поднялся по проходу и скользнул на свое место. Его телефон звонил так, как будто человек на другом конце провода хотел сообщить нечто сногсшибательное. Возможно, что так оно и есть.

Калл снял трубку.

— Алло! Кто говорит? Что нового?

Голос на другом конце говорил на ломаном древнееврейском со скандинавской певучестью.

— Говорит агент Свен Ялмар. Я в секторе XXБ-ЗН/Б.

Калл припомнил огромную карту, висящую в соседней комнате. Он знал, где находится Свен. Примерно знал, потому что план города, конечно, изменился после последнего расширения. Он ожидал, что телефонная линия долго будет неисправна после землетрясения, но ее уже починили.

— Будь спокоен, у меня кое-что действительно хорошее, — заверил Свен. — Сколько падших ангелов может поместиться на острие иглы?

— Чуть больше, чем на твоей тупой башке! — оборвал его Калл. — Или ты забыл, что мы здесь заняты делом? Ты что, только ради этого и позвонил? Не трать попусту рабочее время!

— Что? Время? Где? Здесь? Ну и хохмач же ты! Нет, агент Калл, я звоню не для того, чтобы выслушивать твои отповеди, у меня и вправду кое-что горяченькое. По крайней мере, я так думаю.

— Ты думаешь, велика важность! Лучше подтверди это фактами, а то я живо доложу, что ты попусту тратишь мое время.

— Господи, — воскликнул Свен. — Какие тебе нужны факты? Ты что, хочешь увидеть свидетельство, сделанное под присягой и подписанное? Все, что я нашел — это парень, может, конечно, и чокнутый. Дьявол его знает, тут много таких.

— Парень? — переспросил Калл. — Что еще за парень?

— Он называет себя Федором. И утверждает, что он славянин и юродивый, божий человек. Сам лысый, с длинной бородой. Похоже, что он прошел через Ад, еще не покинув Землю. Да он и сам может с тобой поговорить. Он, правда, тараторит, но весьма убедительно, как сам Сатана. Подожди минутку, не вешай трубку. Я сейчас его позову.

Он куда-то смылся прежде, чем Калл прокричал ему, чтобы он не занимал линию. Президент одарил Калла таким взглядом, что у того похолодели ноги. Он понял, что Свен должен преподнести что-нибудь из ряда вон выходящее, иначе оба они могут кончить, — возможно, буквально — в кипящем котле. Биржа умела поддерживать дисциплину и наказывать провинившихся. И от них не спрячешься. Он-то уж стопроцентно знал это: сам когда-то выслеживал беглецов, решивших порвать с Биржей. Раз уж тебя сюда взяли и ты узнал кое-какие секреты, ты здесь навсегда. Обратного пути нет.

Калл барабанил пальцами по каменной столешнице и кусал губы, пока не почувствовал вкус крови. Этот вкус напомнил ему, как недавно наказали человека, рассердившего президента.

Калл сидел и потел, несмотря на прохладный поток воздуха из древних, но эффективных невидимых кондиционеров. Прошел, казалось, целый час, — а может, так оно и было, — прежде чем он снова услышал голос Свена.

— Извини, что так долго. Передаю трубку Федору.

— Федор, славянин, юродивый у телефона, — сообщил высокий голос. — У меня для вас хорошие новости.

«Еще один псих», — подумал Калл.

— Короче, — строго сказал Калл. — Ты и так занимаешь линию слишком долго. Давай самую суть. Если я решу, что дело стоящее, расскажешь подробно. — Потом, подумав, спросил: — Ты раньше не звонил сюда? Что-то твой голос мне вроде знаком.

— Никогда, — заверил Федор. — Впервые говорю с человеком по имени Калл.

— Ну хорошо, валяй… Что там у тебя?

— Слушай, — начал Федор взволнованно, — ты знаешь теорию переводов? Это когда считают, что рождение — перевод на один язык, жизнь — перевод на другой язык, а смерть — еще один перевод. Но смерть может быть переводом и на два языка — смерть в Аду и смерть в Раю. А может, на три, если учитывать забвение или преддверие Ада. А возможно, и на все четыре, если рассматривать и чистилище, хотя и нет прямых доказательств, что оно существует.

Возможен вариант, что этот мир и есть Чистилище, а вовсе не Ад. Тогда у нас есть надежда. Правда, если это Чистилище, то почему нам это не сказали? Чтобы мы знали, почему мы страдаем и что нам надо сделать, чтобы вырваться отсюда.

Но те же вопросы остаются, если мы в Аду. Почему бы не сказать нам, почему мы здесь и что будет дальше, если вообще что-то будет?

Конечно, ты можешь сказать то же самое и про жизнь на Земле. Мы не знаем, откуда мы там появились, почему именно там и для чего. Но там была надежда прояснить то, что многие рассматривали как тайну. Церковь говорила нам, что есть что, а она брала свои знания из святых книг, продиктованных, в некотором роде, Самим Богом. Правда, церковь не вдавалась в подробности, да и в общих-то чертах не все затрагивала. Но она давала нам достаточно, чтобы бросить якорь веры, и тогда наша вера, попав под ветер сомнений, могла, словно паук на паутине…

— Ближе к делу! — прервал его Калл. — Почему здесь ты, например?

— Я не знаю почему, если это Ад. Ведь я верил и продолжаю верить. Пусть я был гнусным грешником. Но я верил! И я люблю Его! И человека тоже люблю! И я люблю Его в человеке. И человека в Нем люблю!

— Оставь свои проблемы при себе! — опять перебил его Калл. — Что ты можешь сообщить ценного?

— Хочется узнать две вещи, — продолжал Федор. — Во-первых, где находятся люди, не попавшие сюда, если это Ад. И второе: мы хотим узнать личность X., Черного мессии, да и самого Христа.

Третье он не упомянул.

Федор не рискнул продолжить свою речь, но Калл слышал его тяжелое дыхание.

— Говори! — крикнул испуганно Калл, потому что глаза президента опять остановились на нем. — Что еще?

— Возможно, — продолжал Федор, — я смогу помочь, но для этого я должен немного отклониться от темы. Моя мысль будет непонятна без вступления, без фундамента, скажем так. Запасись терпением. А почему бы и нет? У нас впереди целая вечность.

— У тебя, но не у меня, — возразил Калл, чувствуя, как пот течет из подмышек по ребрам.

— Ты точно знаешь, что Иисус сходил в Ад на три дня, пока его тело было в гробу. Целых три дня! Три дня он проповедовал истинного бога среди язычников и ветхозаветных евреев, которые были обречены страдать в Аду, пока Он не придет. И Он спас их! Он освободил их: его заступничество позволило им покинуть Ад и попасть на Небеса. Таким образом Авраам, Моисей, Сократ и многие другие, которые без него не могли узреть свет истины, все они поверили ему и смогли пройти сквозь врата Ада…

— Я все это слышал, — опять прервал Федора Калл, — но я ни разу не встречал никого, кто сказал бы, что воочию видел, как люди дохристианской эпохи покинули Ад. Подумай об этом: никто не видел в городе дохристианских людей. Даже если это так, твоя теория не выдерживает никакой научной критики. Все врут и продолжают врать. Бог свидетель, я встречался с людьми, которые были здесь, когда Христос — или кто-то, называвший себя Христом, — был и проповедовал здесь.

— Но разве он ушел отсюда? — пронзительно завизжал Федор. — УШЕЛ?

— К чему ты, черт побери, клонишь?

— Предположим, что здесь был человек, раскаявшийся в своих грехах, но слишком поздно. И вот он слышит от падших ангелов, что Христос будет здесь и останется на три дня. Хорошо все продумав, он решает добиться расположения дьяволов и отличиться среди них. Вспомните, это было в те времена, когда дьяволы числом превосходили людей. И этот человек удостаивается чести или бесчестия — становится демоном, что довольно радостно для Ада.

Итак, Христос пришел сюда и был здесь схвачен и заточен в тюрьму, что, как можно предположить, было вполне по силам дьяволам. О причинах этого мы можем лишь догадываться. Конечно, они не могли схватить Его без Его на то воли по причине, о которой мы тоже можем только догадываться.

И этот человек, обращенный в дьявола, был избран, чтобы изображать Христа, вернувшегося на Землю. Но он, оказавшись на Земле, поменял сторону. Теперь он предал Ад и отказался выполнять их план. Возможно, ему даже позволили вознестись. А Христос остался в Аду, заключенный здесь вместо него.

И со временем Он стал здесь X., Черным мессией, Черным спасителем?

Ведь человек, восставший из гроба, не дал Деве Марии дотронуться до него. Это потому, что на нем еще лежала печать дьявола, и дотронулась бы рука Марии вместо святой добродетели до заразной плоти дьявола. Неверующий Фома не был уничтожен небесными силами, или Властями, поскольку те тогда еще не решили, что делать с фальшивым Христом. Все силы Властей были тогда направлены на переделку фальшивого Христа из дьявола в святого. Конечно, это самое слабое место во всей моей гипотезе, поскольку обращение человека из святого в дьявола может произойти лишь по доброй воле.

Конечно, все это лишь размышления и предположения. И возможно, что фальшивый Христос сделал ошибку, творя зло в Аду ради того, чтобы потом творить добро на Земле и на Небесах. Он мог сообразить, что цель не оправдывает средства и творить зло в Аду, даже над грешниками, обреченными на вечные мучения, все равно значит творить зло. И он мог сбежать отсюда на короткий срок, чтобы потом получить еще более суровое и страшное наказание.

G Земли он опять вернулся в Ад. Вознесение было обманом — ведь Христос-то был здесь, в Аду. Апостолы думали, что Христос вознесся на небо, в то время как фальшивый Христос вернулся в Ад. Получается этакая небесно-земно-адская теория относительности.

«О боже, — подумал Калл, — сколько времени, я потерял, слушая этого психа!»

Но чуть погодя он подумал: «Постой-ка. А ведь это здорово! Ведь это чудесно!»

Это было чудесно, но не по тем двум причинам, о которых говорил Федор, а то третьей, невысказанной причине.

— Не вешай трубку, — сказал Калл. — Нас временно рассоединят, но я потом подключусь снова. Просто не вешай трубку.

Калл нажал рычаг телефона, потом надавил кнопку у основания аппарата, устанавливая связь со Стенгариусом, одним из тех служащих, что сидели у основания платформы. Калл кратко пересказал Стенгариусу гипотезу Федора. Услышав, что тот заинтересовался, Калл описал и подробности.

— Вы думаете, президент клюнет на это? — поинтересовался Калл. — Я лично предполагаю, что есть четыре покупателя — богатых покупателя — для этой истории, и Бог знает, что еще удастся из нее выжать.

— Да, пожалуй, — поддержал его Стенгариус. — Но решение остается за президентом.

Стенгариус прервал связь с Каллом и соединился с президентом. Эта связь прошла через секретаря президента, который сидел на базальтовом стуле на одной из ступенек, что вели на платформу. Калл видел, как секретарь ответил Стенгариусу, а затем соединился с президентом.

Старик сунул телефонную трубку себе в бороду, и она исчезла в белой путанной массе, похожей то ли на спагетти, то ли на скопище длинных белых червей. Долгое время он слушал, ничего не говоря или, по крайней мере, не шевеля губами. Стенгариус говорил довольно долго. Вдруг длинные-предлинные волосы на верхней губе президента раздвинулись, и под ними разверзлась черная дыра. Он повернул голову, и на короткий момент перед Каллом мелькнул его профиль с крючковатым носом. Потом его черные глаза установились на Калла. Калл знал, что человеческие глаза не светятся, как это бывает у кошек, но эти, казалось, сверкали в полумраке. А может, такое впечатление породил ужас, жуткий ужас, проснувшийся в душе у Калла.

Президент кончил разговор со Стенгариусом, и, сложив большой и указательный пальцы буквой «О», тот сделал Каллу знак.

Калл улыбнулся. Если это дело сработает, то он может получить повышение, и, возможно, усядется в одном из нижних рядов. А возможно, в один прекрасный день он получит даже секретарство. А дальше — тоже возможно, но маловероятно, — он может стать и президентом. Ведь президент сидит на своем троне уже давно-давно.

Голос Федора оторвал Калла от приятных мыслей и вернул к действительности.

— Мистер Калл, я еще не все сказал. Мне осталось рассказать совсем немножко.

И тут Калл понял, почему этот голос кажется ему знакомым. Конечно же! Он слышал этот голос совсем недавно, когда хотел положить трубку после ухода доктора Б.О.

— «Внизу, в канализации», — сказал Калл.

На другом конце провода затаили дыхание, затем послышалась скороговорка на каком-то славянском языке, возможно, русском. Очевидно, Федор был потрясен, раз вспомнил свой родной язык. Наконец он сказал на еврейском:

— Что ты имеешь в виду?

— Сегодня утром была ошибочная связь, — сказал Калл, — и я слышал твой голос. Потому-то я и решил, что знаю тебя. Ты ведь не член Биржи; что же ты делал у телефона?

Калл не сказал, что слышал только конец разговора и только голос Федора. Он решил, что паника может вытряхнуть из Федора то, что тот еще скрывает. По крайней мере, Калл очень на это надеялся.

— Мистер Калл, — сказал Федор. — Я не знаю, сколь много вы слышали. И не знаю, на чьей вы стороне.

Федор ни словом не заикнулся о том, почему он пользовался телефоном.

— На стороне человечества, — ответил Калл. — Ты же не думаешь, что я вонючий Иуда? Я не работаю на Власти, черт побери!

— Я не хочу ничего больше говорить по телефону, — возбужденно сказал Федор, — я не задумывался об этом раньше, но телефоны, возможно, прослушиваются.

— Даже если это так, Они никогда не показывали этого, — возразил Калл. — Биржа существует очень давно, и Они ни разу ни во что не вмешивались. А если они и вмешивались, то косвенно, не в открытую.

И опять он начал потеть. Время от времени люди исчезали. Возможно, Власти, которых никто не видел, но которые все же существовали, могли?..

— Вы знаете, где я нахожусь, — прервал его размышления Федор. — Я буду ждать вас здесь.

Послышался щелчок — трубку повесили.

Калл не стал снова звонить Свену. Вместо этого он решил направиться прямо к Свену и Федору. Ему надо было получить разрешение уйти, но после того, как он объяснил, что этот Федор, возможно, окажется настоящим сокровищем, ему дали «добро» и обязали выяснить все до конца.

— Если ты откопаешь что-нибудь по-настоящему ценное для Биржи, — сказал ему Стенгариус, — ты станешь большим человеком в организации. По крайней мере, гораздо выше, чем сейчас. Только не бери на себя слишком много, а то тебя уберут так быстро, что ты даже не успеешь понять, с какой стороны сверкнул нож. Я бы сам занялся этим, но сейчас я слишком занят.

Последняя фраза означала, что Стенгариус не может отлучиться, потому что боится махинаций своих коллег. Когда человек дослуживался до первого телефониста, он становился пленником должности и не мог ни на миг покинуть свой пост. Но такой пост предоставлял и компенсацию за такие неудобства.

Одной из таких компенсаций была Филлис Нильстрем. Когда Калл вышел из зала Биржи в фойе, он встретил там Филлис, она разговаривала с Робертсоном, первым телефонистом второй смены. Филлис была обаятельной женщиной среднего роста. Ее пепельные волосы были аккуратно зачесаны назад и собраны на затылке в узел, как у Психеи. У нее были стройные длинные ноги, округлые плотные ягодицы, узкая талия, плоский живот, грудь полная, упругая, но не вульгарная. Голос низкий, с хрипотцой.

Калл ненавидел ее.

Вскоре после того, как он поступил на Биржу, его пригласили на вечеринку, которую давал Кардинал, Главный телефонист сектора XXБ-1аЗа. Кардинал представил его Филлис, предупредив его, что Калл может лишь пожать ей руку. Калл натянуто рассмеялся, но все время не мог отвести от нее глаз. Он хотел ее так, как не хотел еще ни одну женщину. Но он был не дурак и постарался скрыть это. После этого он не упускал ни одной возможности поговорить с ней: в фойе ли Биржи, на вечеринках ли, во время ли как бы случайных встреч. Потом, когда в своем пути по служебной лестнице он дошел до ранга Главного телефониста сектора XXБ—8 П/Б и сравнялся в этом с Кардиналом, он объяснился ей в любви. Ее связь с Кардиналом придавала ему смелости — он знал, что она несчастлива.

К его удивлению и восторгу Филлис приняла его объяснение благосклонно. Она сказала, что с удовольствием переедет к нему. Но это могло произойти, если Кардинал будет понижен в должности. В этот момент Кардинал был еще слишком силен. Если бы она ушла в то время от Кардинала к Каллу, она просто могла исчезнуть, ее могли просто выбросить в канализацию агенты Кардинала. У Калла не было достаточно власти, чтобы защитить ее.

Спустя некоторое время Заббини, телефонист одного из маленьких секторов, был пойман телохранителями в квартире Кардинала. Телохранители убили Заббини и принялись искать своего босса. В квартире Кардинала не было, хотя телохранители твердо знали, что он никуда не выходил. Выглянув в окно, они увидели на улице толпу, собравшуюся вокруг распростертого тела — Заббини выбросил Кардинала из окна.

Филлис пришла домой поздно и выразила много удивления и мало горя. После расследования, которое вел первый детектив Биржи, с Филлис были сняты все подозрения. Решили, что Заббини был влюблен в Филлис и убил Кардинала, рассчитывая заполучить ее себе в любовницы.

Калл был ошарашен всем этим. Он не сомневался, что Филлис подстрекала Заббини убить Кардинала, чтобы без помех стать его, Калла, любовницей.

Но обо всем этом Калл забыл, как только она переехала к нему. Она была самой страстной женщиной из всех, что он встречал.

Или, скорее, так он думал до того дня, когда она покинула его ради Стенгариуса, Главного телефониста. Калл устроил ей грандиозную сцену, назвав ее всеми подходящими именами, которые он мог вспомнить на еврейском и английском языках, прибавив к ним проклятья на дьявольском наречии. Тогда Филлис заявила, что она совершенно фригидна и что ей стоит больших усилий разрешать мужчинам дотрагиваться до нее. Но она хочет получить от жизни все ценности — это были ее собственные слова, — а получить их она может, только если будет позволять мужчинам возбуждаться от ее красоты, а сама — изображать страсть.

Калл пригрозил ей, что перескажет все это Стенгариусу. Но она только посмеялась и сказала, что в таком случае она объявит, что все это ложь, придуманная Каллом для того, чтобы удержать ее, и тогда она посмотрит, долго ли Калл продержится на Бирже.

Когда он проходил мимо нее в фойе, она с ним заговорила.

— Здравствуй, — холодно ответил он на ее приветствие и хотел было пройти мимо.

Она улыбнулась ему, блеснув белоснежными зубами.

— Я хочу поговорить с тобой наедине, — остановила она его.

Робертсон изумленно взглянул на Калла, затем прищурился на Филлис.

— До скорой встречи, Филл, — сказал он наконец и отошел.

— Скоро не получится, — возразила Филлис.

Она подошла к Каллу и положила руку ему на локоть.

— Насколько я понимаю, ты собрался в дальнюю поездку.

Калл затрепетал от ее прикосновения — он до боли хотел ее.

Он ненавидел ее, но в то же время хотел, чтобы она вернулась.

— Это… это… деловая… по-поездка, — выдавил он, ненавидя себя за заикание, выдающее его чувства.

Филлис холодно улыбнулась и спокойно заметила:

— Не нервничай. Стенгариус знает, что я разговариваю с тобой. Он поймет правильно. Тебе нечего бояться. Я убедила его, что у нас с тобой все кончено раз и навсегда.

— Я ничуть не беспокоюсь об этом, — возразил Калл, надеясь, что его голос прозвучал для нее не так глухо, как это показалось ему.

— Вот и ладно, — ответила она с улыбкой, которая ясно показывала, что она считает, будто Калл перепуган до печенок.

— Нет же, черт побери! — повторил он.

— Я не собираюсь обсуждать степень твоего испуга, поэтому оставим этот разговор. Дело в том, что президент хочет, чтобы я поехала в тот же сектор. Ты будешь моим телохранителем. Или, — она криво улыбнулась, — моим соглядатаем. Стенгариус не хотел, чтобы я ехала, но президент приказал и все. Так что ему пришлось проглотить эту горькую пилюлю. А тобою ее подсластили.

— Что ты имеешь в виду?

— Он считает меня в полной безопасности с тобой. Он знает, какой ты трудолюбивый и старательный бобер, как ты хочешь продвинуться по службе. И он знает: ты не сделаешь ничего, что повредит твоей карьере. К тому же, у тебя самого не хватит мужества притронуться ко мне.

Калл, почувствовал, как кровь ударила ему в лицо. Он хотел засмеяться, но не смог.

— Возможно, — продолжала она, — бобер — не самый подходящий для тебя термин. Может, шакал подойдет лучше? Джек Калл, среди львов шакал?

Какое-то время он не мог понять ее. Он так давно не говорил на английском, что почти забыл его. К тому же, память подводила. Кто такие львы? Кто такие шакалы?

Затем в памяти возникли образы зверей. Образы были смутными, но не настолько, чтобы не понять смысл метафоры. Такой каламбур имел смысл только на английском.

«Ну и сука! Сама-то кто? Фригидная стенгариусова шлюха!» — подумал он.

Его лицо было спокойно, хотя краска гнева и выдавала его злость.

— Ну, Джек Калл, пойдем? — спросила Филлис.

Она подозвала слугу. Парень взял у нее портфель, и она, сопровождаемая Каллом, направилась к выходу из Биржи.

Паланкин стоял на улице между четырьмя носильщиками. Он был сделан из длинных костей, хитро соединенных друг с другом и обтянутых кожей. Четверо мужчин, завидев Филлис, подняли паланкин с земли. Слуга положил в паланкин ее портфель и отошел в сторону. Филлис забралась в паланкин и уселась, откинувшись на груду подушек, сшитых из кожи и набитых листьями каменного дерева.

— Поехали! — велела она.

Слуга потрусил впереди паланкина, крича во все горло:

— Дорогу служащим Биржи! Дорогу Леди Биржи!

Толпа на улице раздалась, пропуская процессию. Телефонная трубка, которой махал бегущий впереди слуга, говорила им очень много. С Биржей шутить не стоило!

Калл должен был воспользоваться другим транспортом.

В другое время и при других обстоятельствах он бы гордился этим. Впервые он был послан на столь важное задание, что ему был положен билет на экспресс «Свиная спина».

Но сейчас, когда в нем горели злоба и ненависть, это казалось обидным. Ехать у кого-то на закорках, когда она, глубоко замороженная сука, покачивается в паланкине, — это… это просто плевок в лицо!

Он вскочил на спину первого попавшегося «пони» — здоровенного негра с длинными мускулистыми ногами. Ноги Калла крепко обхватили негра где-то у пояса, руками он крепко обхватил шею. Негр, поддерживая руками ноги Калла, пустился со всех ног.

Негр пробежал около полумили, первую четверть он бежал быстро, но на второй начал сбоить. К тому времени, когда они достигли второго «пони», негр пыхтел, как паровоз. Едва спустив Калла со спины, он тут же упал на мостовую. Негр выложился до конца.

Калл прыгнул на спину следующего «пони», низкого, но мускулистого блондина, и тот тоже бежал, пока его ноги не отказали. Он резко остановился и опустил руки, позволив Каллу соскользнуть со спины. Так он и ехал, милю за милей, а пешие разбегались перед ним в стороны.

«Пони» за «пони», здания и лица изваяний мелькали мимо.

Вскоре Калл понял, что престиж там или не престиж, но путешествовать таким способом очень неудобно, да и тяжело. «Пони» часто падали прямо на дорогу, едва сгрузив его. Но они привычны, они быстро восстановят силы, да и возвращаться им недалеко. Но Калл не привык к такому способу передвижения, да и путь его был далек. К тому моменту, как он достигнет цели, его мышцы настолько занемеют, он так сотрет бедра, что каждый шаг будет даваться ему с руганью. Кожа на внутренних поверхностях бедра, где его ноги терлись о спину «пони», горела, у него началась морская болезнь или болезнь свинячей спины, если угодно. Три раза он вынужден был стравливать на мостовую свой завтрак, останавливая для этого «пони».

Солнце стало светить слабее, так бывало каждые двенадцать часов. Солнце не угасало совсем, а становилось слабо светящим кругом, превращалось в луну. Всю ночь он скакал, вися на чужих спинах; бедра горят, живот екает. Потом солнце вспыхнуло опять, здесь не было ни закатов, ни восходов. Он скакал и весь следующий день, остановившись лишь один раз, чтобы поесть, да и то не смог. Подняв каменную ложку к губам, он упал на пол и заснул. Его «пони» тут же разбудил его, сказав, что они должны трогаться. Приказы.

Затем он узнал, что если ты по-настоящему устал, то заснешь в любых условиях.

Но разве это сон! Он сонно залезал на спину очередного «пони» и проваливался в забытье. Вся трудность заключалась в том, что сон длился не более нескольких минут. Когда «пони» выдыхался, Калл вынужден был пересаживаться на другого. Он падал со спины «пони», ударялся о мостовую и в раздражении просыпался. Еще не придя в себя от падения, он забирался на спину очередного «пони». Его переполненная адреналином нервная система скисала где-то через десять-пятнадцать минут. Затем он опять впадал в беспамятство, но только для того, чтобы проснуться от очередного падения на землю.

Жалобы не помогали. «Пони» отвечали, что в их обязанности не входит бережно спускать его на землю или переносить его со спины на спину так, чтобы он этого не заметил. У «пони» не было никакого к нему почтения. Из этого Калл сделал заключение, что все его «скакуны» ненавидят свою работу и считают ее унизительной. Но любая работа была лучше, чем вовсе без нее. Работа, даже такая, означала, что ты член организации, и давала надежду на повышение.

Но Калл устал, озлился и не понимал, почему это его статус недостаточно высок, чтобы получить определенные привилегии. С одной из остановок, где был телефон Биржи, он позвонил Стенгариусу. Жалобно, хриплым голосом он начал описывать грубое с ним обращение: ободранные локти, колени, нос и нестерпимо горящие бедра. Человек его положения не должен подвергаться таким унижениям. Обращаясь с Каллом таким образом «пони» выражают свое недовольство Биржей, а этого никак нельзя допустить.

Последний довод убедил Стенгариуса. Он позвонил местному надсмотрщику и сказал тому, что тот должен сделать. Надсмотрщик сразу со всем согласился, позвонил своим коллегам по пути следования Калла и повторил им полученные инструкции. После этого «пони» спускали его очень аккуратно и тихонько переносили на очередную спину.

Теперь он начал задумываться, почему бы ему не путешествовать в паланкине, как Филлис. Тогда он мог бы всю дорогу спать, растянувшись на мягких подушках.

С ближайшей остановки он опять позвонил на Биржу. На этот раз Стенгариус взорвался:

— Кем ты, черт побери, себя возомнил? Паланкин положен служащим рангом не ниже, чем Первый Телефонист. Быстро на спину и скачи как ветер! Ты попусту теряешь время Биржи! И не думай, что это твое нахальство не припомнится тебе на ближайшем рассмотрении твоих заслуг.

— Есть, сэр, — смиренно ответил Калл.

Калл не рискнул заикнуться, что любовница Первого Телефониста путешествует в паланкине. Он направился к очередному «пони». К этому времени он настолько устал, что не просыпался даже во время пересадок. Как долго он ехал в таком состоянии, он не запомнил. Он проснулся от того, что его трясли за плечо, и увидел над собой широкое красное лицо Свена со свисающими рыжими усами.

— Тяжело, да? — спросил он, улыбаясь. — Думаешь, дело того стоит?

— Лучше бы стоило, — ответил Калл, с трудом вставая на ноги. — У тебя есть кофе?

— Федор ждет нас в кафе, — ответил Свен. — Пошли.

Не успели они сделать и шести шагов, как началось землетрясение. Каменные плиты под ногами задрожали. Через несколько секунд послышалось глухое громыхание. Здания по обе стороны улицы покачнулись.

Калл бросился на камни, пытаясь зарыться в них при помощи пальцев. Он закрыл глаза и начал молиться, чтобы здание не упало на него. Массивные здания часто разваливались во время землетрясения.

Он не мог бы объяснить, почему он молил о пощаде. Смерть была избавлением, хотя и временным. Конечно же, он проснулся бы там же, где и погиб. Ну, может не совсем на том же месте, а где-нибудь далеко, и в результате мог бы потерять свою должность на Бирже. Поскольку в организации постоянно плелись интриги, двадцать четыре часа отсутствия могли здорово повредить. На улицу, конечно, не выкинут, но могут здорово понизить в ранге.

Толчки и грохот продолжались не более тридцати секунд, потом наступила тишина. Никто не пытался заговорить — все были слишком потрясены. А может, просто боялись, что каменные плиты могут обвалиться от звука голоса.

Калл поднялся и осмотрелся. Повреждения были не очень большими. Местами гранитные плиты на зданиях сдвинулись и нависли над улицей. Какая-то женщина в панике вывалилась из окна и теперь бесформенной массой валялась посреди улицы. Иные из каменных плит, которыми была вымощена улица, приподнялись и торчали, словно полуоткрытые двери в могилу. Телефонные провода валялись на земле.

Свен тихо заметил:

— Ты обратил внимание, что последнее время землетрясения происходят слишком часто? Может, демон, сказал правду?

— Какой еще демон? — осведомился Калл.

— Ты же знаешь, какие они лгуны. Но иногда они говорят правду, хотя и стараются при этом, чтобы ты принял ее за ложь. Так вот, он сказал, что на Земле в разгаре атомная война, и что иммиграция сюда настолько велика, словно почти все население Земли погибло. А может, даже и все. Жалко, что здесь нельзя определить время событий на Земле: земная и адская хронологии не совпадают. По крайней мере, пользуются они разными единицами.

— Да, — согласился Калл. — Если то, что говорил мне один старикан, правда, то разница весьма значительна. Он утверждал, будто точно знает, что те, кто умерли во второй половине шестнадцатого века, иммигрировали сюда раньше, чем те, кто умерли в первой половине. Как это можно объяснить?

— А что в Аду известно точно? — ответил Свен, и его лицо стало еще краснее. — Вещи здесь еще загадочнее, непонятнее и необъяснимее, чем на Земле. Я думаю, что держать нас в неведении — часть нашего наказания. Если бы мы хоть что-то знали! Но мы ничего не знаем! И никогда не узнаем!

— Разве было бы лучше, если бы ты никогда не родился, никогда не существовал? — спросил Калл. — Иногда я и сам думал, что да. Но несмотря на все несчастья, унижения, боль, которые мы испытывали здесь, да и на Земле, мы бываем и счастливы. И кое-что все же знаем.

— Ты сам не очень-то веришь в это, — возразил Свен.

На какое-то время они замедлили шаг. Над ними появилось облако манны, из него свесились белые нити. Они медленно спускались на Землю, покачиваясь из стороны в сторону. Люди вокруг суматошно забегали. Большой заряд манны упал рядом с ними, и толпа набросилась на куски серо-коричневой массы, напоминающей вафли, и на нити, напоминающие спагетти. Как только кто-то набирал полную охапку, он сразу же убегал. Кое-кто сумел уйти со своей добычей, другие вынуждены были все бросить: приближались официальные сборщики, а такое воровство наказывалось пытками и смертью. Во всех районах города были свои сборщики. В противном случае воцарился бы хаос: одни имели бы переизбыток пищи, а другие голодали бы до следующего облака манны. К тому же тот, кто имел манну в избытке, мог обменивать ее на что-то более ценное.

«Тоже мне, способ снабжать мир пищей, — подумал Калл и в стотысячный раз прикинул, как образуется облако манны и каков ее химический состав. — Слава богу, служащие Биржи не зависят от поставщиков манны. Попадаются очень порочные поставщики, они запрашивают за лишнюю порцию странные услуги». Калл хорошо это знал; голодный, он сам удовлетворял различные прихоти поставщиков, пока не пробился в служащие Биржи.

Они подошли к одному из уличных кафе, такие были разбросаны по всему городу. Землетрясение перевернуло здесь несколько каменных столов, но их уже ставили на место. Демон-официант подавал посетителям неизменный кофе из листьев каменного дерева. Свен остановился у одного из круглых столов, за которым сидели пятеро мужчин. Один из мужчин встал им навстречу, и Калл по голосу узнал Федора.

Федор был щупленьким человеком с большой лысиной вокруг круглой головы и седой неухоженной бородой, свисающей до пояса. У него был высокий лоб и густые брови. Над пуговкой носа бегали маленькие голубые глазки. Обращали на себя внимание выступающие скулы и тонкие красные губы. На висках — глубокие, словно выбритые залысины, под глазами — большие синие мешки, будто спал он редко, да и то урывками.

— A-а, мистер Калл, — сказал Федор, тряся руку Джима в своей костлявой руке. — Садись, выпей со мной чашечку кофе.

— Я бы предпочел поговорить наедине, — возразил Калл, глянув на мужчин, сидящих за столом.

В это время на улице послышалась сирена «скорой помощи». Калл вспомнил о мертвой женщине.

— Соединись с Биржей по телефону, — приказал Калл Свену. — Если X. покажется, мы сможем оповестить Биржу.

— Почему Свен должен это делать? — спросил Федор.

— Не твое это дело, — ответил Калл, — но я все же тебе объясню. Когда появляется X., мы бросаем все дела и выходим на связь с Биржей. Мы стараемся определить, один человек этот X. или их несколько. Если он покажется одновременно в нескольких районах города, мы тут же определим это по звонкам.

— Разумно, — одобрил Федор. — Ну, а потом?

— Пока он каждый раз показывался только в одном месте, — кисло заметил Калл. — Но очень часто он появляется в одном конце города, чтобы забрать труп, и буквально через несколько минут — в другом, отстоящем от первого на сотни миль. Но из-за отсутствия синхронных часов очень трудно установить одновременность. Как можно синхронизировать песочные часы в местах, где разнится влажность, да и размеры песчинок тоже разные. Солнечные часы тоже нельзя использовать, поскольку солнце весь день висит неподвижно.

— Если X. появляется сразу в двух местах, когда солнце угасает или опять становится ярче, тогда все сразу становится проще, — заметил Федор.

— Ты прямо кладезь премудрости, — сказал Калл.

Калл сказал Свену, что он хочет переговорить с Биржей, рассказать Стенгариусу об идее Федора и таким образом получить кредит. Но прежде, чем его соединили, он повесил трубку. Он подумал об этой идее второй раз и разочаровался в ней. Шансы, что X. покажется в разных местах как раз во время затемнения солнца или, наоборот, во время его разгорания были ничтожны. И Биржа, чтобы обеспечить поступление рапортов, начнет дважды в сутки блокировать телефонные линии. Это будет слишком дорогая, слишком нервная операция. И, если план не сработает в ближайшее время, его сделают козлом отпущения.

Сирена взвыла совсем рядом, и из-за угла выскочила «скорая помощь». С ужасным скрежетом автомобиль затормозил как раз у тела женщины. Какой-то псих отскочил от трупа и побежал, высоко задрав окровавленные руки. Он истерично завизжал, изображая смех. Зеваки, как и положено, смеялись над ним, кляли его или просто морщились от отвращения. Калл знал, что парень далеко не уйдет. Этого парня наверняка уже приметил кто-нибудь из агентов Биржи, и скоро он окажется в нужных руках. Биржа не терпела помешанных, ни буйных, ни тихих. Конечно, убивать их не было смысла.

Биржа кастрировала их, вырывала им языки, отрубала все конечности; таким образом они не могли ни оскорбить кого-нибудь, ни причинить кому-нибудь вреда, даже самим себе. Но не приходилось им и шататься по улицам в поисках пищи. Биржа заботилась о них, за свой счет содержала их живыми и в чистоте, даже время от времени давала им кофе и сигареты. Простой горожанин был бы очень удивлен, узнав, сколько таких вот ампутантов спрятано в городе от людских глаз. Но если бы он и узнал, то это вознесло бы в его глазах Биржу как организацию, способную должным образом поддерживать закон, порядок и приличия.

Двери «скорой помощи» открылись, из машины вылезли трое мужчин. Двое их них, шофер и его помощник, были одеты в облегающую алую униформу с золотыми шнурками, большими блестящими пуговицами, и с меховыми киверами. Это означало, что они являются служителями Властей, так как подобная одежда была недоступна каждому. Третий мужчина — несомненно X. — был одет в белый хитон, в котором он был, — если, конечно, это был Он, — на общеизвестных изображениях. У него были длинные рыжеватые волосы и рыжеватая борода, доходящая до груди. Он был в сандалиях на босу ногу. Лицо было таким, каким большинство людей представляет Христа. Но была при этом одна раздражающая деталь: он носил темные очки, и никто, насколько могла установить Биржа, не видел его без них. Это обстоятельство буквально сводило с ума агентов Биржи. Почему X. носил темные очки?

Другая загадка: почему Он вообще показывается? Он никогда не воскрешал и не делал никаких чудес на публике. Он просто наблюдал, как тело клали в машину. Время от времени Он произносил короткие речи. Говорил он всегда одно и то же. Вот и на этот раз Он заговорил. Голос у него был высокий и сладкий, говорил Он на ломаном еврейском, которым здесь хорошо владели все, кроме новичков.

— Некий человек хорошо прожил свою жизнь. Точнее, сам он думал, что хорошо прожил жизнь, но раз человек так думает, значит так оно и есть, не правда ли?

Пока плоды его хорошей жизни множились вокруг него, он поседел и покрылся морщинами. У него был хороший дом, верная и послушная жена, много друзей; его уважали, у него было много сыновей и дочерей, были внуки и даже правнуки. Но в конце концов он, как и все люди, подошел к концу своих дней и возлег на смертном одре. Он мог позволить себе лучших лекарей и лучшие лекарства, но это уже не могло ему помочь. Самое лучшее, что можно еще было сделать для него, это положить ему в руки распятье с изображением Бога, которому он поклонялся и покорялся всю жизнь.

Человек этот умер, оказался в незнакомом месте и увидел перед собой незнакомца.

«Я на небесах?» — спросил умерший.

«Это зависит от тебя», — сказал незнакомец и протянул ему большой двуручный меч. — Чтобы попасть на небеса, в Рай, ты должен воспользоваться этим мечом. Если же откажешься, попадешь в Ад.

«И что я должен делать с этим мечом?» — спросил старик.

«Пойдешь по этой тропе, — сказал незнакомец, — дойдешь до ручья. На берегу будет играть маленькая девочка, лет шести. Сейчас она кажется чистой, невинной и веселой, но, повзрослев, она станет таким страшным злом, каким только может стать человек. Она станет причиной смерти сотен мужчин, женщин и даже детей. Она будет обрекать на пытки сотни людей и наслаждаться их криками. Более того, у нее родится сын, который вырастет таким же, как и она.

Ты должен убить эту маленькую девочку».

Вот что сказал ему незнакомец.

«УБИТЬ ЕЕ! — воскликнул старик. — Ты, наверное, шутишь, а я не могу понять твой юмор! Или, может, это последнее испытание для меня?»

«Да, это испытание, — сказал незнакомец, — и поверь мне, я не шучу. Так не шутят. Ты не сможешь попасть в Рай, пока не убьешь этого ребенка!

Посмотри вокруг себя! Ты узнаешь окрестности твоих родных мест? Ты все еще на Земле, на распутье между Адом и Небесами. Куда ты отправишься отсюда, зависит только от тебя. Или ты сейчас уничтожишь семя зла, пока оно беззащитно, и тем самым совершишь великое и доброе дело, или же ты поставишь светскую мораль выше любви к человеку и Богу».

«Но я же добродетельный человек! — воскликнул старик. — А ты хочешь, чтобы я совершил дурное дело для того, чтобы доказать свою добродетель?»

«Ты, конечно, слышал и читал, — возразил незнакомец, — что нет совершенно добродетельных людей. По-настоящему добродетелен один Бог. Это слова Христа, который утверждал, что сам до конца не добродетелен».

Сказав это, незнакомец удалился.

Старик смотрел ему вслед, ожидая, что незнакомец расправит крылья и улетит. А может, он полагал, что у того вырастут рога, копыта, хвост и он нырнет в раскрывшуюся перед ним землю, ибо ему пришла мысль, что незнакомец может быть и ангелом, но падшим.

Как Небеса могли допустить, чтобы он столкнулся сейчас с демоном? И это после того, как он всю жизнь успешно сопротивлялся дьявольским соблазнам и твердо придерживался Божьего пути. Но отдать его дьяволу после смерти… Это было бы несправедливо! Неслыханно! О таком не упоминали священники, да и в книгах он не читал ничего такого.

Но как бы то ни было, он держал в руках острый меч, и ему было сказано, что с ним делать. Медленно он пошел по указанной тропе и вскоре дошел до ручья, у которого играла маленькая девочка. И он узнал в ней свою любимую Правнучку, дочь своего любимого внука. Она была прекрасной ласковой девочкой и умницей к тому же. Могла ли она сделаться такой, как предсказывал незнакомец?

Предсказывал? Если будущее можно предсказывать, если оно заранее определено, то эта девочка не имеет никакого выбора, не имеет свободы в желаниях и поступках. Значит, она кукла, которую Бог дергает за веревочки? Но можно ли убивать ее за зло, которое ее обрекли совершить?

Но тут он вспомнил, что будущее хоть и скрыто от человека, оно явно открыто глазам Всевышнего. Он, Всевышний, видит все с начала до конца, времени в человеческом понимании для него не существует: Он сам есть альфа и омега, Он видит все разом. Человек сам имеет свободу выбора, хоть и не знает, что сделает завтра.

«Но этого не может быть, — думал старик. — Если я убью девочку сейчас, то она не совершит всех этих злодеяний в будущем. Значит, она умрет невинным ребенком и будущее, которое Бог видит сейчас, свершится без нее. Так как же Он мог видеть ее и ее деяния в будущем? Будущее для него ясно, ибо Он сам предопределяет пути, которыми оно пойдет. Он предопределил, что этот ребенок умрет сейчас или же вырастет и превратится в чудовище. Мы все предопределены его знанием.

Если это так, — думал старик, — то почему же Он вообще сотворил человека? С того самого момента, как он замесил глину для Адама, Он знал, что миллиарды людей попадут в Ад и только некоторые — в Рай. Неужели Он создавал все это потому, что даже небольшое добро перевесит огромное зло? Или, возможно, Он созидатель по натуре и не может жить ничего не создавая, несмотря на любые последствия, к которым может привести его творчество?»

Старик ничего не мог понять. Чем больше он думал, тем сильнее запутывался. На каждый довод старик находил контрдовод. На каждый контрдовод находился свой контрдовод. Но все сходилось к одному: он должен был сотворить добро при помощи зла. Ему оставалось лишь прекратить раздумья и обратиться к слепой вере.

Итак, старик тихо подошел сзади к девочке — та играла — и занес меч.

И тут ему в голову пришла другая мысль…

На этом месте X. всегда кончал свою речь.

Федор — он стоял рядом с Каллом — начал громко всхлипывать. Слезы у него сбегали по щекам в бороду.

— Я двенадцать раз слышал, как он рассказывает эту притчу, — сказал Федор, — и сейчас я уверен, что если смогу правильно ответить на нее, то освобожусь отсюда!

— Это просто очередной трюк для того, чтобы мы постоянно пытались разрешить эту загадку и не теряли надежды, — возразил Калл, с ненавистью глядя на X.

— Что ты хочешь сказать? — воскликнул Федор и схватил его за руку, уставившись на него своими полными слез глазами.

— Еще один лжепророк, — отмахнулся Калл.

И тут ему в голову пришла мысль: а не является ли X. агентом организации, подобной Бирже? Если это так, то какую выгоду получает от всего этого сам X. и его организация? Ведь в этом случае он всего лишь человек? Тогда почему же ему дана сила воскрешать мертвых?

Федор продолжал пытать Калла о том, что тот хотел сказать последней фразой. Но Калл не мог объяснить сейчас Федору, что Биржа создает из слухов новую религию и получает свою прибыль из неофитов. Уже сейчас служащие Биржи по всему городу готовят проповеди и нравоучения, основанные на том немногом, что Федор поведал Каллу по телефону. Вскоре они принесут в народ хорошие вести. А народ жаждет надежды больше, чем пищи, и потому будет слушать и всему верить. Потом, когда вера начнет чахнуть, им будет предложена новая надежда, и они опять обратятся к новой вере.

Конечно, всегда найдутся твердолобые, которых не оторвать от старого. Но и эти тоже управлялись Биржей. Биржа держала кончики пальцев на всех теологических точках…

— Это, должно быть, Он, — сказал Федор. — ЕЩЕ ЕСТЬ НАДЕЖДА! Еще не все потеряно! Калл, ты же знаешь, что местное время не связано с Земным. Но мы доподлинно знаем, что Он пришел в Ад на три дня. На три земных дня, да! А на сколько здешних, чистилищных дней? Может, Он пребудет здесь, пока на Земле не умрет последний человек? И в то же время на Земле Он давно восстал из гроба и вознесся на Небеса. А почему бы и нет? Ты можешь доказать, что я не прав? Разве не гуманно, разве не справедливо дать нам еще один шанс?!

— Ты сумасшедший, — сказал Калл, прикидывая, как быстро он сможет добраться до телефона и сообщить Стенгариусу эту новую версию. — Я не могу доказать, что ты неправ, но и ты не можешь доказать, что ты прав. Так было на Земле, так продолжается и здесь.

— Вера! Вера — единственный выход! Любовь к Нему! — закричал Федор. Он ринулся вперед к X., бросился перед ним на колени и приник губами к краю его одежды.

— ВЛАДЫКО! — закричал Федор. — Скажи мне, что я здесь для того, чтобы очиститься от грехов. Ты же знаешь, что я всегда любил Тебя. Я буду любить Тебя, даже если Ты не прав в своем учении. Если Ты приговорен к вечному заточению здесь или же сам решился остаться здесь навсегда из-за своей любви к человеку, я забуду о Небесах и буду вечно рядом с Тобой.

X. ласково посмотрел на Федора, тронул его голову, но все же прошел мимо, не сказав ни слова.

Калл не мог объяснить, почему его вдруг так взбесило поведение Федора. Он подобрал кусок базальта величиной с кулак, оторвавшийся от фасада здания во время землетрясения, и швырнул его. Камень ударил Федора в затылок, и тот упал ничком. Кровь струйкой потекла из раны.

При виде крови толпа взвыла. Угрюмая, но молчаливая в присутствии X., она ринулась вперед, смяла X. и его двух помощников и начала раскачивать «скорую помощь». Через три минуты машина оказалась на боку, а от X. и его помощников остались только клочья одежды и плоти да три изуродованные головы.

Внезапно толпа притихла, люди уставились друг на друга, на свои руки, с которых капала кровь и из которых выпадали куски мяса. У некоторых в крови были губы. И вдруг всех охватила паника, их буквально понесло по улице, так ветер несет сухие листья. На улице остались только Федор и Калл.

К этому моменту Федор уже сидел на земле и ощупывал рану на затылке, тихо постанывая.

— Ну и заварил ты кашу, — сказал Калл. — Ты не должен был приветствовать его как настоящего Христа. Сам понимаешь, именно это всех и взвинтило. Это же настоящее богохульство.

Это обвинение не было таким уж несправедливым, так как Федор в действительности начал все эти события. Если бы он не взбесил Калла, начав свои причитания, все бы обошлось. Но какая, впрочем, разница? Если X. человек или демон, его восстановят вновь. А если он тот, за кого его принимает Федор, то ему и вовсе нельзя причинить никакого вреда.

— Оставайся здесь, — велел Калл Федору.

Калл пошел к зданию, в котором был установлен местный телефон связи с Биржей. В конторе никого не было. Этот самосуд, очевидно, перепугал и биржевых агентов. Почему они перепугались, чего они ожидали? Молний? Божьего гнева? Ничего подобного, похоже, не предвиделось. Снимая трубку телефона, Калл услышал сирену очередной «скорой помощи».

Калл начал рассказывать Стенгариусу о том, что здесь произошло, но тот оборвал его:

— Где Филлис? С нею все нормально? Дай ей трубку.

Эти вопросы застали Калла врасплох.

— Я… я не знаю. Она же в паланкине и не может ехать так же быстро, как я. Хотя ей намного удобней, — добавил он не без злости.

— Ладно, — раздраженно ответил Стенгариус. — Я позвоню нашим постам на дороге и выясню, не видели ли они ее. И не пытайся нас перехитрить, Калл!

— Извини, — сказал Калл. — Я не хотел, чтобы у вас сложилось такое впечатление. Я просто констатировал факт, вот и все.

— Постарайся больше этого не делать. Как только Филлис появится, пусть сразу же позвонит мне.

— Ясно, сэр. Вы получили рапорты о появлении X. где-нибудь еще?

— Мы только что закончили проверку последних двадцати рапортов, — ответил Стенгариус. — Судя по нашим песочным часам, он появлялся каждые двадцать минут. Это включает и твой район.

— Не вешай трубку еще минуту, — сказал Калл. — Тут подъезжает еще одна «скорая помощь». Я посмотрю, нет ли в ней X.

Он подошел к большому окну без стекла и выглянул наружу. «Скорая помощь» вылетела из-за угла с огромной скоростью и остановилась около Федора. Тот продолжал сидеть посреди улицы, прижимая к груди голову X.

Из скорой помощи выскочили два человека. Ни один из них не был X. Калл уже собирался повернуться к телефону, как вдруг остановился на полпути: он обратил внимание на то, что оба санитара были одеты очень небрежно и в поношенные одежды. На одном было расстегнуто пальто, голова была непокрыта. Другой был бос и сжимал в зубах окурок сигары. Такая неряшливость была очень странной. Но когда те начали есть куски мяса, прямо сырьем, он понял — что-то здесь не так. А когда Калл увидел, как санитары вытащили из первой машины тело женщины и начали резать его ножом, Калл встревожился всерьез.

Стенгариус, выслушав его доклад, встревожился тоже.

— Я только что получил два рапорта о других машинах, их персонал тоже вел себя очень странно. Более того, на улицах много трупов, они лежат уже довольно давно, и никто за ними не приезжает. Что происходит?

— Никаких признаков X.? — спросил Калл.

— Ты последний видел его. Я больше ничего не знаю. Происходит что-то очень забавное, но не смешное. Отдел Статистики сообщил, что иммиграция с Земли упала почти до нуля. Все это случилось часа два назад. Впечатление такое, что двери на Землю захлопнулись.

— И никаких объяснений? — поинтересовался Калл.

— У нас есть гипотеза, что последний человек на Земле погиб в результате атомной войны.

Калл похолодел.

— Ты хочешь сказать, что погибло все человечество? — ужаснулся он.

— Еще рано утверждать что-либо, — отрезал Стенгариус.

— Слушай, Стенгариус!..

— Дыши легче.

— Ты и сам сейчас задохнешься. Я хочу сказать… последний раз иммиграция прервалась так резко, когда погас огонь. А перед этим — когда коперниковская система заменялась на эйнштейновскую. А еще перед этим — когда птолемеева система заменялась на коперниковскую. Обе последние реконструкции были катастрофическими.

— Что ты хочешь сказать?! — закричал Стенгариус. — Что скоро будет очередной катаклизм? Ты просто сумасшедший! Ты хочешь сказать, что Эйнштейн неправ, и что… Слушай, ты кончай пороть такую ересь. Ты что, копаешь под Биржу? Ты…

— Я просто размышляю, — возразил Калл. — Ведь мне за это платят. Вот что я собираюсь сейчас сделать, если ты, конечно, позволишь: я сейчас возьму за шиворот эту обезьяну Федора и мы спустимся на дно этого мира. Возможно, в буквальном смысле. Он говорил что-то о канализации, и я думаю, у него там есть на что посмотреть. У тебя есть для меня какие-нибудь распоряжения?

— Просто поддерживай с нами постоянную связь. Бог знает, что тут происходит. Ах, да, не забудь про Филлис.

Калл вернулся на улицу и нашел там Федора с головой X. в руках. Санитары из скорой помощи — демоны, а не люди, как предполагал Калл, — стояли, облокотившись на капот машины, и жевали, не обращая ни малейшего внимания ни на Федора, ни на Калла.

Для того, чтобы уговорить Федора бросить голову X., потребовалось изрядно времени. Тот продолжал мямлить что-то насчет священной крови, и тут-то Калл заметил, что лицо и борода Федора все в красном.

— Ты веришь в магию? — спросил Калл. — Ты, наверное, думаешь, что стал святым, раз покрыт его кровью? Следующий шаг будет, когда ты начнешь пить ее, как вино.

— Буду! Буду! — в восхищении закричал Федор.

— Я полагаю, ты и мясца попробовал тоже? — продолжал Калл.

— Да! И я чувствую волшебную силу, разливающуюся по моим венам. Словно молния, ударила мне в горло и спалила плоть. Я чувствую себя богом! Нет, это, конечно, святотатство. Я чувствую себя частью Его.

— Итак, ты теперь X., — саркастически заметил Калл. — Может, ты метишь на его место?

Калл резко остановился. Федор сделал еще несколько шагов и тоже остановился, чтобы посмотреть, что задержало Калла.

А Калл удивился, как эта мысль не пришла ему в голову раньше. Да, почему об этом никто не подумал? А может быть, об этом уже подумали, и живой X. — хотя и мертвый в данный момент — является доказательством этому? Но если все и вправду так, как он думает, то X. принадлежит к организации с мощью и ресурсами, которые Бирже и не снились.

Конечно, это не удержит Биржу от того, чтобы заняться подделкой под X. Ведь можно подобрать тело и избавиться от него через черный рынок. А когда появится настоящий X., агенты Биржи объявят его самозванцем. И толпа, организованная Биржей, разорвет настоящего X. так же быстро, как это было только что. И прежде, чем успеешь сказать «мама», Биржа избавится от оппозиции.

Если X. — один из Властей или же один из их агентов, Власти сами придут к Бирже. Пока Власти не вмешивались в дела Биржи. Но ведь и Биржа никогда не вмешивалась в дела Властей. Пока.

Но ведь X. бывал убит толпой и раньше. Правда, это было спонтанное насилие. Но, насколько известно, убийцы никогда не были наказаны.

А может, Властей не существует вовсе?

Нет, они должны быть. Ни одна из человеческих организаций не может воскрешать мертвых, не может так быстро прибывать на место происшествия.

Или, может, Власти дали определенным людям приборы, какую-то методику, и это позволяет им воскрешать мертвых? А после этого они, Власти, удалились туда, откуда они прибыли?

Был только один способ выяснить все это. И Калл обозвал себя дураком за то, что не подумал об этом раньше.

Калл повернулся и пошел по улице.

— Ты куда?! — закричал Федор, обеспокоенный тем, что Калл пошел в другую сторону.

— За головой X.! — крикнул Калл в ответ.

Голова все еще лежала на середине улицы, где Федор ее аккуратно положил. Она лежала на затылке, лицом к небу. Темные очки все еще были на голове. Прежде Калл упустил это из виду. «Теперь, — подумал он, — я сниму очки и загляну в глаза X.».

Зачем X. носит темные очки? Может быть, он демон? У всех демонов, независимо от их обличия, человеческого или чудовищного, глаза, как у кошек или волков. Они блестят в темноте.

Ангелы, как рассказывал Каллу один человек, видевший ангела своими глазами, — сам Калл никогда не видел ангела, — имеют такие же глаза, как и демоны. Это логично: ведь демоны — те же ангелы, только падшие. Даже если Калл возьмет голову в темную комнату, направит в глаза свет и обнаружит, что они светятся, он все еще не будет знать, откуда явился X., с Неба или из Ада. Но он хотя бы точно определит, что X. не человек.

«Не рассказывайте, что ангелов нельзя убить или покалечить, — думал он. — Я-то знаю это получше, чем кто бы то ни было. Спроси любого в Аду. Ангелы из такой же плоти и крови, как и мы. Вспомнить хоть, что Адам был создан по Их — Бога и ангелов — подобию. Божьи сыновья, падшие ангелы, находили человеческих дочерей красавицами и брали их в жены. Падшие ангелы и человеческие женщины произвели детей. Таким образом, даже ангелы имели половые органы, сперматозоиды, гены и прочие биологические штучки. И где бы в Писании не упоминались ангелы, они везде выглядели как мужчины.

А кто-нибудь когда-нибудь слышал об ангелах-женщинах? А ведь они должны были существовать, а то какой же смысл в мужчинах без женщин? И если мужчины-ангелы могли спариваться с дочерьми человеческими и те от них несли, то они могут спариваться и с женщинами-ангелами и те понесут, а значит, и мужчины могут спариваться с женщинами-ангелами и те понесут.

И если падшие ангелы имеют детей, то мы, человеческие существа, имеем такие же гены, очевидно, рецессивные. Или они вовсе утеряны, поскольку ни у кого из людей таких глаз нет».

Один из санитаров заметил Калла и уставился на него. Затем, как бы угадав намерение Калла, он подбежал к нему, выхватил голову, и, как полузащитник в регби, побежал с нею вдоль улицы. Но перед этим санитар оскалился в улыбке, и во рту у него блеснули длинные клыки.

— Стой! — закричал Калл. — Стой, подлец, а не то я с тебя с живого шкуру спущу!

Санитар обернулся и засмеялся, продолжая бежать вдоль улицы. Теперь Каллу надо было поймать дьявола не только для того, чтобы отобрать у него голову, но и для того, чтобы понять, как тот посмел ослушаться его. Слишком много странных вещей происходило вокруг, и Калл хотел бы найти хотя бы намек на причину всего этого.

Улицы вновь стали заполняться народом. Демон прорывался сквозь толпу, и люди сторонились, когда замечали, что несет демон.

Калл начал отставать: его мышцы еще не отдохнули после долгого пути на спинах носильщиков. Если и дальше бежать с такой же скоростью, демон скоро скроется из глаз. Но тут демон остановился, чтобы приподнять огромный камень, лежащий посередине улицы и загораживающий вход в канализационный люк. Он одной рукой поднял камень и нырнул в открывшийся проход. К тому времени, как Калл подбежал к дыре, там уже не было ничего, кроме кромешной тьмы, начинающейся на глубине футов двадцати.

Через полминуты, тяжело дыша, подбежал Федор. Переводя дух, он спросил, зачем Каллу нужна голова. Калл растолковал ему свою догадку.

— Но, — добавил он, — мы не можем продолжать погоню. Там нам его не поймать.

— Нет, — возразил Федор, странно улыбаясь, — это вполне можно сделать и сейчас. Все равно нам придется это сделать.

Федор протиснулся в дыру и начал спускаться по каменным ступеням.

— Ты что, совсем рехнулся? — огрызнулся Калл.

Федор остановился, лицо его оказалось вровень с мостовой, и взглянул на Калла своими голубыми глазами. Широкий рот растянулся в улыбке.

— Возможно. Но это, друг мой, единственный способ проникнуть в загадки и тайны этого мира. Я пришел к этому выводу не сейчас. Бродя в темноте по улицам, я натолкнулся на несколько довольно интересных типов, вылезающих или, наоборот, влезающих в канализационную систему. Вот тогда-то я и подумал, что можно проникнуть в дом X. или, как его еще зовут, Дом Смерти, пробравшись туда снизу. А для пути сквозь тьму и опасности — а опасностей там много, поверь мне, — я припрятал внизу много полезных вещей.

Калла чуть не вырвало: из дыры перло страшной вонью.

— Спускайся сюда, — предложил Федор. — Не бойся, вонь тебя не убьет. А если и убьет, то лишь наполовину. Или ты думаешь, что бывает такое дно, на котором побываешь и не запачкаешь ноги в дерьме и отбросах?

— Подожди минутку, — попросил Калл, мне еще надо позвонить.

— Нет времени, нет времени, — ответил ему голос Федора, уже слабый и удвоенный эхом. — Торопись, а то мы потеряем голову X.

— Мы потеряем свои собственные головы, — возразил Калл, но тоже начал спускаться в колодец.

Но в тот момент, когда его глаза оказались на уровне мостовой, он увидел, как из-за угла выбежали четверо мужчин и женщина. Женщина бежала изо всех сил, но не очень-то быстро; было заметно, что ее руки и ноги тяжелы от усталости. Она шаталась и спотыкалась и несколько раз чуть не упала. Видно было: еще несколько шагов и она сдастся.

— Филлис! — закричал Калл.

За Филлис и четырьмя носильщиками бежали, разбившись на группы, согласно врожденным способностям бегать, мужчины и женщины. Они выкрикивали вслед убегающим угрозы и проклятья, размахивая кулаками и разным дрекольем.

Один из мужчин, бежавших вместе с Филлис, повернулся и ударил первого из преследователей. На несколько секунд те задержались, но, когда вторая группа преследователей поравнялась с первой, погоня возобновилась.

Калл в ужасе застыл. Его испугала не та опасность, которая угрожала Филлис, — хотя было ясно: если они ее поймают, то это будет действительно ужасно, — а само событие. Если уж толпа не боится нападать на агентов Биржи средь бела дня, то мир действительно перевернулся и можно ожидать чего угодно. Насколько он понимал, мир разваливался прямо по глазах.

— Подожди! — крикнул Калл Федору.

Калл высунулся из люка. Филлис, увидев, что перед ней прямо из-под земли выросла фигура, выставила руки, как бы для того, чтобы смягчить удар. Она попыталась свернуть на бегу, но все равно попала к нему в руки… Она забилась в его руках.

Калл поднял ее и понес к люку. Передав ее Федору, он сам спрыгнул в люк и чуть не промахнулся мимо лестницы, но, по счастью, вовремя поймал лестницу, правда, ободрав при этом локти и колени. Отчаянно, торопливо он вновь закрыл люк. Держа Филлис в середине, они начали свое путешествие в темноту. Он очень боялся, что толпа откроет люк и пустится за ними в погоню. В такой момент он подумал, не стоит ли бросить Филлис ко всем чертям? Он даже нашел этому оправдание: ведь она-то бросила его!

Но крышка люка не открывалась. Через несколько секунд они опустились так глубоко, что вопли и крики толпы до них уже не долетали.

Когда они прошли примерно пять тысяч шагов в темноте, Федор сказал:

— Это где-то здесь. Стойте!

Федор опустил ноги Филлис на землю. Калл сделал то же самое с верхней частью туловища. Филлис лежала на земле и сопела, словно ей не хватало воздуха.

— Стойте на месте и не двигайтесь, — сказал Федор. — Один неверный шаг — и вы окажетесь в бездне.

Калл задрожал, хотя ему было жарко и он был весь в поту. Его затрясло от того, что он услышал внизу журчание воды. Внезапно на них обрушилась волна вони и жара, и Калл хотел повернуться и убежать. Его ничто не удерживало от того, чтобы бросить здесь Федора и Филлис, он вполне мог забраться наверх по лестнице и оказаться на свету и свежем воздухе. Толпа, наверное, уже рассеялась. А если она все еще кружится там, то он вполне может к ней присоединиться. Откуда им знать, что это он лишил их жертвы?

Более того, если он останется здесь, то окажется в полной власти Федора. Насколько он мог судить, Федор вполне мог заманить его сюда, чтобы убить или сбросить его куда-нибудь в пропасть. Кто знает, что придет в голову этому Федору? Этот человечек выглядел слабым и трусливым. Он должен ненавидеть человека, который оскорбил его веру в X. и, более того, спровоцировал толпу на расправу.

«Полегче, — успокаивал себя Калл. — Полегче, может быть, я трус? Если рассуждать логически, у Федора нет никаких оснований уничтожать меня. Разве он пригласил бы меня, если бы не хотел иметь компаньона в таком опасном и странном путешествии? Разве он не верит истово во всю эту чепуху о любви к ближнему, которую завещал Великий Отец?»

К этому времени Филлис пришла в себя.

— Джек, — слабым голосом сказала она. — Это действительно ты спас меня? Что нам делать дальше?

— Конечно, я, — ответил Калл. — Хотя не знаю зачем. Мне следовало бы посмотреть, как тебя разорвут на части. Было бы только справедливо дать им разорвать тебя. Но я зачем-то спас тебя.

— Ты, значит, все еще любишь меня, — сказала она с удивлением.

— Размечталась, — хрипло ответил он. — Что я люблю, так это твое тело. А какой мужчина откажется? А тебя я ненавижу! А что ты ожидала услышать после того, как сказала мне, как ты меня ненавидишь, что ты фригидна и притворяешься страстной, чтобы попасть в руки другого мужчины, который может дать тебе больше? Сука ты!

Откуда-то из темноты послышался голос Федора:

— Идите сюда, брат Калл и сестра Нильстрем. Возьмите меня за руку и следуйте за мной. Я нашел свой тайник.

Только тут Калл заметил, что Федор отсутствовал, и снова подумал, как он сейчас зависит от Федора.

Филлис поднялась и взяла Федора за руку. Калл пошарил в темноте, пока не нащупал Федора. Они последовали за Федором и прошли еще около тридцати футов. Затем Федор свернул в какое-то подобие ниши.

— В канализационной системе много таких мест. Я не знаю, зачем они, — сказал Федор, — но это я использовал как склад. Надеюсь, никто не натолкнулся на него и не обчистил. Иначе нам остается только вернуться на улицу. Не двигайтесь с места!

Он остановился и выпустил руку Калла. Через несколько секунд он радостно объявил:

— Ух ты, все еще тут!

Калл почувствовал запах серы, в руке у Федора вспыхнула палка.

— К нашему счастью, — сказал Федор, — в Аду все еще уйма серы. Обмотай листья каменного дерева — единственного горючего материала в этом мире — вокруг кости — человеческой, конечно, — пропитай конец хлористым калием и сахаром, которые можно добыть из мочи и прочих экскрементов. К сожалению, достать серу и прочие химикаты здесь очень трудно. Дьяволы контролируют запасы химикатов, и мне пришлось делать кое-какие противные и даже безнравственные вещи, чтобы добыть у них то, что мне было нужно. Мне даже пришлось… впрочем, не будем об этом. Ведь безнравственно даже рассказывать о безнравственном. Но химикаты нужны мне были для добрых дел… по крайней мере, я думаю, что это доброе дело. Вы уж извините меня за эту лекцию.

Чтобы достать эти вещества, мне пришлось согласиться, что цель оправдывает средства. Но разве результат обязательно будет дурен из-за дурных средств? Не знаю и не хочу знать.

Вот видите, мораль охватывает не только духовный мир, но и физический. Химия тесно соприкасается с этикой. Нельзя отделить одно от другого, как ни крути, и всюду все вещи связаны друг с другом. Как вы думаете?

— Мы обязаны делать то, что мы должны делать, — сказал Калл, наблюдая, как Федор прикладывает длинную, толстую и неуклюжую спичку к факелу.

Факел моментально вспыхнул ярким пламенем, правда, дыма тоже хватало.

— Да, — сказал Федор, — но мы делаем то, что делаем.

От первого факела он зажег второй и протянул его Каллу. Третий он дал Филлис. Затем он взял две связки запасных факелов, завернутых в кожу так, что сверток можно было одеть через плечо, и дал одну Каллу. Еще он достал три мешка с пищей и глиняные бутылки с водой. Их он повесил через правое плечо.

— Мешки из человеческой кожи, — сказал Федор. — Ради этого предприятия мне пришлось обратиться к этому незаконному и аморальному промыслу. Конечно же, я сам никого не убивал, не я перерезал глотки этим мужчинам и женщинам, но я за это заплатил, пусть даже это и было сделано ранее. Но кожа была мне нужна для благой цели. Разве моя цель не несёт в себе добро?

— Какая разница в том, убивал ли ты или нет? — спросил Калл. — Человек ведь не остается мертвым. Убить здесь кого-нибудь нельзя. «Убить» значит просто усыпить на какое-то время. За это они должны быть тебе благодарны.

— Можно сказать тоже самое и про убийство на Земле… ведь у человека есть загробная жизнь, так почему грешно его убить? Он ведь все равно оживет. Нет, даже здесь убийство — это грубое вмешательство в дела человека и оскорбление его достоинства. Это противно свободной воле человека. Пока человек не вреден для окружающих, он может делать, что хочет.

— Почему это? — поинтересовался Калл.

— Ну… я не знаю, — признался Федор. — Но так всегда было на Земле. Почему же здесь должно быть по-другому? Это, в какой-то степени, самозащита. Каждый должен быть свободен от вмешательства других, должен сам выбирать длину своей жизни, сам развивать свои способности. Но человек живет в обществе. Таким образом, убийство незаконно и является преступлением против общества и против личности, а значит, и против Бога. Однако хватит разговоров. Демон здорово опередил нас. Конечно, он видит в темноте не лучше, чем мы. Но он знаком с этим местом и может быстро продвигаться наощупь и на слух. Пошли!

Они погрузились в мир, ограниченный белой металлической стеной с одной стороны и мерцанием факела с другой. Проход вдоль изогнутой стены был шириной фута в три. Шестью футами ниже слышалось журчание канализации. Калл не мог увидеть ни другой конец канала, ни стену, ограничивающую канал.

— А не могут наши факелы вызвать взрыв канализационного газа? — спросил Калл.

— Возможно, — согласился Федор. — Но здесь это не самая большая опасность.

— А-а… — протянул Калл, но не стал расспрашивать, он и так был достаточно напуган. — А кто построил канализационную систему?

— Не знаю, — ответил Федор. — Демоны, наверное, под руководством Властей. Вероятно, после последней, эйнштейновской реконструкции мира.

Постепенно канал сузился, и они подошли к тому месту, где через него был перекинут узкий металлический мостик.

— Здесь канал разветвляется, — сказал Федор, — пойдем дальше по дальнему проходу.

Он прошел по мосту, который представлял из себя узкую полоску шириной в два фута без каких-либо перил.

— Хм-м, очевидно, последнее землетрясение расширило канал, но, к счастью, металл тоже растягивается. Я, правда, не знаю, до каких пределов, и надеюсь никогда не узнать.

Они перешли мостик и свернули в другой туннель. Перейдя еще один мост, они пошли по левой стороне туннеля.

— Откуда ты знаешь, что демон пошел по этому пути? — спросил Калл.

— Я не знаю, но догадываюсь, что он идет в Дом Смерти, из которого и пришел. Если он возвращается, мы можем его преследовать.

Калл не понял, что Федор хотел этим сказать, но все равно последовал за ним. Теперь у него не было выбора: Федор знал, куда идет, а сам он — нет. К тому же после последнего поворота, Калл уже не был уверен, что найдет дорогу обратно.

И тогда он начал задумываться, а не демон ли Федор?

Он вполне мог вести их на пытки. Калл обругал себя, что не подумал об этом раньше. Он отстал футов на сорок и потом окликнул:

— Федор!

Маленький славянин повернулся так резко, что его факел остался вверху и сзади него. Единственный свет, который падал на него, был свет от факела Калла.

— Что?! — крикнул Федор в ответ.

— Ничего, — ответил Калл, — мне просто показалось, будто я что-то заметил в темноте.

Он вздохнул с облегчением — глаза Федора не светились.

— Если что-нибудь увидишь, если кто-нибудь нападет на тебя, — сказал Федор, — кричи, что есть мочи, чтобы детальные успели защититься.

— Куда как ободряюще, — заметил Калл.

Филлис простонала и тихо сказала Каллу:

— Ради бога!.. Неужели нам тоже надо идти? Я так боюсь!

— Может, ты лучше вернешься, и пусть тебя разорвут на куски?

— Лучше уж это… По крайней мере, знаешь, что тебя ожидает. Но здесь! Здесь может случиться и кое-что похуже. Кроме того, ты пренебрегаешь своим долгом перед Биржей. У Биржи, возможно, есть для тебя какие-нибудь поручения.

— Сомневаюсь, — возразил Калл, — происходит что-то большое и гадкое. Во всяком случае, я хочу выяснить, кто или что правит этим Адом.

— Ты дурак! — сказала она. — Я скажу Стенгариусу, что ты пренебрег своим долгом! Ты пренебрег мною! Он тебе вырвет язык, отрежет яйца, раздробит руки и ноги! Он выдавит тебе глаза!

— …я Стенгариуса, — огрызнулся Калл. — И тебя тоже, шлюха!

Филлис даже задохнулась. Мерцающий свет факела освещал ее бледную кожу, вытаращенные глаза и мелкие морщинки на лбу и вокруг рта. Здесь она выглядела гораздо старше, чем наверху.

Она подняла руку, так что на лицо ее легла тень, и сказала:

— Ради бога, Джек! Отведи меня обратно! Ну, пожалуйста… мне так страшно! Слушай… — Какое-то время она колебалась, потом мягко сказала: — Я сделаю все, что ты захочешь. Все!

— Все, что я захочу?

— Все-все!

— Нет, — ответил он. — Ни за что, даже за шанс заставить тебя страдать. Я иду по следу такого, что намного желанней, чем даже месть.

— Сволочь ты! — закричала она. — Я ненавижу тебя! Я ненавижу все твое существо! И не вздумай притрагиваться ко мне! От твоих прикосновений у меня кожа свертывается.

— В таком случае, — спокойно ответил он, хотя это и требовало от него больших усилий, — ты не сможешь сделать всего, что я хочу. Ведь я хочу, чтобы ты любила меня, я хочу, чтобы ты отдавалась мне с удовольствием, с желанием. Но мне следовало бы знать тебя лучше. Это одна из тех вещей, которые ты не сможешь сделать, даже если захочешь.

Она ничего не ответила, и Калл отвернулся от нее. Федор слабо вскрикнул и сказал:

— Мы недалеко от цели! Вот внешняя стена охлаждающего воздухопровода! Чувствуете! Если я не ошибаюсь, Дом будет следующий…

— Что ты хочешь делать дальше? — спросил Калл.

— Очевидно, вдоль этого прохода входа нет, — ответил Федор, — значит, нам надо спуститься ниже. Если отсюда есть вход туда, он должен быть где-то дальше.

— «Если»! — вскричал Калл. — Ты привел меня сюда нюхать эту вонь, полагаясь только на «если»?

— Внизу должен быть вход! Иначе как же они получают запасы? X. и его помощники никогда не покидают Дома, разве что когда выезжают за телами. Не говори мне, что они просто живут там, Дом слишком мал, чтобы они могли там все время толкаться. Иди за мной! Я знаю, где находится нижний вход. Просто у меня никогда не хватало духу войти туда. Но теперь я не один.

— Неважный повод для смелости, — пробормотал Калл. — Как отсутствие чего-то можно заполнить пустотой?

Они шли по пологому повороту, пока тот не начал выпрямляться. Здесь, на середине прохода, они обнаружили отверстие, достаточно широкое, чтобы туда мог пролезть человек с мешком за плечами. Посередине дыры, ведущей вниз, торчал белый металлический стержень. Калл обхватил стержень руками, его пальцы сомкнулись. Металл казался сухим на вид, но наощупь оказался маслянистым.

— Как шест у пожарников, — заметил Калл. — И куда же он ведет? В огонь?

Калл осветил факелом дыру, но дна не увидел. Но должен же стержень на чем-то стоять! А может, нет?

— Осторожнее спускайтесь, — сказал Калл. — А как мы будем выбираться назад? У нас может просто не хватить сил вскарабкаться по этому шесту обратно. Он ведь скользкий.

— Мы всегда можем затормозить ногами о стенку, — возразил Федор. — Разве ты не видишь, что все это подтверждает мою теорию? Если так трудно выбраться по шесту, значит те, кто туда спускаются, имеют и другой выход!

— Возможно, — согласился Калл. — Ну, давай! Ты первый!

Федор сел на край ямы и вытянул ноги. Потом наклонился вперед и немного соскользнул вниз. Его коленки задрались вверх, только так он сумел поместиться в трубе.

— Мне придется держать в одной руке факел, а другой держаться за шест, — сказал Федор. — Спиной тормозить я тоже не смогу, на спине у меня мешок, он может порваться. Придется соскользнуть без тормоза.

— Не делай глупостей, — возразил Калл.

Калл зажег еще один факел и бросил его в отверстие. Факел падал ровно, не крутясь, все ниже и ниже, освещая по пути стены колодца и становясь все меньше и меньше.

— Как ты думаешь, это далеко? — спросил Калл.

— Бог весть… — ответил Федор. — Есть только один способ узнать это.

Факел — теперь уже маленькая искорка — исчез. То ли он упал на дно и откатился в сторону, то ли улетел слишком глубоко; сказать было трудно.

Федор устремился вниз, держась одной рукой за шест, а другой освещая себе путь. Калл тоже ухватился за шест.

— Ты пойдешь? — спросил он Филлис, не поворачивая головы.

Ее голос дрожал, но ответила она дерзко:

— Я могу пойти в любое место, куда можешь идти ты, шакал. И даже дальше.

Калл улыбнулся и начал спускаться. Стержень казался очень гладким, и он думал, что трение будет не очень сильным. Но трение, конечно, было, иначе они спускались бы со скоростью экспресса. Но трения не хватало, чтобы обжечь им ладони и бедра, его было просто достаточно, чтобы спуск не превратился в свободное падение.

Ему казалось, что он спускался очень долго, прежде чем он достиг дна. В действительности, если он не ошибся в счете, он спускался всего девяносто секунд. На дне он нашел Федора, тот осматривался, высоко подняв факел. Как и наверху, здесь было множество туннелей и проходов, расходящихся в разные стороны. Факела, который он бросил, нигде не было видно. Калл решил, что он отскочил в сторону и упал в канал канализации, проходящий шестью футами ниже.

— Здесь, ниже, воздух прохладнее, — заметил Калл. — Чувствуешь — веет? И вонь куда-то пропала.

— Может, мы просто принюхались, — возразил Федор.

— Нет, его сменил аромат, — ответил Калл, — неужели ты не чувствуешь?

Федор покачал головой.

— Я никогда не отличался хорошим обонянием, — пояснил он. — Я глух к запахам, если можно так сказать.

Но к звукам он не был глух. На протяжный вой он отреагировал почти так же быстро, как и Калл.

— Бог ты мой, — прошептал Калл. — Что это? Где…

— По-моему, там, — ответил Федор, показывая в туннель за спиной Калла.

Рука Федора дрожала. Да и весь он дрожал мелкой дрожью, зубы его стучали. Филлис вцепилась в шест.

— Пойдемте в другую сторону, — предложил Калл.

Вдоль туннеля опять пронесся вой. На этот раз он раздался с противоположной стороны.

Калл бросил факел, оттолкнул Филлис так сильно, что та растянулась на полу и, подпрыгнув, ухватился за шест. К его удивлению, шест на этот раз показался ему совершенно сухим, и удержаться на нем не представляло особых трудов. Он забрался футов на двадцать и посмотрел вниз. Федор не последовал за ним, он стоял рядом с шестом и смотрел вверх.

— Теперь, когда ты знаешь, что сможешь легко забраться обратно, — сказал он, — почему бы тебе не пройти дальше?

— Ты что, не слышал этого воя?

— Слышал, но я не остановлюсь на полпути. Если ты вернешься, я пойду один. Конечно, я с тобой чувствую себя лучше, храбрее.

Калл не мог объяснить, почему он перестал взбираться дальше. Ему было наплевать на то, что подумает о нем Федор.

Скорее всего, он просто испугался возвращаться один. А может, любопытство пересилило страх. Он знал: ему не будет покоя пока он не выяснит, что творится в сердцевине этого мира. Он соскользнул обратно. Когда он спускался, шест опять стал скользким — какая-то биполярная смазка.

Филлис уже стояла на ногах и держала свой факел. Заметив ее презрительную усмешку, Калл тут же отвернулся.

Ведомые Федором, они пошли вдоль туннеля, который становился шире с каждым шагом. Вскоре света факелов уже не хватало, чтобы различить другую сторону туннеля. Внезапно они оказались на узком выступе. Примерно в двадцати футах под ними текла медленная черная река. Со дна ее поднимались пузырьки. Но один из пузырьков, заметно больший, чем все остальные, начал подниматься выше и выше и наконец превратился в голову.

Голова эта была раз в шесть больше головы Калла — покатый лоб, никаких волос, слоновьи уши, огромные черные глаза, но ни волос, ни шерсти. Рот был широким, но с тонкими губами; он был открыт, обнажая ряд зубов, как у тигра, и два огромнейших клыка. Изо рта высунулся язык, казавшийся бесконечным. Наконец кончик языка коснулся воды. Они заметили, что и язык покрыт маленькими крючковатыми зубами.

Это был демон. Когда он повернул голову, его глаза сверкнули в темноте.

Калл не представлял, как глубока здесь река и каков может быть рост этого монстра. Он вполне мог выпрыгнуть из воды. Демон поднял правую руку, но это была не рука, а лапа, и лапа эта держала человеческую ногу. Пока они наблюдали за ним, лапа бросила ногу на язык, и тот начал втягиваться в рот. Затем рот захлопнулся и послышался хруст — челюсти начали жевать. Глаза, дюймов по шесть величиной, пристально смотрели на них. Они, казалось, выбирали следующую жертву.

Люди, все трос, начали медленно отступать, держась у края прохода и боясь оторвать взгляд от чудовища. Они, конечно, могли побежать, но ведь и чудовище могло плыть рядом с ними — туннель тянулся вдоль реки.

— Может быть, это нога того демона, которого мы преследовали? — тихим голосом спросил Федор. — Демоны едят демонов, демоны едят все, что попадается под руку.

— Давай-ка лучше не попадаться ему под руку, — прошептал Калл.

Они продолжали отступать. Внезапно монстр открыл рот и разразился громогласным хохотом. Хохот! Только этого не хватало. В панике они бросились бежать со всех ног. Они бежали, пока внутри у них не начало гореть от нехватки воздуха, пока не начали задыхаться, пока их легкие от усталости не превратились в какое-то желе, судорожно пульсирующее в теле.

Потом они сидели на тропинке, отпыхивались и смотрели на маслянистую гладь воды. Демона не было видно, но он вполне мог сидеть под водой как раз напротив них.

Едва отдышавшись, Федор сказал:

— Демоны должны что-то есть. Но здесь для них не может быть достаточно человеческого мяса. Значит… — Он показал на кусок дерьма, проплывающий по реке, и добавил: — Я думаю, они просто мусорщики, они просто поддерживают канализацию в чистоте.

«Может, это и правда, — подумал Калл. — Но это не уменьшает опасности».

Позже он узнал, что здесь обитали не только демоны, но и воробьи, и стервятники, и шакалы, и гиены. Они прошли еще около двух миль и вдруг услышали голоса. Им оставалось одно: идти дальше, туда, откуда раздавались голоса. Наконец они увидели четверых человек — людей ли? — стоящих по грудь в воде. Все они закрывали глаза руками, защищаясь от света факелов.

Неподалеку из реки выступал островок, первый остров, который они увидели. Он был из того же серого металла, что и сам туннель. Он был около пятидесяти футов в поперечнике и возвышался над водой примерно на фут.

Калла передернуло от мысли, что и его может ожидать такая судьба. Может, и эти люди когда-то залезли в канализацию, чтобы открыть тайны этого мира? Неужели они не смогли выбраться отсюда обратно, потерялись и были обречены жить здесь, в темноте, и питаться тем, что попадется под руку. Неужели и ему предстоит то же?

«Нет, — выругался он про себя. — Я лучше утоплюсь в этой реке, захлебнувшись ее грязной тошнотворной водой, чем стану таким, как они. Вслепую, наощупь искать куски пищи, всегда ходить мокрым, трясущимся, вонючим и полуживым.

А что, если они тоже утонули, но воскресли в том же самом месте? Что, если другого выхода просто нет?»

Федор подошел к обрыву, наклонился и крикнул:

— Не бойтесь! Мы хотим помочь вам. У нас есть веревка. Мы спустим ее и вытащим вас наружу.

— Ты что, с ума сошел? — яростно прошептал Калл. — Они же отберут у нас нашу пищу и, чего доброго, сбросят нас в реку и оставят здесь. Мы не можем рисковать! Брось, это безумие!

Люди внизу ничего не отвечали. Они уставились на Калла и его спутников между пальцами. Похоже, они начали понемногу привыкать к свету факелов, который вначале казался им ослепительным. Для них пришельцы были, очевидно, просто тремя тенями, стоящими на берегу в блеске режущего яркого света. Но оказалось, что они видели достаточно хорошо. Один из мужчин схватил большой кусок дерьма и запустил им в Федора. Славянин не смог уклониться, и мерзкий шмоток попал ему в грудь.

Остальные, визжа и крича, последовали примеру своего компаньона. Калл и Филлис отбежали, а Федор задержался и попал под обстрел.

Безмолвный, трясущийся, с красным в свете факелов лицом, Федор стоял, держа в руке веревку, еще не отвязанную от пояса. Наконец, когда толпа нашла более подходящие снаряды для метания, он побежал.

Калл ожидал, что Федор разразится проклятиями, но тот только молился. Он бормотал молитву тихо, мягко, почти нечленораздельно. Он, похоже, просил прощения для себя и спасения для тех, кто напал на него, когда он предложил помощь.

— Бедные ублюдки, черт их побери, — сказал Калл. — Они не сумасшедшие. Им здесь нравится, нравится то, что они тут едят. Они не хотят, чтобы ты спасал их отсюда. И ты им опасен тем, что хочешь их спасти.

Маленькие голубые глазки Федора удивленно расширились.

— Ты ошибаешься, — ответил он.

— Если тебе не нравится мое предположение, верь, во что хочешь, — сказал Калл. — Но я знаю такой тип извращенцев.

— Мы должны вытащить их отсюда, мы должны помочь им даже против их воли, — сказал Федор.

Он опять подошел к берегу, но вдруг остановился — снизу донесся ужасный вопль. Калл взглянул вниз и едва различил, что там происходит, поскольку свет факелов еле достигал туда. Канализационные жители, возбужденные вторжением в их владения, забыли свою обычную осторожность. Над водой появилась голова монстра, за которой тянулось длинное тело. Длинный плоский язык высунулся из пасти, захватил одну из женщин за руку и потащил свою жертву на глубину. Остальные, загребая руками, с криками поспешили к острову.

Демон нырнул, увлекая за собой женщину. Та завопила и тоже исчезла под водой. Лопнуло несколько пузырьков, и все кончилось.

Так Каллу показалось поначалу. Но через несколько секунд женщина снова показалась на поверхности и начала пробираться к острову. Кровь, ручьем льющая из ее ран, окрашивала черную воду в красный цвет. Но далеко она не ушла. Язык догнал ее, захлестнул ногу и увлек ее обратно, и через мгновение она опять скрылась под водой. Трое пришельцев подождали еще немного, но она больше не появлялась.

— Теперь-то вы позволите помочь вам! — закричал Федор.

— Идите вы к чертовой матери! — крикнул в ответ один из мужчин.

Калл схватил Федора за руку и потащил его, все еще упирающегося, по проходу. Когда Федор несколько успокоился и перестал всхлипывать, когда он наконец пришел в себя, Калл сказал ему:

— Ты же видишь: они наслаждаются своей деградацией!

— Почему же она так боролась за свою жизнь? — спросил Федор. — Не думаешь же ты, что она была рада умереть?

— Нет, не думаю.

Федор испытующе посмотрел на Калла, а потом сказал:

— А почему ты так не думаешь? Может, потому, что сам очень похож на них? Ты бы стал таким же, если бы остался здесь!

Калл ничего ему не ответил.

Через мгновение Калл прислонился к стене, но тут же отскочил от нее словно ужаленный.

— Стена-то горячая, — сказал он. — Ну, не совсем горячая, но теплая. Очень теплая.

С этого момента он постоянно держал кончики пальцев на стене. Она была горячей еще около двух сотен ярдов, затем температура снова стала нормальной. Потом стена стала холодной, буквально ледяной. На стене были капли жидкости, приклеившейся к металлу, если это был металл.

Следующие двести ярдов стена была холодной. Потом нормальной. Потом горячей, снова нормальной, снова холодной и так далее.

— Здесь проходят шахты горячего и холодного воздуха, — сказал Калл. — Так и должно быть. Все логично. Вы же знаете, что многие городские статуи содержат в себе вентиляционные шахты. В одни идет теплый воздух, в другие — холодный. Я всегда знал это, а теперь знаю, почему это так. Это замкнутый мир с холодным солнцем, тепло исходит только от наших тел. Если бы не было охлаждающей системы, мы здесь давно изжарились бы от тепла собственных тел.

Откуда, интересно, берется холодный воздух? Охлаждается в больших холодильниках, спрятанных глубоко в почве? Или же его получают каким-то другим способом?

— В твоей теории есть один недочет, — заметил Федор. — Когда мир расширяется, когда города смещаются со своего места, терморегулирующие шахты должны лопнуть. Однако этого, очевидно, не случается. Значит…

— Точно! Ты верно подметил! Раз терморегуляция не прекращается, значит шахты не лопаются. Если же они все-таки лопаются, то сразу же ремонтируются или заменяются. Но это маловероятно, если учесть трудоемкость таких работ, не говоря уж о времени. Значит…

— Значит?..

— Выходит, что…

Калл замолчал, потому что металл под ногами начал изгибаться. Федор вытаращил глаза. Глаза Калла и Филлис тоже наполнились ужасом. Стена, о которую он оперся, тоже дрожала. Глянув вдоль коридора, он увидел, что тот весь колышется: по металлу шла чудовищная волна.

Более того — угол, за которым туннель поворачивался почти под прямым углом, начал наклоняться к противоположной стене. Потом коридор восстановил свое первоначальное положение, словно был из резины. Секундой позже то же самое произошло на другой его стороне — она тоже начала двигаться. А может, и обе.

Он представил себе ужасную картину, как туннель рушится и погребает их под тоннами грязи и камня. Возможно, весь город соскользнет в бездну, и они…

И бежать некуда. Невозможно было сделать даже шаг, чтобы не упасть.

Все трое в ужасе закричали — пол начал подниматься и выворачиваться, и их бросило на стену туннеля. Стена внезапно стала полом, воды реки хлынули на них. Изо всех сил они старались уцепиться за металл, чтобы их не смыло.

Вода у стены разом поднялась выше их голов, и им пришлось плыть вдоль стен. Так же внезапно вода схлынула, и все трое оказались на гребне волны, бегущей к другой стене. Калл хорошо видел, что творится. Его факел погас, но Федор сумел удержать свой над головой, гребя одной рукой, чтобы удержаться на плаву. Славянина несло справа от Калла и примерно на ярд впереди него. Калл видел, как стена устремилась на Федора, но Филлис не мог найти. Калл попытался выставить вперед ноги, чтобы погасить удар.

И вдруг, когда казалось, что удара не миновать, вода схлынула. Его по инерции ударило в стену, он очутился на тропе, что шла вдоль стены. Калл увидел, что Федор тоже стоит в проходе совсем рядом с ним. Филлис тоже была недалеко.

Туннель начал выпрямляться.

Они уже не визжали, просто стояли, тяжело дыша. По крайней мере, Калл. Федор стоял с открытым ртом, его грудь часто вздымалась и падала, он что-то говорил, но Калл не слышал его за шумом бурлящей реки.

Затем вода начала успокаиваться и вскоре приняла свой первоначальный маслянистый блеск. Через несколько минут Калл услышал тяжелый вздох Федора.

— Вот тебе и ответ, почему туннели и шахты не разрываются, — сказал Калл, тяжело дыша. — Этот материал растягивается, гнется, скручивается, как ни один из материалов, когда-либо сделанных человеком. И у всей этой конструкции, кажется, есть определенная способность к самовосстановлению. Во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление.

— Но ведь должен же быть какой-то предел прочности, — заметил Федор. — Я бы сказал, что…

Пол опять начало трясти. Калла укачало.

У Калла закружилась голова, ему показалось, что он находится внутри огромной змеи, которая переползает через вершину крутой горы. Впереди туннель оставался прямым ярдов двести, затем терялся из виду, очевидно, наклоняясь вниз.

И тут после этого туннель изогнулся в сторону. Они опять закричали, скользя вдоль прохода. В тот момент, когда они уже больше не могли удерживаться на проходе и должны были соскользнуть в реку, туннель выпрямился. И река, оказавшаяся на пять футов выше, чем была вначале, с шумом устремилась вниз в свое первоначальное русло.

Их едва не смыло водой, но они устремились к стене, вложив в это все свои силы. И, хотя поток задел их, они все же сумели остаться на тропе.

Со скоростью падающего лифта туннель начал опускаться и выпрямляться.

Федор закричал, истерично взвизгнула Филлис.

Калл тоже закричал.

Бег реки, вызванный опусканием туннеля, оставлял за собой ужасную волну. Речной демон уцепился своими лапами за край обрыва. Его морда опустилась на тропу, и язык обвил ногу Филлис.

Крича от ненависти и от истерического страха, Калл склонился над огромной головой монстра и начал бить ногой в глаз. В один из них? Нет, именно в глаз. Монстр был циклопом: всего один глаз сверкал посреди его низкого лба.

Он бил пяткой в глаз снова и снова, пока глаз не лопнул.

Засопев, монстр выпустил ногу Филлис. Безобразное тело откатилось, обнажив круглую рану диаметром в фут, огромную дыру, из которой хлестала кровь. Это их и спасло, а никак не то, — что Калл его ослепил. Демон был смертельно ранен, очевидно, напоролся на что-то острое. Он схватил Филлис в предсмертной судороге, повинуясь элементарному рефлексу.

Они поспешили прочь. Что-то стукнуло Калла по голове, и он в страхе закричал. Сверху посыпались земля и камни. Он отпрянул назад, толкнув Филлис, и посмотрел вверх. В металле зияла огромная дыра, из нее все и валилось. Но тут же, у него на глазах, дыра в металле начала затягиваться.

— Минут через пять дыра закроется, — сказал Калл.

— А ты заметил, как нагрелся металл? — спросил Федор.

— Трение, тепло от сжатия и расширения.

Около минуты они шли молча. Филлис непрестанно всхлипывала сзади. Вдруг Федор остановился.

— Здесь огромнейшая дыра, — сказал он.

Он сунул факел в дыру, но тут же отдернул его: пламя едва не погасло.

— Вентиляционная шахта.

Даже издали Калл почувствовал ток прохладного воздуха. Оценив размер пролома, он сунул голову в шахту. Внутри было достаточно света, чтобы увидеть верх и дно шахты. Наверху был прямоугольник яркого света — выход. Свет был так далеко, что внизу должна была царить непроглядная тьма. Но внизу тоже что-то мерцало. Возможно, внизу шахта была сделана из какого-то зеркального материала. Более того, с одной стороны шел ряд скоб.

Калл вынул из пролома голову и рассказал Федору о том, что видел. Потом Федор изучил пролом сам.

— Давай спустимся по скобам, — предложил Калл. — Мы же всегда можем по ним же и вернуться наверх, если припечет. Подумай, ведь эта шахта может привести на самое дно мира.

Прежде чем Федор успел возразить, если он вообще собирался возражать, Калл вошел в пролом и встал на скобы. Федор и Филлис без лишних слов последовали за ним. Над ними медленно затягивались края пролома. Но Калл был уверен, что отверстие не затянется полностью: оно было слишком велико. Должен же быть предел способностям этого серого металла.

Эта мысль навела его на другую, он даже вздрогнул. Серый металл должен был выдерживать обычные землетрясения. Что же случилось, если даже его разорвало? Как, интересно, выглядит сейчас город?

Но какой смысл думать об этом? Просто надо спускаться как можно быстрее.

Воздух поднимался вверх со скоростью миль тридцать в час, и им приходилось плотно прижиматься к стене и крепко держаться за скобы. Ветер был очень холодным, зубы у всех троих стучали, а руки и ноги вконец заледенели. Калл был рад, что на нем хотя бы сандалии. Мокрая одежда тоже не добавляла приятных ощущений. К счастью, воздух был сухой, и она вскоре подсохла.

Когда они добрались до конца скоб, то обнаружили, что до дна осталось футов семь. Шахта заканчивалась четырьмя горизонтальными туннелями. Воздух подходил к ней по всем четырем и устремлялся вверх, наружу. Туннели освещались тусклым мерцанием.

— Пошли по ближайшему туннелю, — объявил Калл, чтобы предотвратить долгие дебаты.

Он пошел вдоль туннеля, согнувшись под напором ветра. К этому моменту факел Федора погас, и они шли в полумраке. Изо рта у всех валил пар.

«Если станет еще холоднее, — подумал Калл, — мы превратимся в ледяные статуи и станем легкой добычей для любого местного демона».

Пройдя три или четыре мили, Калл начал оглядываться на своих спутников, интересуясь, не сломаются ли они и не запросятся ли обратно. Но они не сломались, а Каллу не хотелось признаваться, что они сильнее его.

Каждые четыреста ярдов они проходили очередную шахту. В каждом таком месте их туннель пересекался горизонтальными туннелями.

— Не понимаю системы, — сказал Калл. — Где же шахты с Горячим воздухом? Мы считали, что горячий воздух поступает сюда и здесь охлаждается. Похоже, над нами проходит есть еще одна сеть туннелей. Может быть, холодный воздух какое-то время прогоняется по горизонтальным туннелям, пока не дойдет до нужного уровня. Не знаю… А куда девается влага, выделяющаяся при охлаждении воздуха? Ее же надо отводить куда-то, иначе туннели давным-давно забились бы льдом.

Федор пожал плечами. Филлис по-прежнему молчала. У всех троих громко лязгали зубы: было все так же холодно, все так же дуло. Калл уже подготовил для себя идею, что их смелость и твердость всего-навсего глупость. Наверное, следовало забраться в первую же шахту. Нет, не то… Как они смогут спрыгнуть на землю не разбившись? Ведь выходы шахт находятся высоко над землей, на вершинах статуй. К тому же, если они не найдут проломы в канализационные туннели, как им попасть туда? Очевидно, канализационные и вентиляционные туннели изолированы. Значит…

— Значит… — прошептал Калл.

Он резко остановился, и Филлис натолкнулась на него. Федор тоже остановился, уставившись на арку в стене туннеля. За аркой было пространство около сорока футов в ширину, совершенно пустое. Но на уровне глаз, на противоположной стене комнаты виднелся какой-то свет. Даже, пожалуй, просто искорка, так как лучи от нее не расходились. Он вошел внутрь и обнаружил, что воздух там гораздо теплее, чем в туннеле. Ветра не было тоже. Казалось, как будто они прошли через невидимую и неосязаемую дверь.

Остальные последовали за ним. Свет был по другую сторону окна, которое представляло собой круг, вырезанный в стене.

Он заглянул в окно, сердце его билось учащенно, потому что в этом отверстии было что-то необычное и страшное.

Сначала он увидел светящийся шар. На другой стороне он увидел еще один шар. А дальше и ниже он увидел целое скопище таких же светящихся шаров, около дюжины.

— Что это? — прошептала Филлис.

— Звезды, — ответил Калл.

Яркие огни медленно плыли вправо, на расстоянии, которое трудно было определить. Огромная голубая звезда — интересно, сколько до нее световых лет? — появилась в поле зрения. Потом над ней появилось белое мерцающее облако, в которое были вкраплены яркие узелки. Голубая звезда и галактика или газовое облако плавно проплыли вправо, и в окне появилась огромная черная масса. Вокруг было достаточно света, чтобы Калл мог рассмотреть, что эта масса сделана руками человека или чем-то эквивалентным: сооружение представляло собой что-то вроде эллиптического вогнутого зеркала, и по краям торчали антенны странной формы.

Затем оно тоже проплыло вправо. Еще несколько звезд появилось в окне.

Еще одно сооружение такого же размера и конфигурации появилось в окне. Снова звезды. Опять сооружение. Еще звезды. А может, это повторялось уже виденное?

— Мы смотрим в иллюминатор искусственного спутника, — сказал Калл. — Только спутника чего? Галактики?

— Не понимаю… — сказал Федор.

— Я тоже, — признался Калл.

Он попытался просунуть сквозь окно палец. Он ожидал, что палец обожжет холодом, близким к абсолютному нулю, но не почувствовал ни холода, ни тепла. Он встретил сопротивление. Просто сопротивление. Его палец прошел в окно на полдюйма и встретил преграду. Он отдернул палец и ударил в иллюминатор кулаком. Кулак прошел в окно до запястья и остановился. Калл отдернул руку.

— Оболочка или поле, или как его там еще называют, очевидно, покрывает весь этот мир, — сказал он. — Но если это так, оно должно пропускать тепло за исключением площади окна. Таким способом и охлаждается горячий воздух в этом мире — через контакт с холодной оболочкой Ада, или как там это еще называется…

— А эти машины… — спросила Филлис, — эти сооружения, для чего они?

Калл пожал плечами. Еще какое-то время все трое молча наблюдали вращение Вселенной. Один раз стены и пол ненадолго искривились, и они знали, что земля и камни над ними или, точнее, под ними переместились.

После того, как дрожь прекратилась, Калл сказал:

— Мы разговаривали с теми, кто жил на Земле в древние времена. Они говорили, что этот мир был плоским. Потом в результате нескольких катаклизмов он принял нынешнюю форму. А какое-то время назад он начал расширяться. Примерно тогда сюда начали поступать люди двадцатого века.

Федор ничего не ответил. Филлис все смотрела на звезды.

В конце туннеля опять ударило, и комната, в которой они стояли, содрогнулась.

— Пошли отсюда, — сказал Калл. — Мне кажется, здесь мы выяснили все, что могли.

Они вернулись в туннель. Но пройдя до следующего его отверстия, они обнаружили причину шума. Сквозь пролом в потолке в туннель обвалились камни и перекрыли проход.

Калл не стал терять времени и повернул обратно. Тут они выбросили мешки с едой и водой, оставили только факелы, веревки и несколько спичек. Подпрыгивая друг за другом, они хватались за нижнюю скобу и начали подъем по шахте. Однажды, примерно на четверти пути, им пришлось замереть и, ухватившись за скобы, прижаться к стене — шахту начало качать. Над ними что-то взорвалось, вниз полетели камни. К счастью, все они пролетели мимо. Калл подумал, что разрушилась противоположная стена шахты, но он ошибся. Когда они добрались до этого места, то увидели, что шахту разворотило на три четверти ее окружности. Широкая щель проходила между скобами. У них еще было время протиснуться через щель в горизонтальный туннель и осмотреть его. Калл отважился попробовать.

Федор последовал за ним.

Филлис пролезла в пролом, когда он уже начал затягиваться, и сильно порезала себе ногу о рваный край.

Калл не стал терять время, чтобы осмотреть рану Филлис, и быстро пошел по туннелю. Он подумал, что они находятся довольно близко от поверхности и найти выход не составит особого труда. Вообще этот пролом был для них удачей. Каллу бы не хотелось выбраться на поверхность и торчать на макушке статуи, не имея возможности слезть на землю. Или ожидать внизу, когда обвалится статуя.

Он оказался прав. Вскоре они подошли к шесту, который вел наверх. Калл полез по шесту и через шестьдесят футов оказался в другом туннеле. В одном конце этого туннеля виднелся дневной свет. Они пошли по направлению туда, но так и остановились, не дойдя до конца.

Они подошли к длинной чреде каменных статуй.

Идолы. Разбитые идолы.

Первой была довольно грубая получеловеческая фигура из гранита, сидящая на корточках. Внизу живота у нее были мужские и женские половые органы, причем женский располагался над мужским.

Следующие два идола уже более походили на людей и не были гермафродитами. Мужчина выделялся чудовищным пенисом, а у женщины были огромные груди, разбухший живот, узкие бедра и тоненькие ноги. Эти три статуи были единственными, на которых сохранились головы. Остальные головы лежали рядом с идолами на земле.

По тонким трещинам, окружающим шеи первых трех статуй, было ясно, что у них когда-то тоже были отбиты головы, но потом их водворили на прежнее место. Калл предположил, что их приклеили. Это означало работу демонов: люди здесь клеем не пользовались.

Молча шли они вдоль ряда обезглавленных богов, мимо человеческих, получеловеческих и божественных торсов, мимо каменных голов быков, львов, орлов, шакалов, мимо торсов демонов с шестью руками, с восемью руками и восемью ногами, мимо бородатых и безбородых голов на полу.

Четыре раза они встретили забальзамированные и высушенные трупы, эти были с головами.

А в самом конце ряда, у выхода лежала голова.

Это была голова X., недавно оторванная от его трупа. Голова лежала на полу лицом к свету.

Федор заплакал.

— Давай обойдемся без слезливых сцен, — предложил Калл. — У нас есть дела поважнее. Например, надо выяснить, что тут происходит.

Он прошел мимо головы, вышел наружу и очутился на склоне холма за городскими воротами. Город лежал в развалинах. Стены города рухнули и открыли взору руины башен и зданий. Титанические блоки, из которых были составлены здания, разбились, а статуи и цилиндры, маскирующие вентиляционные шахты, обвалились и обнажили трубы из белого металла.

Вся пустыня была покрыта трещинами. Огромная широкая трещина выбегала из-под города и бежала через пустыню насколько хватало глаз. От нее отходили тысячи мелких трещин.

Внезапно туннель, из которого они только что вышли, завертелся угрем, и гром землетрясения наполнил его, словно титанический рупор. Но даже сквозь этот грохот Калл услышал за спиной визгливый, как у гиены, смех.

Это смеялся демон. Тот самый демон, который скрылся в канализации с головой X. Он стоял совсем рядом — руки на бедрах, голова откинута назад, рот широко открыт. Он хохотал.

Прежде чем Калл успел что-либо сделать, Федор набросился на демона. Он повалил демона на землю и начал колотить его головой об камень, крича, что было мочи:

— X.! X.! X.! — визжал он. — Кто это?! Что это? КТО?! ЧТО?!

Калл подбежал к ним, сел на землю и крепко схватил демона за руки. Вдруг демон перестал смеяться, из глаз его брызнули слезы, он начал всхлипывать.

Это так удивило Федора, что он даже перестал бить голову демона об камень. Калла это тоже удивило. Он никогда не видел раньше плачущего демона.

— Люди, — сказал демон, продолжая всхлипывать. — Я знаю кое-что, чего вы не знаете. Но есть много вещей, которых не знаю и я. Правду сказать, я так же беспомощен и так же безнадежен, как и вы.

— Ну и?.. — спросил Калл.

— Начать с того, что я не демон, — продолжил тот. — Не демон в том смысле, как вы это понимаете. Я другой расы, из тех, что вы называете внеземными. Люди нашей планеты физически напоминают вас, если не считать того, что на нашей планете многим придана форма, не предусмотренная природой. Искусственные генетические изменения на уровне протоплазмы. У нас были свои причины для этого. Я не буду в это вдаваться.

У Калла от постоянных колебаний почвы началась морская болезнь. Но он старался перебороть ее — нужно было побыстрее выяснить все, что может рассказать демон.

— Это место Ад и для нас тоже, — продолжал демон, — но первоначально нас было здесь немного, поскольку наша планета прекратила существовать. Она потухла очень давно. Это произошло как раз тогда, когда мы начали развивать нашу цивилизацию. Цивилизацию в нашем понимании этого слова, а не в вашем.

— Хорошо, хорошо, — сказал Калл. — А что за машины окружают эту сферу? Кто их сделал? Для чего они?

— Кто?! — взвыл демон. — Другие! ДРУГИЕ!

— Какие другие?! — заорал вслед за ним Калл.

Рев, удары, пляска почвы вокруг все усиливались. Туннель так и корчило.

— Другой тип существ! Неизмеримо древнее нас и вас. И поэтому более знающий, чем мы, более мощный! Мы оскорбили их, и это наше наказание!

— Но почему именно мы? — взвыл Калл. — Почему?..

— Вы тоже их оскорбили! Давно-давно!

— Как? Мы ведь даже не знаем их.

— Ваши примитивные предки сделали это!

— Как они могли? И кто такие Другие?

— Я не могу тебе это сказать. Не могу! Не могу! Это часть нашего наказания! Нам угрожают, нас контролируют! Мы принуждены делать все это. Мы знаем, но не можем сказать вам. Я сказал тебе все, что могу. И если бы я не был так напуган, я бы не сказал и этого.

— Но все эти машины! — воскликнул Калл. — Наше воскрешение здесь! Создание этого мира? Как? Почему?

— Все это не метафизика, все это творится по физическим законам. Все подчиняется принципам и законам той вселенной, которую мы знаем. Просто мы знаем не все ее законы. Но они знают! И поэтому им дана мощь! Мощь, которую и мы получили бы когда-нибудь в руки, если бы не наша надменность и дурость. Мощь, которую вы, земляне, тоже сможете получить, если переступите через свою глупость.

— Рассказывай! Рассказывай! — тормошил его Калл.

Но тут Федор опять начал колотить демона головой об землю и кричать:

— X.! X.! X.! Расскажи нам про X.!

И тут — демонам были свойственны быстрая смена настроений и нелогичность поведения, и это сильно пугало людей, пока они числом не превзошли демонов, — он начал смеяться. Это был уже не истерический смех, а настоящий.

Он смеялся, пока не начал задыхаться. Потом, собравшись с силами, он сказал:

— А вы поверите мне, что X. — это просто предатель? Что он помогает вам только для того, чтобы пытать вас бесполезной надеждой?

— Нет! Нет! Я не верю! — истерично заорал Федор.

— А вы поверите мне, если я скажу, что он тот спаситель, на которого вы надеетесь? Но в этой части Вселенной он должен вести себя так, как ему приказывают Другие. Он вынужден подчиняться их законам!

— Нет! Н Е Т!!!

Демон опять расхохотался. Просмеявшись, он сказал:

— А вы поверите мне, если я скажу, что все мои слова — просто ложь?! Чистой воды ложь! Все, все, что я рассказывал вам, ложь с самого начала! А может, и не с самого начала… А почему нет? Вы мне здорово надоели! И что, в конце концов, есть истина?

У Калла чесались руки убить его. Калл совсем обезумел.

Федор тоже. Он схватил демона за горло и начал душить. Лицо у Федора было почти таким же красным, как у демона. Калл встал, покачнулся и попробовал наступить демону на лицо. Он хотел ощутить, как под его ногой будут ломаться кости, расплющится нос, вылетят зубы, вытекут глаза, лопнут барабанные перепонки.

Раздался такой звук, будто переломили пополам гигантское дерево. Калл замер. Он с трудом понял, что часть туннеля оторвалась.

Кусок туннеля покатился с холма. Его содержимое — Федор, Филлис, он сам, демон, каменные статуи, каменные головы, голова X. — катилось вместе с ним. Все быстрее и быстрее катился туннель, снова и снова его обитатели скользили и падали. Калл не мог понять, как их не раздавило каменными статуями. Но идолы, не раздавили их, хотя один прокатился так близко, что оцарапал Каллу плечо. Тело Калла сплелось с телом демона, и тот так крепко обхватил его руками, что Калл чувствовал себя беспомощным.

— Эх, ты, красавчик, — шипел ему в ухо демон. — Этот мир — Ад. И он сверхъестественен! То, что ты видел из своего окна, только иллюзия, чтобы ты продолжал искать правду и выход отсюда.

— Все это ложь, — продолжал шипеть он. — Одна ложь, но среди нее и доля правды, конечно, есть.

Послышался треск, и туннель прекратил крутиться. Демон оторвался от Калла, и прежде, чем он успел прийти в себя, демон напал на него. Он схватил Калла и начал его лупцевать.

Калл в тот момент был слишком поражен всем происходящим, чтобы чувствовать боль. Но потом нахлынула такая боль, что он едва мог переносить ее.

— Каинова печать! — кричал демон. — Знак Сатаны! Или что там у тебя есть! Поцелуй от меня своего дружка, искателя X.! Скажи ему, что X. все еще жив, что X. даст ему прощение, если он найдет его! Ложь! Ложь!? Может быть! Пока! Бывай, братец!

Завывая по-волчьи, он бросился из туннеля и побежал к пустыне. Но далеко он не ушел. Перед ним вдруг открылась трещина, она пробежала по пустыне молнией, зигзагом. Она расширялась, от нес отходили маленькие трещины. Одна из таких открылась под ногами у демона. Тот вскинул руки, попытался свернуть, но у него не хватило ловкости, и он упал. Его пасть распахнулась в беззвучном крике — из-за грохота крика нельзя было услышать. Его тело сверзилось в трещину, только ноги дрыгнули в воздухе.

Сразу же после этого туннель наклонился вперед, очевидно, попав на гребень волны, бегущей через пустыню.

И тут кусок туннеля вдруг снова покатился. Теперь это был уже не туннель, а труба, цилиндр. Но вращалась она не так уж быстро, и три ее обитателя перебирали ногами, как белки в своем колесе, чтобы сохранить вертикальное положение.

Но они не могли угнаться за вращением, ноги становились все тяжелее и тяжелее. Наконец они упали и начали вращаться вместе с трубой. Труба поднимала их только для того, чтобы опять уронить.

И вдруг она с грохотом остановилась.

Несколько минут они не могли подняться, только стонали и всхлипывали. Но вот Калл встал и, задыхаясь, сказал:

— Нам надо избавиться от этих статуй. До сих пор нам везло. Но если нас начнет крутить опять, — а ведь обязательно начнет, — нам может больше не повезти.

Филлис продолжала лежать, всхлипывая, но Федор поднялся. Весь он был в царапинах и кровоподтеках, а лицо стало сплошной красной массой. Калл знал, что и он выглядит не лучше, и хорошо понимал, каких усилий стоило маленькому славянину подняться: его собственные мышцы тоже ужасно болели. И все же он заставил себя пойти и выкатить статуи из трубы. Тяжелые и угловатые, они катились плохо-, их приходилось долго раскачивать. Они вконец вымотались, пока тащили первую статую. Это было изображение существа с огромным телом и головой крокодила. Его длинная морда выпирала под прямым углом и не позволяла просто катить идола. Каждый раз, когда морда упиралась в пол, им приходилось поднимать тело, используя челюсти как рычаг. Затем верхняя челюсть с грохотом падала на пол. К счастью, им пришлось проделать это только три раза, потом они достигли конца трубы.

Бледные, задыхающиеся от усталости, они стояли и смотрели друг на друга. Ни один не хотел первым возобновлять работу.

— Еще две осталось, — наконец выдавил Калл.

Он выглянул из трубы, надеясь найти какое-нибудь другое убежище, из которого не надо будет выкатывать тонны камней. Такое, чтобы было закрыто хоть с одной стороны, такое, чтобы не катилось от малейшего толчка. Такое, в котором можно спокойно сидеть и чувствовать себя в относительной безопасности…

То, что он увидел, поразило его. Та же сила, что заставила вращаться их трубу, оторвала огромные куски от скал и сбила их в огромные кучи. Их цилиндр остановился как раз на вершине одного такого новоявленного холма. Под ними лежали ряды и ряды огромных холмов из песка, земли и осколков камней, все это смешано с обломками металлических труб и кусками гранита, базальта, мрамора, которые лежали некогда в строгом порядке и слагали огромные здания. Даже те здания, которые были высечены из цельных глыб камня, лежали как попало: одни на крыше, — другие на боку, третьи — наполовину провалились в трещины.

Повсюду валялись изуродованные тела демонов и людей. Каменные деревья были с корнем выворочены из земли или с террас зданий. Некоторые из них были переломлены пополам.

— Отчего все это? — прошептал за спиной Калла Федор.

— Что вызвало конец света?

— Что-то замедляет вращение нашей раковины, той, что формирует поверхность нашего мира, — сказал Калл. — И каждый раз, когда вращение замедляется, песок и камни на поверхности начинают скользить по инерции. И образуются вот такие холмы. Трение масс песка и камней друг о друга вызывает сильный нагрев. Ты заметил, что стало жарче?

И верно — все они истекали потом. Кроме того, он заметил, что кто-то, а может, и все втроем покрыли внутренность цилиндра испражнениями. Немудрено — ведь они пережили такой ужас!

— Давай уберем эти статуи, — сказал Калл. — Вращение может снова замедлиться, а может, наоборот, ускориться. Бог знает, что еще может произойти.

— Какой смысл, — сказал Федор мрачно, — нас размелет на куски так же как этих… этих…

Он указал на несколько тел поблизости. Они выглядели так, будто по ним прошелся паровой каток, а затем борона.

— Может, у нас и нет шансов, — сказал Калл, — но мы должны действовать так, как будто они у нас есть. Пока мы живы…

— А почему нас должны пощадить? — возразил Федор. — Мы грешники. Мы должны…

— Грешники… — прошептала Филлис. — О Боже, мы грешники и теперь мы должны заплатить за это. О Боже, я искренне раскаиваюсь. Раскаиваюсь…

— Замолкни! — сказал Калл. — Оба заткнитесь! Если вы сейчас же не прекратите причитать, как две истеричные старухи, и не поможете мне вытащить отсюда этих двух идолов, я одним пинком под зад вышвырну из туннеля вас обоих.

Нам выпал один шанс из миллиарда. Что, черт побери, с вами случилось?! Вы хотите совершить самоубийство? Разве вы не знаете, какой это грех! Но ведь если вы прекратите всякие попытки спастись, будете сидеть сложа руки, то как раз и убьете себя сами. Сидеть сложа руки — просто самоубийство, и вы прекрасно знаете это. Федор, что с тобой случилось? Ведь это ты все время заставлял меня идти! А теперь ты вдруг сам потерял всякое Мужество?

— Это Апокалипсис, — пробормотал Федор, кривя свои алые губы и выкатывая свои маленькие глазки. — Это Судный День! Кто может пережить гнев Господень?

— Что ты знаешь о гневе Господнем! — возразил Калл. — Помоги мне выкатить этих идолов, а то ты получишь весь гнев Господень как раз в точку соприкосновения твоего зада с моей подошвой.

— Все, что я сейчас должен сделать, это уйти, — спокойно сказал Федор. — Я ни капельки не боюсь тебя!

— Хорошо, — ответил Калл. — Но ты поможешь мне? Поможешь? Ты, брат по семье человеческой?

Он подошел к статуе и начал ее пихать. Федор, все еще всхлипывая, подошел помочь ему. Второй идол оказался не таким тяжелым, как первый, и у него не было выступающих частей. Ворча и задыхаясь, они подтащили идола к краю цилиндра и вывалили наружу.

Но третья статуя была самая большая, стояла дальше всех, и ее руки были расставлены в стороны и чуть опущены вниз, будто она хотела вцепиться в металл, чтобы никто не мог стронуть ее с места. Двое мужчин управлялись с ней очень медленно и вынуждены были часто отдыхать. Калл облаял Филлис и велел ей подниматься и идти им на помощь. Она застонала и подняла голову, чтобы посмотреть на него; ее спутанные грязные волосы свисали сосульками. Все ее тело было в крови и грязи, губы распухли от удара, одна из грудей была наполовину закрыта огромнейшим ярко-красным кровоподтеком.

— Я и так устала, — простонала она. — Я не могу помочь тебе. И вообще, к чему эта борьба? Федор прав — мы обречены.

Калл поставил ногу ей на плечо и с силой толкнул. Она упала на спину, уставившись на него.

— Не хрена валяться на спине, ты, грязная шлюха! — сказал Калл. — Это раньше ты могла получить все радости жизни, не меняя позы. Но эти деньки миновали! Вставай! А то я сейчас приложусь ногой туда, где у тебя не хватает яиц!

Она попыталась плюнуть ему в глаза, но ничего не вышло — изо рта у нее показалась коричневая слюна и повисла на подбородке.

— Ты и твоя несчастная шкура — вот все о чем ты можешь думать, — хрипло прошептала она. — Почему бы тебе не сдохнуть, не прекратить свое жалкое существование?

— Потому, что я этого не хочу, — огрызнулся Калл. — Вставай, говорю!

Он наклонился, взял ее подмышки и поставил на ноги.

Она покачнулась и упала бы, если бы он ее не поддержал. Ее тело было холодным и скользким от пота, она дрожала, она была парализована ужасом.

— Я не хотела… — всхлипывала она. — Это просто потому, что я вынесла больше, чем могу вынести. Я просто хочу, чтобы все это кончилось. И как можно быстрее.

— Я тоже не хотел, — сказал Калл. — Но я должен был что-то сделать, чтобы заставить тебя подняться. Ну, а теперь помоги нам. Нам пригодится любая помощь.

Толку от Филлис было мало. Когда она попыталась толкнуть идола, ее руки соскользнули и она упала.

— Я опять ушибла грудь, — пожаловалась она.

Калл поднял ее на ноги и сказал:

— Попробуем еще хоть раз!

Они вместе уперлись в статую, и она перевернулась на другой бок. Калл пыхтел, он слышал, как рядом пыхтят другие. Но он все же закричал им, собрав все свои последние силы:

— Следующее землетрясение не будет нас ждать! Оно может расколоть ее. Тогда нас уж точно перемелет. Ну! Еще разок!

Идол медленно перевернулся. Он поднялся на одной из своих рук и потом с глухим стуком упал на серый металл. Он уже наполовину вывалился из цилиндра.

— Ну, еще разок, — сказал Калл, но это прозвучало не очень-то оптимистически. Он хорошо понимал, что у них осталось очень мало сил. Но только благодаря этим остаткам они еще живы.

Теперь он не мог бросить свои попытки: тогда все усилия пропадут впустую. Он и так за свою жизнь растратил попусту слишком много сил. Он и так много раз сдавался, когда ему до победы оставался последний рывок. А хотел ли он этого на самом деле? Может, он сдавался потому, что боялся выиграть?

Он перешагнул через статую и вышел наружу. Здесь пыль так и висела в воздухе, и он начал чихать. Ему показалось, будто легкие сжала горячая сильная рука. Он едва умудрился подавить приступ кашля.

Он наклонился и ухватился за голову идола.

— Толкайте! — крикнул он. — Я буду тянуть его отсюда. Таким образом мы махом его вытащим.

— Хорошо, брат, — согласился Федор. — Раз уж вы так хотите жить, я не буду вам препятствовать. Может, Бог послал вас, чтобы помочь мне. А я помогу вам…

— …я тебя и твоего бога, — выругался Калл.

Федор разинул рот, но в этот момент идол заскользил и вывалился наружу. Калл улыбнулся. Похоже, его замечание так рассердило Федора, что у того появились новые силы. И верно, теперь идол двигался намного быстрее, чем надеялся Калл. И это несмотря на то, что песок должен был затруднить продвижение идола. Конечно, это у него получилось не нарочно, но очень удачно.

— Ну вот, — сказал он с некоторым даже триумфом. — Вот мы его и вытащили. Я же говорил вам, что…

Он замолчал, почувствовав ногами слабую вибрацию земли; это предвещало новый толчок. Он моментально перевалился через статую в цилиндр и побежал в середину.

— Сюда!! Скорее! — крикнул он на бегу.

Он лег на пол — оба его спутника улеглись рядом — и сказал:

— Лежите! Ты, Федор, повернись так, чтобы я мог ухватить тебя за колени. А ты, Филлис, возьмись за мои колени. И держитесь крепче!

Ему не надо было напоминать им, что надо торопиться. Они уже чувствовали, как дрожит цилиндр.

— Когда трубу начнет качать, — сказал он, — напрягитесь. Может, мы сумеем образовать нечто вроде кольца и не будем болтаться по всей трубе. Держитесь получше. Этот толчок будет сильнее тех, что были раньше. Я это чувствую!

Не успел он сказать это, как цилиндр вздрогнул и стронулся с места. Он сделал медленный полуповорот, такой медленный, что Калл успел понять: им не удержаться на месте. Когда пол превратился в потолок, они рухнут вниз.

Но прежде, чем цилиндр закончил свой полуповорот, они услышали грохот. Грохот набирал силу и вскоре оглушил их. Затем в цилиндр проникла пыль и ослепила их. Цилиндр начал крутиться так резко, что Калл осознал это лишь после того, как цилиндр перевернулся два или три раза. Теперь цилиндр делал оборот в секунду. А может, это просто казалось. У него ведь не было ни точки отсчета, ни понятия о точном времени. Он точно знал только одно: они вращаются так быстро, что центробежная сила прижимает их к стенам цилиндра. Они уже не могли двинуться, даже если бы захотели.

«Что будет, — подумал Калл, — если труба на такой скорости натолкнется на какое-нибудь препятствие? Мы просто разобьемся, кости раздробятся на сотни кусков, плоть разорвется, и кровь вытечет через разорванные артерии и вены».

Затем он заметил, что толчки и удары прекратились, вращение стало ровным и плавным, будто они летели по воздуху.

Он повернул голову и открыл глаза, чтобы посмотреть вдоль туннеля и увидеть, что творится снаружи. Сначала он не видел ничего, кроме пыли; глаза болели и слезились. Затем пыль унесло порывом ветра, подувшего непонятно откуда. И тут он увидел серо-коричневые облака; они почему-то кружились.

Было очень трудно сообразить, что происходит, так все было неожиданно и необычно.

Наконец он понял… Теперь он знал, почему их движение было таким ровным, словно по воздуху. Это было потому, что они действительно были в воздухе.

На какое-то мгновение в облаках образовался просвет, и Калл увидел землю. Точнее, просто поверхность сферы, образующей стены мира, границу между ним и межзвездным пространством. Эти стены теперь были очищены от песка, от скал и даже от туннелей. Теперь все покрывало было снято, его унесло в атмосферу, как и их самих.

Какой-то непонятной титанической силой сфера раскручивалась все быстрее и быстрее. И вдруг она начала останавливаться. Так же неожиданно и так же быстро, возможно, даже навсегда. Все, что было на поверхности — камни, живые существа и дома, в которых они жили, — все это было содрано со стен Ада.

Содрано и пущено в полет. И если предположение Калла оправдается, они уже никогда не упадут обратно на поверхность. Если сфера прекратит вращаться и центробежная сила, которую они принимали за гравитацию, исчезнет, все эти бесчисленные предметы так и останутся в воздухе.

Они так и будут лететь, пока не столкнутся с другим объектом и, согласно второму закону Ньютона, не полетят в другом направлении, увеличив или уменьшив скорость; все это будет зависеть от векторов скоростей столкнувшихся предметов.

Со временем они будут замедлять свое движение — ведь трение о воздух будет тормозить цилиндр. Но Калл сомневался, что этого будет достаточно. Двигаясь по прямой, цилиндр обязательно врежется в сферу, и тогда все они разобьются.

Кое-как он сообразил, что задолго до столкновения они будут мертвы. Уже сейчас вращение не дает крови поступать в голову и другие наружные части тела, вся кровь собирается во внутренних органах. Он терял сознание. Вскоре он упадет в обморок, потом его мозг, лишенный кислорода, умрет, он перестанет дышать, он…

Джек Калл пришел в себя и сразу понял, что, по крайней мере пока, они спасены. Цилиндр прекратил вращаться. Калл лежал на дне цилиндра, Филлис — на нем, а ноги Федора касались его головы. Веки Филлис дрогнули, она уставилась на него.

— Что случилось? — слабо и неуверенно спросила она.

Горло у нее, как и у него, было пересохшим и горело от песка.

— Что-то остановило наше вращение, — ответил он.

В цилиндре потемнело, но причиной этому была не пыль. Коричнево-серые хлопья желеобразного вещества приближались к ним с обоих сторон. Калл не знал, что это такое. Но когда вещество приблизилось настолько близко, что он мог дотронуться до него и попробовать на вкус, он узнал его.

— Мы внутри облака из манны, — сказал он. — Мы столкнулись с облаком из манны, которое только что начало формироваться. Оно еще довольно мягкое, поэтому мы и остановились плавно. — Он горько усмехнулся. — Теперь нам стоит беспокоиться только о том, чтобы не задохнуться в этой гуще. — Может быть, мы сможем выесть себе путь наружу? — сказал Федор.

Джек Калл захохотал. На него напал безудержный смех. Филлис села и дала ему пощечину. Результат пощечины был неожиданным, даже пугающим. Как только ее рука соприкоснулась с его щекой, она поднялась в воздух, перевернулась и ударилась о противоположную стену. Она отлетела от стенки, отчаянно пытаясь остановиться, но только кувыркалась в воздухе.

Калл был удивлен не менее ее, хотя мог бы догадаться, что произойдет. Сила удара оторвала его от дна и заставила полететь в противоположном от Филлис направлении. Он медленно плыл, пока не соприкоснулся с манной у конца трубы. Тут он смог развернуться.

— Мы в невесомости, — сказал Калл. — Федор, двигайся очень медленно и осторожно. Филлис, перестань дергаться, а то хуже будет! Кстати, спасибо тебе за пощечину, ты вывела меня из истерики.

Калл поморщился от боли в затекших мышцах, на затылке набухала здоровенная шишка. Он чувствовал себя так, будто на голову ему наступил слон.

К этому времени манна плотно закупорила оба конца трубы. Уплотнение этой массы толкнуло Филлис и Калла к центру трубы, неся перед собой. Его руки погрузились в желеобразную массу, хлопья манны летали у него перед лицом и через плечи. Ему оставалось только оттолкнуться от теплой влажной массы и полететь в центр трубы.

Федор, позабыв предупреждение Калла, резко дернулся, чтобы поймать его. В результате он подскочил, ударился головой о потолок, взвыл от боли и неожиданности и следом за Каллом полетел в сторону Филлис.

После непродолжительных экспериментов все трое научились контролировать скорость и направление своих перемещений; для этого все следовало делать очень осторожно и медленно. К счастью, труба была всего лишь двенадцати футов в диаметре, и они могли без особых усилий перелетать от одного края к другому. Если же кто-то зависал на середине и не мог достать до стены, другой мог оттолкнуться от одной стены и, столкнувшись с зависшим, вместе с ним долететь до противоположной.

— Мы можем только надеяться, что манна прекратит прибывать, — сказал Калл. — Кто бы мог подумать, что у нас манны будет больше, чем мы сможем съесть, или что у нас ее будет столько, что она задушит нас?

— Может, мы все же сможем прорыть путь наружу? — опять предложил Федор. — Мы можем задержать дыхание, пока не прорвемся. Даже если мы погибнем при этой попытке, все же это лучше, чем сидеть и ждать смерти от удушья.

— Ты что, не понимаешь? — возразил Калл. — Ну, допустим, мы прокопаем облако насквозь. И тогда — одно неосторожное движение, и ты вылетишь из трубы. И что потом? Мы повиснем в середине сферы радиусом в несколько тысяч миль.

Филлис передернуло, как от холода, хотя в трубе было жарко.

— Я бы не хотела летать в воздухе, — сказала она, — в таком положении я буду абсолютно беспомощной. Да я просто сойду с ума, когда земля будет далеко внизу подо мной. Я все время буду думать, будто я падаю. А я совершенно не хочу все время падать. Нет, я остаюсь здесь. По крайней мере, эта труба — что-то прочное, своего рода дом.

— Кажется, манна прекратила прибывать, — заметил Федор. — Может, это и хорошо, что мы не поддались панике и не начали прокапывать себе выход. Иногда полезно просто посидеть и подумать, а проблема тем временем решится сама собой.

— Ты прав, — согласился Калл. — По крайней мере, на этот раз. Манна остановилась.

Калл слизнул несколько хлопьев, затем набрал целую горсть манны и запихал ее себе в рот.

— Вы бы лучше поели, пока она не затвердела, — сказал он своим попутчикам. — Сейчас она прямо тает во рту: таким образом ваши организмы получат хоть немного влаги.

Он не сказал им, что это, может быть, последняя еда, которую они видят вообще, чтобы не вводить их в еще большую депрессию. Возможно, то оборудование, которое формировало облака из манны и саму манну, еще работало, но в любой момент оно могло остановиться. Ведь все остальное уже пошло к чертям.

Все последовали его примеру. Когда они проглотили несколько глотков белой манны, остальная уже потемнела и стала вязкой, как недоваренные макароны. Эту они уже не глотали, а разжевывали.

— Хотелось бы мне сейчас иметь какой-нибудь мешок, — сказал Калл. — Но просто хотеть бесполезно. Ну-ка, помогите мне собрать остатки в середине трубы. Мы сложим это по обе стороны, оставив посреди проход. Может, мы прихватим с собой и запасем еще из облака. Такой запас может здорово пригодиться.

Все они были очень слабы, но пища прибавила им сил. Они погрузили руки в манну, но тут же в нее погрузились и ноги. Наконец они выработали тактику: один собирал манну, а двое других, летая зигзагами от стены к стене, носили ее в центр. К счастью, влажные и клейкие хлопья легко прилипали к стенам.

Двое носильщиков делали довольно странные маневры: они то крутились около одной стены, то переворачивались вверх ногами, то летали вдоль трубы, пока не утыкались в манную стену.

Федор и Филлис трудились у одного конца, Калл — у другого. Через некоторое время манна начала пропускать в трубу свет и стало видно, что облако отделилось от них и планировало в другую сторону.

Калл был очень доволен этим и с удовольствием ощутил, как струя свежего воздуха овевает его потное тело. Это означало, что воздух внутри сферы еще существует, равно как и разница давлений.

Федор и Филлис, работая вместе, продвинулись дальше, чем Калл.

К тому же Калл остановился из-за того, что наткнулся на что-то твердое. Он осторожно счищал с предмета манну, пока не выяснил, что это такое. Это оказалась ветка каменного дерева с листьями, еще влажными от манны.

Он ничего не сказал другим о своей находке, и продолжил разгребать манну. Через некоторое время он наткнулся еще на одну ветку. Эта вторая была около двух футов длиной.

Решив, что эта находка заслуживает внимания, он позвал к себе остальных. Они начали оттаскивать в сторону манну, которую сгребал Калл, освобождая ему место для работы. Минут через пятнадцать Калл достиг конца трубы и понял, что произошло.

Капризом катастрофы в этом конце трубы застряло каменное дерево. Одну из его ветвей опутывал кусок телефонного провода.

Переведя дыхание, Калл пролез между ветками и расчистил проход к краю.

Через минуту он уже высунулся наружу и огляделся.

Поблизости двигалась большая масса манны. Это было уже не облако, а просто плотный комок. Ниже был виден еще один.

Он повернул голову, чтобы посмотреть туда, где, как он думал, находится верх. Над ним, не отставая от трубы, плыл огромный булыжник. Рядом с булыжником летело, вращаясь, тело женщины. Оно было сильно искалечено и все покрыто засохшей кровью.

Над телом и булыжником летели другие предметы. Огромный ком грязи. Каменный стол, у которого один конец был сломан, летел, медленно вращаясь. Над столом, так же вращаясь, летел каменный кубок. Несколько дальше стола и кубка летело еще одно каменное дерево, намного большее того, что столкнулось с трубой. Оно вращалось очень медленно, и на нем, уцепившись за ветки, сидел человек восточного типа, китаец или японец. Он увидел голову Калла, высунувшуюся из трубы, и его глаза изумленно расширились. Он закричал что-то на непонятном языке, размахивая руками. Затем дерево развернулось, и он скрылся за его стволом.

Калл подождал, пока человек появится в поле зрения, и опять закричал ему по-еврейски, добавив несколько слов по-английски. Человек что-то крикнул в ответ на языке, который Калл определил как китайский. Дерево опять повернулось и скрыло человека из вида. Когда Калл снова увидел его, тот сидел скрючившись, в напряженной позе. Калл крикнул ему, чтобы он не рисковал. Но китаец прыгнул как раз в тот момент, когда дерево снова начало увлекать его вверх. Очевидно, он рассчитал момент прыжка и теперь надеялся, что этот расчет верен. Вращаясь в воздухе, человек начал быстро приближаться к Каллу. Его руки были вытянуты, видимо, в надежде уцепиться за ветви дерева, торчащего из трубы.

Калл полез на четвереньках по одной из самых больших ветвей к стволу, а затем и вдоль по стволу. Наконец он достиг корней дерева и вытянулся вперед, насколько у него хватило отваги. Но как Калл ни старался, человек проплыл всего лишь в футе от его рук. Когда человек понял, что промахнулся, он истошно закричал. Так продолжая кричать, он и летел вниз. Внезапно крик прекратился. Калл посмотрел и увидел, что человек уткнулся головой в твердеющую манну, как-то умудрился перевернуться, но тут же погрузился в манну по колени. Он начал отчаянно дрыгать ногами и извиваться. Калл крикнул ему, чтобы он успокоился, что есть еще надежда, что можно прыгнуть еще раз.

Но человек вдруг расслабился и начал быстро исчезать в манне. В ужасе Калл смотрел на то место, где только что был, человек. Там еще раз Показались ноги. Барахтаясь, китаец оттолкнул большой кусок манны, который медленно поплыл в другую сторону. Все это очень расстроило Калла, хотя по сравнению с тем, чему он был свидетелем за последнее время, казалось, было лишь незначительным эпизодом.

Возможно, он был потрясен потому, что сам попытался вмешаться в это событие, сам попробовал повлиять хоть на что-то. На какое-то мгновение ужас этого человека стал его ужасом. Калл посмотрел себе под ноги и окаменел от страха. Под ним была бездна: он стоял на узеньком корешке над милями и милями пустоты.

С минуту он не мог заставить себя двинуться. Его сердце бешено стучало, он хрипло дышал. В костях своих он чувствовал холод смерти.

Затем, зная, что не может стоять так вечность, что нужно вернуться в трубу, он начал медленно сгибать колени. Когда он нагнулся настолько, что смог дотянуться до корня, он вцепился в него обеими руками и расслабил ноги. Тело выпрямилось, и он повис над пустотой, держась обеими руками за корень каменного дерева. Правда, повис он не вниз, как это могло быть раньше, а ровно в сторону — ведь теперь он не имел веса. Теперь он был в безопасности, но лишь до тех пор, пока не забудет делать все осторожно и медленно, заранее продумывая каждое движение.

«Каждое движение будет вызывать противодействие такой же величины, как и действие». Он даже прошептал это вслух, чтобы затвердить покрепче. Внизу, на поверхности, существовала гравитация, или центростремительная сила, которая сходила за нее. Там он действовал автоматически и уверенно. Теперь надо было привыкать к новым правилам.

Можно было считать, что он находится в межпланетном пространстве, только без планет, но зато с воздухом.

Калл протянул руку и надежно ухватился за выступающий корешок, затем перехватил корень другой рукой. Он взглянул наверх и увидел, что Филлис и Федор наблюдают за ним, свесившись из трубы. Они были напуганы не меньше его. Может, даже больше, поскольку не представляли себе всех нюансов создавшейся ситуации. Ничего, наблюдая за ним, они быстро поймут все тонкости.

Он оттолкнулся от корней и полетел к трубе. Филлис оказалась у него на пути, он столкнулся с нею, и они вместе полетели вглубь трубы. Они едва не вылетели из другого конца трубы, но он сумел затормозить, цепляясь ногами о стенку.

— Надо быть осторожней, — сказал он ей. — Я-то думал, вы поняли меня.

— Что мы будем делать? — спросила она. — Так и будем летать, пока у нас не кончится пища и мы не умрем с голода?

— Пища у нас пока есть, — возразил он, — и мы можем, наверное, достать еще.

Он обернулся, оттолкнулся от стены и полетел в ту сторону трубы, где застряло дерево. Остановясь у края, он ухватился за ветку.

— Я думаю, нам лучше оставаться с этого конца, — сказал он. — Здесь есть хоть какой-то якорь.

Он выглянул наружу. Большой ком манны все еще крутился: ноги китайца как раз исчезли из вида. Но ком казался меньше, чем раньше. Он все еще вертелся, сохраняя импульс, приданный ему прыжком китайца.

— Мне надо подумать, — сказал Калл, — но я очень устал. Мы все устали. Нам надо поспать. А потом поесть, чтобы восстановить силы.

— Как можно спать в таких условиях? — удивилась Филлис. — Зная, что под тобой ничего нет, зная, что там бездна и ты отделен от нее только тонкой стенкой трубы?

— Спал же я в самолетах, — ответил Калл, — а здесь мы куда в большей безопасности. Мы не упадем. По крайней мере, в том смысле, что ты думаешь. Нет, единственное, что меня пугает, так это что я вылечу из трубы, пока сплю. Так что надо найти что-нибудь, чем можно привязаться.

Этим «чем-то» мог быть только телефонный провод на ветках дерева. Но чтобы достать его, надо было опять карабкаться по стволу. Калл остановился в нерешительности: он еще не отошел от своего первого путешествия над пустотой. Чтобы повторить такое, ему нужно было бы сперва поесть и поспать, но следовало торопиться.

Он хотел попросить Филлис или Федора сходить за проводом, но потом отбросил эту идею.

Они просто не в состоянии сейчас сделать это: они еще не научились двигаться в невесомости. Одно неверное движение — и кого-то из них не будет.

Он вздохнул и рассказал Филлис и Федору, что он намерен сделать и, повиснув на дереве, начал при помощи рук передвигаться к верхушке. На этот раз он старался смотреть только вперед, на цель своего путешествия, но это не очень-то помогало. Куда бы он ни смотрел — вперед, вверх, вправо, влево — он все равно видел под собой бездну. Но он успокаивал себя, убеждая, что никакой опасности нет, пока он крепко держится за ствол, что держаться так он сможет сколько угодно — ведь ему не надо держать свой вес. И еще — он все время говорил себе, что ему просто необходимо достать провод.

Через полчаса Калл вернулся в трубу, таща за собой около шестидесяти футов провода. Несмотря на то, что его трясло от страха и напряжения, он сразу же начал сматывать провод в большую бухту. Затем он привязал три куска провода к стволу, а на другом конце сделал петли. Все трое влезли в петли и затянули провод вокруг талии.

— Теперь, — сказал Калл, — можно спокойно и безопасно поспать. У нас будут самые мягкие в мире постели: мы будем спать на воздухе. Но сон может оказаться не таким приятным, как кажется поначалу. Здесь нет тяготения, и разные выделения изо рта и горла могут скапливаться там. Так что если вы проснетесь о ’ того, что задыхаетесь, не впадайте в панику, а просто прочистите носоглотку. Ну, приятных сновидений…

Он закрыл глаза и тут же уснул. Проснувшись, он тут же понял: что-то случилось. Он уставился в потолок и увидел, что висит параллельно оси трубы. Его сердце бешено билось, что-то напугало его, но он не мог понять, что именно.

В трубе стоял полумрак, и он заключил, что солнце снизило свою яркость на ночь. Медленно приподняв голову, он взглянул вдоль трубы. В дальнем конце он увидел какую-то тень, которая перекрывала большую часть сечения трубы. Очертания тени были человеческими или, по крайней мере, напоминали человека. Если не считать того, что за спиной маячило что-то вроде сложенных крыльев.

Калл тут же сообразил, что это демон. Он вспомнил, что не раз встречал подобных созданий на улицах, когда улицы еще существовали. Тогда крылья были просто экзотическим пережитком, совершенно бесполезным. Но теперь, при отсутствии гравитации, они пригодились.

Калл повернул голову и увидел своих компаньонов, мирно висящих в воздухе. Федор храпел на всю трубу, Филлис дышала очень часто.

Под Филлис он заметил сломанную ветку каменного дерева, она висела в футе над полом.

Демон медленно двигался вдоль трубы. Он шел слегка сгорбившись, чтобы крылья не царапали стенки трубы. В руке он держал каменный нож. Его рот был приоткрыт, и даже в тусклом свете можно было разглядеть огромные клыки.

Калл резко повернулся в своей петле, нырнул вниз, схватил сук и выставил его в сторону фигуры. Потом изо всех сил метнул сук в демона. Затем, не дожидаясь результата, он выскользнул из петли и, дернув за веревку, полетел в сторону входа, надеясь по дороге найти что-нибудь твердое. В этот момент он услышал удар, потом демон с шумом выпустил воздух: сук ударил его в солнечное сплетение. Демон вскинул руки, выпустил нож и полетел назад, в сторону входа, через который он и проник в трубу. Если бы демон не раскрыл крылья, он бы вылетел из трубы в окружающее пространство. Но крылья остановили его движение, и он повис лицом вверх.

Калл быстро направился к нему, двигаясь зигзагом от стены к стене, как пуля при рикошетах. Если бы он направился к демону по прямой, они бы тут же вместе вылетели из трубы. Там Калл был бы беспомощен, а демон, наоборот, смог бы маневрировать, расправив крылья. По пути Калл сумел поймать летящий нож. Налетев на демона, Калл ловко схватил его за шею и начал перепиливать ему сонную артерию. Демон открыл глаза и начал извиваться, пытаясь вырваться. Калл крутился вместе с демоном, стараясь перепилить артерию, пока демон не очухался толком и не попытался вылететь на открытое пространство вместе с ним. Калл почувствовал на своих руках и плечах теплую влагу и понял, что артерия перерезана, но продолжал резать, поскольку демон не прекратил борьбы. Демон оказался живуч, как кошка. Острые когти царапали бока Калла, потом демон наклонил голову и попытался вонзить Каллу в горло свои ужасные клыки.

Калл еще плотнее прижался к демону, не давая ему воспользоваться клыками. Демон прекратил царапать бока Калла и попытался дотянуться до его половых органов. Калл знал, что эти руки, достигнув цели, мгновенно сделают его калекой, а то и убьют. Он подтянул к животу колени и оттолкнулся от демона. Едва отлетев от демона, он врезался спиной в стену. От удара Калл полетел к противоположной стене и только там остановился.

Но его толчок послал демона тоже к стене и остановил его продвижение вдоль трубы. Теперь демон лежал лицом вверх, его тело обмякло, крылья распростерлись по полу. Калл осторожно приблизился к нему. Ноги его были напряжены на случай какой-либо неожиданности, руки вытянуты вперед. Добравшись до конца трубы, где лежал демон, он схватил того за колени и резко дернул его по направлению к другому концу трубы. В этом направлении он двигался быстрее и спокойнее, зная, что в конце трубы он всегда может остановиться, ухватившись за провод, привязанный к дереву. Вдруг в трубе посветлело. Калл понял, что это солнце переключилось на дневной режим. Сияние было не таким ярким, как до катастрофы, поскольку пыль, висящая в воздухе, поглощала много света. Но все же снаружи уже не было сумерек.

Филлис открыла глаза и почти тотчас же закричала. Федор тоже проснулся и сидел, уставившись на труп демона и вытянув руки, как будто ожидая, что это мертвое тело сейчас нападет на него.

— Успокойтесь, — сказал Калл. — Все кончено. Для него, по крайней мере.

— Ради Бога, — взмолилась Филлис, — выброси это. Я не могу этого видеть.

Затем она прекратила свои причитания, и ее глаза расширились еще больше.

— Джек, ты ранен!? — воскликнула она. — Ты весь в крови с головы до ног. Не умирай, Джек! Не оставляй меня, ради Бога, совсем одну!

— Кончай истерику, — оборвал ее Калл. — Нет, я не ранен. А если и ранен, то несерьезно, просто демон здорово поцарапал мне бока. Это его кровь. И будь осторожна, если пойдешь в тот конец трубы: там уйма крови и в воздухе, и на стенах…

— Почему же ты не хочешь избавиться от его тела? — спросила Филлис.

— Потому что мы… можем воспользоваться им. Или частью его, по крайней мере. До того, как он пришел сюда, мы были здесь как в капкане. У нас не было свободы передвижения. А теперь — сами видите.

Калл велел обоим вылезти из их петель и тщательно закрепил мертвое тело в петле Филлис.

— Вылезайте-ка на дерево и принесите сколько сможете манны, — приказал Калл своим компаньонам. — Запасы пока не будем трогать. К тому же, это нам понадобится для того, что я собираюсь делать.

Он стал изучать тело демона. Демон был примерно такого же роста, как и он сам. А он, если он правильно помнил, был ростом около шести футов. Тело вполне напоминало человеческое, если не замечать огромных бородавчатых половых органов; такие были у многих демонов, словно специально для того, чтобы поразить людей своей непристойностью. Кожа была довольно темной, ногти на руках и ногах были настолько длинные и острые, что лучше бы их называть когтями. Кожистые крылья напоминали крылья летучей мыши. Они прикреплялись к телу где-то около лопаток и были, как Калл уже заметил, бесполезными при нормальном тяготении. Лицо тоже было вполне человеческим, если не считать огромных клыков, как у тигра, и носа — он был плоский, с огромными приплюснутыми ноздрями. Уши напоминали волчьи. Голова была лысая, с костяным гребешком, который шел от бровей назад.

Калл взглянул на Филлис и Федора — те робко ползли по дереву. До комков манны, висевших на ветвях, им было еще далеко. К тому времени, когда они вернутся, он уже кончит задуманное.

Нож был довольно острым, но должен был быстро затупиться, если только им начать работать. Сначала следовало сделать самое важное. Затем, если нож слишком затупится, задумку можно будет отложить до лучших времен.

Кожа легко поддавалась ножу и вскоре отделилась от тела демона. Другое дело — кости, которыми крылья прикреплялись к лопаткам. К тому же, мышцы на спине демона были куда мощнее, чем у человека. Очевидно, они и предназначались для полета. Когда Калл перепилил и мышцы, он решил, что кости лучше выломать. Но ему одному это было не под силу.

— Возвращайтесь! — крикнул он Федору и Филлис.

Они поползли по дереву обратно в трубу. Вернувшись, они с удивлением уставились на него.

— Если он мог использовать эти крылья для полета, — сказал Калл, — то и я смогу приспособить их для того же. А вы упритесь в стенки трубы и держите его, пока я занимаюсь с костями.

Но Филлис не могла заставить себя притронуться к демону. Только хриплая угроза Калла, что он вышвырнет ее из трубы, если она будет отлынивать, заставила ее помогать. Филлис и Федор держали труп, а Калл попытался сломать лопаточный сустав, сгибая крыло взад-вперед. Он рассчитывал, что сустав не выдержит столь интенсивного движения, но через несколько минут отказался от этой идеи. Он совершенно выдохся от усилий, вспотел и перемазался кровью. Оказалось, что у невесомости есть и свои преимущества: пот не заливал глаза, но он собирался в крупные капли на теле и на голове. Время от времени Калл проводил рукой по лицу и телу, собирал капли пота и отправлял их в воздух, к выходу из трубы.

— Протрите меня манной, — попросил он своих помощников. — Она впитает в себя кровь и пот. А потом выбросите ее подальше. А то я воняю, как помойка на Земле.

Когда они его обтерли, он возобновил работу. На этот раз он попробовал переломить кость выше сустава, где она была тоньше. Наконец он услышал хруст — кость треснула. Затем он начал пилить в районе перелома, хотя ему и не хотелось тупить нож. Кость плохо поддавалась, но вскоре вокруг ножа появилась серая пыль от кости. Время от времени Калл останавливался и счищал пыль. Пыль слетала с его рук и улетала в открытое пространство. Немного пыли попало в ноздри Федору. Тот чихнул, и пыль полетела в лицо Каллу. Калл тоже чихнул, обругал Федора и предупредил, чтобы в следующий раз он чихал в другую сторону.

Решив, что пилить хватит, Калл снова начал перегибать кость взад и вперед. На этот раз крыло отделилось от тела.

Не прошло и четверти часа, как он отделил и левое крыло. Он вконец устал, и его опять пришлось промакивать манной.

— Я хочу основательно разделать его, — сказал Калл. — Я хочу использовать его бедренные кости как древко копья. Я прикреплю к ним клыки, и у нас будет оружие. Не ахти какое, но все лучше, чем ничего.

— Ты уже получил от него крылья, — возразила Филлис. — Может, этого хватит? Давай, наконец, избавимся от него.

Но, к удивлению Калла, Федор его поддержал.

— Нет смысла выбрасывать его сейчас, — сказал Федор. — Я уловил идею. Давай начнем с клыков.

Калл охотно отдал нож Федору и стал наблюдать, как тот начал обрезать десны вокруг клыков. Обрезав десны, Федор начал раскачивать клыки, пока совсем не расшатал их. Затем он начал ножом выковыривать их из челюсти, и наконец, совершенно измученный, он добыл-таки два острых, слегка изогнутых клыка.

— Я не могу больше… — пробормотала Филлис.

Она оставила свою работу и отошла на середину трубы. Там она отвернулась от них и растянулась на воздухе, закрыв глаза руками.

Калл наблюдал за Филлис, не отрываясь, впрочем, от дела, потом пробормотал:

— Черт побери, но на этом корабле я капитан…

— Да, друг мой, да, — согласился Федор, — но капитан должен думать и о здоровье команды. Считай, что у нее морская болезнь.

— Думаю, что нельзя винить ее за это, — согласился Калл, но тут же прищурил глаза. — А ты не издеваешься надо мной?

— Как ты мог такое подумать? Да провалиться мне на этом месте! — запротестовал Федор. — С чего бы мне издеваться над тобой?

— Да, может, я и загнул, говоря о капитане, — задумчиво сказал Калл. — Тоже мне, корабль! Кусок трубы, плывущий в воздухе, да еще и открытый с обоих концов. У меня нет ни руля, которым я мог бы изменить курс, ни парусов. Да и команда! Полусвихнувшийся христолюбец, жалкое подобие мужчины, плюс фригидная, бесхребетная и изнеженная карьеристка! Да еще лицемер, такой же карьерист, как Филлис шлюха. Или, по крайней мере, подлиза.

Федор поднял свои густые брови:

— Ты ошибаешься. Лучше успокойся… Ты сделал шаг вперед, мой друг. Огромный шаг! Теперь ты на шаг ближе!

— Ближе к чему? — спросил Калл со злостью, уставившись на Федора. — К смерти? Это я знаю и без тебя! Ну и что с того? Я что, теперь больше знаю, почему я здесь или что все это такое? Нет, черт побери! Или же что будет дальше? Единственное, что я знаю наверняка, так это то, что есть жизнь после смерти.

— Нет, знаешь, знаешь, — возразил Федор дрожащим голосом. — Ты жил на Земле и умер. Ты ведь и там сомневался, что есть жизнь после смерти! И вот ты здесь! Разве это не доказывает, что вся конструкция мира продумана до самой малой пылинки? Но ведь ты бессмертная пылинка!

— Я предпочел бы остаться мертвым, чем жить такой вот жизнью! — крикнул Калл.

— Правда ли? Быть того не может. Разве жизнь здесь хуже, чем на Земле? Я бы не сказал! И потом, всегда есть надежда! НАДЕЖДА!

— Откуда? Здесь ты получаешь не больше ответов на свои вопросы, чем на Земле!

Они замолчали. Федор сидел, почесывая свою лысину и искоса наблюдая за Каллом. Потом он отвернулся.

— Давай-ка лучше вырежем бедренные кости, — предложил Калл.

Это заняло еще полчаса. Они обрезали мышцы и выбросили наружу. Обрезки полетели по прямой, да так и летели, пока не скрылись из глаз. Но мелкие куски, которые они не сразу заметили, и капли крови так и вились вокруг, словно рой мух. И вдруг они разом исчезли, будто унесенные ветром.

Калл перестал скрести кость и поднял голову. Он увидел парящие вокруг трубы предметы: камни, огромные осколки зданий, плавающие в отдалении, комки манны, тела и куски тел. Все это вращалось, словно в гигантском калейдоскопе.

А ветер? Он был слабенький, но и он помогал. Он уносил в сторону пот с их тел, уносил углекислый газ, который скапливался вокруг их голов. Теперь, задумавшись об этом, Калл удивился, что не подумал об этом раньше. Труба уже давно движется в воздухе, и ее движение должно создавать ветер, хоть и слабый. Иначе углекислый газ давно бы заполнил трубу, и они бы в нем задохнулись.

Но раньше движение воздуха было неощутимым, теперь же воздух двигался заметно. Почему? Что заставило воздух двигаться быстрее? Очевидно, внутри сферы появилось разница температур.

Конечно! То же самое было и раньше. Но теперь стенки сферы стали намного тоньше: с них облетел толстый слой камня, земли и прочего. Значит, теплый воздух вошел в контакт с охлажденной стенкой. Но это должно вызвать конденсацию влаги. И на внутренней поверхности сферы должен образовываться ледяной слой! А воздух там образует область высокого давления.

Он, конечно, не был уверен в своих теориях. Может ли, например, ветер из охлажденных областей высокого давления толкать предметы к солнцу? Или наоборот — теплый воздух стремится к области высокого давления и толкает предметы к стене?

Калл возобновил работу. Вместе они отделили кости от тела. Теперь у них были две большие кости, которые вполне сходили за дубины. Оставалось только хорошенько очистить их от мяса. Добровольцев на эту работу не было.

— Ладно, — сказал Калл, — Филлис хотела, чтобы мы дали свободу этому типу. Давайте-ка отпустим его.

Не дожидаясь, пока Федор придет к нему на помощь, он освободил труп из петли, подтянул тело и повернул его так, чтобы можно было завернуть руки за спину. Зацепившись ногами за ветки дерева, Калл подтянул тело. Тело демона начало вращаться, поскольку усилия от каждой руки получились разные. Калл дернул еще, и тело плавно полетело к выходу из трубы.

У самого выхода тело чуть не зацепилось за ветки дерева, но окровавленная кожа соскользнула и тело вырвалось на свободу. Через несколько минут оно выглядело уже совсем маленьким.

— Плохо, что пришлось убить его, — сказал Калл.

— Почему? — тут же насторожился Федор.

В одно мгновение Федор весь напрягся, его голова приняла охотничью стойку.

— Не слишком расстраивайся, если не понимаешь, что делается вокруг, — заметил Калл. — Заведи хоть капельку терпения, дай мне хоть сказать то, что я хочу, а уж потом начинай тявкать. Лучше бы держать этого демона нашим пленником. К сожалению, у меня не было такой возможности. Но следующего демона, если он, конечно, будет, мы возьмем живьем и выдавим из него истину… даже если ее придется вырезать из его мозгов в буквальном смысле.

— Ас чего ты взял, будто они знают Истину? — поинтересовался Федор.

— Что ж, если они не знают, то умрут, пытаясь все нам рассказать, — пообещал Калл.

Они очистили себя, насколько это было возможно, и выбросили прочь еще немного грязной манны. Калл задумался над тем, как приспособить крылья демона для полета. Он осторожно вышел на ствол дерева. Чтобы не потеряться, он привязал себе провод к коленке, а другой конец провода привязал к одной из ветвей. Осторожно, чтобы не упустить, он притянул к себе одно крыло.

— Все отлично, — сказал он Федору. — Мы проделаем дырки рядом с костями и пропустим через них провод. Получатся петли, в которые можно будет продеть руки. Нижние концы крыльев привяжем к бедрам. Нужно только придумать что-нибудь, чтобы крылья не складывались в суставах.

Какое-то время он стоял, молча глядя в пропасть, разверзшуюся перед ним.

— Мы расколем бедро, — сказал он наконец. — Раскроем крыло и положим осколки с двух сторон каждого сустава. Затем свяжем оба осколка проводом. Тогда крылья просто не смогут сложиться.

Он вернулся в трубу. Там он уже испытанным приемом, изгибая провод взад-вперед, наломал подходящие куски. Но вот бедро раскололось не так просто, как он предполагал. Только после долгих проклятий, потения и всевозможных ухищрений он достиг цели. Потом ему пришлось попотеть, чтобы проделать дырки для проводов. Наконец он сделал то, что хотел. На этот раз он вышел на конец ствола и подготовил все для полета.

На лицах Федора и Филлис явственно читалось опасение.

— Ты не сможешь летать на этих штуках, — сказала Филлис. — Ты погибнешь. Ты вылетишь отсюда, и мы больше никогда тебя не увидим.

— Вот уж не думал, что это тебя так беспокоит, — огрызнулся Калл. — Или ты боишься потерять добытчика и защитника?

Филлис пожала плечами. Калл, глядя на нее, дивился, почему он когда-то готов был продать душу, лишь бы заполучить ее в постель.

Наконец он привязал крылья к дереву и прыгнул к центру трубы. Там он быстро одел на себя большую петлю.

— Я слишком вымотался, чтобы прямо сейчас учиться летать. Мне надо хоть немного соснуть, — сказал он. — А вы по очереди стойте на страже. Мы не можем допустить, чтобы какой-нибудь летающий демон застал нас врасплох.

Он тут же уснул. Когда он проснулся, оба его компаньона бодрствовали. Они сидели на ветках дерева, свесив ноги в бездну. Очевидно, они начали привыкать к своему новому положению и уже не так боялись пустоты под ногами.

Филлис, увидев его, улыбнулась:

— Доброе утро! Ну как, лучше себя чувствуешь?

— Мне приснилась Земля, — ответил Калл. — Точнее, мне снилось, будто я сплю на Земле и мне снится сон. Знаете, сон во сне. Старый сон. Ну, сами знаете, у каждого есть такой сон, одним он снится часто, другим реже. Мне приснилось, что я могу летать, просто махая руками. Это было так прекрасно! Я никогда не чувствовал себя таким свободным, таким… всемогущим. Прямо… ну, прямо суперменом.

— Я рада за тебя, — сказала Филлис. — Если бы мне предстояло лететь на этих крыльях, мне бы приснился другой сон, куда менее приятный. Мне бы приснилось, что я падаю, и падаю, и кричу, и кричу…

— Может, это доброе предзнаменование, — сказал Федор, — что тебе приснился этот сон, а не тот, о котором говорит Филлис.

— Да, — сказала Филлис. — Наверное, так оно и есть. Предзнаменование.

Калл фыркнул, кисло посмотрел на них, потом причмокнул губами и сказал:

— У меня во рту гадкий привкус. Я чувствую себя очень грязным. Я, должно быть, и с виду очень грязный. И воняет от меня не лучше, чем от вас. Хорошо бы, если вы сидели бы с подветренной стороны.

Филлис расплакалась.

— У нас и так дела хуже некуда, — всхлипывала она. — А ты еще и издеваешься надо мной. Я старалась быть приветливой, сказала тебе «Доброе утро!». А ты просто старый ворчун…

— Филлис, — сказал он. — Мне трудно тебя описать. Ты сама должна видеть. Волосы у тебя грязные и спутанные. Лицо у тебя полосатое: полоса грязи — полоса кожи. Тело у тебя сальное. Ты же сама все это знаешь.

— А чего ты ожидал? — огрызнулась она со злостью. — Ты и сам не краше.

— Возможно, он просто боится того, что ему предстоит? — вмешался Федор. — Я имею в виду этот полет. Ты не можешь упрекать его за это, Филлис. Я сам стучу зубами от мысли, что ему придется прыгать в эту бездну. Бог знает, в каком бы состоянии был я, если бы лететь предстояло мне.

— Правда? — спросила Филлис. — Ты говоришь это не от ненависти? Ты просто нервничаешь?

— А разве тебе не наплевать, ненавижу я тебя или нет? — спросил Калл. — Я думал, что тебя интересуют только Первые телефонисты.

Филлис отвернулась. Посмеиваясь, Калл начал зигзагами продвигаться к концу трубы. Здесь он аккуратно установил себя в надлежащую позицию. Справляя свои естественные потребности, он с удивлением подумал о том, что этот акт использует внутреннее давление. От того же внутреннего давления испражнения получили начальный импульс и поплыли прочь от трубы. Это снимало кое-какие проблемы. Более того, это же давление послало его к центру трубы, подальше от края бездны.

Калл взял горсть манны и подтерся. Выбросив манну, он направился к своим компаньонам.

— Очень плохо, если то, что подымает настроение, приводит вас в бешенство, — сказал он. — Я думаю, что нужно бы взять провод и сделать с другого конца такое же ограждение, как и здесь.

Покончив с ограждением, Калл набрал манны, устроился на ветках каменного дерева и начал завтракать. Манна уже перешла из своей твердой фазы в более водянистую, а это значило, что скоро она станет совсем жидкой и ветер сдует ее с дерева. Калл подумал, что хорошо бы заиметь что-нибудь вроде контейнера, чтобы сохранить хоть какой-то запас. Ведь манна, собранная на середине трубы, тоже превратится в жидкость и улетит при появлении ветра. Если бы он имел представление о дублении, он бы содрал кожу с демона и сделал бы какие-нибудь емкости. Вывернуть ее… нет, все равно ее нечем сшить. Но вот желудок демона был бы недурным сосудом. Но теперь слишком поздно думать об этом.

Он заметил, что к ним приближается какой-то предмет. Сначала это была маленькая точка, но постепенно она становилась все больше и больше. Наконец Калл смог различить, что это часть здания, сложенного из огромных каменных обломков. Калл увидел темные ряды окон. Обломок здания все время вращался. Вскоре он должен был пройти совсем близко от трубы, может, даже столкнуться с ней.

Филлис и Федор подошли к нему и сели рядом, тоже собираясь позавтракать. Калл показал им на руину и поделился своими опасениями.

— Может, мы перепрыгнем туда, когда оно подлетит поближе, — предложила Филлис.

— Может быть, — согласился Калл. — С другой стороны, там могут быть обитатели, которых нам не хотелось бы встречать. Нет, я думаю, что лучше мне сперва слетать туда одному.

— А что если труба пролетит мимо, пока ты будешь в здании? — спросил Федор. — Ты думаешь, что сможешь догнать нас на этих крыльях?

— Может, и смогу, — медленно сказал Калл, — но я не знаю, как быстро движется наша труба. Здание приближается довольно быстро. Сами можете представить его скорость. Нет, если мы собираемся держаться друг друга, то и прыгать надо всем вместе. Или всем вместе оставаться здесь. — Он взглянул на здание и добавил: — Нет, мы не столкнемся. Но мы пройдем очень близко от него, выше или ниже. Все зависит от того, откуда смотреть.

— У нас есть еще время обдумать все это, — заметила Филлис. — Но надо подумать и о том, что здание может двигаться очень быстро. Возможно, мы не успеем перепрыгнуть обратно.

— Хотите довериться мне и моим крыльям? — спросил Калл. — Но помните, что я полечу впервые в жизни. Это будет соло без репетиций. Подумайте об этом! — Он натянуто фыркнул и добавил: — Вообще-то, не совсем соло. У меня будут пассажиры.

Сказав это, он обмотал провод вокруг пояса и привязал к нему с одной стороны нож, а с другой — оставшуюся бедренную кость демона. Он тщательно проверил, прочно ли держатся его орудия. Затем он привязал два куска провода к коленкам и сделал петли на концах.

— Сделай у себя на коленках такие же петли, — велел он Федору.

Калл начал надевать крылья. Убедившись, что все приготовления закончены, он оттолкнулся от дерева и прыгнул в бездну. Федор тут же ухватился за петли на коленях Калла и взмыл вместе с ним. Филлис уцепилась за петли на коленях Федора и последовала за ними.

Калл взглянул в сторону своих ног, чтобы убедиться, все ли держатся, и взмахнул крыльями. Помня, что если взмахивать крыльями под прямым углом к телу, то можно лететь только вверх и вниз, он начал сильно отмахивать назад. Теперь он был увереннее: он чувствовал, как крылья толкают воздух назад. Но это было очень утомительно: сопротивление воздуха оказалось намного сильнее, чем он ожидал, и то, что все они не имели веса, помогало мало. Кроме того, у него не всегда получался правильный угол атаки и в такие моменты у них появлялась угроза перевернуться.

Через несколько минут он понял, что летят они слишком медленно и могут не успеть: здание пронесется мимо и оставит их далеко позади. Кинув взгляд через плечо, он понял, что и шансы вернуться в трубу тают с каждой секундой.

Он постарался прибавить скорость, начал чаще махать крыльями, стараясь сохранить оптимальный угол атаки. Он запыхался и вспотел.

На какой-то миг ему пришла в голову мысль избавиться от Федора и Филлис — тогда сопротивление воздуха уменьшится, а один-то он сможет развить нужную скорость…

НЕТ! Нельзя оставлять их беспомощно парить в пустоте. Кроме того, как заставить Федора отпустить петлю? Остановиться и пнуть руку Федора означает недопустимую задержку. Задержку, которую он не мог себе позволить, даже если хотел лететь дальше один.

Здание уже проходило под ними. Калл сделал маневр правым крылом и сумел развернуться, чтобы преследовать здание. Он продолжал отчаянно махать крыльями, даже когда здание обогнало его на добрую сотню ярдов.

— Бесполезно! — крикнул ему Федор. — Нам его не догнать! Побереги силы, Джек!

Калл уставился вслед каменной глыбе. Он увидел в окнах человеческие головы. Люди махали им руками. Калл всхлипнул от изнеможения и ярости и сдался. Он опустил руки и полетел по инерции с мужчиной и женщиной, прицепленными к нему сзади.

Какое-то-время стояла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием. Потом, когда Калл отдышался, осталось только трепетание кожи крыльев под порывами ветра.

— И что мы теперь будем делать? — спросил Федор.

Калл вздрогнул. Он глубоко задумался над тем же самым, что даже забыл о своих пассажирах.

— Ну… попарим еще немножко, — ответил он. — А там, может, что-нибудь случится…

— Это «что-нибудь» произойдет до того, как мы умрем с голода? — поинтересовалась Филлис.

— Ты как всегда оптимистична, — заметил Калл. — От старой доброй Филлис всегда услышишь слово ободрения.

Больше он ничего не сказал. Конечно, то, что она предположила, было вполне вероятно, но раскисать было некогда.

Калл вынул руки из петель на крыльях и умудрился вывернуться, чтобы осмотреть крылья. Он попросил Федора снять моток провода у него с пояса. Это была не такая уж простая задача — ведь Федор мог пользоваться только одной рукой: второй он продолжал держаться за петлю на колене у Калла. Калл подтянул к себе Федора, ослабил петлю на колене, и с помощью Филлис они сделали подобие боцманской цепи. Это была нелегкая задача, поскольку передвигаться в пространстве они могли очень ограниченно. Но в конце концов они оказались связанными друг с другом лицом к лицу.

— Бочка из троих людей, — попытался пошутить Калл. — И одна из них — сука с волосами цвета воды после мытья посуды.

— Джек! — взмолилась Филлис.

Вид у Филлис был такой, будто она вот-вот заплачет.

— Ладно, ладно, — смягчился Калл. — Не сука. Все мы Рыцари Круглого Стола.

Филлис и Федор с немым удивлением уставились на Калла, и он сообразил, что они просто не поняли его.

Подумав о своей фразе получше, Калл тоже не понял ее смысла, не понял даже, что он хотел этим сказать. Это была одна из стандартных фраз, и он просто выдал ее, не задумываясь ни о смысле, ни об этимологии.

— По крайней мере, мы теперь можем говорить лицом к лицу, — сказал он.

Наступила тишина. Долгая тишина.

Наконец Калл не выдержал.

— Ну что, Федор, — сказал он. — Ты все еще веришь, что X., твой Спаситель, найдет тебя посреди ничего и выручит?

— X. может все, — угрюмо сказал Федор. В глазах его блеснула вера, которая тут же разогнала усталость и отчаяние, мутившееся в них прежде. — Если я достоин спасения, он спасет меня.

— А если нет?

— Я достоин! — закричал Федор. — Я достоин! И ты, и Филлис! Мы все божьи дети!

— А может, он оставил своих детей у какого-то небесного порога, — возразил Калл. — Покинул нас?

— Никогда! — закричал Федор. — Пока человек помнит Бога, Бог помнит его тоже.

— Или Бог, или X., или кто там еще должен бы уже что-нибудь начать делать, — сказал Калл. — Иначе…

Калл замолчал. Он увидел, что к ним, непрестанно крутясь, приближается какая-то фигура. Через некоторое время он уже ясно мог различить, что к ним приближается фигура человека.

Это был X… X., распластанный в воздушном пространстве, крутящийся винтом, с парусящим за ним грязным белым платьем, со спутанными волосами и бородой; глаза открыты, рот тоже.

Одна нога у него была раздавлена, и кровь от нее залила весь подол платья.

Федор повернулся и тоже уставился на X. Он издал протяжный душераздирающий вопль и закрыл глаза руками.

— Видишь, твой X. мертв, — со злостью сказал Калл.

Он тут же пожалел, что заговорил на эту тему. Но теперь ему надо было разжечь хоть какой-то костер на пепелище веры Федора. Надо было заставить его думать о чем-нибудь другом, только не об участи, которая им грозит.

— Впереди сгущается облако, — заметил Калл.

Федор глянул и снова закрыл лицо руками. Филлис рассеянно взглянула на облако и опять опустила голову.

— Теперь мы сможем поесть, — продолжал Калл. — С голоду не умрем.

— Это не то, чего я хочу, — простонал Федор.

— Но это то, что ты получишь, — зло сказал Калл. — И зачем только я с вами связался!

— Ты слишком глуп, чтобы понять, когда и где ты проиграл, — заметила Филлис.

— Я пойму, что я проиграл, когда умру, — отрезал Калл. — Правда, будет несколько поздно, чтобы вообще что-либо понимать.

Больше он ничего не сказал. Облако формировалось и темнело. Он не мог сообразить, сколько понадобится времени, чтобы подлететь к облаку. Может, полчаса, может, все три. И вдруг, совсем внезапно, они оказались в темноте и почувствовали сильное сопротивление их полету. Мокрые хлопья покрыли их тела, и они сразу промокли. Калл почувствовал, что хлопья манны падают ему на лицо и покрывают его маской. Он вытер лицо и помахал руками перед лицом, чтобы очистить воздух для дыхания. Послышался крик Филлис. Казалось, он донесся откуда-то издалека, настолько он был приглушен манной.

Он крикнул в ответ что-то ободряющее и продолжал распихивать манну. Несколько полосок манны легли ему на плечи и лоб. Он смахнул их и взмахом руки расчистил небольшое пространство перед собой. Затем он начал есть хлопья, которые снимал с себя. Прежде, чем он задохнется, или прежде, чем облако станет настолько плотным, что они не смогут продвигаться сквозь него, он хотя бы набьет живот.

Но хлопьев становилось все больше. Комья манны прилипали к нему со всех сторон. Теперь он не успевал расчищать перед собой пространство: на место отогнанных хлопьев тут же падали новые. У него появилось ощущение, будто они подвешены в середине облака и никуда не двигаются, хотя наверняка он не мог сказать ничего. Если это так, то вскоре вокруг каждого из них образуется облако углекислого газа. В этом случае они скоро потеряют сознание и умрут.

Он издал вопль ярости и отчаяния. И тут он заметил, что сквозь облако летит нечто… тень, которую он мог различить только потому, что она была гораздо темнее всего окружающего. Тень была огромной и летела прямо на него. Он даже не успел увернуться.

Калл почувствовал удар, от которого у него перехватило дыхание, и полетел сквозь облако, разрывая клочья коричневой манны. Его ударило опять, и опять он отлетел.

На этот раз его руки почувствовали что-то очень знакомое. Человеческое тело. По воплям он определил, что это Филлис. Она кричала так, что он не слышал сам себя. Он открыл рот, чтобы попросить ее заткнуться, и тут же получил еще один удар, правда, не такой сильный, как первые два.

И вдруг темнота рассеялась, а вместе с ней исчезло облако. Они очутились на открытом пространстве, вращаясь снова и снова. Он понял, что он крутится вокруг какого-то большого шара. Шар вращался, или он вращался, или оба они вращались, и он видел, как большой черный предмет появляется у него под ногами, опять исчезает и опять появляется.

Предмет быстро приблизился и ударил его еще раз. Но на этот раз он протянул руку и сумел ухватиться за край чего-то. И вот внезапно он прекратил вращаться. Он очутился на твердой почве. Его пальцы вцепились в трубу. Это был цилиндр, похожий на тот, в котором они путешествовали до этого. Цилиндр был воткнут — или его выворотило вместе с ним? — в большой кусок земли, который и ударил их.

Калл прочно прицепился к цилиндру и попытался разобраться в ситуации. Филлис и Федор были рядом, их можно было вытянуть за провод. Это оказался не шар, как он подумал вначале. Насколько он сумел понять, это был узел канализационной системы. Весь кусок был пронизан туннелями и шахтами. Очевидно, этот узел был вырван из системы и выброшен в воздух. Большие куски земли и камни прилипли к системе и придали ей грубо сферическую форму. Потому-то Калл и принял его поначалу за кусок скалы.

Примерно в сотне ярдов от них плыла башня. Вершина башни была обломана, и половина известнякового фасада обвалилась. Но каменные блоки вокруг входа сохранились, и на них были видны буквы: …ЕСМЬ ЖИЗНЬ…

— Один из домов X., — пробормотал Калл. — Дом Смерти.

— Что? — спросила Филлис, еще не пришедшая в себя.

— Ничего… Иди за мной. Делай, что я тебе говорю.

Он освободился от провода, в то же время крепко держась за край цилиндра. Потом он помог своим спутникам освободиться от провода и сам освободился от крыльев, но выбрасывать их не стал, а отбросил внутрь туннеля. Заглянув туда, он увидел, как крылья ударились о дно и начали «подниматься» обратно. Он объяснил остальным, что он собирается делать и как они должны следовать за ним, если не хотят снова повиснуть в пространстве.

Он ухватился за край и перелез в туннель, потом, оттолкнувшись еще раз, устремился вглубь. Он тяжело ударился о пол… или о стенку, черт их тут разберет. Его руки, выставленные вперед, приняли удар, подогнулись, и он врезался в «пол» плечами. Но он не ушибся, наоборот, внутри туннеля он был в полной безопасности.

В следующий момент он задумался о понятии «безопасность». Но прежде, чем он сумел сойти с дороги, на него свалилась Филлис, и они оба врезались в стену. Потом на них свалился Федор.

Федор сразу начал жаловаться на синяки у него на ногах и голове, которые он получил, пока падал по туннелю. Он неудачно оттолкнулся и всю дорогу колотился о стены. Правда, это несколько сбавило его скорость, и он ударился об пол не так сильно, как остальные. Калл начал передвигаться вдоль трубы единственным возможным способом — от стены к стене. Оттолкнуться от стены под углом. Упереться в стену руками до того, как об стену ударится тело, установить надежный контакт между руками и стеной. Далее, оттолкнувшись от стены, поменять направление и перелететь к противоположной стене.

Правда, иногда он ошибался. Иногда его попытки слегка повернуть приводили к тому, что он разворачивался в противоположную сторону или переворачивался вверх ногами. Это кончалось сильным ударом об стену и, конечно, синяками. После такой неудачи он снова начинал свое движение. Но он начал набираться опыта, основу которого он заложил еще в том, первом цилиндре. Филлис и Федор следовали за ним. Они довольно быстро научились управлять своими мускулами в невесомости и двигались уверенными зигзагами.

Они приблизились к ответвлению туннеля. Ответвление вело налево. Они молниями устремились — правда, с куда меньшей скоростью — вниз по туннелю. Они ожидали оказаться после поворота в полной темноте, но вместо этого увидели вдалеке круглое светлое отверстие. Свет был довольно сильный и придавал туннелю этакий дневной вид. Калл сбавил скорость, подлетая ко входу. Он ухватился за край туннеля, тихонько подтянулся и выглянул наружу. Делал он это очень осторожно, чтобы при малейшем признаке опасности скрыться в туннеле.

Его взору предстал просторный зал, в нем не было ни демонов, ни человеческих существ. Назначение многих диковинных устройств можно было понять только со временем или после многочисленных экспериментов, если это вообще возможно. Рядом со входом была дверь, другая дверь была на верху спиральной лестницы в противоположном углу. Никаких светильников не было видно, но ровный свет был повсюду.

Помещение представляло собой куб со стороной ярдов в триста. По всему полу были расставлены металлические ящики в порядке, который они не могли определить. На передних стенках этих ящиков были различные окошечки, кнопки, рычаги, предназначенные, очевидно, для контроля чего-то или управления чем-то. Калл, неспешно летая от одного ящика к другому, внимательно рассматривал их. Перед большинством кнопок, рычагов и окошечек были установлены металлические пластинки с надписями на незнакомом языке. Одни ящики, казалось, были энергонезависимыми, к другим подходили толстые изолированные кабели.

Калл продолжал летать от ящика к ящику. У некоторых он задерживался и пытался понять их назначение, но ни в одном из них не нашел ничего знакомого. Правда, профессиональные воспоминания с самого начала его пребывания в Аду были очень смутными, а с течением времени и вовсе стерлись. «Возможно, — подумал он, — если бы я лучше помнил то, что было на Земле, я и смог бы определить назначение хоть одного ящика».

Наконец он решился немного поэкспериментировать с одним из ящиков. Этот ящик был вдвое выше его самого и такой же в ширину, как и в высоту. На выступающей панели лежало около дюжины черных пластин. Пластины были овальной формы футов двух в длину и в дюйм толщиной. Они лежали как раз под щелью в передней панели огромного ящика. На приборе было всего два окошечка контроля. На панели была еще большая черная ручка с большой белой кнопкой на торце и множеством знаков вокруг нее. Кроме нее на панели был ряд кнопок.

Калл изогнулся и дотянулся до панели, ухватился рукой за край и подтянулся. Он взял одну из пластин и попытался вставить ее в щель, но овал оказался слишком толстым. Калл попробовал нажать посильнее, но это не помогло. Тогда он нажал на одну из кнопок. Кнопка засветилась, из щели выпала пластина, и кнопка погасла.

Второе нажатие кнопки вызвало ту же реакцию: выпала еще одна пластина.

Калл повернул ручку на несколько делений и снова нажал кнопку. На этот раз, пока кнопка горела, выпало целых шесть пластин.

Он взял три из них и направился к соседнему ящику. У этого ящика также была маленькая панель и щель рядом с ней. От первого этот ящик отличался тем, что рядом с панелью у него была открытая ниша. Она была достаточно большой, чтобы поместить туда человека, и все равно занимала лишь небольшую часть огромного куба. Калл запихал одну из пластин в щель и нажал.

Тут же внутренность ниши заполнилась мерцающими линиями. Линии простирались зигзагами по всем направлениям, и напоминали молнии, исходящие из стен ящика. Молнии пересекались, ниша как бы оскалилась.

Калл заметил, что свет от ломаных линий молний поблескивает на чем-то, чего он раньше не заметил. Ниша была не открыта, как ему сперва показалось, а затянута каким-то прозрачным материалом.

Молнии продолжали сверкать, но теперь в нише начинало что-то материализовываться. Калл чуть прикрыл глаза рукой, прищурился и начал всматриваться в нишу. Пока он не мог ничего разглядеть в сверкании молний, ему только мерещились смутные очертания человека. Через секунду ему показалось, что он видит скелет, потом на кости легли мышцы, свои места заняли печень, желудок, почки, легкие. Потом все это покрылось нервами, сосудами и наконец кожей. Все происходило так быстро, что Калл поначалу счел это галлюцинацией, вызванной мерцанием молний.

Но вскоре он уже знал, что это не бред, не обман зрения. Он ясно видел, что в нише стоит человек. Молнии погасли так же внезапно, как и вспыхнули. Вход в нишу, видимо, открылся — отражения в прозрачном материале не было заметно.

Человек был высок и хорошо сложен. У него были длинные каштановые волосы и длинная каштановая борода. Лицо его было молодым и привлекательным. Лет ему было около тридцати.

— X., — сказал Калл.

X. улыбнулся и вышел из ниши. Он осмотрелся и поморгал, словно только что проснулся. Из другого конца комнаты раздался крик Федора:

— Это же X.!

Федор распростер руки для объятия и с криком «Я иду, владыко!» бросился к X.

Но он совсем забыл об осторожности, необходимой в невесомости, промахнулся и пролетел над головой X. Крича и махая руками, он летел по комнате, пока не врезался в стену. Он взвыл, потом послышался глухой удар и бессознательный Федор поплыл обратно. Из ран на лбу и лице Федора вытекала кровь и собиралась в веселые шарики.

Калл хотел прийти на помощь Федору, но потом раздумал. Он вспомнил, как Федор обожает X., и решил, что он может помешать, если он скажет или сделает что-нибудь не то. Лучше пусть Федор пока поплавает себе под потолком.

X. подошел к Каллу и спросил:

— Что я могу сделать для тебя, сын мой?

— Первое, что ты можешь сделать, это забыть чепуху типа «сын мой», — ответил Калл. — Давай будем честными. По крайней мере, попробуем. Скажи мне истину!

— Что… — начал X.

— Это я знаю, — оборвал его Калл. — Старая сказка. «Что есть истина?» Расскажи-ка лучше обо мне… что я здесь делаю? Расскажи мне об этом месте. Что это такое? Зачем все это?

X. слегка нахмурился, потом опять заулыбался.

— Некий человек хорошо прожил свою жизнь. Точнее, сам он думал, что хорошо прожил жизнь, но раз человек так думает, значит так оно и есть, не правда ли?

Пока плоды его хорошей жизни множились вокруг него, он поседел и покрылся морщинами. У него был хороший дом, верная и послушная жена, много друзей; его уважали, у него было много сыновей и дочерей, были внуки и даже правнуки. Но в конце концов он, как и все люди, подошел к концу своих дней и возлег на смертном одре. Он мог позволить себе лучших лекарей и лучшие лекарства, но…

— Стой! Стой! — оборвал его Калл. — Я уже слышал это и не один раз. Слушай, мне не нужны твои хитрые речи. И не нужны твои темные загадки. Я хочу получить ответы на мои вопросы. Полные, простые, легко понятные ответы на мои вопросы. Если у кого и есть ответы на них, так это у тебя. Так что валяй, начинай говорить.

Он взглянул на X. и сжал кулаки. Но вдруг ярость в его глазах померкла, челюсть отпала, глаза полезли из орбит.

— Ты вышел из ниши! — воскликнул он. — Ты не летаешь! Ты стоишь!

— Тот, кто имеет веру, может ходить, когда другие летают.

Калл едва сдержал приступ истерического смеха.

— Я не хочу больше изречений! — закричал он. — Я хочу получить ответы на мои вопросы!

— Сначала, — сказал X, — ты должен научиться правильно задавать вопросы. А это, сын мой, требует терпения, труда и мудрости. И веры!..

— Веры в то, что ответы существуют? — спросил Калл. — Я же сказал, что я не хочу говорить намеками. Я хочу знать. Знать прямо сейчас!

X. распростер руки, словно благословляя.

— Некий человек хорошо прожил свою жизнь. Точнее, сам он думал, что хорошо прожил жизнь, но раз человек так думает, значит так оно и есть, не правда ли?

Пока плоды его хорошей жизни множились вокруг него, он поседел и покрылся морщинами…

Калл завизжал и бросился на X. На лету он выхватил из-за пояса нож.

X. не двинулся с места, он продолжал говорить.

Калл схватил X. за горло. Оба медленно повалились, но пока они падали, Калл успел ударить X. ножом. Они со стуком упали на пол, но Калл не отпустил X., боясь, что в таком случае он отлетит к потолку. X. имел физический вес, и Калл крепко держался за него, не забывая, впрочем, орудовать кинжалом.

Кровь брызнула из-под бороды X. Она собиралась в пузырьки, поднимаясь наверх. X. хотел что-то сказать, но задохнулся — Калл крепко держал его за горло.

Калл перенес свои удары вниз, в район солнечного сплетения. В горле у X. забулькало, изо рта вырвался большой пузырь желчи и крови.

Тут Калл услышал чей-то истеричный крик и сообразил, что это орет Филлис.

Он оттолкнул от себя X. и ухватился за ящик, чтобы удержаться на полу. Он посмотрел на X. Тот был мертв, но от толчка Калла воспарил в воздух и медленно поплыл в сторону ниши. Доплыв до ниши, он остановился.

— Замолчи! — крикнул Калл Филлис.

Филлис стояла неподалеку, ухватившись за другой ящик. Она умолкла, но продолжала всхлипывать. Вид у нее был перепуганный.

— Не беспокойся! — крикнул Калл. — Я убил этого типа, но меня не поразила молния. Я убил его, понимаешь! Я могу сделать и кое-что большее. Смотри!

Он пихнул еще одну пластину в щель автомата.

Сразу же засверкали молнии. Затем в сверкании молний начали угадываться очертания скелета, внутренних органов, мышц. Наконец молнии исчезли, а в нише стоял очередной X. или кто-то очень похожий на X.

Как только бородатый мужчина вышел из нищи, Калл сунул в щель еще одну пластину, затем еще одну. Через несколько минут перед ним стояли три X.

— Отлично, — сказал Калл. — Почему бы вам, всем троим, Святой Троице, не начать рассказывать друг другу вашу коронную байку? Это будет недурной эксперимент, не так ли? Вы будете рассказывать эту хитрую историю друг другу, и, может быть, ответите друг другу на вопрос, поставленный вами же, и я услышу конец этой побасенки и узнаю, что же, черт побери, сделал этот старик. А может, вы тоже не знаете?

— Что это?! — воскликнула Филлис. — Я ничего не понимаю! Что ты делаешь? Откуда они берутся?

— Сам не знаю! — крикнул в ответ Калл. — Но я вырву из них правду, даже если для этого мне придется содрать с них живьем кожу, разрезать их на мелкие кусочки или разобрать их по косточке. Я вырву из них истину!

Все три X. повернули головы к Каллу и в унисон сказали:

— Это совершенно не обязательно. Я скажу тебе сейчас то, что ты и так услышал бы в скором времени. Но тебе нельзя пересказывать это другим. Ты не можешь быть здесь пророком. Так же, как не могут и демоны.

Калл тут же сообразил, что кто-то использует их как приемники, громкоговорители и, наверное, как передатчики.

— Кто вы и откуда? — спросил он.

— Просто я из другого мира, человече, — сказал X. — Я уже собирался входить в этот мир, когда загорелся сигнал тревоги. Я попытался выяснить причину и понял, что кто-то без разрешения использует Х-пластины. Синтезатор души-тела обычно не создает столько много X. за столь короткое время. Итак, я понял это, и использовал соответствующий инструмент — его название вам ничего не скажет — и вошел в контакт с X.

— Ты ответил на второй вопрос, — сказал Калл. — Но кто ты такой?

— Бессмертный? — сказал голос. — Это был бы подходящий титул для нашей группы, но это не так уж отличает нас от вас. Предшественники? Но это только частично опишет нашу сущность. Раса? Но это слишком узко, хотя в какой-то степени подходит. Скорее уж, спасители.

— «Спасители»? — переспросил Калл. — Но как вы спасаете? И кого вы спасаете?

Наступила долгая тишина. Трое бородатых мужчин стояли молча в ряд и смотрели на Калла, словно грустные овечки. Их руки безвольно свисали, взоры проходили сквозь Калла.

Потом, когда Калл уже думал, что связь прекратилась и что ему лучше убраться, пока так называемый спаситель сам не появился здесь, X. заговорил вновь:

— Я боролся с желанием показаться тебе лично и переборол это желание. Я не покажусь потому, что я буду настолько ужасен для тебя, что ты можешь этого не вынести. Ты же мне нравишься, так просто, как существо. Я буду и дальше разговаривать с тобой через это устройство.

— Устройство? — переспросил Калл.

— Они — автоматы из плоти и металла. Да, эти типы синтетические и не имеют души. Я думаю, это подходящее слово, потому что они слишком просты, чтобы быть по настоящему разумными. У них нет даже зачатков самосознания. Их нервная система почти ничем не отличается от настоящей, но у них почти нет мозга. И когда они действуют без нашего контроля, они действуют автоматически.

Они могут сейчас ходить, — продолжал голос, — потому что у них в теле есть специальное устройство, которое управляет гравитацией. Если ты расчленишь одного из них, ты примешь его за внутренний орган.

Калл задумчиво посмотрел на X., летающего по залу.

— Не пробуй вырезать это устройство из тела, — сказал голос. — Это устройство должно быть соединено с нервной системой. К тому же, вырезая, ты выведешь его из строя.

Вдруг, совершенно внезапно — Калл даже вздрогнул — двое X. поднялись в воздух и полетели ко входу у конца спиральной лестницы. Один из них остановился рядом с Федором и осмотрел его. Потом, так и оставив Федора парить без сознания, он вылетел из зала.

— Они полетели искать других выживших после катаклизма, — сказал оставшийся X. — А этот остался, чтобы рассказать вам то, что вы так настоятельно хотели узнать. Но не зная этого, вы были бы счастливее.

И снова Калл испугался: кто-то дотронулся до него. Он резко повернулся, вскинул руки. От этого движения он должен был бы завертеться волчком, но рука Филлис удержала его за запястье и притянула к панели, за которую она сама держалась.

— Я боюсь, — сказала Филлис. — Я все слышала. И вдруг я почувствовала такое одиночество… Я хочу быть рядом с тобой. Я так боюсь…

Он несколько раз глубоко вздохнул и наконец оправился от испуга. И почувствовал, как любовь и сочувствие охватили его и, кажется, полетели от него к Филлис. Они были оба такие маленькие и беззащитные в огромной вселенной и поэтому были так нужны друг другу.

Калл повернулся к прекрасному автомату и заговорил резко, зная, что надо говорить именно так, чтобы спрятать свой страх от собеседника, да и от себя самого.

— Как вы посмели сделать с нами такое? — спросил он. — Обращаться с нами, как с автоматами вроде ваших X.! Минуту назад ты говорил о душе. Ты сам признал, что все разумные существа имеют душу. И у меня она есть. Почему же ты поместил нас сюда, даже не соизволив спросить нас, хотим ли мы этого? Не сказав, зачем все это? Почему?

— Так надо, — сказал X. — А что касается души, так этой штуки не существует. Не существует физически. Существа рождаются, живут, умирают. Такова их участь. Или, точнее, должна была быть такой, если бы не мы.

— Я постараюсь объяснить это вкратце, — продолжал X. — Я, конечно, не отвечу на все ваши вопросы. Можно сказать, что я нахожусь здесь половину вечности. Вам достаточно знать, что мы произошли из галактики, которая в три раза старше вашей. Наша галактика погибла и развалилась, но из пепла старой галактики образовалась новая. Потом погибла и вторая, но родилась третья.

На нашей планете разумные существа появились примерно пятьдесят миллиардов ваших лет назад. И только через десять тысяч лет нашей цивилизации мы достигли такого развития техники и науки, что смогли создать искусственную душу. Другими словами — бессмертие.

Ужасно сознавать, что миллиарды людей канули в вечность, прежде чем мы создали искусственную душу. Это несправедливо, но такая уж несправедливая вселенная. Кроме того, мы потеряли надежду вернуть к жизни всех потерянных. На это у нас были основания… но не будем об этом.

Мы являемся тем, что вы называете сверхцивилизацией. Но мы заинтересованы в сохранении и развитии не только нашего вида, мы любим жизнь во всех ее проявлениях. Для нас любая жизнь священна. Но в этой вселенной постоянно рождаются и погибают миллионы жизней, словно жизнь — лишь побочный продукт какого-то космического процесса…

Открыв бессмертие, мы решили, что любое живое существо во вселенной… даже небольшое животное… да-да, любые живые существа в любом мире должны иметь душу. К таким живым существам мы относим всех: и мух, и слонов, и червей, и даже амеб… Но я отвлекся, я обещал сказать о главном.

Калл посмотрел на Федора и подумал о том, что тому лучше пока оставаться без сознания. Этот невзрачный человек тоже хотел все знать, но он слишком верил в сверхъестественное, в X. Калл порадовался, что Федор не слышит всего этого: он не смог бы вынести этих слов. Это было бы для него слишком: узнать, что X., которого он так обожал, на самом деле всего лишь безмозглое существо, созданное из металла и плоти.

— Я использую слово «душа», — продолжал X., — но что такое душа? Частица? Волна? Это не электромагнитная энергия, это энергия, о которой вы пока даже не подозреваете. Когда вы откроете эту энергию, вы тоже сможете смоделировать душу, но ваша работа будет просто дублировать нашу и потому будет бесполезной.

Мы назвали душу квантом. А устройства, которые генерируют и передают эту энергию, мы назвали квант-генераторами. Мы построили такие генераторы и сделали их неразрушимыми. Потом мы поместили их в разных уголках вселенной так, что если какой-нибудь и выйдет из строя по каким-либо непредставимым причинам, другие тут же заменят его.

Эти генераторы постоянно передают душевную энергию, которая распространяется быстрее света и может пересечь всю вселенную за неполный земной час. Она наполняет вселенную, и ни одно живое существо не может родиться, не получив сразу же порцию этой энергии.

Каждый квант имеет свойство соединяться с нервной энергией и нервной системой живого существа и делает это, когда зародыш находится еще в чреве матери. Этот квант остается соединенным с нервной энергией на протяжении всей жизни существа.

С того момента, как один квант соединился с живым существом, другой квант не может соединиться с ним. Правда, это только теоретически; на практике такое иногда происходит и вызывает определенный вид шизофрении.

Соединившись с нервной системой, квант тут же начинает собирать информацию об индивиде — перемещение нервных клеток, изменение электрических зарядов в нервных окончаниях — словом, все. Это запоминается и потом переносится: когда тело умирает, душа перемещается в новое.

Это происходит следующим образом: вся информация записана в кванте. После смерти тела квант освобождается и плавает во вселенной, неся в себе всю информацию о когда-то жившем существе. Но в конце концов его засекают наши детекторы и захватывают его. Вся информация из него переписывается на восстановительные пластины, подобные тем, которые ты помещал в восстановительную машину.

Таким образом, мы получаем запись индивида со всей информацией, которую он содержал на момент смерти.

Когда мы захотим, мы можем установить пластину в… как бы это лучше назвать?., в восстановительную машину, и она создаст клетки, протоплазму и все остальное точно по образу данного индивида. Все согласно записи…

Таким образом, вы видите, что жизнь после смерти есть. И никакие это не сверхъестественные силы, а технологический процесс.

Калл и Филлис долго молчали. Наконец Калл сказал, тяжело дыша от возбуждения:

— Но… я не воскресший… я не есть настоящий «я»?.. Я… эта штука… я — просто искусственное тело, подобное мне. Это не Я…

— Ты не прав, — сказал X., — это так же ты, как кожа, которую срезали и которая выросла снова. Если в тебя сверхъестественным образом вселится душа, ты же не скажешь, что это теперь не ты? Если ты потеряешь сознание, то, придя в себя, ты же не скажешь, что это уже не ты? Душа твоя, и она продолжает быть твоей, а смерть тела — лишь временное явление. Сон, если хочешь. Это просто переход из одного состояния в другое. Но и при этом ты остаешься сам собою.

Калл стоял молча. У него была куча вопросов, но он не знал, с какого начать.

Высоким, дрожащим голосом заговорила Филлис:

— Но что здесь творится? Почему нас уничтожают? Зачем этот катаклизм, это землетрясение?.. Мы все гибнем… почему?…

— Потому, что…

X. замолчал и слегка повернул голову вверх, в сторону входа у спиральной лестницы. Калл посмотрел туда же и увидел влетающего в зал демона. У демона была красная кожа и четыре спиральных рога на лысой голове. Вместо рук у него было два крыла, как у летучей мыши. Сзади у него торчал хвост, точнее, две хрящеватые лопасти.

— Вот кто ответит на ваши вопросы, — сказал X. — Он освобождается от обета молчания. Он теперь смотрит на вас, как на равных.

— Что ты хочешь этим сказать? — поинтересовался Калл.

Но X. ничего не ответил, он поднялся в воздух и полетел к демону. Тот захлопал крыльями и отлетел от входа, уступив дорогу X. Затем демон направился к ним, расправив крылья и медленно планируя. Подлетев к ним, демон слегка шевельнул крыльями, развернулся и встал рядом с ними.

Несмотря на уход X., который разочаровал Калла, он восхитился той простотой, с которой демон мог двигаться в этом странном мире без тяготения.

Демон широко улыбнулся, показав свои огромные клыки и сказал:

— Добро пожаловать, брат! И сестра!

— «Брат»? Что ты хочешь этим сказать? — спросил Калл.

Демон не ответил, он просто стоял, осматриваясь.

— Заметили вы, как здесь становится жарко? — сказал он наконец. — Генераторы расплавляются — бессмертные уничтожают свое оборудование. Нам лучше убраться отсюда, пока мы не поджарились. Мне, правда, нравится, когда жарко, но не до такой степени.

Калл понял, что на этот раз демон говорит правду. В комнате становилось все жарче, и Калл определил, что пышет он от ящиков.

— Они расплавляются, — повторил демон.

Он подлетел к Каллу и встал к нему спиной.

— Хватайтесь оба за мой хвост, — сказал демон. — И я вынесу вас наружу. А по пути захватите своего бесчувственного товарища.

Через несколько минут поезд из четырех существ — демон за паровоз, остальные за вагоны — вылетел через верхний проход. Они снова оказались в пустоте, снова летели прочь от тверди.

— Довольно долго нам придется жить без крыши над головой, — сказал демон. — Потом, когда бессмертные преобразуют мир и заново создадут все свои устройства, мы получим крышу и примемся за нашу проклятую и нудную работу.

— Мы? — спросил Калл. — Ты не будешь так добр объяснить это поподробнее… брат?

— А что ты уже знаешь? — спросил демон.

Калл рассказал ему, все что он слышал от X. Демон рассмеялся и сказал:

— Ну, теперь ты знаешь, почему мы не могли рассказать вам правду. Так же, как вы теперь не сможете рассказывать новичкам.

— Новичкам?

— Ну да. Тем, кто начнет вновь заселять эту сферу. Это существа, которые начали развиваться как раз в такой же сфере. Только та сфера естественная, а не искусственная, как наша. А наша сфера сейчас раскручивается так, чтобы обеспечивать одну пятую земного тяготения.

Их формы довольно сильно отличаются от наших. У них нет крыльев, они двигаются, забирая воздух через отверстие и с силой выталкивая через хрящевую трубку. Они передвигаются задом наперед. У них нет конечностей, в основе которых лежали бы кости, вместо этого у них щупальца. Но вы встретитесь с ними в положенное время, и вы будете для них такими же монстрами, какими мы, так называемые демоны, были для вас.

— Этот X… — сказала Филлис. — Он не ответил на мой вопрос. Он не объяснил нам, почему наш мир так спешно преобразуется. Почему многие из нас погибли, а остальные обречены на гибель?

— Потому, что с вашей планетой случилось то же, что и с нашей. Это произошло по непонятным для меня причинам, может, атомного, может, биологического, а может, просто от взрыва солнца… не знаю. Мои земляки погубили свою цивилизацию тем, что стерилизовали себя, химикатами, которые изготовлялись для борьбы с вредными насекомыми. Когда они поняли, что произошло, было уже поздно.

На самом-то деле даже бессмертные до конца не поняли, что произошло. Иначе бы я и многие мои братья не были бы переселены.

Он помолчал с минуту, потом продолжил:

— Бессмертные очень мудры. Но и они не безгрешны. Они не подсчитали, сколько должно было родиться, и мы оказались в излишке.

— Я никак не могу тебя понять, — сказал Калл. — «Переселены?» «Должны родиться»? «Излишек»?

Демон рассмеялся так, что не мог даже махать крыльями, и весь поезд начал колебаться вверх-вниз.

Калл сжал зубы. В этот момент он с удовольствием убил бы демона, если бы мог. Но он был беспомощен.

— Извините меня, — сказал демон. — Мне не следовало смеяться. Но, хоть и много времени прошло, я все еще помню, что почувствовал, когда первый раз сам услышал все это. Это было невозможно вынести, но я ничего, вынес. Я понял, что я просто жертва статистики. Один из бездомных излишков.

Я скажу тебе, брат, такое, что изрядно потрясет тебя. И это сделает тебя таким же, как я — настоящим дьяволом. Ты думаешь, что ты жил на Земле и умер? И ты думаешь, что это вот загробная жизнь, которую тебе подготовили бессмертные? Что-то вроде Рая или Ада?

Ничего подобного! Ты и вовсе не рождался!

Филлис вскрикнула, но вскрикнула она не от слов демона.

— Джек, — сказала она, — Федор умер. Только что. Он открыл глаза, посмотрел на меня, вздохнул и спросил, где он находится. И прежде, чем я успела ответить, он умер.

Калл даже не удосужился повернуть голову.

— Отпусти его, Филлис, — сказал он. — Ему повезло.

— Как ты прав, брат, — сказал демон. — И ты можешь кончить так же, если тебя убьют люди или если ты найдешь в себе силы убить себя сам. Тогда тебя пошлют в космос в виде души. Правда, тогда ты не сможешь выполнить свой естественный долг. Твой род мертв, и тебе придется присоединиться к какому-нибудь другому роду. Но это будет не твой род, и ты никогда не будешь чувствовать себя дома, всегда будешь чужаком.

— Что ты такое говоришь?! — вскричал Калл.

— Успокойся и слушай, — продолжал демон. — Бессмертные не могут одни. Изобретя искусственную душу, они получили гарантию бессмертия для себя и гарантию, что все другие существа тоже стали бессмертными. И они подумали, что пришли к идее дородового состояния. И еще они подумали: почему бы не сделать дородовый мир? Дать душе такое тело, какое она имела бы, если бы на какой-нибудь планете зародилась новая жизнь. Вложить в мозги синтетическую память, чтобы ее обладатель думал, будто он существовал раньше, и таким образом создать расу, которая еще не родилась.

Идея эта пошла с того, что на Земле человек прожил бы нелегкую жизнь и здесь мог поступать вразрез с этикой, как ее понимают бессмертные. То же самое с моей планетой. Это можно назвать созданием дотерриториальных условий.

Эти существа начинают свою жизнь в сфере, а здесь под руководством разных X., им дается образец поведения в новой жизни. Таким образом, этика расы создается подсознательно. Теперь душа, посланная в земное тело, хоть и не будет иметь памяти о дотерриториальной жизни, но подсознательно будет вести себя согласно этике бессмертных.

Если говорить вашими словами, то вы обречены на хорошее поведение. Но спасибо тем семенам, которые родили жизнь на Земле до всех этих событий. Они еще могут возродиться, и с ними возродится человеческая этика.

Не спрашивай меня о том, что случилось с людьми, родившимися и умершими на Земле. Бессмертные обустроили для них другой мир, и я ничего не знаю о нем. Не знаю я и о других, следующих…

Калл отчаянно пытался усвоить все это.

— Но почему мою душу не прикрепили к какому-нибудь другому телу? — спросил он. — Например, к телу китайца-конфуцианца? Или к африканцу, поклоняющемуся идолам? И почему я прикреплен к Земле, а не к какой-нибудь планете, отстоящей от Земли на миллионы световых лет?

— Потому, что твоя душа была подобрана в окрестностях Земли и прикреплена к этому региону. Может, ты был индусом. Ну и что? У тебя все равно остается подсознательный этический императив бессмертных. Короче говоря, ты всегда подчиняешься золотому правилу. А Бог, которому ты будешь поклоняться, или те табу, которые ты будешь блюсти, зависят от культуры, в которую ты попадешь.

Калл взглянул на Филлис. Она уставилась на него, как будто она была в шоке. Она была бледная, даже с какой-то голубизной, но глаза сверкали. Чуть поодаль плавала маленькая фигурка Федора.

«Если бы Федор услышал все это, — подумал Калл, — он бы с ходу начал отрицать принципы этого мира. Он бы сказал, что бессмертные — атеисты и безбожники, что у них нет никакой веры в Бога. Все это потому, что они пытаются создавать души. Мало того, что они атеисты, рассуждал бы Федор, они еще и делают однажды уже сделанную работу — ведь Создатель уже сделал души. А создание множества спасителей, чтобы быть уверенным, что хоть один окажется на Земле, повергло бы его в тяжелый шок.

Федор отрицал бы все цели и деяния бессмертных. Для него они были бы настоящими демонами, настоящими Старыми Врагами, настоящими Отцами Лжи».

— Если мы и впрямь находимся в какой-то стадии до-территориального развития, — сказал Калл, — то откуда бессмертные знают, какую память надо нам заложить? Откуда они знают, какую форму примет жизнь на Земле?

— О, они на несколько десятилетий опережают население Земли. Они могут поставлять души быстрее, чем могут размножаться люди, и, конечно, они знают все о культуре, о языках, о… вообще обо всем. Сейчас вы — ты и женщина — предназначены, скажем, для того, чтобы провести в сфере около пятидесяти лет. Если вы погибнете раньше этого срока, вас оживят и сделают это столько раз, сколько потребуется. Затем, когда вы будете соответственно подготовлены и когда будут условия, вас запишут и освободят в виде кванта, или назовите это, как хотите.

Но непредвиденное подкарауливает и бессмертных. Человечество на Земле пришло к неожиданному концу, как и население моей планеты в свое время. Таким образом, я был оставлен здесь, и земляне, найдя меня, сочли меня демоном. Точно так новые существа назовут демонами вас.

Как видите, кванты-души приносят на Землю не только этику поведения. Они также приносят на Землю память о демонах, гигантах и прочих антропоморфных существах. Таким образом, они приносят и религии.

— Честно говоря, я еще не уверен, что ты меня не разыгрываешь. Но почему ты не кончил жизнь самоубийством? Почему ты не пытался избежать Этого Ада таким способом?

— Потому, что мое тело — физическое тело, и его клетки хотят жить. Я просто не могу убедить себя покончить жизнь самоубийством. Во всяком случае до тех пор, пока не наступил предел терпению. Может, и вы будете сомневаться в этом. Так же, как и я. Вы тоже, думаю, хотите жить.

Даже то, что я сказал вам, и то, что вы видели сами, не убеждает вас в существовании другой жизни. А я почти, но не совсем, убежден в этом. Я хочу жить в мире, который я знаю. Так что, братья, давайте пройдем через этот Ад весело и вместе. Давайте расстроим планы бессмертных — станем прочнее, злее, циничнее, садистичнее. К тому времени, как мы умрем, мы так укрепимся в своем образе, что даже тысячи рождений и перерождений не исправят нас.

— Не может быть, — сказал Калл. — Бессмертные и тебе не сказали всей правды? Может, ты все врешь? И…

— Иди ты к черту, братец, — сказал демон и сильно пнул руку Калла, которая держала его за хвост.

Демон полетел прочь, а Калл и Филлис остались висеть в сумеречной пустоте.

Они крепко вцепились друг в друга. Под ними пролетали обломки старого мира. Какое-то время Филлис тихо плакала, а Калл крепко прижимал ее к себе и то похлопывал по плечу, то поглаживал по голове. Но он думал не столько о ней, сколько о том, что их снесет отсюда ветром. Но куда, по какому пути их понесет?

Между внутренним и внешним пространством этого мира стоит тоненькая стена. Холод космоса начнет проникать внутрь, и на стенках начнет конденсироваться влага. Стенки начнут зарастать льдом. Воздух около стенок начнет охлаждаться и образовывать там зону высокого давления. Теплый воздух будет собираться в центре сферы и образовывать там область низкого давления. Таким образом, ветер начнет дуть из зоны высокого давления в зону низкого давления, то есть к центру сферы.

Все это значит, что их с Филлис не прибьет ветром к холодным стенкам. Наоборот, их понесет в центр сферы, к солнцу. Но какие завихрения образуются в этой сфере из-за того, что ветер будет дуть со всех сторон в одну точку? Если то, что сказал бессмертный, правда, то сфере дадут небольшой толчок, для того, чтобы она слегка закружилась. Воздух обладает определенным весом, равно как и все предметы, которые сейчас летают в воздухе. Значит, их все-таки понесет к стенкам. Но не пересилит ли ветер, дующий к центру сферы?

Если эти рассуждения верны, то в центре сферы образуется воздушный круговорот. Тогда они с Филлис могут попасть в него и будут вечно кружиться вокруг центра.

Он ничего не знал наверняка. Слишком мало он знал из метеорологии, чтобы быть уверенным в своих предположениях.

Если они умрут от холода или голода, их души или кванты освободятся от тела и будут приняты приемниками душ. Бессмертные проделают с их душами то, что они делают со всеми обнаруженными душами, и впоследствии освободят их. Они будут блуждать по космосу, отражаясь от одного конца вселенной и летя к другому. Хаотически метаясь по всей вселенной, они с Филлис расстанутся навеки. Его душа будет послана в новое тело, возможно, в совсем другом районе вселенной, отстоящем от него на несколько сот световых лет.

Он родится вновь в каком-нибудь совсем не человеческом теле. Правда, чтобы это тело получило его душу, оно должно напоминать человеческое. Его первоначальная судьба пойдет прахом. Для него уже никогда не будет планеты под названием Земля, он даже помнить не будет о ней. И это будет прекрасно. У него не будет памяти о прошлом. А если вдруг, благодаря случаю, они с Филлис родятся на одной планете, даже если зародятся в одной утробе и будут близнецами, они не будут знать друг друга.

Но может, им будут сниться странные сны? Сны, в которых будут возникать то полузнакомые лица, то полузнакомые места? Может, их подсознание будет воскрешать память во сне? Может, если они случайно встретятся, они почувствуют необъяснимое влечение друг к другу? И скажется ли знание добра и зла, которое они приобрели в этом мире, на их новой жизни?

Он не знал этого.

У него было много вопросов, но их некому было задать. Почему X. носили темные очки? Что это были за идолы, которых они нашли в туннеле?

Может быть, слухи о темных очках были гораздо ближе к правде, чем это казалось? Поговаривали, будто X. носит темные очки, чтобы скрыть удивительное сияние своих глаз. Это, конечно, чушь, но разве не мог X. носить темные очки для того, чтобы скрыть в своих глазах нечто такое, что еще больше поразило бы людей — веру и доброту?

Что касается идолов, о них тоже ходили легенды. Говорили, что демоны, когда были в большинстве, навязывали людям свою веру. Эти идолы были установлены в своего рода «церквях». А когда люди оказались в большинстве, они победили демонов и разрушили капища.

Возможно, демоны сумели унести и спасти часть идолов, чтобы, буде случится очередной катаклизм, дезорганизовать людей и вновь установить свои порядки и свою религию.

К несчастью для демонов, их тоже почти не осталось.

Он уже открыл рот, чтобы рассказать обо всем этом Филлис, но обнаружил, что не может произнести ни единого слова. Слова не получались. То заклятье на молчание, о котором говорил бессмертный, начало действовать, оно действовало даже среди них, новоявленных демонов.

Филлис взглянула на Калла сквозь слезы и спросила:

— Ты хотел что-то сказать, Джек?

— Я люблю тебя, — ответил Калл и поцеловал ее.

Позже, глядя через ее плечо, он подумал о том, как просто сказались эти слова. Он сказал их, чтобы смягчить ее страх перед будущим, чтобы она ощутила заботу, почувствовала хоть иллюзорную безопасность. Но неужели желание сказать это не означало того, что он любит ее на самом деле? Нет, это не была любовь, основанная только на сексуальной привязанности, хотя и это было, но любовь просто к человеческому существу.

— Вот летит еще одна потерянная душа, — сказал Калл.

Филлис повернулась в его объятиях так, чтобы тоже увидеть это.

Сделав это, Филлис придала их телам еще больший момент вращения, и они быстро закружились: голова-ноги, голова-ноги. Вращаясь так, они смотрели на приближающееся существо, пока не разглядели во всех подробностях.

Существо обладало длинным трубчатым телом, оно было коричнево-желтым; шесть тонких щупалец с одного конца, шесть плавников, торчащих в разные стороны из разных мест, болтающаяся бахромой кожа. На одном конце торчали два мясистых стебля. На конце этих стеблей Калл увидел глаза, они, как ему показалось, фокусировались по тому же принципу, что и его собственные. Чуть пониже Калл разглядел две тонкие, ало-красные губы, которые то открывались, то закрывались. Калл решил, что эти органы служат для передвижения.

Существо осторожно облетело вокруг них. Затем, решив, очевидно, что ему ничего не угрожает, оно решило потрогать Филлис своими щупальцами.

Филлис завизжала.

Существо тоже завизжало и поспешило удалиться.

— Оно еще вернется, — сказал Калл. — Рано или поздно, оно вернется, и мы станем их рабами, так же как демоны были нашими.

Он еще раз хотел сказать все это Филлис, но опять натолкнулся на преграду молчания.

«Теперь я знаю, что чувствовали демоны, — подумал он. — Я хотел бы предупредить этих существ, что их поведение в этом мире предопределит их поведение в другом, но не могу. Есть от чего прийти в отчаяние. Они не будут даже подозревать о том, что я ясно себе представляю. И я буду злиться на них — ведь они будут мне казаться такими глупыми, такими слепыми. И я буду искренне желать, чтобы они вели себя должным образом, и буду ненавидеть их за то, что они будут поступать эгоистично, жестоко и глупо. Я буду ненавидеть их и в то же время любить.

Они будут спрашивать меня, что есть истина.

А я ничего не смогу им ответить».

Отвори, сестра моя

(перевод А. Соколова)

Шестая ночь на Марсе.

Лейн плакал. Он громко всхлипывал, слезы сами бежали по щекам. Стукнув кулаком правой руки по ладони левой, так что кожу обожгло, он завыл от одиночества. Изрыгнув самые непристойные и богохульные ругательства из всех известных ему, он немного успокоился, вытер глаза, сделал большой глоток шотландского виски и почувствовал себя чуть лучше.

Он не стыдился того, что рыдает, как женщина. После всего, что случилось, слезы были благотворны. Он должен был растворить слезами царапающие душу камни; он был тростинкой на ветру, а не дубом, что, валясь, выворачивает свои корни.

Боль и тяжесть в груди ушли, и он, чувствуя себя почти утешенным, по расписанию включил передатчик и послал донесение на корабль, летящий по круговой орбите в пятистах восьми милях над Марсом. Лейн всегда был уверен, что люди должны занять достойное место во Вселенной. Он лег на койку и раскрыл единственную личную книгу, которую ему было разрешено взять с собой, — антологию шедевров земной поэзии. Он листал ее, перечитывая полюбившиеся стихи, смаковал их, как божественный нектар, снова и снова повторял знакомые строки.

Это голос моего возлюбленного, что звучит, говоря:

Отвори сестра моя, моя голубка, моя невинная…

У нас маленькая сестра,

И у нее еще нет грудей;

Что мы сделаем для нашей сестры

В день, когда она заговорит?..

«Да», — подумал я, проходя долиной смерти, —

Не убоюсь я зла — лишь бы ты была со мною…

Иди со мной и будь моей любовью.

И мы познаем все наслаждения…

Не в наших силах любить или ненавидеть,

Желаниями в нас управляет рок.

Беседуя с тобой, я забыл о времени.

Все времена года и их смену, все нравилось равно…

Он так долго читал о любви, что почти забыл о своих проблемах. Наконец дремота сморила его, книга выпала из рук. Усилием воли он заставил себя подняться с кровати, опустился на колени и молился о том, чтобы его богохульства и отчаяние были поняты и прощены, а четверо его пропавших товарищей обрели покой и безопасность.

Проснулся он на рассвете от звона будильника, неохотно поднялся, наполнил водой чашку и опустил в нее нагревательную таблетку. Покончив с кофе, он услышал из динамика голос капитана Стронски и повернулся к передатчику.

— Кардиган Лейн? — Стронски говорил с едва заметным славянским акцентом. — Вы проснулись?

— Более или менее. Как у вас дела?

— Все было бы прекрасно, если бы не беспокойство обо всех вас, кто внизу.

— Понимаю вас. Какие будут распоряжения?

— Распоряжение одно, Лейн: вы должны отправиться на поиски. Иначе вы не сможете вернуться назад, к нам. Чтобы пилотировать взлетный модуль, нужны, как минимум, двое.

— Теоретически это сможет сделать и один человек, — заметил Лейн. — Но, как бы то ни было, приказ не подлежит обсуждению. Я отправляюсь сегодня же. Кстати, я отправился бы и без приказа.

Стронски хмыкнул и взревел, словно тюлень.

— Успех экспедиции важнее судьбы четырех человек! Теоретически, конечно. Но на вашем месте я поступил бы точно так же, хотя я и рад, что нахожусь на своем. Что ж, удачи вам, Лейн!

— Спасибо, — ответил Лейн. — Мне нужно нечто большее, чем просто удача. Мне нужна помощь Бога. Я надеюсь, что Он не оставит меня, хотя эта планета и выглядит позабытой Им.

Лейн посмотрел сквозь прозрачные двойные стены дома.

— Ветер здесь дует со скоростью примерно двадцати пяти миль в час. Пыль уже заносит следы вездеходов, и я должен успеть до того, как они исчезнут совсем. Чтобы пройти тридцать миль до того места, где обрываются следы, потребуется около двух дней. Еще два дня на то, чтобы осмотреть окрестности, и два дня на возвращение.

— Вы обязаны вернуться через пять дней! — взвился Стронски. — Это приказ! Даю вам только один день на осмотр, и чтобы никакого своеволия! Пять дней! — Затем он добавил уже тише: — Счастливо. И если есть бог, да поможет он вам!

Лейн попытался что-то сказать, но вымолвил лишь:

— Пока!

Он упаковал свои припасы в дорогу: воздух, вода и пища на шесть дней, веревка, нож, крюки, ракетница с полудюжиной ракет и карманная рация. Багаж выглядел внушительно — баллоны с воздухом и спальная палатка были весьма громоздкими. На Земле все это весило бы добрую сотню фунтов, но здесь — не больше двадцати.

Двадцатью минутами позже он закрыл за собой внешнюю дверь шлюза, влез в лямки огромного тюка и двинулся в путь, но, отойдя от базы ярдов на десять, почувствовал непреодолимое желание повернуться и бросить взгляд на то, что оставлял, быть может, навсегда. На желто-красной равнине стоял приплюснутый пузырь, который должен был служить домом для пятерых землян на протяжении года. Поблизости был укрыт глайдер, который доставил их на планету. Его гигантские распластанные крылья и посадочные полозья были покрыты слоем пыли, принесенной издалека.

Прямо перед Лейном стояла на своих опорах ракета, целясь носом в темно-синий зенит. Она сверкала в свете марсианскою солнца, обещая возможность бегства с Марса и благополучное возвращение на орбитальный корабль. Ракета была доставлена сюда на горбу глайдера, совершившего посадку на поверхность планеты со скоростью сто двадцать миль в час. После посадки два шеститонных трактора на гусеничном ходу позаботились о ней — своими лебедками стащили с глайдера и поставили вертикально. Сейчас эта ракета ждала его и еще четверых.

— Я вернусь, — прошептал он ей. — Если даже никого не найду, я подниму тебя сам.

Он двинулся в путь, следуя по широкой двойной колее, оставленной вездеходом. Колея была неглубокой — она была оставлена два дня назад, и кремниевая пыль, нанесенная ветром, почти заполнила ее. А та, что была проложена три дня назад, уже исчезла полностью.

След вел на северо-запад. Он пересекал широкую равнину, раскинувшуюся между двумя холмами, усеянными голыми камнями, и дальше, в четверти мили отсюда, уходил в коридор меж двух рядов растительности, тянущийся от горизонта до горизонта. Местами виднелись какие-то развалины.

В свое время Лейн нашел здесь нечто интересное: основанием для растений служила труба, выступающая из грунта фута на три, причем большая часть ее была скрыта, как у айсберга. Ее стенки были облеплены зелено-голубым лишайником, который покрывал здесь каждую скалу, каждый каменный выступ. На трубе на равном расстоянии друг от друга имелись выступы, и из каждого тянулись стволы растений — блестящие, гладкие, зелено-голубые колонны толщиной в два фута и высотой в шесть. От их вершин во все стороны расходились многочисленные ветви толщиной в карандаш, похожие на пальцы летучих мышей. Между «пальцами» была натянута зелено-голубая перепонка — единственный гигантский лист дерева цимбреллы.

Когда Лейн впервые увидел эти деревья из глайдера, ему показалось, что они похожи на ряды гигантских рук, пытающиеся схватить солнце. Они были огромными — каждая опорная прожилка тянулась футов на пятьдесят. И они действительно были руками — руками, протянутыми, чтобы схватить бедные золотые лучи крошечного солнца. В течение дня прожилки на стороне, обращенной к движущемуся солнцу, опускались до земли, а на противоположной — поднимались вверх, чтобы подставить свету всю поверхность перепонок, не оставив в тени ни дюйма.

Еще до экспедиции ученые допускали, что она обнаружит растительность, но найти здесь организмы считалось нереальным, и в частности потому, что растения здесь слишком велики и покрывают восьмую часть планеты.

Но ведь трубы, из которых поднимались стволы цимбрелл, были продуктом жизнедеятельности местных организмов! Несколько дней назад Лейн попытался просверлить такую трубу; с виду она походила на пластмассовую поверхность трубы, но была настолько тверда, что одно сверло сломалось, а другое вконец затупилось, прежде чем удалось отломить от нее хоть маленький кусочек. На время удовлетворенный этим, он захватил его в лагерь, чтобы исследовать под микроскопом. Взглянув на него, Лейн даже присвистнул. В цементообразную массу были впрессованы кусочки растений, частью разъеденные, частью целые.

Дальнейшие исследования показали, что этот состав представлял из себя смесь целлюлозы, лигниноподобного вещества, различных нуклеиновых кислот и еще каких-то неизвестных материалов.

Лейн доложил на орбитальный корабль о своих открытиях и предположениях. На Земле были известны живые организмы, частично переваривающие древесину и использующие полученную массу в качестве цемента. Из такой вот массы и состояли трубы.

На следующий день он собирался вернуться к трубе и все-таки проделать в ней дырку, но двое его товарищей отправились на вездеходе в полевую разведку, а поскольку Лейн дежурил в тот день на связи, ему пришлось остаться на базе, чтобы каждые пятнадцать минут связываться с разведчиками.

Когда связь прервалась, вездеход находился в пути два часа и должен был пройти около тридцати миль. Двумя часами позже другой вездеход отправился по следам первого и прошел тоже около тридцати миль, поддерживая непрерывную связь с Лейном.

— Впереди небольшое препятствие, — докладывал Гринберг. — Вправо от трубы, вдоль которой мы движемся, идет еще одна труба, но на ней растения мертвые. Если мы осторожно приподнимемся, то легко сможем опуститься с той стороны.

Затем он пронзительно завопил. И все…

И вот теперь Лейн двигался по их едва заметному следу. Позади остался базовый лагерь, расположенный невдалеке от пересечения каналов Авенус и Тартарус. Он шел на северо-запад, направляясь к Маре Сиренус меж двух рядов растительности, которые формировали Тартарус. Лейн представлял себе Маре Сиренус в виде широко раскинувшейся группы труб, из которых растут деревья.

Он шел ровным шагом, пока солнце не поднялось выше и воздух не согрелся. Было лето, база располагалась недалеко от экватора, и поэтому Лейн уже давно отключил обогрев скафандра. В полдень температура поднималась до шестидесяти градусов по Фаренгейту[4], но в сумерках, когда температура сухого воздуха падала до нуля[5], Лейну приходилось прятаться в спальный мешок. Эластичный мешок размером чуть больше Лейна, напоминающий кокон или, скорее, колбасу, надувался воздухом, а необходимая температура поддерживалась батарейным нагревателем, так что внутри можно было дышать без шлема, есть и пить.

Правда, днем Лейн мог обходиться и без мешка. Конструкция скафандра позволяла, отстегнув нужную его часть, отправлять естественные потребности, не нарушая герметичности других частей костюма. Но он не хотел ощутить на себе зубы марсианской ночи, когда шестидесяти секунд вполне достаточно, чтобы отморозить место, на котором обычно сидишь.

Лейн проснулся через полчаса после рассвета. Поднявшись, он выпустил воздух из мешка, выбросил пластиковый пакет, упаковал батареи, нагреватель, мешок, контейнер с пи-пищей и складной стул в большой тюк и, взвалив его на плечи, продолжил путь.

К полудню следы пропали полностью, но это его не обеспокоило, ведь вездеход мог пройти только по коридору между трубами и деревьями.

Наконец он увидел то, о чем сообщали экипажи обоих вездеходов. Деревья с правой стороны выглядели мертвыми — стволы и листья высохли, прожилки поникли.

Он пошел быстрее, сердце застучало сильнее. Прошел еще час, но линия мертвых деревьев по-прежнему уходила вдаль, и конца ей не было видно.

Но вот впереди появилось препятствие, и он остановился. Это была труба, о которой сообщал Гринберг, она соединяла две других под прямым углом.

— Это где-то здесь, — сказал он вслух и, глядя на трубу, подумал, что может вновь услышать отчаянный крик Гринберга. Эта мысль словно открыла в нем какой-то клапан, и чувство бесконечного одиночества снова накатило на него. На темно-голубое небо опустилась тьма, и Лейн почувствовал себя ничтожной капелькой плоти в бесконечности космоса, крошечным и беспомощным, словно малое дитя, знающим об окружающем мире не больше новорожденного.

— Нет, — прошептал он, — не дитя. Крошечный — да, но не беспомощный, нет. Не дитя. Я человек, человек, землянин…

Кардиган Лейн. Землянин. Гражданин США, рожденный на Гавайях, в пятидесятом штате. Смешение предков: немцы, датчане, китайцы, японцы, негры, индейцы чероки, полинезийцы, португальцы, русские, евреи, ирландцы, шотландцы, норвежцы, финны, чехи, англичане и валлийцы.

Возраст — тридцать один год. Рост — пять футов шесть дюймов. Вес — сто шестьдесят фунтов. Голубоглазый шатен. Ястребиные черты лица. Доктор медицины и доктор философии. Женат, детей нет. Методист. Общительный мезоморфический тип характера. Скверный радист. Любит свою собаку. Охотится на оленей. Первоклассный автор, но далекий от большой поэзии. Все это, плюс любовь к нему окружающих, а также отвага и пытливое любопытство, умещалось в его шкуре и скафандре и составляло основу его жизни. Но в этот момент он очень боялся утратить что-либо, разве что одиночество.

Какое-то время Лейн неподвижно стоял перед трубой, затем тряхнул головой, как мокрая собака, словно избавляясь так от своего ужаса, и легко, несмотря на громоздкий мешок на спине, вспрыгнул на трубу, но и по другую сторону не увидел почти ничего, чего не было видно снизу.

Вид перед ним отличался одним — здесь грунт покрывали молодые растения. Прежде ему встречались только крупные растения, эти же были копиями гигантской цимбреллы, растущей из труб, но высотой не больше фута. Но здесь они не были разбросаны случайным образом, как если бы семена разнес ветер. Они стояли ровными рядами, примерно в двух футах друг от друга.

Сердце Лейна забилось быстрее. Такое расположение растений означало, что они были высажены разумными существами. Однако, учитывая суровые условия Марса, существование разумной жизни здесь казалось невероятным. Должно быть, такая упорядоченность объяснялась какими-то природными факторами. Лейн решил исследовать это явление, но соблюдая крайнюю предосторожность — ставка была слишком высока: жизнь четырех человек, успех экспедиции… Если она провалится, то может оказаться последней. Многие на Земле шумно сетовали на затраты, связанные с космическими исследованиями, и если экспедиция не принесет удовлетворительных результатов, они будут возмущаться еще сильнее.

«Сад» тянулся примерно три сотни ярдов и оканчивался другой такой же трубой, соединяющей две параллельных. Там, на дальнем конце, цимбреллы вновь приобретали свой первоначальный сверкающий зелено-голубой цвет. Внимательно осмотрев «сад», Лейн убедился, что высокие стенки труб задерживают ветер и основную массу фальзитных хлопьев, сохраняя тепло внутри прямоугольника.

Он тщательно осмотрел поверхность трубы в поисках мест, где металлические гусеницы вездеходов ободрали лишайники. Но лишайники, обогреваемые летним солнцем, росли феноменально быстро, поэтому Лейн даже не удивился, ничего не обнаружив.

Он исследовал грунт возле стенок трубы: маленькие цимбреллы росли всего в двух футах от нее и не были повреждены. Пройдя по всей трубе до соединения с перпендикулярной, он так и не заметил никаких следов вездеходов.

Остановившись подумать, что же делать дальше, Лейн с удивлением обнаружил, что дышать стало труднее. Быстро взглянув на манометр, он убедился, что воздуха еще достаточно. Причиной был страх, ощущение чего-то сверхъестественного — чувство, которое заставляло сердце биться быстрее и требовать больше кислорода.

Куда же могли подеваться два вездехода? И почему? Нападение каких-то разумных существ? Но тогда выходит, что эти создания утащили куда-то шеститонные вездеходы, или увели их, или заставили людей сделать это. Кто? Куда? Как?

Волосы у Лейна встали дыбом.

— Это случилось именно здесь, — прошептал он. — С первого вездехода доложили, что видят трубу, преграждающую путь, и обещали выйти на связь через десять минут. Это был их последний доклад. Второй вездеход замолчал, когда был на трубе. Что же случилось? На поверхности Марса нет городов, нет и никаких признаков подземной цивилизации. Орбитальный корабль, оснащенный мощным телескопом, непременно обнаружил бы их.

Вдруг он завопил так громко, что едва не оглох от собственного крика, отразившегося от внутренней поверхности шлема, а когда замолчал, стал наблюдать за голубыми шарами размером с баскетбольный мяч, которые выросли из почвы в дальнем конце сада и теперь легко поднимались в небо. Они отрывались от грунта и взлетали, постепенно разбухая до сотен футов в диаметре. Внезапно самый верхний шар лопнул, как мыльный пузырь. Следующий, достигнув размеров первого, тоже лопнул. То же произошло и с остальными.

Несмотря на испуг, Лейн продолжал сосредоточенно наблюдать за вереницей полупрозрачных шаров. Он насчитал сорок девять штук, потом их поток иссяк. Он отметил, что шары поднимались строго вертикально и не сносились ветром. Подождав еще минут пятнадцать, Лейн решил исследовать почву в том месте, из которого поднимались шары. Сделав глубокий вдох и подогнув колени, он спрыгнул с трубы и легко опустился футах в двенадцати от ее края меж двух рядов растений.

Секунду он не мог понять, в чем дело, хотя и сообразил, что происходит нечто странное, затем повернулся, вернее, попытался повернуться. При этом одна нога поднялась, но другая погрузилась еще глубже. Он шагнул вперед, и поднятая нога тоже исчезла в топи, присыпанной красно-желтой пылью. Другая уже увязла слишком глубоко, чтобы ее можно было вытащить.

Погрузившись выше колен, Лейн ухватился за стволы стоящих рядом цимбрелл, но легко вырвал их с корней — растения так и остались у него в руках. Отбросив их, он рванулся назад, в надежде вытащить ноги, и, вытянувшись, лег на зыбкую почву, надеясь, что, заняв достаточную площадь, тело избежит дальнейшего погружения и тоща можно будет добраться до трубы.

Его отчаянные усилия увенчались успехом — ноги вынырнули из топкой поверхности. Он лежал, распластавшись, как подстреленный орел, глядя сквозь прозрачное стекло шлема на скользящее по небу солнце. Оно опускалось к горизонту чуть медленнее, чем на Земле — марсианский день на сорок минут длиннее. Лейну оставалось надеяться, что вечером трясина будет подмерзать и затвердеет настолько, что можно будет выбраться из нее, если, конечно, он раньше не умрет от холода. А пока, оказавшись в подвешенном состоянии, он решил воспользоваться испытанным методом спасения из зыбучих песков.

Для этого следовало быстро перевернуться, затем вновь распластаться. Повторяя это раз за разом, можно достичь твердой полоски почвы у самой трубы. Мешок на спине поможет перевернуться, но лямки на плечах придется отстегнуть.

Проделав такой маневр, Лейн сразу же почувствовал, что ноги вновь стали погружаться. Вес тянул их вниз, но баллон с воздухом, пристегнутый на груди, и баллоны; находящиеся в мешке, да и пузырь шлема придавали плавучесть верхней части тела.

Он перевернулся на бок и устроился на крошечном островке мешка, который, конечно, ушел вниз, но зато освободились ноги — все в густом желе из грязи и пыли. Лейн видел два возможных выхода.

Он мог погружаться и дальше, надеясь, что мешок вскоре уткнется в слой вечной мерзлоты, который должен здесь быть. Но на какой глубине? Он уже погружался выше колен и не почувствовал под ногами никакого твердого дна. И… он застонал, представив, как, начали погружаться вездеходы, перевалив через трубу, как закричал в ужасе Гринберг, как замолчал передатчик, когда трясина сомкнулась над антенной. Нет, такой вариант не годился. Оставался второй — постараться выбраться на узкую полоску твердой почвы у трубы. Но это также может ничего не дать. Почва там может оказаться такой же вязкой, как и в других частях «сада» — ведь вездеходы вначале опустились именно на нее.

Вспомнив о вездеходах, Лейн подумал, что они должны были сильно повредить посадки цимбрелл возле трубы, но ничего такого не было заметно. Следовательно, что-то должно было спасти растения или возродить их вновь. А это значит, что кто-то может еще появиться и спасти его.

Или убить. В любом случае проблемы его будут решены.

Он рассудил, что прыгать с мешка на полоску грунта у трубы не имеет смысла. Единственный шанс — оставаться на мешке и надеяться, что тот погрузится не слишком глубоко.

Но мешок неумолимо тонул. Трясина поднялась до колен, затем погружение начало замедляться. Он молился, чтобы плавучесть мешка и баллона на груди помешала ему увязнуть с головой. И погружение действительно прекратилось: липкая грязь поднялась до уровня груди, но руки оставались свободными. Прекратив молиться, он облегченно вздохнул, хотя и не чувствовал особой радости — через четыре без малого часа воздух в баллоне кончится, и тогда он погибнет, не имея возможности достать из мешка другой баллон.

Лейн с силой оттолкнулся от мешка и взмахнул руками, надеясь, что ноги вырвутся из трясины и ему снова удастся распластаться в позе орла, а мешок, освобожденный от веса тела, всплывет на поверхность, и тогда можно будет извлечь из него баллон. Но ноги, удерживаемые вязкой грязью, поднялись недостаточно высоко, а мешок подался чуть в сторону. Этого было достаточно — когда его ноги начали погружаться вновь, они не нашли опоры. Оставалось полагаться только на плавучесть баллона с воздухом, который был у него на груди. Но она была слишком мала, чтобы удержать его на прежнем уровне — на этот раз он погрузился по грудь. Плечи тоже готовы были погрузиться, и только шлем еще оставался на поверхности.

Лейн был беспомощен.

Спустя много лет другая экспедиция или еще кто-нибудь увидит блик, отраженный от шлема, и обнаружит его тело, увязшее, словно муха в патоке.

«Если меня найдут, — подумал он, — в моей смерти будет хоть какой-то смысл. Она предостережет других от этой ловушки. Но раньше, наверное, кто-то извлечет меня отсюда и спрячет».

Снова накатило отчаяние. Лейн закрыл глаза и прошептал пару строк из того, что читал прошлой ночью на базе:

Да, — подумал я, проходя долиной Смерти, —

Не убоюсь я зла — лишь бы ты была со мною…

Но от этого не полегчало. Он чувствовал себя абсолютно одиноким, покинутым всеми, даже Создателем. Но, снова открыв глаза, он увидел, что больше не одинок.

В стенке трубы слева от него появилось отверстие — круглая дыра футов четырех в диаметре. Стенка в этом месте провалилась внутрь, как если бы была пробкой, которую протолкнули в трубу, когда появилась необходимость.

Немногим позже из дыры показалась голова размером с арбуз из Джорджии, очертаниями напоминающая футбольный мяч и розовая, как детская попка. Два глаза марсианина величиной с кофейные чашки имели по два вертикальных века. Марсианин открыл один из двух своих клювов, похожих на клювы попугаев, облизнулся очень длинным трубчатым языком и выскочил из отверстия. Розоватое тело существа тоже напоминало футбольный мяч, но было раза в три больше головы.

Существо опиралось на десять веретенообразных паучьих ножек, по пять с каждой стороны. Ножки оканчивались широкими округлыми подушечками, поэтому марсианин легко бежал по топкой поверхности, лишь слегка погружаясь в нее. За ним высыпало еще особей пятьдесят.

Они подобрали маленькие растения, вырванные Лейном во время неудачных попыток вырваться из трясины, и начисто вылизали их узкими трубчатыми языками, которые высовывались, самое малое, на два фута. Лейн подумал, что общаются они тоже языками, как это делают земные насекомые при помощи своих усиков-антенн.

В этой своей суете марсиане не уделили никакого внимания Лейну, скрытому за двумя рядами цимбрелл, лишь некоторые из них равнодушно пробежали языками по его плечу. Лейн перестал опасаться, что марсиане заклюют его своими крепкими на вид клювами, но ужаснулся при мысли, что те могут совершенно Проигнорировать его.

А дело шло к тому. Погрузив тонкие корешки растений в топкую поверхность, они наперегонки бросились к отверстию в трубе.

Лейн в отчаянии закричал им вслед, хотя и знал, что даже если у них и есть органы слуха, они не услышат его сквозь герметичный шлем и разреженный воздух:

— Не оставляйте меня умирать здесь!

Но именно это они и сделали. Последний марсианин проскочил в отверстие, которое уставилось на него, как круглый черный глаз самой Смерти.

Лейн неистово забился, пытаясь вырваться из трясины и уже не думая о том, что только зря расходует свои силы.

Внезапно из отверстия выползла фигура в защитном костюме. Лейн прекратил борьбу и завопил от радости — был это марсианин или нет, но сложением он походил на Homo Sapiens. Несомненно, это было разумное существо, а значит, и любопытное.

И Лейн не был разочарован. Существо встало на две блестящие полусферы и скользящей походкой направилось к нему. Приблизившись, оно протянуло Лейну конец пластиковой веревки. Скафандр спасителя был прозрачным, и Лейн испугался, увидев тело этого существа, а зрелище двух голов под шлемом заставило его побледнеть. С испугу он чуть не отбросил веревку. Марсианин приблизился к трубе, затем, оттолкнувшись от двух полушарий, легко запрыгнул на нее и начал вытягивать Лейна из трясины. Медленно, но верно Лейн вылезал, и наконец, достигнув основания трубы, поставил ноги на блестящие полушария. Оттолкнуться от них и опуститься рядом с двухголовым было уже легко.

Марсианин снял со спины еще два полушария, протянул их Лейну, а сам опустился на два оставшихся внизу и направился через трясину к отверстию в трубе. Лейн последовал за ним. За отверстием располагалась камера; потолок ее оказался настолько низким, что Лейну пришлось наклониться. Но она явно создавалась и не для его спутника — тот тоже был вынужден пригнуть колени и головы.

Они подняли толстую крышку люка, сделанную из того же серого материала, что и труба, и закрыли ею отверстие. Затем шарообразные марсиане стали вытягивать из своих клювов серые нити и залеплять ими стык.

Двухголовый и двуногий марсианин снял с пояса фонарь и, жестом приказав Лейну следовать за ним, скользнул в туннель, уходящий вниз под углом сорок пять градусов. Вскоре они добрались до большой камеры, где уже скопилось около пятидесяти шарообразных, и остановились в ожидании. Двухголовый, словно ощутив любопытство человека, снял перчатку и поднес руку к маленьким отверстиям в стене. Сделав то же самое, Лейн почувствовал дуновение теплого воздуха.

Несомненно, это была шлюзовая камера, построенная десятиногими существами. Но такое разумное строительство само по себе еще не означало, что существа эти обладают разумом, подобным человеческому. Это мог быть коллективный разум, как у некоторых земных насекомых.

Когда камера наполнилась воздухом, был открыт следующий люк. Лейн и его спаситель покинули шлюз, нырнув в другой туннель, идущий вверх под углом сорок пять градусов. Лейн подумал, что они вновь окажутся внутри трубы, из которой пришел двуногий, и оказался прав.

Внезапно Лейн услышал, как клацнули клювы, и почувствовал удар в шлем. Он автоматически оттолкнул существо, и от толчка оно покатилось по полу клубком неистово бьющих ног. Весило оно немного, и тело было достаточно крепким, раз без ущерба выдерживало переход от плотного воздуха внутри трубы к почти безвоздушному пространству снаружи, поэтому Лейн знал, что не причинил существу особого вреда, и на всякий случай схватился за нож на поясе. Заметив это, Двуногий тронул его рукой и покачал одной из голов. Впоследствии этот пустяк обернулся неприятностью — все без исключения многоножки стали шарахаться от него.

Лейн пытался понять, как получилось, что его спасли. Вероятно, эти многоножки ухаживали за садом и, узнав каким-то образом, что растения повреждены, выбрались на поверхность. Такое за последние три дня происходило уже в третий раз, поэтому Двуногий тоже вылез, чтобы разобраться, в чем дело.

Двуногий выключил фонарик и жестом предложил двигаться дальше. Лейн неуклюже повиновался. Стало чуть светлее, но свет был тусклый, сумеречный. Источником его были многочисленные создания, свисавшие с потолка трубы. Они достигали трех футов в длину и шести дюймов в толщину — цилиндрические, розовые и безглазые. Их щупальца сонно колыхались, поддерживая непрерывную циркуляцию воздуха в туннеле.

От двух шаровидных органов, пульсирующих по обе стороны широкого безгубого рта, исходило мерцание, холодное, как у светляков. Липкая слюна свисала из круглого рта, капая на пол и в узкий канал в заляпанном полу. По этому каналу глубиной дюймов в шесть бежала вода — первая вода, которую Лейн увидел на Марсе.

Глаза Лейна приспособились к сумраку, и он разглядел животное, лежащее в канале. По форме оно напоминало торпеду, было лишено глаз и плавников, и имело два отверстия — одним из них существо с жадностью поглощало воду, смешанную со слюной, а через другое вода, очевидно, вытекала.

Позднее Лейну стала понятна роль этих животных. Лед, покрывающий северные области Марса, с наступлением лета таял. По системе труб, берущей начало от самого полюса, вода перекачивалась в другие безводные районы Марса под действием гравитации и с помощью этих живых насосов.

То и дело мимо пробегали по своим таинственным делам многоножки. Лейн увидел, как несколько особей остановились пег существами, свисавшими с потолка. Приподнявшись на пяти задних ногах, они высунули языки и вонзили их в разинутые рты меж мерцающих шаров. Вслед за этим огненный червь — так Лейн окрестил его — дико размахивая щупальцами-ресничками, дважды изогнулся всем своим телом, и между ртами двух существ произошел обмен пищей.

Двуногий нетерпеливо дернул Лейна за руку, и они двинулись дальше по трубе. Вскоре они добрались до секции, где с потолка свисали белые корни. Они покрывали стены, переходя внизу в сеть корешков толщиной с нитку, стелющихся по полу и плавающих в воде. То тут, то там многоножка жевал корень, спеша затем передать часть пищи огненным червям.

Еще через несколько минут пути Двуногий перешагнул через поток и пошел по другой стороне туннеля, прижимаясь к самой стенке трубы и опасливо поглядывая временами на противоположную сторону. Пытаясь определить, что так пугает его спутника, Лейн разглядел большое отверстие в стене, явно ведущее в другой туннель, через которое взад-вперед носились многоножки, и около дюжины их — самые крупные — прохаживались перед входом, словно часовые. Напрашивался вывод, что отверстие ведет в подземные помещения.

Отойдя от отверстия ярдов на пятьдесят, Двуногий расслабился, а пройдя еще минут десять — остановился. Его обнаженная рука коснулась стены, и секция отошла. Лейн обратил внимание на тонкие и нежные линии руки, подумав, что такой могла бы быть рука девушки. А когда Двуногий нагнулся и прополз, в образовавшееся отверстие, показав при этом ягодицы и ноги приятных очертаний, Лейн стал думать о нем, как о женщине. Однако бедра Двуногого были недостаточно широки, чтобы родить ребенка, и больше напоминали мужские.

Отверстие позади закрылось. В конце туннеля был виден свет, и Двуногий не стал включать фонарик. Пол и потолок здесь казались оплавившимися от сильного жара и были не из прочного серого материала, и не из утрамбованного грунта.

Вслед за Двуногим Лейн соскользнул с трехфутовой высоты в большое помещение. На минуту он ослеп от яркого света, а когда глаза привыкли, осмотрелся, пытаясь найти источник этого света, но не обнаружил его, заметив лишь, что в помещении нет теней.

Двуногий, или Двуногая, сняла свой шлем и скафандр, повесила их в стенной шкаф, дверца которого сама открылась при ее приближении, и знаком показала Лейну, что можно снять скафандр. Тот не колебался. Хотя воздух здесь мог оказаться непригодным для дыхания, у него не было выбора — воздух в баллоне кончался. Кроме того, он вспомнил о цимбрелле, растущей на поверхности. Внутри туннелей корни ее впитывали воду и абсорбировали углекислоту, выделяемую многоножками. Энергия солнечного света преобразовывала газ и воду в глюкозу и кислород, который должен был в достаточном количестве содержаться в воздухе.

Даже здесь, в подземной камере, находящейся ниже уровня трубы и в стороне от нее, толстый корень цимбреллы пронизывал потолок и опутывал стены белой паутиной. Стоя под одним из мясистых отростков, Лейн снял шлем и глотнул марсианского воздуха. Вдруг на его лоб упала капля. Отпрыгнув от неожиданности, он вытер липкую каплю пальцами, и попробовал на вкус. Жидкость была сладкой, и вначале Лейн подумал, что так дерево понижает содержание сахара в своем соке до нормы. Но процесс шел неестественно быстро — на потолке уже сформировалась следующая капля. Позднее он понял причину этого явления, странного лишь на первый взгляд: к концу дня, с понижением температуры цимбреллы удаляли лишнюю влагу в теплые туннели. Таким образом они избегали разрушения клеток жестокими морозными ночами.

Лейн осмотрелся. Комната представляла собой наполовину жилое помещение, наполовину биологическую лабораторию. Здесь были кровати, столы, кресла и несколько предметов непонятного назначения, и среди них — большой черный металлический ящик. Из этого ящика через равные интервалы времени порциями вылетали крошечные голубые шарики. Они поднимались вверх, увеличиваясь в размерах, но не лопались, достигнув потолка, и не останавливались, а пронизывали его, не видя в нем преграды.

Это были те самые голубые шары, которые вылетали из почвы в саду, но их назначение по-прежнему было совершенно непонятно.

Да и времени как следует понаблюдать за этим явлением пока не было. Двуногая взяла из шкафа большую керамическую чашу и поставила на стол. Лейн с любопытством ждал, не понимая, что она собирается делать. И тут он заметил, что вторая голова принадлежит не ей, а совсем другому, отдельному существу. Его скользкое розовое тело четырехфутовой длины обвивалось вокруг ее торса, а крошечная головка с плоским лицом и блестящими светло-голубыми змеиными глазками была обращена к Лейну. Червь открыл рот, показав беззубые десны, и высунул ярко-красный язык млекопитающего, а вовсе не рептилии.

Не обращая внимания на червя, Двуногая сняла его с себя и, сказав несколько слов на нежном, изобилующем гласными языке, мягко уложила его в чашу, где он сразу же свернулся кольцами, словно змея в корзине. Затем она взяла кувшин с красного пластикового ящика, который, по-видимому, был нагревательным прибором, несмотря на то, что не соединялся ни с каким источником энергии. Она вылила теплую воду из кувшина в чашу, наполнив ее до половины. Под этим душем червь блаженно закрыл глаза; казалось, он беззвучно мурлычет.

Затем Двуногая сделала такое, что Лейна замутило: она склонилась над чашей, и ее вырвало туда.

Забыв о языковом барьере, Лейн шагнул к ней и спросил: «Вам плохо?» Она обнажила в улыбке зубы, похожие на человеческие, как бы успокаивая его, и отошла от чаши. Червь погрузил свою голову в массу полупереваренной пищи, и Лейн снова ощутил приступ тошноты. Он подумал, что червь регулярно питается таким вот образом, но это не уменьшило его отвращения. Разумом он понимал, что должен забыть земные мерки, что она совершенно другая и некоторые ее поступки неизбежно должны вызывать у него отвращение. Мозг готов был понять и простить, но желудок никак не мог с этим смириться.

Позже, когда она принимала душ, Лейн внимательно разглядел ее, и отвращение почти исчезло. Она была около пяти футов ростом, с изящным сложением и гибким телом. Ноги ее были женскими, и даже без нейлона и высоких каблуков выглядели возбуждающе. Другие части тела были не менее привлекательны. Правда, если бы туфли были без носков, ее ноги с четырьмя пальцами вызвали бы на Земле массу комментариев, но на длинных изящных руках было по пять пальцев. Сначала Лейну показалось, что на них совсем нет ногтей, как и на пальцах ног, но позже ему удалось разглядеть рудименты ногтей.

Она вышла из кубической кабинки, вытерлась полотенцем, затем предложила ему раздеться и тоже принять душ. Он ошеломленно уставился на нее. Она рассмеялась коротким смущенным смешком и заговорила. Слушая ее с закрытыми глазами, Лейн думал о том, что вот уже несколько лет не слышал женского голоса. Голос был необычным — чуть хрипловатым, но в то же время нежным.

Кем же она была? Не мужчиной. Она была женственной, но не во всем. Грудь ее была мужской, мускулистой, без сосков, пусть даже рудиментарных, с тонким слоем жира, из-за которого вначале и создавалось впечатление, что под скафандром…

Это создание не принадлежало к млекопитающим. Она никогда не будет вскармливать грудью своего младенца, даже не сможет родить его живым, если эти существа вообще рожают. Ее живот был совершенно плоским, без ямочки пупка. Такой же гладкой и безволосой была и область между ног — нетронутая и невинная, как картинка из какой-нибудь викторианской детской книжки. Взглянув на бесполое пространство между ее ног, Лейн содрогнулся — ему невольно вспомнился белый живот лягушки.

Нет. Думать об этом существе, как о «ней», было несколько преждевременным.

Его любопытство росло с каждой минутой. Как же эти существа совокупляются и размножаются?

Двуногая вновь улыбнулась своими нежными розовыми, по-человечески очерченными губами, наморщив при этом коротенький, слегка вздернутый носик, и провела рукой по густому и ровному красно-золотистому меху. Это были не волосы, а именно мех, и выглядел он слегка маслянистым, как у животных, обитающих в воде.

Лицо се тоже было похоже на человеческое, но только похоже. Скулы казались слишком высокими и выделялись сильнее, чем у людей. Темно-голубые, глаза были совсем человеческими, но ведь такие же глаза и у осьминога.

Когда она отошла и направилась к другому шкафу, Лейн обратил внимание на ее бедра: очень женственные и красиво очерченные, они не колыхались при ходьбе, как бедра земных женщин.

Когда дверца шкафа открылась, Лейн увидел висящие на крюках тушки многоножек с отрезанными ногами. Она сняла одну из них, положила на стол, и, достав из шкафчика пилу и несколько ножей, принялась ее разделывать.

Когда Лейн приблизился к столу, чтобы разобраться в анатомии многоножки, Двуногая вновь указала ему на душ, и он начал раздеваться. Дойдя до ножа и кирки, он заколебался, но боясь, что она сочтет его недоверчивым, все же повесил рядом с одеждой и пояс, со всем своим оружием. Однако решив, что интереснее и важнее изучить внутренности многоножки, не стал пока снимать нижнее белье. Душ можно принять и позднее.

Несмотря на свою паучью внешность, многоножки не были ни насекомыми, ни моллюсками в земном смысле. Гладкая безволосая кожа, светлая, как у альбиноса, была кожей животного. Настоящего позвоночника не было, но от хрящевого ошейника, соединяющегося с нижней частью головы, радиально отходили узкие ребра, которые затем выгибались наружу. Кости соприкасались сзади, образуя округлую клетку. Внутри клетки находились мешки легких, чуть выступающие наружу, довольно крупное сердце и органы, похожие на печень и почки. От сердца отходили три артерии, а не две, как у млекопитающих. При беглом осмотре такое строение напомнило Лейну дорсальную аорту, которая переносит очищенную венозную кровь у некоторых земных рептилий.

И вот что было самым необычным: насколько он мог судить, многоножки не имели пищеварительной системы, если, конечно, не считать таковой мешкообразное образование, начинающееся сразу от глотки и оканчивающееся посреди тела. Кишечник и анальное отверстие, казалось, отсутствовали совсем, не было ничего, что могло бы сойти за репродуктивные органы, хотя Лейн не мог ручаться, что их не было вовсе. Вдоль всего длинного трубчатого языка, от округлого кончика до пузыря у основания, шел канал — по-видимому, часть выделительной системы.

Лейн удивился, как многоножки выдерживают огромную разницу давлений между внутренним пространством трубы и разреженной атмосферой поверхности Марса, но тут же вспомнил не менее поразительный биологический механизм, дающий возможность китам и тюленям без вреда погружаться на глубину более километра.

Двуногая посмотрела на Лейна круглыми и очень ясными голубыми глазами, рассмеялась, затем одним ударом вскрыла прочный череп многоножки и извлекла из него мозг.

— Хауайми, — медленно произнесла она. Указала на свою голову и повторила: — Хауайми. — Затем на его голову, — Хауайми.

Подражая ей, Лейн ткнул пальцем в свою голову:

— Хауайми. Мозг.

— Мозг, — повторила она и снова рассмеялась.

Она стала показывать и называть органы многоножки и соответствующие свои части тела. Когда разбор тушки завершился, Лейн перешел к другим предметам в комнате. Пока Двуногая жарила мясо и отваривала кусочки мембран от листьев цимбреллы, добавляя из банок различные приправы, она успела объяснить ему по крайней мере четыре десятка слов, из которых он через час мог вспомнить не более двадцати.

Наконец Лейн подумал, что пришла пора познакомиться. Он указал на себя и произнес:

— Лейн.

Затем указал на нее и вопросительно взглянул.

— Марсийа, — сказала она.

— Марсия?

Она поправила, но Лейн был настолько поражен сходством названий, что потом всегда звал ее только так, хотя она не раз пыталась обучить его правильному произношению.

Марсия вымыла руки и налила полную чашу воды. Умывшись с мылом и вытершись полотенцем, Лейн подошел к столу, где его уже ждала чаша с густым супом, тарелка с жареными мозгами, и еще одна — с ребрами многоножки и толстым темным мясом, а кроме того — салат из вареных листьев, какие-то незнакомые овощи, сваренные вкрутую яйца и маленькие кусочки хлеба.

Марсия жестом предложила ему сесть — вероятно, приличия не позволяли ей садиться за стол раньше гостя. Оставив без внимания предложенное кресло, Лейн подошел к ней, одной рукой подвинул ей кресло, а другой мягко нажал ей на плечо. Она повернула к нему голову и улыбнулась. Мех откинулся и обнажил остроконечное ухо без мочки, но Лейн лишь машинально отметил это, полностью сосредоточившись на полуотталкивающем-полуволнующем ощущении, которое он испытал, коснувшись ее кожи, мягкой и теплой, как кожа молодой девушки. Откуда взялось желание прикоснуться к ней? «Может быть, виной тому ее нагота, — решил Лейн, садясь, — нагота, доказывающая отсутствие какой бы то ни было сексуальной привлекательности?» Ни грудей, ни сосков, ни пупка, ни половых органов — все это казалось ненормальным и очень неправильным. «Парадоксально, но самое постыдное то, что она совершенно лишена того, чего можно было бы стыдиться» — подумал он, ощутив, как краска залила его лицо без всякой на то причины.

Марсия без предупреждения налила из высокой бутылки полный стакан темного вина. Лейн попробовал. На Земле он пил и лучшие вина, но и это имело весьма тонкий вкус.

Взяв кусочек, похожий на булочку, Марсия разломила его пополам и одну часть предложила своему гостю. Держа в одной руке стакан, а в другой хлеб, склонив голову и закрыв глаза, она затянула песню. Лейн догадался — это молитва, произносимая перед едой. Было ли это прелюдией к духовному общению, так поразительно похожей на некоторые земные обычаи? Если так, то в этом не было ничего удивительного. Плоть и кровь, хлеб и вино — символика простая, логичная и вполне может быть универсальной.

Возможно, Лейн и ошибался. Она могла совершать ритуал, происхождение и смысл которого не имели ничего общего с тем, о чем он подумал. Но то, что последовало дальше, интерпретировалось однозначно.

Марсия откусила хлеб и глотнула вина, приглашая его сделать то же. Затем она взяла пустую чашу и сплюнула туда кусочки хлеба, смоченного в вине, предложив Лейну последовать ее примеру. Он повторил ее действия, почувствовав при этом, как желудок подкатил к горлу. Марсия перемешала сплюнутую ими массу пальцем и подвинула чашу к Лейну.

В этом ритуале соединялось физическое и метафизическое. Хлеб и вино были плотью и кровью божества, которому она поклонялась. Более того, вдохновляясь сейчас духом и телом, она хотела слить воедино божественное в себе и божественное в нем.

Когда я ем божественное, я вхожу. Когда ты ешь божественное, ты входишь. Когда я ем твое, я вхожу. Сейчас нас трое в одном.

Лейн был далек от того, чтобы отвергать такую позицию, и почувствовал возбуждение. Он знал, что многие христиане отказались бы разделить эту общность, сочтя, что ритуал этот не имеет в них корней и поэтому чужд им. Они могли бы даже посчитать, что, участвуя в такой трапезе, преклоняются перед чужим богом. Но такая точка зрения представлялась Лейну не только ограниченной, но и злобной, нелепой, просто смехотворной. Он был убежден, что есть только один Бог, и искренне веровал в своего единственного Создателя, который сотворил его и наделил индивидуальностью. Он верил, что Спаситель был на Земле, и если другие миры также нуждаются в спасении, Он явится к ним или уже явился.

Религия занимала важное место в жизни Лейна, и он искренне пытался возлюбить всех. Эти его убеждения создали ему среди друзей и знакомых репутацию этакого праведника. Однако, будучи по натуре сдержанным, он старался не раздражать их этим, а искренняя, сердечная теплота делала его всегда желанным гостем, несмотря на некоторую его эксцентричность.

Шесть лет назад он был агностиком, но первое же космическое путешествие преобразило его. Вдалеке от Земли он осознал, насколько незначителен и ничтожен человек, и почувствовал острую потребность в вере, которая примирила бы его с этой сложной, необъятной, внушающей благоговение Вселенной. А один из его спутников в том первом путешествии, искренне верующий человек, по возвращении на Землю отверг свои религиозные воззрения, превратившись в убежденного атеиста.

Обо всем этом вспомнил Лейн, вынув свой палец из предложенной ему чаши и обсосав его.

Затем, повинуясь жестам Марсии, он вновь погрузил палец в массу и поднес к ее губам. Закрыв глаза, она мягко взяла палец ртом. Когда Лейн попробовал вынуть палец, она остановила его, положив руку на его запястье. Не желая оскорблять ее, он какое-то время не повторял попыток — возможно, таков был древний марсианский ритуал.

Но выражение ее лица было таким нетерпеливым и в то же время восторженным, — как у ребенка, которому дали сосок, — что Лейн невольно смутился. Через минуту, видя, что она не собирается отпускать палец, он медленно, но настойчиво потянул его и освободил. Марсия сразу открыла глаза, вздохнула и, не сказав больше ни слова, стала подавать еду.

Горячий суп был восхитительным и каким-то бодрящим. Он напоминал суп из планктона, ставший популярным на голодающей Земле, но не имел привкуса рыбы. Коричневый хлеб походил на рисовые лепешки. Мясо многоножки было похоже на кроличье, только слаще и с резким специфическим привкусом. Попробовав салат из листьев, Лейн был вынужден быстро запить его вином, чтобы погасить пожар, разбушевавшийся во рту. Слезы выступили у него на глазах, он долго кашлял, пока Марсия что-то встревоженно говорила. Он улыбнулся в ответ, но салат отодвинул. Вино не только остудило глотку, но и запело в жилах. Он подумал, что не должен больше пить, но успел выпить и вторую чашу до того, как вспомнил о своем решении быть умеренным.

Было уже слишком поздно. Крепкий напиток здорово ударил в голову, вызвав головокружение и веселье. События дня — недавнее спасение от смерти, реакция на известие о гибели товарищей, страх, испытанный при встрече с многоножками, и неудовлетворенное любопытство по поводу происхождения Марсии и особенностей ее анатомии — все это привело его в состояние полуапатии-полуистерики.

С трудом поднявшись, Лейн хотел помочь Марсии убрать со стола, но та отрицательно покачала головой и сама сложила тарелки в мойку. Тогда он решил, что пришло, наконец, время принять душ и смыть с себя всю грязь, накопившуюся за два дня нелегкого путешествия, но, открыв дверцу кубической кабинки, обнаружил, что одежду некуда повесить. Но усталость и вино сломали привычные барьеры, и Лейн, уговаривая себя, что Марсия, мол, не женщина, начал раздеваться.

Марсия пристально наблюдала, и, по мере того, как он снимал одну одежку за другой, глаза ее становились все шире и шире. Под конец он побледнела и отступила назад, раскрыв рот от изумления.

— Это еще не так плохо, — проворчал он, догадываясь о причине такой реакции. — После того, что я здесь увидел, можно было ожидать и более глубокого стресса.

Марсия выставила дрожащий палец и спросила испуганным голосом:

— Ты болен? Злокачественные наросты?

Конечно, это была только игра воображения, но Лейн мог поклясться, что она использует те же речевые обороты, какие есть и в английском языке. Он промолчал, решив не иллюстрировать функции действием, закрыл дверцу куба и повернул вентиль, открывающий воду. Тепло душа, смывающего грязь и пот, и аромат мыла расслабили его настолько, что теперь он мог спокойно собраться с мыслями, систематизировать все увиденное и выработать наконец хоть какой-то план.

Во-первых, следовало освоить язык Марсии или обучить ее своему. Вероятно, и то и другое будет происходить одновременно. В одном он был совершенно уверен — в ее мирных намерениях по отношению к нему… по крайней мере, пока. Ритуал единения был абсолютно искренним — во всяком случае, не создалось впечатления, что в привычки Марсии входит предлагать хлеб и вино будущей жертве.

С чувством облегчения, хотя и немного утомленный, Лейн покинул кабинку и неохотно направился к своей грязной одежде. Обнаружив, что она уже вычищена, только улыбнулся. Марсия сделала суровое лицо и приказала ему лечь в кровать, сама же, взяв ведро, покинула комнату. Лейн решил последовать за ней. Увидев это, она не стала возражать, только пожала плечами.

В туннеле была кромешная тьма, и Марсия сразу включила фонарик. Луч пробежал по потолку, и Лейн обратил внимание, что огненные черви выключили свою иллюминацию. Многоножек тоже не было видно.

Луч света упал в канал — торпедообразная рыба лежала на прежнем месте и перегоняла воду. Прежде чем Марсия отвела фонарик в сторону, Лейн, положив руку ей на запястье, попытался другой вынуть рыбу из воды. Он почувствовал некоторое сопротивление, которое, впрочем, легко преодолел, и, подняв существо, увидел столбик плоти, свисающий с живота. Выступающей ногой животное присасывалось к дну канала — это позволяло ему оставаться на одном месте, несмотря на отдачу перекачиваемой воды.

Между тем Марсия довольно нетерпеливо вырвалась и быстро зашагала дальше. Приблизившись к отверстию в стене, которого раньше опасалась, она вошла внутрь, стараясь не привлекать внимания целой груды многоножек, вповалку лежавших на полу с перепутавшимися ногами. Это были большие особи с огромными клювами, прежде они стояли на страже у входа, а сейчас отсыпались после дежурства.

Лейн предположил, что и существо, которое они охраняли, тоже спит.

А как же Марсия? Какое место она занимала среди всех этих существ? На первый взгляд она никак не вписывалась в общую картину жизни на Марсе. Она была абсолютно чужда этим существам — и они игнорировали ее так же, как и Лейна.

Они вошли в высокую камеру, объемом, самое малое, двести кубических футов. Здесь было так же тепло, как и в туннеле, а днем, должно быть, очень светло — потолок был буквально увешан огненными червями.

Луч фонарика обежал камеру, осветил толпу спящих многоножек и неожиданно замер. Сердце Лейна бешено забилось, волосы встали дыбом — перед ними лежал гигантский червь, высотой три фута и длиной около двадцати.

Лейн, не раздумывая, бросился к Марсии, пытаясь оградить ее от червя, но тотчас же уронил руки — должно быть, она знает, что делает. Она осветила свое лицо, улыбнулась, как бы говоря, что бояться нечего, затем робко и нежно коснулась его руки. Так она, наверное, выражала признательность за заботу о своей безопасности. Более того, этот жест означал, что Марсия пришла в себя после потрясения, которое испытала, увидев Лейна без одежды.

Существо спало. Большие глаза были закрыты вертикальными веками. Огромная голова, как и у маленьких многоножек, имела форму футбольного мяча. Оно было очень большим, а клювы — наоборот, слишком маленькими, похожими на бородавки. Телом оно напоминало гусеницу, но было лишено волосяного покрова и раздуто, словно наполнено газом. Десять ножек, абсолютно бесполезных для животного, были настолько коротки, что болтались по сторонам, не доставая до пола.

Марсия подошла к существу сзади, и, дождавшись своего спутника, приподняла складку кожи на его теле. Под ней лежала кучка из дюжины кожистых яиц, слепленных вместе густыми выделениями.

— Понятно, — пробормотал Лейн, — яйцекладущая матка, специализирующаяся на воспроизведении потомства. Поэтому остальные и не имеют органов размножения, или они настолько рудиментарны, что я не смог их обнаружить. Все-таки у многоножек много общего с земными насекомыми.

Все это было интересно, но не объясняло отсутствия пищеварительной системы.

Марсия переложила яйца в ведро и направилась к выходу, но Лейн остановил ее, показывая жестами, что хочет осмотреть все вокруг. Пожав плечами, она стала показывать помещение, стараясь не наступать на многоножек, лежавших повсюду.

Они подошли к открытому коробу, сделанному из того же серого вещества, что и стены. Внутри было множество полок, на каждой лежали сотни яиц. Нечто вроде паутины обволакивало яйца, удерживая их на полке.

Рядом с коробом стоял чан с водой, на дне которого также лежало множество яиц. В ведре плавали крошечные рыбки, похожие на торпеды. Лейн был поражен. Рыбки были не представителями отдельного вида, а личинками тех же многоножек. Здесь они находились до тех пор, пока не превратятся во взрослую особь, и тогда их используют для перекачки воды с Северного Полюса.

Здесь же находился еще один короб, содержимое которого частично подтверждало эту теорию. Он был сухим, и яйца в нем лежали прямо на дне. Достав одно из них, Марсия разрезала жесткую кожистую скорлупу и вывалила содержимое на ладонь.

И вновь глаза Лейна широко раскрылись от изумления. Эмбрион имел тонкое цилиндрическое тело с присоской на одном конце, и открытым ртом с двумя свисающими отростками на другом — молодой огненный червь.

Марсия посмотрела на Лейна, словно спрашивая, все ли ему понятно, но тот только развел руки и пожал плечами. Кивнув, она подвела его к следующему ящику. Некоторые из яиц в нем были уже расколоты, и малыши, раздолбившие твердыми клювами оболочку, бродили по дну, слегка покачиваясь на десяти ножках.

Наблюдая за этой серией загадок, Лейн постепенно начал кое-что понимать. В процессе своего развития эмбрионы проходили три фазы: реактивных рыб, огненных червей и, наконец, юных многоножек. Если яйца вскрывались на ранних фазах, эмбрион все равно вырастал во взрослую особь, но застывал на этой стадии развития.

«А как же матка?» — жестами спросил Лейн, указывая на чудовищно раздутое тело.

В ответ Марсия подняла одного из новорожденных, который сразу засучил всеми своими ножками, но другого протеста не выразил, будучи немым, как и все представители этого рода. Она перевернула малыша и указала на небольшую складку на его заду. У спящих взрослых особей это место было гладким.

Марсия сделала жевательное движение, и Лейн понимающе кивнул. Существа рождались с зачаточными половыми органами, которые полностью атрофировались в результате специальной диеты. Иначе многоножки развивались в яйцекладущих.

Но картина была еще не полной. Если есть женские особи, должны быть и мужские. Было сомнительно, что такие высокоорганизованные существа размножаются партеногенезом или самооплодотворением.

Мысли Лейна вновь перекинулись на Марсию. Она не имела наружных половых органов. Мог ли ее род быть самовоспроизводящимся? Или ее состояние тоже было вызвано диетой? Эту мысль Лейн не мог назвать приятной, но на Земле природа выкидывала и не такие штуки.

Нужно было разобраться во всем до конца. Игнорируя желание Марсии покинуть комнату, он исследовал пятерых детенышей — все были потенциальными самками.

Вдруг Марсия, до этого наблюдавшая с серьезным видом, улыбнулась, взяла его за руку и повела в дальний угол помещения. Приблизившись к очередному сооружению, Лейн почувствовал сильный запах, похожий на вонь хлорокса. На этот раз это был не короб, а полусферическая клетка без дверцы, с прутьями из твердого серого материала, изгибающимися от пола и сходящимися к вершине. Очевидно, клетка была построена вокруг существа, которое было с рождения заточено в ней и, вероятно, останется там до самой смерти.

Увидев это существо, Лейн сразу понял, почему тому не дают разгуливать на свободе. Чудовище спало, и Марсии пришлось, просунувшись сквозь прутья, несколько раз стукнуть его кулаком по голове, чтобы оно отреагировало. Тогда, разведя в стороны веки, монстр открыл огромные, хищные глаза, яркие, словно свежая артериальная кровь.

Марсия бросила существу одно из яиц. Его клюв легко раскрылся, яйцо исчезло, последовал громкий глоток. Пища пробудила чудовище к жизни. Оно вскочило на десять своих ног и, щелкая клювами, стало бросаться на прутья клетки. Марсия, хотя и находилась за пределами досягаемости, все же отступила под алчным взглядом алых глаз чудовища-убийцы. И ее можно было понять — голова Марсии приходилась на уровне спины гиганта и могла полностью убраться в его клюв.

Лейн подошел к клетке с другой стороны, желая получше рассмотреть чудовище сзади, но даже сделав два круга, не обнаружил ничего мужского, если не считать дикой ярости, как у жеребца, запертого в сарае в период гона. Если же отвлечься от размеров, веса и красных глаз, самец выглядел так же, как и любой из стражей.

Увидев разочарование своего спутника, Марсия разыграла целую пантомиму, отдельные движения которой были так энергичны и наглядны, что Лейн невольно улыбнулся.

Для начала она продемонстрировала несколько яиц, лежавших на отдельном выступе. Они были больше виденных ранее, все в мелких красных пятнышках. По-видимому, они содержали эмбрионы мужских особей. Затем, состроив гримасу, которая, должно быть, означала свирепость, но только позабавила Лейна, скрючив пальцы и клацая зубами, Марсия стала изображать, как страшен самец в ярости и что произойдет, если он вырвется из клетки. Тогда он уничтожит все, что попадется ему на глаза: самку, яйца, рабочих, охранников; всем оторвет головы, искалечит и съест. После этой бойни самец будет набрасываться в туннеле на каждую встреченную многоножку, пожирать реактивных рыб, срывать с потолка огненных червей, выдирать корни деревьев, убивать, убивать, убивать, жрать, рвать, драть…

«Все это очень интересно, — подумал Лейн, — но как же он…»

Марсия изобразила и это. В один прекрасный день рабочие буквально подкатывают самку через всю комнату к клетке, разворачивая ее так, чтобы зад ее находился в нескольких дюймах от прутьев и бесящегося за ними самца. И тут самец, не желающий ничего, кроме как вонзить свои клювы в ее плоть и разорвать на части, уже не может ничего с собой поделать — природа берет верх, и нервная система трансформирует его желание.

В мозгу Лейна всплыла картина разделанной многоножки, и он вспомнил о канале на внутренней поверхности языка. Вероятно, у самца два канала: один для выделения продуктов жизнедеятельности, другой — для вывода спермы.

Внезапно Марсия положила фонарик на пол и замерла, выставив руки перед собой. Луч осветил ее побледневшее лицо.

— Что случилось? — спросил Лейн, делая шаг к ней. Марсия отвернулась, все еще держа в испуге руки перед собой. — Я не причиню тебе вреда.

Он остановился, показывая, что не намерен приближаться.

Что испугало ее? В помещении все оставалось по-прежнему, и Лейн был рядом.

Тогда Марсия показала вначале на него, а затем на взбешенного самца. Этот жест безошибочной идентификации мог означать только одно — она поняла назначение некоторых его органов и осознала, что он — самец, как и существо в клетке.

Но что ее так напугало? Разве он такой же ужасный? Отвратительный — может быть. Ее тело, лишенное пола, вызывало у него отвращение, граничащее с тошнотой. Было бы естественно, если бы и Марсия так же реагировала на его тело, но она, кажется, уже оправилась от первоначального шока. Откуда этот необъяснимый испуг?

Клюв самца клацнул позади него, когда тот яростно бросился на прутья клетки, и это клацанье эхом отдалось в его мозгу. «Ну конечно, единственное желание самца — убивать!»

До встречи с человеком Марсия знала только одно существо мужского пола — монстра-убийцу, заточенного в клетку, и сейчас, наверное, поставила их на одну доску.

Очень осторожно, боясь сделать резкое движение, Лейн стал успокаивать ее. «Нет, нет, нет! — качал он головой. — Я не причиню тебе вреда!»

Марсия, внимательно наблюдавшая за ним, начала понемногу успокаиваться. Кожа ее вновь приобрела нормальный розоватый оттенок, глаза потеплели, она даже улыбнулась, правда, чуть напряженно.

Когда она совсем успокоилась, Лейн поинтересовался, почему самка и самец многоножки имеют пищеварительную систему, а рабочие особи лишены ее. В ответ Марсия подошла к червю, свесившемуся с потолка. Ее рука, подставленная к рту червя, быстро наполнилась выделениями. Понюхав свою ладонь, она предложила сделать это Лейну. Тот послушался, и Марсия невольно вздрогнула, ощутив его легкое прикосновение. Вещество имело запах отрыгнутой пищи. Затем она приблизилась к другому червю, который излучал не красноватый, а зеленоватый свет. Она пощекотала пальцем язык животного, и в подставленную ладонь закапала жидкость. Понюхав ее, Лейн не ощутил никакого запаха, а, попробовав на вкус, обнаружил, что вещество очень похоже на подслащенную воду.

Огненные черви являлись пищеварительной системой рабочих многоножек. Рацион многоножек состоял, в основном, из яиц и листьев цимбреллы, богатых протеинами, и сока ее корней, содержащего глюкозу. Жесткие листья цимбрелл доставляли в туннель специальные команды сборщиков, которые отваживались выходить на поверхность в дневное время. Огненные черви переваривали листья, а также яйца и мертвых многоножек, и результат возвращали рабочим особям в виде своего рода супа. Те заглатывали суп, как и глюкозу, и он всасывался стенками глотки или вытянутого мешка, соединяющего глотку с основными кровеносными сосудами. Отработанные продукты удалялись через кожу или испускались через канал в языке.

Удовлетворив свое любопытство, Лейн кивнул и направился к выходу. Марсия с заметным облегчением последовала за ним. Вернувшись в комнату, она убрала яйца в холодильник, достала два стакана и наполнила их вином. Обмакнув палец в одном стакане, затем в другом, она коснулась им сначала своих губ, потом поднесла к губам Лейна. Он слегка коснулся кончиком языка ее пальца, как бы подтверждая, что они едины во Вселенной. Возможно, смысл этого ритуала был еще глубже, но это его значение ускользало от Лейна.

Марсия проверила, как себя чувствует червь, которого она посадила в чашу. Обнаружив, что тот съел всю пищу, она вынула его и вымыла чашу; потом, наполнив ее до половины теплой сладкой жидкостью, вновь поместила туда червя. Затем она сама улеглась на кровать, забыв накрыться, а может быть, даже не ведая, что нужно накрываться.

Лейн не мог заснуть, хотя и устал. Он ходил взад-вперед по комнате, словно тигр по клетке, и никак не мог отвлечься ни от загадок Марсии, ни от проблемы возвращения на базу и на орбитальный корабль. Земля должна была узнать о том, что здесь произошло.

Через полчаса Марсия села и начала пристально следить за Лейном, пытаясь понять причину его бессонницы. Затем поднялась и открыла шкафчик, скрытый в стене. Внутри оказались книги.

«Что ж, может, теперь я получу ответы на кое-какие вопросы», — подумал Лейн, подходя к шкафчику. Он выбрал наугад три книги и присел на кровать, чтобы внимательно ознакомиться с ними. Конечно текста он понять не мог, но в каждой было довольно много иллюстраций и фотографий.

Первая напоминала историю мира для детей. Просмотрев несколько страниц, Лейн взволнованно произнес:

«Боже, да в тебе не больше марсианского, чем во мне!»

Заметив изумление на его лице, Марсия поднялась с кровати, села возле Лейна и стала наблюдать, как тот листает страницы. Вдруг, увидев одну из фотографий, она закрыла лицо руками, и тело ее стали сотрясать безутешные рыдания.

Не понимая, что вызвало такую бурю эмоций, Лейн стал внимательно изучать фотографию. Она представляла собой панораму какой-то планеты и была сделана с большой высоты. Возможно, это ее родная планета, где живет ее народ, город, где она была каким-то образом рождена?

И он не смог сдержать слез — на него вновь нахлынуло чувство безысходного одиночества — то же чувство, которое он впервые ощутил, когда прервалась связь с товарищами, и он осознал себя единственным человеком на планете. Вероятно, это же чувствовала и Марсия.

Через некоторое время она успокоилась, улыбнулась сквозь слезы и, повинуясь порыву, поцеловала его руку и взяла два его пальца в рот.

«Возможно, это ее способ выражения дружбы, или благодарность за участие, а может быть, какая-то тонкая игра… В любом случае, это говорит о высоком развитии ее цивилизации», — подумал Лейн и прошептал:

— Бедная Марсия! Как, должно быть, ужасно остаться наедине с таким страшным и отталкивающим существом, каким я, наверное, кажусь тебе, существом, которое, того и гляди, сожрет тебя.

Он освободил свои пальцы, но, видя упрек в ее взгляде и желая сгладить свою вину, взял ее пальцы в свой рот. Странно, но это вызвало новый приступ рыданий, правда, довольно скоро выяснилось, что это были слезы радости. Лейн взял полотенце, вытер ей глаза и дал высморкаться, после чего Марсия окончательно успокоилась и нежно улыбнулась, благодаря его.

Их внимание вновь переключилось на книгу. Лейн рассматривал иллюстрации, а Марсия знаками растолковывала смысл наиболее важных из них.

Детская книга начиналась с зарождения жизни на планете. Планета эта вращалась вокруг звезды, расположенной, судя по простейшей схеме, где-то в центре Галактики. На ранних стадиях, начиная с зарождения жизни, эволюция шла тем же путем, что и на Земле. Но было нечто такое, что насторожило Лейна, особенно в рисунках примитивных форм рыб. От странице к странице становилось ясно, что эволюция порождала биологические механизмы, все сильнее отличавшиеся от земных.

Как зачарованный, проследил Лейн переход от рыб к амфибиям, затем к рептилиям, к теплокровным, но не млекопитающим существам и далее — к сгорбленным и передвигающимся на двух конечностях созданиям, похожим на обезьян, и наконец к таким, как Марсия.

Рисунки иллюстрировали различные стороны жизни этих существ — развитие земледелия, обработку металлов и многое другое. Зачастую он даже не мог понять смысла рисунков. Одним из основных отличий от земной истории являлись относительно редкие войны — рамзесы, чингис-ханы, атиллы, цезари, гитлеры, казалось, отсутствовали вовсе.

Но присутствовало нечто более значимое. Технология неуклонно развивалась, несмотря на отсутствие войн, которые на Земле были движущей силой прогресса, и этот процесс, по-видимому, шел быстрее, чем на Земле, даже принимая во внимание более раннее начало. Складывалось впечатление, что цивилизация Марсии достигла своего теперешнего уровня за относительно короткий срок. Так или иначе, сейчас она находилась, по крайней мере, на ступень выше Homo Sapiens — совершая межзвездные перелеты, ее представители должны были перемещаться в пространстве со скоростью, близкой к скорости света или даже превышающей ее.

На одной из страниц было несколько снимков Земли, сделанных, очевидно, с космического корабля с различных расстояний. Под фотографиями была изображена темная фигура — полуобезьяна-полудракон.

— Земля означает для вас именно это? — спросил Лейн, — Опасность? Не прикасаться?

Несколько страниц были заполнены фотографиями других планет, но Земля больше не встречалась. Но и увиденного было вполне достаточно.

— Почему вы держите нас под наблюдением? — допытывался Лейн. — Ведь в техническом отношении вы настолько обогнали нас, что мы для вас — сущие дикари. Чего же вы боитесь?

Глядя на лицо Марсии, он ощутил озноб — это была та же самая гримаса, с помощью которой она изображала заключенного в клетку безмозглого и жаждущего крови самца.

— Да, вы абсолютно правы, и мы не можем упрекнуть вас — ведь если вы войдете в контакт с нами, мы похитим ваши секреты, и тогда — держись, космос! — Помедлив секунду, он продолжал: — Конечно, мы все-таки достигли некоторого прогресса: за последние пятнадцать лет на Земле не было ни войн, ни революций — ООН разрешает спорные вопросы мирным путем. Но Россия и США продолжают вооружаться, и с тех пор, как я родился, они ни на шаг не приблизились к разоружению. Хотя… Знаешь, держу пари, ты никогда не видела ни землян во плоти, ни даже их изображений. А если и видела, то одетых — ведь в этой книге нет фотографий людей. Возможно ты и знала, что мы делимся на мужчин и женщин, но это ничего не значило для тебя, пока ты не увидела меня под душем, а сопоставив меня с самцом многоножки и осознав, что я — единственное существо в мире, составляющее твое общество… Все это ужаснуло тебя. Такое же чувство испытал бы, наверное, и я, окажись я на необитаемом острове в обществе тигра. Но как ты попала сюда, и что ты делаешь здесь совсем одна, живя в этих трубах среди настоящих марсиан? О, если бы ты могла поговорить со мной!

«Беседуя с тобой…» — на память ему вновь пришли строки, прочитанные в последнюю ночь на базе.

Марсия снова улыбнулась, и Лейн произнес:

— Хорошо, что ты преодолела свой страх. На самом деле я не такой уж плохой парень, а?

Она достала из шкафчика бумагу и ручку, и Лейн стал с интересом наблюдать, как быстро двигается ее рука, оставляя на листе что-то вроде комикса.

Давным-давно ее соотечественники основали базу на обратной стороне Луны, но когда ракеты с Земли начали летать в космос, пришлось уничтожить все следы пребывания на Луне и перебазироваться на Марс. Вскоре стало ясно, что земляне могут добраться и до Марса, и эта база также была ликвидирована, а новая развернута на Ганимеде.

Тем не менее, пятеро исследователей остались здесь, в примитивных домиках, чтобы продолжить изучение многоножек. Несмотря на довольно длительное наблюдение за этими существами, не было до конца ясно, за счет чего их тела выдерживают разницу давления воздуха в трубе и вне се. Казалось, еще немного, и этот секрет будет раскрыт. Поэтому пятерым ученым разрешено было остаться даже под угрозой появления землян.

Марсия родилась на Марсе и прожила здесь уже семь лет. Говоря о своем возрасте, она изобразила движение планеты по орбите и показала семь пальцев. «Примерно четырнадцать земных лет, — прикинул Лейн, — хотя соотечественники Марсии развиваются и достигают зрелости быстрее, чем люди». Впрочем, было нелегко судить, достигла ли Марсия зрелости.

Ужас исказил ее лицо, когда она рассказывала, что произошло в их лагере в ночь перед отправкой на Ганимед. Спящие члены экспедиции стали жертвами самца многоножки, вырвавшегося из клетки.

В колониях многоножек такое случалось крайне редко, но когда это все же происходило, самец уничтожал практически всю колонию, где обитал сам. Он пожирал даже корни деревьев, отчего те погибали, и в этой части трубы накапливалась углекислота. Существовал лишь один способ, каким другая колония, предупрежденная о такой трагедии, могла умертвить взбесившегося монстра — вырастить собственного самца. Неспособная двигаться самка в таких случаях сразу же погибала, но сохранялось некоторое количество яиц, из которых можно было вырастить как самку, так и ее «супруга». Далее специально отбирались особи, которые должны были отвлекать на себя внимание самца, пока остальные спасаются бегством. При удаче появлялся шанс, что два самца уничтожат друг друга: победитель будет ослаблен настолько, что его смогут добить рядовые многоножки. Что и говорить, такой путь был рискованным, но в подобной ситуации, пожалуй, единственно возможным.

Лейн задумался о том, как все в природе продуманно — самец, единственный естественный враг многоножек, является в то же время естественным регулятором их численности. Не будь у него такого зверского характера, многоножки заполонили бы собой все жизненное пространство, израсходовали бы всю пищу и воздух. Парадоксально, но бешеный самец спасал марсиан от вымирания.

Лейн спросил, как самцу удалось, несмотря на дверь, проникнуть в комнату, где жили ученые. Марсия пояснила, что дверь обычно запиралась, только когда многоножки бодрствовали или когда все ученые спали. В тот злополучный день один из товарищей Марсии открыл дверь, отправившись за яйцами в камеру самки. Вероятно, именно тогда самец вырвался из клетки и убил ученого на месте. Затем, учинив побоище среди сонных многоножек, он выбрался в туннель и увидел свет из открытой двери комнаты…

Двое были убиты сразу, не успев даже проснуться. Еще один напал на зверя, отвлекая его внимание от Марсии, которая, почти обезумев от страха, все же не поддалась панике и не побежала сломя голову куда глаза глядят, но, мгновенно оценив ситуацию, бросилась за оружием. «Хотелось бы мне найти это оружие», — подумал Лейн. Она уже открыла дверь оружейной комнаты, когда монстр настиг ее и вцепился ей в ногу. Испытывая невыносимую боль — клюв самца глубоко проник в се тело, порвав мускулы и кровеносные сосуды — она из последних сил нащупала оружие и направила его на чудовище. Оружие сделало свое дело — самец повалился на пол, но так и не раскрыл клюва, мертвой хваткой впившегося в ее бедро чуть выше колена.

Здесь Лейн не удержался и прервал рассказ, спросив, как выглядит оружие и каков принцип его действия, однако Марсия проигнорировала вопрос, сделав вид, что не понимает, хотя, конечно, просто не хотела отвечать. Лейн не стал настаивать. Разве можно было винить ее за это? Она была бы последней идиоткой, если бы наивно рассказала все первому встречному человеку. Даже почти не зная его лично, она имела представление о роде людском, к которому он принадлежал, о том, чего можно ожидать от людей. Удивительно еще, как она не оставила его погибать в трясине и потом разделила с ним хлеб и вино.

Может быть, она сделала это, посчитав, что любая компания лучше полного одиночества. Или в морально-этическом плане она была выше большинства землян и не могла вынести мысли, что оставит в беде ближнего, даже если тот — дикарь. Но не исключено, что у нее были совсем иные цели — сделать из него пленника, например.

Тем временем Марсия продолжала свой «рассказ».

Она потеряла сознание, а когда пришла в себя, то обнаружила, что самец тоже начал шевелиться. И тут уже она его прикончила.

«Еще крупица информации, — подумал Лейн. — Убойную силу этого оружия можно регулировать».

Освободившись от клюва самца, Марсия дотащилась до аптечки и стала лечиться. Через два дня она уже смогла подняться на ноги и ходить, прихрамывая. Шрамы на ноге стали постепенно исчезать.

«Они опередили нас и в медицине, да и во всем остальном, наверное. Если верить ей, мышцы ноги были разорваны, но срослись буквально за один день».

Марсия объяснила, что восстановление тела требует большого количества энергии, а значит — усиленного питания.

К тому времени тела ее убитых товарищей начали разлагаться, и Марсия нашла в себе силы расчленить их и спустить в щель конвертора. При упоминании об этом слезы вновь выступили у нее в глазах.

Лейн хотел спросить, почему она не похоронила тела, но передумал. Возможно, это не принято в ее мире, а вероятнее всего, она просто хотела уничтожить следы пребывания группы на Марсе до того, как сюда явятся земляне.

Лейн спросил, почему сбежавший самец не спал — ведь тот, которого они наблюдали в клетке, спал, как и его сородичи. Спали и охранники самки, в полной уверенности, что та в безопасности.

Марсия пояснила, что самец засыпает, только когда устанет, независимо от времени суток, а вырвавшись из клетки, уснет лишь тогда, когда устанет убивать и пожирать. Отдохнув, животное снова начинает беситься, пока не устанет вновь.

«Да, — понял Лейн. — Это объясняет происхождение области мертвых цимбрелл на трубах. А другая колония многоножек создала на опустошенной площади новый сад, высадив молодые растения».

Но почему ни он, ни другие из его группы в течение шести дней ни разу не видели многоножек на поверхности планеты? Ведь в каждой колонии должно быть хотя бы по одной шлюзовой камере для выхода на поверхность. А таких колоний в этих трубах по меньшей мере пятнадцать. Возможно, собиратели листьев просто опасались слишком часто выбираться наружу. Осматривая растения, Лейн не заметил ни сорванных листьев, ни следов обрыва, а это значило, что они обрезались довольно давно, и лишь теперь пришло время сбора нового урожая. Если бы вездеходы не уехали, а подождали несколько дней, то увидели бы на поверхности многоножек и могли бы проследить за ними. Тогда все было бы по-другому.

Были у Лейна и другие вопросы.

Где корабль, который должен был доставить Марсию и других исследователей на Ганимед? Находится ли он на Марсе или должен вскоре прилететь? Как связаться с базой на Ганимеде? По радио? Или как-то иначе, неизвестным для землян способом?

«Голубые шары! — вспомнил Лейн. — Может быть, они переносят информацию?»

Но получить ответы на эти и другие вопросы он решил после того, как отдохнет, хотя бы немного. Он буквально валился с ног от усталости и, упав на кровать, тут же заснул, а когда через силу проснулся, все его мускулы ныли и во рту было сухо, как в марсианской пустыне. Поднявшись, он увидел Марсию, она возвращалась из туннеля с ведром яиц. Она вновь ходила в питомник, а это означало, что он проспал довольно долго.

Слегка пошатываясь, Лейн направился в душ. Когда через пару минут он вернулся заметно посвежевшим, завтрак уже ждал его на столе.

Марсия вновь совершила ритуал единения, после чего они поели. Горячий суп был неплох, но все-таки не так хорош, как земной. За ним последовал салат из стеблей злаков и консервированные фрукты, которые, должно быть, обладали тонизирующим эффектом, поскольку Лейн окончательно проснулся. Пока Марсия убирала посуду, он делал зарядку, прокручивая при этом в голове различные варианты дальнейших действий.

Долг повелевал ему вернуться на базу и доложить о происшедшем. Какое донесение пошлет он на орбитальный корабль? Его сообщение немедленно передадут на Землю, и вся планета будет в шоке. Лейн принял решение взять Марсию с собой на Землю. Только вот… как она к этому отнесется? Что, если станет сопротивляться?

И тут, на середине упражнения, его осенила догадка. Какой же он идиот! Должно быть, он слишком устал, раз не понял элементарной вещи: если Марсия рассказала, что их база находится на Ганимеде, значит, она ни за что не позволит сообщить об этом на орбитальный корабль. Такой информацией она могла поделиться, только если была на сто процентов уверена в том, что ему все равно не удастся ни с кем связаться. Следовательно, ее корабль уже в пути и скоро будет на Марсе.

Что ж, если так, он захватит на Землю и корабль. А если ему суждено при этом погибнуть… такова, значит, его судьба.

Если бы Лейну недоставало решимости, он бы не попал в состав первой экспедиции на Марс. Решение было принято — он выполнит свой долг, пусть даже при этом придется перебороть свою симпатию к Марсии и даже причинить ей вред.

Он свяжет ее, упакует их скафандры и несколько небольших вещей, которые можно будет исследовать на Земле, затем заставит ее идти по трубе до самой базы землян. Там, переодевшись в скафандры, они выберутся на поверхность и отправятся к модулю. А потом с максимальной скоростью полетят к орбитальному кораблю. Эта часть плана была наиболее рискованной — пилотировать ракету одному чрезвычайно трудно. Но теоретически возможно, а значит, это будет сделано.

Лейн сжал зубы и напряг мускулы, подавляя дрожь. Мысль о том, что придется так отплатить Марсии за ее гостеприимство, была неприятна. До сих пор она была очень добра, правда, возможно, не из чистого альтруизма. Не исключено, что она с самого начала что-то замышляла против него.

В одном из шкафчиков лежала эластичная веревка — та самая, при помощи которой Марсия вытащила его из трясины. Открыв шкафчик, Лейн достал ее.

Марсия стояла в центре комнаты и наблюдала за ним, поглаживая голову голубоглазого червя, обвившегося вокруг ее шеи. Лейн надеялся, что она не сдвинется с места, пока он не приблизится к ней. Было очевидно, что при ней нет никакого оружия, кроме ее любимца — с тех пор, как она сняла скафандр, на ней так ничего и не было.

Видя приближающегося Лейна, Марсия вопросительно посмотрела на него, недоумевая, что он собирается делать с веревкой. Он попытался беззаботно улыбнуться, но улыбка вышла никудышной.

Более того, он почувствовал тошноту. Мгновением позже это чувство стало почти невыносимым. Марсия громко произнесла какое-то слово и… Лейну показалось, что оно ударило его в низ живота. Ему стало совсем дурно, рот наполнился слюной и он, отбросив веревку, едва успел добраться до душа, где желудок его изверг на пол полупереваренную пищу.

Спустя минут десять желудок совершенно опустошился, и Лейну полегчало. Он попробовал добрести до постели, но ноги не слушались, и Марсии пришлось помочь ему.

Он мысленно выругался. Сблевать от чужой пищи, да еще в такой ответственный момент! Удача явно изменила ему.

Конечно, если все это было простым совпадением. Странно, ведь до этого злополучного мгновения его организм спокойно принимал эту самую пищу. Было что-то необычное в том, как она произнесла это слово. Какая-то непреодолимая сила… Может быть, она внедрила в его сознание реакцию на это слово? При определенных условиях гипноз может бить посильнее пистолета.

Хотя вряд ли тут дело в гипнозе. Возможно ли так легко загипнотизировать его, знавшего всего несколько слов на ее языке? Язык? Слова? Но разве они необходимы? Лейн знал кое-что о гипнозе и понимал, что он вполне мог быть причиной такой реакции желудка, особенно, если допустить присутствие в пище какого-нибудь наркотика.

Но так или иначе, сейчас он лежал, распластавшись на спине.

Но день прошел все-таки не зря. Он выучил более двадцати слов, просмотрел книги и множество картинок, которые нарисовала Марсия, и сделал еще одно небольшое открытие — то, во что он спрыгнул с трубы, и в чем едва не утонул, было… супом. Субстанция, в которую были высажены молодые цимбреллы, была зооглоком — клейкой кашей из простейших растений и примитивных животных форм, питающихся этими растениями. Тепло от множества живых организмов, поглощающих воду, удерживало садовую грязь в полужидком состоянии и предохраняло нежные ростки цимбрелл от замерзания зимними морозными ночами, когда температура опускалась до минус сорока градусов по Фаренгейту. Подросшие деревца пересаживались на трубу вместо погибших, а зооглок возвращался в канал трубы, где его частично съедали, частично фильтровали реактивные рыбы, перекачивающие воду из полярных широт в экваториальные.

К концу дня Лейн вновь попробовал этот суп и даже смог пропихнуть его в желудок, а чуть позже съел и немного салата.

— Я могу ошибаться, Марсия, — сказал он, — но мне кажется, между нашими мирами возможно взаимопонимание и хорошие отношения. Погляди на нас — если бы ты была настоящей женщиной, я бы полюбил тебя. Правда, в любой момент ты можешь заставить меня почувствовать мучительную тошноту, но делаешь ты это не по злому умыслу, а из самосохранения. И сейчас ты заботишься обо мне, о своем враге. Ты даже любишь этого врага, хотя и не можешь объяснить мне это.

Конечно, Марсия не могла понять его. Однако она что-то ответила на своем языке, и Лейну показалось, что в ее голосе прозвучала ответная симпатия, и в голову пришла мысль, что он и Марсия — послы, несущие мир своим цивилизациям. Ведь оба они — цивилизованные существа, мирные и искренне религиозные по своей сути. В конце концов, должно же быть братство всех разумных существ в масштабе всей Вселенной и…

Тяжесть в мочевом пузыре разбудила его. Открыв глаза, Лейн обнаружил, что стены и потолок пришли в движение, то удаляясь, то приближаясь. Огромным напряжением воли ему удалось сфокусировать блуждающий взгляд на руке с часами, специально предназначенными для отсчета длинных марсианских суток. Сейчас они показывали ровно полночь.

Лейн встал на ноги, осознавая, что одурманен наркотиком. Вероятно, по замыслу Марсии, он должен был еще спать. Так бы оно и было, не будь резь в мочевом пузыре такой сильной. Если удастся найти что-нибудь нейтрализующее наркотик, он-таки выполнит свой план. Но сначала нужно обязательно посетить туалет.

Сделав это, он подкрался к Марсии. Та неподвижно лежала на спине с широко раскрытым ртом; ее раскинутые руки свисали по бокам кровати.

Вдруг его глаза уловили какой-то мимолетный блик, словно драгоценный камень блеснул у нее во рту. Лейн склонился над ней и, присмотревшись, в ужасе отшатнулся — меж зубов виднелась голова. Он протянул руку, чтобы вырвать существо, но так и замер в этой позе, узнав крошечные припухшие губки и голубые глазки. Это был червь. Существо не свернулось кольцами в ее рту — его тело исчезало в глотке.

Сначала Лейн решил, что она мертва, но, приглядевшись, заметил, что грудная клетка поднимается и опускается, и Марсия не испытывает затруднений с дыханием. Заставив себя приблизиться, он поднес руку к ее губам — при этом мышцы живота и шеи напряглись, а пальцы ощутили дуновение теплого воздуха. Слышалось легкое посвистывание. Марсия дышала через это существо!

— Боже! — хрипло произнес Лейн и тихонько потряс ее за плечо. Он не стал дотрагиваться до червя, боясь причинить ей вред. Лейн был так шокирован, что даже забыл о своих планах, хотя вполне мог бы воспользоваться преимуществом внезапности. Марсия открыла веки и бессмысленно вытаращила глаза.

— Попробуй осторожно удалить это, — сказал он успокаивающим тоном, указывая на червя.

Марсия задрожала. Веки ее вновь прикрылись, шея выгнулась назад, лицо исказилось. Что выражала эта гримаса — боль или что-то иное?

— Что это такое… эта тварь? — спросил он. — Симбионт? Паразит?

Она села на кровати и протянула к Лейну руки. Он крепко сжал их, повторяя: «Что это?» Марсия стала притягивать его к себе, одновременно приближая к нему свое лицо. Из ее открытого рта высунулся червь, пытаясь своей головкой достать лица Лейна. Крошечные губки существа сложились колечком.

Лейн отдернул руки и отпрянул назад. Это было чисто рефлекторное движение, вызванное внезапным страхом. Он не хотел этого, но не смог справиться с собой. Марсия проснулась, на этот раз окончательно. Червь высунулся на всю свою длину, выскользнул из ее рта и кучкой упал к ее ногам. Прежде чем свернуться кольцами, как змея, он немного повозился, голова его при этом покоилась на бедре Марсии, а глаза уставились на Лейна.

Сомнений больше не осталось — Марсия выглядела разочарованной и расстроенной. Сердце Лейна бешено колотилось, воздуха не хватало, колени подогнулись. Он присел позади Марсии, немного отодвинувшись, чтобы червь не мог дотянуться до него, но она жестом велела ему вернуться на свою кровать и продолжать спать.

«Она ведет себя так, словно не произошло ничего особенного», — подумал Лейн. Понимая, что все равно не сможет заснуть, не получив разъяснений и не удовлетворив любопытства, он взял со столика у кровати бумагу и ручку и сделал выразительный жест. Марсия, пожав плечами, стала рисовать, а Лейн — наблюдать из-за ее плеча.

Рассказ занял пять листов бумаги. Когда Лейн осознал смысл нарисованного, глаза его округлились.

Марсия все же была женщиной — в том смысле, что заботилась о яйцах, а иногда — о младенцах, находящихся в ее утробе. А этот червь… Он не укладывался ни в какие рамки, не подходил ни под одну из известных категорий.

Это была личинка. Это был фаллос. И в то же время — ее отпрыск, ее плоть и кровь. Но не ее гены. Она родила его, но не была его настоящей матерью. Она даже не была одной из его матерей.

Головокружение и дурнота, которые он ощутил, не были только результатом его плохого самочувствия. События развивались слишком стремительно. Мозг его лихорадочно работал, пытаясь как-то систематизировать и осмыслить новые сведения, но никак не мог сосредоточиться — мысли перескакивали с одного на другое, ни на чем не задерживаясь.

«Нет причин удивляться, — успокаивал он себя. — В конце концов, деление животных на два пола — лишь один из способов воспроизведения, опробованный на Земле. В мире Марсии природа… Бог предпочел иной способ воспроизведения для высокоразвитых животных, и только Он ведает, сколько существует других способов во множестве миров по всей Вселенной».

И все-таки Лейн был растерян.

«Этот червь… нет, эта личинка… нет, этот зародыш, вылупившийся из яйца его вторичной матери… Хорошо, назовем его раз и навсегда личинкой, так как потом с ней может произойти метаморфоз. Эта личинка так и будет пребывать в своей теперешней форме, пока Марсия не найдет другого взрослого ээлтау. И если при этом они оба почувствуют влечение друг к другу…»

Далее, судя по рисункам, она и ее друг, или любовник, будут лежать вместе, совсем как земные влюбленные, говорить друг другу нежные и возбуждающие слова. Как и земные мужчина и женщина, они будут ласкать и целовать друг друга, хотя на Земле вряд ли уместно назвать возлюбленного Большим Ртом. А затем к ним присоединится третий, чтобы создать необходимый, желанный, возвышенный и вечный треугольник.

Личинка, слепо повинуясь своим инстинктам, и побуждаемая ими обоими, поднимется и погрузит свой хвост в глотку одного из ээлтау. При этом в глотке открывается сфинктер, позволяя поглотить практически все тело личинки. Дотронувшись кончиком хвоста до яичника своего обладателя, личинка, как электрический угорь, произведет слабый электрический разряд, который приведет влюбленного в состояние экстаза, одновременно давая его нервной системе мощный электрохимический стимул. В ответ на это яичник сформирует яйцо, размером не больше точки от шариковой ручки, которое исчезнет в отверстии на кончике хвоста личинки и начнет свой путь по каналу к центру ее тела, подгоняемое колебанием ресничек и сокращением мускулов.

Потом личинка выскользнет изо рта одного влюбленного и заберется в рог второго, чтобы повторить процесс. Удастся ли личинке захватить яйцо, зависит от того, насколько готов яичник к выделению яйца. Если процесс протекает успешно, яйца, сформированные обоими влюбленными начинают двигаться навстречу друг другу по каналу личинки, доходя до центра се тела, но не сливаясь сразу. Там, как в инкубаторе, уже может содержаться какое-то количество пар яиц, причем не обязательно от тех же доноров.

В один прекрасный день, когда таких пар наберется от двадцати до сорока, таинственный химизм клеток сообщит организму личинки, что яиц набралось достаточно. В результате организм выделяет гормоны, и начинается метаморфоз. Личинка интенсивно распухает, а заботливый родитель сразу же помещает ее в теплое место и начинает обильно вскармливать отрыгнутой пищей и сахарной водой.

На глазах личинка станет короче и толще, хвост ее сократится. Широко отстоящие друг от друга в стадии личинки хрящевые кольца сблизятся, сожмутся и затвердеют, формируя позвоночник, ребра и плечи. Появятся руки и ноги, которые, вытягиваясь, приобретут человеческую форму. Пройдет месяцев шесть, и в детской кроватке будет лежать создание, очень напоминающее ребенка Homo Sapiens.

Наступление зрелости знаменуется не менее диковинными процессами: под действием гормонов происходит слияние яиц из самой первой пары, дремавших в юном организме около четырнадцати лет. Они проникают друг в друга, хроматин одного реагирует с хроматином другого, и из двух яиц рождается существо около четырех футов длиной. Затем наступает тошнота и рвота, и вскоре наружу почти безболезненно выходит генетически совершенно новое существо — червь.

Это одновременно и предмет гордости, и фаллос, способный вызвать любовный экстаз. Он может втягивать в свое тело яйца взрослых любовников, претерпевая далее метаморфоз и становясь младенцем, затем ребенком и, наконец, взрослым ээлтау.

И так далее…

Лейн, пошатываясь, направился к своей кровати, сел, склонил голову и прошептал:

— Выходит, в личинке, которую вынашивает Марсия, нет ни одного ее собственного гена. Марсия для нее всего лишь хозяйка, но если найдет любовника, то сможет привнести и свою наследственность в последующие поколения. Когда эта личинка превратится во взрослого ээлтау, она выносит настоящего ребенка Марсии.

Он в отчаянии воздел руки.

«Но как ээлтау считают свои поколения? Как прослеживают линию своих предков? Или у них это не принято вовсе? Может быть, проще считать свою вторичную мать, свою хозяйку, настоящей матерью? Ведь муки родов достаются ей. И что представляет собой генетический код, создающий эти существа? Наверное, он не слишком сильно отличается от человеческого. Для этого нет никаких причин. А кто отвечает за развитие личинки и ребенка? Его псевдомать? Или это вменяется в обязанность любовнику? А как обстоят дела с отношениями собственности и правами наследования? А…»

Он беспомощно посмотрел на Марсию. Та ответила ему спокойным взглядом, ласково поглаживая головку личинки.

Лейн, покачав головой, произнес:

— Я был неправ. Ээлтау и земляне не смогут найти общего языка. Люди будут реагировать на вас, как на отвратительных чудовищ. В людях проснутся их глубинные предрассудки, будут осквернены их вековые нравственные табу. Они не научатся ни жить с вами, ни даже считать вас отдаленным подобием людей. Ладно, допустим, что научатся. Разве ты не была шокирована, увидев меня без одежды? Не является ли такая реакция отчасти ответом на вопрос, почему вы не хотите вступать в контакт с нами?

Марсия встала, оставив личинку, подошла к Лейну и поцеловала кончики его пальцев. Он, поборов отвращение, тоже взял ее пальцы, поцеловал их и мягко сказал:

— Да… Отдельные личности могут научиться уважать друг друга… и даже полюбить. Но вместе они образуют массу, толпу.

Лейн снова лег в кровать. Дрожь, подавленная возбуждением, пришла вновь, а с ней и сонная одурь. Он больше не мог бороться со сном.

— Прекрасная, благородная беседа! — прошептал он. — Но она ничего не даст. Ээлтау не считают возможным общаться с нами. Да и неизвестно еще, стерпим ли мы их. А что случится, когда и мы научимся совершать межзвездные перелеты? Война? Нет, они не позволят нам достигнуть такого уровня развития, уничтожат задолго до этого. В конце концов, одна кобальтовая бомба…

Он вновь посмотрел на Марсию, на ее не совсем человеческое, но по-своему прекрасное лицо, на гладкую кожу груди без сосков, на живот без пупка и лобка, на промежность… Она явилась из чуждого, недоступного воображению мира, преодолев жуткие расстояния. Но в ней совсем мало жуткого, зато много теплого, щедрого, дружеского и привлекательного.

Как будто оба они ждали поворота какого-то таинственного ключа, и этот ключ был, наконец, повернут. И в который раз в голову Лейну пришли строки, прочитанные в последнюю ночь на базе.

— Беседуя с тобой… — громко произнес он, отвернулся от Марсии и ударил кулаком по кровати. — Великий Боже, почему не может быть иначе?!

Какое-то время Лейн лежал, вжавшись лицом в матрас, пока не почувствовал, что усталость, обволакивающая мозг, исчезла, а тело словно вынырнуло из какого-то резервуара. Он сел, улыбнулся Марсии и поманил ее к себе.

Когда ока медленно поднялась и направилась к нему, Лейн попросил ее захватить с собой и личинку. Сначала она недоумевала, но понемногу выражение ее лица прояснилось, уступив место пониманию.

Когда Марсия приближалась, Лейну показалось даже, что она покачивает бедрами, как земная женщина, хотя он и осознавал, что это всего лишь шутки разыгравшегося воображения.

Она стояла перед ним с закрытыми глазами, позволяя целовать себя в губы. На несколько секунд он даже усомнился в правильности того, что намеревался совершить — так женственно, влюбленно, и так по-детски доверчиво она выглядела.

«Нет, скорее, оно», — подумал Лейн.

— Во имя Земли! — воскликнул он и сдавил пальцами ее шею.

Она сразу обмякла, падая на него, и ее лицо скользнуло по его груди. Лейн подхватил ее подмышки и уложил на кровать лицом вниз. Личинка, выпавшая из рук, корчилась на полу, словно от боли.

Боясь, что Марсия снова применит свою парализующую силу и он уже будет ни на что не способен, Лейн в ярости схватил личинку и взмахнул ею, как хлыстом. Когда голова личинки ударилась об пол, раздался треск, и кровь брызнула из ее глаз и рта. Наступив пяткой ей на голову, Лейн продолжал давить, пока та не превратилась в бесформенную кровавую массу.

Не дожидаясь, пока Марсия придет в себя и вновь вызовет у него тошноту каким-нибудь словом, он быстро подбежал к шкафчику, выхватил оттуда веревку и узкое полотенце, связал ей руки за спиной и вставил в рот кляп.

— Ну что, сука?! — Он задыхался от бешенства. — Теперь посмотрим, кто кого! Ты сама заставила меня сделать это, ты заслужила это! И твой выродок тоже заслужил смерть!

Он принялся торопливо собирать вещи, и через пятнадцать минут уже упаковал в два узла скафандры, шлемы, пищу и баллоны с воздухом. Поискав оружие, о котором упоминала Марсия, он нашел нечто похожее — рукоятка удобно лежала в его руке, диск, скорее всего, служил регулятором интенсивности поражения, а груша, насаженная на конец этого устройства, вполне могла испускать парализующее и несущее смерть излучение. Конечно, Лейн мог и ошибаться; возможно, этот предмет использовался совсем для иных целей.

Марсия очнулась. Она сидела на краю кровати с поникшими плечами и опущенной головой, слезы бежали по щекам, пропитывая полотенце, торчащее изо рта. Глаза ее округлились, когда она увидела раздавленного червя возле своих ног.

Грубо схватив Марсию за плечи, Лейн поставил ее на ноги и встряхнул. Она бросила на него взгляд, полный ужаса, и Лейн вдруг ощутил, как к горлу подступает тошнота — тошнота, вызванная отвращением к самому себе за то, что убил личинку, вовсе не желая того, за то, что Марсия так доверчиво попалась в примитивную ловушку, а он так жестоко обошелся с ней, о чем теперь жалел, и наконец за то, что несмотря ни на что страстно хотел предаться этому акту любви.

«Да, — подумал он. — Именно „предаться“. В этом слове есть что-то преступное».

Марсия повернулась кругом, чуть не потеряв равновесие из-за связанных рук. Лицо ее дергалось, из-под кляпа рвались звуки.

— Заткнись! — взвыл Лейн, вновь встряхивая ее.

Марсия вырвалась и упала, едва не ударившись лицом, но он сразу же подхватил ее и поставил на ноги, отметив, что колени ее ободраны. Вид крови не смягчил его, а разъярил еще сильнее.

— Веди себя тихо, или будет хуже! — прорычал он.

Марсия бросила на него вопросительный взгляд, издала странный сдавленный звук, и вдруг голова ее откинулась назад, а лицо стало наливаться синевой. Через несколько мгновений она тяжело рухнула на пол.

Перепуганный Лейн перевернул ее — она была почти мертва. Вытащив кляп, он заглянул в ее рот и обнаружил, что Марсия проглотила язык, пытаясь убить себя. Лейн попытался извлечь язык из глотки, захватив его корень. Тот выскальзывал, как живой, не слушаясь его, но, в конце концов, усилия Лейна увенчались успехом.

Убедившись, что она приходит в себя, он вновь сунул кляп ей в рот, но, уже завязывая узел на ее затылке, остановился. А если это произойдет снова? С другой стороны, если позволить ей говорить, она произнесет слово, вызывающее мучительную тошноту. Но если оставить кляп, она вновь проглотит язык. Он может спасать ее раз за разом, но в конце концов ее попытка удастся, и она задохнется. Единственное решение проблемы — вырвать язык с корнем. Тогда она не сможет ни говорить, ни убить себя. «Некоторые, наверное, так бы и поступили, но не я», — подумал Лейн, и громко сказал:

— Я не могу убить тебя, Марсия. Так что, если хочешь расстаться с жизнью — пожалуйста, но я тебе не помощник. Вставай! Я беру твой багаж… мы отправляемся!

Марсия снова посинела и осела на пол.

— Нет, на этот раз я не буду тебя спасать! — заорал Лейн, но тут же поймал себя на том, что отчаянно пытается развязать узел.

Вдруг его осенило. «Идиот! Тупица! Нужно применить ее же оружие». И когда сознание вновь стало возвращаться к ней, Лейн выстрелил, предварительно поставив регулятор на парализующее действие. Это означало, что до ближайшего выхода к базовому лагерю — около тридцати миль по трубе — придется нести не только снаряжение, но и ее. Но он должен сделать это! Нужно только соорудить что-то вроде упряжки, и тогда ничто его не остановит, а Земля…

В это мгновение до него донеслись подозрительные звуки, и он, оглянувшись, увидел двух ээлтау в скафандрах. Потом из туннеля показался еще один. У всех в руках было оружие с грушевидным наконечником. Лейн в панике схватился за свое оружие, левой рукой повернул регулятор, надеясь, что установил максимальную силу поражения, наставил грушу на чужаков…

Очнувшись, он обнаружил, что лежит на спине, одетый в свой скафандр, но без шлема, связанный ремнем. Тело не слушалось его, но голову можно было повернуть. Окинув взглядом комнату, Лейн увидел множество ээлтау. Тот, кто парализовал Лейна, прежде чем он сам смог использовать оружие, стоял совсем рядом. Он говорил на английском с легким акцентом:

— Успокойтесь, мистер Лейн. Вам предстоит долгое путешествие. Когда мы окажемся на нашем корабле, вам будет удобнее.

Лейн открыл рот, чтобы спросить, откуда им известно его имя, но понял, что они, должно быть, прочитали записи в вахтенном журнале на базе. Неудивительно было и то, что некоторые ээлтау владели земными языками — ведь они долгое время ловили земные радио- и телепередачи.

К капитану обратилась Марсия. Ее лицо было мокрым от слез. Переводчик обратился к Лейну:

— Марсийа просит объяснить ей, за что вы убили ее… ребенка. Она не понимает, почему вы это сделали.

— Я не могу ответить… я сам не знаю, — проговорил Лейн.

Голова его была легкой, словно воздушный шар, наполненный водородом. Комната медленно плыла перед глазами.

— Тогда я отвечу ей за вас, — сказал переводчик. — Скажу, что такова природа зверя.

— Неправда! — воскликнул Лейн. — Я не зверь! Я не хотел делать этого. Но я не мог принять ее любви и в то же время остаться человеком. Не разновидностью человека, а…

— Марсийа просит простить вас за убийство ее ребенка, но сделать так, чтобы отныне вы были неспособны делать такое. Она прощает вас, хоть и потрясена смертью ребенка, и надеется, что придет время, когда вы сможете считать ее… сестрой. Она уверена, что в вас есть что-то хорошее.

Пока на него надевали шлем, Лейн стоял, стиснув зубы и прикусив кончик языка. Он изо всех сил старался не заговорить, потому что тогда он стал бы причитать и причитать… Он почувствовал, словно что-то внедряется в него, разрушает его скорлупу, затем вырастает в нечто, напоминающее червя, и пожирает его. И Лейн не знал, что будет, когда оно сожрет его.

Оседлав пурпурненькие

(пер. с англ. С. Монахова и А. Молокина)

«Если бы Жюль Верн мог заглянуть в будущее, скажем, в 1966 год, он бы выскочил из своих брюк. А если в 2166 год? О…»

(Из неопубликованных рукописей дедушки Виннегана «Как я дожимал Дядюшку Сэма, и другие высказывания».)

Петух, который прокукарекал слишком рано

Великаны Ан и Саб в поте лица своего зарабатывают ему на хлеб.

Оторванные куски медленно поднимаются сквозь дурман сна. Огромный пресс давит неиссякаемые виноградины для демонического причастия.

Он, словно Симон-рыбарь, удит в своей душе — ведерке для Левиафана.

Он стонет, наполовину просыпается, поворачивается — внутренний пот образует океаны — и снова стонет. Ан и Саб, упираясь, вертят каменные колеса и бормочут: «Уф, ух, тьфу». Глаза у них ярко-оранжевые, словно у кота в чулане, зубы — округлые белые цифры черной арифметики.

Ан и Саб — два Симона-рыбаря — основательно мешают метафоры, сами того не сознавая.

Навозная куча и петушиное яйцо — и вверх взлетает василиск, громко кричит, а потом — еще дважды в кровавом потоке восхода:

— Я восстал и готов к битве!

Клич несется дальше и дальше, пока притяжение и расстояние не пригибают его к земле, словно веточку плакучей ивы или тростинку. Одноглазая рыжая морда заглядывает в постель, лишенная подбородка челюсть ложится на край. Затем тело разбухает, и она скользит в сторону и вниз. Одноглазо поглядывая туда и сюда, она обнюхивает пол и поспешает к двери; нерадивые стражи оставили ее открытой.

Громкий ослиный крик, прозвучавший с середины комнаты, заставляет ее повернуть назад. Это кричит трехногий осел, Валаиамов мольберт. На мольберте «холст» — овальный плоский кусок светящегося пластика, особым образом подготовленный; холст семи футов высотой и восемнадцати дюймов толщиной. Внутри картины — фрагмент, который завтра надо закончить.

Это в равной степени и скульптура, и картина. Фигуры образуют горельеф, закругляются, располагаются ближе к задней плоскости пластика. Они поблескивают в падающем на них свете и в свечении самого «холста». Такое впечатление, что свет заставляет фигуры то проявляться, то меркнуть; делает их на время сочнее, а затем тусклее. Свет бледно-красный. Это цвет утренней зари, цвет крови, смешанной со слезами.

Это вещь из «Серии о Псе»: «Постулаты Пса», «Воздушная схватка Псов», «Дни Пса», «Солнечный Пес», «Перевернутый Пес», «Пес в развалинах», «Пес собирает ягоды», «Вцепившийся Пес», «Лежащий Песик», «Пес в правом углу» и «Импровизация на тему о Псе».

Сократ, Бен Джонсон, Челлини, Сведенборг, Ли По и Гайавата шумят в «Таверне Русалки». Дедал смотрит-смотрит в окно на вершину крепостной башни Кносского дворца и протягивает ракету этому ослу, своему сыну Икару, чтобы реактивная сила помогла ему в его пресловутом полете. В углу скорчился Ог, Сын Огня. Клыком саблезубого тигра он выцарапывает бизона и мамонтов на заросшей плесенью штукатурке. Барменша Афина склонилась над столом, на который ради таких дорогих гостей выставили нектар и соленые крендельки. Позади нее — Аристотель, напяливший козлиные рога. Он приподнял ей юбку и поглаживает ее сзади. Пепел от длинной сигареты, свисающей из его губ, застывших в глупой усмешке, падает ей на юбку, и та начинает дымиться. В дверях, ведущих в курительную комнату, нализавшийся Бэтмен поддастся долго подавлявшемуся желанию и пытается склонить к греху Чудо-Мальчика. В окне видно озеро, по водам которого идет человек. Тускло-зеленое сияние маячит над его головой. Позади него из воды высовывается перископ.

Пенис обвивается вокруг кисти и начинает рисовать. Кисть — это маленький цилиндр, прикрепленный одним концом к шлангу, убегающему внутрь машины, похожей на купол. Из другого торца цилиндрика высовывается сопло. Его сечение может быть уменьшено или увеличено вращением колесика на цилиндре. Краска вырывается из сопла мелкими брызгами или тонкой струйкой, ее цвет или желаемый оттенок устанавливается при помощи других колесиков на цилиндрике.

Похожий на маленький хоботок, он яростно создает новую фигуру; слой за слоем. Потом до него доносится затхлый аромат пыли, он роняет кисть, выскальзывает за дверь и… вниз, по наклонной стене большого зала, рисуя на песке безногих существ и надписи, которые можно прочитать, но невозможно понять. Кровь пульсирует в одном ритме с жерновами Ана и Саба, чтобы напитать и напоить горячекровную рептилию. Преграда, разделяющая оставшуюся неподвижной плоть и устремившееся вперед желание, пышет жаром.

Он стоит, и маленькая кобра поднимается и покачивается в соответствии с его желанием. Да не будет света! Да будет тьма, подобная его клоаке. Скорее мимо маминой комнаты, поближе к выходу. Ах-х! Тихий вздох облегчения, воздух, со свистом вырвавшийся через вертикальный, плотно сжатый рот говорит о том, что узник все-таки вырвался в Страну Желаний.

Дверь старинная — еще с замочной скважиной. Быстрее! Вверх, через замочную скважину и дальше — на улицу. Одна-единственная фигура вдалеке: молодая женщина с фосфоресцирующими серебряными волосами; она, ну, просто просит, чтобы ее догнали.

На тротуар и по улице, и обернуться вокруг ее лодыжки. Она смотрит на свою ногу с удивлением, а потом со страхом. Он это любит; слишком быстрая капитуляция — это неинтересно. Все-таки в навозной куче нашлась жемчужина.

Вверх, вокруг ее ноги, нежной, словно ухо котенка, кругом, еще раз кругом, скользит в долину паха. Он ласкается к нежным завиткам волос, а потом, испытывая танталовы муки, минует чуть заметную выпуклость живота, шепнув «хелло» в рупор пупка, чуть нажимает на него, чтобы, оттолкнувшись, заскользить по винтовой линии вверх, вокруг тонкой талии и быстренько сорвать робкий поцелуй с каждого соска. Теперь — вниз: надо организовать восхождение на венерин бугор и водрузить на нем свое знамя.

О, упоительное табу, священная преграда! Там, внутри, ребенок, его предусмотрительно начала формировать эктоплазма. Падение, прорыв и начинается содрогание плоти, торопящейся подтолкнуть счастливого микро-Моби Дика, обгоняющего миллионы и миллионы своих братьев, выживших в борьбе.

Хриплые звуки наполняют комнату. Горячее дыхание холодит кончик. Он потеет. Сосульки покрывают набухший фюзеляж, и он провисает под их тяжестью; кругом клубится туман, ветер свистит в расчалках, элероны и рули высоты покрылись льдом, и он быстро теряет высоту. Выше, выше! Где-то впереди, в тумане — Венусберг. Тангейзер, уйми своих проституток, пошли сигнальную ракету. Я сорвался в пике.

Дверь в мамину комнату открыта. В овальный дверной проем втиснута огромная жаба. Ее горлышко вздымается и опадает, словно кузнечные мехи; беззубый рот широко открыт. Хайло! Раздвоенный язык вылетает изо рта и пытается вырваться. По телу проходит дрожь протеста. Две волосатые лапы сгибаются и завязывают бьющееся, сопротивляющееся тельце в узел.

Женщина идет дальше. Подожди меня! Поток с ревом рвется наружу, разбивается внутри узла, устремляется назад, прилив схлестывается с отливом. Поток слишком велик, а наружу только один путь. Мускулы толчками сокращаются, стена воды опадает. Ни Ноева Ковчега, ни оливковой ветви; он обновляется, разлетаясь на миллионы сверкающих извивающихся метеоров, на золотые крупинки в промывочном лотке бытия.

Королевство бедра позади. Пах и живот скрываются за затхлой броней, и он остается один — холодный, мокрый и дрожащий.

«Выдается патент господа бога на восход»

…это говорится вокскопером мелофона, программа «Кофе с Авророй», канал 69Б. Строка идет в течение информации о пятидесятом Ежегодном Фестивале-Конкурсе в Центре народного творчества, Беверли-хиллз, четырнадцатый уровень. Говорится это Омаром Вакхом Руником, говорится экспромтом, если не принимать во внимание наметки, сделанные предыдущим вечером в малоизвестной таверне «Тайная Вселенная», а это смело можно сделать, потому что Руник об этом вечере ничего не помнит. Кроме того, что он получил Первый-A лавровый венок. Венков с номерами два, три и так далее не было, классификация шла по буквам: от А до Z. Возблагодарим же Господа за нашу демократию!

Серовато-розовая семга вынырнула из водопада ночи в заводь нового дня. Восход — яростный рев солнечного буйвола, появляющегося из-за горизонта. Фотонная кровь истекающей кровью ночи, заколотой наемным убийцей — Солнцем…

…и так далее на пятидесяти строках, прерываемых возгласами восторга, хлопками, шиканьем, свистом и выкриками.

Чиб наполовину проснулся. Он сонно таращится на сужающуюся темноту, и сон бежит в туннели подсознания. Широко раскрытыми глазами он смотрит на другую реальность — сознание.

— Пусть солнце взойдет, — повторяет он за Моисеем.

И, думая о длинных бороде и рогах, — наследии Микеланджело — он вспоминает о своем прапрадедушке.

Воля, словно лом, раздвигает его веки. Он смотрит на фидо, занимающий противоположную стену и залезающий на половину потолка. Восход, паладин солнца, бросает наземь серую боевую рукавицу.

Канал 69Б, ВАШ ЛЮБИМЫЙ КАНАЛ, канал Лос-Анджелеса, несет вам рассвет… обманчивый в сущности. Фальшивый восход, нарисованный электронами, полученными в устройствах, созданных людьми.

Поднимайтесь с солнцем в сердце и песней на устах! Пусть дрожь пробегает по телу от бодрых строк Омара Руника! Видьте восход так, как видят его птицы на ветвях, как Господь видьте его!

Вокскопер тихо мурлычет стихи под тихие звуки григовской «Анитры». Старому норвежцу никогда и не снилась такая встреча, и в такое время. Молодой человек, Чайбайабос Эльгреко Виннеган, получает внутренний заряд, очищенный от черноты фонтана, бившего из нефтяных залежей подсознания.

— С осла да на скакуна, — говорит Чиб. — Да еще и на Пегаса.

Он говорит, мыслит и живет в напряженном нынешнем дне.

Чиб поднимается с постели и запихивает ее в стену. Оставить кровать в комнате смятой, словно язык старого пропойцы, значило бы нарушить эстетику помещения, уничтожить тот штришок, который подчеркивает единство целого, и создать помеху дальнейшей работе.

Комната — гигантский овоид, в углу — овоид поменьше — туалет и душевая. Он выходит оттуда словно один из богоподобных гомеровских ахейцев: массивные бедра, сильные руки, золотисто-коричневая кожа, голубые глаза, каштановая шевелюра… только бороды не хватает. Мелофон воспроизводит рев южноамериканской древесной лягушки, который он однажды слышал по каналу 122.

— Сезам, откройся!

INTER CAECOS REGNAT LUSCUS[6]

Лицо Рекса Люскуса заполняет весь фидо. Поры на нем — словно воронки на поле боя Первой Мировой войны. В левом глазу — монокль, который вынимается во время споров с искусствоведами в лекционной программе «Мне нравится Рембрандт», канал 109. Хотя его возраст и оправдывает искусственное улучшение зрения, он все равно убирает монокль.

— Inter caecos regnat luscus, — говорит он и добавляет, когда его спрашивают, а чаще всего и не дожидаясь вопроса. — Перевод: «В стране слепых и кривой — король». Вот почему я взял себе имя Рекс Люскус; то есть, Король кривых.

Ходят слухи, всячески пестуемые самим Люскусом, будто он разрешит бионикам вставить себе искусственный белковый глаз только в том случае, если встретит художника, достаточно великого для того, чтобы появилась нужда в полноценном зрении. Говорят еще, что ждать этого осталось недолго, поскольку он открыл Чайбайабоса Эльгреко Виннегана.

Люскус алчно — кстати, ругается он всегда наречиями — глядит на ближайшие и отдаленные владения Чиба. Чиб сглатывает и морщится, но не от того, что болен ангиной, а от злости.

— Золотко, — мягко говорит Люскус, — я просто хотел убедиться, что ты уже встал и помнишь, как важен этот день. Ты должен быть готов к выставке, обязан! Но теперь, когда я тебя увидел, я вдруг вспомнил, что еще не ел. Как ты насчет того, чтобы позавтракать со мной?

— Тем, чем мы обычно питаемся? — спрашивает Чиб. Он не ждет ответа. — Нет. Мне сегодня еще многое надо успеть. Сезам, закройся!

Лицо Рекса Люскуса угасает. Оно похоже на козлиную морду или, как он сам любит говорить, на лицо Пана или Фавна. У него даже уши выглядят элегантно. Ну просто душка!

— Бе-е-е! — блеет Чиб вслед изображению. — Бе! Шарлатан! Я никогда не буду плясать под твою дудку, Люскус, и не позволю тебе грести жар моими руками. Пусть даже я лишусь дотации!

Фон снова звонит! Появляется смуглое лицо Руссо Красного Ястреба. У него орлиный нос, а глаза — словно осколки темного стекла. Его широкий лоб пересекает ленточка красной материи, она стягивает прямые черные волосы, спадающие до плеч. На нем куртка из оленьей замши, шею обвивает ожерелье из крупных бусин. Он выглядит настоящим равнинным индейцем, хотя Сидящий Буйвол, Бешеный Жеребец или благороднейший Римский Нос выгнали бы его из племени пинками. Не то, чтобы они были антисемитами, просто они не могут себе позволить держать в племени жеребца, который смело лезет в улей, когда рядом пасется кобыла.

Урожденный Юлиус Эпплбаум, он стал Руссо Красным Ястребом в День Имен. Только что вернувшийся из лесов, возвращенных к первобытному состоянию, он вкушает плоды разлагающейся цивилизации.

— Ну, Чиб, как ты? Шайка интересуется, когда ты появишься?

— У вас? Я еще не завтракал, и мне еще надо сделать тысячу вещей, чтобы быть готовым к выставке. Увидимся днем!

— Ты мог бы здорово повеселиться этой ночью. Какие-то паршивые египтяне пытались подмазаться к нашим девицам, но мы размазали их по стенке.

Руссо исчезает, словно последний из краснокожих.

Чиб подумывает о завтраке как раз в тот момент, когда раздается свист интеркома. «Сезам, откройся!» Он видит комнату. Клубится дым, слишком густой и крепкий, чтобы кондиционер мог с ним справиться. В дальнем конце овоида спят на ковре маленькие сводные сестра и брат. Они заснули, играя в маму и ее друга, их рты открыты в ангельской доверчивости, они прекрасны, как могут быть прекрасны только спящие дети. Напротив их сомкнутых глаз — немигающий объектив, похожий на глаз циклопа-монголоида.

— Ну разве они не прелесть? — говорит Мама. — Крошки слишком устали, чтобы добраться до постельки.

Круглый стол. Престарелые рыцари и дамы собрались, чтобы подвергнуть последнему дознанию туза, короля, королеву и джокера. Их единственная броня — это жир, слой на слое. Мамины щеки свисают, словно знамена в безветренную погоду. Ее морщинистые груди, подрагивая, растеклись по столу, вываливаясь из выреза платья.

— Жующие коровы! — говорит он громко, глядя на жирные лица, азартные шлепки, приподнятые зады. Они удивленно поднимают брови. О чем это, черт возьми, говорит сумасшедший гений?

— Твой мальчик и в самом деле медлительный? — спрашивает один из маминых друзей, и они смеются, прихлебывая пиво.

Анджела Нинон, не желая пропустить свой черед и чувствуя, что Мама вот-вот снова переключится на распылители, мочится ей на ногу. Они смеются и над этим, а Вильгельм-Завоеватель говорит:

— Я сдаюсь.

— А я отдаюсь, — говорит Мама, и они снова визгливо смеются.

Чибу впору зареветь. Но он не плачет, хотя его с детства приучали плакать всякий раз, когда ему бывало плохо.

«Вам сразу полегчает. Поглядите на викингов, что это были за мужчины, а ведь они плакали, словно дети, когда им было плохо. Канал 202, популярная программа „Что делать матери?“»

Он не плачет. Он чувствует себя так, словно думает о любимой матери, которая умерла, но умерла очень давно. Его мама погребена под глубоким слоем плоти. Когда ему было шестнадцать, у него была любимая мать.

Потом она отказалась от него.

«В семье, где все поют, дела на лад идут»

(Из стихотворения Эдгара А. Триста, канал 88.)

«Сынок, не ругай меня. Я делаю это потому, что люблю тебя».

Жирная, жирная, жирная! Когда она только уйдет? Вниз, в бездну этого мира! Исчезая, по мере того, как распухает.

— Сынок, ты можешь спорить со мной и сейчас, и после.

— Ты отдалила меня от себя, мама. И это было правильно. Я теперь уже большой. Но у тебя нет права требовать, чтобы я захотел вернуть то, что было.

— Ты меня больше не любишь!

— Что на завтрак, мама? — говорит Чиб.

— Пора тебе перестать держать меня за повариху, Чибби, — говорит Мама. — Как ты много раз мне говорил, ты уже большой. Так что завтракай сам.

— Зачем же ты меня звала?

— Я забыла, когда открывается твоя выставка. Я хотела соснуть немножко, а уж потом идти туда.

— В два часа, мама, но тебе не надо туда ходить.

Накрашенные зеленые губы расходятся, словно гангренозная рана. Она чешет нафабренный сосок.

— Ох, мне так хочется посмотреть. Я не хочу пропустить триумф собственного сына. Как ты думаешь, тебе дадут дотацию?

— Если нет — нас ждет Египет, — отвечает он.

— Эти вонючие арабы! — говорит Вильгельм-Завоеватель.

— Это дело рук Бюро, а не арабов, — говорит Чиб. — Арабы кочевали оттого, отчего мы бы тоже стали кочевать.

Из неопубликованных рукописей дедушки:

«Кто бы мог подумать, что на Беверли-хиллз засядут антисемumы?»

— Я не хочу в Египет! — причитает мама. — Ты должен получить дотацию, Чибби! Я не хочу покидать наш тесный кружок. Я родилась и выросла здесь, на десятом уровне, и, если я уеду, все мои друзья останутся одни. Я не поеду!

— Не плачь, мама, — утешает ее Чиб, чувствуя жалость к себе. — Не плачь. Правительство не может силой заставить тебя ехать, ты же знаешь. У тебя есть права.

— Если ты думаешь остановиться на достигнутом, то поедешь, — говорит Завоеватель. — Если только Чиб не получит дотацию. А я не стал бы его винить, если бы он пальцем не пошевельнул, чтобы получить ее. Не его вина, что ты не можешь сказать «нет» Дядюшке Сэму. Ты получила свои пурпурненькие, а теперь тянешь с Чиба то, что он получает от продажи своих картин. Но тебе и этого мало. Ты транжиришь деньги быстрее, чем получаешь.

Мама со злостью кричит на Вильгельма, и они пропадают. Чиб выключает фидо. Черт с ним, с завтраком, он поест позднее. Его последняя картина для Фестиваля должна быть закончена к полудню. Он давит на клавишу, и пустая комната-овоид открывается там и тут, появляются рисовальные принадлежности, словно дары электронных богов. Зевксис хлопнулся бы в обморок, а Ван Гог был бы просто потрясен, доведись им увидеть холст, палитру и кисть, которыми пользуется Чиб.

Процесс создания картины включает в себя сплетение разнообразных форм из тысяч проволочек на различной глубине. Проволочки так тонки, что видны только через увеличительное стекло, а гнут их специальными маленькими щипчиками. Отсюда очки на носу и длинные паутинки в руках на первой стадии работы. После сотен часов медленного и кропотливого труда — любимого — все проволочки поставлены на место.

Чиб снимает очки, чтобы оценить результат. Затем он берет краскораспылитель, чтобы покрыть проволочки красками желаемых цветов и оттенков. Краска сохнет всего несколько минут. Чиб подключает холст к источнику питания и нажимает кнопку, пропуская через проволочки слабый ток. Свечение сквозь краску, лилипутские взрывы, и все подергивается синим дымком.

От этого на разных уровнях в краске появляются раковины, одна позади другой. У раковин различная ширина, но все они так узки, что свет скользит сквозь верхнюю раковину во внутреннюю, когда картину поворачивают. Внутренние стороны раковин — это рефлекторы, концентрирующие свет, поэтому скрытые изображения выходят даже более отчетливыми.

На выставке картину ставят на колеблющийся пьедестал, и тот поворачивает ее на двенадцать градусов то вправо, то влево.

Звонок фидо. Чиб, ругнувшись, подумывает о том, что надо бы его отключить. Впрочем, это не интерком, не мамаша-истеричка. Пока, во всяком случае. Но она скоро позовет его, когда продуется в покер.

— Сезам, откройся!

Воспой, о муза, дядю Сэма

Дедушка пишет в своих «Отдельных высказываниях»:

Через двадцать пять лет после того, как я убежал с двадцатью миллиардами долларов и затем, как все полагают, скончался от сердечного приступа, Фалько Эксипитер снова сел мне на хвост. Детектив из ФБР, он назвал себя Сокол Ястреб, когда выбирал профессию. Что за эгоист! Да, он зорок и неутомим, как все стервятники, и я дрожал бы от страха, не будь я слишком стар, чтобы бояться за свое бренное существование. Кто развязал шнурки и разворошил мой комбинезон? Как он уловил старый, выветрившийся запах?

Лицо Эксипитера — это лицо летучего хищника, страдающего манией подозрительности, старающегося с воздуха увидеть все, вглядывающегося даже в собственное гнездо, чтобы убедиться, что ни одна утка не нашла там себе убежища. Блеклые голубые глаза кидают взгляды, подобные ножам, которые выскакивают из рукава рубашки и летят в жертву, посылаемые неуловимым движением кисти. Они сканируют все с шерлокхолмсовской цепкостью, фиксируя и важные детали, и мелкие. Его голова поворачивается из стороны в сторону, уши стоят торчком, ноздри раздуваются: радар, сонар и одор.

— Мистер Виннеган, я извиняюсь за ранний визит. Я поднял вас с постели?

— Вы сами видите, что нет! — говорит Чиб. — И не надо представляться. Я знаю вас. Вы уже три дня ходите за мной, словно тень.

Эксипитер не краснеет. Мастерски владея лицом, он загоняет всю краску в кишки, где ее никто не может заметить.

— Если вы знаете меня, то, наверное, догадываетесь, зачем я хочу поговорить с вами…

— Я должен настолько удивиться, чтобы отвечать вам?

— Мистер Виннеган, я хотел бы поговорить с вами о вашем прапрадедушке.

— Он умер двадцать пять лет назад! — кричит Чиб. — Забудьте о нем и не отвлекайте меня. И не надейтесь получить ордер. Ни один судья не выдаст его вам. Мой дом — моя репа… Я хочу сказать, крепость.

Он думает о Маме и о том, во что превратится этот день, если он не смотается отсюда поскорее. Но он должен закончить картину.

— Убирайтесь, Эксипитер, — говорит Чиб. — Я подумаю, не доложить ли о вас в БПНР. Я уверен, что под своей дурацкой шляпой вы прячете фидо.

Лицо Эксипитера ровно и неподвижно, словно алебастровое изображение Гора с соколиной головой. Он явно кичится своей невозмутимостью. Все выпады такого рода он пропускает мимо ушей.

— Очень хорошо, мистер Виннеган. Но вы так легко от меня не отделаетесь. После всего…

— Убирайтесь!

Интерком свистит трижды. Три раза — это дедушка.

— Я подслушивал, — говорит стодвадцатилетний голос, глухой и глубокий, словно эхо в пирамиде фараона. — Я хочу повидаться с тобой до того, как ты уйдешь. Если, конечно, ты уделишь старому сумасброду несколько минуток.

— Конечно, дедушка, — говорит Чиб, думая о том, как же он любит старика. — Тебе нужна пища?

— И для ума тоже.

День. День молитвы. Сумерки богов. Армагеддон. Вещи замыкаются в себе. Пан или пропал. Грудь в крестах или голова в кустах. Все это и еще больше. Что-то принесет этот день?

«Больное солнце скользнуло в нарывающее горло ночи»

(Омар Руник)

Чиб подходит к выпуклой двери, которая откатывается в промежуток между стенами. Фокус дома — овальная гостиная. В первом квадранте, если идти по часовой стрелке, находится кухня, отделенная от гостиной ширмой шестиметровой высоты. Чиб разрисовал ее на манер усыпальниц фараонов, что показывает его отношение к современной пище. Семь гладких колонн вокруг гостиной отмечают границу между комнатой и коридором. Меж колоннами размещены совсем уж высоченные ширмы, разрисованные Чибом в период его увлечения индейской мифологией.

Коридор тоже овальной формы; в него выходят все комнаты дома. Комнат семь: шесть комбинаций типа спальня-кабинет-студия-туалет-душ и кладовая.

Маленькие яйца внутри больших яиц внутри мегаломонолита грушевидной планеты внутри яйцеобразной Вселенной; последнее слово современной космологии: неопределенность имеет форму куриного производного. Бог высиживает яйца и кудахчет раз в триллион лет или около этого.

Чиб пересекает холл, проходит между двумя колоннами, которые он изваял в форме кариатид, и входит в гостиную. Его мать искоса глядит на своего сына, который, как она думает, близок к сумасшествию, раз до сих пор топчется на месте. Это отчасти и ее ошибка; она не должна была демонстрировать отвращение и отвлекать его во время приступов сумасбродства. Теперь она толста и безобразна… о боже, до чего же толста и безобразна! Она не может ни благоразумно, ни неблагоразумно надеяться на то, что все вдруг станет по-старому.

«Было бы естественно, — твердит она себе, вздыхая обиженно и слезливо, — если бы он отверг любовь матери ради незнакомых, но хорошо сложенных молодых женщин. Но отвергать и их тоже? Он же не сказочный герой. Он кончил со всем этим, когда ему было тринадцать. Так в чем же причина его целомудрия? Не ударился он и в форникацию; это я могла бы понять, хотя бы и не одобрила.

О господи, где же я была неправа? Ведь со мной все нормально. Он сходит с ума, как его отец — Рэйли Ренессанс, кажется, его звали — и его тетя и его прапрадедушка. Все эти картины и эти радикалы, Молодой Редис, с которыми он общается. Он так артистичен, так чувствителен… О господи, если что-нибудь случится с моим мальчиком, мне придется поехать в Египет».

Чиб знает все ее мысли — ведь она очень часто выдает их вслух и неспособна заиметь новые. Он проходит мимо круглого стола, не произнося ни слова. Рыцари и дамы консервированного Камелота смотрят на него сквозь пивные пары.

На кухне он открывает овальную дверцу в стене и достает поднос с пищей в блюдах и чашках, запакованных в пластик.

— Ты не будешь есть с нами?

— Не скули, мама, — говорит он и возвращается в свою комнату, чтобы захватить несколько сигарет для дедушки. Дверь, воспринимая усилия и преобразовывая меняющуюся, но опознаваемую приводными механизмами картину электрических полей поверхности кожи, артачится. Чиб слишком расстроен. Магнитные бури проносятся через его кожу и искажают естественную конфигурацию полей. Дверь наполовину открывается, снова захлопывается, вдруг меняет решение и открывается, потом закрывается опять.

Чиб пинает дверь, и она блокируется наглухо. Он думает, что надо бы поставить видео или звуковой сезам. Дело лишь в том, что не хватает денег на материалы. Он пожимает плечами, идет мимо изгибающейся стены холла и останавливается перед дедушкиной дверью, скрытой от взглядов остальных членов семьи кухонной ширмой.

«Ибо пел он мир, свободу,

Красоту, любовь и страстность.

Пел он смерть и жизнь без смерти

В Поселениях Блаженных,

В мире, что зовут Понима,

В теплых землях То, Что Будет.

Очень дорог Гайавате

Был учтивый Чайбайабос».

Чиб читает эти строки, и дверь отходит в сторону.

Наружу вырывается желтоватый свет с чуть заметной примесью красного — выдумка дедушки. Смотреть в выпуклую овальную дверь — все равно что смотреть в зрачки сумасшедшего. Дедушка стоит посреди комнаты, белая борода опускается ниже пояса, белые волосы спадают до пят. Хотя борода и волосы вполне скрывают его наготу и он не на людях, на нем шорты. Эго старомодно, но простительно человеку, которому минуло двенадцать десятков лет.

Он одноглаз, как и Рекс Люскус. Улыбка обнажает его собственные зубы, выросшие из зародышей, трансплантированных тридцать лет назад. Большая зеленая сигара торчит из уголка полных красных губ. Нос его широк и грязен, словно по нему прошлась тяжелая стопа времени. Его лоб и скулы широки, может быть, из-за капельки крови оджибуэев в его жилах, хотя он рожден истинным финнеганом и даже потеет по-кельтски, распространяя аромат виски. Он высоко держит голову, а серо-голубые глаза — словно лужицы на дне глубокой расщелины, этакие остатки растаявшего глетчера.

Лицо дедушки — один к одному лицо Одина, когда тот отвернулся от колодца Мимира, раздосадованный тем, что заплатил такую высокую цену.[7] А еще оно напоминает иссеченное ветрами и песком лицо сфинкса из Гизы.

— Сорок веков истории смотрят на тебя с высоты, если перефразировать Наполеона, — говорит дедушка. — С высоты времен. «Что есть человек?» — вопрошает сфинкс наших дней. Эдип разрешил вопрос его предшественницы и не разрешил ничего, потому что от нее отделилось ее подобие, хитроумный ребенок с вопросом, который до сих пор никто не может разрешить. И, возможно, не разрешит никогда.

— Ты забавно травишь, — говорит Чиб. — Но мне это нравится.

Он усмехается, с любовью глядя на дедушку.

— Ты заглядываешь сюда каждый день не столько из-за любви ко мне, сколько для того, чтобы расширить свой кругозор и потренировать проницательность. Я видел весь свет, я слышал обо всем на свете и время от времени думал. Я много странствовал до того, как нашел здесь убежище четверть века назад. Теперешний узник некогда был величайшим Одиссеем всех времен.

Древняя перечница

— Я называю себя маринадом мудрости, погруженным в крепкий рассол цинизма долгой жизни.

— Когда ты так улыбаешься, мне сдается, что ты до сих пор можешь иметь женщин, — смеется Чиб.

— Нет, мой мальчик. Мой шомпол сломался тридцать лет назад. И я благодарен господу за это, ибо он лишил меня соблазна форникации, если забыть об онанизме. Однако мне оставлена вся прочая энергия, припасенная для других грехов, более тяжких.

Помимо греха сексуального влечения, включающего, как ни парадоксально, грех сексуальной невоздержанности, у меня есть и другие причины не просить помощи черной магии, чтобы снова сделаться накрахмаленным. Я слишком стар, чтобы молоденьких девушек влекло ко мне что-нибудь кроме денег. А я слишком поэт, слишком ценю красоту, чтобы бросаться на сморщенные пузыри моего поколения.

Теперь ты видишь, сынок: в колоколе моих сексуальных-возможностей из стороны в сторону мотается язык. Динь-дон, динь-дон. Очень часто дон, но совсем редко динь. — Дедушка громко смеется: львиный рык, спугнувший стаю голубей. — Я всего лишь осколок старины, грезящий о давно умершей любви. Я создан не для того, чтобы прятаться, а для того, чтобы быть на виду. Чувство справедливости заставляет меня признавать ошибки прошлого. Я странный корявый старик, запертый, словно Мерлин, в древесном стволе. Самолксис, тракийский бог-медведь, замурованный в своей пещере. Последний из Семи Спящих.

Дедушка подходит к тонкой пластиковой трубе, выступающей из потолка, и разводит в стороны прижатые к ней рукоятки.

— Эксипитер кружит над нашим домом. Он учуял падаль в Беверли-хиллз, уровень 14. Могло ли случиться, что Винэгейн[8] Виннеган не умер? Дядюшка Сэм — словно диплодок, которого пнули в зад. Понадобилось двадцать пять лет, чтобы это дошло до его мозгов.

Слезы навертываются на глаза Чиба. Он говорит:

— О господи, — говорит он. — Дедушка, я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

— Что может случиться со стодвадцатилетним стариком? Разве что умом тронется или впадет в детство.

— Положение серьезное, — говорит Чиб, — а ты опять мелешь всякую чепуху.

— Называй меня идомолом[9], — говорит дедушка. — Хлеб из этой муки выпекается в странной печи моего эго — полупропекается, если тебе это больше понравится.

Чиб улыбается сквозь слезы и говорит:

— В школе меня учили, что каламбуры — это дешевка и вульгарщина.

— То, что было хорошо для Гомера, Аристофана, Рабле и Шекспира, хорошо и для меня. Кстати о дешевке и вульгарщине. Я прошлым вечером встретил в зале твою мать, когда игроки в покер еще не успели собраться. Я только что покинул кухню, прихватив с собой бутылку. Она чуть не грохнулась в обморок. Но она быстро оправилась и притворилась, будто не замечает меня. Может, поначалу она подумала, что увидела привидение. Однако я сомневаюсь — она бы раззвонила об этом по всему городу.

— Она могла рассказать своему доктору, — говорит Чиб. — Она видела тебя несколько недель назад, помнишь? Она могла упомянуть об этом, когда рассказывала о своих так называемых головокружениях и галлюцинациях.

— И старый костоправ, знающий семейную историю, вызвал ФБР? Вполне может быть.

Чиб смотрит в перископ. Он поворачивает его и вертит рукоятки, заставляя циклопа снаружи подниматься и опускаться. Эксипитер слоняется вокруг сооружения из семи яиц, каждое из которых находится на конце широкого, высокого, изогнутого подобия ветви — перехода, отходящего от главного пьедестала. Эксипитер поднимается по ступенькам ветви к дверям миссис Эпплбаум. Дверь открывается.

— Только он, должно быть, удерживает ее от форникации, — говорит Чиб. — И ей, должно быть, одиноко; она не разговаривает с ним по фидо. Господи, да ведь она еще жирнее Мамы!

— Почему бы и нет? — говорит дедушка. — Мистер и миссис Средний Житель весь день сидят на своих задницах, пьют, жрут и смотрят фидо; мозги тем временем превращаются в мякину, а тела — в студень. Цезарь наших дней, окруженный жирными друзьями, мог бы не беспокоиться за свою жизнь.[10] Ты тоже ел, Брут?

Дедушкин комментарий, впрочем, не относится к миссис Эпплбаум. У нее дырка в голове, а люди, прибегающие к форникации, редко толстеют. Они сидят или лежат целый день и часть ночи; игла, погруженная в головной мозг, посылает серию быстрых электрических импульсов в область форникса. Неизъяснимое наслаждение растекается по телу с каждым импульсом, удовольствие, которое нельзя даже сравнить с удовольствием от пищи, выпивки или полового акта.

Это нелегально, но правительство не беспокоит такого человека, если только он не нужен для чего-нибудь другого, ведь форники редко имеют детей. Двадцать процентов жителей Лос-Анджелеса сверлят в головах дырки и втыкают туда крошечные стерженьки, заменяющие иголки. Пять процентов прибегают к форникации регулярно. У них изможденный вид, они редко едят, их раздувшиеся мочевые пузыри насыщают кровь ядом.

Чиб говорит:

— Братишка и сестренка, должно быть, видят тебя время от времени, когда ты выбираешься на мессу. Не могли они?..

— Они тоже думают, что я дух. В наш-то век! Хотя, может, это добрый знак, что они не верят ни во что, кроме привидений.

— Лучше бы тебе не ходить в церковь.

— Ты и Церковь — вот и все, что меня поддерживает. Грустным был тот день, когда ты сказал, что не можешь верить. Ты был бы хорошим священником — со своими ошибками, конечно, — и я мог бы тогда слушать мессу и исповедываться прямо в этой комнате.

Чиб ничего не отвечает. Он ходит на проповеди и смотрит службы лишь для дедушкиного удовольствия. Церковь была яйцеобразной морской раковиной, которая, если ее приложить к уху, доносила отдаленный рев бога, больше похожий на шум отлива.

«Есть вселенные, молящие о богах, хотя он ходит рядом и ищет работу.»

(Из дедушкиных рукописей.)

Дедушка забирает перископ себе. Он смеется.

— «Бюро сокрытых доходов»! Я думал, что его расформировали! Кто, черт возьми, имеет сейчас такой большой доход, чтобы о нем стоило говорить? Ты не думаешь, что оно существует исключительно ради меня? А что, очень может быть.

Он подзывает Чиба к перископу, махнув рукой в сторону центра Беверли-хиллз. Чибу видно узкое пространство между семью яйцевидными конструкциями на пьедесталах-ветвях. Ему виден кусок центральной площади, гигантские овоиды городского зала, федеральное бюро, Народный центр, часть массивной спирали, на которой размещаются дома уважаемых граждан, и дору (это от Пандоры), где они приобретают на пурпурненькие все, что им нужно. А те, кто имеет сверхдоходы, — и то, без чего можно бы и обойтись. Еще виден берег большого искусственного озера; вдоль него плывут лодки и каноэ, люди удят рыбу.

Непрозрачный пластиковый купол, покрывающий Беверли-хиллз, — небесно-голубого цвета. Электронное солнце почти в зените. На небе несколько гениально сработанных облаков и даже клин летящих на юг гусей, их крики слабо доносятся сверху. Очень впечатляет тех, кто ни разу не был за стенами Лос-Анджелеса. Но Чиб провел два года в Корпусе по Возрождению и Сохранению Природы Мира — КВСПМ — и он-то знает разницу. Он уже почти решил бежать вместе с Руссо Красным Ястребом, чтобы присоединиться к нео-америндам. Потом он собирался стать рейнджером. Но это могло кончиться тем, что он застрелит или арестует Красного Ястреба. Помимо того, он не хотел быть салагой. И он хотел чего-то большего, чем просто рисовать.

— Вон Рекс Люскус, — говорит Чиб. — Его интервьюируют около Народного центра. Целая толпа набежала.

Пеллюсидарное преломление

Средним именем Люскуса вполне могло бы быть Апмэн-шип.[11] Человек большой эрудиции, имеющий привилегированный доступ к компьютеру Центральной Библиотеки Лос-Анджелеса и обладающий хитроумием Улисса, он всегда одерживал верх над своими коллегами.

Это он основал «Гоу-гоу», школу критицизма.

Прималюкс Раскинсон, его главный оппонент, провел энергичное исследование, когда Люскус объявил наименование своей новой философии. Раскинсон триумфально объявил, что Люскус заимствовал фразу из забытого ныне сленга, распространенного в середине двадцатого века.

Люскус на следующий же день сказал в фидоинтервью, что Раскинсон — довольно поверхностный ученый, чего, впрочем, и следовало от него ожидать.

«Гоу-гоу» взято из языка готтентотов, где это выражение означает «всматриваться», то есть глядеть до тех пор, пока что-то в предмете (в данном случае — работе художника) не станет явственно видимым.

Критики встали в очередь, чтобы вступить в эту школу. Раскинсон начал было подумывать о самоубийстве, но вместо этого обвинил Люскуса в том, что тот всю жизнь стремился урвать кусок пожирнее.

Люскус по фидо ответил, что его жизнь — это его жизнь, и что Раскинсону грозит иск за попытку вторжения в частную жизнь. Он, правда, обеспокоен этим не больше, чем человек, которому докучает комар.

— Что это еще за комар? — разом спросили миллионы зрителей. — Этим умникам не мешало бы говорить на более понятном языке.

Голос Люскуса на минуту слабеет, а комментаторы тем временем разъясняют слово, взглянув на появившееся на мониторе определение, которое тот выкопал из энциклопедии фидостанции.

Люскус пожинал плоды новизны школы «Гоу-гоу» два полных года.

Затем он восстановил свой слегка пошатнувшийся престиж с помощью философии тотипотентного человека. Она завоевала такую популярность, что Бюро Культуры и Отдыха зарезервировало на полтора года один час в день для программы тотипотентности.

Комментарий дедушки Виннегана, записанный в его «Отдельных высказываниях»:

Что сказать о тотипотентном человеке, этом апофеозе индивидуализма и психосоматического развития, демократичном сверхчеловеке, так навязываемом Рексом Люскусом, сексуально-одностороннем?

Бедный старый Дядюшка Сэм! Он старается придать многоликости своих граждан однообразный стабильный облик, чтобы легче было управлять ими. И в то же время старается поощрять всех и каждого к потаканию индивидуальным наклонностям. Каково? Бедный старый шизофреник: мосластый, с трясущимся подбородком, овечьим сердцем и высохшими мозгами! Воистину, левая рука не ведает, что творит правая. Вернее, правая рука не ведает, что творит левая.

— Что сказать о тотипотентном человеке? — спрашивает Люскус ведущего в четвертой передаче «Лекции Люскуса». — Как он конфликтует с современным духом времени? Никак. Тотипотентный человек — необходимость наших дней. Он должен явиться ранее, чем наступит Золотой Век. Как можно достичь Утопии, если нет утопийцев, как можно достичь Золотого Века с людьми Бронзового?

Это был тот памятный день, когда Люскус говорил про пеллюсидарное преломление. И тем самым сделал Чайбайабоса Виннегана известным. И совсем не случайно одержал крупнейшую победу над своими оппонентами.

— Пеллюсидарное? Преломление? — бормотал Раскинсон. — О господи, что еще выдумал этот балабон?

— Мне потребуется некоторое время, чтобы объяснить, почему я употребил эти слова для описания гениальности Виннегана, — продолжает Люскус. — Прежде всего, разрешите мне сделать небольшое отступление

ОТ АРКТИКИ ДО ИЛЛИНОЙСА.

— Итак, Конфуций сказал однажды, что белый медведь не может пустить ветры на Северном полюсе, чтобы это не отозвалось ураганом в Чикаго.

Этим он хотел сказать, что все события, а следовательно, и люди, объединены неразрывными узами. То, что сделает один человек, каким бы незначительным это ни казалось, передается через эти связи и затрагивает каждого.

…Хо Чанг Ко, сидя перед фидо на тринадцатом уровне Лхасы, что в Тибете, говорит жене:

— Этот белый выскочка все наврал. Конфуций этого никогда не говорил. Ленин, сохрани нас! Я вызову его и отделаю как следует.

Его жена говорит:

— Давай, переключим канал. Сейчас показывают, заведение Пай Тинга, и…

…Нгомби, десятый уровень, Найроби:

— Здешние критики — банда черных ублюдков. Вот этот Люскус, он бы мгновенно разглядел мою гениальность. Я, пожалуй, эмигрирую завтра же утром.

Жена:

— Ты мог бы, по крайней мере, спросить меня, хочу ли я ехать! А как же дети… мама… друзья… собака?.. — И так далее, под ночным небом забывшей о львах самосветящейся Африки…

— …экс-президент Радинов, — продолжает Люскус, — сказал однажды, что наш век — век людей, замкнутых друг на друга. Насчет этой, по-моему, проницательной фразы было сделано несколько вульгарных замечаний. Но Радинов вовсе не имел в виду, что человеческое общество — это венок из ромашек. Он хотел сказать, что токи современного общества протекают по цепи, проводниками в которой являемся мы все. Это век полной взаимосвязанности. Только никаких проводов нет. Другими словами, мы все замкнуты накоротко. Все же несомненно, что жизнь без индивидуальности не представляет никакой ценности. Человек — это вещь в себе.

Раскинсон вскакивает со стула и вопит:

— Я знаю эту фразу! Ты поплатишься за это, Люскус!

Он так возбужден, что падает в обморок — явный признак нездоровой наследственности. Когда он приходит в себя, лекция уже закончилась. Он бросается к записывающему устройству, чтобы услышать то, что пропустил. Но Люскус тщательно обошел определение пеллюсидарного преломления. Он объяснит это на следующей лекции.

Дедушка, снова припавший к перископу, свистит.

— Я чувствую себя астрономом. Планеты кружатся вокруг моего дома-солнца. Вон Эксипитер, ближайшая планета — Меркурий, хотя это бог не воров, а их ярых врагов. Следующая — Бенедиктина, твоя грустная покинутая Венера. Тяжко, тяжко, тяжко! Сперма колышется в головах, плоских даже по сравнению с моими плоскими яйцами. Ты уверен, что она беременна? А вот твоя мама, одетая так, что ее хочется убить, и хотел бы я, чтобы кто-нибудь это сделал. Мать-Земля достигла перигелия своим движением вокруг правительственного универмага, стремясь поскорее потратить то, что ты добываешь.

Дедушка стоит так, будто под ним не пол, а качающаяся палуба. Сине-черные жилы на ногах — словно корни древнего дуба. Быстрая смена роли господина доктора SternscHeissdreckscHnuppe[12], великого астронома, на роль капитана подводной лодки фон Шотена, высматривающего рыбу на отмели.

— Ах! Я уже вижу приближение парохода. Твоя мамаша, испытывающая килевую качку, кидаемая из стороны в сторону валами алкоголя. Компас сбит, руль утерян. Три пальца к ветру. Ветры вращаются в воздухе. Черный кочегар, весь в мыле, поддерживает в топках огонь. Винты запутались в сетях невроза. И Большой Белый Кит — мерцание в черных глубинах — быстро поднимается вверх, чтобы ударить ее в днище, слишком большое, чтобы промахнуться. Бедная посудина, я плачу по ней. И меня тошнит от отвращения.

Первая — пли! Вторая — пли! Бабах! Мамаша опрокидывается, в ее корпусе здоровенная дыра, но не та, о которой ты подумал. Она идет ко дну вперед носом, как и подобает гибнущему кораблю, ее гигантская корма вздымается в небо. Буль, буль! Полных пять саженей!

А теперь вернемся из морской пучины в космос. Твой вышедший из леса Марс, Красный Ястреб, как раз выходит из таверны. И Люскус, Юпитер, одноглазый отец искусств, если ты извинишь мне смешение скандинавской и латинской мифологий, окруженный кучей спутников.

Экскреция — проявление высшей доблести

— говорит Люскус интервьюерам:

— Этим я хочу сказать, что Виннеган, как и всякий художник, великий или нет, производит искусство, которое является, сперва, секрецией, единственной в своем роде, а после этого — экскрецией. Экскрецией в прямом смысле этого слова, то есть испражнением. Выделением творца или абстрактным выделением. Я знаю, что моих уважаемых коллег подобная аналогия рассмешит, поэтому я вызываю их на спор в любое удобное для них время.

Доблесть следует из смелости художника, показывающего публике продукты внутренней деятельности организма. Но худшее следует из того факта, что художник может быть отвергнут или неправильно понят современниками. А также из той ужасной войны, что идет в душе художника, войны между разобщенными или хаотически расположенными элементами, зачастую антагонистичными друг другу, которые он должен объединить, а затем сплавить в уникальное творение. Вспомните мою фразу об абстрактном выделении.

Фидокорреспондент:

— Следует ли понимать это так, что все на свете является кучей дерьма, которую искусство делает феерическим морским простором, преобразуя ее в нечто золотистое и сверкающее?

— Не совсем так, хотя почти правильно. Подробности я разъясню позднее. Сейчас я хочу поговорить о Виннегане. Итак, обычные художники показывают только поверхность вещей. Это фотографы. Великие показывают внутренний мир объектов и событий. Виннеган, однако, первый, кто высвобождает более чем один внутренний мир в одном произведении искусства. Его изобретение онтореальной многослойной техники позволяет ему слой за слоем являть — выдвигать наружу — то, что таится под поверхностью.

Прималюкс Раскинсон громко:

— Чистка Большой Луковицы Искусства!

Люксус, тихо, дождавшись, когда стихнет смех:

— С одной стороны, сказано правильно. Большое искусство подобно луку, оно заставляет человека плакать. Однако свет в работах Виннегана — не простое отражение; он входит внутрь, преломляется там и выходит наружу. Каждый преломленный луч делает видимыми не различные детали находящихся внутри фигур, а сами фигуры. Миры, я бы сказал.

Я называю это пеллюсидарным преломлением. Пеллюсидар — это внутренняя поверхность нашей планеты, описанная в забытых ныне фантастических романах Эдгара Райса Берроуза, писателя двадцатого века, создателя известного Тарзана.

Раскинсон стонет, он вот-вот снова упадет в обморок.

— Пеллюсид! Пеллюсидар! Люскус, твой каламбур — это эксгумация ублюдка!

— Герой Берроуза пробил земную кору и открыл внутри Земли новый мир. Это был, так сказать, негатив земного ландшафта: континенты были на месте морей, и наоборот. Точно так же Виннеган открыл внутренний мир — вывернутые наизнанку представления среднего человека. И, подобно герою Берроуза, он вернулся с ошеломляющим повествованием о немыслимых опасностях своего путешествия.

И точно так же, как выдуманный герой обнаружил свой Пеллюсидар населенным людьми каменного века и динозаврами, мир Виннегана хотя и является современным на первый взгляд, архаичен при более внимательном рассмотрении, глубоко архаичен. В сверкании мира Виннегана можно обнаружить пугающее и таинственное пятно темноты, что аналогично крошечной неподвижной луне Пеллюсидара, отбрасывающей зябкую застывшую тень.

Далее я утверждаю, что обычное «пеллюсид» является частью «Пеллюсидара», хотя «пеллюсид» и означает «отражающий свет от всех своих поверхностей» или «пропускающий свет без поглощения или преломления». Картины Виннегана делают прямо противоположное, но под изломанным и перекрученным светом внимательный наблюдатель может заметить первичное свечение, ровное и сильное. Это свет, который связывает воедино все структуры и слои, свет, который я подразумевал, говоря ранее о белом медведе и веке людей, замкнутых друг на друга. При внимательном рассмотрении наблюдатель может заметить это, почувствовать пульс мира Виннегана.

Раскинсон близок к обмороку. Улыбка Люскуса и темный монокль делают его похожим на пирата, который только что захватил испанский галеон, груженый золотом.

Дедушка, все еще стоящий у перископа, говорит:

— А вот Мариам бен Юсуф из Египта, женщина цвета эбенового дерева, о которой ты мне говорил. Твой Сатурн — высокий, царственный, холодный. А эта парящая, крутящаяся, разноцветная новомодная шляпа! Кольца Сатурна? Или нимб?

— Она прекрасна и она была бы превосходной матерью для моих детей, — говорит Чиб.

— Аравийский шик. Твой Сатурн имеет две луны: матушку и тетушку. Ты говоришь, что она была бы хорошей матерью. А какой женой? Она хоть интеллигентна?

— Она так же остроумна, как и Бенедиктина.

— Значит, попросту глупа. Хороший выбор. Откуда ты знаешь, что влюблен в нес? За последние шесть месяцев ты влюблялся десятка в два женщин.

— Я люблю ее. Вот и все.

— До следующего раза. Можешь ли ты по-настоящему любить что-нибудь, кроме своих картин? Бенедиктина собирается делать аборт, да?

— Нет, если я отговорю ее от этого, — говорит Чиб. — Сказать по правде, я ее больше не люблю. Но она носит моего ребенка.

— Дай-ка я взгляну на твой пах. Нет, ты все-таки мужчина. На минуту я даже засомневался, достаточно ли ты ненормален, чтобы иметь ребенка.

— Ребенок — это чудо, способное поколебать секстильон язычников.

— Ты стреляешь из пушки по воробьям. Разве ты не знаешь, что Дядюшка Сэм готов вырвать собственное сердце, лишь бы сократить прирост населения? Где ты жил все это время?

— Мне пора идти, дедушка.

Чиб целует старика и возвращается в свою комнату, чтобы закончить последнюю картину. Дверь все еще отказывается признавать его, и он вызывает правительственное Бюро Ремонта только для того, чтобы ему ответили, что все техники сейчас на Народном Фестивале. Он покидает дом, дрожа от ярости. Флаги и воздушные шары трепещут на искусственном ветру, поднятом ради такого случая, а у озера играет оркестр.

Дедушка смотрит на него в перископ.

— Бедный дьявол! Его боль — это моя боль. Он хочет ребенка, а внутри у него все разрывается, потому что эта бедная и чертова Бенедиктина собирается убить его дитя. Часть этого мучения, хотя он и не понимает этого, в том, что он осознает в этом ребенке себя. Его собственная мать сделала бесчисленное — ну, может, чуть поменьше — количество абортов. Боже всемилостивый, он мог бы быть одним из них, еще одним ничем.

Он хочет, чтобы его ребенок имел свой шанс. Но тут я не в силах сделать ничего, совсем ничего.

И есть еще одно чувство, которое он разделяет… вместе со всем человечеством. Он знает, что должен подлаживаться под эту жизнь, чтобы его не сломали. Каждый думающий мужчина или женщина знает это, даже невежды и недоумки понимают это подсознательно. Но ребенок — это прекрасное создание, этот незапятнанный белый лист, несформировавшийся ангел, вселяет новую надежду. Может быть, это дитя вырастет здоровым, уверенным, рассудительным, обладающим чувством юмора, несебялюбивым. «Мой ребенок будет не таким, как я или мои соседи» — идиотская, но вполне понятная родительская клятва.

Так думает и Чиб, и он клянется, что его ребенок будет другим. Но, как и все прочие, он просто морочит себе голову. У ребенка один отец и одна мать, но триллионы родственников. Не только тех, которые живы, но и тех, которые умерли. Даже если Чиб убежит в лесные дебри и воспитает ребенка сам, он передаст ему свою неосознанную самонадеянность. Ребенок вырастет с убеждениями и воззрениями, о которых отец не будет даже подозревать. Кроме того, детство, проведенное в изоляции, наложит на характер ребенка неизгладимый отпечаток странности.

Итак, забудь о создании нового Адама из своего замечательного и, вполне возможно, одаренного ребенка, Чиб. Если он вырастет хотя бы наполовину здравомыслящим — это потому, что ты дашь ему любовь и воспитание, а если он будет удачлив в общении с другими, так это благодаря правильной комбинации генов. Это будет значить, что твой сын или твоя дочь родились с любовью и стремлением бороться.

Что одному кошмар, другому — сладкий сон

Дедушка говорит:

— Я разговаривал давеча с Данте Алигьери, и он рассказывал мне, каким адским вместилищем глупости, жестокости, порочности и повсеместной опасности было шестнадцатое столетие. А девятнадцатое заставило его задыхаться от ярости и тщетно подыскивать подходящие бранные слова.

При взгляде же на наш век у него так подскочило давление, что мне пришлось впрыснуть ему транквилизатор и отправить обратно на машине времени в сопровождении заботливой сиделки. Она была очень похожа на Беатриче и поэтому должна была обеспечить ему тот уход, в котором он нуждался… может быть.

Дедушка посмеивается, вспоминая, как серьезно воспринимал маленький Чиб его рассказы о гостях из времени, таких знаменитых, как Навуходоносор — король Травоедов, Самсон — Великий Любопытствующий бронзового века, бич филистимлян; Моисей, укравший Бога из обветшалого закона своих отцов и всю жизнь боровшийся против обрезания; Будда, Первый Битник; Сизиф, получивший передышку после того, как вкатил-таки на гору свой камень; Андрокл и его приятель, Трусливый Лев из страны Оз; барон фон Рихтгофен, Алый Рыцарь Германии; Беовульф, Аль Капоне, Гайавата, Иван Грозный и сотни других.

Прошло то время, когда дедушка тревожился, решив, что Чиб мешает фантазию с реальностью. Он страшно не хотел говорить мальчику о том, что выдумал эти удивительные рассказы лишь для того, чтобы научить его истории. Это было бы все равно, что сказать малому ребенку, что Деда Мороза не существует.

А потом, когда он осторожно, исподволь, стал признаваться в этом своему правнуку, то заметил плохо скрытую улыбку на его лице и понял, что тот, в свою очередь, старался не задеть его. Чиб никогда не обманывал себя и воспринял все без какого-либо потрясения. Поэтому они оба долго смеялись, и дедушка продолжил рассказы о своих гостях.

— Машин времени не существует, — говорил дедушка.

— Нравится тебе это, или нет, Чибби, но ты должен жить в своем собственном времени. Машины работают на заводских уровнях, в полной тишине, нарушаемой лишь голосами нескольких изгоев. Гигантские трубы засасывают с морского дна воду и придонный ил и автоматически подают их на десять производственных уровней Лос-Анджелеса. Там это органическое содержимое преобразуется в энергию, а затем — в пищу, питье, медикаменты и предметы материальной культуры. За стенами города почти нет ни животного мира, ни сельскохозяйственных угодий, но зато существует сверхизобилие для всех. Искусственное, но в точности копирующее настоящее. А какая разница?

Больше нет ни голода, ни нужды, разве только среди добровольных беглецов, скитающихся по лесам. А пища и все прочие товары развозятся по дорогам и распределяются среди обладателей пурпурных. Пурпурные — эвфемизм с Мэдисон-авеню, к которому прибавилось значение королевских и божественных прав.

Другие столетия сочли бы нас горячечными больными, хотя мы и имеем блага, им недоступные. Чтобы противостоять текучести населения, отсутствию родного очага, мегаполисы были разделены на микрогорода. Человек может прожить всю свою жизнь на одном месте, и ему не надо куда-то выходить, чтобы получить то, что ему необходимо. Вследствие этого появились провинциализм, местный патриотизм и ксенофобия. Отсюда — кровавая вражда банд подростков из разных городов, постоянные злые сплетни, стремление каждого быть как все.

В то же время житель маленького городка имеет фидо, который позволяет ему видеть события в любой точке земного шара. Существуют отличные программы, хотя и перемешанные с пропагандой и прочей дрянью, что, по мнению правительства, идет людям на пользу. Человек может даже получить степень доктора философии не выходя из дома.

Пришло новое Возрождение, взлет искусств, подобный тому, что был в Афинах Перикла, в городах-государствах Италии времен Микеланджело или в Англии Шекспира. Парадокс: у нас куда больше неграмотных, чем было в мире за всю его историю, но также больше и грамотных. Ораторы классического Рима говорили то же самое о времени Цезаря. Мир эстетствующий порождает сказочный плод. И, конечно, многие другие фрукты.

Чтобы ослабить провинциализм и заодно сделать войну невозможной, проведена всемирная политика гомогенизации — добровольное переселение части народа на новое место. Заложники во имя мира и братской любви. Те граждане, которые не могут прожить на получаемые пурпурные или считают, что в другом месте им будет лучше, могут иммигрировать с помощью простой взятки.

Золотой век с одной стороны; кошмар — с другой. Так что же нового в мире? Он почти таков, как и раньше. Мы имеем дело с перенаселением и автоматизацией. Как еще может быть разрешена проблема? Это буриданов осел — на самом-то деле осел был собакой, — как и во все времена. Буриданов осел, умирающий от голода, потому что не может сообразить, какую из равных охапок сена предпочесть.

История — ослиный мост над людьми, чьи зады покоятся на мосту времени.

Нет, эти два сравнения не так уж и точны. Взять лошадь Гобсона, для которой единственным выходом было ближайшее стойло. Дух времени скачет к вечеру в конюшню, и дьявол забирает отставшего!

Писатели середины двадцатого века, творцы документов Тройной революции, очень четко предсказали основные направления развития. Но они не придавали особого значения тому, что может сделать недостаток работы с мистером Средним Жителем. Они верили, что все люди имеют равные способности к развитию артистических дарований, что все могут занять себя искусством, домашними ремеслами и хобби, либо образованием ради самого образования. Они не замечали той «недемократической» реальности, что лишь десять процентов населения (если не меньше) способны создать что-либо действительно ценное (или, по крайней мере, интересное) в искусстве. Домашние ремесла, хобби и академическое образование через некоторое время завяли и свелись к выпивке, фидо и адюльтеру.

Утеряв самолюбие, отцы стали скитальцами, странниками на дорогах секса. Мама с заглавной «М» становится доминирующей фигурой в семье. Она тоже могла бы все время развлекаться, но она заботится о детях; она по большей части находится дома. Поэтому, воспринимая отца в качестве второстепенной фигуры — отсутствующего, слабого или совершенно безразличного, — дети часто становятся гомосексуальными или амбисексуальными.

Страна чудес во всех смыслах этого слова.

Некоторые черты нашего времени могли быть предсказаны. Одной из них является сексуальная свобода, хотя никто не мог предвидеть, как далеко это зайдет. Но в то же время никто не мог предсказать и появление секты Любви Любить, хотя Америка порождала такие махровые культы, как, например, культ Тумана, мечущего головастиков. Сегодняшний маньяк-одиночка — завтрашний мессия, а потому Шелти и его учение пережили годы гонений и теперь его наставления глубоко вросли в нашу культуру.

Дедушка снова наводит перекрестье перископа на Чиба.

— Вот он идет, мой прекрасный внук, неся грекам дары. Слишком далеко все зашло, этот Геракл не в состоянии вычистить авгиевы конюшни души. Впрочем, ему, может, и повезет, этому Аполлону, полетевшему носом вниз, этому рухнувшему Эдипу. Он удачливее большинства своих сверстников: у него есть постоянный отец, хотя и тайный — чудаковатый старикан, скрывающийся от так называемого правосудия. Он получает любовь, воспитание и превосходное образование в этой звездной комнате. И с профессией ему повезло.

Но Мама часто уходит из дому, и хуже того — пристрастилась к игре, пороку, который полностью поглощает весь ее доход. Считается, что я умер, поэтому у меня нет пурпурненьких. Чибу приходится выворачиваться наизнанку, продавая картины. Люскус помог ему, создал ему имя, но в любой момент Люскус может отвернуться от него. Денег от картин уже не хватает. Кроме того, основа нашей экономики — не деньги, им отведена второстепенная роль. Чибу нужна дотация, но он не получит ее, пока не позволит Люскусу заняться с ним любовью.

Не то, чтобы Чиб отвергал гомосексуальную связь. Подобно большинству своих современников, он амбисексуален! Я думаю, что они с Омаром Руником однажды зажгут друг друга. Но Чиб отвергает Люскуса в принципе. Он не станет продаваться ради карьеры. Кроме того, существует нюанс, глубоко внедрившийся в сознание современных людей. Чиб думает, что ненасильственные гомосексуальные отношения естественны — что бы это значило? — но насильственные, используя старый термин, неприличны. Писаный или неписаный, но такой нюанс существует.

Итак, Чиб может отправиться в Египет. Но что тогда будет со мной?

Не обращай внимания ни на меня, ни на мать, Чиб. Что бы ни случилось, не поддавайся Люскусу. Помни предсмертные слова Синглтона, директора Бюро по Возрождению и Сохранению, который застрелился, потому что не смог приспособиться к новому времени:

«Что пользы, если человек завладел миром, но потерял почву под ногами?»

В этот момент дедушка видит, как его внук, только что бредший с опущенной головой, расправляет плечи. Он видит, как Чиб пускается в пляс. Это импровизация из прыжков и верчения на одной ноге, свидетельство того, что Чиб в хорошем настроении. Прохожие смеются.

Дедушка тяжело вздыхает, потом смеется и сам. О господи, щенячья энергия юности, непредсказуемые метания от черной печали к ярко-оранжевой радости! Танцуй, Чиб, пусть кружится твоя шальная голова! Будь счастлив хотя бы на миг! Ты еще молод, и из глубины твоей души рвется наружу непобежденная надежда! Танцуй, Чиб, танцуй!

Он смеется и гонит горечь прочь.

«Сексуальные влечения ядра светлой бригады»

Это такая увлекательная книга, что доктор Джесперсен Джойс Батименс, психолог Федерального Бюро Перестройки и Взаимообщения Групп с трудом отрывается от нее. Но долг зовет.

— Редис не обязательно красный, — говорит он в диктофон. — Члены Молодого Редиса назвали так свою группу потому, что редис — это, по существу, корень, то есть с намеком на коренные изменения. А еще здесь обыграно сленговое слово REDASS, означающее «гнев», а, возможно, и RUTTISH — похоть. И, вне всякого сомнения, RUDE-ICKLE, диалектический термин Беверли-хиллз, означающий отталкивающего, не признающего правил, социально неприятного человека.

И все же Молодой Редис — это не то, что я бы назвал левым крылом; они представляют течение недовольных жизнью вообще и не замахиваются на коренные перемены. Они облаивают вещи как они есть, словно мартышки на деревьях, но от них никогда не услышишь конструктивной критики. Они хотят разрушать, но не имеют ни малейшего понятия о том, что будет потом.

Короче говоря, они представляют брюзгливость и недовольство среднего гражданина, стремление отличиться в том, о чем он может говорить более или менее членораздельно. Внутри Лос-Анджелеса существуют тысячи подобных групп, а во всем мире — миллионы. В детстве они ничем не отличались от других. Фактически, они родились и выросли в тесной близости, что является одной из причин, почему их выбрали для изучения. Что за феномен способствовал появлению десятка таких творческих натур примерно одного возраста, выросших в семи домах квадрата 69–14, росших вместе с того времени, как их свели на игровой площадке на вершине пьедестала, где одна мать присматривала за ними, тогда как другие делали то, что им надо было делать, которые… Куда это меня понесло?

Да, конечно, у них была обычная жизнь, они ходили в одну школу, бегали около дома, наслаждались обычными сексуальными играми, были членами какой-нибудь подростковой банды и участвовали в кровопролитной войне с Вествудом или какой-нибудь другой бандой. Все они, однако, отличались постоянным интеллектуальным любопытством и все впоследствии занялись творчеством.

Предполагают — и это может оказаться правдой — что этот загадочный незнакомец, Рэйли Ренессанс, был отцом всей десятки. Это возможно, но не доказано. Рэйли Ренессанс одно время проживал в доме миссис Виннеган и, кажется, вел необычно активную деятельность в своем квадрате и, видимо, во всем Беверли-хиллз. Откуда пришел этот человек, кем он был и куда делся потом — до сих пор неизвестно, несмотря на интенсивные поиски различных агентств. Хотя у него не было ни идентификационной карточки, ни какого-либо другого удостоверения, он жил, ничего не опасаясь. Он, кажется, имел какое-то отношение к шефу полиции Беверли-хиллз и, возможно, к кому-то из местных федеральных агентов.

Вернемся, однако, к Молодому (молодо-зелено?) Редису. Они чувствуют отвращение к отеческому воплощению Дядюшки Сэма, которого они и любят, и ненавидят. Дядюшка (uncle), конечно, подсознательно связывается с анко — шотландским словом, означающим: незнакомый, неосмотрительный, непонятней, и это показывает, что их собственные отцы для них — незнакомцы. Все они происходят из семей, в которых отца либо нет совсем, либо есть, но слабовольный — такое, к сожалению, обычно для нашей жизни.

Я никогда не знал своего отца… Тупи, отбрось это, как не относящееся к делу. Анко также означает новость или весть, показывая, что неудачливые молодые люди упрямо ждут вестей о возвращении своих отцов и, надо думать, тайно надеются на перемирие с Дядюшкой Сэмом, то есть со своими отцами.

Дядюшка Сэм. Сэм — сокращение от Сэмюэль, от еврейского Шему’эль — «именем бога». Все члены Редиса — атеисты, хотя некоторые, в особенности Омар Руник и Чайбайабос Виннеган, получили в детстве религиозное воспитание — смесь учений римской католической церкви и секты Любви Любить. Бунт молодого Виннегана против бога и против католической церкви, вне всякого сомнения, усиливал тот факт, что мать делала ему катарсис всякий раз, когда у него бывали хронические запоры. Он, видимо, страшно обижался, когда ему приходилось учить катехизис вместо того, чтобы играть. А этот крайней важности случай, когда был применен катетер! (Этот отказ выделяться в детстве будет проанализирован в следующем докладе.)

Дядюшка Сэм, отеческая фигура. Фигура — такая удобная мишень, что я просто не могу удержаться. Вспомним о FIGGER[13] в смысле «А FIG ON ТНЕЕ» (см. дантовский «Ад», где какой-то итальянец говорит: «А FIG ON THEE, COD!» — «Тьфу на тебя, господи!» — кусая ноготь большого пальца в древнем жесте неуважения и вызова). Гм-м-м… Кусать ноготь — черта ребенка?

Имя Сэм имеет множество слов, связанных с ним фонетически, орфографически и семантически, что делает его удобной мишенью для каламбуров. Очень важно, что молодой Виннеган не может услышать, как его называют «дорогой» — ласкательное слово, которое постоянно употребляла его мать, когда растила его. Впрочем, это слово имеет для него более глубокое значение. Например, SAMBAR — это азиатский олень (DEAR — дорогой, DEER — олень, произносятся одинаково) с тремя отростками на рогах. Обратите внимание на SAM. Видимо, три отростка символизируют для него документы Тройной революции, исторической точки отсчета, с которой начиналась наша эра, которую Чиб так ненавидит. Три отростка — это еще и ассоциация со Святой Троицей, которую Молодой Редис хулит особенно часто. Могу подчеркнуть, что у этой группы, выделяющейся из обычной массы, я многому научился. Иные способны лишь на редкое и слабое богохульство в соответствии со слабым, я бы даже сказал, хилым религиозным духом наших детей. Настоящие богохульники могут существовать лишь тогда, когда существует крепкая вера.

Сэм также тяготеет к SAME (тот же самый), показывая подсознательное стремление Редиса подделываться под всех остальных.

Возможно, хотя этот анализ может быть и неверным, Сэм восходит к «самек», пятнадцатой букве еврейского алфавита (Сэм! Эк!) В староанглийском алфавите, который все Молодые Редисы учили в детстве, пятнадцатой буквой латинского алфавита является О. В алфавите моего словаря (128-е издание нового Вебстера) латинское О находится на одной горизонтали с арабской «дад». И с еврейской «мем». Отсюда мы имеем двойную связь с отсутствующим отцом (DAD — папа) и со сверхдоминирующей Матерью (МАМ).

Я ничего не могу придумать насчет греческой «омикрон» в той же горизонтали. Но погодите немного; это достойно изучения.

Омикрон. Маленькое «о»! Маленькое «о» имеет форму яйца. Маленькое яйцо, символизирующее плодородие спермы его отца? Матку? Основную форму современной архитектуры?

Сэм Хэлл, архаичный эвфемизм для обозначения преисподней. Дядюшка Сэм — Сэм Хэлл отца? Лучше вычеркни это, Тупи. Возможно, наша образованная молодежь и слышала это забытое выражение, но это не наверняка. Я не хочу делать предположения, после которых меня засмеют.

Посмотрим дальше. Сямисен. Японский музыкальный инструмент с тремя струнами. Снова документы Тройной Революции и Святая Троица? Отец, Сын и Святой Дух. Мать здесь полностью игнорируется. Матушка Гусыня? Ну, наверное, нет. Это надо стереть, Тупи.

Сямисен — Сэма сын? Что естественно ведет к Самсону, обрушившему храм на филистимлян и на себя самого. Эти ребята поговаривают о подобных же вещах. Кха-кха! Вспомни о себе, когда ты был в их возрасте, еще до зрелости. Сотри последнее замечание, Тупи.

Самовар. Русское слово, буквально означающее «подогревающий себя». Никаких сомнений, что Редисы кипят, что они полны революционного пыла. Хотя в глубине своей истерзанной души они понимают, что Дядюшка Сэм — это до сих пор любимый ими Отец-Мать, что его сердце полно заботой о них. Но они принуждают себя ненавидеть его, то есть подогревают себя.

SAMLET — молодая семга. Отварная семга имеет желтовато-розовую или бледно-красную окраску, близкую к цвету редиса (в их подсознании, во всяком случае). Сэмлет эквивалентен Молодому Редису; они чувствуют, что варятся в кастрюле-скороварке современного общества.

Годится ли это для завершающей фразы, Тупи? Перепиши это, отредактируй, где указано, пригладь, сам знаешь как, и пошли боссу. Мне пора идти. Я опаздываю на ленч, и Мама будет очень расстроена, если меня не будет вовремя.

Ах, да, постскриптум! Я бы порекомендовал агентам более тщательно наблюдать за Виннеганом. Его друзья тратят душевные силы на болтовню и на выпивку, а у него редко меняется настроение. У него бывают довольно долгие периоды молчания, когда он отвергает вино, табак и женщин.

Доход приносит уважение

даже в наши дни. Правительство не смогло воспрепятствовать возникновению частных таверн, владельцы которых уплатили все лицензионные сборы, сдали все экзамены, заключили все договоры и подкупили местных политиков и полицейское начальство. С тех пор, как для них перестали поставлять еду и сдавать им в аренду достаточно большие дома, таверны стали размещаться в домах их владельцев.

«Тайная Вселенная» — любимая таверна Чиба. Отчасти, из-за того, что владелец открыл ее нелегально. Дионис Гобринус, оказавшись не в силах преодолеть завалы, рогатки, колючую проволоку и мины-ловушки официальной процедуры, махнул рукой на попытки получить лицензию.

Он открыто написал название своего заведения поверх математических уравнений, которые отличали его дом от соседних. (Профессор математики, Беверли-хиллз, 14 уровень, именуемый Аль-Хорезми Декарт Лобачевский, он еще раз сменил свое имя.) Гостиная и несколько спален приспособлены для попоек и пирушек. Посетителей-египтян здесь не бывает, возможно, из-за чрезмерной чувствительности к фразам, написанным завсегдатаями на стенах комнат:

АТУ АБУ!

МАГОМЕТ БЫЛ СЫНОМ НЕПОРОЧНОЙ СУЧКИ.

СФИНКС-ВОНЮЧКА.

ПОМНИ О КРАСНОМ МОРЕ!

КУМИР ПРОРОКА — ВЕРБЛЮД.

У некоторых из тех, кто это писал, отцы, деды или прадеды сами были мишенями таких вот острот. Но их потомки полностью ассимилировались, они были истинными жителями Беверли-хиллз. Таковы все люди.

Гобринус, приземистый человек с квадратным торсом, стоит позади стойки — плоской в знак протеста против яйцеобразных форм. Над ним большая вывеска:

ЧТО ОДНОМУ — МЕД, ТО ДРУГОМУ — ОТРАВА.

Гобринус объясняет этот каламбур много раз и для удовольствия не только своего собеседника. Дело в том, что был такой математик — Пойсон[14] и пойсоновское частное разложение — достаточно точное приближение биноминального разложения, если число случаев растет, а ожидаемая вероятность в каждом случае мала.

Когда посетитель напивается до такой степени, что больше пить не в состоянии, его со свистом вышибают из таверны, а Гобринус смотрит ему вслед и кричит:

— Пойсон! Пойсон!

Друзья Чиба, Молодой Редис, приветствуют его, сидя за шестиугольным столиком, и их слова совершенно случайно повторяют оценку его настроения федеральным психологом:

— Чиб, обезьяна! Чиб собственной персоной! Смотрите-ка, Чибби заявился! Выше голову!

С ним здоровается мадам Трисмегиста, сидящая за столом в форме кольца царя Соломона. Она вот уже два года жена Гобринуса — рекорд, достигнутый угрозой, что она зарежет его, если только он оставит ее. Кроме того, он верит, что ее карты могут как-то влиять на его судьбу. В этом просвещенном веке процветают предсказатели и астрологи.

В то время как наука скачет вперед, невежество и суеверия галопируют по бокам и кусают ее сзади крупными гнилыми зубами.

Сам Гобринус, доктор философии, носитель светоча знаний — пока, во всяком случае, — в бога не верит. Но он уверен, что звезды неким роковым образом связаны с его судьбой. По какой-то странной логике он думает, что карты его жены управляют звездами; он даже не знает, что гадание по картам и астрология — абсолютно разные вещи.

Да и что можно ожидать от человека, который провозглашает, что вселенная несимметрична?

Чиб машет рукой мадам Трисмегисте и направляется к соседнему столику. За ним сидит

Типичная женщина в собственном соку

Бенедиктина. Канарейка, Мельба. Она высокая и тонкая, у нее узкие, словно у лемура, бедра и тонкие ноги, но большая грудь. Ее волосы, черные, как и ее зрачки, разделены посредине и прижаты к голове с помощью лака, а дальше заплетены в две длинные косы. Они спускаются ей на голые плечи и схвачены под горлом золотистой брошью. Ниже броши, сделанной в виде ноты, волосы снова разделяются и петлями охватывают груди. Дальше их соединяет другая брошь, потом они расходятся и огибают ее спину, снова скалываются брошью и появляются уже на животе. Там их охватывает еще одна брошь и дальше, на юбку-колокол, падают два черных водопада.

Лицо ее разрисовано зелеными, аквамариновыми и топазовыми трилистниками. На ней желтый лиф с искусственными розовыми сосками, с лифа свисают гофрированные кружевные ленты. Ярко-зеленый полукорсет с черными розетками стягивает ее талию. Поверх корсета, полускрывая его, находится проволочная конструкция, покрытая мерцающим розовым пластиком. За спиной эта конструкция вытягивается, образуя длинный птичий хвост, покрытый искусственными желтыми и малиновыми перьями.

Длинная прозрачная юбка волнами спадает до пят. Она не скрывает желтых и темно-зеленых резинок пояса, белых бедер и черных сетчатых чулок с зелеными музыкальными нотами. Наряд завершают ярко-зеленые туфли на высоких топазовых каблуках.

Бенедиктина одета для выступления на Народном фестивале; единственное, чего не хватает — это шляпы, в которой она будет петь. Она уже пришла к выводу, что Чиб, помимо прочих вещей, хочет воспрепятствовать ее выступлению и помешать ее блестящей карьере.

С ней пять девушек в возрасте от шестнадцати до двадцати одного года, все они пьют П (для бодрости).

— Мы не можем поговорить наедине? — спрашивает Чиб.

— Зачем? — ее голос, прекрасное контральто, неприятно дрожит.

— Ты позвала меня сюда только для того, чтобы устроить публичную сцену, — говорит Чиб.

— Господи, а какой еще сцены ты заслуживаешь? — пронзительно вопит она. — Посмотрите на него! Он хочет поговорить со мной наедине!

До него только теперь доходит, что она боится остаться с ним вдвоем. А еще больше она боится остаться одна. Теперь ему ясно, почему она настаивала, чтобы дверь в спальню оставалась открытой, а Бэла, ее подруга детства, располагалась так, чтобы услышать, когда ее позовут. И слышать заодно все их разговоры.

— Ты говорил, что ты только пальчиком потрогаешь! — кричит она и показывает на свой слегка округлившийся живот. — А теперь у меня будет ребенок! Ты подлый совратитель! Ублюдок!

— Ну, это уж совсем неправда, — говорит Чиб. — Ты же сама говорила, что все отлично, что ты любишь меня.

— Любила! Любила! — вопит она. — Откуда мне знать, что я там говорила, если ты приводил меня в такое возбуждение! Хоть присягнуть, я не говорила этого никогда! А что ты потом сделал! Что ты сделал! Боже, я целую неделю еле ходила, ты, ублюдок, ты…

Чиб покрывается потом. Кроме «Пасторали» Бетховена, струящейся из фидо, в комнате ни звука. Его друзья ухмыляются. Гобринус, повернувшись к ним спиной, потягивает скотч. Мадам Трисмегиста мешает карты, дыша смесью пива и лука. Подруги Бенедиктины глядят на свои длинные, будто у мандаринов, флюоресцирующие ногти или глазеют на него. Ее боль и негодование принадлежат им и наоборот.

— Я не могу пить эти таблетки. Они мне совсем не помогают, у меня ухудшилось зрение и прекратились месячные! Ты знаешь это?! И я не могу остановить это механическим путем! И ты лгал мне, лгал! Ты говорил, что принимал таблетки!

Чиб понимает, что она врет, но сейчас нет никакого смысла искать логику. Она выходит из себя, потому что беременна; она не хочет возиться с абортом в такое неподходящее время, и она жаждет мести.

«Как же, — недоумевает Чиб, — как же она могла забеременеть после той ночи? Ни одна женщина, как бы она ни исхитрялась, не могла бы этого сделать. Ее, должно быть, обрюхатили до этого или после. Хотя она клянется, что это была та самая ночь, когда он был

РЫЦАРЕМ ЖГУЧЕГО ПЕСТИКА, ИЛИ ПЕНА, ПЕНА, КУДА НИ ГЛЯНЬ».

— Нет, нет! — кричит Бенедиктина.

— Почему нет? — говорит Чиб. — Я люблю тебя, я на тебе женюсь.

Бенедиктина издает вопль, и ее подруга Бела кричит из холла:

— Что там?! Что случилось?!

Бенедиктина не отвечает. Взбешенная, трясущаяся, словно в приступе лихорадки, она скатывается с постели, толкнув Чиба в бок. Она бежит к маленькому яйцу ванной, и Чиб бежит следом за ней.

— Я надеюсь, что ты не собираешься делать то, о чем я думаю? — говорит он.

— Ты, трусливый сучий подонок! — стонет Бенедиктина.

В ванной она открывает на себя секцию стены, которая становится полкой. На ней, притянутые к намагниченной поверхности, стоят всевозможные баллончики. Она хватает высокий тонкий баллончик сперматоцида, присаживается на корточки и засовывает его внутрь. Она нажимает кнопку на донышке, и из баллончика с шипением вырывается пена.

Чиб на мгновение застывает, потом взревывает.

Бенедиктина кричит:

— Не подходи ко мне, ты, чурбан!

Из-за двери спальни доносится робкий голос Белы:

— С тобой плохо, Бенни?

— Сейчас ей будет очень хорошо!! — кричит Чиб.

Он прыгает к полке и хватает баллончик с быстросхватывающимся клеем. Клей этот используется Бенедиктиной для того, чтобы приклеивать к голове парики, и то, что он склеивает, он прихватывает намертво, до тех пор, пока его не размягчат специальным растворителем.

Чиб поднимает Бенедиктину на ноги и бросает ее на пол. Обе подруги кричат от испуга. Бенедиктина вырывается, но он направляет разбрызгиватель на баллончик, торчащий у нес между ног.

— Что ты делаешь? — вопит она.

Он до упора нажимает кнопку на баллончике и поливает донышко клеем. Она вырывается, и он плотно прижимает ее руки к бокам, чтобы она не перекатилась и не смогла затолкнуть или вытолкнуть баллончик. Чиб молча опустошает баллончик с клеем и ждет еще немного, чтобы клей полностью застыл. Потом он отпускает Бенедиктину.

Пена бьет из нее, стекает по ногам и растекается по комнате. Жидкость в баллончике находится под большим давлением, и пена, попадая на воздух, моментально разбухает.

Чиб хватает с полки флакон с растворителем и крепко сжимает его в руке. Теперь она до него не доберется. Бенедиктина вскакивает на ноги и бросается к нему. Хохоча, словно гиена, надышавшаяся веселящего газа, Чиб перехватывает ее кулак и отталкивает ее в сторону. Бенедиктина, поскользнувшись на пене, которая доходит уже до лодыжек, падает и выезжает на спине из спальни, звякая баллончиком.

Она поднимается на ноги и только теперь осознает все содеянное Чибом. Ее вопль взлетает вверх, и она начинает возиться с баллончиком. Она вертится вокруг себя, вытаскивая баллончик, крики ее становятся все громче и громче с каждым рывком. Затем она поворачивается и выбегает из комнаты, по крайней мере, пытается это сделать. Она резко тормозит: путь ей преграждает Бела; они сталкиваются и выкатываются из комнаты, сделав в дверях полуоборот. Пена раздается в стороны, и эта пара выглядит, словно Венера со своей подругой, поднимающиеся из кипения волн Эгейского моря.

Бенедиктина отталкивает Белу, но при этом оставляет часть своей плоти на ее длинных ногтях. Бела влетает в комнату спиной вперед и скользит в сторону Чиба. Она, словно новичок, впервые вставший на коньки, изо всех сил старается сохранить равновесие. Это ей не удается, и она с воплем проносится мимо Чиба на спине, высоко задрав ноги.

Чиб, осторожно переставляя ноги, подходит к кровати, чтобы собрать одежду, и решает, что надеть ее лучше не здесь. Он выходит в круглый зал как раз вовремя, чтобы увидеть, как Бенедиктина ползет вроде гусеницы позади одной из колонн, отделяющих коридор от зала. Ее родители, два бегемота средних лет, все еще сидят перед фидо, в руках у них жестянки с пивом, глаза широко раскрыты, рты разинуты, они прямо дрожат от возбуждения.

Чиб даже не говорит им «Добрый вечер», когда проходит по залу. Но затем он смотрит на фидо, и до него доходит, что родители переключили его с внешнего приема на внутренний, точнее — на комнату Бенедиктины. Мать и отец наблюдали за Чибом и своей дочерью, и не совсем еще прошедшее состояние отца свидетельствует о том, что он возбужден этим спектаклем гораздо сильнее, чем всем, что он когда-либо видел в фидопрограммах.

— Вы, ублюдки-вуайеристы! — рявкает Чиб.

Бенедиктина приближается к ним: спотыкающаяся, плачущая, тычущая пальцем то в баллончик, то в Чиба. При крике Чиба родители начинают подниматься, словно два Левиафана, вздымающиеся из морских глубин. Бенедиктина поворачивается и устремляется к нему: руки угрожающе вытянуты вперед, пальцы с длинными ногтями согнуты, лицо похоже на маску Медузы Горгоны. Позади нее остается бурун мертвенно-бледного цвета — и вот уже и мама, и папа стоят в пене.

Чиб отталкивается от столба, отлетает в сторону и скользит по полу, беспомощно разворачиваясь вокруг своей оси при этом маневре, но все-таки удерживает равновесие. Папа и мама падают вместе, дом сотрясается от грохота. Они пытаются подняться. Глаза их бешено вращаются, они ревут, словно вынырнувшие из воды бегемоты. Они атакуют его, но при этом разделяются. Мама уже визжит, лицо ее, несмотря на весь жир — лицо Бенедиктины. Папа скользит с одной стороны столба, Мама — с другой. Бенедиктина кружится вокруг другого столба, ухватившись за него одной рукой, чтобы не упасть. Она находится посредине между Чибом и входной дверью.

Чиб, придерживаясь за стену, шлепает на свободную от пены площадку. Бенедиктина бежит к нему. Он бросается на пол, больно ударяется, скользит меж двух колонн и вылетает из зала.

Папа и мама сближаются пересекающимися курсами. «Титаник» повстречал свой айсберг, и оба стремительно сходятся. Они на животах скользят к Бенедиктине, а та взвивается в воздух, оставляя на них пенный след, когда они проходят под ней.

Теперь очевидно, что заверения Правительства о том, что баллончик рассчитан на сорок тысяч смертельных для сперматозоидов доз (или на сорок тысяч совокуплений) — истинная правда. Все кругом покрыто пеной, пена доходит до лодыжек, а кое-где и до колен, но струя все не иссякает.

Бела теперь лежит на спине на полу атриума, голова ее покоится в мягких складках флато.

Чиб медленно встает и на минуту останавливается, оглядываясь кругом. Его колени согнуты, он готов к прыжку в случае опасности, но надеется, что ему не придется делать этого здесь, где опора буквально ускользает из-под ног.

— Стой, сукин сын! — ревет папа. — Я убью тебя! Нельзя так поступать с моей дочерью!

Чиб смотрит, как он переворачивается, как кит в пенном море, и пытается встать на ноги, но снова падает, рыча, словно в него попал гарпун. Мама не более удачлива, чем он.

Видя, что путь теперь свободен — Бенедиктина куда-то исчезла — Чиб, словно на лыжах, скользит по атриуму и выходит на покрытое пеной место около двери. С одеждой на руке, все еще сжимая флакон растворителя, он шагает к двери.

В этот момент Бенедиктина окликает его по имени. Он оборачивается и видит, что она скользит к нему со стороны кухни. В руке у нее высокий стакан. Он недоумевает, что же она собирается с ним делать. Не хочет же она предложить ему выпить?

Она с разгону вылетает на сухое место и с воплем падает. Тем не менее, содержимое стакана она выплескивает точно.

Чиб громко кричит — это кипяток! Боль такая, словно ему делают операцию без наркоза.

Бенедиктина смеется, лежа на полу. Чиб, после серии прыжков и воплей — флакон и одежда упали, ладони сами хватаются за обожженные места — с трудом берет себя в руки. Он прекращает дергаться, хватает Бенедиктину за правую руку и выволакивает ее на улицу Беверли-хиллз. В эту ночь на улице совсем мало народу, но все прохожие сразу устремляются за этой парой. Чиб не останавливается, пока не достигает озера. Он бросается в воду, чтобы остудить ожоги, таща за собой и Бенедиктину.

В толпе было много разговоров после того, как Бенедиктина с Чибом выползли из озера и бросились по домам. Толпа переговаривалась и смеялась и потом, когда служители Департамента Чистоты убирали пену с поверхности озера и с улиц.

— Мне было так больно, что я целый месяц не могла ходить! — кричит Бенедиктина.

— Ты сама хотела, чтобы так произошло, — говорит Чиб. — Ты не должна жаловаться. Ты говорила, что хочешь от меня ребенка, причем так убедительно, словно и вправду хотела этого.

— Я, должно быть, просто была без ума, — говорит Бенедиктина. — Нет, не была. Я никогда не говорила ничего подобного. Ты меня обманул! Ты меня заставил!

— Я никогда никого не заставляю, — говорит Чиб. — И ты это прекрасно знаешь. Это в тебе играет дурная кровь. Ты свободна была поступать как знаешь и ты согласилась без малейшего принуждения. У нас свобода воли.

Омар Руник, поэт, поднимается со стула. Это высокий и худощавый бронзово-красный юноша с орлиным носом и очень толстыми красными губами. Его длинные кудрявые волосы подрезаны в форме «Пекода», этого сказочного корабля, который нес безумного капитана Ахава, его сумасшедший экипаж и единственного сохранившего разум Измаила за белым китом. Сама прическа выполнена в виде корпуса судна с бушпритом, тремя мачтами, реями и даже со шлюпками, висящими на шлюпблоках.

Омар Руник хлопает в ладоши и кричит:

— Браво, философ! Именно это свобода воли; воли свободного выбора между Вечной истиной — если бы! — смертью и проклятием! Я пью за свободу воли! Тост, джентльмены! Встаньте, Молодой Редис, тост за вашего предводителя!

И начинается

ПОГЛОЩЕНИЕ МОЛОЧКА ИЗ-ПОД БЕШЕНОЙ КОРОВКИ.

Мадам Трисмегиста говорит:

— Послушай свою судьбу, Чиб! Посмотри, что говорят звезды через посредство карт!

Он садится за ее столик, а его друзья толпятся вокруг.

— О’кэй, мадам. Что я должен делать?

Она перемешивает карты и переворачивает верхнюю.

— Иисус! Туз пик! Тебя ожидает дальняя дорога.

— Египет! — выкрикивает Руссо Красный Ястреб. — Ох, нет, ты ведь не хочешь туда, Чиб! Идем со мной туда, где мычат буйволы и…

На стол ложится новая карта.

— Ты скоро встретишь красивую темнокожую женщину.

— Чертову арабку! Ох нет, Чиб, скажи, что это не так!

— Ты удостоишься великой чести.

— Чиб получит дотацию!

— Если я получу дотацию, я не поеду в Египет, — говорит Чиб. — Мадам Трисмегиста, при всем моем к вам уважении вы передергиваете.

— Не задирайся, молодой человек. Я не компьютер. Я только восприимчива к спектру вибраций души.

Хлоп!

— Тебе угрожает опасность, физическая и моральная.

Чиб говорит:

— Это грозит мне чуть ли не каждый день.

Хлоп.

— Близкий тебе человек умрет дважды.

Чиб бледнеет, берет себя в руки и говорит:

— Трус умирает тысячу раз.

— Ты совершишь путешествие во времени, вернешься в прошлое.

— Ну! — говорит Красный Ястреб. — Тут уж вы переборщили, мадам. Осторожнее! Вы получите грыжу души, если будете качать эктоплазму в таких количествах!

— Смейся, если хочешь, тупица, — говорит мадам. — Этот мир не единственен. Карты не врут, когда дело с ними имею я.

— Гобринус! — зовет Чиб. — Еще пива мадам.

Молодой Редис возвращается за свой стол-диск без ножек, парящий в антигравитационном поле. Бенедиктина пристально смотрит на них и возвращается в толпу своих подруг.

За соседним столиком сидит Пинкертон Легран, правительственный агент, повернувшись так, что фидо, засунутый под пуловер, направлен на них. Им это известно. Он знает, что им об этом известно, так и докладывает своему начальству. Легран хмурится, завидя входящего Фалько Эксипитера: он не любит, когда агенты других департаментов толкутся вокруг него в то время, как он занят работой. Но Эксипитер даже не глядит на Леграна. Он заказывает стакан чаю и собирается бросить туда таблетку, которая, реагируя с танином, превращает чай в П.

Руссо Красный Ястреб подмигивает Чибу и говорит:

— Ты действительно думаешь, что можно парализовать весь Лос-Анджелес одной-единственной бомбой?

— Тремя бомбами, — говорит Чиб громко, чтобы фидо Леграна уловил его слова. — Одна для центра управления государственными заводами, вторая — для центрального купона и третья — для пучка больших труб, подающих вод} в резервуар на двадцатом уровне.

Пинкертон Легран бледнеет. Он давится, расплескивает из стакана все виски и заказывает еще, хотя хватил уже достаточно. Он нажимает на клавишу фидо, чтобы передать это сообщение вне всякой очередности. В штабе мигают огоньки, прерывисто звенит гонг; шеф просыпается так внезапно, что падает со стула.

Эксипитер тоже слышит все это, но сидит собранный, мрачный и сосредоточенный, словно диоритовая скульптура любимого сокола фараона. Одержимый единственной страстью, он не отвлекается на разговоры о затоплении всего Лос-Анджелеса, даже если это собираются устроить на самом деле. Напав на след старого Виннегана, он намеревается использовать Чиба в качестве отмычки. Одна мышка — так он называет преступников — приведет к норке другой.

— Когда, ты думаешь, мы сможем начать? — спрашивает Хьюга Уэллс-Эрб Хайнстербери, авторесса научно-фантастических рассказов.

— Недельки через три, — говорит Чиб.

Шеф Бюро вовсю проклинает Леграна, потревожившего его покой. Тысячи юношей и девушек выпускают пар в разговорах о диверсиях, убийствах и восстаниях. Он не понимает, почему эти молодые подонки так любят трепаться о всяких таких вещах, начиная с того времени, когда им разрешается поступать так, как им же заблагорассудится. Если бы у него были развязаны руки, он просто бросил бы их в тюрьму и слегка потоптал бы.

— А когда мы это сделаем, мы уйдем в большой мир, — говорит Красный Ястреб, и глаза его блестят. — Я точно говорю вам, ребята, что жить в лесу свободным человеком — это вещь! Вы все гениальные личности, не то что прочие бесцветные типчики.

Красный Ястреб истово верит во все эти разговоры о разрушении Лос-Анджелеса. Он счастлив, потому что на лоне матери-природы он тоскует по интеллектуальной компании, хотя он и не признается в этом. Другие дикари могут услышать оленя за сотню ярдов, услышать в кустарнике приближение гремучей змеи, но они глухи к поступи философии, ржанью Ницше, грохоту Рассела, трубным звукам Гегеля.

— Неграмотные свиньи! — говорит он громко.

— Что? — спрашивают все остальные.

— Ничего. Послушайте, ребята, вы должны знать, как это великолепно. Вы же были в КВСПМ.

— Я был в группе «Четыре-Эф», — говорит Омар Руник. — И подцепил сенную лихорадку.

— Я работал над вторым дипломом магистра искусств, — говорит Гиббон Тацит.

— Я был в отряде КВСПМ, — говорит Сибелиус Амадей Иегудиил, — но мы выбирались наружу только тогда, когда играли в палаточный лагерь, но это бывало не так уж и часто.

— Чиб, ты был в Корпусе. Ведь тебе там нравилось, правда?

Чиб кивает, но говорит:

— Быть неоамериндом — значит тратить все свое свободное время на то, чтобы просто выжить. Когда я буду рисовать? И кто будет смотреть картины, если даже я выкрою на них время? Так или иначе, для женщины или ребенка это не жизнь.

Красный Ястреб явно удивлен. Он заказывает виски с П.

Пинкертон Легран не собирается выключать фидо, хотя мочевой пузырь у него буквально лопается. В конце концов он направляется в комнату, которую обычно не минует ни один посетитель. Красный Ястреб, пребывающий в отвратительном настроении по причине усекновения его мечты, вытягивает ногу. Легран резко останавливается, но все же спотыкается. Бенедиктина тоже вытягивает ногу, и Легран летит носом в пол. У него больше нет причин идти в туалет, разве что умыться.

Все, кроме Леграна и Эксипитера, смеются. Легран вскакивает, сжимая кулаки. Бенедиктина, совершенно игнорируя его, подходит к Чибу; ее подруги идут следом. Чиб застывает на месте.

— Ты подлый совратитель! — говорит она. — Ты говорил, что только пальчиком потрогаешь!

— Ты повторяешься, — говорит Чиб. — Сейчас важно другое: что делать с ребенком?

— Почему тебя это заботит? — спрашивает Бенедиктина. — Ты сам превосходно знаешь, что он, может быть, даже и не твой!

— Было бы лучше, — говорит Чиб, — если бы это было не так. Но и в этом случае ребенок имеет право голоса. Он может захотеть жить, даже если матерью будешь ты.

— В этом-то отвратительном мире! — кричит она. — Я сделаю для него доброе дело — лягу в больницу и избавлюсь от него. Из-за тебя я упустила такой случай на Народном Фестивале! Там будут представители фирм звукозаписи со всего света, а я не смогу петь для них!

— Врешь ты все, — говорит Чиб. — Ты же оделась для выступления.

Лицо Бенедиктины краснеет, глаза расширяются, ноздри раздуваются.

— Ты мне все испортил! — Она переходит на крик. — Эй, слушайте все, кто слышит! Этот великий художник, этот прыщ на ровном месте, божественный Чиб, не способен к эрекции, пока не ляжет в постель!

Друзья Чиба недоуменно переглядываются. О чем орет эта дуреха? Что тут необычного?

Из дедушкиных «Отдельных высказываний»:

«Некоторые из черт религии Любви Любить, вызывавшей в двадцать первом веке отвращение и поношение, стали в наше время обычным делом. Любовь, любовь, любовь. Физическая и душевная! Недостаточно просто целовать и обнимать своих детей. А вот простые упоминания при ребенке о гениталиях способны выработать любопытные условные рефлексы. Я мог бы написать об этом книгу и, пожалуй, напишу».

Легран выходит из ванной. Бенедиктина дает Чибу пощечину. Чиб отплачивает ей той же звонкой монетой. Гобринус откидывает вверх часть стойки и устремляется вперед, крича:

— Пойсон! Пойсон!

Он сталкивается с Леграном, который врезается в Белу, которая визжит, разворачивается и даст Леграну пощечину, которую тот сразу же ей возвращает. Бенедиктина выплескивает стакан П в лицо Чибу. Тот с воплем подпрыгивает и замахивается на нес. Бенедиктина пригибается, кулак проносится у нее над плечом и попадает в ее подругу.

Красный Ястреб вскакивает на стол и кричит:

— Я дикий зверь, наполовину аллигатор, наполовину…

Стол, поддерживаемый слабым антигравитационным полем, не может выдержать такую тяжесть. Он наклоняется и скидывает Ястреба в толпу девушек, и все они валятся на пол. Его кусают, царапают, а Бенедиктина из всех сил давит ему на мошонку. Он вопит, корчится от боли и в конце концов ударом ноги отшвыривает Бенедиктину на стол. Стол уже успел занять свое прежнее положение, но теперь снова опрокидывается, сваливая Бенедиктину на другую сторону. Легран, прокладывающий путь к выходу сквозь толпу, падает и теряет несколько передних зубов, налетев на чье-то колено. Выплевывая кровь и зубы, он прыжком поднимается на ноги и ударом кулака валит с ног ближайшего к нему человека.

Гобринус палит из ружья, которое выбрасывает тоненький лучик яркого света. Он ослепляет галдящих людей и таким образом приводит их в чувство, пока они вновь не получают способность видеть. Луч висит в воздухе и сияет, словно

ЗВЕЗДА НАД БЕДЛАМОМ.

Начальник полиции разговаривает по фидо с человеком, находящимся в уличной будке. Этот человек выключил видеоэкран и изменил свой голос.

— Они там, в «Тайной Вселенной» вышибают дух друг из друга.

Начальник стонет: Фестиваль только что начался и вся полиция там.

— Спасибо. Ребята уже едут. Ваше имя? Я буду рекомендовать вас для награждения Гражданской медалью.

— Что? А потом и меня приметесь трясти? Я вам не стукач, просто выполняю свой долг. А кроме того, я не люблю Гобринуса и его посетителей. Это сборище снобов.

Начальник отдает приказ подавить беспорядки, откидывается на спинку стула и, потягивая пиво, наблюдает за операцией по фидо. Что случилось с этими людьми? Они словно разом сошли с ума.

Завывает сирена. Хотя полицейские сдут на абсолютно бесшумных электрических трициклах, они не порвали с вековой традицией издали предупреждать преступников о своем появлении. Правильно их кличут болванами. Пять трициклов появляются перед открытой дверью «Тайной Вселенной». Полицейские слезают с седел и начинают совещаться. На них двойные цилиндрические шлемы черного цвета с алой отделкой. По некоторым причинам они носят защитные очки, хотя скорость их транспорта не превышает пятнадцати миль в час. Их куртки сшиты из черного меха, похожего на шерсть медвежонка, плечи украшают огромные золотистые эполеты. Шорты их — из пушистой ткани цвета электрик. Шнурованные ботинки — черные и блестящие. Они вооружены электрическими дубинками и ружьями, стреляющими резиновыми шариками.

Гобринус загораживает вход.

— Эй, впустите нас! — говорит сержант О’Хара. — У меня нет ордера, но я могу мигом получить его.

— Если вы войдете, я на вас пожалуюсь, — говорит Гобринус. Он улыбается. Хотя в правительстве засели отпетые волокитчики, и он отчаялся получить разрешение на легальное открытие таверны, правда и то, что правительство, скорее всего, поддержит его иск. Вторжение в частное владение — это не пустячок, на который полиция может наплевать.

О’Хара глядит в дверь на два тела на полу, на людей, которые потирают головы и бока и сплевывают кровь, на Эксипитера — он словно стервятник, алчущий падали. Один из лежащих встает на четвереньки и выползает меж ног Гобринуса на улицу.

— Сержант, арестуйте этого человека, — говорит Гобринус. — Он нелегально использует фидо. Я обвиняю его во вторжении в частную жизнь.

Лицо О’Хары светлеет: он арестует хотя бы одного в свое оправдание. Леграна заталкивают в фургон, который прибыл следом за санитарной машиной. Красного Ястреба выносят на руках его друзья. Он открывает глаза как раз в тот момент, когда его кладут на носилки, и что-то бормочет.

О’Хара наклоняется к нему.

— Что?

— Я однажды ходил на медведя с ножом в руках, но тогда мне досталось меньше, чем от этих ведьм. Я обвиняю их в нападении, избиений, нанесении увечий и убийстве.

Попытка О’Хары заставить Красного Ястреба подписать обвинение успеха не имеет, поскольку тот теряет сознание. Он чертыхается. Время от времени Красный Ястреб приходит в себя, но категорически отказывается подписать обвинение. Он вовсе не хочет, чтобы девушки и ребята погорели из-за него, он еще не сошел с ума.

Из зарешеченного окошка фургона несется вопль Леграна:

— Я правительственный агент! Вы не имеете права арестовывать меня!

Полицейские получают приказ срочно явиться к главному входу Народного Центра, где драка между местной молодежью и пришельцами из Вествуда грозит перейти в массовое побоище.

Бенедиктина покидает таверну. Не заметно, чтобы драка принесла какой-либо вред будущему ребенку, хотя ей изрядно досталось: на плечах и животе видны царапины, на ягодицах — след подошвы, на голове — большая шишка.

Чиб, наполовину грустный, наполовину довольный, смотрит, как она идет. Он чувствует тупую боль, потому что ребенку отказано в жизни. Теперь он начинает понимать, что отрицание аборта диктуется отождествлением себя с будущим ребенком; он знает то, чего, как думает дедушка, он не знает. Ему известно, что его рождение было простой случайностью, счастливой или несчастливой. Сложись все чуть по-другому, он бы и вовсе не родился. Мысль о собственном небытии — без картин, без друзей, без смеха, без надежды, без любви — ужасает его. Его мать, не желавшая в пьяном виде думать о предохранении, много раз делала аборты, и он должен был оказаться одним из них.

Глядя, как Бенедиктина важно шествует прочь — не обращая внимания на порванную одежду — Чиб диву дается: чего он в ней нашел? Жизнь с ней, даже если бы у них был ребенок, была бы сплошным мученьем.

Во влекущее гнездо губ

Опускается однажды любовь,

Воркует, сверкает сияньем перьев, ослепляет,

А потом улетает, испражнившись;

Таково обыкновение птиц —

Включать на взлете реактивный ускоритель.

Чиб возвращается домой, но попасть в свою комнату так и не может. Он идет в мастерскую. Картина уже готова на семь восьмых, но не закончена, потому что он ей не удовлетворен. Он берет ее и идет к дому Руника, который находится в одной грозди с его домом. Руник сейчас в Центре, но он всегда оставляет дверь открытой. У него есть все, что необходимо Чибу, чтобы закончить картину, и он работает уверенно и упоенно; такого с ним не было, когда он начал свое полотно. Затем он выходит из дома Ручика, неся над головой огромный овальный холст.

Он размашисто шагает мимо пьедесталов, проходит под ветвями с овоидами на концах. Он идет мимо маленьких садиков, минует еще несколько домов — и через десять минут он уже почти в центре Беверли-хиллз. Здесь взору Чиба открываются

ПОКОЙНЫЙ ПОЛДЕНЬ ЗОЛОТОЙ И ТРИ НАПЫЩЕННЫЕ ДАМЫ,

дрейфующие на каноэ по озеру Иисуса. Мариам бен Юсуф, ее мать и тетка держат удочки торчком и глядят на пестрые краски, на музыкантов и гомонящую толпу у Народного Центра. Полиция только что подавила драку подростков и окружила место карнавала, чтобы предотвратить возможные неприятности.

Три женщины одеты в темные одежды, полностью скрывающие тело в соответствии с учением Мохаммеда Вахаби. Они не носят паранджу, даже Вахаби теперь на этом не настаивает. Их единокровные братья и сестры на берегу одеты в современную одежду, постыдную и греховную. Но дамы смотрят на них и словно не замечают этого.

Их мужчины стоят рядом с толпой. Бородатые, одетые, словно шейхи в программе «Иностранный Легион», они бормочут сдавленные проклятия и шипят, глядя на эту беззастенчивую демонстрацию женской плоти. Но все-таки смотрят.

Эта маленькая группа попала сюда из заповедников Абиссинии, где они промышляли браконьерством. Их правительство представило им три возможности: помещение в исправительный центр, пока они не станут хорошими гражданами, даже если это займет весь остаток их жизни; эмиграция в Израиль, в мегаполис Хайфа, или эмиграция в Беверли-хиллз, Лос-Анджелес.

Что? Жить среди проклятых евреев? Они плюнули и выбрали Беверли-хиллз. Увы, Аллах посмеялся над ними. Теперь они окружены Финкельштейнами, Эпплбаумами, Зайгелями, Вейнтраубами и прочими неверными из рода Исаакова. Но что еще хуже, в Беверли-хиллз нет мечети. Они либо идут пешком за четырнадцать километров до шестнадцатого уровня, где мечеть есть, либо собираются для молитвы в чьем-то доме.

Чиб торопливо подходит к одетым в пластик берегам озера, ставит картину на землю и низко кланяется, отводя наотлет свою изрядно помятую шляпу. Мариам улыбается, но сгоняет улыбку с лица, когда две ее спутницы бросают на нее выразительные взгляды.

— Йа келб! Йа ибн келб! — кричат они ему.

Чиб смеется, машет своей шляпой и говорит:

— Я просто очарован, мадам. Прекрасные дамы, вы напоминаете мне трех граций. — Потом он кричит во весь голос: — Я люблю тебя, Мариам! Я люблю тебя! Хотя искусство для меня — словно роза Сарона! Прекрасная, непорочная, твои глаза — глаза лани! Оплот невинности и силы, полной материнства и истинной веры! Любовь моя подлинная и единственная! Я люблю тебя, хотя искусство — единственный свет на черном небе с мертвыми звездами! Я взываю к тебе через бездну!

Мариам понимает международный английский, но ветер относит слова в сторону. Она на всякий случай улыбается, и Чиб не может сдержать мгновенной вспышки ярости, словно она каким-то образом предала его. Но он оправляется от этого удара и кричит:

— Я приглашаю тебя на выставку! Ты, твоя мать и твоя тетка будете моими гостями. Ты увидишь мои картины, мою душу, узнаешь, что за человек собирается умчать тебя на своем Пегасе, голубка моя!

Нет ничего нелепее, чем любовные излияния юного поэта. Безмерно преувеличенные. Мне смешно. Но меня это и трогает. Глубоким старцем я вспоминаю свою прошлую любовь, огонь, потоки слов, рвущиеся изнутри молнии, крылатую боль. Милые девушки, многие из вас уже умерли, остальные увяли. Я шлю вам свой поцелуй.

(Дедушка)

Мать Мариам встает в лодке. На секунду она поворачивается к Чибу профилем, и он видит ее сходство с ястребом; это не минует и Мариам, когда она достигнет возраста своей матери. Пока же у нее нежное лицо и орлиный нос, который Чиб называет ятаганом любви. Выделяющийся, но прекрасный. Мать ее, однако, выглядит грязной старой орлицей. А тетка на орла не похожа, зато в ней есть что-то от верблюда.

Чиб прогоняет эти нелестные, даже предательские ассоциации, но он не может прогнать трех бородатых, закутанных в белые одежды, немытых мужчин, что подошли к нему.

Чиб улыбается, но говорит:

— Не помню, чтобы я вас приглашал.

Они тупо выслушивают его скороговорку: английский язык Лос-Анджелеса понятен им с пятого на десятое. Абу — так называют в Беверли-хиллз всех египтян — бормочет проклятие, такое древнее, что жители Мекки знали его еще до рождения Магомета. Он сжимает кулаки. Другой араб подходит к картине и отводит ногу, намереваясь пнуть ее.

В этот момент мать Мариам обнаруживает, что стоять в каноэ еще опаснее, чем на верблюде, поскольку все три женщины не умеют плавать.

Не умеет плавать и средних лет араб, напавший на Чиба и оказавшийся в воде после того, как его противник отступил в сторону и напутствовал его пинком в зад. Один из молодых людей рвется к Чибу, другой собирается растоптать картину. Обоих останавливают крики женщин и зрелище их падения в воду.

Затем эти двое оказываются у самого берега озера и тоже летят в воду, в чем им немало способствуют руки Чиба. Еще один болван слышит крики всех шестерых, видит, как они колотят руками по воде, и бежит к озеру. Чибу становится интересно, потому что Мариам, стоящая в воде, явно терпит бедствие — ужас се неподделен.

Чиб не понимает, чего они боятся. Все они стоят на дне, вода едва доходит им до подбородков, однако Мариам выглядит так, словно вот-вот захлебнется. Остальные ведут себя так же, но они его не интересуют. Ему бы следовало вытащить Мариам из воды. Но, если он это сделает, ему придется сменить одежду, а выставка ждать не будет.

При этой мысли он громко смеется, а потом еще громче, потому что болван входит в воду, чтобы спасти женщин. Чиб поднимает с земли картину и идет прочь, посмеиваясь. Но на подходе к Центру он трезвеет.

«Как случилось, что дедушка оказался совершенно прав? Как он мог так хорошо разобраться во мне? Я — ветреный и поверхностный? Нет, я много раз влюблялся, причем очень сильно. Что поделать, если я люблю Красоту, а красавицам, которых я люблю, Красоты недостает? Мои глаза слишком требовательны, они сдерживают устремления моего сердца».

БИЕНИЕ ВНУТРЕННЕГО СМЫСЛА

Вестибюль — один из двенадцати, — в который входит Чиб, спроектирован дедушкой. Вошедший оказывается в длинной изогнутой трубе, украшенной зеркалами, висящими под разными углами. В конце коридора виднеется треугольная дверь. Дверь кажется такой маленькой, что в нее может пролезть разве что девятилетний ребенок. Иллюзия заставляет вошедшего верить, что, приближаясь к двери, он поднимется вверх по стене. В конце трубы вошедший должен увериться, что стоит на потолке.

Но дверь по мере приближения к ней вырастает в размерах, пока не становится просто громадной. Человек сообразительный может догадаться, что этот вход — символическое представление архитектора о вратах в мир искусства. Человек должен стать на голову, прежде чем попадет в эту страну чудес.

Войдя внутрь, человек сперва думает, что гигантское помещение вывернуто наизнанку или перевернуто вверх ногами. Он даже испытывает головокружение — дальняя стена кажется ближней. Некоторые так и не могут к этому приспособиться и вынуждены выскакивать наружу, чтобы избежать обморока или подавить позыв к рвоте.

По правую руку висит табличка с надписью: «ЗДЕСЬ ЗАГОЛЯЮТ ГОЛОВЫ». Дедушка всегда отпускает шуточки, непонятные большинству людей. Если дедушка находит удовольствие в игре словами, то его праправнук в своих картинах отдает предпочтение лупе. Здесь тридцать его последних вещей, включая три из «Серии о Псе»: «Звезда Пса», «Помыслы Пса», «Уставший Пес». Раскинсон и его ученики грозятся разнести все в пух и прах. Люскус предупредил своих, чтобы они подождали, пока он не поговорит с молодым Виннеганом перед началом передачи. Представители фидо поддерживают обоих, а на самом деле провоцируют ссору.

Главное помещение выставки — огромная полусфера с ярким потолком, по которому в течение девяти минут пробегают все цвета радуги. Пол — гигантская шахматная доска, а в центре каждого квадрата — лицо корифея в том или ином виде искусства: Микельанджело, Моцарта, Бальзака, Зевксиса, Бетховена, Ли По, Твена, Достоевского, Фармисто, Мбузи, Купеля, Кришнагурти и так далее. Квадраты слева пусты, поэтому будущие гении могут добавить сюда свои собственные портреты, тем самым обретя бессмертие.

Нижняя часть стены разрисована сценами важнейших событий из жизни художников. Напротив изогнутой стены находятся девять постаментов, для каждой из муз. На консолях, возвышающихся над постаментами, висят гигантские статуи верховных богинь. Они обнажены и фигуры их перезрелы: большие груди, широкие бедра, толстые ноги, словно скульптор думал о них как о земных женщинах, а не об утонченных созданиях чистого разума.

Лица их напоминают гладкие безмятежные лица классических греческих статуй, но глаза и рты имеют несколько другое выражение. Губы улыбаются, но улыбка эта готова перейти в оскал. Глаза глубоки и угрожающи. НЕ СМЕЙ ПРОДАВАТЬ МЕНЯ, говорят они. ЕСЛИ ТЫ ПОСМЕЕШЬ…

Над каждым постаментом простирается прозрачная полусфера, отсекающая людей от звуков, доносящихся от постамента и наоборот.

Чиб прокладывает свой путь через толпу к постаменту Полигимнии, музы, взявшей под свое покровительство живопись. Он проходит мимо сцены, с которой Бенедиктина изливает печаль своего свинцового сердца с помощью алхимии золотых нот. Она видит Чиба и изо всех сил заставляет себя смотреть на него и одновременно улыбаться аудитории. Чиб не обращает на это внимания, но замечает, что она успела переменить одежду, порванную в таверне. Еще он видит множество полисменов, расхаживающих около здания. Толпа, кажется, не выказывает опасных настроений. И это даже к счастью, что она сейчас так шумлива. Но полисмены-то знают, как она изменчива. Одна искра и…

Чиб идет мимо постамента Каллиопы, у которого задержался Омар Руник. Он подходит к Полигимнии, кивает Рексу Люскусу — тот машет ему рукой — и ставит картину на возвышение. Она озаглавлена: «Избиение невинных, или Пес в яслях».

Картина изображает конюшню.

Конюшня — грот со сталактитами причудливой формы. Свет, который преломляется и дробится — это любимый Чибом красный. Он пронизывает каждую фигуру, удваивает яркость и острыми иглами выходит наружу. Зритель, проходя от края к краю, чтобы составить полное впечатление, действительно видит множество световых уровней и таким образом перехватывает взгляды фигур, расположенных под верхними фигурами.

В конце пещеры стоят в своих стойлах коровы, овцы и лошади. Некоторые с ужасом смотрят на Марию и на дитя. У иных раскрыты рты, словно они хотят предостеречь Марию. Чиб использовал легенду о том, что в ночь Рождества Христова животные в яслях могли разговаривать.

Иосиф, усталый пожилой человек, согнувшийся так, что кажется бескостным, сидит в углу. На голове у него рога, но над каждым — сияние, так что тут все в порядке.

Мария заслоняет спиной соломенную подстилку, на которой должен находиться новорожденный. Из люка в полу пещеры тянется человек, чтобы положить на соломенное ложе огромное яйцо. Он находится в пещере, расположенной ниже основной пещеры, и одет в современную одежду. У него пьяное выражение лица, он скорчился не хуже Иосифа и тоже кажется лишенным позвоночника. Позади него толстая грузная женщина, чрезвычайно похожая на мать Чиба, держит на руках ребенка, которого передал ей мужчина перед тем, как положить яйцо на соломенное ложе.

У ребенка исключительно красивое лицо, он весь залит белым сиянием своего нимба. Женщина держит этот нимб в руке и полосует ребенка его острым краем.

Чиб обладает глубокими познаниями в анатомии — ведь он изрезал немало трупов, прежде чем получить звание доктора философии в области искусства в университете Беверли-хиллз. В изображении ребенка отсутствует неестественная вытянутость, обычно свойственная персонажам Чиба. Это больше, чем фотография; кажется, что это живой ребенок. Его внутренности вываливаются из кровавой раны.

У зрителей сосет под ложечкой, словно это не изображение, а настоящий зарезанный ребенок с выпущенными кишками, найденный на ступеньках, когда они выходили из дому.

Скорлупа яйца наполовину прозрачна. В его отвратительном желтке прячется маленький дьявол с рогами, копытами и хвостом. Его размытые черты — комбинация лиц Генри Форда и Дядюшки Сэма. Когда зритель идет с одного края картины к другому, появляются и другие лица — современные знаменитости.

В окошко заглядывают дикие звери, которые пришли для поклонения, но теперь лишь беззвучно кричат в ужасе. Звери на переднем плане — это те, что были истреблены человеком или выжили лишь в зоопарках и заповедниках. Додо, голубой кит, почтовый голубь, пума, горилла, орангутан, белый медведь, цапля, лев, тигр, медведь-гризли, калифорнийский кондор, кенгуру, вомбат, носорог, белый орел.

Позади стоят другие животные, а на холме видны склонившиеся темные тени аборигенов Тасмании и Полинезии.

— Каково ваше мнение об этих выдающихся картинах, доктор Люскус? — спрашивает фидорепортер.

Люскус улыбается и говорит:

— Я полностью сформулирую свое суждение через несколько минут. Мне кажется, сперва вам лучше спросить доктора Раскинсона. У него, похоже, уже есть что сказать по этому поводу. Дурак и ангел, знаете ли. (Подразумевается пословица: дурак ломится туда, куда и ангел ступить боится.)

На экране фидо появляется покрасневшее от ярости лицо Раскинсона.

— Дерьмо вещает на весь мир! — громко говорит Чиб.

— КОЩУНСТВО! ПЛЕВОК В ДУШУ! НАВОЗНАЯ КУЧА! ПОЩЕЧИНА ИСКУССТВУ, ПИНОК В ЗАД ВСЕМУ ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ! ОСКОРБЛЕНИЕ! ОСКОРБЛЕНИЕ!

— Что вы считаете кощунством, доктор Раскинсон? — спрашивает репортер. — То, что это затрагивает христианскую веру и секту Любви Любить? По-моему, здесь нет ничего подобного. Мне кажется, Виннеган пытается сказать, что люди извратили христианство, может быть, даже все религии, все идеалы, во имя своей алчности и разъедающих душу пороков; что человек, по существу, убийца, создание глубоко порочное. По крайней мере, это то, что я вижу, хотя, конечно, я и профан…

— Оставьте анализ критикам, молодой человек, — огрызается Раскинсон. — Или, может, это вы дважды доктор — психиатрии и искусствоведения? Или у вас есть правительственный сертификат на право заниматься критикой? Виннеган, который ни в коей мере не гениален, разбазарил свой талант, о котором твердят всевозможные пустомели, сами себя обманывающие. Он дарит нам свои отбросы, свое отвращение к Беверли-хиллз — мешанину, которая привлекает внимание единственно своей навозной техникой, до которой мог бы додуматься любой электронщик. Я прихожу в ярость от того, что простое трюкачество и мишурная новизна одурачили не только определенные круги публики, но и таких высокообразованных критиков с правительственными сертификатами, как, например, доктор Люскус, который, впрочем, не более чем ученый осел, ревущий так громко, восторженно и невнятно, что…

— Но разве не правда, — спрашивает фидорепортер, — что многие художники, которых мы теперь называем великими, — Ван Гог, например, — отвергались или не признавались современными им критиками? А…

Репортер, умело разжигающий гнев на потеху публике, умолкает. Раскинсон сглатывает, лицо его наливается кровью, он близок к удару.

— Я не какой-нибудь бездушный профан! — вопит он. — Я ничего не могу поделать с тем, что и в прошлом жили Люскусы! Я знаю, о чем говорю! Виннеган — всего лишь микрометеорит на небосклоне Искусства, недостойный даже чистить ботинки подлинным светилам живописи! Его репутация раздута вполне определенной кликой, которая может светиться лишь отраженным светом! Гиены, кусающие кормящую их руку, сумасшедшие боги…

— А вы не путаете малость свои метафоры? — вопрошает репортер.

Люскус мягко берет Чиба за руку и увлекает его в сторону, за пределы поля зрения камеры.

— Милый Чиб, — мурлыкает он, — пришло время заявить о себе. Ты знаешь, как сильно я люблю тебя, не только как художника, но и как человека. Ты просто не можешь сопротивляться далее тем глубоким чувственным вибрациям, которые возникли меж нами. Господи, если бы ты знал, как я мечтаю о тебе, мой славный, богоравный Чиб, о…

— Если ты думаешь, что я отвечу «да» просто потому, что в твоих руках возвысить меня или растоптать, лишив дотации, ты ошибаешься, — говорит Чиб. Он вырывает свою руку из ладони критика.

Глаза Люскуса сверкают. Он говорит:

— Ты считаешь, что я принуждаю тебя? Для этого у тебя нет…

— Все дело в принципе, — говорит Чиб. — Даже если бы я любил тебя, чего, конечно, нет, я бы не позволил тебе принуждать меня. Я хочу руководствоваться лишь собственной честью и ничем больше. Иди и поразмысли об этом, я же ничего не буду говорить о твоем рассудке. Я не хочу слышать ни похвалу, ни порицание ни от тебя, ни от кого-либо другого. Глядите на мои картины и говорите все, что вам вздумается, шакалы. Но не заставляйте меня оспаривать ваше обо мне мнение.

ХОРОШИЙ КРИТИК — МЕРТВЫЙ КРИТИК

Омар Руник покинул свой постамент и стоит теперь перед картинами Чиба. Он положил руку на обнаженную грудь, на которой справа выколоты профили Германа Мелвилла и Гомера. Он громко выкрикивает строки, его черные глаза — словно дверцы топки, распахнутые взрывом. Он всегда приходит в возбуждение от картин Чиба.

«Называйте меня Ахавом, а не Измаилом,

Ибо я поймал Левиафана.

Я дикий осленок, рожденный для человека.

О, мои глаза видели все это!

В груди моей — вино, не находящее выхода.

Я — словно море с дверцами, но они на запоре.

Оглянись! Лопнет кожа, сломаются дверцы.

— Ты Нимврод, — говорю я другу своему Чибу.

Вот он, час, когда господь речет к своим ангелам;

Если это — начало вершения, дальше

Ничего для него невозможного нет.

Он затрубит в свой рог пред

Твердыней небес и потребует в жены Луну и деву Марию,

Потребует снизить выручку

От великой вавилонской блудницы».

— Остановите этого сукина сына! — кричит директор Фестиваля. — Он вызовет волнения, как в прошлом году.

В зал входят полицейские. Чиб глядит на Люскуса, который что-то говорит фидорепортеру. Чиб не слышит, что он там говорит, но уверен, что это не комплименты в его адрес.

«Мелвилл писал обо мне до того, как я родился.

Я — человек, который хочет понять

Вселенную, но помять в привычных для себя терминах.

Я Ахав, чья ненависть может пронзить, разметать

Все препятствия Времени, пространства или

Повергнуть смерть и швырнуть мою

Раскаленную злобу в Лоно Созидания,

Руша в этой берлоге все Силы

И Неизвестную Вещь В Себе, скорчившуюся там,

Далекую, заброшенную, хранящую свою тайну».

Директор делает полицейским знак убрать Руника. Раскинсон все еще кричит, хотя камеры уже переходят с Руника на Люскуса. Одна из членов Молодого Редиса, Хьюга Уэллс-Эрб Хайнстербери, автор научно-фантастических рассказов, бьется в истерике, вызванной голосом Руника, и в ней поднимается неодолимое желание мстить. Она бросается на представителя программы «Тайм». «Тайм» много лет назад прекратил свое существование как журнал, потому что журналов не стало, но превратился в бюро информации, пользующееся поддержкой правительства. «Тайм» — это пример двуличной политики Дядюшки Сэма, политики умывания рук. С одной стороны, правительство снабжает бюро информацией, с другой стороны — разрешает ему использовать ее по своему усмотрению. Таким образом, объединяются линия правительства и свобода слова (в теории, по крайней мере).

У «Тайма» несколько основных линий, поэтому правда и объективность могут быть принесены в жертву остроумию, научная фантастика может быть отделена от работ Хайнстербери, и она просто не в состоянии получить персональную сатисфакцию за удары, наносимые неблагоприятными отзывами.

Кто на этот раз? Кому это нужно?

Время? Пространство? Материя? Случайность?

Когда умрешь — ад? Нирвана,

Ничто, значит, нечего думать об этом.

Пушки философии грохочут.

Их снаряды — пугала.

Разлетаются аммиачные кучи теологии,

Взорванные диверсантом-Доводом.

Называйте меня Эфраимом, ибо я был остановлен

У Божьего брода, и не помог язык

Мой свистящий пройти мне.

Пусть не могу я произнести «шибболет»[15],

Но я могу сказать «шит»[16].

Хьюга Уэллс-Эрб Хайнстербери пинает человека из «Тайма» в пах. Он выбрасывает руки вверх, и круглая камера, величиной с футбольный мяч, выскальзывает из его ладоней и ударяет по голове какого-то юношу. Это член Молодого Редиса Людвиг Эвтерп Мэльцарт. Он дымится от ярости из-за того, что отвергнута его тональная поэма «Метая содержимое будущих геенн», а камера — последняя капля, делающая его абсолютно неуправляемым. Он немедленно бьет музыкальных критиков в их жирные животы.

Хьюга, а не корреспондент, кричит от боли. Пальцы ее ног ударили в пластиковую броню, которой репортер, памятуя о бесчисленном множестве подобных ударов, защитил уязвимое место. Хьюга скачет на одной ноге, обхватив другую рукой. Она сталкивается со стоящей рядом девушкой, и тут происходит цепная реакция. Вокруг корреспондента, нагнувшегося, чтобы подобрать камеру, валятся люди.

«А-а-а-а!» — визжит Хьюга. Она срывает шлем с фидо-корреспондента, вскакивает на него верхом и бьет его по голове оптической стороной камеры. Поскольку камера сделана на совесть и все еще работает, она передает миллионам зрителей весьма интригующий, даже, пожалуй, захватывающий спектакль. Кровь заливает фидо с одного края, но не настолько, чтобы сквозь нее ничего не было видно. А затем зрители испытывают новый шок: камера взмывает в воздух, бешено вращаясь.

Болван тычет Хьюгу в спину электрической дубинкой, она дергается, отбрасывает камеру, и та летит вверх по высокой дуге. Очередной любовник Хьюги бросается на болвана, и они катятся по полу; подросток из Вествуда поднимает дубинку и забавляется, заставляя дергаться окружающих его взрослых, пока парнишка из местных не сбивает его с ног.

— Волнения — опиум народа, — стонет шеф полиции.

Он вызывает все отделения, а заодно и шефа полиции Вествуда, у которого, впрочем, своих забот по горло.

Руник бьет себя в грудь и выкрикивает нараспев:

«Сэр, я существую!

И не кукуйте

Что это не накладывает

На вас никаких обязательств передо мною.

Я человек, я уникум.

Я выбросил Хлеб в окно,

Я мочился в Пино, я вытащил затычку

Из днища Ковчега и распилил Древо

На дрова, а если бы вблизи оказался

Дух Святой, я бы освистал его.

Но я знаю, что все это не означает

Ничего неугодного Богу,

Что Ничего и не значит, ничего,

Что есть — это „есть“, а не есть, не есть „пет“,

Что роза есть роза,

Что мы есть, но нас не будет,

И это все, что мы можем знать!»

Раскинсон видит, что Чиб направляется к нему, пригибается и пытается удрать. Чиб хватает холст с «Постулатами Пса» и бьет им Раскинсона по голове. Люскус протестующе кричит, но не из-за того, что Раскинсона могут покалечить, а из-за того, что так можно повредить картину. Чиб разворачивается и с силой заезжает ему в живот овальным краем.

Земля сотрясается, словно идущий ко дну корабль.

Ее спина почти сломлена потоком

Экскрементов с небес и из глубин,

Которым Бог в великой щедрости своей

Пожаловал Ахава, услыхав его крик:

«Одно дерьмо! Одно дерьмо!»

Я рыдаю при мысли, что вот — Человек,

А вот — его конец. Но погодите!

На гребне волны трехмачтовая

Древняя тень — «Летучий Голландец»!

И Ахав снова стоит на палубе.

Смейтесь, жирные, издевайтесь,

Ибо я есть Ахав и я — Человек,

И хотя я не могу проломить дыру

В стене Кажущегося,

Чтобы захватить горсть Настоящего,

Я все же продолжаю в нее стучать.

Ни я, ни мой экипаж не отступимся,

Хотя тимберсы трещат под нашими ногами.

Мы погружаемся, становясь неотличимыми

От окружающих нас экскрементов.

На мгновение, которое будет выжжено

В глазах Господа навечно, Ахав выпрямляется

Очерченный символом Ориона.

В кулаке зажат окровавленный фаллос.

Он словно Зевс, показывающий трофей

После кастрации отца своего Хроноса.

А потом и он, и его экипаж, и корабль все быстрее

Погружаются и несутся

К центру мира.

И я слышу, что они до сих пор п

а

д

а

ю

т.

Чиб превращается в дрожащую массу от удара электрической дубинки. Когда он приходит в себя, то слышит из динамика, спрятанного под шляпой, голос дедушки.

— Чиб, быстрее! Эксипитер вломился в дом и пытается сломать дверь в мою комнату!

Чиб вскакивает на ноги, кулаками и локтями прокладывает себе путь к выходу. Когда он, задыхаясь, появляется в доме, он находит дедушкину дверь открытой. В холле стоят люди из БСД и специалисты по электронике. Чиб бросается в дедушкину комнату. Посреди нее стоит Эксипитер, бледный и дрожащий — нервный шок. Он видит Чиба и сразу как то усыхает. Он говорит:

— Я не виноват. Я должен был войти. Это был единственный способ убедиться. Это не моя вина. Я до него даже не дотронулся.

У Чиба перехватывает горло. Он не может сказать ни слова. Он опускается на колени и берет в свои ладони дедушкину руку. На синих губах дедушки застыла слабая улыбка. Он снова выскользнул из рук Эскипитера, теперь уже навсегда. В руке у него последний лист рукописи:

ОНИ НАСКАКИВАЮТ НА БОГА

ЧЕРЕЗ БЕЗДНУ НЕНАВИСТИ.

В течение большей части своей жизни я видел небольшую кучку истовых и подавляющее большинство равнодушных. Но дух времени изменился. Слишком многие юноши и девушки проповедуют не любовь к Господу, но сильную антипатию к Нему. Это расстраивало меня. Молодежь вроде моего внука и Руника выкрикивает богохульства и таким образом превозносят Его. Если бы они не веровали, они бы не думали о Нем вовсе. У меня есть теперь некоторая уверенность в будущем.

ПЕРЕПРАВА ЧЕРЕЗ СТИКС

Чиб и его мать, одетые в черное, спускаются по туннелю на уровень 13-Б. У туннеля люминисцирующие стены, он очень обширен, а дальше — еще шире. Чиб называет фидо-кассе пункт назначения. Там, за стеной, белковый компьютер размером с человеческий мозг. Он производит быстрый подсчет. Из прорези выскакивает закодированный билет. Чиб берет его, и они идут к бухте, врезающейся глубоко в берег, где Чиб опускает билет в прорезь. Вылетает другой билет, а механический голос повторяет всю имеющуюся на нем информацию на международном английском языке на тот случай, если они не умеют читать.

В бухту врываются гондолы, они замедляют движение и останавливаются. Они не имеют винтов, а движутся за счет постоянного перепада гравитационного поля. Вся бухта разделена перегородками на маленькие порты. Пассажиры входят в предназначенные для них клетушки, которые подвозят их к гондолам. Двери автоматически открываются. Пассажиры входят в гондолы, рассаживаются и ждут, пока не закроется стенка безопасности. Из-под днища поднимаются пластиковые пластины, соединяющиеся вверху в купол.

Полностью автоматизированные, управляемые для безопасности еще одним белковым компьютером, гондолы ждут, пока берег не очистится. Получив приказ двигаться, они медленно отходят от берега и стягиваются к трубе. Здесь — пауза до получения нового сигнала, выполняемого в течение микросекунды, и вскоре все гондолы устремляются в трубу.

Вш-ш-ш! Вш-ш-ш! Другие гондолы их обходят. Труба светится желтоватым светом, словно газоразрядная трубка. Гондола начинает разгоняться. Их обходят еще несколько гондол, но и они тоже набирают скорость, и вот уже никто не может их догнать. Круглая корма передней гондолы — сверкающая добыча, которую они настигнут лишь на подходе к пункту назначения. Гондол в трубе не так уж много. Несмотря на стомиллионное население, в направлении Север-Юг транспорта почти нет. Большинство жителей Лос-Анджелеса предпочитают оставаться под защитой собственных микрорайонов. В направлении Восток-Запад транспорта чуть побольше, потому что некоторые — впрочем, их совсем немного — предпочитают общедоступные берега океанов муниципальным бассейнам.

На судне впереди звучит сирена. Через несколько минут труба начинает загибаться вниз и неожиданно наклоняется под углом в сорок пять градусов к горизонтали. Они пронизывают уровень за уровнем.

Чиб смотрит сквозь прозрачные стенки на людей и архитектуру других уровней. Очень интересен Лонг-Бич на восьмом уровне. Каждый дом — словно два кварцевых блюда для огромного пирога, поставленные друг на друга: нижнее — донышком вниз, верхнее — донышком вверх, и все это сооружение покоится на резной колонне — входе в парящую масленку.

На уровне 3-А труба становится шире. Теперь гондола стремительно несется мимо сооружений, вид которых заставляет маму закрыть глаза. Чиб сжимает руку матери и думает о сводном и двоюродном братьях, которые находятся за этим желтоватым пластиком. Этот уровень содержит пятнадцать процентов населения: умственно отсталых, помешанных, уродов, калек, стариков. Вон они толпятся. Равнодушные и перекошенные лица прижимаются к стенкам трубы, чтобы поглядеть на проносящиеся мимо красивые корабли.

«Гуманная» медицина сохраняет жизнь детям, которые — по замыслу природы — должны умирать. Людей с генетическими дефектами спасали от смерти начиная с двадцатого века. Отсюда — неизбежное распространение этих генов. Трагедия заключается в том, что медицине приходится отыскивать и исправлять гены в яичниках и сперме. Теоретически человеческое существование должно быть безбедным, при здоровом теле и полном отсутствии психических расстройств. Но все дело в том, что у нас просто не хватает докторов и возможностей, чтобы возиться с каждым новорожденным. И это несмотря на падение уровня рождаемости.

Медицина позволяет человеку жить очень долго, смерть отступает. Отсюда все большее количество слюнявых, выживающих из ума стариков. А также все увеличивающееся число людей с дефектами памяти. Конечно, существует терапия и всевозможные лекарства, чтобы привести их в «нормальное» состояние, но слишком мало докторов и возможностей. Может быть, потом что-нибудь и изменится, но пока ничего поделать нельзя.

Что же тогда делать? Древние греки оставляли дефектных детей умирать в поле. Эскимосы отправляли престарелых родителей на льдинах в море. Не следует ли и нам избрать газовые камеры для ненормальных детей и стариков? Иногда мне кажется, что это было бы для них благом. Но я не смогу попросить кого-нибудь другого повернуть выключатель, когда я буду не в состоянии сделать это сам.

Я бы застрелил первого, кто к нему потянется.

(Из «Отдельных высказываний» дедушки.)

Гондола приближается к одному из редчайших пересечений. Пассажиры видят внизу справа разверстое жерло трубы. Навстречу им летит экспресс. Курс — встречный. Они знают, что все в порядке, но не могут удержаться от небольшой паники, стискивают зубы и дрожат поджилками. Мама негромко вскрикивает. Экспресс проносится мимо и исчезает. Воздух всхлипывает, словно душа, летящая в подземное судилище. Труба снова загибается вниз, доходя до первого уровня. Они смотрят на землю и на массивные самоустанавливающиеся колонны, поддерживающие мегаполис. Они со свистом несутся мимо необычного на вид городка начала двадцать первого века, сохраняемого в качестве музея. Таких хватает с внешней стороны куба.

Через пятнадцать минут после остановки Виннеганы достигают конца линии. Лифт доставляет их на землю, где они садятся в большой черный лимузин. Он высылается частной похоронной конторой с тех пор, как Дядюшка Сэм или правительство платят за кремацию (но не за погребение). Церковь не очень-то протестовала, предоставив верующим самим выбирать: быть ли пеплом, развеянным по ветру, или трупом, лежащим в земле.

Солнцу осталась половина пути до зенита. Маме становится трудно дышать, руки и шея ее краснеют и отекают. Три раза она была на открытом воздухе и каждый раз, несмотря на кондиционирование воздуха в лимузине, у нее были приступы аллергии. Чиб поглаживает ее руку, пока они едут по этой грубо залатанной дороге. Архаичный электромобиль с кислотным аккумулятором, конечно же, нечего и сравнивать с гондолой. Он покрывает десять километров до кладбища, остановившись только раз, когда дорогу перебегает олень.

Отец Феллини приветствует их. Он расстроен, так как вынужден сообщить: Церкви кажется, что дедушка совершил кощунство. Подставить тело другого человека вместо себя, заказать по нему мессу и похоронить его в освященной земле, значит совершить святотатство. Более того, дедушка умер нераскаявшимся грешником. И еще: насколько известно Церкви, он не причащался до самой смерти.

Чиб ожидал услышать отказ. Церковь Сент-Мари на БХ-14 отказалась отпеть дедушку в своих стенах. Но дедушка часто говорил Чибу, что хотел бы покоиться рядом со своими предками, и Чиб намерен выполнить его желание.

Он говорит:

— Я похороню его сам! На самом краю кладбища!

— Этого делать нельзя, — одновременно говорят священник, представитель конторы и федеральный агент.

— Наплевать на нельзя! Где тут лопата?

Только теперь он видит длинное темное лицо и ястребиный нос Эксипитера. Агент смотрит за тем, как выкапывают первый дедушкин гроб. Рядом человек пятнадцать репортеров с фидокамерами. Метрах в десяти-пятнадцати плавают передатчики. Дедушку провожают в путь как Последнего Миллиардера и Величайшего Преступника Века, то есть с большой помпой.

Фидорепортер:

— Мистер Эксипитер, не скажете ли несколько слов? Я не побоюсь утверждать, что сейчас это историческое событие смотрят около десяти миллиардов зрителей. Теперь даже школьники знают о Винэгейне Виннегане.

Как вы себя чувствуете сейчас? Ведь вы ждали этого двадцать шесть лет. Успешное завершение дела, видимо, приносит вам чувство глубокого удовлетворения.

Эксипитер, невозмутимый, словно глыба диорита:

— Ну, на самом-то деле я не уделял все свое время только данному случаю. Только три года в общей сложности. Но с учетом того, что я уделял этому делу ежемесячно хотя бы несколько дней… да, можно сказать, что я висел у него на хвосте двадцать шесть лет.

Репортер:

— Говорят, что конец этого дела означает также конец БСД. Если только нас не вводили в заблуждение, БСД функционировало исключительно из-за Виннегана. За это время у вас, конечно, были и другие дела, но выслеживание фальшивомонетчиков и содержателей игорных домов входит, как мне кажется, в ведение других бюро. Это правда? И если это так, то что вы намерены делать дальше?

Эксипитер, пламенно; не голос, а сгусток эмоций:

— Да, БСД распускается. Но не раньше, чем закончится дело против правнучки Виннегана и ее сына. Они укрывали его и, следовательно, являются сообщниками.

Фактически, судить следует почти все население Четырнадцатого уровня Беверли-хиллз. Я знаю, но не могу пока доказать, что все, включая шефа полиции, были хорошо осведомлены, что Виннеган прятался в этом доме. Даже духовник Виннегана знал это, поскольку Виннеган часто посещал мессу и исповедовался. Священник признался, что настаивал на том, чтобы Виннеган сам приходил в церковь, угрожая в противном случае не дать ему отпущения.

Но Виннеган — труднейшая мышка, то есть, я хочу сказать, преступник, которого я когда-либо видел, — отказался следовать настояниям священника. Он заявил, что не совершал преступления и, — хотите верьте, хотите нет, — что Дядюшка Сэм и сам преступник. Представьте себе бесстыдство и испорченность этого человека!

Репортер:

— Вы действительно собираетесь арестовать все население Беверли-хиллз Четырнадцать?

Эксипитер:

— Мне посоветовали не делать этого.

Репортер:

— Не собираетесь ли вы уйти на отдых после того, как раскрыли это дело?

Эксипитер:

— Нет. Я намерен перейти в Бюро Расследования Убийств. Убийства ради выгоды сейчас происходят крайне редко, но из-за ревности, слава богу, еще случаются.

Репортер:

— Надо полагать, если молодой Виннеган выиграет дело против вас — он обвинит вас в нарушении неприкосновенности жилища, нелегальном взломе и последовавшей за этим смерти его прапрадедушки, — то вы, конечно, потеряете возможность устроиться в БРУ или в любой другой департамент полиции.

Эксипитер, у которого сверкание глаз красноречиво говорит о его чувствах:

— Нечего удивляться, что мы, защитники закона, вынуждены сталкиваться с такими трудностями в работе! Мало того, что едва ли не все население стоит на стороне нарушителей закона, но временами мне кажется, что и мои собственные подчиненные…

Репортер:

— Вы непременно хотите закончить свое высказывание? Уверен, что ваши подчиненные сейчас смотрят этот самый канал. Нет? Как я понимаю, суд над Виннеганом и суд над вами по некоторой причине будут проходить в одно и то же время. Каким образом вы собираетесь присутствовать сразу на двух процессах? Хе-хе! Некоторые фидозрители называют вас Одновременным Человеком.

Эксипитер, с потемневшим лицом:

— Это сказал какой-то идиот! Он неправильно ввел данные в компьютер. Путаница данных — обычное сейчас явление. Подозреваю, впрочем, что это сделано нарочно. Я припоминаю немало таких случаев…

Репортер:

— Не хотели бы вы напомнить нашим зрителям весь ход этого дела? Небольшой обзор, пожалуйста.

Эксипитер:

— Ну, э… как вы знаете, пятьдесят лет назад все крупные частные предприятия были реорганизованы в правительственные бюро. Все, кроме занимающейся проектированием домов фирмы Финнеган Стейтс Компани, в которой президентом был Финн Финнеган. Он был отцом человека, который сегодня будет похоронен. Где-нибудь…

Все отделения фирмы, за исключением крупнейшего — проектного — были распущены или перешли в ведение правительства. По существу фирма и это отделение были единым целым, поэтому работники получали девяносто пять процентов денег, распределяемых более или менее равномерно. Старик Финнеган был как президентом фирмы, так и директором-распорядителем отделения.

Всеми правдами и неправдами, — а я уверен, что, в основном, неправдами — фирма сопротивлялась неизбежному поглощению. В число способов, к которым прибегал старый Финнеган, входил шантаж сенаторов и даже иск против Верховного Суда США. Это, впрочем, пока не доказано.

Репортер:

— Напомню тем зрителям, которые, может быть, слегка подзабыли историю, что даже пятьдесят лет назад деньги использовались лишь для покупки предметов роскоши. Их другим назначением, как и в наши дни, было служить показателем престижа и общественной значимости. Одно время правительство даже подумывало о том, чтобы вообще изъять деньги из обращения, но изучение этого вопроса показало, что они имеют громадное психологическое значение. Был сохранен также подоходный налог, хотя правительство в деньгах не нуждалось. Это было сделано по той причине, что подоходный налог отражал престиж, а также потому, что это помогало правительству изымать деньги из обращения.

Эксипитер:

— Итак, когда старый Финнеган умер, федеральное правительство возобновило свои усилия по слиянию рабочих и служащих компании со своими бюро. Но молодой Финнеган доказал, что он не менее изворотлив и коварен, чем его отец. Я, конечно, не хочу сказать, будто тот факт, что президентом США в то время был его дядя, в какой-то степени способствовал его успехам.

Репортер:

— Молодому Финнегану было семьдесят лет, когда умер его отец.

Эксипитер:

— В ходе этой борьбы, длившейся долгие годы, Финнеган решил переименовать себя в Виннегана. Это каламбур на WIN AGAIN. Он, должно быть, впал в детство, а может, и умом повредился, если был способен так восторгаться каламбурами, которые я, откровенно говоря, не понимаю.

Репортер:

— Несколько слов для наших зрителей за пределами Америки, которые могут не знать о нашем национальном обычае — Дне Имен… Он был предложен сектой Любви Любить. Когда гражданин достигает совершеннолетия, он в любое время может взять себе новое имя, отвечающее его темпераменту или жизненной цели. Я могу отмстить, что Дядюшка Сэм, которого постоянно обвиняют в попытках навязать своим гражданам некий стандарт, защищает этот индивидуалистский взгляд на жизнь. Это вопреки растущему числу жалоб на правительство.

Я могу также отметить еще кое-что интересное. Правительство провозгласило, что старый Виннеган помешан. Мои слушатели извинят меня, я надеюсь, за то, что я займу у них немного времени, чтобы объяснить истоки такого утверждения Дядюшки Сэма. Для тех, кто незнаком с классикой начала двадцатого века, пьесой «Поминки по Финнегану», вопреки желанию правительства, чтобы граждане всю свою жизнь учились: автор — Джеймс Джойс — позаимствовал название из старой песенки, водевиля.

(Монолог микшируется, пока идет быстрое объяснение слова «водевиль».)

Это песенка о Тиме Финнегане, ирландском подносчике кирпича, который умер — так все считали — после того, как осушил здоровенный черпак виски. Во время оплакивания на труп случайно плеснули спиртным. Финнеган, почувствовав прикосновение виски, этой «живой воды», сначала сел в гробу, а потом и вылез, чтобы выпить и поплясать с плакальщицами.

Старый Виннеган часто говорил, что эта песенка имеет реальную основу, что хорошему человеку на месте не сидится, и что Тим Финнеган — его предок. Это-то последнее заявление и было использовано правительством для заключения о помешательстве Виннегана.

Виннеган, однако, представил документы, подтверждающие это родство. Позднее — слишком поздно — было доказано, что документы эти поддельные.

Эксипитер:

— Дело против Виннегана усугубил тот факт, что рядовые граждане заняли сторону правительства. Они говорили, что эта фирма недемократична и дискриминационна. Администрация и работники получали довольно высокую оплату, а большинству жителей приходилось довольствоваться гарантированным доходом. Поэтому Виннеган был вызван в суд и обвинен — и это справедливо — сразу в нескольких преступлениях, в том числе и в попытке ниспровержения демократии.

Видя неизбежное, Виннеган достойно увенчал свою преступную карьеру. Он каким-то образом ухитрился вытянуть из федерального банка двадцать миллиардов долларов. Эта сумма, между прочим, равнялась половине всех денег, ходящих в Большом Лос-Анджелесе. С ними Виннеган и исчез. Он не просто украл их, но еще и умудрился не заплатить подоходный налог. Это уж вообще ни в какие ворота не лезет. Я не знаю, почему столько людей восхищаются подвигами этого разбойника. Я даже видел по фидо пьесу с Финнеганом — правда, слегка замаскированным другим именем, — в качестве главного действующего лица.

Репортер:

— Да, ребята, Виннеган совершил Преступление Века. И хотя он был в конце концов обнаружен и будет сегодня похоронен — где-нибудь, — дело раскрыто не полностью. Это только федеральное правительство довольно. Но где же деньги? Где двадцать миллиардов долларов?

Эксипитер:

— Надо сказать, деньги эти сейчас не имеют никакого значения, разве что для коллекционеров. Вскоре после кражи правительство собрало все деньги и заменило их новыми купюрами, которые никак невозможно спутать со старыми. Правительство так или иначе давно уже собиралось сделать что-нибудь подобное, будучи уверенным, что в обращении ходит слишком много денег. Оно выпустило новые деньги в таком количестве, как если бы половина старых не была украдена.

Мне бы очень хотелось знать, где спрятаны эти деньги. И я не успокоюсь, пока не дознаюсь. Я буду охотиться за ними, даже если мне придется тратить на это внеслужебное время.

Репортер:

— У вас будет для этого даже слишком много времени, если молодой Виннеган выиграет дело. Ну, ребята, вот вам на добавку к тому, что вы уже знаете: Виннеган был найден мертвым на нижнем уровне Сан-Франциско спустя примерно год после своего исчезновения Его правнучка опознала тело, совпали отпечатки пальцев, форма ушей и узор сетчатки, прикус, группа крови и волос, и еще дюжина характеризующих признаков.

Чиб, который все это слушает, думает, что дедушка наверняка потратил несколько миллионов из украденных денег, чтобы устроить это дело. Он не знает точно, но подозревает, что какая-то исследовательская лаборатория вырастила ему двойника в биобаке.

Это произошло через два года после того, как родился Чиб. Дедушка показался, когда Чибу было пять лет. Он пришел, но не велел рассказывать об этом Маме. Он доверял только Чибу. Дедушка, конечно, не мог быть полностью незаметным для Мамы, хотя сейчас она настаивает, будто в глаза его не видела. Поначалу Чиб думал, что она избегает признания, чтобы не быть обвиненной в сообщничестве, но теперь он не уверен. Возможно, она просто «отключала» зрение от остатков своих мозгов. Ей это было легко, ведь она никогда не знает, вторник сегодня или четверг, не может даже ответить, какой сейчас идет год.

Чиб игнорирует могильщиков, которые интересуются, что же делать с телом. Он подходит к могиле. Уже показалась верхушка яйцеобразного гроба и вытянутое, словно хобот слона, рыло землеройной машины. Она с чмокающим звуком засасывает в себя грязь и проталкивает ее дальше. Эксипитер, позабыв о своем хваленом самообладании, щерится в сторону фидорепортеров и потирает руки.

— Пляши теперь, сучий сын, — говорит Чиб. Его ярость — единственная преграда слезам и черной печали.

Пространство вокруг гроба уже расчищено настолько, что лапы машины могут его вынуть. Они опускаются, соединяются в замок, поднимают черный, сверкающий, орнаментированный фальшивым серебром пластиковый гроб и ставят его на траву. Глядя, как люди из БСД начинают его открывать, Чиб порывается что-то сказать, но закрывает рот. Он внимательно смотрит, колени его согнуты, словно для прыжка. Репортеры сгрудились в кучу, их камеры, похожие на зрачки, уткнулись в группу людей около гроба.

Крышка со скрипом поднимается. Сильный взрыв! Клубится густой черный дым. Эксипитер и его люди, все в грязи, с дикими побелевшими глазами, выбираются из этого облака, кашляя и спотыкаясь. Репортеры или бегут кто куда, или ищут на земле свои камеры. Тем, кто стоял в отдалении, видно, что взрыв произошел в могиле. Один Чиб знает, что взрывной механизм был спрятан в гробу.

И только он один смотрит на взлетевший в небо реактивный снаряд, потому что ждал этого. Ракета поднимается на пятьсот футов, прежде чем репортеры наводят на нее свои камеры. Она взрывается, между двумя круглыми предметами повисает широкая лента. Предметы увеличиваются в размерах и превращаются в воздушные шары, а лента — в гигантское полотнище.

На ней большими черными буквами написано:

ВИННЕГАН ВСЕХ НАЕБ!

Яростно пылают двадцать миллиардов долларов, спрятанные в могиле с двойным дном. Некоторые бумажки, подхваченные огненным гейзером, ветер относит в сторону, и там их подбирают люди из БСД, из фидо, представители похоронного бюро и муниципалитета.

Мама ошеломлена.

Эксипитер выглядит так, словно ему двинули обухом по голове.

Чиб плачет, потом заходится смехом и падает на землю.

Дедушка еще раз облапошил Дядюшку Сэма и при этом еще запустил в небо величайшую из своих шуток, и теперь ее может видеть весь мир.

— О-о, старина! — Чиб всхлипывает между приступами смеха. — О-о, старина! Как же я люблю тебя!!

Он катается по земле и кричит так громко, что становится больно в груди, и вдруг осознает, что в руке какая-то бумага. Он перестает смеяться, встает на колени и окликает человека, который вложил ему в руку этот листок.

— Ваш дед заплатил мне, чтобы я вручил это вам, когда его будут хоронить, — говорит тот.

Чиб читает:

«Я надеюсь, что никто не пострадал, даже люди из БСД.

Последний совет Мудрого Старца из Пещеры: вытри слезы, покинь Лос-Анджелес, покинь эту страну и поезжай в Египет. Пусть твоя мать сама зарабатывает пурпурные себе на жизнь. Она сможет это делать, если будет бережливее и умерит свои аппетиты. А если не сможет — не твоя вина.

Ты, к счастью, родился талантом, если не гением, и человеком достаточно сильным для того, чтобы самому оборвать пуповину. Так и сделай. Поезжай в Египет. Окунись с головой в древнюю культуру. Встань перед сфинксом и задай ей (хотя это „он“) Вопрос.

Потом отправляйся в зоологический заповедник в верховьях Нила. Поживи немного в контакте с Природой, какой она была до того, как человек обесчестил и обезобразил ее. Там, где Гомо Сапиенс(????) начал свой путь от обезьяны-убийцы, вбери в себя дух древнего места и древнего времени.

Ты рисовал своим пенисом, который твердел от желчи, а вовсе не от жизненного сока. Учись рисовать сердцем. Только так ты сможешь стать великим и правдивым.

Рисуй.

Потом отправляйся куда захочешь. Я буду с тобой, пока ты будешь помнить меня. Цитируя Руника: „Я буду северным сиянием твоей души“.

Постарайся покрепче запомнить, что и другие люди могут любить тебя так же сильно, как я, а может быть, даже сильнее. Но главное — ты должен любить их так же сильно, как они любят тебя.

Ты сможешь?»

Примечания

1

Левентик — положение паруса, когда плоскость его находится на линии ветра; в таком состоянии парус бездействует.

2

Ди-Си — D.C., почтовый индекс, аббревиатура названия «District Columbia». Так в современных США называется округ Колумбия, куда входит город Вашингтон с прилегающей территорией. Он не входит ни в один из 50 штатов.

3

Город, расположенный несколько севернее Нью-Йорка.

4

Около + 16 °C.

5

Около-18 °C.

6

В стране слепых и кривой — король (лат.).

7

Согласно скандинавскому мифу бог Один отдал великану Мимиру глаз за то, что тот позволил ему напиться из колодца мудрости.

8

Winagain — победивший снова (англ.).

9

Ид — зародышевая структура, содержащая наследственные качества.

10

Хочу я видеть в свите только тучных,

Прилизанных и крепко спящих ночью.

А Кассий тощ, в глазах холодный блеск.

Он много думает, такой опасен.

В. Шекспир «Юлий Цезарь» Акт I, сцена.(Перевод М. Зенкевича).

11

Здесь можно перемести как «всезнайка».

12

Разглядывающий звезды в навозной жиже (нем.).

13

Слова figger и figure в английском произносятся одинаково.

14

Пойсон — по английски «отрава».

15

Колос (др. — евр.). По преданию (Книга Судей) Исффай, заняв после битвы с ефремлянами (жителями Эфраима) переправы через Иордан, заставил каждого произносить слово «шибболег». Ефремляне же не могли правильно выговаривать это слово, и потому всякого, кто произносил «сибболет» умерщвляли.

16

Дерьмо (англ.).

Content

Филип Фармер
Одиссея Грина

Одиссея Грина (перевод А. Тачкова)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Плоть (перевод А. Кона)

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Эпилог

Шиворот-навыворот (перевод А. Анисимовой)

Отвори, сестра моя (перевод А. Соколова)

Оседлав пурпурненькие (пер. с англ. С. Монахова и А. Молокина)

Петух, который прокукарекал слишком рано

«Выдается патент господа бога на восход»

INTER CAECOS REGNAT LUSCUS

«В семье, где все поют, дела на лад идут» (Из стихотворения Эдгара А. Триста, канал 88.)

Воспой, о муза, дядю Сэма

«Больное солнце скользнуло в нарывающее горло ночи» (Омар Руник)

Древняя перечница

«Есть вселенные, молящие о богах, хотя он ходит рядом и ищет работу.» (Из дедушкиных рукописей.)

Пеллюсидарное преломление

Экскреция — проявление высшей доблести

Что одному кошмар, другому — сладкий сон

«Сексуальные влечения ядра светлой бригады»

Доход приносит уважение

Типичная женщина в собственном соку

Примечания