Вирджиния Бокер

Ищейка

Virginia Boecker

THE WITCH HUNTER

Печатается с разрешения автора и литературных агентств New Leaf Literary & Media, Inc. и Andrew Nurnberg.

Серия «Ангелы и демоны»

© Virginia Boecker, 2015

© Перевод. М. Б. Левин, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

* * *

Глава первая

Я стою на краю людной площади, где палачи зажигают костры. Двое в рабочих темно-красных плащах и обугленных кожаных перчатках как раз обходят узкие деревянные помосты, подняв горящие факелы. На помостах четыре ведьмы и три колдуна, прикованные к столбам, их ноги завалены хворостом. Они смотрят на толпу, и на лицах написана решимость. Что они такого натворили, понятия не имею – не я их брала. Но точно знаю, что прощения просить они не станут. Не будет ни мольбы о милости в последнюю минуту, ни клятв раскаяния на ступенях эшафота. И когда палачи поднесут факелы к хворосту и первые языки пламени взлетят в свинцовое небо, преступники не издадут ни звука. Раньше бывало иначе, но чем сильнее разгорается бунт реформистов, тем упорнее становятся они сами. Точно так же не важно, что именно они совершили. Какую использовали магию: заклятия, фамилиаров, зелья, травы, – все это теперь вне закона. Да, были времена, когда такое терпели и даже поощряли. Магия тогда казалась полезной. А потом пришла чума. Магией вызванная и магией же распространяемая, она чуть не уничтожила нас. Колдунов предупреждали, просили, требовали оставить свою возню, но они игнорировали все увещевания. И вот теперь, на грязной площади под грязным небом, мы кладем этому конец.

Справа, футах в двадцати от меня стоит Калеб. Он внимательно смотрит в огонь, синие глаза прищурены, лоб слегка наморщен. По его лицу никогда не скажешь, грустит он, скучает, веселится или играет сам с собой в крестики-нолики. Даже мне не угадать, о чем он думает, а уж я-то его знаю дольше всех.

Но скоро, еще до того как в толпе начнутся протесты, он начнет действовать.

Я уже слышу смутное бормотание, шарканье подошв, время от времени вскрикивает кто-то из родственников. Люди поднимают дубины, замахиваются камнями. Сейчас их сдерживает уважение к казнимым, но когда тех не станет, в ход пойдет сила. Против палачей, против охраны, выстроенной вдоль улицы, против всякого, поддерживающего правосудие, что вершится сейчас. Да, люди боятся магии. Но последствия ее преследования пугают их еще больше. И наконец Калеб осторожно подергивает себя за светло-русую прядь, медленно опускает руку в карман.

Время!

Я дошла уже до середины площади, когда раздается крик. Меня толкают в спину, потом еще раз, я налетаю на человека впереди.

– Смотри, куда прешь! – Он резко оборачивается, лицо красное от гнева, но тут же бледнеет, как только видит меня. – Простите, мисс. Я вас не видел, и… – Он замолкает, всматривается в меня пристальнее. – Да вы же еще совсем ребенок. Нечего вам тут делать, идите домой. Вам всего этого видеть не нужно.

Я киваю и отступаю. Кое в чем он прав: мне ничего этого видеть не нужно. И быть сейчас нужно не здесь.

Иду за Калебом, сперва по широкой мощеной улице, потом через Развалины – лабиринт узких переулков, залитых жидкой грязью и обрамленных рядами низких темных бревенчатых домов с остроконечными крышами, погрузившими улицу почти в непроглядную темноту. Мы быстро проносимся по улочкам со смешными названиями: Коровий проезд, Фазаний двор, Гусиный переулок, – оставшимися еще с тех пор, когда на площадь возле Тайберна пригоняли скот.

Теперь здесь бойня иного рода.

Улицы пустынны, как всегда бывает в день сожжения. Те, кто не присутствует на казни, сейчас протестуют против них возле дворца Рэйвенскорт или стараются забыться в какой-нибудь таверне Апминстера. И производить арест сегодня – явный риск, если попадемся толпе. Шли бы мы арестовывать обыкновенную ведьму – риска бы не было совсем. Но это не обычный арест.

Калеб увлекает меня в пустой дверной проем.

– Готова?

– Конечно, – улыбаюсь я.

Он улыбается в ответ:

– Тогда оружие на изготовку.

Я лезу под плащ и достаю клинок. Калеб одобрительно кивает:

– Стража ждет нас на Фазаньем, и я на всякий случай поставил Маркуса на Гусиный, а Лайнуса – на Коровий. – Он добавляет, помолчав: – Господи, что за дурацкие названия у здешних улиц!

Я с трудом подавляю смех.

– Знаю. Но мне их помощь не понадобится. Сама справлюсь.

– Как скажешь. – Калеб вытаскивает из кармана крону. Зажимает монету в пальцах и держит у меня перед глазами. – Ну что, как обычно?

Я презрительно усмехаюсь:

– Размечтался. Пять единиц добычи – значит, и наград пять. Плюс к тому они – некроманты. Что означает как минимум один труп, сколько-то крови, кучка костей… соверен как минимум, скупердяй ты наш.

Калеб смеется.

– Знатно торгуешься, Грей. Ладно, пусть будет два соверена и выпивку ставлю. По рукам?

– По рукам.

Я протягиваю ему руку, но он не пожимает ее, а целует. У меня екает под ложечкой, чувствую, как жар заливает щеки. Но Калеб, похоже, не замечает ничего – просто сует монету обратно в карман, вытаскивает из-за пояса кинжал, подкидывает его в воздух и ловит с изрядным мастерством.

– Отлично. Тогда идем, а то, знаешь ли, некроманты сами себя арестовывать не будут.

Мы пробираемся вдоль домов, ноги чавкают в раскисшей грязи. Наконец мы доходим до цели! Наш дом похож на все прочие: грязно-белая штукатурка, деревянная дверь с шелушащейся красной краской. Однако же и отличается от других – тем, что находится по ту сторону двери. Колдуны, которых я обычно ловлю, все еще живы, все еще телесны. Сегодня всё не так. У меня живот сводит знакомой судорогой, как обычно бывает перед арестом: волнение, азарт, страх.

– Я вышибаю дверь, но ты входишь первой, – говорит мне Калеб. – Командуй, это твои арестанты. Обнаженный клинок вверх, не вздумай его опускать ни на секунду. И сразу же зачитай ордер на арест.

– Знаю. – А вот почему он мне это говорит, не знаю. – Вроде бы не в первый раз?

– Я помню. Но сейчас не как в другие разы. И эти не такие, как те. Ничего приятного. И больше не ошибайся, ясно? Не могу я все время за тобой поправлять.

Я вспоминаю все свои ошибки, сделанные за последний месяц. Погоню по переулку за ведьмой, которая едва не удрала. Трубу, где я застряла, пытаясь забраться в дом в поисках спрятанных книг заклинаний. Ага, и дом, в который я ворвалась, где не колдуны варили зелья, а пара пожилых монахов – эль. Да, сколько-то ошибок есть. Но вообще-то я ошибок не совершаю. Не в моих это привычках.

– Понятно.

Я поднимаю клинок, потные руки соскальзывают с рукояти, я торопливо вытираю их плащом. Калеб заносит ногу и лупит ею по двери. Та распахивается, я врываюсь в дом. У огня в середине комнаты сгрудились пять некромантов, которых я ищу. Над пламенем стоит большой тигель, от него валит зловонный розовый дым. Все некроманты в длинных истрепанных коричневых мантиях, лиц не видно под свободными капюшонами. Они стоят, бормочут и распевают, размахивают зажатыми в руках костями – то ли рук, то ли ног кого-то очень малорослого – и трясут ими, как шайка монгольских шаманов. Я бы засмеялась, если бы не было так противно смотреть.

Я обхожу компанию по кругу, наставив на них острие.

– Гермес Трисмегист! Останес Персидский! Олимпиодор из Фив! – Я замолкаю, чувствуя себя идиоткой.

Ох уж эти некроманты, что за чудные имена себе придумывают! Небось хотят друг друга перещеголять.

– Вот вы, пятеро! – говорю, начиная заново. – Именем Малькольма, короля Энглии, я арестую вас за преступление колдовства. – Они продолжают распевать, даже не поднимая глаз. Я смотрю на Калеба. Он стоит в дверях, все еще подбрасывая и ловя свой кинжал. Похоже, развлекается, на меня глядя. – Тем самым вам надлежит проследовать с нами в тюрьму Флит для задержания и ожидать там суда под председательством инквизитора лорда Блэквелла, герцога Норвичского. Буде вас признают виновными, вас казнят повешением либо сожжением, как будет угодно королю, земли же ваши и имущество ваше отойдут к короне. – Я останавливаюсь перевести дыхание. – И да поможет вам Бог.

Обычно на этом месте они начинают протестовать, говорить, что ни в чем не виноваты, требовать доказательств. Всегда. Еще ни разу не приходилось мне арестовывать ведьму или колдуна, которые сказали бы: «Ну да, возилась я незаконно с заклинаниями, читала запрещенные книги, покупала запрещенные травы, и слава небесам, что вы пришли и это прекратили!» Нет, всегда: «Зачем вы пришли?» и «Вы не туда попали» или «Здесь какая-то ошибка!». Но ошибок не бывает – никогда. Если уж я появилась на твоем пороге, то это ты что-то сделал, чтобы меня туда привести.

Как вот эти некроманты.

Я продолжаю:

– Во вторник, октября двадцать пятого дня одна тысяча пятьсот пятьдесят восьмого года, Останес Персидский покупает аконит волчий, известный яд, на черном рынке Хэтч-Энда. В воскресенье, ноября тринадцатого дня одна тысяча пятьсот пятьдесят восьмого года, Трисмегист вырезает Печать Соломона – талисман, используемый для вызывания духов, на стене Адриана за пределами города. Ноября восемнадцатого дня одна тысяча пятьсот пятьдесят восьмого года все подозреваемые замечены на кладбище Всех Святых в Форчен-Грин за эксгумацией трупа Псевдодемокрита, урожденного Натэниела Смита, также известного некроманта.

Все то же молчание. Продолжают себе гудеть, как улей, полный старых пчел. Я прокашливаюсь и продолжаю, на сей раз чуть громче:

– В распоряжении подозреваемых находятся следующие тексты, каждый из которых входит в Librorum Prohibitorum, королевский официальный список запрещенных книг: Альбертус Магнус, «Magister Serpentarium», Томас Гранмер, «Новая книга обычных заклинаний», Дезидериус, «Справочник рыцаря-реформиста».

На это они уж точно ответят! Ничто у них не вызывает такой ярости, как известие о том, что я побывала у них в домах и нашла спрятанное там, где никому бы в голову не пришло искать. В тайниках под половицами, под насестом в курятнике, в соломенном матрасе. Все, что колдун может спрятать, я могу найти.

Тут до меня доходит, что нет смысла мне стоять и перечислять их преступления, когда я взяла их с поличным на куда большем. И мне не совсем понятно, что теперь делать. Не стоять же целый день, слушая, как распевают эти старые идиоты, – и я не могу допустить, чтобы они завершили свои заклинания. Но и вмешаться и пустить в ход клинок я тоже не могу. Нам полагается лишь ловить и ни в коем случае не убивать: закон Блэквелла, который никто из нас не смеет нарушить. И все равно пальцы сжимаются на рукояти, меня так и подмывает врезать им по первое число, и тут я замечаю одну вещь: в розоватом тумане тигля начинает возникать контур. Он поднимается в воздух, раскачиваясь и раздуваясь под несуществующим призрачным дыханием. Чем бы ни был этот призрак – по моему мнению, это Псевдодемокрит, урожденный Дэниел Смит, которого выкапывали на моих глазах, – он вызывает отвращение. Нечто среднее между трупом и привидением, прозрачное, но гниющее, мшистая кожа, рассыпающиеся в суставах конечности, внутренности наружу. От него идет странное жужжание, и я вдруг соображаю, что он покрыт мухами.

– Элизабет!

Голос Калеба возвращает меня в реальность. Сейчас он стоит рядом со мной, кинжал держит перед собою, уставясь на возникающий перед нами предмет.

– Как ты думаешь, – шепчу я, – это призрак?

Он качает головой:

– Не думаю. Слишком он… как бы это сказать…

– Сочный?

Рот Калеба искривляется в презрительной гримасе.

– Угу. Я бы предпочел слово «плотный», но ты права. И чтобы поднять призрака, усилий пяти человек не нужно. Так что – гуль, быть может? Или упырь. Трудно сказать, он ведь еще не полностью сформировался.

Я киваю.

– Им надо помешать, пока они не закончили, – говорит он. – Бери тех двоих, что слева, а я тех троих справа.

– Не пойдет, – поворачиваюсь я к нему. – Это мой арест, я беру всех пятерых. Так договаривались. А ты вот эту плотную тварь в котле.

– Нет, пятерых тебе одной не взять.

– Еще три соверена – и возьму.

– Элизабет…

– Сам ты Элизабет!

– Элизабет!

Калеб хватает меня за плечи и разворачивает к себе. Некроманты перестали распевать, и в комнате стало тихо. Смотрят они все прямо на нас. Вместо костей в их руках зажаты длинные кривые ножи, причем все наставлены в нашу сторону.

Я вырываюсь из хватки Калеба, делаю шаг к ним, высоко подняв меч.

– Что ты здесь делаешь, девочка? – спрашивает один из них.

– Я пришла вас арестовать.

– В чем нас обвиняют?

Я раздраженно хмыкаю. Если он думает, что я снова буду проговаривать всю процедуру ареста, то его ждет сюрприз.

– Вот этот предмет. – Я тыкаю мечом в сторону подергивающегося видения. – В этом и обвиняют.

– Предмет? – оскорбленным тоном говорит кто-то из них. – Это не предмет. Это гуль.

– Говорил же тебе, – шепчет сзади Калеб. Я не отвечаю.

– И это последний предмет, который тебе суждено увидеть, – добавляет некромант.

– Размечтался, – отвечаю я, доставая наручники.

Отвожу взгляд всего на секунду, но ее хватает. Один из некромантов мечет нож.

– Берегись! – успевает крикнуть Калеб, но слишком поздно. Нож с тошнотворным хлюпом входит мне в грудь над сердцем.

Глава вторая

Проклятие!

Я роняю меч и выдергиваю нож из груди, швыряя его на пол. В животе у меня вспыхивает жар, за ним возникает резкое ощущение покалывания. И рана тут же заживает. Крови почти нет, и даже не болит – или не сильно. При виде этой сцены все пятеро некромантов застывают на месте. Они знают – знали с той самой секунды, как я вошла в дверь, – но совсем другое дело видеть, как она действует: стигма, выжженная у меня на коже над пупком, черные каракули, изображающие XIII. Стигма, защищающая меня и показывающая, кто я есть. Воин Тринадцатой Скрижали. Ищейка. Охотник на ведьм.

Они пятятся, будто именно меня здесь надо бояться. И они, конечно, правы.

Я бросаюсь вперед и бью ближайшего некроманта в живот. Он сгибается пополам, и я локтем добавляю сверху ему по затылку, он оседает на пол. Поворачиваюсь к другому, наступаю ему на ногу, прижав к земле, и другой ногой бью сбоку по коленной чашечке. Он с воем падает на колени. В мгновение ока я хватаю его за руки и заковываю медными наручниками. Медь для магии непроницаема, и ему теперь не уйти. Оборачиваюсь к трем прочим. Они выставили руки перед собой и медленно пятятся. Краем глаза я вижу Калеба, он на меня смотрит. И усмехается.

Срывая с пояса новую пару наручников, я двигаюсь к ним. Вблизи заметно, какие они развалины. Лет по семьдесят, не меньше. Седые волосы, морщинистая кожа, водянистые глаза. Хочется сказать, что лучше бы им в церковь ходить и молиться, чем выкапывать тела и вызывать духов, но смысл? Все равно ведь не послушают. Никогда не слушают.

Хватаю некроманта за руки и защелкиваю на нем манжеты. Но не успеваю скрутить оставшуюся парочку, они выворачиваются, и один из них бормочет заклинание: «Мутзак тамзих кадима».

Становится тихо. Огонь гаснет, клубы розового дыма исчезают, втягиваясь обратно в тигель, будто их и не было. Некромант продолжает бормотать, пытается завершить ритуал. Я срываю с пояса кинжал и запускаю в него, чтобы помешать, но поздно. Дух, паривший над котлом, мерзкий, но безвредный до сих пор, загустевает и твердеет, шлепается передо мной с глухим стуком. Калеб чертыхается вполголоса.

Не успеваем мы шевельнуться, как гуль сбивает меня на пол, смыкает на горле гниющие холодные руки и начинает давить.

– Элизабет!

Калеб бросается вперед, но не успевает ко мне, потому что на него нападают два оставшихся некроманта с высоко поднятыми ножами.

Я хватаюсь за руки гуля, тяну их в стороны, царапаю и бью по ним, пытаюсь вдохнуть воздух, пусть даже он воняет землей, гниением и смертью. Слышу, как выкрикивает мое имя Калеб, пытаюсь ответить ему, но вместо голоса – придушенный шепот. Я отбиваюсь, выворачиваюсь, пытаюсь разорвать захват. Но гуль слишком силен.

В глазах темнеет, в них появляются пятна, расширяются, чернеют. Я хлопаю по каменному полу, тянусь к мечу, но он слишком далеко, и Калеб не может мне помочь. Одного некроманта он уже бросил на пол в наручниках, но другой продолжает драться, кидая в него всевозможными предметами: мебель, дымящиеся поленья, кости. Помощи мне не дождаться. Но должен же быть какой-то выход, я знаю, что он есть. И если я не найду его быстро, гуль меня задушит насмерть. Против этого даже стигма не поможет.

И тут у меня появляется мысль.

Собрав последний оставшийся воздух, я делаю вид – убедительно, надеюсь, – что испускаю последний вздох, и затихаю. Челюсть отпускаю, чтобы отвисла бессильно, глаза становятся стеклянными и мертвыми. Не знаю, поможет ли, потому что эта тварь мертва, а мертвеца, быть может, нельзя облапошить. Он не прекращает давить, я начинаю думать, что просчиталась, и собираю в кулак все свое самообладание, чтобы не дернуться.

Наконец он перестает давить. И в ту секунду, когда он ослабляет хватку у меня на горле, я запускаю руку в висящий на поясе мешок, зачерпываю горсть соли и мечу ему в лицо.

Комнату заполняет бешеный визг. Соль вплавляется в остатки его кожи и проникает в череп, в глаза, в мозг, растворяя плоть в серую липкую массу. Теплые вонючие куски шлепаются мне на лицо, на волосы, глазное яблоко вываливается из орбиты и болтается передо мной вязким веревочным клубком. Подавляя рвотный позыв, перекатываюсь на бок, хватаю с пола меч и замахиваюсь. Лезвие аккуратно прорезает шею гуля, и он исчезает в вихре горячего воздуха, испустив второй душераздирающий визг. Последний некромант при этом звуке останавливается, предметы, которые он гонял вокруг комнаты, бесцеремонно хлопаются на пол. Калеб не теряет времени, хватает его за шиворот и бьет лицом о свое колено, потом наносит такой удар, что некромант падает спиной в огонь. Не дав ему опомниться, Калеб падает рядом с ним и защелкивает у него на руках наручники. На секунду останавливается, опустив голову и тяжело дыша. Светлые волосы прилипли к потному лбу, лицо измазано кровью. Я так и валяюсь, растянувшись на полу, руки и одежда вымазаны землей, гнилью и один бог знает, чем еще. Наконец Калеб поднимает голову и смотрит на меня. И мы оба начинаем хохотать.

Калеб выходит наружу и свистит стражникам. Они врываются в дом в своих черно-красных мундирах, с вышитым гербом короля на груди и красной розой – эмблемой его дома – на рукаве. Некромантов одного за другим выволакивают на улицу, швыряют в ожидающую телегу и приковывают там. Когда дело доходит до последнего, их лица разочарованно вытягиваются.

– Он мертв, – говорит стражник Калебу.

Мертв? Не может быть. Но когда я смотрю на того некроманта, в которого метнула кинжал, то вижу, что он лежит навзничь, таращась в небо невидящими глазами, а кинжал, которым я целилась в ногу, торчит у него в животе.

Проклятие!

Я бросаю полный ужаса взгляд на Калеба, но он, не обращая на меня внимания, начинает говорить.

– Да, он мертв, – звучит его спокойный голос. – Это, конечно, неприятно, но нам повезло.

– Повезло? – переспрашивает стражник. – В каком это смысле?

– Повезло, что только один из них погиб, – продолжает Калеб, не запнувшись ни на миг. – Когда мы пришли, они пытались убить друг друга. Наверное, по сговору. Знаете, что за народ эти некроманты – одержимы смертью. – Он пожимает плечами. – Мы только и делали, что оттаскивали их друг от друга. Вы гляньте, что тут творится! И посмотрите на бедняжку Элизабет, в каком она виде.

Стражники переводят взгляд с Калеба на меня, будто забыли о моем присутствии.

– Я должен буду доложить лорду Блэквеллу, – говорит один из них. – Доставлять арестованного мертвым – это нарушение.

– Разумеется, – кивает Калеб. – Я вообще-то и сам сейчас собираюсь в Рэйвенскорт. Пойдем вместе? Меньше писанины для нас обоих.

– Писанины? – Стражник неловко ежится. – В субботу?

– Конечно. После доклада потребуют изложить все в письменной форме. Много времени это не займет – часа два, не больше. Пошли?

Калеб идет к двери и придерживает ее открытой.

Стражники переглядываются, потом перешептываются.

– Да ладно, куда спешить-то. Этот никуда не убежит.

– А что с телом? Кто-нибудь же обязательно заметит, что он не двигается.

Калеб улыбается:

– Я бы об этом не волновался. Когда арестованные доставлены по назначению, на них мало обращают внимания. И вы правы, он никуда не сбежит. Да и вообще из Флита никто не выходит. Разве что на костер.

Стражники смеются, и Калеб с ними. А меня вдруг мороз продирает по коже, и я сую руку в карман плаща, сжимаю ее в кулак. Калеб выводит их наружу, смотрит, как они садятся на коней. Потом они пожимают друг другу руки, и стражники уезжают. Тяжелые деревянные колеса телеги оставляют в грязи борозды, и лишь стук лошадиных копыт слышится в по-прежнему пустом переулке. Калеб возвращается в дом, и, как всегда, по его лицу ничего невозможно прочесть. Ходит, поправляет мебель, собирает наше оружие. Я знаю: он зол как черт, что я убила некроманта. По глупости, по беспечности, по ошибке – после всех его предостережений. Что еще хуже, никаких оправданий у меня нет. В любую минуту он может на меня заорать. Я не способна это предотвратить, но, быть может, получится смягчить удар?

– Ладно, признаю. Проявила себя не лучшим образом, – говорю я. – Но, с другой стороны, тебе не придется теперь платить мне два соверена. Вполне хватит и одного.

Он со стуком ставит стул, который у него в руках, и оборачивается ко мне:

– Что вообще стряслось, черт возьми?

– Не знаю, – отвечаю я. – Наверное, я допустила ошибку.

– Я тебя предупреждал, – хмуро говорит Калеб.

– Да. Но прости меня, я правда не знаю, что случилось.

Он всматривается в меня пристально, будто надеется прочесть в моих глазах более адекватное объяснение. Потом качает головой.

– Ты понимаешь, что это никуда не годится? Если тебя будут спрашивать, что произошло, придется повторить ту же версию, что я выдал стражникам.

– Знаю, – киваю я.

– Это важно, – настаивает он. – Если кто-нибудь узнает, все дойдет до Блэквелла. А что тогда будет, ты в курсе.

О да. Он вызовет меня к себе в покои, уставится острыми черными хитрыми, как у вороны, глазами и потребует рассказать, что случилось. Не только сегодня и здесь. Он потребует рассказа обо всем вообще. Он пожелает знать все, что я делала, всех, кого видела, все места, где была. Он измотает меня допросом, пока я не сознаюсь во всем и ему все не станет известно.

А нельзя, чтобы ему все стало известно. Или кому-нибудь еще. Даже Калебу.

– Пошли отсюда, – говорит Калеб. – Казнь вот-вот закончится, и нас не увидят.

Он берет меня за локоть и ведет к двери, потом на улицу. Мы снова петляем тем же путем, пока не доходим до Уэстчипа – широкой мощеной дороги, что ведет от Тайберна до самого дворца Рэйвенскорт.

Хотя мы уже отошли на несколько кварталов, но все еще видна толпа, тянущаяся через ворота в соседние улицы. Люди идут кучно, орут и распевают, кричат о низложении короля, его советников и даже королевы – за беспощадное преследование магии.

– Становится хуже, – говорит Калеб.

Я киваю. Казни колдунов никогда не были популярны, но и протестов раньше не вызывали. Вот таких, как сейчас. Несогласные с политикой короля выступали втихую: раздавали памфлеты на улицах, шептались за кружкой в таверне. Кажется невозможным, чтобы весь город сейчас собрался перед воротами дворца, вооружившись камнями, палками и… кувалдами?

– Что они делают?

Я вижу группу людей, рассыпавшихся вдоль ворот, где висят двенадцать каменных плит, Двенадцать Скрижалей Энглии. Двенадцать Скрижалей – законы королевства, вырезанные в камне и вделанные в ворота Рэйвенскорта. Каждая скрижаль посвящена отдельному закону: право собственности, уголовные преступления, права наследования и так далее. Став инквизитором, Блэквелл добавил Тринадцатую Скрижаль. В ней перечислены законы против колдовства и наказания за их нарушения. Эта скрижаль и породила ищеек, костры, сожжения, против которых сегодня звучат протесты. Два года назад она исчезла – вероятно, из-за опасности вандализма. Но хотя скрижали не стало видно, законы, естественно, остались. И уничтожение двенадцати других заметных перемен не принесет. Они не имеют отношения к колдовству, а если бы имели, это бы ничего не меняло. Но все равно люди колотят молотами, хотя даже щербин не остается на камне. Что неудивительно. Скрижали-то здоровенные: шесть футов в высоту и не менее фута толщины тяжелого крепкого камня.

Калеб качает головой.

– Он совсем выпустил вожжи из рук, – бормочет он себе под нос.

– Кто? – спрашиваю я.

– А ты как думаешь? Конечно, король Малькольм.

У меня глаза становятся как блюдца. Уже третий раз за последние месяцы Калеб неодобрительно отзывается о короле. Раньше никогда такого не было.

– Уверена, он делает все, что может.

Калеб щелкает языком.

– Трудно погасить протесты или подавить бунт, если ты слишком занят охотой, или игрой, или женщиной, которая тебе не жена.

У меня краснеют щеки.

– Такие разговоры – измена!

Он пожимает плечами:

– Может быть. Но ты ведь знаешь, что это правда.

Я молчу.

– Малькольм должен от него избавиться, – продолжает Калеб. – Или мы должны. Иначе этим бунтам не будет конца.

Он, от которого необходимо избавиться, – это Николас Пирвил, колдун и вождь реформистов – так называют себя те, кто поддерживает магию. Не все реформисты непременно колдуны, но все они стремятся к одной и той же цели: реформировать антимагические законы, отменить Тринадцатую Скрижаль, прекратить сожжения.

Николас Пирвил ничем бы не должен был отличаться от прочих колдунов – от тех, кого мы разыскиваем, ловим и приводим на костер. Но когда Малькольм еще не был королем, его отец обратился к Николасу за помощью. Пригласил его ко двору, просил его совета, пытался найти способ мирного сосуществования для реформистов и охранителей – так реформисты называют противников магии.

Вскоре он стал самым сильным колдуном Энглии – не только из-за исключительных магических умений, но и благодаря своему влиянию. Он был умелым политиком, к его словам прислушивался король. Он получил место в королевском совете и даже привел туда своих людей. Это немыслимо, говорили его противники. Такого не должно было случиться.

И они были правы.

А через пять лет после этого они уже были мертвы, а с ними еще половина Энглии. Убиты чумой, которую запустил Николас: заговор с целью убийства врагов, ослабления страны и утверждения себя на троне – все в одном подходящем проклятии. Но Николас не рассчитывал, что выживут Малькольм или Блэквелл.

– Возможно, – говорю я. – Но трудно поймать невидимку.

– Так надо, наверное, чуть сильнее постараться. – Калеб оглядывает грубую шерстяную куртку и кривится. – Я не для того учился целый год, чтобы одеваться как поистрепавшийся сквайр. Да и ты вряд ли рада носить вот это.

Он показывает на мое уродливое коричневое платье горничной. После начала восстания главной мишенью для реформистов стали ищейки. Вот почему Блэквелл велел нам не носить официальную форму, скрывать свою личность, вот почему он послал нас жить в Рэйвенскорт, не выделяясь среди прочих слуг короля. И вот почему я сегодня отвлеклась, почему сделала ошибку. Потому что если бы мне не надо было возвращаться в Рэйвенскорт… Я снова сжимаю руку в кармане.

Мы сворачиваем с Уэстчип на Кингсхед – темная сырая улочка, набитая лавчонками, у которых сейчас закрыты ставни и наглухо заперты двери. В самом конце ее – исцарапанная деревянная дверь, над ней зеленая деревянная вывеска, где золотыми печатными буквами написано: «КРАЙ СВЕТА». Калеб распахивает ее небрежным тычком. Внутри полно народу: пираты и воры, пьяницы и бродяги.

По большей части они уже пьяны, хотя день едва-едва перевалил за полдень. В одном углу шумно играют в карты, в другом вскипает драка. Между ними жмется трио музыкантов, тщетно пытаясь заглушить шум драки и выкрики публики, приветствующей удачный удар.

Старый седой хозяин по имени Джо наливает стаканы за стойкой. Как только мы подходим, он подвигает каждому из нас пенящуюся кружку эля и смотрит, как мы делаем первый осторожный глоток.

– Ну? – спрашивает он, скрестив руки на груди.

Калеб давится, расплевывая эль по стойке.

– Не слушай ты его. – Я двигаю локтем Калеба в бок. – Отличный эль!

Джо воображает себя великим знатоком эля и каждую неделю варит иной состав, испытывая его на клиентах. Самый худший из всех возможных вариантов был на прошлой неделе, в него Джо добавил какую-то эссенцию жареной свинины. «Зачем съедать ужин, если можешь его выпить?» – спрашивал он. Сегодня в эле ощущается оттенок розмарина и еще что-то, чего я не могу определить.

– А это что? – спросила я. – Лакрица?

– Не совсем, – фыркает Джо. – Надеюсь, у вас нет сегодня важных дел.

Мы замечаем в глубине зала Маркуса и Лайнуса, сидящих за нашим обычным столом, и пробираемся к ним. Калеб протягивает руку мне за спину и пододвигает стул. Я рдею от приятного чувства, что это для меня, а он проносит стул мимо и садится сам. Секунду я стою, чувствуя себя дурой, потом пододвигаю себе другой стул и сажусь.

– Что с тобой стряслось? – спрашивает Маркус, показывая на меня рукой, в которой зажат стакан.

– В смысле?

– Видок у тебя – краше в гроб кладут. – Он морщит нос. – А запах – будто тебя оттуда вынули. Ты некромантов арестовала до или после того, как они тебя убили и откопали снова?

Маркус сам смеется своей глупой шутке, Лайнус подхватывает.

– Если бы меньше интересовался моим внешним видом и больше работой, тогда бы у тебя арестов было хоть вполовину, сколько у меня, – огрызаюсь я.

Теперь смеется Калеб, а Маркус смотрит сердито и одними губами произносит грязное оскорбление. Я его игнорирую. Но когда он отворачивается, быстро приглаживаю волосы и заправляю их за уши. Вздрагиваю, когда мне на колени падает кровавый ошметок.

– Она была просто огонь! Лучший ее арест на сегодняшний день. – Калеб поднимает кубок в мою честь, но ребята не присоединяются.

Ясное дело. Лайнус со мной с лета не разговаривает – с тех пор, как зажал меня в углу в дворцовых садах и пытался поцеловать, получив за свои труды прямой в нос. А Маркус… ну, с Маркусом у меня всегда были терки. Высокий, черноволосый, крепкий и резкий, он и не подозревал, что ему может составить конкуренцию работник вроде меня: низкорослая, белобрысая, да еще и баба. А Калеб будто не замечает, что чем больше он хвастает моим успехом, тем сильнее меня ненавидит эта парочка. Кроме того, сегодняшний арест не из тех, которыми стоит гордиться. Только я собралась вернуться к стойке, к Джо, как меня останавливают слова Лайнуса.

– Мы тут говорили о маскараде на святках, – говорит он Калебу. – Ты уже решил, кого берешь?

Калеб улыбается и отпивает глоток.

– Может быть.

Может быть? У меня сердце замирает от надежды. Маркус вопит:

– Так кого?

– Скажу, когда у нее спрошу.

– Сесили Моубрей? – спрашивает Маркус.

– Нет, Кэтрин Уиллоуби, – возражает Лайнус. – Я их вместе видел в прошлую субботу.

– Мы просто друзья, – смеется Калеб.

Друзья? – думаю я. – С каких это пор?

Сесили – дочь графа, Кэтрин – дочь виконта. Обе они фрейлины королевы Маргарет, обе страшно заносчивы и жуть до чего красивы. Особенно Кэтрин. Высокая, темноволосая, утонченная, она из тех девушек, что носят не штаны, а платья, не оружие, а украшения, и благоухают розами, а не мертвечиной.

– Мне показалось, что не просто друзья, – возражает Лайнус. – Разве что теперь принято с друзьями целоваться, – добавляет он с ухмылкой.

Я знаю, что эта порция яда предназначена мне. Сразу после того, как получил по морде, он обвинил меня в том, что мне нравится Калеб. Я это отрицала, но, похоже, он мне не поверил.

– А! – Калеб чешет в затылке, и я поражена, увидев, что у него розовеют уши. Никогда не видела, чтобы он краснел. – Значит, моя тайна раскрыта.

У меня ощущение, будто внутри что-то рухнуло. Маркус и Лайнус смеются и дразнят Калеба, но я не слышу. Калеб и Кэтрин Уиллоуби? Как это возможно? Калеб честолюбив, я знаю, но таких, как Кэтрин, он всегда терпеть не мог – людей, которым с младенчества дано все, которым никогда не приходилось драться за то, что им нужно, как вот ему.

Значит, он изменил мнение.

Я настолько ушла в свои мысли, что пропустила момент, когда все встали, и только потом заметила, что Калеб стоит надо мной.

– Возвращаемся во дворец, – сказал он. – Навестить покои королевы, там сегодня должны быть танцы.

Я пожимаю плечами. Предпочитаю не думать, как Калеб будет танцевать с Кэтрин Уиллоуби. Он же вообще танцевать не любит.

– Так что ты собираешься делать? – спрашивает он.

– Здесь сидеть, – отвечаю я. – Музыку слушать. Эль пить.

– Ты что? – поднимает брови Калеб. – Он же ужасный.

– Мне нравится.

Но он прав, сегодняшний эль отвратителен. Тяжелый, безвкусный и с металлическим привкусом, от которого в горле першит. Но это ерунда по сравнению с тем, как у меня сжимается ком под ложечкой и как жжет глаза – будто вот-вот хлынут слезы.

– Ладно, – хмурится он. – Но поаккуратнее. Эль вроде крепковат, и…

– Все будет нормально. – Я машу ему рукой, чтобы уходил. – За меня не волнуйся.

– Я всегда за тебя волнуюсь, – отвечает он и потом все-таки уходит. Я смотрю ему вслед и больше всего на свете хочу, чтобы я как-нибудь могла заставить его остаться.

Глава третья

Я пересаживаюсь в плюшевое кресло у камина и заказываю себе ланч – хлеб с сыром и еще этого забавного зеленого эля производства Джо. Ощущение жжения от него прошло, и его вкус даже начинает мне нравиться. Другие посетители тоже вроде бы так думают: они осушают его ведрами, шумят и безобразничают больше обычного.

Я понятия не имею, сколько уже тут сижу, пока возле стойки не падает один клиент, сбив на пол табуретку. Он корчится в спазмах, предвещающих рвоту, пулей устремляется в дверь, и когда он ее распахивает, на улице тьма кромешная.

Я что же, и правда весь день тут просидела? А казалось, всего-то пару часов. Наверное, мне нужно возвращаться во дворец, но ничего меня там не ждет. Ничего хорошего, во всяком случае. И куда привлекательнее выглядит идея осушить еще кружку.

Я вскакиваю на ноги, и это большая ошибка. Мир начинает вертеться, я протягиваю руки – схватиться за что-нибудь, но когда упираюсь в стену, стена исчезает. Нет, не стена – моя рука. Погружается в камень прямо по самое запястье.

Поразительно.

Вытаскиваю из стены руку, потом сую ее обратно. И снова, и снова, пока кто-то не говорит мне:

– У тебя что-то с рукой не так, лапонька?

Я оборачиваюсь. Голос принадлежит человеку, сидящему напротив, и лицо его скрыто завесой дыма.

– Ага. То есть нет. То есть не знаю. Ведь руки же… в стене не исчезают, не должны?

У меня в голове туман, я знаю, что несу околесицу, и поэтому начинаю хохотать. Дым поднимается, открывая лицо человека: курчавые черные волосы, короткая черная борода. Изо рта свисает длинная резная трубка, у нее деревянный мундштук и белая чаша, вырезанная в виде собачьей головы. Он говорит, не вынимая ее изо рта:

– А не слишком ли ты еще молода, чтобы пить такое зелье?

Я смеюсь еще сильнее. Настолько давно я уже одна, что абсурдно слышать, как кто-то интересуется моим поведением. Особенно если он пират, – судя по трубке. Такие трубки бывают у людей, либо много странствовавших, как пираты, либо у богатеев. Остальные обходятся обыкновенными. А богатеи по таким тавернам не шляются, значит, это пират.

Я смотрю на трубку, как она качается вверх-вниз, потом вздрагиваю, когда она превращается в огромную черную змею. Выскальзывает изо рта и обвивается вокруг шеи. А пират продолжает говорить, не замечая, как гигантская змея обвивает его голову.

– Я бы своему сыну не дал это пить, а он старше тебя. Тебе же не больше… скольких? Четырнадцати?

– Шестнадцати. Берегись!

Я выбрасываю руку и молниеносным ударом выбиваю у пирата трубку изо рта, сшибая змею на пол. Там она и лежит, извиваясь и дергаясь, а потом взрывается радугой.

– Красиво! – Я размахиваю руками, стараясь поймать вьющиеся передо мной ленты света. Зал заполняет хор дивных голосов, исходящих от радуги. – Слушай! Слышишь? Это радуга поет! – Я открываю рот, начинаю подпевать. – Твоим зеленым рукавам, ла-ла-ла… Зеле-еные рукава…

– Кровь господня, ну ты и разошлась, – бурчит пират.

Он подбирает с пола трубку и сует в шляпу, потом берет меня за локоть и ведет к двери. Это меня возмущает. Какого черта он ко мне руки тянет – он ведь пират, а я юная девица и вообще. И определенно я не должна допускать, чтобы незнакомый мужчина выводил меня на улицу и вел невесть куда. Но я не могу перестать петь, чтобы растолковать ему все как следует.

– Отчего бы нам воздухом не подышать? – говорит он.

– Так вот же воздух, туточки. Я его вижу, он розовый! Ты знаешь, что воздух розовый? – лепечу я, глядя на пирата, а он меня выводит в переулок, где уже полно народу. Он высокий, очень высокий. – Как тебя зовут?

– Питер. – Он отворачивается в сторону. – Джордж, рад тебя видеть. Спасибо, что пришел так быстро. Так что?

– Очень приятно, Питер Джордж, а я Элизабет Грей. Ты звезды видишь, Питер Джордж? Они твое имя составляют в небе.

Я тыкаю пальцем в мерцающие огоньки, танцующие у меня перед глазами. Так близко, что я едва их не задеваю.

– Ага, это она, – звучит голос у меня в ухе. Я вздрагиваю с тихим писком. Рядом со мной стоит парнишка. И откуда он только взялся? Он оглядывает меня с головы до ног, я таращусь на него. Темно-русые волосы, светло-голубые глаза. Одет очень хорошо – зеленый плащ, синие штаны, черные ботинки. Что-то в нем кажется мне смутно знакомым, но не могу определить, что именно. Хочу спросить, но вместо этого неудержимо хихикаю.

– Она пьяна? – спрашивает юнец.

– И не хило, – отвечает Питер Джордж. – Абсент. Этот чертов Джо добавил его в эль и не дал себе труда сказать ей об этом. А она еще слишком молода для такого зелья. Но ты уверен?

Абсент! Вот почему эль был зеленый. Я видала, как придворные его пили, а потом были слегка ненормальные. Хорошо, что на меня не подействовало.

– Девица сейчас малость не в себе, но определенно это она, – говорит мальчишка. – А она в таком состоянии говорить может?

– Говорить? Могу, – встреваю я. – Вот смотри, я ж прямо сейчас говорю. Говорить я люблю.

А вот это уже неправда, разве что с Калебом или же когда выпью лишнего. Тогда, по словам Джо, вываливаю десять на дюжину – это он так говорит «много». Питер Джордж и мальчишка переглядываются.

– Ладно. Давай ее отведем туда, где народу поменьше, посмотрим, что от нее добудем.

Мальчишка продевает свою руку под мою и ведет меня по Кинсхед, по нескольким подряд улицам, тянущимся к реке. Я отмечаю, что они выбрали длинный путь, в обход Тайберна.

– Мы только поможем тебе добраться до дворца, а по дороге слегка поболтаем, – говорит мальчишка. – Если ты не против.

– Огненные колеса, – отвечаю я, спотыкаясь о камень.

– Правда? – Он поддерживает меня, не давая упасть. – Не вижу их, но готов поверить тебе на слово.

– Нет, я про твои глаза. Вертятся, как огненные колеса. Скажи еще раз, как тебя зовут?

– Джордж.

– Смешно. Тот, второй, тоже Джордж. Питер Джордж… ух ты!

Я наступаю на подол собственного плаща и лечу на землю.

– Нет, он просто Питер. А я Джордж. Давай-ка я помогу тебе встать.

Он поднимает меня на ноги, и я замечаю, что мы одного роста.

– Какой ты низенький, – говорю я.

– Я низенький? Ну уж неправда. Это ты маленького роста. Ну сама сообрази.

– Господи, а ведь ты прав! Умный ты, должно быть.

Джордж сухо смеется.

– Если бы каждого было так легко убедить.

Просто Питер подходит к нам, крепко берет меня за плечи и смотрит пристально в глаза, заставляя поднять на него взгляд.

– Джордж сказал, что ты живешь во дворце, – говорит он. Я киваю. – Что ты там делаешь?

– Я служанка.

Эта ложь слетает с языка легко. Я привыкла быть служанкой, я сплю в спальне для служанок, и иногда мне жаль, что я уже перестала ею быть.

– Служанка? – Он мигает удивленно. – Что за служанка? Горничная? Камеристка?

– Судомойка.

Не могу не заметить, что у него разочарованный вид.

– Давно?

– С девяти лет.

– С девяти? – хмурится он. – А где твои родители?

– Умерли.

– Понимаю. – Хмурая гримаса Просто Питера смягчается. – И все это время ты при кухне?

Я снова киваю:

– Я умею убивать кур, варить их тоже умею, и уток, павлинов, и кого хочешь. Я классное делаю жаркое, приличный хлеб, даже масло умею сбивать. А полы мою так чисто, что с них есть можно.

Сама ежусь, зная, как это глупо звучит. Но приказ есть приказ.

Просто Питер машет рукой:

– Ладно. Но вот кроме всего этого, есть ли в тебе что-то, ну, отличающее от прочих служанок? Необычное?

Да ничего, кроме сотни вещей. Или не сотни, а одной-единственной.

– Нет, сэр. Я совершенно обыкновенная.

Он поворачивается к Джорджу.

– Значит, Веда не про нее говорила. Не может быть, чтобы именно эту нам надо было найти. Я на секунду подумал, уж не служанка ли она самой королевы. Но эта девушка нам помочь не может – обыкновенная служанка. Джордж?

Джордж его не слушает. Он смотрит на меня, и на его лице очень, очень любопытное выражение.

– Наверное, ты прав, – говорит Джордж, отворачиваясь. – Отведем-ка ее во дворец, уже поздно, и ее наверняка хватятся.

Мы пускаемся в путь обратно ко двору по галечной тропинке вдоль Северна, избегая людных улиц. Я то и дело спотыкаюсь и падаю, а Джордж и Просто Питер поднимают меня по очереди и отряхивают мне плащ, пока наконец тропа не подходит к маршу лестницы, ведущему к воротам дворца.

– Вот мы и пришли, – говорит Просто Питер. – Джордж, ты готов?

– Конечно.

Джордж широко мне улыбается, и я хочу улыбнуться в ответ, как вдруг зубы у него удлиняются, начинают расти, превращаясь в жуткие черные клыки. Я крепко зажмуриваюсь.

– Элизабет? – Я открываю глаза и вижу совсем рядом лицо Просто Питера. – Джордж присмотрит, чтобы ты попала домой, проследит, как ты войдешь. А на будущее все-таки постарайся держаться от абсента подальше, хорошо?

Я киваю. Для пирата он очень мил. Хорошо бы еще лицо у него перестало расплываться.

– Поняла, Просто Питер. Буду держаться подальше.

И снова закрываю глаза.

– Не «Просто Питер», лапонька. Просто… ну ладно. Джордж, до скорого.

Он поворачивается и скрывается в темноте.

Джордж помогает мне подняться к тяжелым железным воротам, открывающимся в дворцовые сады. Стражник отпирает их, и Джордж заводит меня внутрь.

– Вот мы и дома, – говорит он.

– Мы? – вырывается у меня. Вот уж не ожидала.

А Джордж смеется.

– Да, я тоже тут живу. Ты все еще меня не узнаешь? Я же новый шут короля Малькольма.

Глава четвертая

А я ведь точно его где-то видела!

– Ты не похож на дурака.

– Очень на это надеюсь. Я дурак по профессии, но не по обличью. И только изредка – по репутации.

Он широко улыбается.

– Ты слишком молод для шута, – не сдаюсь я.

– Отнюдь. – Джордж берет меня за плечи. – Мне восемнадцать, а это самый дурацкий возраст из всех возможных. Все трудности мужчины и никаких оправданий мальчишки. – Он ведет меня по тропинке, вьющейся вокруг сада. – Надо тебя отвести в твою комнату, пока никто не заметил, в каком ты виде. – Он оглядывается вокруг. – Но я не знаю, как…

– Да ладно. – Я хватаю его за рукав. – Идем за мной.

Я тащу его прочь с тропинки, по траве, к увитой лозами стене. Иду вдоль нее, ведя рукой по листьям.

– Знаешь, что тут самое смешное? – спрашиваю я. – Вот эти горгульи. Из них многие скрыты листвой, но как только одну найдешь, рядом всегда есть что-нибудь интересное. Видишь?

Я останавливаюсь и показываю на рыло, почти полностью скрытое плющом. Запускаю туда руку и нащупываю дверную щеколду – я знала, что она там. Нахожу, отпираю, слышу тихий щелчок и раздвигаю завесу плетей. За ней дверца.

Он снова смотрит на меня с тем же странным выражением лица, темные брови приподняты, на губах едва-едва заметная усмешка.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Ничего. Просто ты весьма забавная девушка.

– Да ничуть.

– Напротив, очень даже. Интересно, что может кухонная прислуга знать о потайных дверях?

Я слегка запинаюсь:

– Да ерунда!

– Не скажи. – Он качает головой, потом показывает в сторону двери. – Дамы вперед.

Я протискиваюсь в узкий ход, а Джордж влезает следом. Перед тем как закрыть дверь, я высовываю руку – поправить завесу листьев. Внутри темно хоть глаз выколи.

– Тут лестница, – говорю я. – Если подняться до самого верха, придешь к двери, она открывается в большой зал, за широким гобеленом, знаешь – там, где совы и нетопыри нападают на колдуна, лежащего на столе?

У короля Малькольма слабость к вышивкам и картинам с боевыми сюжетами, а я их все терпеть не могу.

– Да, знаю. А ты?..

– А мне вот сюда. – Указываю вбок, через плечо, хотя он вряд ли увидит в темноте. – Позади меня коридор, ведущий в кухню. Сразу за ней – комнаты прислуги.

Я еще минуту стою, ожидая, чтобы он ушел. Но он не уходит. И хотя я его не вижу, взгляд его на себе чувствую. Не могу понять, чего он хочет.

– Я думаю, ты можешь идти, – говорю я. Но он не трогается с места.

– Мне бы хотелось убедиться, что ты благополучно добралась до своей комнаты.

Я складываю руки на груди.

– Мне твоя помощь не нужна.

– А я и не говорил, что нужна, – легко соглашается он. – Я только проявляю дружелюбие. Мне кажется, дружеское участие не будет лишним.

– С чего ты так решил?

– Даже не знаю. Болтаться в завшивленной таверне в одиночку, в одиночку же пить абсент, идти, шатаясь, домой, с пиратом и шутом, тоже одной…

– Тебе что за дело, юный хитрован?

– Вообще-то моя фамилия Кэвендиш, но не в этом дело. Давай будем друзьями? Я во дворце новичок, так что пригодился бы человек, который мне покажет, как тут и что.

– Ты и вправду дурак, если хочешь, чтобы тебе кухонная прислуга устраивала прогулки по дворцу, – бурчу я.

Ушел бы он уже, что ли. Мне ничего так не хочется, как добраться до своей комнаты и заснуть. Вообще забыть об этом дне. В кромешной темноте действие абсента начинало ослабевать, и непрошеные воспоминания возвращались. Случайно убитый некромант. Калеб целовался с Кэтрин Уиллоуби. И пойдет с ней на маскарад, а я останусь дома одна.

Тут мне приходит в голову одна мысль.

– Как шут короля Малькольма, ты, наверное, знаешь про святочный маскарад?

– Ага, слыхал о нем.

– Коль ты и правда хочешь знать, как тут что делается, то неплохо было бы с него начать. Раз мы теперь с тобой друзья, отчего бы тебе не пойти со мной?

Джордж закашливается.

– Пойти с тобой?

– Да.

– На маскарад?

– Ну.

Молчание. В третий раз за сегодня я чувствую, как жар заливает щеки.

– Эй? – спрашиваю я раздраженно. – Наверное, дураку не к лицу идти танцевать с прислугой?

– Да нет. Просто… я не знал, что служанкам разрешено участие в маскараде.

Проклятие. Конечно, он прав. Служанкам туда хода нет, но я же не как служанка туда собиралась, а как ищейка. Хотя это и не важно, под маской все равно никто бы не увидел моего лица.

– Нам не разрешено, – поправляюсь я. – А тебе разрешено. И как я уже сказала, считаю, что тебе следует взять меня с собой.

Он снова откашливается.

– Ты очень, очень мила. И если бы я вообще задумался о маскараде, то наверняка подумал бы о тебе в первую очередь.

Через секунду соображаю, что меня отшили.

– Хватило бы простого «нет», – бурчу я.

– Хватило бы замечания, что мое «нет» не простое.

– Мне сейчас не до шарад, – огрызаюсь я. И начинаю уже жалеть, что пила этот чертов эль. Или что не выпила больше, чтобы отрубиться где-нибудь, а не лепетать сейчас, как безмозглая идиотка, подлещиваясь к дураку. – Я пошла, – говорю я. – Так вот, как я сказала, по той лестнице, в дверь, поднырнуть под гобелен, и ты на месте.

Я поворачиваюсь и иду вдоль стены. Уже почти дохожу до конца, когда слышу его голос:

– Может, где-нибудь когда-нибудь встретимся?

Не отвечаю, просто иду дальше. Скоро коридор становится у́же и теплее, и я знаю, что нахожусь рядом с кухней. Ужин давно закончился, но я все еще ощущаю сквозь стену запах еды, слышу суету на той стороне – идет уборка, звенят котлы, кричат служанки, стучат шаги лакеев, несущих подносы из столовой. У меня начинает урчать в животе, и я задумываюсь, удастся ли мне пробраться туда и раздобыть чуток съестного так, чтобы меня не увидели. Я падаю на колени и провожу рукой по стене, пока не нащупываю зазубрину, в которую можно просунуть палец. Это ручка крошечной дверцы, что открывается в кухню между стеной и хлебной печью. Я нашла эту дверь в первую же неделю пребывания на кухне. Мне тогда было всего девять лет, и храбрости не хватило ее открыть. Что там, на той стороне, я не знала, но навоображала многое: змеи, призраки, страшные чудовища, которые пожирают детей. Потом я про нее забыла, а однажды Калеб пришел составить мне компанию, пока я занималась своей работой. Помню, он сидел на полу, играя сам с собой в кости – левая рука против правой. Ему не полагалось быть со мной на кухне: другие служанки на него отвлекались. Тогда ему было всего четырнадцать, но он уже был шести футов росту, светло-русый, волосы волнами падают на глаза. Да, он был красив и знал это. Мне же было только двенадцать, и я тоже это знала. Еще я знала, что он весьма упрям. Ни хныканьем, ни мольбами нельзя было заставить Калеба делать то, чего он делать не хочет, – или бросить то, что он непременно решил сделать. В тот день дверь наконец соблазнила его своей тайной. Он собрал кости с пола, подошел к двери и распахнул ее. На той стороне был коридор, темный и сырой, уходящий в неизвестность.

Калеб позвал меня с собой посмотреть, куда он ведет. Я тогда ничего не имела против тесных темных закоулков – не то что теперь, – но идти все равно не хотелось. У меня была работа, и я знала, что если уйду, мне достанется на орехи. Но за Калебом я шла всегда и всюду. Не было на земле такого места, чтобы он попросил меня с ним пойти, а я не согласилась бы. Но я никогда даже не представляла себе, что настанет день, когда он больше меня ни о чем не попросит. Не представляла, что без него мне некуда будет идти.

И вдруг я чувствую, что голод прошел. Я встаю и толкаю следующую дверь, в коридор, ведущий к комнатам служанок. Здесь полумрак, разгоняемый лишь факелом, висящим на стене. Но света хватает, чтобы голова опять закружилась, как было в таверне. Я прислоняюсь к стене, закрываю глаза, чтобы кружение прекратилось. Усталость, такая усталость, что, когда я слышу его голос, отвечаю только через секунду.

– Элизабет?

Я вскидываю голову. Там, в конце коридора, стоит Калеб. Он идет ко мне, сцепив руки за спиной. У меня сердце подпрыгивает от одного взгляда на него.

– Ты где была? – Он стоит передо мной, лицо его скрыто в тени. – И что с тобой случилось? Выглядишь ужасно.

– Как раз те слова, которые любая девушка рада услышать, – бурчу я.

– Я не в том смысле.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я. – Тебе сейчас разве не следует, – я повожу рукой в воздухе, – ну там, не знаю, кружиться и покачиваться под музыку плавно-плавно?

Калеб улыбается.

– Полночь. Все леди давным-давно спят.

Что-то в его интонациях меня задевает. Будто он намекает, что я не леди, потому что не сплю давным-давно. Будто я сама не знаю, что я не леди.

– Ладно, тра-ля-ля, – говорю я почти про себя.

– Хотел взглянуть перед сном, как ты тут, но тебя не было.

– Занята была, – отвечаю я резко. – Не всегда же я сижу у себя в комнате, ожидая твоего визита. Будь оно так, кто знает, насколько бы я застряла внутри. – У Калеба делаются большие глаза. Кажется, до сих пор я никогда с ним так не разговаривала. Но я настолько разозлилась, что не в силах сдержаться. – Кроме того, ты не обязан меня проведывать. Я в полном порядке.

Направляюсь к двери, но тут меня настигает новая волна головокружения. Вскидываю руки, опираюсь о стену, но запутываюсь ногами в плаще и неуклюже валюсь на пол.

– В полном порядке, – повторяет за мной Калеб. Интонация сдержанно-веселая. Я бы разозлилась сейчас, если бы не сражалась с позывами на рвоту. – Сколько же ты все-таки этого эля выхлестала?

Он помогает мне встать.

– Не помню, – бормочу я, прислоняясь к нему и вновь закрывая глаза. Когда их закроешь, все вертится не так сильно.

– Понятия не имею, что с тобой творится, – говорит Калеб. – Сперва тот некромант, теперь вот это.

Я приоткрываю щелку глаза – взглянуть на него.

– Такой уж день выдался.

– Так не только ведь сегодня, – возражает он. – Ты последнее время какая-то слегка…

– Слегка что?

– Несчастная.

Я моргаю от неожиданности. Вот уж не знала, что он на меня обращает внимание и такое подмечает.

– С чего ты так решил?

Он пожимает плечами:

– Ну-у… Просто ты на себя не похожа. Такая тихая. Обычно приходится заставлять тебя умолкнуть. – Он улыбается. – И ты еще говоришь, что я тебя не навещаю – но уже очень давно мне не было приглашения.

– Когда-то оно тебе не было нужно.

– Ну да. Тогда мы были детьми. А сейчас я же не могу запросто ввалиться к тебе в комнату без приглашения, правда? Мне даже сейчас здесь быть не следует. Что люди подумают?

Я точно знаю, что они подумают, и рука снова лезет в карман.

– Ну, в общем, если тебя что-то беспокоит, ты можешь мне рассказать. Как когда-то.

Да, когда-то я ему все могла рассказывать. Но это было до того, как он вырос высокий, а я осталась коротышкой, он стал красивым, а я осталась симпатюшкой, пока он не открыл все двери, которые мне хотелось держать закрытыми.

– Все у меня в порядке, Калеб, устала просто. Утром все будет хорошо.

Калеб молчит.

– Как скажешь, – говорит он наконец. – Могу я хотя бы проводить тебя до твоей комнаты?

Я киваю. Он одной рукой обнимает меня за плечи, я прислоняюсь к нему, и на миг возникает ощущение, что только мы двое и остались в целом мире, будто всегда так было. Секунду я думаю, что, быть может, получится сказать ему, что у меня происходит. Что происходит со мной. Я пытаюсь найти слова, собрать их в голове и даже открываю рот, чтобы их произнести. Но поднимаю глаза и вижу, что он смотрит поверх меня и хмурится.

Я отворачиваюсь как раз в тот момент, когда человек выступает из тени – это один из стражников короля Малькольма. Он стоит рядом с моей дверью, в безупречном черно-красном мундире, с пикой в руке. О нет, думаю я. Только не сейчас.

По лицу Калеба пробегает тень удивления.

– Ричард? – приветствует его Калеб. – Ты меня ищешь?

– Нет. – Ричард прокашливается. – Я тут, ну… сам знаешь.

– Не знаю. – Удивление на лице Калеба сменяется хмурой настороженностью. – Не дашь себе труд мне рассказать?

Ричард косится на меня, но не отвечает.

– Элизабет? – обращается ко мне Калеб. – Что здесь делает Ричард?

Я мотаю головой – мне так страшно, что не могу говорить. Калеб отпускает меня и идет к Ричарду. Я приваливаюсь к стене, прижимаюсь щекой к холодному камню. Слышу шаги Калеба.

– Я тебя еще раз спрашиваю: что ты здесь делаешь?

Ричард продолжает молчать, но я знаю, что Калеб это так не оставит.

– Отвечай!

– Калеб, перестань.

Я отлепляюсь от стенки. Иду к нему, делаю пару шагов, и тут снова все вертится, не удержать. Я лечу вперед и падаю на пол кучей тряпья.

– Элизабет!

Калеб тут же оказывается рядом со мной.

– Все нормально, – бормочу я.

Хотя на самом деле ничего подобного. Каждый раз, как я пытаюсь открыть глаза, все дергается и плывет. Воздух темный, удушающий, и стены будто хотят сомкнуться надо мной.

– Давай зайдем в комнату.

Калеб поднимает меня на ноги, мы снова направляемся к моей комнате, но Ричард преграждает нам дорогу.

– Она должна пойти со мной.

– Она никуда с тобой не пойдет, – отрезает Калеб. – А если ты не уберешься с моей дороги, клянусь, пожалеешь.

Я сжимаюсь, ожидая, что Ричард заорет, может быть, ударит. А вместо этого они оба замолкают. Калеб отпускает меня. Я открываю глаза и вижу, что он наклонился к полу, зажимая в ладони пучок трав. Их я узнаю немедленно: лиловая колючая блошиная мята, желтый цветущий сильфий. Я судорожно сую руку в карман, хотя знаю заранее, что там пусто.

Он поднимается с пола.

– Элизабет, откуда это?

– Из кармана. – У Ричарда глаза навыкате. – У нее из кармана. Я видел.

Калеб вертит травы в руке. Рассматривает. Хмурится.

– Блоховник, – говорит он. – И сильфий. Женщины ими пользуются, когда не хотят… ну, понимаешь… – я слышу, как ему неловко, – чтобы не было ребенка. Это ведьминские травы. – Он поднимает на меня взгляд. – Зачем они тебе?

Долгий, безмолвный, жуткий момент. Потом Калеб начинает тихо говорить, будто вынужден вслух произнести то, что, вопреки своему желанию, знает.

– Ребенка, – повторяет он и бледнеет. – А ты… ты идешь с ним. – Он кивком указывает на Ричарда. – В полночь. К королю.

Я мотаю головой. Хочу как-то возразить. Оправдаться. Сказать что-нибудь. Но не могу. Не могу.

Калеб резко разворачивается к Ричарду.

– Ты ничего не видел. Ее здесь не было. И вот этого у нее не было. У меня есть деньги, я заплачу тебе за молчание.

Он начинает выгребать из кармана монеты, но Ричард уже пятится, выставив перед собой большой палец, просунутый между указательным и средним – древний знак против колдовства.

– Она ведьма, – бормочет он. – Я не могу ее отпустить.

Ричард кладет руку на пояс, снимает с него наручники.

– Она не ведьма! – говорит Калеб. – Просто у нее…

Он осекается, но я знаю, что он хотел сказать: «Просто у нее были колдовские травы». Калеб знает законы – как и я. Этих трав, употребляла я их или нет, достаточно, чтобы послать меня на дыбу, в тюрьму или на костер. Я поворачиваюсь, пытаясь бежать, но теряю равновесие и падаю на пол. Калеб хочет меня поднять, но Ричард отталкивает его, хватает меня за ворот плаща и вздергивает на ноги. Грубо заводит мне руки за спину и защелкивает оковы на запястьях.

– Элизабет Грей, именем короля Энглии Малькольма я данной мне властью арестую тебя за преступление колдовства. Тебе надлежит немедленно проследовать в тюрьму Флит для задержания и ожидать суда под председательством инквизитора лорда Блэквелла, герцога Норвичского. Буде тебя признают виновной, тебя казнят через сожжение на костре, земли же твои и имущество отойдут короне. – Пауза. – И да поможет тебе Бог.

– Ты не имеешь права вести ее в тюрьму! – кричит Калеб. – У тебя нет на то полномочий – без согласия Блэквелла.

Ричард обдумывает его слова.

– Тогда я не поведу ее в тюрьму, – говорит он. Я готова выдохнуть с облегчением, но он продолжает: – Я отведу ее к Блэквеллу.

Глава пятая

В тюрьму было бы лучше.

Калеб берет меня за руку:

– Ты никуда не поведешь ее без меня.

Ричард выдергивает меня у него из рук.

– Зря ты это, – ворчит он. – Она и так в большой беде, и то, что ты будешь тащиться за ней, как щенок, ей не поможет.

– Калеб, он прав, – говорю я. – Ты только хуже делаешь. Иди к себе и жди меня, я скоро вернусь.

Калеб переводит взгляд с меня на Ричарда, и явно колеблется.

– Ладно, подожду. Но не у себя, я буду здесь. Если через час ты не вернешься, я пойду за тобой.

Ричард тащит меня к двери, в пустой двор, через него, вверх по лестнице, ведущей в жилые помещения. Рэйвенскорт – главная резиденция короля и королевы, но и Блэквелл тоже тут имеет покои, более статуса ради, нежели по необходимости, поскольку до его собственного дома можно быстро добраться по реке.

Ричард волочет меня вдоль темного коридора до широких двустворчатых дверей: полированный темный дуб, блестящие бронзовые ручки и пара стражников, одетых в черное с красным. Когда мы приближаемся, они раздвигают скрещенные пики, сверкнув наконечниками в дрожащем свете горящих на стене факелов.

Дверь распахивается, оттуда выскакивает мальчишка и прошмыгивает мимо меня. Должно быть, слуга, хотя с виду совсем младенец. Стражники его не замечают или делают вид – ведут себя так, будто его здесь нет. Может, и нет. Может, я его себе вообразила. Может, я вообще сейчас сплю.

Внутри потрескивает в очаге огонь, от свежего камыша на полу поднимается запах розмарина. Блэквелл сидит за своим столом, перед ним разложены бумаги, и он работает, будто сейчас двенадцать часов дня, а не ночи. Если он и удивляется, увидев меня в своих покоях, в наручниках и под конвоем одного из стражей Малькольма, то не показывает этого. Его взгляд от моих скованных рук переходит на Ричарда, потом опять на меня.

Он не стар, но и не молод. Я не знаю его настоящего возраста, но выглядит он сейчас так же, как и всегда: темные волосы, не тронутые сединой, очень коротко стриженные. Так же коротко стриженная борода. Длинное тонкое лицо, нос чуть-чуть поменьше того, который уже назвали бы большим. Высокий, выше шести футов. Был бы вполне привлекательным мужчиной, если бы не глаза, похожие на два мокрых угля: холодные, жесткие, черные.

– Расковать ее, – велит он Ричарду.

– Но… разве вы не хотите сначала узнать, за что она здесь? Перед тем как я сниму наручники?

– Здесь я задаю вопросы и приказы отдаю я, – отвечает Блэквелл. – Расковать ее.

Ричард делает шаг вперед, размыкает на мне наручники. Они с легким щелчком расстегиваются.

– Я хочу знать, зачем ты здесь, – говорит Блэквелл, не сводя глаз с Ричарда. – Почему ты среди ночи привел ко мне мою ищейку, закованную в наручники, как простую воровку. И почему ты, – он оборачивается ко мне, – позволила ему сделать это.

Ричард смотрит на меня, будто желает, чтобы я говорила первой. А я смотрю прямо перед собой и молчу. Если он ждет, что я сама себя обвиню перед этим судьей, его ожидания напрасны.

– Отвечай, – повторяет Блэквелл тихо и зловеще. – Ну?

– Я… я пришел к ней домой, – говорит Ричард. – Отвести ее к королю, он потребовал ее присутствия. – Он запинается. – А у нее было вот это.

Он кладет травы на стол перед Блэквеллом. Зеленые, благоухающие, красивые, ровные, связанные в пучок веревочкой, как букетик, который сельский мальчик мог поднести девочке. Такие с виду невинные – и несущие в себе проклятие.

Я снова закрываю глаза в наступившей оглушительной тишине, покорно ожидая того, что последует дальше. Вообразить не могла, что возвращение в Рэйвенскорт может привести к такому. Сперва меня переодевают служанкой, потом представляют королю. Затем меня призывают предстать перед ним, а следующее, что я помню, – как еду на ялике вниз по реке к купальне в поисках знахарки и пучка трав. Я этой старой карге отдала свое жалованье за три месяца: две трети за ее знания, да треть за молчание, а толку-то…

– Оставь нас, – говорит Блэквелл.

Мои глаза широко распахиваются. Ричард смотрит на меня, и что-то творится с его лицом, словно он жалеет о произошедшем. Он наклоняет голову в знак повиновения Блэквеллу, поворачивается на каблуке и выходит. Блэквелл откидывается на спинку кресла – высокого, деревянного, обитого алым бархатом. Подобного трону. Если судить по власти Блэквелла надо мной, так это и есть трон.

Он кладет руки на стол, сцепляет пальцы и смотрит на меня в упор. Такой уж у него метод. Так и будет таращиться, пока у меня не останется иного выбора, как что-нибудь сказать.

Но я ничего говорить не буду. Клянусь, не буду. Все равно без толку. Я попала в беду, и что бы я сейчас ни сказала, этого не изменит. Секунды превращаются в минуты, но он остается безмолвным. Я начинаю переступать с ноги на ногу: устала, в голове муть от абсента, в желудке бурление от тошноты и от нервов.

Может быть, я усугубляю свое положение тем, что молчу. Может быть, Блэквелл в моем молчании видит одну лишь строптивость. А меньше всего мне сейчас нужно, чтобы он счел меня строптивой.

Снова.

– Я ничего такого не хотела. В смысле с королем. – Так я начинаю, упреждая его, и слова резко прорывают тишину комнаты. Нет способа смягчить содержащуюся в них правду, так что я даже не пытаюсь. – Я не поощряла это, если это то, что вы думаете. Он послал за мной. С запиской.

Да, так это началось: с записки. Написанной рукой короля и отданной стражнику, переданной пажу, потом слуге, потом мне – бросили на колени как-то вечером за обедом. Я помню, как с улыбкой разворачивала толстый пергамент, думая, что она от Калеба. А она была не от него.

– Он просил меня ждать возле моей комнаты в полночь. Но я не стала. Сперва не стала. Да и зачем бы? Это же было явной ошибкой, не иначе. Что мог бы от меня хотеть король?

Ложь. Я знала, чего хотел король, – как можно было не знать? Слишком много было взглядов украдкой, слишком много приглашений присесть рядышком и поговорить ни о чем, слишком много проявлено интереса к той, которой вообще полагалось быть никем. Да и безо всего этого я бы знала. Как всегда напоминал мне Калеб: девушке после полуночи ничего хорошего ждать не приходится.

– Записки приходили, я оставляла их без ответа. Тогда он однажды прислал за мной стражника, и я должна была пойти с ним. К нему. А что мне еще было делать?

Блэквелл не отвечает, но я и не ожидала, что он ответит. Так что я продолжаю. Теперь, начав, я уже будто не могу остановиться.

– Я не могла это предотвратить, но могла сделать так, чтобы ничего худого не случилось. Я не могла себе позволить родить ребенка от короля.

Я сглатываю слюну. Впервые за все это время я признала это вслух. Признала возможность того, что пытаюсь предотвратить.

– Я знала, что он отослал бы меня. Запер бы в каком-нибудь аббатстве, вечно жить в четырех стенах. И все бы знали. Я этого не хотела. И не хочу. Я хочу остаться. Здесь, с вами.

Если Блэквелла и тронула моя мольба, он этого не показывает. Он смотрит на меня в упор, лицо холодное, жесткое, вырезанное из камня, ничего на нем не прочесть. Наконец он произносит:

– Как давно ты знаешь?

– Что как давно я знаю?

– Что ты ведьма.

– Ведьма? – Я взвизгиваю на этом слове так, будто никогда раньше его не слышала. – Я не ведьма! Я не…

– У тебя – нашли – травы. – В его словах едва сдерживаемый рык. – Травы ведьм. Для меня это значит, что ты ведьма.

– Я не ведьма, – повторяю я. – Ну да, у меня были ведьмины травы, и я их принимала. Но я не ведьма.

Сама слышу, как жалко это звучит.

– Что еще ты скрывала, помимо этих трав? – Блэквелл брезгливо показывает на них согнутой рукой. – Восковых кукол? Лестницу ведьмы? Книги заклинаний? Фамилиара?

– Ничего! Я ничего не скрывала! Я ненавижу колдовство, как и вы!

– Не как я. – Голос его ощущается будто ливень зимнего дождя по спине. – Не как я.

Он замолкает. Единственные звуки в тишине – треск огня в очаге, мое тяжелое дыхание, стук моего бешеного сердца.

– Я не ведьма, – повторяю я.

Блэквелл открывает ящик стола, вытаскивает лист пергамента. Берет перо, макает его в чернила и начинает писать. Слышно, как скребет кончик по листу.

– Ты меня огорчила, Элизабет. – Пауза. – Очень огорчила.

Я делаю вдох – и задерживаю дыхание.

– Ты ведь много лет провела со мной? Ты ведь одна из моих лучших ищеек?

– Да, – отвечаю я шепотом.

– У меня были сомнения, знаешь ли, – продолжает он, не прекращая писать. – Когда Калеб привел тебя ко мне, то сказал, что может из тебя что-то сделать тогда. Я ему не поверил. – Новая пауза, пока он подписывает бумагу, рука вычерчивает волнистую подпись. Потом он посыпает бумагу песком, чтобы просушить чернила, стряхивает лишнее на пол. – Но ты меня удивила. Я не думал, что ты переживешь первую неделю.

Я ежусь от этого леденящего анализа. От его мыслей о моих шансах выжить, от его тона, ясно дающего понять, что ему было бы все равно, сдохни я тогда.

– Но ты выжила. И вот ты здесь. – Наконец-то Блэквелл смотрит на меня, окидывает взглядом холодных черных глаз. – Я ждал от тебя больших успехов. А не ждал – вот этого. – Он показывает рукой. – Владея этими травами, ты нарушила один закон. Другой нарушила, когда убила некроманта. – Он кидает на меня быстрый взгляд – значит, он знал об этом тоже. – И ты стала обузой. Чтобы мои ищейки нарушали мои же законы – недопустимо. Я издал – твой король издал – эти законы ради безопасности страны. Ты их нарушила – и будешь за это наказана.

Наказана.

Я знала, что этот момент наступит, иначе и быть не могло. Я представляю себе, что он может со мной сделать: понизить в ранге, отослать обратно на кухню, запереть в монастыре – чего я и боялась. Я ничего не говорю, только киваю.

Он резко встает. И тут я замечаю, что на нем дневная одежда: черные брюки, черный дублет, на запястьях браслеты черного меха, на шее – цепь, знак его должности, тяжелая, золотая. Одежда напоминает мне о его силе, о его влиянии, о власти сделать что угодно с кем угодно – будто мне требуется напоминание.

Он берет со стола свиток, поднимает его вверх. У свитка вид вполне официальный: длинный, свернутый в узкую трубку, подпись Блэквелла прямо над королевской печатью. Я вижу розу, цветок его дома, – того же, что и у короля, – вдавленную в твердый красный сургуч.

– Знаешь ли ты, что это?

Я протестующе мотаю головой.

– Указ о лишении прав. – Резким движением руки он бросает свиток на стол. Тот скользит по гладкому дереву, скатывается на пол, сворачивается в трубку. Вот она – минутная потеря самообладания, говорящая мне, что его гнев кипит под поверхностью, как чересчур долго стоящий на огне котел. – Это твой приговор.

– Мой… приговор? – Слова застревают у меня в горле. – Какой приговор?

– Приговор, который я вынес в наказание за твое преступление.

Мое преступление. Я судорожно делаю вдох…

– Тебя обвинили в колдовстве. Ты признала, что занималась колдовством. Это измена. За колдовство и за измену кара – смерть.

– Смерть? – повторяю я это страшное слово, шепчу его.

– Да.

– Моя?

– Да.

– Но я же… я же ищейка! – кричу я. – Ваша ищейка, милорд! Меня нельзя просто так в тюрьму, на костер… меня нельзя сжигать у столба у всех на глазах! Нельзя!

Блэквелл небрежно пожимает плечами.

– Можно, и я так повелел. Кончено. Тебя отвезут во Флит, там ты будешь ждать казни в Тайберне, где будешь сожжена у столба живьем. – Он показывает на ревущий за решеткой огонь. – С прочими преступниками и еретиками.

Камни пола уходят у меня из-под ног, будто я стою на палубе корабля. Меня шатает, я ищу, за что бы ухватиться, – но ничего нет. Ничто меня не спасет, ничто на свете. Я бескостной грудой сползаю на пол.

– Я жила вашей жизнью, – шепчу я, проталкивая застрявший в горле ком. Плакать я не могу. И не буду. Это не поможет. – Я делала все, что вы мне велели. Я была верна вам. Вы сами это говорили: я была лучшей вашей ищейкой…

– А потом предала меня. Ослушалась. Теперь ты мне никто и ничто. Я с тобой покончил.

Ему не надо было говорить этих слов: сделанного не переделать. Вот его неизменный девиз, закон, по которому он живет. И по которому я умру.

Блэквелл щелкает пальцами. Не успеваю я встать, как врываются два стражника, вздергивают меня на ноги. Я отбиваюсь, но это все бесполезно. Ужас высосал мои силы, стыд лишил меня воли к битве. Потому что в глубине души – в самой ее глубине – я знаю: получаю то, что заслужила.

Меня отвозят во Флит. Не столько тюрьма, сколько чистилище: состояние ожидания, бесконечного страдания, место, где человека не ждет надежда, лишь предчувствие скорой смерти, место, которое нужно пройти перед тем, как кончится мир. Кончается он так же, как для всех, отсюда выходящих: огнем и пеплом, позором и бесчестьем.

Особого отношения ко мне нет. Отбирают плащ, отбирают башмаки. Меня бросают в камеру, как прочих преступников и еретиков – будто я преступница и еретичка.

Я преступница и еретичка.

Справа от меня окошко в стене, ломтик рассветного неба, расчерченный короткими прутьями решетки. Слева еще одна решетка и дверь, ведущая в темный коридор. На полу корка грязи и крысиного помета. Мебели нет совсем.

Со мной в камере еще одна женщина – судя по виду, ведьма. Лежит напротив меня, растянувшись на полу, похожа на тряпичную куклу. Суставы вывихнуты, руки и ноги переломаны, торчат под разными углами. В груди свистит на вдохе и на выдохе. Время от времени женщина стонет. Ее раздергали на дыбе. В куски. Я пячусь от нее, упираюсь в стену камеры спиной, будто страдания заразны.

Снова слышатся шаги, эхом отдающиеся в каменном коридоре. Кто-то идет. Я вскакиваю, подавляю растущую панику, делаю шаг к двери. Меня они не возьмут. Пытать не будут. Я убью их – или погибну сама.

Он появляется из темноты, и у меня ноги подкашиваются – от облегчения.

– Калеб!

– Элизабет! Бог ты мой! – Он хватается за прутья решетки, глаза у него больше обычного. – Как ты? Ох, сам вижу, что плохо. – Лихорадочным жестом он откидывает волосы со лба. – Ты ранена?

– Нет. – Я качаю головой. – Все нормально.

– Я пришел, как только смог. Ждал тебя возле твоей комнаты, как обещал. А когда ты не появилась, пошел тебя искать. Нашел стражников, и они сказали мне, что случилось. Но когда я тебя обнаружил, меня не хотели пускать.

Тут я замечаю его руки, все еще вцепившиеся в решетку. Костяшки пальцев содраны до крови.

– Что случилось?

Он пожимает плечами:

– Я же говорю – они не хотели меня пускать.

Мы встречаемся взглядами и замолкаем оба.

– Что мне делать, Калеб? – спрашиваю я, когда молчание затягивается. – Блэквелл приговорил меня к смерти. К сожжению заживо. Меня убьют…

– Нет, не убьют. – Он просовывает руки в решетку, берет меня за плечи, слегка встряхивает. – Слышишь? Не убьют. Я не позволю.

– Но Блэквелл…

– Не подумал, – перебивает меня Калеб. – Он последнее время работает на износ, эти чертовы протесты реформистов… – Он мотает головой. – Когда поймет, что сделал, издаст указ о помиловании. Не сомневаюсь.

Я задумчиво хмурюсь. Блэквелл никогда не прощает. Никогда не просит прощения. Никогда не признаёт своей неправоты, если вообще бывает не прав. И Калебу это известно.

– Я к нему пойду сегодня, – продолжает он. – Просить за тебя. Напомнить, насколько ты ценный работник. И хороший.

– Но я плохой работник, – говорю я. – Тебе пришлось четыре раза за пару недель меня страховать. Раньше такого не случалось.

– Не случалось, но ведь была же тому причина? – Он смотрит на меня, глаза прищурены, зубы стиснуты, губы в ниточку. – Почему ты мне не сказала? В смысле про короля? Если бы ты сказала, я мог бы тебе помочь. Не допустить, может быть…

– Не мог бы, – отвечаю я. – И ты это знаешь.

Калеб замолкает.

– Да, не мог бы, – признаёт он наконец. – Но я знал, что у тебя что-то не так, надо было мне догадаться, в чем дело. – Он вздрагивает и отворачивается. – Прости.

– Ты не виноват. Что произошло, то произошло.

– Потому что я не обращал внимания. – Калеб оборачивается ко мне. – Я не видел того, что видели все. Что видел он. Если бы смотрел, то увидел бы, что ты… – Он смотрит на меня так, будто впервые видит. – Что ты не…

– Не кто?

– Что ты уже не ребенок. – Калеб показывает на меня. – Ты выросла.

В другое время, в другом месте я бы могла что-то почувствовать. Теплоту от того, что он наконец-таки меня заметил. Неприятно, что это случилось так поздно. Или гадала бы, что он сейчас обо мне думает, и может ли измениться между нами что-нибудь. Но место и время не другие, и я об этом не думаю.

– Если не заметил я, то Блэквелл уж точно не заметил, – продолжает Калеб. – Наверняка он видит тебя такой же, какой ты была в начале: мелкое, тощее, незаметное создание, с которым хлопот не оберешься.

Он хочет поднять мой дух, я это понимаю, но его слова так близки к тому, как я сама себя вижу – как, боюсь, до сих пор видит меня Калеб, – что я вздрагиваю.

– Никогда не забуду, какое у него было лицо, когда я впервые тебя привел к нему.

У меня откуда-то находится улыбка.

– Он был в ужасе.

– Я его уговорил испытать тебя, – продолжает Калеб. – Поклялся, что сделаю из тебя хорошую ищейку.

– Ты был беспощаден. Поднимал меня ночью и заставлял работать. Бегать заставлял, пока меня не стошнит. Бросать ножи до волдырей на руках. Бил, бил, бил, пока я не научилась блокировать удары.

Он становится серьезным:

– Помню. Наверняка ты меня за это ненавидела.

– Нет, такого не было.

– Я должен был, – говорит он. – Чтобы ты выжила. И ты выжила. Посмотри, какая ты сейчас сильная. Посмотри, какой ты стала.

И какой же я стала?

Калеб улыбается – и мне вопреки всему становится лучше. Становится стыдно, что я была такой дурой и сомневалась в нем, будто он меня отсюда не вытащит. Он сделал из меня ищейку. Он откуда угодно может меня вытащить.

И я улыбаюсь в ответ.

– Вот, теперь узнаю тебя. – Он выглядывает в окно, потом еще раз сжимает мне плечо и убирает руки. – Я пойду, пожалуй. Хочу первым попасть к Блэквеллу.

– Ладно, – говорю я, хотя мне невыносима мысль провести еще хоть минуту в этой камере. Смотрю на ведьму в углу. Она лежит неподвижно, глаза закрыты. Уж не умерла ли она?

– Я знаю, что это тяжело, но постарайся сохранять спокойствие, – говорит Калеб. – Убедить Блэквелла тебя выпустить – это может занять время, ты же знаешь, каким упрямым он бывает. Но что бы ты ни делала, не делай глупостей вроде попытки бежать. Только еще больше в беде увязнешь. Я вернусь сразу же, как смогу.

Я киваю.

– Приду за тобой, – повторяет он. – Обещаю.

И уходит.

Глава шестая

Проходит день, потом второй. Третий.

Четвертый.

Ни посетителей, ни стражей – только те, что приходили унести мертвую ведьму из моей камеры. Она закоченела, остыла и стала вся синяя. Если мой счет верен, то я уже неделю в тюрьме, а значит – завтра снова воскресенье. Снова сожжение. Если Калеб не придет в ближайшее время, меня тоже сожгут. Стигма не защитит меня от превращения в груду пепла.

Я держу слово и бежать не пытаюсь – уж не знаю, хорошо ли это. Калеб сказал, что заберет меня, но мне кажется, что время истекает. У меня появляются сомнения относительно моей способности сбежать отсюда, даже если бы я решилась. Без еды я уже неделю. Вода, которую я умудряюсь достать, – от дождя, что хлещет мне в окно. И, будто этого недостаточно, у меня начинается жар. Руки отнимаются, болит горло. Болезнь. От этого тоже стигма защитить не может. За окном ровно льет дождь, пятый день без малейшего просвета. Ночью у меня начался кашель, сегодня по рукам и ногам побежала странная сыпь. Я надеюсь, это не потовая горячка – тогда мне не дожить до костра.

Я измотана, но спать не могу. Говорю себе: это из-за того, что я не хочу проспать приход Калеба, но на самом деле я просто боюсь. Потому что с каждой проносящейся минутой, когда движется к концу день и тени на полу камеры становятся длиннее, я чувствую, как надежда уступает место страху. Присутствие других заключенных не помогает. Из их камер доносятся звуки – стоны боли, тихий плач, бормотание молитв, иногда панический визг, и эти звуки меня угнетают. Даже если бы я не следила за временем, следят они. Они знают, что нас ждет.

Я скорчилась в углу камеры, подоткнув платье как можно выше, чтобы остудить тело. Меня заливает пот, да такой, что волосы промокли. Но непонятно: то ли от пота, то ли от льющего в окошко дождя. Холодная вода будто иголками жжет кожу, но приносит некоторое облегчение.

Наверное, я в какой-то момент уплыла, но меня пробуждают шаги в коридоре. Калеб! Наконец-то он за мной пришел!

Пытаюсь встать на колени, но меня скручивает очередной приступ кашля, валит на пол, я задыхаюсь. Шаги приближаются к моей камере и стихают.

– Калеб? – шепчу я, когда наконец перестаю кашлять.

– Боюсь, что нет, – отвечает голос, который я не могу узнать. Изо всех сил подтягиваюсь, чтобы сесть. От усилий дыхание становится тяжелым.

– Кто ты?

Какой у меня хриплый голос.

Вспыхивает огонечек. Передо мной человек, я никогда его не видела. Высокий, очень худой, в красной мантии, завязанной на поясе толстой черной веревкой. Черный плащ до пят. Волосы – смесь черных с седыми, как и остроконечная борода. Он пристально и с любопытством на меня смотрит, темные глаза внимательны, но не злы. Не охранник – это понятно. Не из людей короля – не видно королевской эмблемы. Одет как… почти как священник. Боже мой, священник! Пришел выполнить таинство, последний обряд. Значит, я слишком долго спала, значит, Калеб приходил и не добудился, ушел без меня… Но тут я вижу свет. Он исходит из руки незнакомца – одинокий язычок пламени прямо из кончика пальца. Человек сощелкивает огонек в воздух, тот повисает там крошечным трепещущим солнышком. Это колдун!

– Вон отсюда! – каркает мой хриплый голос.

Если Калеб увидит, что я беседую с колдуном, он будет в ярости.

– Я не причиню тебе вреда, – говорит он. – Я пришел тебе на помощь.

– Не нужна мне твоя помощь!

– Правда?

Сочувствие в его голосе меня бесит.

– Калеб! Калеб! – успеваю я крикнуть перед тем, как зайтись в новом приступе кашля.

Колдун берется за прут решетки в двери. Что-то про себя бормочет, и дверь начинает светиться тусклым светло-голубым сиянием, дрожать, а потом с тихим треском, будто хрустнула кость, падает грудой дымящейся пыли. Он оказывается рядом со мной, склоняется ко мне.

– Дитя, ты больна, – говорит он. – Пойдем со мной. Дай я тебе помогу.

– Нет! Прочь от меня!

Я кое-как становлюсь на колени и ползу от него. Но тут же ноги подкашиваются, я сваливаюсь в солому.

– Стражники скоро придут за тобой, – говорит он. – Сожжение намечено на утро.

– Ты врешь!

Но я поднимаю голову, вижу бледные полосы, начинающие прорезать ночное небо, и панический страх придает силы. Я кое-как поднимаюсь на ноги, держась за стену.

Где же Калеб?

– Клянусь, что нет.

Колдун идет ко мне с протянутой рукой. Я отодвигаюсь от него, царапая спину о грубую каменную стену.

– Что тебе от меня нужно?

Я гляжу на уничтоженную дверь, открытый проем в темный коридор. Стражников нет, и еще достаточно темно, чтобы скрыться. Единственное, что стоит между мной и свободой, – он.

Я делаю шаг к выходу. Он предупреждает его, перекрывает мне путь. Я в другую сторону, другой шаг, еще шажок. Он следует за мной. Как в танце.

– Сам точно не знаю, – отвечает колдун. – Но мне было сказано тебя найти. Сперва мы подумали, что это ошибка, но теперь оказывается, что нет.

Голос у него спокойный, будто он не знает, что я хочу удрать. Будто не знает, что стоит у меня на дороге.

– Элизабет, послушай меня. Пойдем со мной. Ты мне поможешь не меньше, чем я сейчас помогаю тебе.

Какая помощь понадобилась от меня колдуну? Он что, не знает, кто я?

Я присматриваюсь. Бледная сухая кожа, мешки под налитыми кровью глазами, лицо в суровых морщинах. Он кажется старым, больным и совершенно неопасным. Но ведь я тоже с виду неопасна, в этих делах нельзя судить по внешности. Конечно, если бы он хотел причинить мне вред или желал моей смерти, его бы здесь не было. Но рисковать я не стану.

– Сомневаюсь.

Я кидаюсь вправо, будто хочу его обойти. И снова он предвосхищает мое движение, протягивает ко мне руку. Но это был финт: я подаюсь назад и резко влево, кидаюсь к двери. Но недостаточно быстро. Колдун успевает схватить меня за локоть, и хватка на удивление сильна для такого старика. Не раздумывая, замахиваюсь свободной рукой, сжимаю кулак и бью с размаха. Рука ударяет ему в лицо… и проходит насквозь. Меня бросает вперед, я чуть не падаю, упираюсь ладонями в стенку, а когда оборачиваюсь – его уже двое. Два одинаковых колдуна в двух одинаковых мантиях говорят одинаковые слова:

– Я бы на твоем месте так не делал.

Я не слушаю никого из них, я подавляю импульс страха и отталкиваюсь от стены, снова замах – и вновь рука ничего не находит, но тут же из двух колдунов делается четыре.

– Перестань, – уговаривают они. – Пойдем со мной.

У меня в горле растет крик. Я не хочу быть с ним, с ними. Никуда ни с каким колдуном не пойду.

Они шагают ко мне. Я замахиваюсь, бью, опять в пустоту. Шесть, восемь, десять их теперь: темные плащи, темные глаза, темная магия. Я верчусь, ищу выход, но они окружили меня, двадцать рук, сто сильных пальцев. Я падаю на колени, закрываю голову руками.

– Я могу тебе помочь, – заклинают они. – Со мной тебе ничего не грозит.

Нет, мне не может помочь никакой колдун, никакая магия. В магии нет ничего такого, что не привело бы тебя на костер или на плаху. Солома на растопку костра, солома, впитывающая твою кровь…

Солома!

Протянув руку, я хватаю горсть сырой вонючей дряни с пола и запускаю в него – в них. Смотрю, как они от нее шарахаются. И в тот миг, когда они отвлеклись, я приникаю к полу, собираю все остатки сил, поднимаюсь на ноги.

И бегу.

Сквозь них, мимо них, в двери, в коридор. Но не успеваю сделать и десяти шагов, как грудь стискивает спазм, начинается кашель – невозможно дышать! Я падаю на колени, втягивая воздух так отчаянно, что это звучит воплем.

Заставляю себя встать, сделать еще пару неверных шагов. Сквозь сумрак уже видны каменные ступени, до них футов тридцать. Я смогу, смогу пройти эти тридцать футов…

Вихрь черного плаща – он появляется быстрее, чем я могла себе представить, он уже передо мной – один-единственный, как прежде, – и руки расставил в стороны.

– Нет, – говорю я.

Но это звучит как хныканье.

Меня охватывает шумный вихрь теплого воздуха – и я начинаю падать. Но тепло исчезает так же быстро, как появилось – заклинание колдуна было остановлено или сорвалось, – и я снова поднимаюсь на ноги. Колдун что-то нетерпеливо бурчит себе под нос. Снова поднимает руку – но не окружает меня воздухом, а хватает за руку.

– Идем со мной, – командует он. – Немедленно!

Я начинаю вырываться, но останавливаюсь, лихорадочно размышляя. Мне нужно отсюда убраться. Но если я захвачу колдуна, это может оказаться достаточно для Блэквелла – он поймет, что я нужна ему. И пересмотрит мой приговор.

И не станет меня убивать.

Колдун крепче берет меня за локоть, и на сей раз я ему не мешаю… пока меня не скручивает спазм в животе такой силы, что я падаю на колени – опять. Он наклоняется, берет меня на руки, легко поднимает. Я слишком слаба, чтобы отбиваться, и он несет меня по коридору к лестнице. Теперь я вижу в камерах других заключенных, они смотрят нам вслед, потом начинают кричать, вопить. Сейчас набегут стражники. Но вот мы проходим мимо камер, и те, кто еще в силах подняться, встают на ноги и кивают ему. Кто-то бормочет старику вслед благословения, другие просовывают руки в решетку, пытаясь его коснуться. Меня поражает такое поклонение.

– Кто ты? – шепчу я.

– Я Николас Пирвил, – говорит он. – Прости, что не представился раньше, но ты не давала такой возможности.

Я замираю у него в руках. Николас Пирвил! Самый разыскиваемый колдун во всей Энглии! Не могу поверить своей удаче. Если я его приведу, Блэквелл точно меня простит. Даже, быть может, наградит. Я киваю, заставляю себя успокоиться, расслабить мышцы. Только бы не догадался о моем плане.

Мы доходим до конца коридора, сквозь узкую арку в одну из четырех круглых башен, что окружают главное здание тюрьмы, потом вниз по пролету тесной винтовой лестницы. Мы спускаемся все ниже и ниже, пока не выходим в тюремное подземелье. Стены здесь мокрые, воздух холодный и вонючий. Должно быть, он ведет меня к сточным канавам. Я бы тоже туда направилась. Их легко найти, и они не охраняются. По очевидным причинам.

Как же мне это сделать? Один замысел за другим воздвигается в моих мыслях. Я слаба, да. Но могу оглушить его парой ударов. А потом как его скрутить? А вот веревка, которой он подпоясан! Оглядываюсь в поисках чего-нибудь, чем оглушить колдуна, – кирпич, булыжник, да что угодно. Если придется, вдавлю пальцы ему в глаза… Ой, нет!

Снова живот сводит мучительной судорогой. Я начинаю стонать.

– Элизабет, что с тобой?

Меня рвет. В желудке только желчь; она обжигает глотку, выхлестываясь прямо на этого типа. Не могу унять дрожь. Конечно же, сейчас он бросит меня на землю, и мне представится шанс. Но нет – он прижимает меня к себе еще сильнее и ускоряет шаг.

– Держись, помощь близка, обещаю. Потерпи немного.

Наконец мы доходим до входа в канализационный туннель. Это дырка в стене, три на три фута, закрытая железной сеткой – от крыс. Николас пинает ее ногой, и тут же бурая когтистая волна выплескивается наружу – сотни, тысячи крыс, по всему полу, на стенах. Вертящаяся масса грязной шерсти и хвостов, пищат и визжат, клацают когтями по камню, в нос бьет вонь канализации… Меня еще раз передергивает, и снова начинается рвота.

– Здесь придется идти по одному, – доносится его глубокий и чистый голос очень-очень издалека. – Я пойду первым, потом помогу тебе. Сможешь? – Я киваю. Как только он туда влезет, я на него нападу. – Храбрая девочка.

Он прислоняет меня к стене и заползает в дыру. Через секунду высовывается его голова и протянутые руки:

– Давай!

Хватит одного удара ногой. Можно перебить трахею. Или сломать нос. Оглушить и связать, а потом выдать стражникам. Вот мой шанс.

Я отвожу ногу для удара, примериваюсь.

Вдали слышны крики. Торопливые шаги. Сюда идут, спускаются по лестнице. Тюремная охрана поняла, что я сбежала, – сообразили, увидев нескончаемый поток крыс.

– Элизабет, быстрее!

Я колеблюсь – нога еще занесена для удара. У меня сто причин, чтобы вывести его из строя, и сто способов это сделать. А делаю почему-то то, что даже вообразить себе не могла: тянусь к нему.

Он осторожно протаскивает меня сквозь дыру, берет на руки, я сворачиваюсь там, как ребенок. Трясет невыносимо. Николас крепче меня прижимает, я роняю голову к нему на плечо и закрываю глаза – ничего не могу поделать, я очень, очень устала. Колдун несет меня по бесконечной путанице туннелей, мимо крыс, грязи, вони. Утекают часы – или мне так кажется, и мы выходим наружу под мостом через какую-то реку. Возле выхода стоит лошадь – ждет, чтобы отвезти нас к свободе. Николас снимает плащ, туго меня заворачивает и поднимает в седло. Потом садится за мной.

– Теперь все будет хорошо.

Крепко меня придерживая, посылает лошадь вперед.

Почему я его не схватила? Понятия не имею. Надеюсь только, что мне удастся сбежать, пока он еще не знает, кто я. Или эта болезнь, какой бы она ни была, убьет меня раньше, чем это сделает колдун.

А Калеб будет тосковать, когда я умру?

С этой последней мыслью я закрываю глаза.

Глава седьмая

Вокруг меня слышатся голоса, тихие, шепчущие. Но здесь темно. Хочу открыть глаза, но не получается.

– Она умирает?

Голос юношеский. Вроде бы знакомый.

– Хм… пахнет так, будто уже умерла.

Это девушка.

– Файфер! – Какой-то другой мальчик, с усталым голосом. – Дай-ка мне вон ту бутылку, Джордж.

– А что такое? Не моя вина, что у нее такой жуткий вид.

– Это да, выглядит мерзопакостно, но очень хороша без грязевой корки. – Пауза. – Что? Правда ведь.

– Отлично идет выздоровление, если учесть все обстоятельства. Тюремная горячка – ну, ей повезло, что еще жива.

– Повезло, что ты здесь оказался и можешь ей помочь. Никто другой близко подойти не захотел бы. Честное слово, не знаю, как ты выдерживаешь.

– Раз уж тебе не дает покоя эта вонь, то тебе ее и отмывать.

– Ой.

На этот раз мне удается открыть глаза. Минуту они ничего не видят, все расплывается. Я таращусь в потолок, усердно моргая. И постепенно зрение приходит в норму. Беленая штукатурка, изображенные на ней темно-зеленые лозы, мелкие листья и завитушки сбегают по белой стене. Висит на цепи железная люстра, в ней много свечей, но ни одна не горит. В полумраке прослеживаю одну из лоз вниз по стене – она вьется вокруг окна, закрытого зелеными бархатными шторами. Они тесно сдвинуты, ни лучика света.

Тогда откуда тут свет?

Я поворачиваю голову в другую сторону и вижу: одинокая свеча на пустом столе, тихо трепещет пламя. Смотрю на поднимающийся вверх узенький столбик дыма. Глаза снова начинают закрываться, и тут до меня доходит, что я в каком-то незнакомом месте.

Резко вскакиваю и слегка вздрагиваю, увидев, что я не одна. На стуле в изножье кровати сидит Джордж, шут короля. Наверное, это его голос показался мне знакомым.

Ноги закинуты на табурет, накрыт одеялом до подбородка. И сладко спит. Не успев подумать, я вылезаю из постели. К нему ли или от него, прочь, не знаю, но ноги слабее, чем надеялась, и я падаю на пол.

– Куда-то собралась? – спрашивает он вполголоса, глядя на меня одним полуоткрытым глазом.

– Да. То есть нет. Не знаю. – Кое-как встаю на колени, запахиваясь в одеяло. – Что ты тут делаешь?

– А, да. Древний и вечный вопрос. – Он возводит очи горе. – Теологи давно сошлись во мнении, что время, которое мы проводим на земле, является…

– Не про то! – обрезаю его я, и он смеется. – Я хотела спросить: ты всегда спишь в изножьях чужих кроватей?

– Успокойся. – Он садится, опускает ноги на пол. Темные волосы торчат во все стороны, от этого он кажется моложе. – Джон сказал, что ты скоро проснешься – не хотел, чтобы ты очнулась одна… ну, там, незнакомое место, всякое такое.

– Где я?

– В доме Николаса. Он тебя принес сюда после… ну сама знаешь. – Он качает головой. – А ты не стремишься облегчать людям жизнь.

Николас! Я в доме Николаса Пирвила. Тут же вспоминаю все происшедшее. Арест, потом меня бросили во Флит. Приходил Калеб, обещал вернуться и не вернулся. Потом появился Николас, искал меня. Принес сюда. Постой-ка!

– Ты шут, – говорю я. – Шут Малькольма. Что ты делаешь в доме Николаса Пирвила?

Джордж встает и потягивается.

– Ты куда?

– За Николасом.

– Что-о? Нет, не то: зачем?

Джордж бросает на меня взгляд, который невозможно понять.

– Он просто хочет с тобой поговорить. Просил меня сообщить, когда ты проснешься. – Он подходит ко мне и протягивает руку. Я после некоторого колебания цепляюсь за нее, и он поднимает меня с пола. – Он все тебе объяснит, а я прямо сейчас вернусь.

Дверь за ним закрывается с едва слышным тихим стуком.

Я расхаживаю по комнате, стараясь совладать с нервами. Я в доме одного из самых опасных преступников Энглии, и он хочет всего-навсего со мной поговорить? Ладно.

Скажи Джордж, что Николас хочет привязать меня к стулу и бить, пока глаза не вылезут из орбит, я бы поверила. Облить водой и выставить на мороз, пока не замерзну до смерти? Запросто. Поливать расплавленным свинцом. Дробить колени, давить пальцы в тисках, отпиливать руки-ноги… возможностей – море! Но разговор казался мне наименее вероятным развитием событий.

И того хуже: вдруг он подвергнет меня чарам? Сейчас он явится, как пришел тогда ко мне в камеру. Двоясь и троясь, окружая, подавляя мощью. Я никогда такой магии не видела. Даже не знала, что она возможна. Меня слегка лихорадит. Потому что, как ни противно мне это признавать, его магия меня пугает.

И он меня пугает.

Я сажусь на кровать. Оглядываюсь. За стулом, где спал Джордж, камин. Пламя пылает не во всю мощь, но достаточно тепло. На деревянном полу мягкий ковер. Кровать большая и мягкая, простыни чистые, пахнут лавандой. И я, как до меня только что доходит, тоже. Грязное платье убрали, заменили простой полотняной рубашкой. Я соображаю, что сколько бы я тут ни пробыла и чего бы ни хотел от меня Николас Пирвил, плохо со мной не обращаются.

Пока что.

Я не знаю, что мне делать. Бежать не могу, спрятаться тоже. Инстинктивная реакция – драться, но этого тоже не могу. Не выдав себя – никак. Понятия не имею, что им известно обо мне, не знаю даже, что они от меня хотят. Но если я намерена отсюда выбраться, надо бы узнать и то, и другое.

В дверь тихонько стучат, и я не успеваю ответить, как в комнату входит Николас, а Джордж следует за ним. Николас встрепан со сна и выглядит даже старше, чем мне помнится. На нем темно-синий халат, туго перетянутый поясом. Поглядев на меня, Николас коротко кивает. Он такой тощий, что видны жилы на шее, остро торчат скулы.

– Как себя чувствуешь?

– Отлично.

Это правда. Может быть, еще слаба, и грудь болит на вдохе. И мучает жажда. Да, поесть бы тоже не мешало. Но в остальном – все отлично.

Николас улыбается, будто прочитав мои мысли.

– За это спасибо Джону, – говорит он. – У него дар. – Чуть застонав, он садится на стул, а Джордж нависает сверху, будто готовясь защищать его. – Так вот, Элизабет, ты хочешь знать, почему ты здесь.

Это не вопрос, а утверждение. Я киваю. Николас начинает говорить, но тут раздается осторожный стук. Джордж идет открывать и впускает молодого человека с двумя оловянными кубками. Они слегка дымятся, в воздухе – белые колечки тумана. Один кубок юноша отдает Николасу, и тот благодарно его принимает, потом идет ко мне, протягивая второй.

– Элизабет, это Джон Рейли, наш знахарь, – говорит Николас.

Знахарь? Я кривлюсь, не могу сдержаться. Почти всегда знахарь – это просто синоним слова «колдун». Рейли протягивает мне кубок, но я не спешу его принять.

– Это дягиль и дурнишник, – говорит он.

Я пожимаю плечами. Если трава не смертельный яд, я ее не знаю.

– Просто очиститель крови. И еще кое-что для желудка. – Пауза. – Ну, накрошил еще немножко огурца от лихорадки, кровохлебки и вяза – от кашля. Овса – от сыпи. И полыни, потому что у тебя блохи. Пара капель мака, чтобы снять напряжение. Но это уже точно все, клянусь.

И он улыбается. Улыбка хорошая, теплая, дружелюбная. Не так улыбался бы человек, желающий напоить меня ядом и смотреть, как я падаю на ковер, пуская ртом пену и извиваясь в судорогах медленной и мучительной смерти. И все же когда он снова протягивает мне кубок, я его не беру.

Наверное, он читает мои мысли, потому что говорит:

– Если бы я хотел причинить тебе вред, я бы тебе просто ничего не давал. А это ты пьешь с того момента, как тебя сюда принесли.

Я смотрю на Джорджа. Не знаю почему, но чувствую, что если бы мне сейчас предстояло отхлебнуть приличный глоток яда, он бы мне сказал. Или хотя бы заранее обратил все в шутку.

Он кивает.

Я хватаю кубок из руки знахаря и пью залпом. У отвара вкус сельдерея.

Джон тихо смеется, будто я сделала что-то забавное. Он нисколько не похож на знахаря – по крайней мере, на тех, которых я видела. Они в основном старые, седые, беззубые. Не говоря уже о том, что как правило – женщины. А он молодой, моих лет, может, чуть старше. Длинные темные вьющиеся волосы, карие глаза. Высокий. Слегка заросший, будто давно не брился. Возможно, потому, что сейчас полночь. Отдавая ему кубок, я вижу, что у него рубашка неправильно застегнута.

Он берет кубок и идет к Николасу, который не нуждается в объяснениях, что именно там намешано. Зато это интересно мне. Он кладет ладонь Николасу на лоб, потом притрагивается к запястью – и хмурится.

– Только недолго, ладно? – Джон поворачивается в мою сторону: – И к тебе тоже относится.

Я приподнимаю брови. Николас улыбается мне:

– Очень строгий. – Он кивает в сторону Джона.

– Как поп в воскресенье, – звенит голос Джорджа.

Джон отвечает словами, какие ни один на свете поп ни за что бы не произнес. Джордж и Николас разражаются смехом. Я начинаю улыбаться, но тут же прекращаю.

– Проведаю вас обоих утром, – говорит Джон, направляясь к двери.

– Не обязательно, – бурчу я ему вслед.

Знахари меня нервируют, тем более если это не старуха, а мужчина в расцвете лет. Чтобы он входил в мою комнату – да еще оставался со мной наедине, да когда я лежу в постели… Последняя мысль нервирует еще сильнее.

– А что такого? – спрашивает озадаченный Джордж. – Он тебя проведывал каждый час, с тех пор как ты здесь. Если сократим посещения до двух раз в день, это будет серьезным улучшением.

Я чувствую, как щеки заливает жар. Каждый час? Так это он на мне рубашку переменил? Мыл меня? Нет-нет, это та девушка. Боже мой, ну пожалуйста, это должна была быть она!

– Да просто нет необходимости, я себя отлично чувствую, – повторяю я, но Джон даже не смотрит на меня, а хмурится в сторону Джорджа. Потом поворачивается ко мне, слегка улыбаясь.

– Не спорь с духовенством.

И закрывает за собой дверь. Николас откидывается на стуле и пьет из своего кубка. Я жду какой-нибудь реплики, но он просто сидит, постукивая ногтем по кубку и разглядывая его содержимое. Наконец он произносит:

– Элизабет! До сих пор ты всегда была доброй и верной подданной короля Малькольма, так ведь?

– Да.

– И как таковая, ты подчинялась всем правилам и законам его королевства?

– Да. – После некоторой заминки я снова киваю. Куда он клонит?

– Независимо от того, считала ты эти правила справедливыми или нет?

Вот оно что.

– Да.

Он осушает кубок и передает его Джорджу.

– Как ты, быть может, знаешь, не все подданные короля Малькольма так же верны, как ты. Не все они подчиняются его правилам. Многие из них, в том числе я, верят, что эти правила несправедливы. Разве справедливо ни в чем не виновную девушку вроде тебя бросить в тюрьму и приговорить к смерти? Только за то, что у нее нашли те травы?

Травы.

Кажется, я не удивлена, что он знает о них. Он знает мое имя, ему также было известно, что я в тюрьме. Резонно ожидать, что он знает почему. И зачем эти травы мне были нужны.

А кто еще знает? Знахарь? Девушка? Джордж? Взгляд в его сторону это подтверждает: он отводит глаза, тщательно рассматривая собственные ногти. Снова мне щеки заливает жаром, и я опускаю голову, надеясь это скрыть.

– Ничего страшного, – говорит Николас, и его глубокий голос звучит удивительно тихо. – Не бойся, здесь тебя не обвинят. Никто здесь не желает тебя судить или же причинить тебе вред. Тебе ничего не грозит.

Ничего не грозит.

Он в тюрьме то же самое мне сказал – сразу как разделился передо мной начетверо, а потом собрался воедино и пустил на меня магию, чтобы подчинить своей воле. Мне этого хватает – сразу вспомнились сожжения, смерть, – хватает, чтобы я тут же вспомнила, кто мой враг. Дура я была, что хотя бы на секунду забыла. Дура… дурак… шут!

Я оборачиваюсь к Джорджу:

– Ты! А ведь ты не шут. Ты – реформист. Шпион.

Не могу понять, как я раньше не сообразила.

Джордж смотрит на Николаса, тот кивает.

– Ага. Это правда, – говорит Джордж. – Шпион. И реформист. Но все равно шут, можешь мне верить, – подмигивает он.

Я не могу поверить, что Николасу удалось подсадить шпиона под самый нос короля Малькольма. И более того – отказываюсь верить собственным ушам. Это уже чересчур, даже для меня. Надо отсюда выбраться. И чем быстрее я разговорю колдуна, тем быстрее соображу, как это сделать.

– Во Флите ты сказал, что тебя послали меня найти, – говорю я Николасу. – Кто тебя послал?

– Мы время от времени советуемся с ясновидицей. Она помогает нам, рассказывая о том, что еще не случилось, и о том, что уже произошло, но мы не успели узнать. Все, что она нам говорит, оказывается правдой, поэтому мы воспринимаем ее видения всерьез.

Мне уже не нравится, как это звучит. Но он продолжает:

– На последних наших встречах она сказала, что мы должны тебя найти – именно тебя – и привести сюда.

– Меня? – Ослабевший было страх вернулся ко мне. – Зачем?

Он качает головой.

– Мы не знаем. И она не могла нам сказать – по крайней мере, пока. Ясновидца иногда бывает трудно понять. И нужно несколько видений, чтобы их значение прояснилось. Но сейчас, когда ты здесь, это переменится. Мы отведем тебя к ней, и она сможет все нам рассказать.

Пусть Николасу что-то неясно, зато я сразу врубаюсь. Эта самая ясновидица вынюхивает ищеек. Потому что если их цель – прекратить сожжения, то вполне разумно начать с убийства охотников. Как только они поймут, кто я такая, так с меня и начнут.

Убить его я не могу: правило Блэквелла. Также не могу с ним драться или пытаться схватить: слишком слаба и не собираюсь рисковать, подставляясь под его магию. Значит, выход у меня лишь один.

Сбежать.

Сбежать из этого дома, вернуться в Апминстер. Найти Калеба, рассказать ему, что случилось. Привести его прямо сюда, со всеми ищейками, которые у нас есть. Это, пожалуй, единственное, что способно вернуть мне благоволение Блэквелла. Единственная надежда выбраться из этой передряги живой. Поэтому я делаю то, что гарантировано выгонит из моей комнаты Николаса и Джорджа: роняю лицо в ладони и притворяюсь, что плачу.

– Простите меня, – шепчу я жалобным, невинным девичьим голосом. – Так все сразу… я еще не совсем здорова. Мне бы отдохнуть хоть чуть-чуть…

– Конечно, – говорит Николас, порываясь встать. Джордж помогает ему подняться. – Понимаю, что ты пережила не самые приятные моменты. Утром поговорим.

– Надеюсь, что тогда я почувствую себя лучше, – отвечаю я.

Потому что буду уже на полпути к Апминстеру.

Джордж ведет Николаса к двери.

– Доброй ночи, Элизабет, – говорит колдун тихо. – Спокойного сна.

Я прячу усмешку. Неудивительно, что эти реформисты не могут взять верх. Слишком уж доверчивы.

Поднимаю глаза – Джордж внимательно на меня смотрит.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Нет, ничего, – отвечает он, закрывая дверь. С моей стороны.

– Ты что?

– Я, наверное, останусь. Знаешь, раз ты так расстроена, да и вообще…

Он опять устраивается на стуле, закидывает ноги на табурет и заворачивается в одеяло. Готова поклясться, что он ухмыльнулся.

Не совсем, значит, доверчив.

Глава восьмая

Конечно, я могла бы его убить: у Блэквелла нет правила, запрещающего убивать шутов. Особенно если он не настоящий шут, а шпион реформистов. Могу это сделать прямо здесь. Прямо сейчас.

Но Джордж будет отбиваться. Он позовет на помощь, и непонятно, кто откликнется. Несомненно, колдуны. Реформисты, ага. Шпионы, ведьмы, знахари, и один бог знает, кто живет в этом доме. Не важно даже кто, а важно, что их куда больше, чем меня. У бедной ищейки не хватит сил драться со всеми сразу, а потом еще добраться до Апминстера – в таком виде, как сейчас. У меня нет одежды, нет плаща, нет оружия. Даже ботинок нет. Одно дело – сбежать при таком раскладе. И совсем другое – драться.

Все, что я пока могу, – наблюдать и ждать. Изучать обстановку, оглядываться – что там за спиной? Ждать, пока вернутся силы, ждать, пока представится возможность. А она рано или поздно таки представится.

Остановившись на этом плане, я залезаю под теплые одеяла и через несколько секунд засыпаю.

Когда просыпаюсь в следующий раз, уже белый день. Джордж стоит перед камином, подталкивая полено носком ботинка. Он полностью одет, на нем зеленые штаны, рубашка в красно-белую полоску и какой-то жилет.

– Добрый день, – говорит он, не оборачиваясь.

Я закатываю глаза:

– И когда же я от тебя избавлюсь?

– Что за приветствие лучшему другу?

Он оборачивается, ухмыляясь. Спереди его жилет богато расшит красным, зеленым и синим, и к нему приколота золотая брошь, из которой торчит огромное красное перо.

– Расфуфырен, как рождественская елка, тебе это известно?

– Это ты еще моей шляпы не видела, – отвечает он. – А теперь вставай. Я проголодался, и мне уже надоело тебя ждать.

– Который час?

Джордж с надеждой нюхает воздух:

– Пахнет ужином. Есть хочешь?

– Да вроде нет.

Как ни странно, не настолько я голодна, насколько должна была бы, учитывая, что не ела уже… даже понятия не имею, сколько времени. Он кивает:

– Джон в твое лекарство, вливания там и прочее, добавил чего-то, чтобы ты не испытывала чувство голода. Так что ты должна быть еще сыта после завтрака.

Я чувствую, как мои глаза распахиваются широко-широко.

– Завтрака? Он утром приходил?

– Ага, он же говорил, что придет. Помнишь?

– Как он говорил – помню. Не помню, как приходил. – Я морщу лоб. – Как это у вас получается – приходить и заставлять меня что-то пить так, чтобы я не знала? Или не помнила? Так нечестно.

Джордж печально смотрит на меня:

– Может быть. Но когда ты сюда попала, мы думали, что ты умерла. И вид у тебя был соответствующий, и была ты к этому чертовски близко. Джон все время сидел рядом и не давал тебе умереть. Почти трое суток не спал.

Трое суток? У меня под ложечкой неприятное чувство – смесь благодарности, вины и еще чего-то, для чего у меня нет подходящего слова. И я не знаю, что сказать.

– В общем, когда он уже вконец вымотался, я его сменил, – продолжает Джордж. – Он хотел, чтобы с тобой кто-то был – на случай рецидива.

– Это все равно не объясняет, почему я ничего не помню.

– А! – У Джорджа губы чуть искривляются в улыбке. – Как я сказал, вид у тебя был аховый, когда тебя принесли, так что Джон сварил что-то такое, взял тебя за плечи и попытался тебя этим напоить. Как только чашка коснулась твоих губ, ты тут же превратилась в сумасшедшую.

– Правда?

– Ага. Стала биться, вопить, ругаться. У тебя лексикон настоящего пирата, ты это знаешь? Совершенно не подобающий приличной девушке.

Самыми неподходящими для приличной девушки словами я ему сообщаю, что ему следует сделать со своим мнением. Он тихо смеется.

– Бедняга Джон. Ты лягнула его в живот, облив собственным его лекарством, а потом двинула по голове чашкой. Он сварил еще, но на сей раз добавил туда что-то успокоительное. – Джордж скалится. – Отрубило тебя слегка, но помогло.

– Да не может того быть!

– Еще как может. Как только ты это выпила, тут же ругательница Лиззи исчезла, осталась воспитанная девушка, сплошь улыбки да сахарок. Мы решили, что с такой тобой работать легче, поэтому и продолжали тебе это давать. Ты знаешь, что разговариваешь во сне?

– Нет, – отвечаю я в ужасе.

Он кивает:

– Я был рядом с тобой каждую ночь и вдоволь наслушался. Служаночка, легко теряющая голову. Хотела сбежать с каким-то парнем. Калеб, да?

– Глупости, – отвечаю я быстро. – Это так, книжек романтических начиталась.

Джордж усмехается:

– Нужны ли рыцари в белых доспехах, если у тебя есть Ка-а-алеб?

Именно так, нараспев.

– Это совсем другое, – говорю я, чувствуя, как жар опять заливает щеки. – Мы просто друзья…

Я замолкаю. Если Джордж даст себе труд порасспрашивать там и сям, то легко узнает, кто такой Калеб. А тогда, поняв, что у меня в друзьях ищейка, он быстро сообразит, кто я сама. Соврать, сказать, что я его не знаю, не могу – раз уж я говорила о нем во сне. Единственное, что следует сделать, – это отдалиться от него как можно дальше.

– Но я его уже много лет не видела. Мы выросли вместе, вместе работали на кухне. Мне нравилось, ему нет. Так что в конечном итоге каждый пошел своей дорогой. – Это на самом деле почти что правда. – Иногда мне его недостает. Ты же сам сказал: похоже, что мне не помешал бы друг.

И это тоже от правды недалеко.

Джордж подходит, садится рядом со мной.

– Прости, – говорит он. – Не надо было мне такого говорить. Но ты не переживай, найдешь здесь множество друзей. Такая очаровательная девушка – кто устоит?

– Если ты не соврал, то я лягнула Джона и обложила всех, кто был в комнате. Не слишком-то очаровательно, а?

– Да ну! – Он смеется. – И ведь главное – как обложила. Забавно было услышать соленое словцо от девушки столько сладкой – с виду.

У меня чуть дергаются углы губ. Джордж поднимает меня на ноги.

– Давай-ка шевелись. Одевайся, чтобы мы уже наконец могли нормально поесть. Одежда в гардеробе. А увидишь Джона, не забудь перед ним извиниться. Он от того пинка через всю комнату перелетел.

И Джордж выходит, закрывая за собой дверь.

Я подхожу к шкафу, растворяю дверцу. Внутри пусто, если не считать аккуратно сложенной стопкой одежды. Светло-зеленая туника, светло-коричневые штаны в обтяжку. Широкий коричневый пояс и пара грубых коричневых башмаков, на размер больше, чем нужно. Заколка для волос. Бронзовая, тонкой работы, на одном конце блестящие зеленые самоцветы, другой – заточенное смертоносное острие. Сворачиваю волосы в узел и втыкаю заколку. Отхожу и смотрю на себя в зеркало, встроенное изнутри в дверь шкафа.

И то, что я вижу, мне совсем не нравится.

Повсюду следы болезни. На коже, такой бледной, что видна сетка голубоватых вен. В глазах, будто выцветших слегка, когда-то ярких, а теперь бледных, водянисто-голубых. В теле, настолько отощавшем, что в глубоком вырезе ребра видны. И даже волосы будто изменились: слабые, устало-белокурые.

Ни намека на силу, над которой я так долго и тяжело работала. Ни намека на обучение, через которое я прошла. Ни малейших свидетельств того, что когда-то я числилась одной из лучших ищеек во всей Энглии. Вид хрупкий. Болезненный. Если сейчас я выгляжу лучше, чем когда меня сюда принесли, то ясно, почему все решили, будто я при смерти. И снова я думаю об этом знахаре, и снова ощущаю укол благодарности, вины и того чувства, которое не поддавалось определению, а теперь я поняла: это сомнение. Джон применил ко мне магию, чтобы вылечить. Иначе я лежала бы сейчас в кровати окостеневшая и синяя – как та старуха в тюремной камере. Магия – зло, и я это знаю. Блэквелл не уставал вбивать это нам в головы снова и снова. Я два года провела, сражаясь с нею, и семь лет – отходя после нее. И сейчас еще не отошла. Но если бы Калеб вытащил меня из Флита, если бы увидел, как я больна, сделал ли бы он все, что необходимо было сделать – даже если понадобилось бы применить магию, – чтобы сохранить мне жизнь? Или просто дал бы умереть?

Я сильнее, чем нужно, захлопываю дверцу шкафа и выхожу к Джорджу в коридор. Тут я соображаю, что не знаю, сколько времени здесь провела.

– Недели две примерно, – говорит Джордж по дороге к лестнице.

Две недели. Конечно, Калебу известно, что я сбежала. Рад ли он? Встревожен? Понятия не имею, почему он не вернулся за мной, но что-то ведь наверняка произошло. Мне впервые приходит мысль, что он мог подвергнуться опасности. Что, если Блэквелл решил, будто он замешан в моем бегстве? Что, если его арестовали? И сейчас пытают?

Мысль эта так меня оглушает, что я натыкаюсь на стену, задевая тяжелую картину в золотой раме.

– Осторожнее! – говорит Джордж, протягивая руку, чтобы поправить покосившуюся картину. – Не ушиблась?

– Все нормально. Должно быть, просто нервничаю. Понимаешь?

Слова вылетают изо рта совершенно неосознанно, но я понимаю, что они правдивы. Действительно нервничаю. Видеть всех этих людей, ужинать с ними. Колдун, который спас меня, парень, который меня вылечил, девушка, которая меня вымыла, шут, который со мной подружился. Я у каждого из них в долгу, и все же они мои враги. Они так добры ко мне, и все же я готовлюсь их убить. Это так путает мысли, что под ложечкой собрался тугой тяжелый ком.

– Понимаю. – Он поворачивается ко мне с сочувственной улыбкой. – Если станет совсем невмочь, просто извинись и уйди. Скажешь, что плохо себя чувствуешь. Все тебя поймут.

– Все будет в порядке.

Джордж пристально смотрит на меня.

– Оглядись вокруг, – говорит он, разводя руками. – Я знаю, ты привыкла к королевскому дворцу, но тут тоже отличный дом. Возьмем, к примеру, вот эту дорожку. – Он указывает на дорожку, идущую по всей длине коридора. Красивая, сплетена из темно-синей, желтой и зеленой материи. – Ее смастерила слепая женщина, у которой нет руки. Не правда ли поразительно? Это случилось больше пятисот лет назад. Конечно, у нее много времени ушло на работу…

– Правда?

– О да, – отвечает он торжественно. – Видишь ли, когда вкладываешь деньги в изящные предметы домашнего обихода, главное – найти ремесленника с наибольшим числом физических недостатков. Тогда можно набивать цену до бесконечности.

Я закатываю глаза, но он идет вперед, даже не взглянув на меня.

– Видишь портрет? – Он указывает на картину, которую я чуть не сшибла, – женщина с мрачной физиономией. – Написан карликом. Приходилось целыми часами стоять на стремянке, чтобы доставать до мольберта. Картины, написанные карликами, стоят втрое против картин, написанных людьми обычного размера.

Я чувствую, как мои губы начинают невольно расползаться в улыбке.

– А эти вот, – Джордж указывает на медные подсвечники, закрепленные на стенных панелях темного дерева, каждый в форме цветка ириса, – ковал кузнец, у которого ни рук, ни ног, одно туловище. Можешь себе представить? Он все это выковал лишь зубами и языком. Исключительные вещи! Попробуй-ка такое оценить.

Я смеюсь – не могу удержаться. Джордж кладет ладонь мне на руку и ведет по коридору. Где-то в середине его рассказа о глухом мастере, вырезающем лютни, я замечаю, что мы уже спустились, стоим посередине огромной прихожей. Прямо передо мной – деревянные двустворчатые двери, по краям их большие окна со средником, и в каждое инкрустирована эмблема из цветного стекла: солнце, обрамленное квадратом, затем треугольник, затем еще круг, который на самом деле – змея, глотающая собственный хвост. Эмблема реформистов.

На самом деле это алхимический глиф: набор символов, у каждого из которых свое значение. Солнце – свет, просвещение, заря новой жизни. Квадрат – физический мир. Треугольник – символ огня, катализатора перемен. Змея же – Уроборос – означает единство.

Объединенные в одно целое, эти символы порождают новый – символ сотворения философского камня, субстанции, превращающей обычные металлы в золото. Этого не реформисты пытаются достигнуть, а алхимики, но конечная цель одна и та же: перемена. Они хотят добиться в Энглии перемен: в политике, в умонастроении, в точке зрения на магию.

Это очень похоже на идею о превращении металлов в золото. Главным образом – своей невозможностью.

– Он лютни не слышит, так что ты ни в жизнь не догадаешься, как он ее настраивает, – продолжает Джордж. – Берет за гриф и вставляет его себе в… в чем дело?

Я смотрю поверх его плеча и вижу, что они уже сидят за огромным обеденным столом. Не различаю, кто именно, не могу понять, сколько их. Едва-едва осознаю их присутствие. Потому что то, что здесь происходит, в этой комнате, эта магия… нет.

Делаю шаг назад, еще один. Сердце набирает скорость, живот стягивает судорога – как перед охотой. Только здесь охоты не будет – если я себя не выдам. Я даже сбежать не могу, хотя и очень хочется. Хочется куда-нибудь подальше, подальше отсюда.

Там, где должен быть потолок, нет ничего. Широкий кусок неба, и вся Вселенная клубится надо мной в темноте.

Глава девятая

Я смотрю на нее, не в силах отвести взгляд.

Небо темно, черно и пусто, как в ту безлунную ночь, когда меня арестовали. И на этом фоне вертятся звезды: большие и яркие, и маленькие, тусклые. Планеты мелькают между ними цветными шариками, широко, лениво вращаясь вокруг какого-то ярко-оранжевого солнца. Перевожу взгляд на Николаса, который под всем этим сидит: руки простерты вверх, ну просто всемогущий бог – нет, скорее небесный дирижер: помавает дланью туда-сюда, и планеты со звездами пляшут под его мелодию.

В благоговейном ужасе смотрю, как на небе возникает черта, а рядом с ней – череда мелких цифр и знаков. Николас поворачивается к стоящему рядом человеку. Тот одет во все черное, будто клирик, в одной руке толстая книга в кожаном переплете, в другой – готовое к записям перо.

– Транзитный орб, два градуса, Нептун в трине с натальным Юпитером, – тихо говорит Николас и делает паузу, давая клирику записать. – Скажи ему, что сейчас лучше не дергаться. До четырнадцатого числа следующего месяца, хотя и не позже. Все пустяки, которыми он занимается, могут подождать. И пусть хорошенько поразмыслит, не заткнуться ли ему и не помолчать несколько дней. Его жена, насколько я знаю, будет только рада.

Все вокруг стола смеются.

Это астрология – могу опознать, меня учили. Многие колдуны обращаются к астрологическим таблицам, ища божественных ответов у планет и звезд. Это общая практика – я такие таблицы дюжинами находила в домах колдунов, которых приходилось брать. Но никогда я еще не видела, чтобы колдун делал такое точное полномасштабное изображение звездного неба. И как тогда, когда он раздваивался и расчетверялся передо мной в тюрьме Флит, я не знаю, как он это делает. Не понимаю, как это возможно.

Отступаю еще на шаг. И тут, будто звезды ему подсказали, Николас поднимает глаза и встречается со мной взглядом над столом. Делает знак рукой – клирик перестает записывать. Повисает молчание. Мне не нужно даже смотреть – я и так чувствую, что взгляды всех сидящих обращены на меня.

– Элизабет!

Мое имя, провозглашенное через всю Вселенную, пробуждает меня от задумчивости. И сразу исчезает небо, звезды, планеты, солнце. Потолок как потолок, в нем балки, с полдюжины небольших люстр висят над столом через равные интервалы.

Я опускаю глаза и вижу идущего ко мне человека. Я узнаю́ его. Черные кудри, черная короткая борода. Сейчас у него в зубах нет трубки с собачьей головой, но я все равно узнаю его.

– Ты? – ахаю я.

Это Питер. Что, черт побери, забыл здесь пират?

– Я, – смеется он, крепко хватает меня за плечи и звонко чмокает в обе щеки. Чувствую, как краснею. – Рада меня видеть, деточка?

Даже не знаю. Рада ли я? Он вроде бы совершенно безобидный, неизменно добрый. Но насколько может быть безобидным пират-реформист?

Я не успеваю решить этот вопрос: Питер обнимает меня за плечи и тянет в столовую. Каменные стены, каменные полы. Ряд цветных окон тянется по одну сторону от длинного полированного стола, тяжелый комод с ящиками – по другую, стол же густо уставлен едой.

Я ковыляю за Питером, мне ужасно неуютно: оценивающие взгляды чужаков, жар на щеках, колотящееся в ребра сердце.

– И ты тоже выглядишь настоящей красоткой, – продолжает Питер. – Куда лучше, чем в прошлый раз, когда мы виделись. Впрочем, трудно хорошо выглядеть, когда у тебя глаза в абсенте плавают, да?

Он толкает меня в кресло рядом с Джоном.

– Папа! – стонет Джон.

Я на миг забываю о неловкости и оборачиваюсь к нему, ушам своим не веря:

– Он твой отец?

Джон кивает. Я замечаю, что он тоже слегка покраснел.

– А как же! – ухает Питер как в пустую бочку, обходя стол и падая в кресло напротив меня. – С чего бы еще он так хорошо выглядел? – Он машет рукой в сторону Джона. – Столь утонченный красавец мог выйти лишь из чресл пирата!

Джон со стоном прячет голову в ладони.

– Молю тебя, Господи, пусть он никогда больше не говорит слово «чресла»! – шепчет рядом со мной Джордж.

– Перейдем к представлениям всех присутствующих? – продолжает Питер. – Вот это, конечно, Николас, его ты уже знаешь.

Николас улыбается мне. При свете обычных свечей он меньше походит на бога, больше на человека, причем явно не здорового. Лицо у него худое, изможденное, кожа серо-прозрачная. В руке зажата дымящаяся кружка какого-то снадобья – по-видимому, приготовленного Джоном.

– Милости просим, Элизабет. – Его голос звучит тепло. – Я очень рад, что тебе лучше.

– Спасибо, – говорю я. Мой голос слабый и робкий. Прокашлявшись, я добавляю: – Да, мне уже лучше.

– Очень надеюсь, что тебя не напугала моя маленькая демонстрация. – Он снова широко разводит руки. – Насколько я понимаю, тебе редко случалось видеть магию?

Вопрос с большим подвохом. Если скажу, что видела, он захочет узнать, где это было и кто ее творил. Может предположить, что есть и другие колдуньи – если он думает, что я из них, – в хозяйстве короля. Может начать задавать вопросы. Вопрос за вопросом, а потом…

– Вообще не случалось, – вру я с ходу. – Сейчас вот второй раз, а первый – во Флите.

Николас кивает:

– Заверяю тебя, что вся магия, творящаяся у меня в доме, безвредна, если не полезна. Я помню, что уже говорил это, но, думаю, повторить не помешает. Обещаю, что здесь тебе ничего не грозит.

Очень добрые слова. Но я им ни секунды не верю.

Питер хлопает в ладоши, продолжая представление.

– Джона и Джорджа ты тоже уже знаешь, а вот эта вот, – он указывает на девушку справа от Николаса, – Файфер Берч. Помощница Николаса, работает с ним уже несколько лет. Звезда среди его учениц!

Учениц – имеются в виду, очевидно, ведьмы.

Она моего возраста, если не моложе. Худощавая, темно-рыжие волосы, бледная кожа с точками веснушек. Оглядывает меня, переводя взгляд с лица на волосы, потом на блузку – я понимаю, что на самом деле блузка эта ее, – и снова смотрит мне в лицо. Брови у нее приподняты, губы поджаты. Скептически. Потом она отворачивается от меня и шепчет что-то Николасу.

– И наконец, Гарет Фиш. – Питер указывает на человека, все еще находящегося возле Николаса. Книга все так же раскрыта, перо готово клюнуть бумагу. Высокий, тощий, мертвенно-бледный. Очки в тонкой оправе, губы-ниточки скривились в гримасе – раздражен тем, что его прервали. – Член нашего совета и связующее звено между Николасом и… и всеми, пожалуй. В основном это касается жителей Харроу, конечно, но на самом деле всех. Всех, кому нужна его помощь.

Харроу. Сокращенное название Харроу-на-Холме – деревни, битком набитой реформистами, ведьмами, магией. Она затеряна где-то в глубине Энглии, и лишь ее жители знают, где именно. Как только возникла инквизиция, Харроу стала убежищем, и если у тебя есть магическая сила или хоть какие-то склонности к реформизму и ты не в изгнании или не в тюрьме – тебе дорога в эту деревню. Это пружина реформистского движения, и Блэквелл дал бы что угодно, чтобы ее найти.

Гарет коротко мне кивает и снова смотрит в книгу. Очевидно, я нисколько ему не интересна и не произвожу яркого впечатления. Меня это вполне устраивает.

Питер поворачивается ко мне.

– Теперь, когда ты здесь, можем поесть. Надеюсь, ты проголодалась.

У стены стоит кухонный стол, на нем блюда с едой. Ничего особенного: курятина, хлеб, обычное жаркое. Но есть и более экзотические блюда вроде тех, что я готовила при дворе: павлин, зажаренный прямо в перьях, блюдо с улитками в чем-то вроде соуса из смокв, пирог звездочета, где из-под корки торчат рыбьи головки. Блюдо с фруктами, пирогами, даже с марципаном в ассортименте: розы, лепестки клевера, чертополох из сахара.

Чувствую, как глаза лезут на лоб. Питер смеется:

– Угадал. Начнем? – спрашивает он у Николаса.

Николас кивает и делает чуть заметный жест. Тут же блюда взмывают в воздух, парят там и одно за другим изящно опускаются на стол. Боже ты мой! Такого уровня магии я никогда не видала.

Но когда передо мной приземляются улитки, я решаю, что мне это все равно. Проголодалась до смерти. Тянусь к блюду, но мою руку перехватывает Джон.

– Подожди, – говорит он.

– А в чем дело?

Может быть, он думает, что я дурно воспитана?

– В том, что Гастингс – ну, слуга Николаса, – он, в общем, он… м-м… призрак. Так что осторожнее, когда он рядом. – Джон указывает на пустой воздух. – Он обычно надевает белую шляпу, чтобы мы знали, где он находится в данный момент, но иногда забывает. Лучше подождать, пока все остановится, и только потом уже руки тянуть. Однажды я по ошибке до него дотронулся. – Он глядит на меня с застенчивой улыбкой. – Чертовски больно.

Работая ищейкой, я много чего навидалась: упырей, гулей, демонов – ну да, и призраков. Но призраков-слуг – никогда. Призраки известны тем, что способны развалить твой дом, вселиться в скотину или задушить тебя в кровати, а не тем, что наливают чай или взбивают подушки.

– Никогда не слыхала, чтобы призрак был чьим-либо слугой, – говорю я.

– Он прилагался к этому дому, – говорит Джон. – Когда был жив, работал на колдуна, которому принадлежал дом. В основном стряпал, но и другой работы не чурался. За садом ухаживал, в комнатах убирал. Такой был хороший работник, что после его смерти колдун вызвал его с того света, чтобы и дальше продолжал служить.

Я вспоминаю некромантов, выкапывающих тот труп в Форчен-Грин. Замшелый, разлагающийся, черви роются, кости поблескивают при луне…

Я слегка улыбаюсь:

– Понятно. Старая поговорка, что хорошего слугу трудно найти.

Джон смеется. Питер с той стороны стола смотрит на Джона, на меня, снова на Джона. Улыбается.

– Николас постоянно предлагает отпустить его, но он предпочитает оставаться здесь, – продолжает Джон. – И работает отлично. Конечно, к его невидимости надо привыкнуть, кроме того, его речь трудно разобрать. Часто кажется, что он просто тебе в ухо дует.

Я снова улыбаюсь – на сей раз искренне.

– Но сейчас уже все в порядке, – говорит Джон, кивая на стол. – Я так понимаю, ты голодна.

– Слегка.

Сказать «да» кажется грубым, особенно после всех его трудов, когда он варил мне зелья.

– Тогда приступай. Гастингс – восхитительный повар.

Я смотрю, как он накладывает себе полную тарелку, и через минуту следую его примеру, беря хорошую порцию клубники и пирога.

Если бы меня видел Калеб, он бы засмеялся и посоветовал мне оставить место для ужина. Я всегда начинаю с десерта.

Настроение за столом непринужденное, все едят, все болтают. Ко мне никто напрямую не обращается, и если не считать беглых взглядов Джона, никто на меня не смотрит. И я тоже успокаиваюсь, оглядываюсь вокруг. Все равно то, что я вижу, поражает.

Раньше я, думая о Николасе Пирвиле, представляла себе его в каком-нибудь темном захламленном доме. Рваный халат, спутанные колтуны волос, питается кореньями, желудями и чаем из листьев. Беглец. Самый разыскиваемый преступник Энглии.

Но стол передо мной свидетельствует о другом. Гляжу на тарелку – оловянная, определенно не дешевка. Столовые приборы – тонкая ковка, затейливый орнамент. Скатерть из крученого полотна, а не из грубого муслина. Тонкие свечи пчелиного воска, а не сальные маканые свечи, воняющие животным жиром.

Ему нет нужды рыскать там и сям в поисках еды. Или продавать имущество, чтобы набрать армию. Он не испытывает ни в чем нужды. Такие сведения Блэквелл не против был бы заполучить. Заплатил бы за них королевский выкуп. Потому что сразу бы понял, как понимаю и я, что это значит: Николас получает откуда-то помощь и деньги. Но откуда? И от кого?

Рассматриваю свой бокал – толстостенный, тяжелый – хрустальный, наверное. Ножка – три перевитые змеи, чаша держится у них на головах. Интересно, каково увечье у этого стеклодува – кроме сомнительного вкуса? Но тут начинает говорить Гарет:

– Ты ей уже сказал?

Ей. Я со стуком ставлю бокал на стол.

– Сказал мне что?

– Я хотел сказать потом, наедине, – отвечает Николас, и в голосе его отчетливо слышится предупреждение. Но Гарет будто не замечает.

– Что мне надо было сказать? – повторяю я.

Питер прокашливается.

– Дело в том, Элизабет, – говорит он, – что Гарет только что вернулся из Апминстера. И там все несколько хуже, чем было три недели назад.

Три недели назад были протесты, казни на костре, меня обвинили в колдовстве и приговорили к смерти. Что может быть хуже?

– Я знаю, что Николас уже рассказал тебе про Веду, нашу ясновидящую, что это она послала нас за тобой, – продолжает Питер. – Но она, дав нам твое имя, не сообщила больше ничего. Ни где тебя искать, ни как ты выглядишь. Это все должны были сообразить мы сами. И мы нашли двух женщин по имени Элизабет Грей: тебя и одну ведьму из Семи Сестер. Мы были уверены, что Веда говорила о ней. Уж не знаю, какой именно магией она владеет, но она определенно тебя… примечательнее. Весит примерно пятнадцать стоунов.

Сидящий рядом Джордж фыркает.

– Так что мы тебя отпустили. Теперь, конечно, понимаем, что это было ошибкой, но мы не занимаемся захватом людей для допросов. – Темные глаза Питера вспыхивают неожиданной злостью. – А вот если бы занимались, то удалось бы избежать, – он поводит рукой, – всего вот этого.

– Моего ареста, – говорю я.

– Да, в том числе.

– А чего еще?

Я оглядываю комнату. Гарет внезапно заинтересовался мною, Джордж внезапно заинтересовался потолком. Джон вертит в руке вилку, Файфер почему-то смотрит ликующе. Наконец говорит Николас:

– Твоего ареста, твоего бегства. К несчастью, твоя история разошлась по всему Апминстеру. Хуже того, она обросла зловещими подробностями. Ты, оказывается, не служанка на кухне, а шпионка и ведьма. Тайная реформистка, в сговоре со мной, шпионишь за королем и королевой, передавая нам сведения. Наводила на них чары, хотела их отравить травой. Ты теперь самое разыскиваемое лицо во всей Энглии.

Я только ахаю от такой череды обвинений:

– Это слухи такие?

Николас кивает:

– Скандал неимоверный. Королева, говорят, высохла от горя, совершенно безутешна. – Он улыбается – иронически, жестко. – Им очень, очень сочувствуют. Даже для тех, кто недоволен своим монархом, это чересчур. И они требуют крови – но на сей раз не короля, не королевы, даже не Блэквелла. Твоей.

Ошеломленная, я роняю голову в ладони. Блэквелл меня в этом обвиняет, а Малькольм ему верит. Так далеко все зашло и так быстро. И с жуткой определенностью я вдруг понимаю, что какой бы то ни было надежды вернуть себе расположение Блэквелла у меня нет, и надо было это сообразить с самого начала. Может быть, я и понимала где-то в глубине души – но больше мне надеяться было не на что. И дело не в том, что я так уж любила свою работу – ничего подобного. А в том, что это был единственный мой дом. Теперь мне возвращаться некуда.

И уже никогда не будет.

– Мы знаем, что это неправда, – говорит Джон. Я поднимаю голову: он внимательно на меня смотрит, темными, полными сочувствия глазами. – Им просто нужен кто-то, на кого можно переключить внимание публики от бесконечных казней. Козел отпущения. У нас же тебе ничего не грозит, мы тебя защитим.

– А нас кто защитит? – спрашивает Гарет. Все поворачивают головы, глядя на него. – Она нас серьезно подставляет – мы же не знаем, на что она способна. – Он указывает на меня длинным белым пером. – Хорошо, если бы на что-то ценное, учитывая, какие деньги сулят за ее голову.

– А сколько? – спрашиваю я, не успев подумать.

– Тысяча соверенов.

Джордж испускает беззвучный свист, потом наклоняется, чтобы налить мне вина. Максимум, что Блэквелл готов был заплатить за Николаса, – пятьсот монет. Я тянусь к бокалу.

– Да, она очень ценна, – продолжает Гарет. – И замечательно было бы убедиться в ее способностях. Иначе что нам помешает послать Джорджа, чтобы выдал ее и получил награду? На такие деньги мы сможем снарядить отличную армию.

Джон со стуком роняет вилку на стол.

– Мы не будем ее выдавать, – отвечает Николас голосом острым, как лезвие ножа. – И угрожать не стоит.

– Хартии… – начинает Гарет.

– …ничего подобного не требуют, – перебивает Николас. – Все, что нам следует знать, нам скажет Веда.

– Ищейки…

– Будут охотиться за нами, – перебивает его Николас. – Как всегда. А мы будем осторожны – как всегда. То, что с нами Элизабет, ничего не меняет. Блэквелл никогда не прекратит охоту за нами.

– Тут дело иное, – возражает Гарет. – Не Блэквелл теперь за нами будет гоняться, он послал другого человека. Нового инквизитора по имени Калеб Пейс.

Глава десятая

Я так стискиваю стакан, что он лопается у меня в руке. На кремовую скатерть выплескивается вино с небольшой примесью крови, окрашивает полотно темно-алым. Тихо ахнув, я прячу руку в коленях.

Калеб – новый инквизитор?

Все, кроме Гарета и Файфер, смотрят на меня с тревогой.

– Элизабет! – восклицает Питер. – Тебе плохо?

Мне? Да. Ничего хорошего. Когда это Калеба повысили до ранга инквизитора? Зачем? И если он – новый инквизитор, кто же теперь Блэквелл?

– Дай взгляну.

Джон хватает со стола чистую салфетку и пытается взять меня за руку. Вот еще одна проблема. Если он увидит, что крови нет…

– Не надо! – Я отдергиваю руку. – Не здесь. Кровь… Я могу упасть в обморок.

Смотрю вниз, старательно делая вид, что мне нехорошо. Особо притворяться не приходится.

– Джон, ты бы отвел ее наверх, – предлагает Николас. – Гастингс, нельзя ли принести то, что ему понадобится?

Джон скороговоркой перечисляет инструменты и материалы, а у меня в животе поднимается теплая волна, а за ней приходит чувство щекотки. Рана начинает затягиваться. Я сжимаю в кулаке осколки стекла, вдавливаю в кожу, вздрагиваю, когда они погружаются в мякоть, режут руку глубоко, до кости. Зато кровь идет снова.

Джон бережно обертывает мне руку салфеткой и помогает встать.

– Постой, – говорит Файфер, весь обед просидевшая молча. Голос шершавый, почти скрипучий – неожиданный контраст с ее юным личиком. – Этот новый инквизитор, Калеб, – она выплевывает его имя как проклятие, – ты его знаешь?

Я чувствую на себе взгляд Джорджа. Он думает, не тот ли это Калеб, о котором я говорила во сне, которого назвала своим другом детства. И Николасу я тоже назвала это имя, там, в тюрьме Флит.

Думаю, не откреститься ли. Но вспоминаю, что говорил нам Блэквелл: если тебя поймали – говори правду, насколько это тебе не повредит. Чем меньше врешь, тем меньше шансов что-нибудь перепутать. Хотя это в любом случае ничего бы не значило. Он нам всегда говорил: если попался, то дальше ты сам по себе.

– Да, я знаю его.

Разговоры за столом стихают.

– И?

Я перевожу дыхание.

– И мы когда-то были друзьями. Раньше.

– Друзьями, – повторяет Гарет. – У тебя в друзьях инквизитор, и ты даже не подумала нам об этом сообщить?

– Я не знала, что он инквизитор.

– Не надо вилять! – одергивает меня Гарет, и взгляд его падает на мою руку. – Поэтому ты раздавила бокал? Потому что вы с ним все еще друзья и ты с ним заодно? Потому что задумала сбежать и привести его сюда? Вот откуда твое смятение?

Я чувствую, как жар заливает щеки. Да, таков был мой план, и теперь я ощущаю захлопывающуюся дверцу ловушки. Загнана в угол и уличена во лжи – и не знаю, что делать.

– Я рассказывала, – протестую я наконец. – Джорджу рассказала. Что мы с Калебом вместе росли во дворце. Вместе на кухне работали.

Все смотрят на Джорджа, ожидая подтверждения.

– Ага, – говорит он. – Она мне рассказала. – Он откашливается, чувствуя себя неловко. – Но ты не сказала мне, что он ищейка.

Я снова перевожу дыхание, подавляя приступ панического страха в груди.

– Да, – говорю я. – Не рассказала, потому что не видела веских причин рассказывать.

– Веских причин… – захлебывается слюной Гарет.

Николас останавливает его жестом:

– Помолчи.

– Мы познакомились еще в детстве. Оба рано лишились родителей. И долгие годы у нас не было никого ближе друг друга. А потом мы выросли. Калеб хотел быть ищейкой, а я нет. Так что постепенно наши пути разошлись.

– Разошлись, говоришь, – хмыкает Николас. – И все же ты звала его в тот день, когда я приходил за тобой во Флит. Почему?

Чувствую на себе взгляд Николаса и поворачиваюсь, чтобы встретить его.

– Потому что была больна. Потому что уже неделю находилась в тюрьме и никто ко мне не приходил. Потому что… – у меня срывается голос, и я не могу себе этого простить, – я надеялась, что мой первый и единственный в целом мире друг будет последним, кого я увижу в своей жизни. Вот и все.

Все молчат, так что я продолжаю:

– А бокал я разбила не потому, что с ним в сговоре. А потому что мне не понравилось, что друг моего детства охотится за мной и хочет убить.

Я оглядываю сидящих за столом. Николас и Питер смотрят на меня внимательно, и Джордж тоже, но на их лицах ни злобы, ни подозрения. Джон все так же стоит сзади, его рука прижата к моей. Он не шевельнулся, не отодвинулся от меня. Тоже не сделал ничего такого, что навело бы меня на мысль о злобе или подозрении. Только Гарет и Файфер смотрят с недоверием, но такими же глазами они смотрели с первой минуты нашего знакомства.

– А я думаю, что она из них, – говорит Гарет. – Засланная. Попытка ищеек проникнуть в лагерь противника…

– Пять человек трудно назвать лагерем, – перебивает его Питер. – Шесть, считая тебя, хотя ты только что прибыл.

Гарет раздраженно отмахивается:

– Так как же вы интерпретируете ее дружбу с инквизитором?

– Элизабет уже объяснила, что они не друзья, – отвечает ему Николас. – И это совершенно очевидно. Если бы их дружба продолжалась, он бы не оставил ее умирать в тюрьме.

Непосредственность этих слов, их простота хлещет меня как пощечина.

– И все равно она все еще поддерживает знакомство с врагом…

– Это было давно, – перебивает Николас. Голос его спокоен, но тон непререкаем. – Мы не можем считать ее ответственной за то, кем решил стать ее друг. Бывший друг. – Он улыбается. – Джон, не отведешь ли Элизабет наверх? Ей обязательно нужно посмотреть руку.

Я смотрю вниз. Белая салфетка, которую Джон использовал вместо бинта, вся теперь пропитана кровью. Стекло. Я не сообразила, что до сих пор его сжимаю.

Джон направляет меня прочь из столовой, по лестнице, по коридору, мимо бесконечного ряда картин и бра. Я не помню, какая дверь моя, зато помнит он. Мы останавливаемся перед нею, пройдя коридор лишь наполовину. Джон протягивает мимо меня руку, чтобы открыть дверь.

На столе рядом с кроватью густо заставленный поднос: миска с горячей водой, от которой идет пар, пучки трав, ряд маленьких металлических инструментов, пачка чистых белых полотенец и бинтов. Есть даже кувшин с вином и тарелка с едой. А вот места, куда бы мы могли сесть, нету. Ну, кроме кровати.

Я смотрю на Джона, он оглядывает эту декорацию и слегка хмурится. Помешкав мгновение, он прокашливается и показывает на кровать:

– Ты не могла бы… гм… если не возражаешь…

Он обшаривает комнату взглядом – будто желая, чтобы внезапно, волшебным образом, здесь появился набор стульев – или чтобы исчез он сам.

– Все нормально, – говорю я, подходя к уже застеленной кровати – зеленое покрывало гладко и туго натянуто поверх матраса.

Сажусь на краешек, твердо прижимая ступни к полу, будто от этого посиделки с незнакомым мужчиной на кровати кажутся менее интимными. Или даже со знакомым.

Но эта неловкость – ерунда по сравнению с тревогой, что под салфеткой рука начинает заживать, рана с каждой секундой зарастает.

Джон закрывает дверь, останавливается, потом подходит ко мне, садится рядом, матрас под его весом прогибается, и меня наклоняет к Джону. Мы так близко, что соприкасаемся плечами. Он смотрит на меня нерешительно, потом берет за руку.

– Давай посмотрим.

Снимает окровавленную салфетку.

– А я-то думала, это магия, – говорю я наудачу.

– Что – это?

– Тарелки. Там, в столовой. Пока ты мне не сказал про Гастингса, я думала, это магия.

– А-а. Да, наверное, это так и выглядит. – Он берет с подноса пинцет. – Возможно, Николас может проделывать такое. Но не стал бы тратить энергию, тем более сейчас. Не двигайся.

Он вынимает первый осколок стекла. Я задерживаю дыхание, изо всех сил желая, чтобы рана не спешила заживать. Хотя бы не прямо у него на глазах.

– А почему? – Мне вспоминается лицо Николаса, серое, осунувшееся. Зелья, которые он все время пьет, последнее заклинание, которым он воздействовал на меня во Флите – не сработавшее заклинание. – Потому что он болен?

Джон не отвечает, продолжает обрабатывать мою руку. Но я не замолкаю:

– А что с ним? Ты не можешь его вылечить? В смысле, раз ты смог вылечить меня, а у меня была тюремная горячка, почему же его не можешь? Ведь нет ничего хуже тюремной горячки. Разве что чума, но у него же нет чумы, я бы заметила. Или потовая лихорадка? Да нет, тогда он бы уже умер…

Я знаю, что трещу без умолку. В любую секунду он может заметить, что здесь что-то не то. Что рука порезана не настолько сильно, как ожидалось. Два и два он сложить сумеет, и как только сделает это, мне придется его убирать. Почему-то кажется, что радости мне это не доставит.

– Это не болезнь. По крайней мере, не болезнь в том смысле, в каком понимаешь ее ты, – наконец отвечает Джон. Отложив пинцет, он взялся за травы, крошит их в кипяток. Не могу поверить: кажется, он вообще ничего не заметил. – Это проклятие.

– Николас проклят?

Я удивлена, хотя, наверное, зря. Николас вряд ли мог бы стать главой реформистов, не нажив себе при этом достаточного количества врагов.

– Да, от этого он и болеет. С виду это напоминает пневмонию. Что тоже было бы достаточно плохо. А по сути все гораздо хуже. Проклятие съедает его. Кое-что, конечно, я могу сделать, чтобы улучшить его самочувствие, но снять проклятие не в моих силах. – Он осторожно берет мою руку и бережно погружает ее в воду. Вода пахнет мятой, от нее кожу приятно покалывает. – Если проклятие не снять, оно в конце концов убьет его.

Если Николас умрет, движение реформистов, вероятно, умрет вместе с ним. Бунты и протесты сойдут на нет, жизнь вернется в привычную колею. Что является нормальным состоянием для всех, кроме Николаса, реформистов да ведьм с колдунами, горящих на кострах, насколько я понимаю.

И кроме меня.

Я знаю, что Джон за мной наблюдает, ощущаю свою руку в теплой покалывающей воде, помню, что он еще держит ее там – длинные пальцы слегка охватывают мои, которые поменьше.

– Сочувствую, – говорю я, потому что ничего другого не могу придумать. – Я вижу, ты очень ему предан. Все вы. Твой отец… – Я осекаюсь при виде его неожиданной улыбки во весь рот. – Что такое?

– Просто когда фраза начинается словами «Твой отец», она обычно ничем хорошим не кончается.

Я на это улыбаюсь – не могу сдержаться.

– Извини, – продолжает он. – Так что ты хотела сказать?

– Ничего особенного. Никогда не слышала, что на свете есть реформисты-пираты.

– А! – Джон вынимает из воды мою и свою руки и отряхивает свою. – Он единственный в своем роде – по крайней мере, насколько я знаю. Пираты ведь обычно не интересуются политикой.

– Наверное, нет, – соглашаюсь я. – А когда он вступил в реформисты? И почему?

Он отвечает не сразу.

– Примерно три года назад. Понимаешь, как раз все начало меняться к худшему. Малькольм только что стал королем, Блэквелл только что стал инквизитором. Тринадцатую Скрижаль только-только создали. Казни еще не начались, но ждать оставалось недолго.

Я глотаю слюну и жалею, что затронула эту тему.

– Пиратство в любом случае не самая безопасная профессия. Он много путешествовал, уходил из дома на недели и месяцы. И бросил это дело. Решил, что небезопасно оставлять нас одних, пока обстановка не изменится к лучшему.

Он замолкает, берет бинт. Смотрит вниз, взгляд остановился на моей руке, но глаза отсутствующие. Они где-то далеко-далеко за пределами этой комнаты. Интересно, кого он имеет в виду под словом «нас»?

– Как известно, лучше не стало, – говорит он наконец. – Отец хотел помочь реформистам сопротивляться, но они не считали, что ему можно доверять. Он хороший человек, мой отец. Немножко странный, спору нет. Но все равно хороший. Николас это увидел в нем, когда не видели другие.

– И сейчас он реформист.

– Убежденный, – кивает Джон. – Николас так действует на людей, сама знаешь. Он хочет изменить положение вещей, желает людям добра, стремится вернуть страну к тому, какой она была раньше, закончить то, что начал отец Малькольма. И люди верят, что эта работа как раз для него. Верят так, что готовы свои жизни отдать ради его успеха.

– А не наоборот?

Не успела сказать, как тут же пожалела.

– Что это должно значить? – спросил Джон. В его тихом голосе прозвучала резкая нотка.

– Сама не знаю.

– Знаешь.

– Да я просто… – Я встряхиваю головой. – Вот ты говоришь, Николас желает людям добра. Но все, что он делает сейчас, – помогает им взойти на костер. – Джон прищуривается, но я продолжаю: – Магия – это против закона, и ты это знаешь. За нее ты расплачиваешься жизнью, и все равно занимаешься ею. Мне кажется, если бы он действительно хотел тебе добра, то заставил бы тебя перестать.

Джон встает так резко, что толкает стол и чуть не опрокидывает кувшин с вином. Не глядя, протягивает руку и успевает его подхватить.

– По-твоему, когда Николас привел меня к тебе, пребывающей в кашле, ознобе, горячке и при смерти, лучше было бы мне ничего не делать? Стоять и смотреть, как ты умираешь, каждую минуту зная, что я могу что-то сделать, и при этом не делать ничего?

– Я не это хотела сказать.

– По-моему, ты хотела сказать именно это. – Он досадливо трет ладонью подбородок. – Магия – это не то, что ты можешь делать, а можешь не делать. Магия – это часть тебя самого. Ты либо с ней рождаешься, либо нет. Можешь ее использовать полностью, как я или Файфер, можешь делать вид, что понятия не имеешь о ней. Но избавиться от магии ты не можешь. – Он печально кивает. – Я использую ее на благо людей. И потому не перестал бы, даже если бы мог.

Я тут же вспоминаю ведьм и колдунов на площади, на кострах. У него сейчас точно такое же выражение лица: гнев, вызов – и печаль почти безнадежная.

– А ты сама? Тебя же арестовали, найдя травы. – Он смотрит на меня, не отводя глаз, и я тут же понимаю: он знает, для чего они мне понадобились. – И если бы Николас не пришел за тобой, не освободил бы тебя, пустив в ход магию, ты бы умерла. Не на костре, так от горячки. Тебе это кажется справедливым?

– Какая разница, что мне кажется, – отвечаю я. – Магия – против закона. Я получила именно то, что заслуживала.

Джон идет к окну, отодвигает штору. На улице уже совсем темно. Он долго стоит, глядя в окно. И наконец говорит, не оборачиваясь:

– Там, внизу, ты говорила, что потеряла обоих родителей. Не расскажешь ли, что с ними случилось?

– Чума. Сперва отец, через несколько дней мать. Мне тогда было девять.

Вот так я и познакомилась с Калебом. Чума убила и моих родителей, и его, и еще миллионы людей, и это было самое жаркое лето и самая страшная вспышка чумы на людской памяти. Она разразилась в скученных жарких городах и стала бушевать, убивая молодых и старых, бедных и богатых, а потом вырвалась из городов наружу. Не прошло и недели, как она частым гребнем проредила население Энглии, оставив детишек вроде нас с Калебом выживать как получится.

Когда я впервые его увидела, мне подумалось, что я сплю. Я уже давным-давно никого не видела – по крайней мере, живых людей. Казалось, что я осталась последним человеком на всей земле. Воды было мало, еда исчезла давным-давно. Выжила я, питаясь травой, корой и уцелевшими кое-где цветами, и мечтала – не раз, – чтобы они оказались ядовитыми и положили конец моим мучениям.

Когда Калеб меня нашел, спеша на краденом коне мимо моего дома в столицу просить работы, я пребывала в жутком виде. Тела отца и матери все еще лежали в доме, жара и вонь от их разложения выгнали меня жить на улицу. Калеб приблизился, говоря тихо и спокойно, как с раненым зверьком. Я была покрыта пылью и грязью, копалась в земле, подъедая остатки сырых овощей, которые смогла вырыть в огороде. Помню, как я завопила и кинула в него недогрызенный корень пастернака. Разум чуть теплился в моей больной головенке.

Но он меня подобрал – как взрослый мужчина, а не как одиннадцатилетний мальчик, посадил на своего коня и сумел добраться со мной до королевского дворца в Апминстере. Дорога заняла три дня, но мы прибыли благополучно. И он сумел добыть для нас работу – не самая трудная задача, потому что чума унесла больше половины всех слуг, и короля вместе с ними. Единственный выживший его сын Малькольм был всего двенадцати лет от роду и еще четыре года не мог управлять страной. Так что задача по управлению руинами Энглии пала на его дядю, Томаса Блэквелла, ставшего лордом-протектором королевства. Королевы тогда не было, чтобы я могла ей прислуживать, да я к тому же все равно не годилась для этой работы. Вместо этого я стирала, работала на кухне помощницей, бегала с поручениями в город. И была бы рада прожить так всю жизнь, но у Калеба были иные планы на нашу судьбу.

– Сочувствую твоей утрате. – Джон поворачивается ко мне. – Но если бы ты могла их спасти – пусть даже ценой магии? Да, нарушив закон, – но разве ты не пустила бы ее в ход?

Я отрицательно мотаю головой:

– Как раз магия их и убила. Чуму пустил какой-то колдун – ты сам знаешь. Некоторые говорят, что это был Николас. Что это он хотел убить отца Малькольма…

Взревывает огонь в решетке камина, языки пламени взметываются высоко в трубу.

– Гастингс, все хорошо. – Джон машет рукой на огонь, и тот притухает, смиряется. – Нет, Николас не запускал чуму. И не убивал короля. Он никогда бы ничего подобного не сделал.

– А кто тогда? – не сдаюсь я. – Такую чуму, да еще так быстро разошедшуюся, мог вызвать только очень сильный колдун. А самый сильный колдун в Энглии – как раз Николас.

– И что бы выиграл Николас, выкосив полстраны?

Я пожимаю плечами:

– Может быть, ему мало быть самым сильным колдуном Энглии. Может быть, хочет большего. Сесть на трон.

– Если бы Николас хотел быть королем, почему он не сделал свой следующий ход после убийства отца Малькольма? Ему это было бы намного легче сделать тогда, когда на дороге стояли только лорд-протектор да малыш-наследник.

– Не знаю, – говорю я. – Может, выжидает удобного момента.

Лицо Джона темнеет, задумчивое выражение сменяется гневным.

– Чего же он ждет сейчас? Сидит и смотрит, как его друзей и родных выдавливают из страны? Бросают в тюрьмы, судят и приговаривают к смерти? А он выжидает?

– Не знаю, – повторяю я.

– А я знаю. Ты видела когда-нибудь, как жгут? – Тихий голос напряжен, как взведенный рычаг арбалета. – Это страшно. Нет смерти хуже. В ней ни капли достоинства, только мука, зрелище для зевак и… – Он осекается. – Это надо прекратить. А прекратить это, уйдя прочь, – невозможно.

– Король – и инквизитор – они закон не отменят ни за что, – говорю я. – И ты это знаешь.

Джон снова отворачивается к окну и не отвечает.

– И – да, я видела, как жгут, – добавляю я тихо. – Это ужас. Страшная смерть.

Впервые я увидела, как сжигают заживо человека, в четырнадцать лет. Меня вывернуло прямо посреди Тайберна, и даже Калеб был потрясен. Но Блэквелл хотел, чтобы мы это видели. Он сказал, мы должны смотреть, чтобы понять, что такое закон, что такое оборотная его сторона. Помню, как мы с Калебом в ту ночь жались друг к другу, не в силах уснуть и боясь уснуть. Только через много месяцев прекратились кошмары. Но в конце концов я смогла закалиться, чтобы бестрепетно их выносить. Мы оба смогли – потому что должны были.

Джон поворачивается ко мне, начинает говорить – но его речь перебивает стук распахнувшейся двери.

– Ну, как у нас тут?

В комнату входит, пошатываясь, Джордж, в руках у него кубок. Кажется, он пьян.

– Отлично, – отвечает Джон, подходя к столу и собирая свое снаряжение. Когда он грузит его обратно на поднос, я замечаю, что у него дрожат руки.

– А ты?

Джордж подходит ко мне, а я так занята Джоном, что забыла о собственной руке. Джордж тянется к моей руке, берет за запястье.

– Болит еще, – говорю я, но это не важно: Джордж не слышит – бросил рассеянный взгляд и опустил мою руку. Он действительно пьян.

– Отличная работа, Джон. Как всегда. – Джордж тянется к кувшину с вином, доливает свой кубок и плюхается в кресло у камина. – Я опять сегодня ночью дежурю, – говорит он мне.

– Потрясающе, – отвечаю я.

– Правда ведь? – Он отпивает глоток и смотрит на Джона: – Там хотят тебя видеть.

– Кто хочет?

– Ну, Файфер. Ей нужно, – Джордж кидает на меня взгляд, – что-нибудь для Николаса. Обычное. А Питер хочет что-то, чтобы легче засыпалось. А Гарет жалуется, что голова у него болит.

Джон закрывает глаза, кивает, прижав кончики пальцев к векам. Вид у него изможденный: смертельная бледность, круги под глазами такой черноты, что похожи на синяки. Джордж вздрагивает:

– Ты уж меня прости.

– Ничего, – отвечает Джон. – Сейчас пойду. А ты присмотри, чтобы она руку замотала, хорошо? – Он берет с подноса бинт и бросает Джорджу. – Порез не такой опасный, как я думал, но допускать заражение не стоит.

Даже не взглянув на меня, он выходит. А я соображаю, что так и не поблагодарила его. За что бы то ни было.

Глава одиннадцатая

Ночью я решаю остаться.

Едва не сбежала, впрочем: разговоры за столом слишком часто касались того, о чем я не хочу говорить. Но известие, что я – самый разыскиваемый преступник в Энглии, усложнило ситуацию. Уже недостаточно сбежать отсюда и добраться до Апминстера – не Блэквелл и его стражники преследуют меня, но любой наемник в городе. Там мне ничуть не безопаснее, чем здесь, то есть мои дела плохи.

Самый разыскиваемый преступник в Энглии.

Почти не верится. Что-то есть в этом странное, вызывающее сомнения. Я знаю, что Блэквелл хочет моей смерти. Но неужто же сильнее, чем смерти Николаса? Даже если он думает, что я ведьма, шпионка, предательница, – все равно Николас для него опаснее.

Я не могу пойти в Апминстер и не могу оставаться в Энглии. Наверное, придется бежать в Галлию. Это рядом, через пролив. И если я смогу найти корабль и тайком проникнуть на него, добраться туда будет просто. Тамошний король симпатизирует изгнанникам Энглии, и меня не выдадут.

А еще есть Калеб.

Не пойму, что означает его повышение в инквизиторы. Блэквелл планировал это с самого начала, еще до моего ареста? Или Калеб попросил об этом потом, как способ меня защитить? Но если он занял этот пост ради моей защиты, почему не пришел забрать меня из Флита? Он же не бросил меня там умирать, я в это не верю. Должно быть другое объяснение.

Так или иначе, но день моего бегства – сегодня.

Ночью Джордж обмолвился, что утром все уйдут – будто бы на черный рынок, обновить припасы. Мне предоставляется возможность обшарить дом: в Галлию с пустыми руками не удрать, надо как следует приготовиться. Добыть свои вещи, украсть денег и ценностей, которые можно будет продать, найти или изготовить себе какое-нибудь оружие. А потом, вечером, когда намечается визит к ясновидящей, рвать когти. И валить всех, кто встанет на моем пути.

Джордж все еще спит. Он распластался на полу в изножье кровати и пребывает в полном отрубе. Ботинки обмотаны одеялом – должно быть, запутался в нем ночью, свалился, а встать не мог или не хотел.

Я быстро и тихо одеваюсь в ту же одежду, что была на мне вчера. Хорошо бы найти что-то потеплее или попрактичнее, но и это сойдет. Хватаю с пола одеяло Джорджа и увязываю его в узел.

Кидаю взгляд на Джорджа. Такое ощущение, что он давно уже так валяется. Думаю, не связать ли его на всякий случай перед уходом. Но он может проснуться, а тогда придется его оглушать, чего мне не хочется.

Джордж стонет во сне.

Ладно, пусть лежит.

Медленно, тихо открываю дверь, выхожу на цыпочках, потом крадусь по коридору к началу лестницы. Останавливаюсь, прислушиваюсь. Не слышно ни голосов, ни шагов, ни возни с посудой на столе. Тихо. Поспешно прохожу по лестнице в прихожую.

Первая остановка – столовая. Оловянные тарелки, столовые приборы. Я возьму только эти жуткие бокалы с ножками в виде змей, если найду. Подбегаю к буфету, выдвигаю ящики – один за другим. Пусто, черт побери. Перехожу в комнату на той стороне прихожей.

Это гостиная, внушающая чувство восхищения. Высокие цветные стекла вдоль стен, у каждой панели – свой оттенок синего. Большой камин занимает всю стену целиком, противоположная же закрыта гобеленом с приятным сельским пейзажем. Рядом с ней стол, окруженный креслами с синей вышивкой на обивке.

Быстро обхожу комнату, шарю глазами по сторонам. Под ковриком – расходящиеся половицы, за вышивкой – потайные ниши. Ищу в стенах стыки замаскированных дверей. И ничего. Где они, черт их дери, оружие-то прячут? Я в доме самого главного изменника Энглии – пардон, второго по изменничеству, – и ни единого режущего, колющего или поджигающего устройства во всем хозяйстве? Невозможно. Николас не достиг бы того, чего достиг, возглавляя восстание с голыми руками.

Единственное место, где я еще не искала, – кухня. Рискованно, там вотчина Гастингса. Слуга он или нет, но все равно призрак. Не знаю уж, каким образом Николас укротил его разрушительное начало, но оно есть – у призраков оно никуда не девается. Иногда ищеек зовут в дома, где водятся привидения, но это бесполезно. Мы можем только стоять и смотреть на этот хаос. Последний раз, когда нас с Калебом позвали на такую охоту, призрак снес хлев до основания и остриг всех овец. Шерсть разлетелась на несколько миль, как будто в июле снег пошел. Мы с Калебом сидели на холме и любовались зрелищем, хихикая, как дети.

С трудом сглотнув внезапно пересохшим горлом, я выкидываю из головы эту мысль. Сейчас думать о Калебе нельзя.

Рядом со столовой дверь, открывающаяся в узкий темный коридор. Не уверена, но думаю, что он-то и ведет на кухню.

Вхожу, останавливаюсь, слушаю. Тихо. Если Гастингс где-то рядом, я же услышу его, да?

В коридоре темно, сыро, тянет холодом. Может быть, потому что он сплошь каменный, а может быть, это ощущается присутствие Гастингса. От призраков всегда веет холодом. Я слегка поеживаюсь и иду дальше.

Наконец коридор выводит меня в кухню. Останавливаюсь в дверях и озираюсь. Кухня такая же, как в Рэйвенскорте, только поменьше. Слева печь, большая. Дверцы такие, что мужчина ростом с Николаса вполне может войти, не нагибая головы. Внутри горит огонь, что-то висит над ним на вертеле. С виду – олень.

Прямо передо мной – стол на козлах. На нем корзины с фруктами, овощами, мукой, пряностями. Под ним – еще корзины, набитые чем попало, от дров до лука и яиц. В одном углу ящики с вином, элем, соленой рыбой. В другом, привязанные за ноги, висят убитые птицы: куры, утки, куропатки, фазаны – десятки тушек. И повсюду котлы, кастрюли, сковороды, сотейники – хорошо оборудованная кухня. А значит, где-то должны быть ножи, тесаки, вилки для мяса, ножницы. Да мне хотя бы и сырную терку найти – уже что-то.

Несколько минут осматриваю помещение. Нигде ничего не шевелится. Ничто не взлетает в воздух, ничто само собой не помешивается. А Джон, кажется, говорил, что Гастингс обычно ходит в белой шляпе? Ее тоже не видно. Успокоившись на мысли, что его поблизости нет, я подбегаю к столу и начинаю на нем рыться. Просеиваю муку, перебираю кучку яблок. Ничего – только ложка и миниатюрная вилка с тремя зубцами. Все равно беру.

Заползаю под стол и копаюсь среди корзин. Ничего, опять ничего, и, черт побери, я разбиваю несколько яиц. Вытираю руки о штаны и встаю, оглядываясь. И вижу лестницу, ведущую вниз. Кладовая.

В кладовых хранят мясо, сыр, масло, свежепойманную рыбу. То, что необходимо держать на холоде, чтобы не испортилось. Они обычно маленькие, темные и промозглые. Располагаются, как правило, на северной стороне дома, чтобы от солнца нагревались поменьше. Под землей. Жуть. Терпеть не могу тесные и темные помещения. Но кладовая – идеальное место для работы с мясом, а где мясо – там и ножи.

Хватаю свой узел и спускаюсь по лестнице. Сердце сразу начинает колотиться, стоит лишь начать погружение в тесную темноту. Стараюсь дышать глубже, мычу себе под нос. Представляю себе ящик с красивым острым оружием, который меня там, внизу, ждет. Это помогает.

Спустившись, понимаю, что у меня глаза закрыты, так что открываю их. Не сразу удается привыкнуть к недостатку света – лишь тонкая полоска протянулась из отдушины в стене. А когда глаза привыкают к темноте, то немедленно лезут на лоб от радости. Аккуратно закрепленный на стенке, висит самый прекрасный набор режущих орудий, что мне случалось когда-либо видеть. Тяжелые ножи для разделки туш. Кривые для снятия шкуры. Короткие для очистки костей. И даже топор для их разрубания. Я едва удерживаюсь, чтобы не пискнуть от радости.

Ножи, сколько помещается, запихиваю за пояс, а остальные – в узел. Есть еще пара тяжелых перчаток – прихватываю их заодно. Могут пригодиться. Закидываю узел на плечо и поднимаюсь по лестнице. Еще хватит места для оловянных тарелок и столового серебра – можно будет потом выменять на одежду, еду и оружие. План начинает претворяться в жизнь.

Осторожно заглядываю в кухню. Там тихо, однако стоит все внимательно осмотреть. Аккуратная кучка яблок, слегка покосившаяся корзина с луком. Пятно рассыпанной на столе муки. Все точно так, как я оставила.

Поднимаюсь на ноги и направляюсь к двери напротив той, в которую входила: буфетная. Где моют и хранят эти ценные оловянные тарелки. Делаю три шага, и вот тут-то оно и случается.

Температура в комнате резко падает. Я от удивления делаю вдох, а когда выдыхаю, возникает облако пара. Вокруг меня закручивается морозный вихрь, теребит волосы, швыряет их в лицо, в глаза. Потом слышится шепот. Сперва тихий, как пар из чайника. Но ветер крепчает, и шепот становится громче. Слов не разобрать, но слышно, как он сердится.

Гастингс.

Бросаюсь к двери, забыв про буфетную. Не так важно мне это олово, как возможность скорее убраться отсюда – кто знает, на что способен Гастингс.

Едва успеваю добраться до стола на козлах, как в меня летит корзина. И я на долю секунды позже, чем нужно, понимаю, что это.

Мука.

Она вихрится в воздухе, залепляет глаза, рот, волосы. Я вся ею покрыта. Бросив узел на пол, откашливаюсь, задыхаюсь, смахиваю эту дрянь с глаз. Успеваю их протереть как раз вовремя, чтобы увидеть, как мне в голову клювом вперед летит тушка фазана.

Выхватив из-за пояса нож, запускаю его навстречу птице. Он перехватывает ее на полдороге и вместе с ней валится на пол со стуком. Успеваю сделать еще шаг, когда вижу новые тушки летящих в меня птиц – три утки. Две курицы. Павлин. Связка куропаток. Я быстро мечу в них ножи, опустошая свой запас.

Наконец у Гастингса кончаются птицы.

Я падаю на колени и ползаю по полу, пытаясь собрать ножи. Едва нашла несколько и выдернула их из птичьих тушек, поднимаюсь на ноги, – распахиваются дверцы хлебной печи и в меня летят горячие караваи. Я снова сбиваю почти все, но парочка все же долетает и ударяет в лицо, оставив горящие белые рубцы. Они быстро заживают, но меня это начинает раздражать. Разбросала зря кучу оружия, вся измазалась мукой, а от запаха всей этой снеди бурчит в животе. Развернувшись на пятке, я бросаюсь к камину. Олень жарится все на том же вертеле, очень удачно. Гастингс наверняка гордится своей работой. Если я права, он не пожертвует отменным куском мяса ради того, чтобы меня подразнить. И я поднимаю вертел до самого верха, так что пламя перестает доставать. И оборачиваюсь.

– Ну давай! – кричу я. – Бросай чего-нибудь! Боишься?

Оглядываюсь. Воздух все так же насыщен мукой, но ничего в меня не летит. Все стихло.

Довольно осклабившись, спрыгиваю с печки. Делаю скачок через комнату, подхватываю с пола свой узел. И оглядываю место действия.

Все покрыто мукой, весь пол – в птичьих трупах. Разломанные караваи, раздавленные яйца, перья повсюду. Ну и хаос! Но я выстояла против призрака, а это вам не хиханьки. Калеб был бы мной доволен.

Я направляюсь к двери. И тут, сквозь висящую в воздухе мучную дымку, вижу его. В дверях, сложив на груди руки, приподняв удивленно брови, стоит…

Джордж.

– Ну-ну, – улыбается он. – Наша маленькая кухарочка вернулась в кухню.

У меня сердце уходит в подошвы слишком больших ботинок. Давно ли он тут?

– Я знал, что есть в тебе какая-то изюминка. – Он делает шаг ко мне. – Только не мог понять, в чем она. Теперь-то ты мне скажешь правду? Или придется из тебя ее вытаскивать?

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Отпустив узел на пол, я отталкиваю его ногой.

– Правда?

– Правда, – отвечаю я.

– Лови! – говорит он.

И метает в меня нож.

Глава двенадцатая

Нож со свистом вращается в воздухе, летя мне в голову. В доле дюйма от глаза я успеваю его перехватить, поймав между ладонями. И тут же рядом оказывается Джордж.

– Надо поговорить.

Он хватает меня за руку и тащит прочь из кухни. Наверху он толкает меня в мою комнату и оборачивается ко мне.

– Ты рыщешь по королевскому дворцу, как крыса в потолочных балках. – Джордж поднимает палец. – Ты давишь в руке бокал, но на тебе не остается ни царапины. Ты бредишь этим самым Калебом, который вдруг оказывается новым инквизитором. – Три пальца вверх. – А где ты так ловко научилась ножи кидать в птиц? В цирке? – Он прищуривается. – Ты – ищейка.

Я открываю рот – возражение у меня уже на кончике языка.

– Это твое счастье, что так, – огрызаюсь я. – Иначе тебе пришлось бы много чего объяснять. Я могла остаться без глаза.

Джордж испускает стон и отталкивает меня, а сам начинает ходить по комнате, обхватив голову руками.

– Я знал, – говорит он. – Знал, что с тобой что-то нечисто. Твоя внешность, твое лицо, вот это вот все. – Он указывает на меня взмахом руки. – Я думал, ты галльская шпионка. – Он плюхается в кресло возле камина и роняет голову на руки. Он так потрясен и разочарован, что мне его почти жаль. – Ищейка. Ищейка, черт бы все побрал!

– А ты меня просто отпусти, – говорю я. – И через минуту меня не будет. Никто и не узнает. Тебе-то какая разница?

– Большая. – Он смотрит на меня из-под прикрывающих глаза рук. – У тебя выходит так, будто ты здесь по ошибке. Но это не ошибка. Ты здесь не без причины.

– Потому что ваша ясновидящая называет вам ищеек. А вы их находите и убиваете.

– Тебя привели не для этого, – возражает Джордж.

– Ты не можешь знать наверняка, – возражаю я. – Николас сказал, что ему неизвестно, зачем я здесь.

– Это не совсем правда.

Я прищуриваюсь:

– Это что значит?

– Не могу тебе сказать.

– Тогда я не могу остаться.

И я направляюсь к двери.

– Стой. – Он выставляет передо мной ногу. – Скажу. Ты здесь потому, что Николасу нужно кое-что найти. Чем бы оно ни было, это очень важно. Веда говорит, что ты – единственная, кто способен добыть это.

– Что? – Какая-то бессмыслица. – Что я могу для него найти? Он – колдун. А я – ищейка, и… – Так. Кажется, поняла. – Это связано с его проклятием?

Джордж хмурится:

– Как ты о нем узнала?

– Джон сказал. – У него брови лезут под потолок, но я продолжаю: – Так в этом все дело? Какой-то колдун проклял Николаса, и вы хотите, чтобы я его нашла и убрала?

Он пожимает плечами:

– Понятия не имею. В смысле теперь, когда я узнал, кто ты, такая возможность кажется наиболее вероятной. Сегодня вечером узнаем наверняка.

Я мотаю головой.

– Извините, – говорю я. – Не могу я вам искать вашего колдуна. Если ты еще не заметил, я сама в большой беде. И мне надо отсюда убираться.

– И как именно ты планируешь это сделать? – спрашивает Джордж. – Ты – самое разыскиваемое лицо в Энглии. Тебя будут искать повсюду.

– Это я знаю. Иначе зачем бы мне воровать вещи у Николаса?

– Осуществить свою давнюю мечту – открыть посудную лавку?

Я смотрю на него сердито:

– Мне не до шуток. – И снова направляюсь к двери. – Поручите искать вашего колдуна кому-нибудь другому.

Джордж загораживает мне дорогу.

– Сама знаешь, что я не могу тебя отпустить.

Я вздыхаю:

– Джордж, я не хочу тебе делать больно. Но если ты попытаешься меня остановить, то придется.

Он стоит с поднятыми руками, но не сдвигается с места.

– Ты хочешь уйти, я это понял. На твоем месте я хотел бы того же. Но у тебя ни одежды, ни оружия – ни денег, чтобы купить их.

– За что спасибо тебе большое, – бурчу я.

– А если бы и были, нет безопасного способа пробраться куда бы то ни было. При той награде, которая за тебя назначена, за тобою все будут гоняться. Пираты, бандиты, наемники…

– С ними я разберусь.

– Да, но насколько тебя хватит? Настолько, чтобы успеть пройти всю страну? До самой Галлии? Ведь ты же туда собралась?

Я не отвечаю.

– Мы можем тебе помочь, – говорит Джордж. – Если ты сделаешь для нас эту работу, найдешь для нас колдуна, что проклял Николаса, и проклятие будет снято, я так понимаю, получишь все, что попросишь.

Предложение соблазнительное, но я все же колеблюсь. Найти колдуна – не проблема, это мне раз плюнуть. И что Блэквелл за мной охотится, не проблема – он и без того меня ищет. И даже не в Калебе дело. Что-то другое мне не дает покоя. Наконец я соображаю.

– Почему именно я? – спрашиваю. – Есть же и другие ищейки, которые бы выполнили эту работу для вас. И их бы не пришлось вытаскивать из тюрьмы, за ними бы не гонялись по всей Энглии. Вполне уверена, что вы могли бы найти охотника, который бы взялся за это дело с радостью.

Не Калеба, конечно. Но я знаю несколько других, которые бы согласились с превеликим удовольствием. Конечно, за приличную цену.

– Я тоже не знаю, почему именно ты, – отвечает Джордж. – Ты слышала, что Питер говорил. Мы решили, что на тебя вышли по ошибке. Если бы сообразили раньше, когда следовало, ничего бы этого не случилось.

– Отчего же Николас мне не сказал?

Джордж делает большие глаза:

– А разве он знал, что ты – ищейка? Разве не считал тебя обычной девушкой? – Он качает головой. – Должен тебе сказать, что ты нас всех здорово одурачила. Я думал, ты шпионка. Файфер и Николас – что ты ведьма. А Джон…

– А Джон что?

– Он считает, что тебя взяли по ошибке. Вот и все.

– А! – Чем-то мне это неприятно, но я стряхиваю досадную мысль.

– Как я уже говорил, Николас не знает, что́ ты должна найти, – продолжает Джордж. – А то, что знает, он тебе не сказал, считая, что ты слишком хрупка и можешь не выдержать.

– Хрупка? – фыркаю я. – Да я тебя могу одним пальцем убить.

К моему удивлению, он смеется:

– Это да. Но когда ты на себя последний раз в зеркало смотрела?

На подначку я не реагирую.

– Так что же тогда? Я должна ему помочь найти этого колдуна, и все?

Он кивает.

Я задумываюсь. Как ни противно мне это признавать, но мне нужна помощь, и это факт. Мне нужен способ покинуть страну и, конечно, деньги, без них никак. И обзавестись протекцией Николаса может быть неплохой идеей. Он уже давненько живет жизнью человека вне закона и все еще отлично избегает зубов Блэквелла. Возможно, и мне поможет. Если подумать, то мне, похоже, долго придется жить изгнанницей.

– Ладно, я сделаю это. Найду вам вашего колдуна. – Джордж с облегчением вздыхает. – Но не так, чтобы сразу, – предупреждаю я. – У меня есть условия.

– Вот как?

– Во-первых, мне нужны твердые гарантии, что вы не используете меня как желаете, а потом выдадите за награду.

– Николас ни за что так не поступит.

Я-то думаю, что Николас как раз так и поступит, но не даю себе труда спорить.

– Хорошо. Тогда по окончании всей катавасии у нас не возникнет проблем с доставкой меня туда, куда мне захочется.

Джордж кивает:

– Если таково твое желание.

– Во-вторых, не хочу, чтобы кто-нибудь еще обо мне знал.

От этих моих слов он морщится:

– Николас не может не узнать. Если сам не сообразит, то ясновидица наверняка ему скажет.

– Это я знаю. Но меня волнует не только Николас. – Я вспоминаю других. Питер – пират и наверняка умеет махать клинком. Файфер – «звезда среди учеников» Николаса. Кто знает, сколько проклятий может она на меня навесить. И Джон. Он-то мне вредить не станет. Но я думаю, если узнает обо мне правду, неприятно будет, да. – Договорились?

Джордж кивает. Потом садится на стул и манит меня к себе.

– Так ты мне покажешь? В смысле стигму свою? Я никогда еще такого не видел.

– Там нечего смотреть. – Я кладу руку на живот. – Она проявляется, когда меня ранят, а как только рана заживет – исчезает.

Джордж скалит зубы:

– Давай-ка я тебя ткну ножиком…

Я прицеливаюсь пальцем ему в глаз.

– Шучу, – смеется он. – Но как это удобно: чтобы она исчезала, когда не нужна. Не выдает тебя. И ясно теперь, почему Файфер ее не видела, когда тебя мыла, или Джон, когда тебя осматривал.

Меня вдруг поражает мысль, что Джон смотрел на мой голый живот и даже, может быть, его трогал.

– Так как она выглядит?

– Кто?

– Стигма твоя, – поясняет Джордж. – Жуткая?

– А-а. Нет. Совсем не так плохо, как ты мог бы подумать.

Когда я узнала, что нам будут ставить стигмы, мне было очень страшно. Я себе представила: клеймо, шрам, бугры рубцов, красные, мерзкие. А она оказалась маленькой и тонкой – элегантной, можно сказать, как каллиграфический росчерк тонким пером.

– А больно было?

Я отвечаю не сразу. Церемония нанесения была выполнена сразу после окончательного испытания. А испытание это – такое событие, о котором мне думать не хочется, не то что рассказывать. Наверное, я была не совсем в себе после него, и потому не помню на самом деле, больно было или нет.

– Не очень.

Мне больше не хочется говорить о своей стигме. Но Джордж напирает:

– Но это ведь тоже магия? В смысле не может ею не быть. Тебе не кажется, что это странно? Охотник на ведьм, ищейка – и пользуется магией. Это же неправильно? А кто тебе ее ставил?

– Да. Нет. Наверное. Не знаю.

И ведь правда не знаю. Я все думала об этой стигме, думала, но так ни к чему и не пришла. Зачем Блэквелл дал нам магию, раз он ее ненавидит? Когда он завязал нам глаза, завел в закрытые двери и поставил эти метки, откуда он знал, что они будут действовать? Калеб говорил, что это сделал один из схваченных колдунов, но почему Блэквелл был уверен, что его магия нас не убьет? На этом месте я обычно прерывала мысленный штурм, потому что знала: он не был уверен. Он ставил на нас эксперименты. И если бы одного из нас случайно убил, то просто нашел бы замену. Как поступал всегда.

Джордж спрашивает:

– А как ты вообще в это влипла? Охота на ведьм – дело серьезное. А ты простая девчонка. Как же это случилось?

Я вспоминаю день, когда Калеб впервые закинул удочку насчет того, чтобы стать ищейками. Начиналось-то все достаточно обыденно, но к закату я уже сделала первые испуганные шаги по той дороге, с которой заведомо не было возврата. Все же мысль, что Калеб пойдет по ней без меня, пугала еще сильнее.

– Калеб убедил меня пойти с ним. Он был моим лучшим другом. Единственный родной человек, который у меня остался.

Джордж скептически морщится:

– Хороший способ обращения с родными – заставлять их делать то, чего они не хотят.

Я мотаю головой:

– Это не так. Он меня не заставлял.

– Ты сама хотела быть ищейкой?

– Я – нет. Но хотела быть с Калебом. А вот он точно хотел. А я верила, что он выберет работу как можно лучше.

Джордж опять кривится:

– Лучше для тебя или для него?

– Что ты имеешь в виду?

Он пожимает плечами:

– Мне кажется, он был больше заинтересован в собственной карьере, чем в твоей безопасности.

– Не знаешь, так не говори, – отвечаю я. – Он всегда обо мне думал. И всегда меня берег.

– Как-то не очень хорошо он с этим справился, а? – возражает Джордж. – Девушки, которых берегут, не попадают в тюрьму или под смертный приговор. И он тебя там бросил умирать…

– Не бросил он меня там! Он бы вернулся!

– Ага, и отвел бы тебя на костер.

– Прекрати!

– Ты знаешь, что я прав.

– Джордж, прекрати, – повторяю я. – Я серьезно. Скажи еще хоть одно плохое слово про Калеба, и я уйду. И плевать мне, что ты предлагаешь или что будет с Николасом.

– Элизабет…

– Ни слова! – Я уже кричу. – Или, клянусь, я…

Меня перебивает чей-то демонстративный кашель. Резко оборачиваюсь – и вижу в дверях Джона. На нем толстый черный дорожный плащ, на плече висит большая холщовая сумка, на лице и волосах капли дождя. Вернулся, наверное, и сразу поднялся наверх. Джордж встает.

– Не слышал, как ты пришел.

Джон пожимает плечами:

– Простите, что помешал. Но я несколько раз стучал. – Он смотрит на меня, потом переводит взгляд на Джорджа. – Николас хочет тебя видеть, – говорит он. – Он там, внизу.

Джордж идет к двери, поглядывая на меня настороженно. Наверное, думает, что я снова попытаюсь бежать.

– Я, пожалуй, вымоюсь и переоденусь, – говорю я.

– Попрошу Гастингса налить тебе ванну, – говорит Джордж и выходит. Джон остается, глядя на меня с очень странным выражением лица. Взгляд оббегает мои волосы, еще покрытые мукой, заляпанные яичными пятнами штаны, останавливается на руке, уже полностью зажившей и без повязки, снова смотрит мне в лицо.

– Выходим в пять, – говорит мне Джон. – Не забудь одеться потеплее.

Глава тринадцатая

Мы выходим ровно в пять, как планировалось. Питер и Гарет остаются – видимо, Веда боится стариков, кроме Николаса. Интересно почему.

На улице холодно и свежо, и я благодарна за одежду, которой меня снабдил Гастингс. Зеленые штаны в обтяжку и мягкая белая рубашка. Длинный черный бархатный плащ и черные ботинки до колен. Одежда Файфер. Судя по выражению ее лица, отдала она их скрепя сердце.

Николас говорит, что идти нам час и не по открытой дороге. Путь он знает хорошо, ведет нас между деревьями, переступая через упавшие сучья, в глубину леса. Луны сегодня нет совсем, и даже лучика света, чтобы видеть тропу. Я иду рядом с Джорджем, но я-то привыкла передвигаться в темноте, а ему приходится нелегко. То и дело он оступается, спотыкается о поваленные бревна или выбоины в земле.

– Жаль, что Веда днем не видит. – Он снова спотыкается, едва не падает, мне приходится подхватить его за руку. – Нет, честно, неужто так важна эта фигня насчет луны?

– Насчет луны? – переспрашивает сбоку Файфер. – Новолуние – всего лишь самый значительный аспект ясновидения. Время, когда сила ясновидца наиболее выражена. А тебе это «фигня насчет луны».

– Ну, не все из нас колдуны, – отвечает он. Я чувствую, как обращается ко мне при этих словах взгляд Файфер. – Ты говорила, эта фаза продолжается три дня, – добавляет Джордж. – И Веда может видеть в течение всего этого времени?

– Теоретически – да, – отвечает Николас. – Но ее энергия сильнее всего в первые часы. И мы хотим воспользоваться этим обстоятельством. Всякий обладающий ясновидением тоже не пропустит эти часы. Лучше смотреть до того, как энергия начнет таять.

Ну, кое-что я все-таки знаю. Ищеек посылают в рейд именно в новолуние. Не только ясновидцев искать: это идеальное время для поиска ведьм и колдунов, творящих темные чары и проклятия. Им тоже в этот час самое раздолье. И тут до меня доходит.

– Нас ведь ищут? – спрашиваю я.

– Вне всякого сомнения, – отвечает Николас. – Но я принял все меры предосторожности. Дом Веды накрыт защитным заклинанием. Никто не сможет увидеть ни его, ни нас, когда мы войдем. Файфер помогла мне расширить это заклинание таким образом, что мы можем идти через лес практически невидимые.

– Но зачем рисковать? – спрашиваю я. – Разве нет другого способа туда попасть? Без того, чтобы идти пешком?

Ясно, что ему это тоже стоит усилий. Шагает он медленно, неуклюже, тяжело опираясь на руку Джона. И мне понятно, что это происходит не от затруднений, связанных с невозможностью что-либо разглядеть в кромешной тьме, как в случае Джорджа.

– Есть способы использовать магию для путешествия, – говорит Николас. – Первый – куски магнетита, хотя их мало и они достаточно редки, не говоря уже о трудности их использования. Люди погибали за много меньшее.

– Погибали? – удивляюсь я.

– Да. Например, от излишнего любопытства, – ворчит Файфер.

Джон смотрит на нее неодобрительно, она показывает ему язык.

– Магнетиты образуются там, где молния ударяет в некоторые минералы, – говорит Николас. – Обычно они взрываются, вот почему их так трудно найти. Но иногда колдун сам привлекает молнию и пытается сохранить минерал в целости, когда она туда ударяет. Наверное, ты можешь себе представить, что происходит потом.

– Я могу?..

Джон толкает меня локтем и свободной рукой делает жест, будто что-то взрывается.

Я зажимаю рот рукой, чтобы не рассмеяться.

– Ничего смешного, – огрызается Файфер.

– Ничего, – соглашается Джон. – Но чего же еще ожидать, если начинаешь играть с молнией?

Николас тоже издает довольный смешок, который тут же переходит в ужасный, раздирающий легкие кашель. Джон и Файфер встревоженно переглядываются.

– Совершено верно, – говорит Николас, когда к нему возвращается дыхание. – Но есть и другие ограничения. Магнетит можно использовать только однажды и лишь для двух персон. Чтобы нас всех переправить туда и обратно, понадобилось бы шесть кусков. Не думаю, что я за всю жизнь столько их видел. – Он улыбается мне: – Но ты, Элизабет, не волнуйся. С нами тебе ничего не грозит.

Мы идем дальше, молчим. Слышны только шорох листьев да похрустывание сучков под ногами. Ну и хорошо, что-то меня не тянет на разговоры. Нервничаю перед встречей с ясновидицей. Меня волнует, что она может увидеть. Пугает, что она может сказать. Почти наверняка она назовет меня ищейкой. То есть меня разоблачат в полной мстительных реформистов комнате… что тогда будет? У меня на сей счет имеется несколько версий, и ни одна мне не нравится. И защитить себя мне тоже нечем. Ни ножа, ни топора, – даже маленькой трезубой вилочки, и той нету – Джордж отобрал все. Ладно, бывало и похуже, и ничего – выбиралась. Нет причин думать, что сейчас будет иначе, так что я стараюсь отвлечься. Поднимаю голову, рассматриваю небо, ясное, полное тысяч звезд. Я смотрю на них на ходу, выискивая знакомые созвездия. Приходится на минуту сосредоточиться, но в конце концов кое-что узнаю.

Вот он – Лебедь. Хотя он так называется, но похож на огромный, легко узнаваемый крест. Слева от него – Пегас, крылатый конь. Похож на гигантского краба. Над ним Андромеда – девушка, которую приковали к скале в качестве жертвы за надменность ее матери. Сама дура-мать, Кассиопея, над ней – это пять звезд, образующие букву W. Калеб мне объяснил, что этот знак описывает ее кару. За то, что она сделала с Андромедой, боги привязали ее к стулу и выбросили в небеса, где она застряла навеки.

Чья-то рука мягко, но настойчиво берет меня за локоть и тянет в сторону.

– Осторожнее, – говорит Джон. – Ты едва не врезалась в дерево.

– Ой, – отвечаю я, чувствуя себя идиоткой. – Спасибо.

– На звезды засмотрелась?

Он старается идти со мной нога в ногу.

– Слегка.

Он кивает:

– Наверное, при дворе тебе не часто приходилось их рассматривать?

– Не часто, – отвечаю я.

На самом деле это неправда, но я понимаю, о чем он. При дворе Малькольма неумно было бы демонстрировать интерес к звездам. Потому что астрономические наблюдения означают, что ты интересуешься астрологией. А составление звездных карт, знание положения планет, понимание знаков Зодиака… слишком уж это близко к гаданию. А оно, даже если ты не умеешь делать всеобъемлющих моделей Вселенной на потолке, как Николас, все равно запрещено.

Как ни странно, но Блэквелл это знание поощрял. В подготовку ищеек входило кое-какое образование. Конечно, в основном оно касалось умения хитрить, обучения драться различным оружием и тонкого искусства применения ядов, но была в нем и более мирная составляющая. Блэквелл – высокородный и получил хорошее образование. У него были лучшие в королевстве учителя, и он привлек их для обучения нас искусству, литературе, арифметике, языкам, географии – и да, даже астрономии.

Когда я только-только стала ищейкой, это меня удивило. Я подумала, что его желание нас образовывать означает, что он нами интересуется. Что мы ему дороги. Но в конце концов разобралась, что дело не в этом. Он мог одевать нас, кормить, давать жилье и образование, но мы не были его детьми. Мы были его солдатами: не одноразовыми, но заменяемыми. Он хотел, чтобы мы хорошо соображали, потому что нужны были ему живыми. Но если кто-то из нас погибал в процессе обучения, Блэквелл даже не упоминал о нем. Просто за обеденным столом освобождалось место, и имя этого человека больше не произносилось. Калеб, однако, говорил, что ему это безразлично: он обеими руками ухватился за шанс учиться. Если бы не Блэквелл, образование бы нам не светило. Калеб изучал все, что только мог, и настаивал, чтобы я тоже грызла науки изо всех сил. Я сперва фыркала, но теперь радуюсь. По образованности я не уступлю ни одному мужчине королевства и не могу этим не гордиться.

Джон продолжает идти рядом со мной, и я соображаю, что уже давно молчу.

– Извини, – говорю я наконец. – За то, что не разговариваю. Наверное, волнуюсь.

– Ничего страшного, – отвечает он. – Но волноваться тебе не о чем. Веда очень милая.

Милая? Шутит он, что ли? Пытается меня подбодрить? Я в своей жизни повидала достаточно ясновидиц, и все это были сварливые, злобные, едкие старые карги.

Я хочу что-нибудь ответить, но меня опережает Николас:

– Мы пришли.

Перед нами опушка, деревья расступаются, открывая выход в поле. Вдали деревенька.

– Где-то там? – спрашиваю я шепотом, показывая на нее.

– Чуть поближе.

Джон направляет мою руку на старый каменный колодец в двадцати футах от меня. Он с одного боку высотой в три фута, но с противоположного разрушен – разбитая кучка камней.

– Нам туда?

У меня в груди все сжимается при мысли о том, что придется заползти в эту тесную темноту.

– Не совсем.

Николас подходит ко мне, запускает руку под плащ и извлекает какой-то предмет, завернутый в тряпицу. Разворачивает слой за слоем, и я вижу, что там внутри. Камень, судя по виду – один из кладки этого колодца. Николас накрывает его рукой:

– Открой!

И тут же разрушенный колодец исчезает, сменяясь невысоким домиком. Он построен из того же камня, что и колодец, что и камешек, лежащий в ладони Николаса. Маленький, обветшалый, но за ним садик, курятник с курами и загон с поросенком. Так тихо, что слышно его похрюкивание, когда он роется в земле.

– Обалдеть можно, – тихо говорит Джордж. – Вот никогда не устаю смотреть, как он это делает.

Чары сокрытия – очень трудная магия. Требуется наложить мощные заклинания не на один предмет, а на два: скрываемый объект и тот, что привязывает сокрытое к сменившей его иллюзии. Мало кто из колдунов способен на такие чары. И если Николас проклят – тем более если он умирает, – и все равно может такое сотворить…

Мне вдруг хочется, чтобы все то оружие снова оказалось при мне.

– Я дам ей знать, что мы пришли, – говорит Николас. – Стойте здесь, пока я вас не позову.

Он идет к узкой деревянной двери и тихо-тихо стучит, скорее даже скребется. Почти сразу дверь открывается, и он скрывается внутри. Идут минуты. Я начинаю нервничать, но тут Николас выходит обратно и подзывает нас согнутым пальцем.

Глава четырнадцатая

В доме мало света. Крошечная, скудно меблированная гостиная. В одном углу стол, пара табуреток, скамья, на столе несколько зажженных свечей. В другом углу – очаг. С дровами, но без огня. Я охватываю себя руками.

– Обряд требует, чтобы в доме было как можно холоднее, – показывает Николас на темный очаг. – Позже мы снова зажжем его. Пойдем, познакомишься с Ведой. А вы пока здесь подождите.

Он ведет меня к другой – единственной двери. Она чуть приоткрыта, за ней еще одна тускло освещенная комната. Файфер запрыгивает на стол, Джордж устраивается на скамье и вытаскивает колоду карт. Я смотрю на Джона, который так и остался рядом со мной.

Он кивает и ободряюще улыбается.

Мы с Николасом входим в комнату, и перед нами возникает женщина.

– Эвис, это Элизабет. Элизабет, это Эвис. Мать Веды.

Мать? Я смотрю на нее пристальнее. Темно-русые волосы завязаны в узел, ни следа седины. Она мне вежливо улыбается – ни единой морщинки возле глаз. Лет двадцать пять, да и то едва ли.

– А это Веда, – говорит Николас. Я оглядываюсь вокруг, но ее не вижу. – Вниз посмотри, – говорит он, и я смотрю вниз.

Передо мною маленькая-маленькая девочка. Лет пяти. У меня глаза на лоб лезут от удивления.

Присаживаюсь на корточки, чтобы ее лучше рассмотреть. Длинные русые волосы, большие карие глаза. Она улыбается мне, демонстрируя отсутствие двух нижних зубов.

– Привет! – говорит она голосом нежным, как флейта. – А я тебя знаю. Я тебя у себя в голове видела! И рада, что тебя наконец нашли. Они все искали старую уродливую леди, а ты вовсе не урод!

– Э-гм… спасибо, – говорю я, и Николас смеется.

– Веда, теперь, когда Элизабет здесь, нам нужно узнать, что она должна сделать. – Очень аккуратный выбор слов. Никакого намека на то, что я должна для него что-то найти. – Ты можешь нам сказать?

Веда кивает.

В комнате стоит широкая кровать, отодвинутая в угол, рядом с ней столик, накрытый чистой белой скатертью. На ней – гадальное зеркало, обставленное шестеркой мигающих свечей. Причудливо изукрашенная серебряная оправа потускнела и почернела, но стекло чистое: глубокое, черное, бесконечное.

Николас извлекает из складок плаща пять круглых плоских предметов, ставит по одному на каждый угол стола, а последний – перед зеркалом. На каждом камешке вырезан свой символ, судя по их виду – руны. Затем он ставит на стол песочные часы.

– Ты готова? – спрашивает он Веду.

– Да, – говорит она, вскакивая в кресло.

– Элизабет! – поворачивается ко мне Николас. – Отойди, пожалуйста. Нельзя, чтобы на зеркало Веды ложились какие-либо тени.

Я отхожу к дальней стене спальни, к окну. Николас ставит рядом с Ведой стул, и Эвис протягивает ему свиток пергамента и перо.

– Тишина должна быть абсолютной, – говорит мне Николас. – Что бы ты ни услышала, храни молчание. Это понятно?

– Да, – отвечаю я с некоторым стеснением в груди.

Николас прокашливается и начинает проговаривать что-то вроде стихотворения. Повторяет его снова и снова, тихо и монотонно, и я, хотя в комнате холодно, чувствую медленно растущее тепло и странное умиротворение. На Веду стихотворение производит тот же эффект. Головка наклоняется вперед, едва не падая на стол. Так она сидит с минуту, и я начинаю думать, не заснула ли она. Но тут девочка вскидывает голову, глаза ее широко открыты и смотрят в зеркало.

– Скажи свое имя, – просит ее Николас.

– Веда, – отвечает она глубоким голосом.

– Сколько тебе лет?

– Пять.

– Что ты мне сказала в прошлый раз, когда я был здесь?

Гляди за предел, на того ты, кто был ослеплен.

Найдет лишь она то, что ты был искать обречен,

Предательства жертва, к скитаниям присуждена,

Элизабет Грей, что должна была быть сожжена.[1]

Я не выдерживаю и тихо ахаю. Но Николас поворачивается ко мне, приложив палец к губам, потом переворачивает песочные часы. Я смотрю, как перетекает вниз тонкая струйка песка.

– Что она должна найти?

Молчание.

– Ты можешь нам сказать, где это?

Молчание.

– Сколько времени у нас есть? – настаивает Николас.

Перо повисло над бумагой, но он еще ничего не записал. Песок высыпался на четверть. Я готова уже счесть всю сцену шуткой, как вдруг девочка говорит:

На камне смертельные руны – прощальный свой вздох

Отдашь им, и зимнею ночью, последней из трех,

В зеленое спустишься ты – стража смерти найти.

К тринадцатой он лишь способен тебя привести.

Я не вижу во всем этом ни капли смысла, но Николас, сгорбившись над столом, кивает и яростно пишет. В комнате тихо, лишь слышно, как скребет перо по пергаменту.

Тот станет опорой, чьи верны и ухо и глаз,

Поскольку реальность умеет обманывать нас.

Кто предан тремя, кто обязан еще четверым,

Кто двух потерял, тем последний усердно храним.

Николас при этих словах слегка сдвигает брови, но продолжает записывать. Веда говорит:

Свой круг замыкая, сгущается вечная тьма.

Сжимаются путы, что могут и рвать и вязать.

Кто цифрой отмечен незримого миру клейма, —

Возможно лишь той магистерий священный отдать.

Николас удивленно вскидывает голову, смотрит на меня. Я почти сразу понимаю, что случилось. Цифра незримого миру клейма – стигма. Веда только что назвала меня ищейкой. Как я и ожидала.

Первое инстинктивное побуждение у меня – выпрыгнуть в окно и рвать когти. Но куда? Приходится сдержать порыв, стоять тихо и быть готовой к тому, что последует дальше.

Горстка песчинок пересыпается в нижнюю половину часов, и Веда падает головой на стол. Николас берет ее за плечи и осторожно прислоняет к спинке кресла. Через секунду она шевелится, глаза медленно сосредотачиваются. Она смотрит на Николаса:

– Ну как я?

– Отлично, – ласково улыбается ей Николас. – А теперь пойди к Файфер, хорошо? Она ждет, и у нее для тебя подарок.

Сияющая Веда спрыгивает с кресла и бросается в соседнюю комнату. Николас смотрит на Эвис:

– Не возражаешь, если я недолго поговорю с Элизабет с глазу на глаз?

Та кивает и выходит. Я замечаю, что она старается на меня не смотреть. Дверь тихо закрывается, Николас откидывается в кресле, сводит руки вместе, подносит кончики пальцев к губам, рассматривая меня. Взгляд его тяжел: ни капли тепла или доброты, что были раньше.

– Ты – ищейка, – прерывает он молчание.

Я не отвечаю. Сердце бьется в горле, и ладони влажные. Украдкой вытираю их о штаны, надеясь, что он не заметит.

– Никогда бы не подумал, – продолжает он. – Ты совершенно не выглядишь ею. Впрочем, так, наверное, и должно быть. – Он снова замолкает. – Во Флите ты хотела меня убить?

Я все еще не отвечаю. Осматриваю комнату в поисках оружия самозащиты. Подсвечники, камни на столе. Зеркало, его можно разбить, осколки использовать как лезвия…

– Надо нам побеседовать, – говорит он, встает и выдвигает стул. – Садись.

Я не двигаюсь с места.

– Садись, – повторяет он. – Я тебя не трону.

После некоторого колебания я все же подхожу к стулу. Но не выпускаю из поля зрения Николаса, ожидая его действий. А он просто садится и снова рассматривает меня.

– Я думал, ты ведьма, колдунья. Необученная колдунья. Я думал, поэтому ты собирала травы, поэтому и выжила в тюрьме. Джон сказал, что ты должна была умереть.

– Я слышала.

– Тебя защитила стигма?

– Нет. Она защищает от ран, не от болезней. Придает мне сил, я могу держаться дольше многих. Но если бы ты меня не нашел, а Джон не вылечил, я бы умерла.

На это Николас не отвечает. Может, он и хотел бы, чтобы я умерла – одной ищейкой меньше. Но плевать на его хотелки: если желает оставаться в живых, ему я нужна буду живая. Как и он мне.

– Джон говорил, что ты проклят. И умираешь.

Я не даю себе труда выражаться тактичнее. Николас хмыкает – то ли из-за моей бесцеремонности, то ли из-за беспечности Джона, – но я продолжаю:

– Веда сказала, ты ищешь что-то, что могу найти только я. Ты ищешь колдуна? Тебе нужно, чтобы я нашла колдуна, который тебя проклял, и убила его?

– Это не колдун, – отвечает он. – Это скрижаль проклятия.

Моя очередь удивиться:

– Скрижаль проклятия?

– Да. Ты знаешь, что это такое?

Я киваю. Случалось мне видеть скрижали проклятия. Идея очень проста: вытравить проклятие на плоском куске камня, свинца или бронзы, потом выбросить куда-нибудь, где его никогда не найдут. Обычно колдуны для таких целей пользуются колодцами, озерами и реками. Но хотя идея и простая, воплотить в жизнь ее непросто. Чтобы создать проклятие, нужен определенный материал, соответствующее стило, правильные руны. Если ошибешься хоть в чем-то, оно не подействует.

Как правило, так и бывает.

Те скрижали, которые видела я, всегда были незавершенными, брошенными на полпути. Но если все сделать правильно, то это – одно из самых действенных средств, чтобы убить человека. Единственный способ снять проклятие – найти и уничтожить скрижаль. Что почти невозможно.

– Допустим, ты ищешь скрижаль проклятия, – говорю я, – но для этого опять же потребуется сперва найти колдуна. Того, который ее проклял, или который ее спрятал. Кого-то из твоих врагов, насколько я понимаю. – Николас приподнимает бровь, но я продолжаю: – Я найду его, уговорю его сказать мне, где она, и уничтожу. На самом деле не так уж трудно.

– Ты очень в себе уверена, – говорит он.

– Я хорошо умею искать.

– Возможно, уверенности у тебя поубавилось бы, если бы ты знала, что эта скрижаль проклятия – Тринадцатая Скрижаль.

– Что? – У меня отваливается челюсть. – Это же невозможно! Тринадцатая Скрижаль потеряна бог знает когда. Будь ты ею проклят, тебя бы уже не было в живых. Никто против скрижали проклятия столько не продержится.

– Тринадцатая Скрижаль пропала два года назад, – отвечает Николас. – Симптомы болезни у меня стали проявляться примерно в то же время и с тех пор лишь развиваются. И я постоянно думал, что болен. Даже не подозревал, что проклят, пока Веда не сказала мне пару месяцев тому назад.

– Но зачем? – не понимаю я. – Это же куча мороки. Украсть скрижаль в Рэйвенскорте, вытащить наружу, потом еще голову ломать, куда ее деть…

– Да. Было бы куда проще создать традиционную скрижаль проклятия, хотя для проклятия такого масштаба она все равно должна быть очень большой.

Он прав. Если хочешь убить чью-то собаку или сделать так, чтобы у твоего соседа все волосы на голове повылезли, можно взять маленькую пластинку. Но чем серьезнее проклятие, чем оно сложнее, тем больше должна быть скрижаль.

– Но помимо этого я подозреваю, что Тринадцатая Скрижаль была выбрана в качестве символа, – продолжает Николас. – Проклясть колдуна с помощью той самой скрижали, на которой написан эдикт против колдовства? Как, должно быть, веселился тот, кто накладывал проклятие.

– Ты знаешь, кто это? – спрашиваю я. – Наверняка у тебя есть подозрение. Тех, кто способен наложить подобное проклятие, наверняка можно по пальцам пересчитать.

Николас смотрит на меня, и взгляд его снова становится стальным.

– Насколько мне известно, единственная ведьма, которая могла создать проклятие подобной сложности, была схвачена, осуждена и сожжена на костре.

Какое-то чувство заполняет меня целиком. Страх? Стыд? Вина? Не знаю. В любом случае внутри у меня все сжимается, щеки начинают гореть. Я знала, что рано или поздно дело дойдет до таких вот предъяв, но понятия не имела, что они так подействуют. И мне это не нравится.

– Я делала свою работу. – Мой ответный взгляд не уступает его взгляду в твердости. – Работу, которую дал мне король: следить за соблюдением законов королевства. Принятых не без уважительных причин. – Я указываю на него рукой: – Как ты сам ясно видишь.

– Забавно, что ты же и защищаешь эти законы, – говорит Николас. – Учитывая, что сама стала их жертвой. Как ты сама ясно видишь.

Он издевательски копирует мой жест.

Гнев пронзает меня насквозь, мгновенно и яростно.

– Меня бы здесь не было, если бы не ты!

– И правда, не было бы.

– Это из-за тебя суд надо мной не состоялся, – продолжаю я. – Это из-за тебя мне не оказали снисхождения. Это из-за тебя я сейчас самая разыскиваемая преступница во всей Энглии!

– Ирония судьбы.

– Я хотя бы делала это для страны! – рычу я. – А ты – для себя самого.

– Нет, Элизабет, никакая ты не патриотка. И ты ни себе, ни мне не делаешь лучше, когда себя так называешь.

– Ты, что ли, патриот? Так ты себя называешь?

– Я называю себя реформистом.

– То есть нарушителем законов?

– Я не стремлюсь нарушать законы. Я желаю лишь изменить их. Иначе говоря, склоняюсь к справедливости. Терпимости. Для всех, на какой бы стороне они ни стояли.

Я мотаю головой:

– Это невозможно.

Николас поводит рукой в воздухе, и свечи резко гаснут.

– Маловероятно, – говорит он, снова поводит рукой, и они вновь загораются. – Но не невозможно.

Мы смотрим друг на друга через стол.

– Давай я скажу прямо, – говорю я. – Есть колдун, которого прокляли. Ему нужна ищейка – найти скрижаль, проклятую другим колдуном, чтобы колдун, которого прокляли, мог избавить страну от законов, созданных, чтобы предотвратить самую возможность проклятия. – Мои губы расползаются в ухмылке. – Ирония судьбы. – У Николаса дергается угол рта. – Конечно, у меня есть кое-какие условия.

– Условия?

– При гарантии выполнения которых я буду искать твою скрижаль.

– А! – Николас поднимает палец. – Я тебя не просил.

Я внутренне закатываю глаза. Эти старые колдуны держатся своих обычаев. Наверное, хочет, чтобы я подписала свиток договора изукрашенным жемчугом и самоцветами пером перед лицом свидетелей в мантиях.

– К чему такие церемонии? – спрашиваю я. – Достаточно просто попросить.

– Боюсь, что не так это просто.

Я закатываю глаза уже в буквальном смысле.

– Если я попрошу тебя помочь мне, тем самым я приглашу ищейку в свой дом, к людям, которые мне дороги. Подвергну их опасности. В данный момент это уже свершилось. Но продолжаться так не может.

Этого я не ожидала.

– Уж лучше я умру, чем буду и дальше рисковать ими ради себя. – Николас сдвигается вместе со стулом назад и встает. – Боюсь, что на этом наши пути расходятся.

– Ты что, серьезно? – спрашиваю я. – Не хочешь, чтобы я нашла твою скрижаль, потому что я – ищейка? Да ведь только благодаря этому я и могу ее найти! – Я качаю головой. – Ты ведь не думал всерьез, что ее способна отыскать необученная ведьма?

Николас приподнимает бровь:

– Почему ты так рвешься мне помочь?

Я пожимаю плечами:

– В основном ради собственной шкуры.

– Деньги, насколько я понимаю.

– Для начала. В достаточном количестве, чтобы уехать из страны и какое-то время прожить на них. И гарантию неприкосновенности.

Пауза.

– И?

– И что «и»? Вот и все. Твоя жизнь в обмен на мою. Честная сделка.

Николас не отвечает. Он все еще стоит, разглядывая лежащий на столе пергамент – пророчество Веды, записанное его аккуратным почерком. Я в нем ничего не понимаю на самом-то деле, но могу разглядеть слова «смерть», «тьма», «жертва», «страж», «предательство». «Прощальный вздох». И меня на какой-то миг пробирает страх. Все эти слова про него – или про меня?

– Я им ничего плохого не сделаю, – отвечаю я. – Они меня вообще не интересуют. – Хотя это не совсем правда. Джордж мне, в общем, нравится, Питер – хороший дядька. Без Файфер я вполне готова обойтись, но она не стоит того, чтобы ее убивать. А Джон мне жизнь спас. Мысль о нанесении ему вреда мне не нравится больше, чем хотелось бы признавать. – Или Веда сказала, что я для них опасна?

– Нет, – отвечает Николас. – Она такого не говорила. На самом деле из ее слов можно было сделать противоположный вывод. Что ты… – Он прерывает речь, водя пальцем по словам Веды, уйдя в свои мысли. – Но даже учитывая все это, гарантии нет. А риск…

– Превращается в уверенность, – перебиваю я. – Откажешься от моей помощи – умрешь. И тогда Блэквелл их найдет. И они тоже умрут.

Николас смотрит на меня хмуро, но это правда, и мы оба это знаем.

– Блэквелл всегда учил нас помнить о более крупной игре. И более масштабной победе. Это хороший совет, тебе бы следовало тоже его запомнить.

Он смотрит на меня и трясет головой так, будто не может до конца осознать мои слова или просто не понимает, как ему поступить.

– Как ты во все это влипла?

Тот же вопрос задавал мне Джордж. И я даю Николасу тот же ответ: рассказываю правду. Теперь нет смысла ее скрывать.

Начинаю с чумы, когда Калеб нашел меня и привез в Рэйвенскорт. Рассказываю, как работала на кухне, как Блэквелл позвал Калеба в ищейки. Как я пошла с ним. Все рассказываю о своем обучении – а это такая тема, на которую я не говорю никогда.

– Обучали нас год, – говорю я. – И надо было проходить кое-какие испытания. Не прошел – дальше не двинешься.

– А какие именно испытания?

– В основном бои. Фехтование, бой на ножах, бой без оружия. Сперва-то они были более или менее нормальными – змеи, скорпионы, аисты…

– Ты дралась с аистом?

– Да. Он был семи футов ростом, с красными горящими глазами и стальным клювом. Скорпион же был футов двенадцати, с жала капал яд, который убивал при попадании на кожу. Со змеей было интересно: обрежешь голову, вырастают две новые.

– И эти звери, ты говоришь, были «в общем, обыкновенные»?

– Их хотя бы можно было узнать. А потом пошли твари, которых я назвать затрудняюсь. Например, вроде огромных грызунов, но с шестью ногами и головой как у крокодила. Или рептилия с крыльями и металлическими перьями, которые отлетали от тела и могли тебя проткнуть насквозь. Или что-то, полное сюрпризов: как начнешь его убивать, так оно тут же видоизменяется и не умирает, дрянь такая! Пытаешься ему глаз выбить – а оно превращается во что-то безглазое. Сам понимаешь.

– Начинаю понимать, – бурчит он себе под нос.

– Потом еще были испытания на выносливость. Например, провести ночь в доме, кишащем призраками.

Вот это мне совсем-совсем не понравилось. Я всю ночь лежала, свернувшись в клубок, в воздухе кружили зловонные морозные вихри, а призраки вокруг завывали гулкими голосами, выписывая на стенах послания кровью. А я лежала и думала, что ничего не может быть хуже этого испытания. Конечно, мне еще только предстояло узнать, как я не права.

– Был лабиринт живой изгороди, где требовалось найти выход. Стены его двигались, за тобой по пятам шли какие-то твари. Ни воды, ни еды нет, ничего нет. Я три дня оттуда выбиралась.

Единственный человек, который выбрался за меньшее время, чем я, был Калеб. Два с половиной дня.

– А что было бы, если бы выход найти не удалось? – спрашивает Николас.

Я не отвечаю. Как он сам думает, что было бы? Трех кандидатов в ищейки мы на этом испытании потеряли. Больше я их никогда не видела.

Некоторое время он молчит. Взгляд его перебегает от меня к пергаменту на столе, потом возвращается.

– Ну так как? – спрашиваю я. – Договорились?

Николас начинает отвечать, но его прерывает стук в дверь. Это Джордж.

– У нас проблемы, – говорит он.

Николас выходит мимо него в наружную комнату, мы с Джорджем следуем за ним. Я тут же вижу, что не так: Веда стоит посередине комнаты, вытянувшись в струнку, как стражник в карауле. Тельце застыло в напряжении, но голова болтается из стороны в сторону, глаза жутко вращаются в орбитах. К ней склонились Эвис и Файфер.

– Что случилось? – властно спрашивает Николас.

– Не знаю, – отвечает испуганная Файфер. – Мы сидели на полу, играли с куклой, что я ей принесла. И вдруг она вскочила и вот…

Николас склоняется к девочке. Он так высок, что ему приходится встать на четвереньки, чтобы видеть ее глаза.

– Веда? Ты меня слышишь?

Он трогает ладонью ее щеку, что-то говорит себе под нос. Ничего не меняется. Я делаю шаг, чтобы рассмотреть получше, но Николас останавливает меня взглядом и словом:

– Элизабет, не подходи.

При звуке моего имени Веда вскидывает голову, глаза перестают вращаться. Глядя прямо перед собой, она приоткрывает рот, и тихий голос звучит зловеще:

– Идут. Идут за ней. Они идут. Идут. – Девочка смотрит на меня. – Они здесь.

Глава пятнадцатая

Реакция следует незамедлительно. Файфер и Джордж бросаются к окну, отдергивают кружевные шторы. Веда разражается слезами, Джон хватает ее в охапку, другой рукой ловит за руку Эвис и тащит их в спальню. Николас подходит к стоящим у окна Файфер и Джорджу, и они напряженно всматриваются в темноту.

Вдали слышны мужские голоса: кричат, смеются, улюлюкают. Сперва тихие, с каждой секундой они все громче и громче. Между домами в деревне булавочными головками горят огоньки.

Факелы.

Подбегаю к окну, быстро начинаю считать. Два, шесть, десять, четырнадцать колышущихся световых точек. Четырнадцать. Испускаю тихий вздох облегчения: всего лишь королевская стража. Они всегда ходят патрулями по четырнадцать человек. Но что они здесь делают? Слишком уж это далеко от Апминстера.

И тут я вижу: загорается пятнадцатый факел. Его носитель выходит из-за деревенского дома на пустую улицу. Факел он держит над головой, и яркое пламя освещает его черты. Он слишком далеко, и голоса его я не слышу, но сомнений нет.

– Калеб! – шепчу я.

Николас поднимает руку, и тут же тесную комнату заполняет голос Калеба.

– Обыскать всю деревню! – рявкает он. – Все дома разносить по бревнышку, пока ее не найдут!

Я стою у окна, вцепившись пальцами в подоконник. По узкой, освещенной лампами улице идет Калеб и с ним остальные охотники на ведьм. Я вижу, как они выбивают двери одну за другой, врываются в дома. Слышу его угрозы, его требования, испуганные крики жителей домов. Слышу в его голосе гнев, когда он снова и снова выкрикивает мое имя. Я знаю, что все это игра, спектакль, устроенный им для других ищеек. Мне нет причин пугаться.

Но отчаянно колотящееся сердце со мной не согласно. Я поворачиваюсь к Николасу:

– Ты говорил, они нас не найдут.

Николас смотрит на меня, но не отвечает.

– Ну? – спрашиваю я.

– Захлопни пасть! – шипит Файфер. – Кто ты такая, чтобы его допрашивать?

– Ты меня не учи, что делать! – огрызаюсь я. – Кого хочу, того и буду допрашивать!

– Замолкли обе, – велит Николас. – Они идут сюда.

Я поворачиваюсь к окну. Ищейки идут к дому Веды. Калеб впереди, за ним выстроились Маркус, Лайнус и прочие. И показывают на хижину.

– Они знают, – шепчет Джордж.

И он прав. Может быть, выпытали наше местоположение у кого-то из деревенских или сами догадались. Так или иначе, а направляются они прямо к нам. Иллюзия работает как занавес: пока они вне ее, они ее не видят. Но если каким-то образом прорвутся, увидят дом.

И нас тоже увидят.

Комната взрывается беззвучным движением. Николас, отвернувшись от окна, показывает на стол в углу. Файфер и Джордж бросаются к столу, берутся за него и аккуратно сдвигают в сторону. В полу под ним – крышка люка. Джордж хватает ее, дергает, и с треском и взметнувшимся клубом пыли открывается узкая лестница, спускающаяся в темноту. Из спальни появляется Джон, держащий на руках Веду, Эвис следует за ним по пятам. Один за другим они спускаются в люк. Я поворачиваюсь к окну. Калеб так близко, что я вижу его лицо: синие глаза прищурены, на лбу морщины. Интересно, о чем он думает? Боится ли того, что произойдет, если он найдет меня? И что будет, если нет?

– Элизабет! – Я вздрагиваю от тихого шепота Джона, защекотавшего мое ухо. – Надо уходить.

В коттедже не осталось никого, кроме Николаса и Файфер. Они стоят у окна, бормоча какие-то заклинания. Калеб и его спутники теперь двигаются трудно и вязко, будто преодолевают водный поток.

Джон берет меня за локоть и направляет к дверце в полу, вниз по узкой деревянной лестнице. Я иду охотно, но, дойдя до дна, начинаю слегка упираться. Я в подземном ходе. Очень тесном: шесть футов в высоту, три в ширину, вырыт полностью в земле. Ощущение, будто стою в могиле.

Выдергиваю руку, которую держит Джон, и бросаюсь к лестнице. Успеваю подскочить к нижней ступеньке, но Николас и Файфер закрывают надо мной дверь и задвигают засов. Я в темноте, в сыром запахе земли и гниения.

Тут же я переношусь к последнему дню обучения на ищейку. День, когда мне полагалось умереть, но каким-то чудом я выжила.

Опустившись на землю, спрятав лицо в коленях, я пытаюсь прервать воспоминания.

Это было последнее испытание, последняя наша задача. В случае успеха мы – восемнадцать человек, дошедших до этого этапа, – получим свои стигмы и станем элитой королевской стражи: ищейками, охотниками на ведьм.

Никто из нас не знал, что нас ждет на сей раз, с чем придется драться. Фрэнсис Калпеппер думал, что это будут ведьмы. Маркус Денни надеялся, что демоны. Лайнус Трю готовился к драке со всеми нами. И только Калеб думал, что грядет что-то более жуткое. Я видела выражение его лица, когда Блэквелл произнес финальную речь, в которой едва намекнул на предстоящее.

– Каждый из вас будет драться с тем, чего больше всего боится, – сказал он. – Чтобы успешно охотиться на ведьм, нужно научиться смотреть в глаза своему самому большому страху – и смирять его. И тогда – и только тогда – вы поймете, что самый главный ваш враг не тот, с кем вы деретесь, а то, чего боитесь.

Калеб не выказал никаких эмоций – почти никаких. Только я знала его настолько, чтобы увидеть, как он сжал губы, как выпятил челюсть, и понять, что это значит: он боялся. А если боялся Калеб, то у меня была причина бояться вдвойне.

На испытание меня вел Гилдфорд, один из стражников Блэквелла. Я не могла говорить, едва могла дышать, страшась того, что ждало меня. Мой самый большой страх. Что же это может быть?

– Мы пришли, – прервал молчание голос Гилдфорда.

Мы стояли на краю леса, вокруг – умирающие деревья, под ногами хрустели сухие листья, где-то журчал ручей. В сумеречном предрассветном мраке все казалось еще более зловещим.

Наклонившись, Гилдфорд взялся за утопленное в земле здоровенное медное кольцо. Оно было прикреплено к узкой деревянной дверце в лесной подстилке. Дернул раз, другой, и на третий нам открылась узкая деревянная лестница. Внизу оказалась еще одна дверца, такая же щелястая и гнилая, как лестница. Ручки на ней не было, только в беспорядке торчали редкие шляпки гвоздей, да еще покрывала ржавчина, похожая на кровь.

Я двинулась вниз, считая ступени. Две. Четыре. Шесть. Дойдя до дна, положила руки на дверцу, оглянувшись на Гилдфорда. Он кивнул.

Дверь скрипнула от толчка, завизжали недовольно заржавелые петли. На той стороне ничего не было видно, но присутствовал запах: острый, едкий, гнилостный. Закрыв голову рукавом, я двинулась в проем. И вошла наполовину, когда прозвучал голос Гилдфорда:

– Пока будешь там сидеть, постарайся не забывать, с чем дерешься.

Я на миг приостановилась и затем осторожно двинулась внутрь. Дверь сама захлопнулась тяжело и быстро, будто почуяла мои колебания, будто знала, что я могу попытаться сбежать.

Тьма опустилась на меня саваном. Я осторожно, ощупью шагнула вперед, и еще раз, держа перед собой руки с вытянутыми ладонями. Коснулась чего-то мягкого, осыпающегося. Земля. Я пощупала вокруг, сверху, снизу. Всюду земля. Где я? Погреб? Подземный ход? Я осторожно двинулась обратно к лестнице, но внезапно и необъяснимо мир перевернулся вверх дном.

Меня бросило вперед, я тяжело упала на живот. И когда переваливалась на спину, отплевываясь от земли, увидела это: очертания двери высоко надо мной, очерченные солнцем, только что выползшим из-за горизонта. И уже не было гнилой, кроваво-ржавой деревянной двери без ручки – лишь каменная плита.

Я была в гробнице.

Кое-как поднялась на ноги, и тут мне на голову посыпались комья земли. Я заорала. Да, это была магия, я знала – Блэквелл использовал ее в прошлых испытаниях. Но на сей раз что-то пошло не так. Ошибка, это не может не быть ошибкой, не мог он засунуть меня в гробницу! Блэквелл не стал бы хоронить меня заживо.

Я всхлипывала, пыталась выбраться. Но сыплющаяся сверху земля расступалась под ногой, как трясина, стены осыпались, не давая опоры. И каждый раз, когда я пыталась вылезти, земляной поток был быстрее и сильнее. Путь к спасению наверняка существовал, я знала, что он есть. Просто я его не видела.

У меня в голове прозвучал голос Блэквелла:

Твой величайший враг – не тот, с кем ты сражаешься, а то, чего боишься.

Чего же я боялась? Падающей земли, что уже доставала мне до пояса? Магии, превратившей обычный погреб в гробницу? Я не знала. Но если не соображу быстро, то умру. От этой мысли я застыла. И пока земля кружилась, лупила по губам и векам, я стояла, замороженная страхом, и думала о том, что умру здесь, вот так. Одна, навеки одна.

Я вспомнила мать. Колыбельную, которую она мне пела, когда я была маленькая. Когда боялась грозы и придуманных чудовищ под кроватью, а не гробниц, магии и смерти. Против них – что пользы от колыбельной? Но ничего другого у меня не было. Я закрыла глаза и запела:

Сон и мир все укрывают в долгую ночь,

Ангелы ко мне слетают в долгую ночь,

Горы спят и долы дремлют, час покоя мир объемлет,

Стережет любовно землю в долгую ночь.

Земля продолжала сыпаться, она поднялась выше рта, я встала на цыпочки, смахивая горькие комья с губ, и продолжала петь.

Лишь луна на стражу встала в долгую ночь,

Сном окутан мир усталый в долгую ночь,

Нежно веет дух забвенья, дарит дивные виденья,

Свежесть, умиротворенье в долгую ночь.

Наконец поток земли стал спадать, потом прекратился. Но я не решалась перестать петь.

Мысль моя к тебе несется в долгую ночь.

И к тебе лишь сердце рвется в долгую ночь.

Пусть судьба сулит разлуку, не навеки эта мука,

В том надежда мне порукой в долгую ночь.

Земля начала стекать с меня, по плечам, по спине, по ногам. Я оседала вместе с нею, ниже и ниже, пока не остался только голый земляной пол и я, свернувшаяся на нем в клубок.

Когда Гилдфорд наконец пришел за мной, ему пришлось привести еще одного стража, чтобы меня вытащить.

Пока он нес меня на руках, я так и лежала, свернувшись в тугой шар. Руками закрыв уши, зажмурив накрепко глаза, продолжала петь. В долгую ночь. Снова и снова, не могла остановиться; мне удалось уйти очень, очень далеко от страха и не хотелось возвращаться.

Чьи-то пальцы обхватывают мои запястья, осторожно пытаются отнять руки от головы, но я вырываюсь. Слышу голоса. Они доносятся издалека. Крепче прижимаю руки к ушам, чтобы от них отгородиться. Чтобы ничего не было слышно, кроме песни.

Рука обхватывает меня за спину, другая ложится под колени. Меня поднимают и несут. Это нелегко, наверное, – держать свернувшуюся в шар меня, громоздкий, мертвый груз. Но стражник силен. Я зарываюсь головой в его мундир, благодарно вдыхая что-то иное, кроме запаха земли и гниения. Он пахнет хорошо – чистотой, как лаванда. Теплом, уютом, как пряность. Припадаю к его плечу, жадно вдыхаю.

Я все еще пою, но голос упал до шепота. Уж очень я устала. Трусь щекой о мягкое полотно его рубашки; мне хочется, чтобы это была подушка. Он прижимает меня к себе теснее.

Наконец-то, наконец-то я вне опасности.

Глава шестнадцатая

Лозы. Первое, что я вижу, проснувшись, – лозы. Они лезут через забор и спускаются по стенкам, их контуры не вполне отчетливы в полумраке помещения. Я хмурюсь: в моей комнате у Блэквелла лозы не растут. Промаргиваюсь, еще раз – и на меня лавиной обрушивается воспоминание: Веда. Пророчество. Испытание, сырая земля, тьма.

Делаю глубокий вдох и отшвыриваю воспоминания, насколько это мне удается. Не вполне удачно: они всегда со мной, таятся в уголке сознания, как кошка в темноте, выжидая момент для прыжка.

Калеб велел бы подумать о чем-нибудь приятном, вспомнить хорошее. Но у меня все воспоминания о нем. И в эти минуты мысли о нем ничего приятного не сулят.

И наводят на мысли о Блэквелле. О его решимости меня найти, о том, что пустил по моему следу Калеба. О том, что я не знаю, что произойдет, если меня найдут.

Николас, похоже, не меньше моего удивлен, что Калеб нас нашел. Но как бы там ни было, а это еще одно доказательство, что ему нужна моя помощь. А мне – его. Одна, безоружная, без возможности покинуть страну, я точно попадусь. Один раз я сбежала от костра – вряд ли мне повезет снова.

Что-то шуршит возле ног, и я понимаю, что Джордж, наверное, здесь. Снова. Но на сей раз я не против: возможно, поможет уговорить Николаса позволить мне остаться.

Сбросив одеяло, я резко сажусь, на кончике языка уже вертится убедительный аргумент «за». Но это не Джордж. На стуле в изножье кровати сидит Джон и крепко спит. Голову с подложенной под нее рукой он уронил поперек матраса, пальцы сжимаются и разжимаются, теребя одеяло, будто пытаются что-то схватить. Вот этот шорох я и слышала. Рядом с его рукой – раскрытая книга, страницами вниз. Что он тут делает?

Ну конечно же!

Это вовсе не стражник меня нес, а Джон. У меня екает сердце, когда я соображаю, что это у него на руках я свернулась в клубок. Чувствовала запах его рубашки, в его плечо ткнулась головой, а потом заснула. Это он, значит, принес меня сюда и по какой-то причине решил остаться. Зачем? После всех разговоров Николаса об исходящей от меня опасности зачем бы он позволил своему знахарю – или Питер своему сыну – оставаться со мной в одной комнате? Наедине.

Вылезаю из кровати – Джон даже не шевельнулся – и иду к окну, отдергиваю занавеску. Уже почти утро, солнце разбросало поперек горизонта розовые и сливочные мазки. Я думаю, не решил ли Николас отложить вопрос обо мне на сегодня, но это все равно не объясняет присутствие Джона. Или почему он дал мне провести ночь в теплой комнате и уютной постели, вместо того чтобы связать, бросить в погреб и велеть Гастингсу попытать меня как следует. Я бы именно так и поступила.

Разве что Николас им про меня не сказал. Разве что, увидев Калеба и охотников, ищущих меня, изменил свое мнение. Понял, что если он умрет, Блэквелл возьмется за его соратников. И единственный способ это предотвратить – нанять меня для поиска этой чертовой скрижали.

Может быть, моя судьба еще не предрешена?

Отворачиваюсь от окна и направляюсь к двери. Мне не терпится найти Николаса и начать строить планы.

И останавливаюсь.

Даже если я нужна Николасу, чтобы найти скрижаль, слишком уж сговорчивой мне быть не подобает. Мне от него тоже кое-что нужно, и продаваться задешево я не желаю. Ночные события показали, что сбежать от Блэквелла будет труднее, чем я думала. Недостаточно просто уйти в изгнание. Придется постоянно двигаться, опережая его хотя бы на шаг. Ни остановиться, ни отдохнуть не получится – если я хочу жить.

У нас обоих жизнь поставлена на карту, только вот Николас куда охотнее меня готов ею пожертвовать.

Заползаю обратно в кровать, стараясь не разбудить Джона. Он все еще спит здоровым сном, растянувшись поперек матраса. Должно быть, целительство его измотало; не знаю. В любом случае он слишком молодо выглядит для знахаря. Похоже, что ему около девятнадцати, хотя очень уж у него мальчишеский вид. Возможно, это потому, что он всегда такой помятый. Вот как сейчас – белая рубашка вся в складках, слишком сильно расстегнута сверху, рукава закатаны выше локтей. И до сих пор не нашел времени, чтобы побриться. И волосы растрепаны. Совершенно неукрощенные, мягкие темные кудри торчат отовсюду, падают на лоб, лезут в глаза. Уже полгода, похоже, как он постричься забывает.

Калебу тоже всегда приходилось напоминать, чтобы постригся. Не знаю я, почему так выходит, но если поблизости нет девушки, чтобы вовремя напомнить, парни начисто забывают даже простейшие вещи. Например, постричься. Или побриться. Или, черт бы их побрал, переодеться в чистое. Я так понимаю, что у Джона нет никого, кто мог бы напомнить ему об этом.

Во сне он скользит рукой по матрасу, и я замечаю на внутренней стороне предплечья татуировку. Черный круг примерно два дюйма в поперечнике, а внутри крест: солнечное колесо. Круг изображает жизнь, крест – триумф ее над смертью. Я кончиком пальца прослеживаю контуры татуировки на простыне. Смотрю, как линии впечатываются в нее, потом исчезают. Провожу снова и снова. Потом перехожу к контурам лоз на потолке. У них листья в форме сердечек, петли стеблей вьются и стелются по стене. Я так ими поглощена, что, когда палец Джона касается моего, ахаю от неожиданности. Не заметила, как он проснулся.

– Привет! – смотрит он на меня полуоткрытым глазом.

– Привет.

– Как ты? – спрашивает спокойный низкий голос. Я пожимаю плечами:

– Отлично.

Он моргает, но не отводит взгляд. Наверное, желает объяснений, что случилось ночью. Почему я так глупо свалилась, почему меня пришлось нести… от последней мысли щеки сразу горят.

– Не люблю замкнутых пространств, – говорю я наконец. – Детские переживания.

В любом случае это правда.

Он приподнимается на локте.

– Можно не объяснять. Я просто проверял, как ты.

– Ну хорошо, – говорю я. – Спасибо, что принес меня. И… извини, наверное.

Снова наклоняю голову – скрыть пылающее лицо.

– В извинениях тоже нужды нет. Не каждый день удается нести девушку через пятьдесят миль подземных ходов.

Голос у него серьезный. Но когда я поднимаю глаза, вижу, что он улыбается.

– Не может быть, чтобы настолько далеко.

– Может. Да ты к тому же еще и тяжелая, – продолжает он. – Сама знаешь. Как мешок с перьями.

Я мотаю головой, но чувствую, как начинаю улыбаться. Джон выпрямляется на стуле, приглаживает волосы пятерней.

– Это мне бы следовало извиниться, – говорит он. – Я не собирался тут оставаться, тем более на всю ночь. Ждал, пока вернется Джордж, начал читать книжку и, – он показывает рукой на книгу, – заснул.

Я смотрю на обложку. «Praxis Philosophica: алхимические формулы трансформации».

– С чего бы это? – недоумеваю я.

Он смеется:

– Не знаю, почему он не вернулся. Наверное, надо это выяснить.

Он встает, и в этот момент в дверь стучат. Это Джордж. Он входит. Обычно беззаботное его лицо выглядит мрачно-серьезным.

– Как раз собирался идти тебя искать, – говорит Джон. – Что случилось?

Джордж указывает на меня кивком:

– Николасу нужна она. – У меня от волнения пробегают мурашки по спине. – И ты тоже. Скверно себя чувствует, ночь его измотала.

Джон бормочет какое-то проклятие.

– Иду. Отведешь ее?

Джордж кивает, и они идут к двери.

– Пойдем, когда будешь готова, – говорит он.

Я в той же одежде, что в прошлую ночь: темно-зеленые штаны, белая рубашка. Бархатный плащ на спинке стула Джона, сапоги под ним. Я их натягиваю, приглаживаю руками спутанные волосы, пощипываю щеки, чтобы не выглядеть чересчур бледной. Только что я думала, что Николас не выбросит меня из дому, что мне представится новая возможность. Но уверенность в этом постепенно тает.

Джордж ждет меня за дверью. Он коротко кивает и, не произнося ни слова, пускается по коридору в сторону, противоположную лестнице.

– Что случилось?

Я стараюсь угнаться за ним.

Молчание.

– Он обо мне все знает. Веда ему сказала. Ты в курсе?

Джордж по-прежнему не отвечает. Мы идем по коридору, доходим до двустворчатой двери.

– Джордж, что происходит?

– Это не я должен тебе объяснять. Но ты очень скоро узнаешь.

Он быстро, отрывисто стучит в дверь. Мое сердце бьется быстрее, чем нужно, ладони вспотели. Вытираю их о штаны.

– Как он?

– Проклят, – коротко отвечает Джордж, потом открывает дверь. За ней – громадная спальня. Там темно, и сперва ничего не видно. Когда же глаза привыкают, я вижу Николаса в кресле рядом с камином, над ним склонился Джон, тихо говоря ему о чем-то. Николас настолько слаб с виду и хрупок, что страшно, и даже отсюда мне видно, что его трясет. Я чувствую какое-то стеснение в груди.

– Войди, пожалуйста, – говорит он.

Голос у него хриплый, дрожащий. Джордж отступает в сторону, пропуская меня. Джон выпрямляется и идет к двери. Передо мной останавливается.

– Он желает говорить с тобой наедине, – произносит он вполголоса. – Это важно, я знаю, но постарайся не сильно его утомлять, ладно?

Они с Джорджем выходят, дверь с тихим стуком закрывается. Николас манит меня рукой, указывая на кресло напротив своего.

– Проходи. Садись.

Я иду через огромную спальню. Она вся убрана оттенками красного: красный ковер, красные стены, красные покрывала на кровати. И даже свечи красные – их огни ритмично подмигивают со стен. Такое ощущение, будто я внутри бьющегося сердца.

Устраиваюсь в кресле. Сидящий рядом Николас выглядит еще хуже, чем накануне. Кожа посерела, седина гуще, чем вчера вечером, и даже темные глаза кажутся серыми. Секунду он просто смотрит на меня.

– Хотел бы потолковать с тобой о событиях этой ночи, – говорит он наконец.

– Годится. – Я перевожу дыхание. – Каких конкретно?

– Про появление Калеба и его спутников.

– Ты хочешь спросить, как они нас нашли?

Он кивает:

– Как они нас нашли, откуда узнали, что мы там. Они пришли не наугад, это не было случайностью. Они знали нужное место с точностью до деревни, знали время с точностью до часа. Как ты думаешь, откуда они знали?

– Понятия не имею, – отвечаю я. – Но создается такое впечатление, что Блэквелл знает все. Откуда – непонятно. Этому может быть и простое объяснение, вроде шпиона, и сложное, вроде магии.

– Сложное, вроде магии, – повторяет Николас. – Тебе не приходило в голову, как это странно: что инквизитор – точнее, бывший инквизитор, – человек, посвятивший жизнь искоренению магии и наказанию ее адептов, сам ее использует?

– Блэквелл не пользуется магией, – говорю я. – Он… использует практикующих ее – в тех случаях, когда это необходимо для его целей.

– Мне трудно увидеть разницу.

– Разница велика. Блэквеллу пришлось использовать магию, чтобы обучать нас. Закалять. Нам приходится изучать магию, чтобы знать, как с ней бороться. Иначе он не смог бы нас подготовить – это словно обучать солдат, не давая им оружия.

Я повторяю ответы Калеба на эти самые вопросы – да, время от времени я их задавала. Но Николас только качает головой.

– То, что ты описываешь, пережитое тобой, это не просто заклинания или обычные чары. Сила, необходимая для такого, могла бы соперничать с моей. Но отсутствие всяких моральных барьеров… такие твари…

– Блэквелл их называл гибридами. Калеб – химерами. Я их в шутку называла василисками – по названию одного блюда, которое когда-то готовила на кухне.

Он кивает:

– Но создавать живые существа, подобные этим, – не шутка. Это сложная магия, очень трудоемкая, осваиваемая в течение многих лет практики, проб и ошибок. Далеко не каждый способен на такое. Как он подчинил магию такой силы?

Я не могу не признать, что никогда не задумывалась, как именно Блэквелл все это проделывал. Тем более что он вряд ли стал бы отвечать на мои вопросы. Он все проворачивал втайне, за закрытыми дверями и ставнями. Например, того, кто ставил на меня стигму, я даже не видела. Хотя в то время меня это не интересовало.

– Калеб говорил, что он использовал кого-то из пойманных нами колдунов, – говорю я. – Их было много, тех, кого мы арестовывали, но на кострах я их не видела.

– Почему же он тебя преследует?

– В каком смысле? – отвечаю я вопросом. – Ты сам знаешь почему.

Он отмахивается от моей непонятливости:

– Почему он с таким жаром взялся разыскивать тебя? Я, например, куда более крупная дичь, чем шестнадцатилетняя девочка. Зачем он дал себе труд выдвигать против тебя такие страшные обвинения? Ты искренне веришь, что он считает тебя ведьмой? Шпионкой? Изменницей?

– Мне он сказал, что я – помеха.

– Возможно, он говорил правду. По крайней мере, как он эту правду понимает. Точнее, как она была предвидена.

– О чем ты?

– О скрижали.

Я морщу лоб:

– Хочешь сказать, Блэквелл велел арестовать меня, зная, что я могу найти эту скрижаль?

– Да.

Я мотаю головой:

– Не вижу, каким образом он мог об этом узнать.

– Не видишь? Ты сама сказала, что Блэквелл использовал магию по мере необходимости. Если так, не мог ли он воспользоваться услугами ясновидца?

Я мотаю головой, но он продолжает:

– Это объясняет, как он отыскал нас у Веды, как узнал, что ты там. Может быть, ты встречала ясновидца у него в покоях, но приняла за обычного слугу. Может быть, это был ребенок?

Я вспоминаю ту ночь, когда Ричард отвел меня к Блэквеллу, – и мальчишку, прошмыгнувшего по коридору. Лет пяти, ровесника Веды.

Подняв глаза, вижу, что Николас на меня смотрит. И утвердительно кивает.

– Ну, допустим, есть у него ясновидец, – говорю я. – Это ничего не значит.

Николас набирает воздуху, будто слова – вес, который ему необходимо поднять.

– Элизабет, я давно слежу за Блэквеллом. Я видел, как из герцога, брата короля, он сделался лордом-протектором, фактически королем. А если бы и Малькольм тогда умер от чумы, то Блэквелл стал бы королем. Сомневаюсь, чтобы он хоть один день в году не сожалел об этом.

Тут я не могу не согласиться. Малькольм всегда знал, что Блэквелл его ненавидит, но не понимал почему. А у меня не хватало духу ему сказать: потому что его дядя желает его смерти.

– У Блэквелла за каждой переменой обычно следует перемена еще более крутая. Умирает король – герцог становится протектором. Принц становится королем – протектор превращается в инквизитора. Сейчас он передал этот титул твоему другу Калебу. Не думаешь же ты, что Блэквелла удовлетворит возвращение к прежнему титулу?

Я от неожиданности делаю резкий вдох.

– Ты считаешь, он намерен стать королем?

– Я думаю, что ставки очень высоки, – кивает Николас. – Стать королем или кем-то побольше короля.

Кем-то побольше короля. У меня холодок пробегает по хребту от таких слов.

– Каков бы ни был его план, но для его выполнения Блэквеллу нужно убрать с дороги меня, – продолжает Николас. – Он узнал, что ты можешь этому помешать, и был вынужден срочно действовать. Я думаю, поэтому он сейчас на тебя охотится. Поэтому, я думаю, он и проклял меня.

– Поэтому приказал тебя проклясть, ты хочешь сказать.

– Нет, я хочу сказать, что меня проклял он.

Эти слова повисают в воздухе, пикируя на меня и кружась, словно крылатые рептилии Блэквелла, и наконец доходят до меня, втыкаясь, как стальные перья: твердые, острые, пронзающие насквозь.

– Тебя проклял он, – повторяю я. Николас кивает. – Значит, ты думаешь… думаешь, что…

Я не могу закончить фразу, он договаривает за меня:

– Блэквелл – колдун.

Он не успевает закрыть рот, как я уже на ногах.

– Нет! – кричу я. – Нет, нет, нет! – Трясу головой так, что она начинает болеть. – Блэквелл – не колдун, нет! Это смешно, это невозможно! Это глупость!

– Он учил вас с помощью магии. Стигмы дал вам с помощью магии. Создавал предметы и странных существ с помощью магии – а значит, он сам умеет творить магию.

Николас перечисляет улики, как юрист перед судьей.

– Он этого не делал! – запальчиво кричу я. – Это другие колдуны! Которых мы ловили, но не сжигали. Это они, а не он.

Я хватаюсь за этот призрак возможности, как за маленький камешек, чтобы не упасть со скальной стены.

– Нет, – отвечает Николас голосом тихим, но твердым. – Нет. Я тебе уже говорил: все колдуны или ведьмы, кто был на это способен, сейчас мертвы. И я сам был свидетелем смерти каждого из них.

– Это неправда, неправда, неправда! – захлебываюсь я.

– Вся его жизнь – ложь, – говорит Николас почти сочувственно. – Ему пришлось хорошо выучиться лгать, молодому колдуну, живущему в доме охранителей. Иначе они бы в лучшем случае прогнали его, а в худшем… понятно. Мы же знаем, как они поступают с колдунами и ведьмами?

Я все трясу головой.

– К тому времени, когда его брат стал королем, когда он открыл дверь для возможного примирения охранителей с реформистами, Блэквелл уже сделал свой выбор. Ему было мало обрести наконец возможность использовать свою силу: он хотел с ее помощью править. Заполучить власть после восемнадцати лет уступок и скрытности. Наверное, поэтому он и запустил чуму: убить короля, убить Малькольма, присвоить себе трон.

Земля уходит из-под ног, все плывет. Камешек вылетает из стены, я падаю с обрыва, лечу навстречу жесткой земле и еще более жесткой правде: чуму запустил Блэквелл. Это он убил моих родителей. Блэквелл – колдун.

Я ухожу спиной в бархат кресла, охватываю голову руками. Не знаю, сколько времени я так сижу в красной, пульсирующей, как сердце, комнате. Может быть, минуты, может быть, часы.

– Что мне делать? – спрашиваю я наконец.

Нет смысла говорить, что я не могу найти скрижаль, что у меня и без того бед полно, что помогать ему – накликать на себя еще худшие беды. Хуже уже ничего не может быть.

Николас кивает:

– Прежде всего – и это очень важно – пусть никто не знает, что ты ищейка. Что Джорджу это известно, я знаю. Но остальным – ни-ни.

– Узна́ют ведь, – говорю я, нахмурившись. – Если меня ранят и рана заживет, или если начнется драка… очень трудно будет скрыть мою суть.

– Тем больше ты должна постараться сохранить эту тайну, – говорит он. – Не вступай в драки и не получай ран. – Пауза. – Я уже им сказал, что ты ведьма.

– Что? Зачем?

– Им нужна была причина, по которой только ты можешь отыскать скрижаль. Объяснение, почему ты выжила в тюрьме. Так как тебя арестовали с травами в кармане, это было наиболее правдоподобной версией.

– А про Блэквелла? Что он…

Я осекаюсь, все еще не в силах произнести это вслух.

– Думаю, лучше всего пока молчать. Правда выяснится достаточно скоро.

Я киваю.

– Кроме того, я отсылаю тебя прочь. Сегодня. Ты поедешь с остальными в Степни-Грин, нанести визит Гумберту Пемброку.

Я моргаю. Гумберт Пемброк – самый богатый человек в Энглии после короля. Большой друг Блэквелла и убежденный сторонник короны. Много лет торчал при дворе, хотя последнее время я его что-то не видела. Почему же именно к нему?

– Он из наших, – говорит Николас, не ожидая моего вопроса.

Я так поражена, что не сразу могу ответить.

– Почему Степни-Грин? – спрашиваю я. – Скрижаль там?

– Нет, – отвечает Николас. – Но ты не скрижаль там должна искать. Помнишь слова Веды? …и зимнею ночью, последней из трех, в зеленое[2] спустишься ты стража смерти найти. К тринадцатой он лишь способен тебя привести. В Степни-Грин ты будешь искать то, что приведет тебя к скрижали, а не самое скрижаль.

– И это все, что у меня есть для работы?

– Да. Но этого достаточно – по крайней мере, сейчас.

– И каким же образом?.. Мне это ни о чем не говорит. А после этих строк Веда еще многое сказала, очень многое. Что они означали?

Николас погружается в раздумье, потом говорит:

– Нет ничего, что я мог бы рассказать тебе такого, чего ты раньше или позже не узнаешь сама.

– Значит, ты знаешь. Знаешь, что должно случиться. – Тут до меня доходит, что именно он знает. – Ты знаешь, что меня ждет смерть!

– Всех нас ждет, – отвечает Николас. – Это не пророчество, это предопределено.

– Не играй словами! – одергиваю я его.

– Элизабет, таково уж твое пророчество. Как оно осуществится – полностью в твоих руках. Я не могу говорить тебе, что делать или что искать, потому что мне это неведомо. Единственное, что я могу, – это отправить тебя в нужное место в нужное время и положиться на твой разум – что ты все поймешь, когда увидишь.

На меня вдруг накатывает злость оттого, что моя судьба – в руках младенца, в цепочке бессмысленных слов.

– Понимаю, что тебе все это кажется весьма неубедительным, – говорит Николас.

– Если не сказать хуже, – бурчу я.

– Я уже давно расшифровываю пророчества, – продолжает Николас. – Пророчества Веды – с тех пор, как она только заговорила, а также многих и многих до нее. Бывает, что это напоминает разгадывание шарады, а не прорицания. Но в любом случае каждое пророчество требует догадок.

В дверь тихо стучат, и входит Джон. Он в толстой черной куртке, на плече мешок.

– Прошу прощения, что вмешиваюсь, – говорит он, – но мы готовы выступить. Мне нужно последний раз тебя осмотреть перед уходом.

– Мы почти закончили, – говорит Николас.

Джон кивает, глядит на меня и закрывает дверь. Я развожу руками:

– Ладно, я еду в Степни-Грин. Искать предмет, который меня приведет к скрижали. Что потом?

Николас улыбается.

– Я даже этого не могу тебе сказать. Ответ предстанет перед тобой в свое время.

Я сдерживаю досаду.

– Есть хоть что-нибудь, что ты мне можешь сказать?

– Полагайся на свое суждение – это очень важно. Делай то, что ощущаешь правильным, в каких бы обстоятельствах ты ни находилась. Пусть даже оно кажется невероятным или вообще невозможным. И не теряй веры – все остальное приложится.

Глава семнадцатая

Через час Питер нас провожает. До дома Гумберта в Степни-Грин шесть часов пешего ходу. Ехать верхом нельзя: слишком много привлечем внимания, труднее спрятаться в случае нежелательных встреч. Да и кроме того, у Николаса всего одна лошадь.

Питер трет щеки ладонями и вздыхает.

– Старайтесь избегать больших дорог. Держитесь вместе, но не кучно. Джон, ты поведешь. Джордж, пойди замыкающим. Следы скрывайте. Если возникнут какие-то признаки опасности или подумаете, что за вами погоня…

– Отец! – Джон кладет руку на плечо Питера. – Все будет хорошо.

Питер кивает и несколько раз коротко свистит. С неба пикирует здоровенный сокол и садится на вытянутую руку Джона.

– Отошли его обратно, как только дойдете до Гумберта, – говорит Питер. – Если нет, я решу, что что-то случилось. Но если ты не пришлешь птицу, а окажется, что ничего не случилось… – Он смотрит на Джона суровым взглядом пирата. – Клянусь тебе, Джон Парацельс Рейли: когда я с тобой разберусь, тебе будет очень, очень жаль, что ничего не случилось.

Джордж с отвисшей челюстью пялится на Джона:

– Твое второе имя – Парацельс?

– Заткнись, – огрызается Джон и поворачивается к Питеру, слегка покраснев. – Я пошлю Хорейса. Все будет хорошо. Пожалуйста, постарайся не волноваться.

Питер хмыкает, заключает Джона в крепкие объятия, похлопывает по спине, потом отпускает его и смотрит на нас.

– Мы доставим Николаса в Харроу к знахарям, для наилучшего присмотра. Когда его устроим, Эвис и Веду тоже спрячем где-нибудь, найду вас у Гумберта. Постараюсь обернуться побыстрее.

Он отодвигает засов и распахивает дверь. В прихожую врывается снежный вихрь – первый снег этого года. Я плотнее запахиваю плащ и выхожу наружу.

– Поосторожнее там, – говорит Питер. Лицо его еще изборождено морщинами тревоги. – Если что увидите – не важно что, – удирайте.

Мы вчетвером проходим поперек широкой гравийной дорожки, по траве, в лес. Файфер и Джон идут впереди, склонившись друг к другу головами, шепчутся. У меня в ушах все время звучит тихий голос Николаса: Блэквелл – колдун. Блэквелл – колдун. Блэквелл – колдун.

– Что с тобой? – Джордж догоняет меня, идет рядом. – Ты как от Николаса вышла, так трех слов не сказала. – Пауза. – Он на тебя навел чары? Ну, чтобы ты не…

Он изображает удушение и удары ножом. А меня начинает душить смех, и я не могу его сдержать. Наверно, нервы. Или я сошла с ума. Весь мир сошел с ума, ну так и я с ним за компанию.

Мой смех отдается под деревьями эхом – единственный звук в немом лесу. Джон оборачивается, широко мне улыбается. Файфер его стукает в плечо, и он поворачивается обратно, улыбка сменяется озабоченной хмуростью.

Я беру себя в руки.

– Да нет, ну, просто… сам понимаешь. Не знаю.

– Хм. Ясность изложения твоих мыслей просто потрясает.

Я сердито смотрю на него:

– Ты меня понял. Найти эту скрижаль и так достаточно трудная задача, а тут еще надо скрывать ото всех, кто я такая.

– Ага, – кивает Джордж. – Но придется, иначе бы Николас об этом не просил.

– Почему? Ты же знаешь, но не… – Я, как могу, копирую его жесты. – Какая разница, если и они узнают?

Он щурится, смотрит вперед, туда, где Джон и Файфер. Похоже, они спорят: Файфер яростно жестикулирует, а Джон мотает головой. Файфер косится на меня, и по лицу ее пробегает гримаска отвращения.

– Недолюбливает она меня?

Джордж пожимает плечами:

– Не принимай близко к сердцу. Она всех недолюбливает, кроме Джона. Только он как-то умеет с ней ладить. У него терпение святого.

Я смотрю на Джона, как он идет среди деревьев – ему приходится уклоняться от всех веток, кроме самых высоких. Они лезут ему в лицо, сучки цепляются за волосы. Остановившись вытрясти из волос ворох листьев, он случайно оборачивается и видит, что я на него смотрю. Помахав мне рукой, он выдергивает листья из волос, бросает их на землю. Лицо юноши озаряется улыбкой. У меня в груди возникает какое-то стеснение, будто там узел завязался, и я улыбаюсь в ответ.

Джордж толкает меня локтем:

– Прекрати.

– Что прекратить?

– Улыбаться. Нельзя с такой улыбкой ходить. Она… – он подыскивает нужное слово, – отвлекает.

– Не смеши меня.

– И не думал даже. Послушай, есть кое-что, что тебе следует знать. – Он косится на Джона – не слушает ли тот. Он не слушает, шушукается с Файфер. – Мать Джона и его сестра были схвачены ищейками и сожжены на костре за колдовство. Они были знахарками.

– Что? – Узел в груди завязывается туже. – Когда?

Джордж вздыхает:

– В прошлом году. Как-то утром Энни и Джейн – мать и сестра – вышли из Харроу, предположительно – проведать пациента. Джон и Питер даже не знали, что они ушли. В общем, они не вернулись. Полагаю, ты понимаешь, что это значит.

Я мотаю головой. Но, конечно же, мне все ясно.

– Питер и Джон поняли. Они направились в Апминстер, сделали все, что могли. Но Энни и Джейн все равно пошли на костер. В какой-то момент Джон попытался добраться до них, в огне… – Голос Джорджа садится. – Не знаю, что он там себе думал. Повезло, что его не арестовали – не знаю уж почему. Стражники избили его до потери сознания. Он валялся на земле, избитый и окровавленный, и смотрел, как умирают прямо перед ним мать и сестра.

Я останавливаюсь. Вспоминаю, что говорил мне Джон там, у Николаса, про сожжения. Не поняла я только того, что он говорит о матери и сестре. Представить себе не могла, что ему пришлось это увидеть. Меня прошибает пот, мутит. Где-то в уголке сознания всплывает безразличная мысль: не вырвет ли.

– Это не я, – говорю я шепотом. – Не я их брала. Я все свои аресты помню. Это была не я.

– И все равно, – отвечает Джордж, – нельзя, чтобы он узнал. Он тебя не убьет, но на самом деле не это меня волнует. Ты понимаешь, о чем я?

– Да, – шепчу я.

– Пошли тогда.

Мы идем дальше. Я смотрю в землю прямо перед собой, припорошенные снегом листья и ветки хрустят, как ломаемые косточки. Чувствую на себе внимательный взгляд Джорджа, но не реагирую на него. Ощущение тяжести, усиливающееся в моей груди, угрызения совести, подобно ползучим лианам, готовы меня задушить. Да, это не я брала мать и сестру Джона, но я арестовывала других, таких же. Я отвечаю за их гибель, за разрушение семей, подобно семье Джона, и еще за что? Я ведь думала, что поступаю как можно лучше для страны, для ее защиты. И все это было ложью.

После нескольких часов пути лес наконец расступается, сменяясь пастбищами. Волны зеленых холмов, широкие полосы темно-желтой раннезимней травы, обрамленные низкими каменными заборами, утыканные белыми овцами в пушистых зимних шубах. Единственная узкая проселочная дорога тянется на мили. Снег сменяется дождем, сопровождаемым глухими раскатами грома. После сравнительной безопасности густого леса я чувствую себя очень неуютно на таком открытом пространстве.

– Здесь мы разделимся, – говорит Джон. – Я пойду вперед, а ты, Джордж, – замыкающим. Если что случится, Хорейс вам даст знать. Увидите его – бегите и прячьтесь. Я потом вас найду, когда решу, что опасность миновала.

Сокол почти всю дорогу кружил над нами в небе, но сейчас он отдыхает на вытянутой руке Джона.

Мы соглашаемся. Он выпускает Хорейса и покидает нас неторопливым бегом по дороге, взбирается на первый холм, потом скрывается из виду. Джордж отстает, пропустив вперед Файфер и меня. Она демонстративно меня не замечает, так что несколько миль мы идем молча, глядя лишь на дорогу. Дождь продолжается, превращая ее в сплошной грязевой поток. Идти по нему, погружаясь по щиколотку, – трудно и медленно.

Файфер дрожит, кутаясь в мокрый плащ, губы у нее посинели от холода. Она оступается, шагнув в выбоину, я подхватываю ее под локоть, удерживаю от падения. Она кидает на меня благодарный взгляд, но тут же выдергивает руку и устремляется прочь, бурча что-то себе под нос.

– Всегда пожалуйста, – говорю я.

Она резко оборачивается, на лице написано отвращение.

– Что ты вообще здесь делаешь?

Не могу удержаться от ухмылки:

– Теологи давно согласны в том, что наше пребывание на Земле…

– Идиотка, я не об этом! – вспыхивает она. – Ты вообще на что-то способна? Николас говорил, ты ведьма. Вот я и спрашиваю: можешь ли ты творить магию? Хоть какую-то?

– Ах это, – говорю я. – Нет.

– Ты чары никогда не наводила? Проклятия?

Я мотаю головой.

– Даже случайно? Скажем, пожелала кому-то вреда и так и вышло?

– Нет.

– Может, тебе слишком везет? Так бывает с необученными колдуньями. Они творят магию, сами того не подозревая, и думают, что это чистое везение.

– Тебе правда кажется, что я везучая?

Файфер фыркает, и выражение ее лица слегка смягчается.

– Нет, пожалуй. Хотя ты выздоровела от тюремной горячки. Я думаю, ты знаешь почему. – Она задумчиво поджимает губы. – Должно быть что-то, что ты умеешь. Иначе бы…

Ее прерывает появление Хорейса, едва не задевающего наши головы распростертыми крыльями.

– Бежим!

Мы бросаемся прочь с раскисшей дороги, перемахиваем через забор, в поля, на ходу ища укрытия. Трава тут невысокая, деревья далеко, но если бежать достаточно быстро, можем успеть. Я хватаю Файфер за рукав и тащу за собой, и вдруг слышу – сперва тихо, затем громче: топот конских копыт по грязи ни с чем не спутать. Кто бы это ни был, они уже близко. До деревьев нам не добраться.

Файфер хватает меня за руку и делает знак прижаться к земле.

– Ты чего? – говорю я. – Увидят же…

– Не увидят.

Она роется в плаще, вытаскивает длинную шелковую нить с тремя узлами. Я немедленно узнаю этот предмет: лестница ведьмы. Ею пользуются, когда нужно быстро исполнить трудное или не требующее времени заклинание. Колдун закачивает в эту нить свою энергию, освобождаемую при развязывании узла. Блэквелл нам показывал, как это действует.

Теперь ясно, почему ему был знаком этот прием.

Файфер хватает пучок травы и начинает развязывать узел на нити; пальцы у нее дрожат, а топот копыт все громче.

– Расти!

И подбрасывает траву в воздух. Былинки тянутся вверх, растут, образуя огромную изгородь фута в четыре высотой и длиной не меньше десяти футов. Трава настолько высока, что загибается вниз, образуя надежное укрытие.

Мы заползаем под нее, подтягивая к себе мешки и плащи, чтобы не было видно с дороги. И я уже вижу четырех всадников под королевским штандартом. Файфер смотрит на них расширившимися от страха глазами. Мы замираем и ждем, пока всадники проедут.

Но не тут-то было. Лошади переходят на легкий галоп, на рысь, на шаг и останавливаются совсем, не доходя до нас каких-то пятидесяти футов.

– Мне уже которую милю отлить надо! – бурчит один.

Слышно, как его ноги плюхаются в грязь, когда он спешивается.

– Так давай быстрее.

– Мне тоже, – говорит еще один, слезая с седла.

Эти двое идут в поле, направляясь в нашу сторону, подходят прямо к изгороди и расстегивают штаны. На лице Файфер гримаса ужаса, а я не могу не улыбнуться: справляющие нужду мужики ни капли меня не смущают. Будучи единственной женщиной среди двадцати охотников-ищеек, я всякого насмотрелась.

– Так что ты думаешь? – спрашивает один.

– А черт его знает, – отвечает второй. – Миль еще десять, может быть? – Он трясет головой. – Жуткая дыра это самое Степни-Грин, у черта на рогах…

– Я не про то. Я про нее спрашиваю.

Про нее. Они говорят обо мне! Файфер кидает на меня быстрый взгляд – она тоже это поняла. Я смотрю на стражников через изгородь, мысленно приказывая им заткнуться.

– А, ясно. Я бы на твоем месте не волновался. Ты ж не думаешь, что Пейс нас послал бы, будь хоть один шанс, что она там?

Выражение лица Файфер становится недоуменным.

Заткнись, – прошу я мысленно. – Заткнись, заткнись…

– Ну, если ты так говоришь, – с сомнением произносит первый.

– А то! Послушай, она же не может находиться одновременно в трех местах. А как по мне, Степни-Грин – последнее место, где ее стоит искать.

В трех местах? Где еще Калеб думает нас найти?

– И все равно. Могли хотя бы ищейку с нами послать.

– Зачем? Мы что, не сможем шестнадцатилетнюю девчонку взять?

– Она не просто девчонка.

Файфер смотрит на меня, прищурившись. Я пожимаю плечами, будто каждый день слышу нечто подобное. Но сердце у меня колотится так, что, кажется, способно привлечь ненужное внимание.

– Она опасна, – продолжает стражник свою мысль. – Кто знает, на что она теперь способна, когда объединилась с Николасом Пирвилом. Я так думаю: обыщем деревню, как нам велено, и умотаем оттуда. А если найдем девчонку, то пусть ею Пейс занимается.

– Ты это уже говорил.

Они застегивают штаны и поворачиваются, чтобы уйти.

Я с трудом сдерживаю вздох облегчения. На волосок от провала, думаю я. На тончайший волосок.

– Трудно поверить, правда? Ищейка, и при этом ведьма? – Он укоризненно щелкает языком. – Блэквеллу аккуратней надо было выбирать работников.

Будь оно все проклято!

Я гляжу на Файфер. Она таращится на меня, и лицо ее лишено выражения, как у рыбы. Я открываю рот, чтобы заговорить, – и она отворачивается то ли из страха, то ли из отвращения. Наверное, все вместе.

Она сидит неподвижно, не видя ничего, пока эти двое выходят на дорогу к своим товарищам, садятся и уезжают, вздымая фонтаны грязи.

Идиоты болтливые! Надо было валить обоих, пока представилась возможность. Ладно, все равно уже поздно. Николас не будет доволен, что Файфер знает обо мне правду, и Джордж тоже не обрадуется. А кстати, где он? Мне понадобится его помощь – сладить с Файфер, когда она выйдет из своего транса. Пока что она тупо смотрит сквозь изгородь. Я вылезаю из-под навеса травы – посмотреть, где Джордж. В этот момент она и бросается на меня, крича:

– Ищейка! Ищейка, будь ты проклята!

Она валит меня на землю, прыгает сверху.

– Файфер, прекрати!

Она лупит меня по рукам, по животу, по лицу. Я не могу отбиваться всерьез – искалечу ведь. Или, хуже того, убью.

Хватаю дуру за локоть, пытаясь остановить, но она, отпрянув, дает мне пощечину, ногтями, как граблями, царапает лицо.

– Я ж могла тебя убить! И убью! Ты…

Она выдает цепочку непристойностей настолько ярких и выразительных, что я не могу не рассмеяться, но тут она хватает в горсть мои волосы и дергает. Сильно. Я ойкаю и на миг забываю, что мне нельзя с ней драться. Схватив ее за плечи, скидываю прочь в траву, но она тут же вскакивает и бьет меня наотмашь по голове так, что в ушах звенит. Я прыгаю на нее, и мы начинаем с воплями кататься по земле, обмениваясь тумаками, царапаясь и выдергивая друг другу волосы.

Вдали мелькает что-то движущееся, и над нами нависает Джордж с выражением ужаса на лице.

– Эй! – Он прыгает вокруг, уворачиваясь от наших беспорядочных движений. – Какого черта?

Мы продолжаем драться.

– Эй, прекратите! Хватит, я сказал!

Джордж обхватывает меня за пояс и отрывает от Файфер. Она мгновенно взлетает с земли, согнув пальцы, целя ногтями мне в лицо. Я перехватываю ее руки, и мы все шатаемся, как пьяные в схватке, пока не падаем головами в изгородь.

– Мир, черт возьми! – кричит Джордж, растаскивая нас в стороны. – Какая вас муха укусила?

Файфер с трудом поднимается на ноги.

– Она ищейка! – И снова бросается на меня, сжав кулаки, Джордж ее перехватывает. – Ты что делаешь? – визжит она. – Зови Джона! Ее надо убить, прямо сейчас! Он пусть убьет или ты. Или я сама ее убью!

Она выхватывает ведьмину лестницу.

– Ее нельзя убивать, – говорит Джордж.

– Можно и нужно! – Пальцы дергают узел. – Я ее на тысячу кусков сейчас…

Джордж выдергивает лестницу у нее из рук.

– Хочешь, чтобы Николас умер?

– Что? – в ужасе хрипит Файфер. – Нет!

– Так это и случится, если ты убьешь ее. Только она способна найти скрижаль, и ты это знаешь. Так что не твое дело, кто она. Хоть ищейка, хоть демон, да хоть сам дьявол!

– А так и есть. Она и есть дьявол. – Файфер дымится от злости. – А ты, – оборачивается она к Джорджу, тыча пальцем в его сторону, – ты что-то чертовски спокоен. Ну смотри, если ты знал, кто она, и нам не сказал…

Мы с Джорджем переглядываемся.

– Знал. – Голос Файфер падает до шепота. – Знал и не сказал мне. Почему? Как ты мог так со мной поступить? И с Джоном? – Она вдруг делает большие глаза. – И Николас…

Джордж поднимает руку:

– Он знает. Естественно, он знает. А тебе я не сказал потому, что он мне велел молчать. Не видел причин, зачем вам сообщать.

– Не видел? – верещит Файфер. – Не видел причин сказать нам, что это злобная, лживая, дикая су…

– Файфер! – Джордж хмурится.

– Ты же понимаешь, что она не станет нам помогать? Она будет водить нас за нос, пока Николас не умрет, а потом выдаст своим дружкам!

– Я так не поступлю, – говорю я.

– Она так не поступит, – повторяет Джордж.

– Я тебе не верю, – отвечает Файфер. – И ей не верю. Ни во что это не верю. – Она расхаживает взад-вперед, мотая головой, потом останавливается. – Я скажу Джону.

Она делает шаг к дороге.

– Нет! – Джордж ловит ее за рукав. – Это останется между нами.

– Он должен знать, – настаивает Файфер. – Ты понимаешь, что он сделает, если узнает?

– Понимаю. Потому и не должен. – Файфер открывает рот, чтобы возразить, но Джордж качает головой. – Главное, что нам сейчас нужно, – найти скрижаль. Ты это знаешь. Никаких других соображений сюда примешивать нельзя. А именно это и случится, если ты все расскажешь.

Файфер молчит.

– Послушай, когда придем к Гумберту, можешь написать Николасу, – продолжает Джордж. – Спросишь его сама. Он тебе скажет то же самое.

– Почему он скрыл от нас правду?

– У него свои причины. – Джордж держит перед ней лестницу ведьмы. – Договорились?

Файфер пытается схватить лестницу, но Джордж успевает ее отдернуть.

– Ладно, – бросает она со злостью. – Договорились.

– Хорошо. Тогда убери с лица эту кровожадную мину. Сюда идет Джон.

Я выглядываю из-за изгороди и вижу, как он медленной трусцой бежит к нам. Весь покрытый грязью.

– Ох ты! – говорит Джордж, окидывая его взглядом. – Что случилось?

– В канаву прыгнул. – Джон вытирает лицо рукавом. – Отличная изгородь, – говорит он Файфер. Та пожимает плечами и молчит. – Эти охранники ехали в ту же сторону, что и мы. Наверное, нас ищут. Вы не слышали что-нибудь из того, что они говорили?

Мы все молчим.

– Готов поклясться, что спросил достаточно громко, – сухо говорит Джон. – Файфер?

– Ой, меня не спрашивай! Я ничего не знаю!

Джон приподнимает брови:

– Что с тобой?

– А ничего! Не знаю! – Она чуть подергивает свою лестницу. – Ну, просто… расстроилась, что пришлось узел потратить. У меня всего три было. И на такую вот ерунду один ушел. – Она показывает на изгородь.

– Не ерунду. Она тебя спасла, – говорит Джон.

– Она нас погубила!

– Не драматизируй, – говорю я раздраженно, потирая голову. Там, где она выдрала мне клок волос, кожа отзывается острой болью. – Использовала узел, подумаешь! Придем к Гумберту – другой сделаешь.

Файфер злобно глядит на меня. Не говоря ни слова, шагает прочь к дороге. Я смотрю на Джона:

– Чего это она?

– Эти узлы делала не Файфер, а Николас, – отвечает Джон. – Ей пока что мощи не хватает. Она еще наберет, конечно, но… сама понимаешь.

– Ой, – говорю я. – Это плохо.

Я только что видела, какая от этих узлов бывает польза. Но приятно знать, что Файфер не так сильна, как хочет показать.

Глава восемнадцатая

Проходит еще час, и небо начинает темнеть. Донимавший нас почти весь день дождь опять сменяется снегом, налетает порывами, кружится поземкой. Наконец мы доходим до развилки – дорога расходится на две. Одна широкая, мощеная, ведущая в город. Вторую едва ли можно назвать дорогой – чуть виднеются следы ног, трава почти по колено, такое впечатление, будто за последний месяц по ней проходили не более двух раз. Джон снова смотрит в карту, и мы, конечно, выбираем именно ее.

Снег валит быстрее и гуще, и вскоре даже то жалкое подобие тропы, по которому мы бредем, скрывается снегом и темнотой. То и дело впереди мелькает красная вспышка, будто мигает багровая звезда. Я думаю, это блуждающие огоньки: наверное, мы приближаемся к какому-то болоту. Хотелось бы только, чтобы не пришлось его переходить. Болотные огни не опасные, но ужасно приставучие. Заставят тебя сыграть с ними в тысячи дурацких игр, пока соблаговолят пропустить через свои владения. А я слишком устала, чтобы разбираться с ними прямо сейчас.

Наконец мы доходим до гряды холмов, один другого круче. Я несколько раз оскальзываюсь на обледенелой почве, и Джон идет рядом, поддерживая меня под руку, чтобы не упала.

– Сколько еще? – стонет Файфер. – Я устала, есть хочу, ноги стерла…

– Судя по всему, мы уже должны туда подниматься, – отвечает Джон. Мы взбираемся на очередной холм, самый крутой из всех, что были до сих пор. Наверху Джон показывает вниз, в долину: – Вон он.

Дом Гумберта. Скорее даже замок, целиком построенный из серого камня и окруженный огромным квадратным рвом. Лишь пара арочных мостов соединяет дом с внешним миром. Он напоминал бы крепость, если бы не весь этот плющ, покрасневшие к осени листья, расходящиеся по камням как жилы. И еще сады – сады, прорезанные прудами и арочными мостами. Все покрыто легкой снежной пылью, как дремотой.

Мы спускаемся с холма, переходим по мосту, что ведет во внутренний двор. С этой точки обзора дом имеет не такой внушительный, более жилой вид: наполовину бревенчатые стены, окна с ромбическими панелями, большой каменный фонтан. Когда мы подходим к парадной двери, она почти тотчас же распахивается, и привратник впускает нас в огромную прихожую. Люстры из блестящей меди и сверкающего хрусталя. Сияющие черно-белые полы в шахматную клетку. Богатые стенные панели, увешанные картинами: со вкусом выписанные обнаженные тела, ничего грубого или жестокого. Одна, очень красивая, с Венерой и Купидоном, занимает почти всю стену.

– Привет! – гремит, как в бочку, чей-то голос.

Я оборачиваюсь и вижу Гумберта Пемброка. Он шагает к нам вразвалку, в руке большой бокал бренди. Не слишком-то он изменился с тех пор, как я его видела в последний раз: такой же низкорослый, коренастый, одет со вкусом: ярко окрашенная шелковая рубаха и бархатные штаны.

– Что с вами стряслось?

Он оглядывает нас. Джон до сих пор весь вымазан землей. У Файфер полосы грязи на лице, трава в волосах. Наверняка я не слишком отличаюсь от своих спутников. Единственный, кого можно назвать умеренно чистым, – Джордж. И как ему это удается?

Джон – абсурдно громким голосом – рассказывает ему о нашей встрече со стражей. Гумберт кивает и поддакивает в нужных местах, но видно, что все его внимание сосредоточено на мне. Как только Джон кончает свой рассказ, он поворачивается ко мне:

– Так ты – это она и есть?

– Кто?

– Чего? – ревет Гумберт.

Джон наклоняется ко мне, уголок рта у него подергивается в улыбке.

– Гумберт малость глуховат, так что говори погромче, – шепчет он. – И я думаю, он хочет знать, та ли ты девушка, о которой ему говорил Николас.

– А! – Я делаю шаг вперед и встаю прямо перед Гумбертом, чтобы не пришлось кричать. – Да, – говорю я. – Я – она и есть.

Гумберт улыбается и щелкает пальцами. Тут же появляется горничная, одним взглядом окидывает наши измазанные лица и грязную одежду и отправляет нас наверх принимать ванну и готовиться к ужину, который будет через час.

Почти сразу же я оказываюсь в одной из спален наверху и жду, пока мне нальют ванну, а пока рассматриваю убранство. Потрясающая роскошь: богатая драпировка, ковры, в которых нога утопает по щиколотку. Дом красивее любого из дворцов Малькольма, красивее даже, чем у Блэквелла. Узнай он, что Гумберт – реформист, немедленно забрал бы все это – в придачу к голове хозяина.

Когда я раздеваюсь и сажусь в ванну, входит горничная Гумберта – пожилая женщина по имени Бриджит – и вносит стопку одежды.

– Я подумала, что для ужина ты предпочла бы надеть платье.

И показывает его. Гм, я бы, конечно, не предпочла, но вряд ли могу жаловаться. Просто прелесть: темно-синий бархат, юбка с богатой золотой вышивкой, лиф украшен изображением какой-то птицы, сплетенным из серебряных нитей. Бриджит откладывает платье, к нему прилагается пара домашних туфель и серьги, золото и сапфир, под цвет ткани. Даже кольцо подобрала под этот наряд! Я смотрю на все это большими глазами: никогда в жизни не носила ничего настолько красивого. Повода не было.

После ванны Бриджит помогает мне одеться. Цокает языком, сокрушаясь о состоянии моих волос, и настаивает на немедленной их реанимации: высушивает купальным полотенцем, распутывает все узлы, терпеливо превращает непослушные вихры в свободно лежащие кудри и закалывает наконец парой заколок с синими драгоценными камнями.

– Вот так вот, куколка. – Она ставит меня перед зеркалом. – Разве не красавица?

Я смотрю на свое отражение – и глазам не верю. К щекам, глазам и волосам вернулся цвет. Лиф платья низкий и тугой, и я ожидала увидеть то же, что обычно: кожу да кости, – и просто потрясена, увидев, чем они сменились: округлостями. Никогда прежде у меня их не было. Они мягкие, они беззащитные, они для меня смерть – и потому были убраны упражнениями. Я стала тощей, жилистой и сильной. Болезнь меня разорвала, но затем меня снова воссоздали, на сей раз не силой, а заботой: мягкой постелью, сладкими зельями, ласковыми руками и магией. Теперь я не знаю, что и думать обо всем об этом. Магия убила моих родителей – Блэквелл намерен убить магию. Блэквелл занимается магией – Блэквелл намерен убить меня. Джон спас меня магией – я намерена убить магию, чтобы спасти Николаса. Это против всех правил, которым я следовала всю свою жизнь, предательство всего, чему меня учили.

Но кто кого раньше предал?

Бриджит ведет меня вниз, в столовую. Я прихожу последней, все уже сидят вокруг стола, на скатерти графины с вином и кубки. Джон встает, когда я вхожу, но Гумберт прямо-таки вскакивает с места и спешит ко мне.

– Элизабет! – ревет он. – Заходи же!

Он тащит меня через зал и рывком усаживает в кресло рядом с собой. Стол большой, человек двадцать легко усядутся. Но он сажает меня рядом с собой. Я оглохну еще до конца ужина.

Рядом со мной Файфер. Она тоже в платье, медного цвета шелк с вышитым зеленым лифом. Но если посмотреть на то, как она кривится, можно решить, что оно выковано из железа и гвоздями оторочено. Все-таки следует признать, она отлично выглядит.

Напротив меня Джордж и Джон, оба отмытые и приодевшиеся к столу. Джордж, как всегда, выглядит возмутительно: желтая рубашка, лиловый жилет, оранжевый арлекинский жакет. Джон по сравнению с ним одет так, словно собрался на похороны. Белая рубашка, темно-зеленые штаны – и уже помял, конечно. И волосы. Еще мокрые после ванны, но уже топорщатся, как им вздумается. Меня обуревает дикое желание пригладить их руками. Приструнить эти кудри, пусть хотя бы в глаза не лезут. Интересно, как бы он выглядел с аккуратной стрижкой? Хотя мне больше нравятся длинные волосы. И если постричь коротко, они будут торчать еще сильнее и…

Он улыбается до ушей, и я соображаю, что пялюсь на него как дурочка. Краснею, поворачиваюсь к Гумберту:

– Простите, что заставила ждать.

– Я теперь вижу, что оно того стоило! – гремит его голос. – Очень приятно, что ты решила надеть присланное платье.

Ну, он мне вроде как особого выбора не оставил.

– Оно очень красивое, – говорю я.

– Правда ведь? Это платье герцогини Розерхайтской, моего доброго друга. Как-то она с родными приехала сюда погостить, привезла десять сундуков платьев. Это вот и еще несколько оставила – вряд ли заметила пропажу.

Я неловко ежусь. Герцогиню я знаю; она и ее дочь – близкие подруги королевы Маргарет. Однажды я подавала им обед, и вели они себя ужасно. И хуже того: ее внучка – Сесили Моубрей, одна из новых подруг Калеба. Не по нраву мне мысль, что сейчас я в ее одежде, пусть даже очень красивой.

– Видишь вот эту птицу на лифе? – продолжает Гумберт. – Это символ дома Розерхайтов, вышитый нитью из настоящего серебра. Мне даже подумать страшно, сколько оно стоило. Но герцогиня бережливостью не отличается…

Упоминание птицы пробуждает мою память.

– Прошу прощения, что перебиваю тебя, добрый сэр…

Я соображаю, что не знаю, как его титуловать.

– Просто Гумберт.

– Да, конечно. Гумберт. Но я вдруг вспомнила одну очень важную вещь. Джон! – Я поворачиваюсь к нему, чтобы привлечь его внимание, но замечаю, что это излишне. – Ты отослал Хорейса обратно к отцу? Дал ему знать, что с нами все в порядке? Мне бы не хотелось, чтобы он волновался.

Джордж и Файфер переглядываются.

– Послал, – отвечает Джон. – Спасибо, что помнишь. – Он снова запускает пятерню в волосы, и я замечаю, какие у него сегодня зеленые глаза. Обычно они скорее карие, чуть серые по краям, и немножко золота в середине…

– Элизабет! – звучит трубный глас Гумберта, возвращая меня к действительности. – Очень надеюсь, что тебе понравится приготовленное мною на этот вечер. Ведь ты же большой эксперт по придворной кухне.

Тут входит пара слуг, неся между собой пирамиду подносов. Пышный пшеничный хлеб, соленая говядина, фруктовые пироги, сыр и на самой вершине – василиск: блюдо, сочетающее в себе половину одного животного с половиной другого. При дворе такое часто готовится, и Малькольм особенно это любит. Его повара стараются превзойти друг друга, придумывая самые отталкивающие комбинации, к примеру – тело курицы, хвост бобра. Голова оленя, зад кабана. Или вот как сейчас – наполовину павлин, наполовину лебедь: белый длинношеий спереди, ярко-бирюзовый с перьями сзади.

– Ну как? Что думаешь про эту малышку?

Я наклоняюсь и тщательно ее рассматриваю.

– Отличная работа, – говорю я.

Белые перья лебедя постепенно переходят в бирюзовые перья павлина, и не видно никаких следов тщательного их сшивания. Это самый трудный этап создания василиска: правильно подобрать перья и мех. Разница – съесть блюдо с аппетитом или убежать из-за стола с визгом.

Когда слуги входят, чтобы убрать пустые тарелки, я прикладываю невероятные усилия к тому, чтобы не дать глазам закрыться. Я устала от перехода, переполнена вином, василиском и адской головной болью от криков Гумберта мне в ухо, продолжавшихся на протяжении всего вечера. И только думаю извиниться и уйти, как он начинает снова.

– Тринадцатая Скрижаль! – орет Гумберт. – Ничего себе – быть проклятым этакой штукой! И найти ее – задачка что надо. – Он мотает головой, потом наливает себе пятый бокал бренди. Честное слово, он пьет больше Джорджа, а это не шуточки. – У тебя есть соображения, где она может быть?

– Нет, – говорю я. – Абсолютно без понятия.

Он смотрит на меня с ожиданием:

– Тогда следующий вопрос: что ты собираешься делать?

В зале становится тихо. Я чувствую на себе взгляды всех присутствующих. Все затаили дыхание, будто ждут, что я сейчас провозглашу нечто этакое, как какой-нибудь там пророк на горе.

– Не знаю.

Разочарование можно трогать руками.

– Выйду завтра, – говорю я, не в силах выдержать это молчание. – Поброжу, погляжу. Местности не знаю, значит, мне понадобится карта, ну так что же? Или вы думаете, что мне лучше не высовываться? Тогда…

– Нет! – ревет Гумберт. – Так не годится. Элизабет, это же пророчество. Не гадать надо и не мямлить! Действуй решительно! Что бы ни случилось, а решения свои ты должна чувствовать, моя милая. Знать их вот тут!

Он бьет себя кулаком в грудь.

– К тому же, – говорит Джордж, обращая взгляд к Гумберту, – тебе нельзя запросто бродить там и сям, когда эти стражники тебя ищут.

– Так что нам делать, пока Питер сюда добирается? – спрашиваю я.

– Спать? – неразборчиво произносит Файфер.

– Пока что могу показать вам мой собор, – говорит Гумберт.

Файфер резко встает и начинает потягиваться. Джон смотрит на нее неодобрительно, что она полностью игнорирует. Я бы тоже пошла наверх спать, вместо того чтобы тащиться в какое-то богопротивное ночное паломничество. Но сопротивляться невозможно.

– Звучит заманчиво, – говорю я.

Файфер бросает на меня очень противный взгляд, зато лицо Гумберта озаряется улыбкой.

– Я не знал, что у тебя есть собор, – говорит Джордж.

– Ну, на самом-то деле это не собор, – отвечает Гумберт. – Это просто я его так называю.

– Так что же это такое? – спрашивает Джордж, вежливо подавляя зевок. – Это, случаем, не ретирадное место? Не винный погреб? И то, и другое пришлось бы сейчас более чем кстати…

– Нет, мой мальчик. Собор – это место, где я храню все свои раритеты.

– Раритеты? – Джордж зевает чуть шире.

– О да! У меня отличная коллекция! Естественно, я держу ее в строжайшем секрете. У меня там книги заклинаний, гримуары, алхимические приборы и всякие прочие мелочи, даже перегонный куб есть, принадлежавший когда-то самому Артефию! Есть атам из китового уса и другое редкое оружие. Я слегка в нем разбираюсь, к вашему сведению. Есть у меня копья, посохи, мечи и ножи…

– Мечи? – разворачивается к нему Файфер. – Ножи?

Гумберт удивлен:

– Вот уж не знал, моя милая, что ты интересуешься оружием.

– Естественно, интересуюсь, – отвечает она.

Джон удивленно поднимает брови:

– С каких же пор?

– С этой минуты, – пожимает плечами Файфер. – Ведь не знаешь заранее, когда придется защищаться. – Она смотрит на меня неприязненно. – Как это Николас всегда говорит? «Враги повсюду».

Глава девятнадцатая

Гумберт ведет нас из столовой в «шахматный» вестибюль, подходит к самой большой картине, где Венера с Купидоном, которыми я любовалась по пути сюда. Внизу на картине пара масок – пустые запавшие глаза бессмысленно таращатся вдаль. Он подходит и сует в одну из глазниц палец, и я ахаю. Неужто и вправду в этом бесценном холсте проделали дыру? Но тут я слышу тихий звук, на противоположной стене вестибюля приоткрывается дверь – щелкой. Она маленькая, узкая, швы так замаскированы в резных стенах, что почти невидимы. Или я нюх теряю?

Гумберт подходит к двери и распахивает ее – дверь бесшумно поворачивается на хорошо смазанных петлях.

– Ну что, пошли?

Он жестом приглашает нас войти. Файфер протискивается в дверь первой, за ней Джордж. Я иду следом, но то, что я вижу за дверью, меня останавливает. Узкая лестница ведет вниз, в темноту. Джон проходит в дверь, глядит на лестницу, потом на меня.

– Знаешь, Гумберт, наверное, мы с Элизабет подождем здесь, – говорит он.

– Нет, не надо, – отвечаю я.

– Уверена?

Я киваю. Мне все же любопытно увидеть коллекцию Гумберта. И более чем любопытно узнать, что на уме у Файфер. Мое предположение – она хочет украсть у Гумберта какое-нибудь оружие. Мне-то она ничего сделать, конечно, не может, но меня все равно беспокоит, что попадет ей в руки. Меньше всего мне нужно, чтобы она ранила Джона или Джорджа или даже себя в дурацкой попытке их от меня защитить. Я смотрю на Джона:

– Пойдешь со мной?

Он кивает, и мы начинаем спуск по узкой лестнице. В дверь протискивается Гумберт и закрывает ее за собой на засов. У меня немедленно потеют ладони.

– Можешь петь что хочешь и когда хочешь, – шепчет Джон. Я стараюсь изобразить смех, но выходит похоже на стон.

Когда мы добираемся до конца лестницы, я тут же понимаю, почему Гумберт называет это хранилище собором: помещение огромное, круглое, высота сводчатого потолка больше, чем поперечник зала. Одно закругление стены выполнено полностью в виде цветного витража, в другом стоит большой стенд с экспонатами под стеклом. Оставшееся пространство стены выложено полками, набитыми всякими предметами, шевелящимися, как живые твари. Банки булькают и шипят. Часы тикают и жужжат. Глобусы гудят и вертятся. Книги уложены штабелями. Некоторые в кожаных переплетах, другие – просто пачки листов, перевязанных бечевкой. Приборы, о которых он говорил, расставлены повсюду: чаши, ступы, песты, весы, мешки с травами и банки с частями животных, плавающими в растворе, как нелепые рыбы в аквариуме. В центре всего этого громоздится кирпичная печь, в которой танцует маленький голубой огонек.

– Ну, не надо стоять столбом, – говорит Гумберт. – Прошу, осмотритесь вокруг.

Джордж отходит посмотреть на вертящиеся шары, а Файфер и Гумберт идут прямо к стенду. Там, наверное, и держат оружие. Я увязываюсь было за ними, но Джон отводит меня к печке. Над огнем стоят несколько стеклянных колб, в них булькают яркие цветные жидкости.

– Что это? – спрашиваю я.

Джон осматривает ближайшую колбу. Внутри ее кипит что-то темно-красное.

– Судя по виду, аква вита.

Я приподнимаю брови.

– Гумберт – алхимик?

Он улыбается в ответ:

– Нет, он не пытается превращать свинец в золото или заниматься чем-нибудь в этом роде. Он лишь делает вино. Точнее, делает вино крепче. Вот в этой колбе, – он показывает на меньшую из них, с оранжевой жидкостью, – бренди. Когда будет готово, им можно будет краску на стенах растворять. – Он смотрит, как кипит жидкость, протягивает руку и слегка убавляет пламя. – Однако растворять внутренности Гумберта нет никакой надобности.

Я смеюсь. Потом вспоминаю книгу, которую он читал в ту ночь, когда заснул у меня в комнате.

– Ты тоже алхимик?

– Не совсем. Но думаю поучиться алхимии в университете на следующий год.

– Где?

Алхимия слишком близка к магии, чтобы считаться законным занятием в Энглии.

– Иберия, наверное. Или Умбрия. Не знаю, пока не решил.

– То есть в ученики пирата не пойдешь?

Он смеется.

– Нет, хотя отцу это было бы приятно. Он пытается меня уговорить с тех пор, как я ходить научился.

– Безрезультатно?

– Абсолютно. Я ничего против не имею, но предпочитаю знахарство.

– Пирату проще по девкам таскаться, – замечаю я.

Он фыркает:

– Ага. Для меня это высшая цель жизни. – Я снова смеюсь. Джон указывает на полку, где стоят банки с разрозненными фрагментами животных. – Хочешь взглянуть поближе?

Я киваю, и мы начинаем снимать банки с полок.

Читаю этикетку на банке, где лежит нечто вроде серых крошечных изюмин.

– Мышиные мозги!

– Это еще что. – Он всматривается внимательно, потом достает другую банку. – На вот, посмотри.

– Глаза лягушки, – читаю я. – Гляди-ка, уставились! Они такие…

– Строгие?

Меня пробирает смешок. Джон ставит банку на место и тянется к другой, побольше, в которой что-то желтое и мягкое.

– Поджелудочная железа коровы. – Я морщу нос.

– Ага, на сыр похоже.

– Вряд ли ты стал бы намазывать это на хлеб, – говорю я, и мы оба смеемся, и он смотрит на меня, я на него, и вдруг расстояние между нами чудесным образом сокращается, и я чувствую волнение… пока не вспоминаю, что говорил мне Джордж. Про его мать и сестру. Радостное волнение сменяется совсем иным чувством, и я делаю шаг назад.

Джон, кажется, не заметил. Он продолжает снимать банки с полок и рассматривать, полностью поглощенный этим занятием. Мне бы надо уйти, наверное. Взглянуть, что там задумала Файфер. Я смотрю на нее – они с Гумбертом возле витрин с оружием – «Ты посмотри, сколько его там всякого!» – углубившись в разговор. Джордж все еще возле глобусов, старательно избегает моего взгляда, из чего я делаю вывод, что он за мной наблюдает. Определенно мне надо уйти.

– Как ты стал знахарем? – спрашиваю я вместо этого.

Джон аккуратно ставит на место банку, которую держит в руках (кишки овцы), и поворачивается ко мне.

– Моя мать была знахаркой, – говорит он. – Держала аптеку возле нашего дома в Харроу. Когда отец не забирал меня в море, я ей помогал. Иногда сестра тоже помогала, но она то и дело влипала вместе с Файфер во всякие истории, и пользы от нее было чуть. – Он слегка улыбается, вспоминая о прошлом. – В общем, когда мне было лет девять, она заподозрила, что во мне тоже есть магия целителя. Так что однажды взяла меня с собой в аптеку и велела приготовить зелья для двух пациентов. У одного была зеленая лихорадка, у другого пемфигус. Очень неприятное кожное заболевание, пузырчатка, – поясняет он в ответ на мою приподнятую бровь. – И ушла.

– Ушла? – Я чувствую, как у меня глаза на лоб лезут. – А ты что сделал?

– Сперва растерялся. – Он улыбается слегка. – Я помогал ей уже много лет, но никогда не готовил зелье без ее присмотра, тем более такое сложное. Понятия не имел, что делать. До верхних полок доставал только со стремянки, даже не знал, как печь разжигать. Был уверен, что сожгу дом, а если бог милует, тогда зелье у меня будет ядовитым, убьет матушкиных пациентов, и придется мне с этим знанием жить. Но потом…

Он какое-то время молчит, погрузившись в свои мысли и глядя на потолок.

– Что потом?

– Я просто знал, что делать. – Он снова смотрит на меня, глаза его сверкают. – Трудно объяснить. Но в аптеке что-то такое есть – запах трав, льющийся в окна свет, пыль повсюду, склянки и книги, приборы. – Он показывает на полки на стенах. – Вот магия и включилась, сказала мне, что следует сделать.

Я на миг затихаю, завороженная мыслью о чем-то, что захватывает тебя, овладевает сознанием и совершенно уверенно заявляет тебе, кто ты такой и для чего предназначен.

– Это прекрасно, – говорю я и удивляюсь, ощущая искренность своих слов.

– Не думаю, чтобы это было прекрасно. – Он чуть усмехается. – В аптеке был разгром. Повсюду разбросал травы, коренья, порошки на прилавке, на полу, да три колбы разбил, не меньше, так что и стекло везде валялось… Разжигал печь – поджег себе рукав и гасил его розовой водой – весь был в мокрых лепестках. Совершенно безумный вид.

Я тоже начинаю смеяться.

– А теперь я делаю все это уже своей волей, – говорит он, и я перестаю смеяться. – Я подумывал бросить, но магия – не такая вещь, с которой можно просто расстаться. Ну и кто-то же должен продолжать теперь, когда она…

Он отворачивается, снова внимательно рассматривая склянки.

Я молчу, не зная, что сказать.

– Джордж рассказывал мне, что произошло, – наконец подбираю я слова. – Я тебя понимаю, знаю, что ты чувствуешь.

И это правда. Хотелось бы мне сказать что-нибудь такое, от чего ему стало бы лучше. Но таких слов просто нет. Можно сказать, что прошлое осталось в прошлом, но какой в том смысл? Джон – целитель и знает разницу между панацеей и перевязкой.

Он поворачивается ко мне и кивает, будто понимает, о чем я сейчас думаю. С минуту мы смотрим друг на друга, не говоря ни слова. И волнение, которое я ощущала раньше, начинает возвращаться. Надо бы мне как-то выйти из этого состояния. Джордж бы одобрил. Я должна бы этого хотеть.

Но не хочу.

Кто-то рядом со мной деликатно кашляет, и я оборачиваюсь. Гумберт улыбается нам, но Файфер смотрит злыми глазами, а Джордж просто качает головой.

– Хорошо бы выпить, – говорит он.

Гумберт делает шаг к колбе с оранжевой жидкостью и снимает ее с подставки.

– Прошу!

Глава двадцатая

Проходит день – от Питера ни слова. Мне не терпится начать поиски скрижали – точнее, предмета, который приведет меня к ней, – но Гумберт решительно протестует против моего самовольного, без защиты Питера, шатания по окрестностям. Он волнуется из-за стражников, опасается за нас, в особенности за меня – за «хрупкое это созданьице», как он меня называет.

Я не настаиваю. Не потому что разделяю его опасения, но оттого что не знаю, что делать. Утро потратила на прогулку вместе с Джоном по владениям Гумберта, обшаривая глазами бесчисленные комнаты, но все впустую.

Я не думаю, будто то, что я должна найти, находится именно здесь, и уж точно не в этом доме. Не так это просто – никакое дело, касающееся Блэквелла, не может быть простым. Но в любом случае я это не найду, если за мной будут таскаться хвостом Питер и все прочие. Надо как-то исхитриться и отвязаться от докучливой опеки.

В этот вечер после ужина мы переходим в гостиную Гумберта. Он пригласил откуда-то музыканта – судя по его виду, из прошлого века. Кожа да кости, тонкие седые патлы, высохшие руки на грифе лютни. Сидя на краешке стула, он начинает бренчать какой-то пыльный мотив. Как ни абсурдно, Джордж и Гумберт принимаются танцевать. Файфер расхаживает туда-сюда перед окном, разглядывая блуждающие огни, которые я заметила вечером нашего появления в замке, только сейчас они не красные, а зеленые. Время от времени Файфер поглядывает на Джона, бормоча что-то себе под нос, потом снова отворачивается к окну. Музыкант увлекается, чаще безбожно фальшивя, чем попадая в ноты. Я смотрю на Джона – его кресло напротив моего. Голова откинута назад, глаза закрыты, на лице – выражение невероятного страдания. В какой-то момент он замечает, что я на него смотрю.

Спасите! – произносит он одними губами.

Я зажимаю рот рукой, подавляя смех. Он улыбается и показывает на дверь. Я киваю. Джон встает, разминая длинные ноги, и незаметно выскальзывает из комнаты. Я жду, сколько могу выдержать – секунд тридцать, наверное, – и следую его примеру. Он ждет меня в вестибюле с шахматным полом, перед двустворчатой дверью с панелями цветного стекла. Библиотека. Единственная комната, куда мы не могли попасть утром, она была закрыта на уборку и перестановку книг.

– Ужас какой, – говорит он о жалком подобии концерта и показывает на двери. – Войдем?

– А нам за это ничего не будет?

– Я думаю, ничего. Разве может Гумберт сделать нам хуже, чем только что сделал? Вряд ли арестует.

– Никогда бы не подумала, что ты такой отъявленный нарушитель правил, – улыбаюсь я.

– Ты даже не представляешь, – улыбается он в ответ. – Пошли, я хочу тебе там одну вещь показать. – Он упирается в дверь ладонью, нажимает, и дверь, тяжело потрескивая, открывается. – После тебя.

За дверью – большая комната, похожая на пещеру, с каменными сводчатыми стенами, в высоту не меньше, чем в ширину, уставленная дубовыми стеллажами и битком набитая книгами. Пол выложен синими и зелеными плитками, образующими сложный геометрический узор. Потолок – стеклянный купол, словно глаз, уставившийся в звездное небо. Но более всего внимание привлекает большое дерево в центре. Оно растет прямо из пола – массивное, ствол не меньше пяти футов в поперечнике, многочисленные безлистные ветви протянуты к ночному небу подобно нетерпеливым рукам.

– Это ты хотел мне показать?

Джон кивает и пристально смотрит на меня.

– А откуда ты знал, что здесь есть дерево?

– Отец рассказывал, – говорит он. – Но я думал, это очередная его байка.

Мы идем к дереву. Шаги отдаются от жесткого плиточного пола. Не успеваем мы пройти и нескольких футов, как темная комната внезапно озаряется светом – свечи в канделябрах на стенах начинают полыхать язычками пламени. Я слегка вздрагиваю.

– Это обычные чары, – поясняет Джон. – Свет зажигается, когда нет опасности. Если комната ее чует, свет гаснет – или не загорается вообще. Система охраны, можно сказать.

– В библиотеке? – сомневаюсь я. – Зачем тут охрана?

– Потому что в этой библиотеке растет волшебное дерево, – отвечает Джон.

– Оно действительно волшебное?

Мы уже стоим прямо перед ним. С такого близкого расстояния видно, что оно причудливого серого цвета, с гладкой корой. Похоже на кость.

Джон кивает:

– Если бы к Гумберту собирались приехать гости – скажем, его приятельница-герцогиня, – и вдруг вошли бы сюда… – Он пожимает плечами. – Наверное, поэтому библиотека была закрыта сегодня утром, чтобы Бриджит могла подновить заклинание. Она ведь колдунья.

Я удивлена, хотя, наверное, удивляться нечему.

– И что оно делает? Дерево, я имею в виду?

– А-а! – Джон проводит рукой по волосам. – Точно не знаю.

Но что-то в выражении его лица подсказывает мне, что это не так. И мне вдруг хочется коснуться дерева. Это смело, даже до глупости, – возжелать прикосновения к магии, особенно на глазах у Джона. Но мне хочется увидеть, на что оно способно. И, принимая во внимание, что колдовские огоньки вроде бы уверены, что мне ничего не грозит, быть может, так оно и есть?

Протянув руку, я касаюсь высохшего серого ствола. Ощущаю под пальцами гладкость древесины. Дерево содрогается под моей ладонью и вдруг с чиркающим звуком, будто зажигают спички, вспыхивает к жизни. Возникают почки, они лопаются, раскрываются, их тысячи – появляются листья всех оттенков зеленого, такие живые и яркие, что кажутся ненастоящими. Я тихо вскрикиваю от неожиданности, потом начинаю смеяться. А листья между тем продолжают появляться, яростно и захватнически разбегаются по веткам, и мертвое миг назад дерево становится живее летнего дня. Я поворачиваюсь к Джону:

– Чего это оно так? Что это значит?

Джон снова проводит рукой по волосам.

– Они… я не знаю.

Что-то в его лице подсказывает мне, что он лжет.

– А что было бы, если бы ты к нему прикоснулся?

Он отворачивается и не отвечает. Готова поклясться, что он краснеет. Но я не собираюсь сдаваться так легко.

– Тогда давай, смелее.

Он смотрит на меня взглядом, в котором поровну досады и веселья. После секундного колебания протягивает руку и прикладывает ее к стволу. Сперва ничего не происходит. Но потом вдруг с легким хлопком и шуршанием листьев на одной из верхних веток появляется птичка, открывает клюв и испускает неестественно громкую трель. Джон закрывает глаза, будто с облегчением – и волнуясь одновременно.

Я начинаю смеяться – ничего не могу с собой поделать.

– А теперь рассказывай, – говорю я. – Потому что ты знаешь. И я знаю, что ты…

Тут птица замолкает, перестает петь. Сразу гаснут свечи на стенах, комната погружается во мрак. Не раздумывая, хватаю Джона за руку, разворачиваю и тащу за дерево.

– Не шевелись! – шепчу я.

– Ладно, – говорит он. – Но… что ты делаешь?

Его спина грубо вдавлена в ствол, а я не менее грубо прижимаюсь к нему, вцепившись пальцами в рубашку. Он так близко, что чувствуется его запах: чистый, теплый, лаванда и пряности.

– Я… ты сказал, что когда огни гаснут, это означает опасность, – говорю я, и теперь наступает моя очередь краснеть.

– А-а!

Уголки его губ подергиваются в улыбке, и я жду, что сейчас он примется меня дразнить, упрекнет, что заставила коснуться дерева. Но нет. Улыбка его исчезает, и он пристально смотрит на меня. Взгляд переходит с глаз на губы, там задерживается, снова возвращается к глазам. Я смотрю на него в ответ и на какой-то миг думаю, что сейчас он меня поцелует. Меня заливает волной тепла при мысли об этом – и волна тут же сменяется холодным щелчком страха.

Я отодвигаюсь прочь. На шаг. На два. Джон не шевелится, не пытается меня остановить. Но не отрывает от меня взгляда. Смотрит прямо, не мигая, и после долгой паузы просто кивает. Он знает, с какими травами меня арестовали, знает, зачем они мне понадобились. До меня доходит, что он, наверное, сообразил куда больше.

Тут со звуком пушечного выстрела распахивается дверь библиотеки и врывается Файфер в вихре возмущения и рыжих волос.

– Вот тебе и опасность, – бурчит Джон себе под нос.

– Ничего себе! Это что же тут происходит? – Файфер стоит, упираясь руками в бока, притоптывает ногой. – Прячемся по темным укромным уголкам?

Джон закатывает глаза:

– Мы не прячемся.

– И тут вовсе не темно и не укромно, – добавляю я.

Дважды совравши.

Файфер со злостью глядит на меня, Джон наклоняет голову и молча смеется. Выбившаяся прядь падает ему на лоб, и меня так и подмывает отвести ее пальцами.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь? – спрашивает Джон, глядя на ведьмочку. – У тебя очень расстроенный вид.

– Расстроенный?! – визжит Файфер. Над головой шуршат листья, птичка испускает громкую возмущенную трель. – Это что? Птица? – Файфер указывает на кроху так, будто это дракон. – Почему дерево все в листьях?

– Про листья я ничего не знаю, – отвечаю я излишне громко. – Мы только пришли посмотреть на огоньки.

Я кивком указываю на дождь зеленых искр, сияющих в куполе наверху. Джон вздрагивает.

– Да, кстати. Огни. – Файфер оборачивается к нему. – Нам надо об этом поговорить.

– Не надо, – отвечает он, и голос его вдруг звучит очень устало.

– Нет, надо, – настаивает она. – Ты знаешь, что это означает. Пророчество…

– Это совсем не то, о чем там говорится.

– А что пророчество? – спрашиваю я.

– Это ты так думаешь. – Файфер меня игнорирует. – Но что, если ты ошибаешься?

– Я не ошибаюсь! – огрызается Джон. – Это у тебя мысли путаются!

– Ой, не надо! Это как раз ты в облаках витаешь с тех самых пор, как… – Она останавливается, прочтя на лице у Джона предупреждение. – Ладно. Но для чего еще мы оказались здесь? Вряд ли затем, чтобы бесцельно бродить, или разглядывать Гумбертов собор, или прятаться в библиотеках под деревьями с девчонками, создавая птиц…

– Файфер, хватит!

Они смотрят друг на друга злыми глазами.

– Ладно. Но сейчас ты все равно пойдешь со мной, – говорит она. – Ты нужен Гумберту. Принести чего-нибудь укрепляющего для этого его лютниста из склепа.

– Ну и язва же ты, Файфер!

Она показывает ему язык.

Следом за Файфер мы возвращаемся в гостиную. Лютнист лежит на кушетке, сложив руки на коленях, тяжело дышит. Джордж садится с ним рядом, поджимая губы, будто силится сдержать смех.

– Что случилось? – спрашивает Джордж.

– Слегка ошалел. – Голос Гумберта звучит тише обычного. – Завороженный красотой собственного искусства.

У Джона дергается уголок рта.

– Сейчас займусь.

– А я спать пошла, – объявляет Файфер.

И выходит из комнаты, едва не столкнувшись в дверях с Бриджит, которая вносит поднос с чаем, ставит его на стол и начинает разливать. Файфер останавливается. Оборачивается. Смотрит на чай, на Джона, опять на чай.

– Тебе понадобится твоя сумка, Джон? – спрашивает Файфер.

Голос любезный, предупредительный и… ну совсем другая девушка! Джон не замечает – он слишком занят лютнистом.

– А? Да, спасибо.

Файфер исчезает в коридоре и возвращается через несколько минут с его сумкой. Ставит сумку перед ним и улыбается:

– А может, я все-таки выпью чаю.

Она подходит к столу, задумывается над подносом, тянется к чашке – но не берет. Повторяет то же действие. Что это значит?

– А, нет. Передумала. Наверное, все-таки не хочется. Спокойной всем ночи!

Она взлетает по лестнице, рыжие волосы развеваются словно небольшой вихрь.

– Какая любезная девушка! – ревет Гумберт.

Ой, нет.

Мне это все подозрительно. Я видала, как горничные так себя ведут. Обычно потому, что прячут под кроватью парня, и боятся, как бы их на этом не поймали. Здесь, конечно, иное, и Файфер явно задумала что-то существенно серьезнее, чем парень под кроватью.

Я встаю:

– Тоже, пожалуй, спать пойду.

Джон смотрит на меня. Счастливая, – произносят беззвучно губы.

Я улыбаюсь и иду к лестнице, прямо к комнате Файфер. Останавливаюсь перед дверью, кладу ладонь на дверную ручку – и замираю. Может, не надо мне знать, что она делает? Может быть, от этого отношения между нами только ухудшатся – хотя, кажется, уже некуда.

Я делаю шаг прочь от двери – она внезапно распахивается, и Файфер втаскивает меня в комнату. Захлопывает дверь, припирает меня к ней спиной, сжимая в руке оружие с витрины Гумберта: пружинный тройной кинжал, судя по виду. Держит возле моего горла.

– Ты вообще знаешь, как им пользоваться? – спрашиваю я.

– Заткнись. Ты зачем шпионишь у меня под дверью?

– Решила, что ты что-то задумала. Хотела посмотреть, что именно.

Файфер снова колет мне шею лезвием:

– Не тебе подозревать меня в чем-либо!

– Но ведь что-то же происходит? Огни, блуждающие снаружи. И чай там, внизу. Это же что-то значит?

Она отодвигается от меня, принимаясь расхаживать по комнате и бормоча под нос:

– Надо ли ей говорить? Нет. Но пророчество… и я же не могу появиться с кровожадной маньячкой…

– Я не кровожадная маньячка.

– Заткнись.

– Появиться – где?

– Заткнись, я сказала!

Она ходит от окна к двери и обратно, грызя ноготь. Наконец поворачивается ко мне.

– Ты мне не нравишься.

– Кто бы сомневался.

– И я тебе не верю. Но пророчество говорит, что должна верить.

– Как это понимать?

Файфер подходит к кровати, достает из сумки кусок пергамента и сует мне в руки. Я узнаю его сразу: пророчество Веды.

– Читай со второй строки, с третьего слова.

…и зимнею ночью, последней из трех,

В зеленое спустишься ты стража смерти найти.

К тринадцатой он лишь способен тебя привести.

Я отдаю пергамент обратно:

– И что?

Она смотрит на меня, задерживая взгляд.

– Я тебе сейчас кое-что расскажу, но ты должна дослушать все до конца, не перебивая. Справишься?

Почему-то возникает чувство, что услышанное мне не понравится. Но я все равно киваю.

– Зимняя ночь. Николас, Джон, все они думают, что это дата. Третья ночь после зимнего солнцестояния, до которого еще неделя. Но я думаю, что это другое. – Она замолкает. – Есть праздник, который называется «Ночь Зимы».

– Праздник, – повторяю я.

Она кивает:

– Устраивается ежегодно. В разных местах и в разное время, длится ровно три ночи. В этом году праздник назначен в Степни-Грин. В том самом месте, куда послал нас Николас. Видишь эти огни? – Она показывает в окно, на мигающие зеленые огоньки вдали. – Это не блуждающие огни, это искры нимф. Их каждую ночь пускают в воздух во время Зимней Ночи. В первую ночь лиловые, во вторую красные, в третью зеленые. Зимнею ночью, последней из трех, в зеленое спустишься ты. Улавливаешь?

– Вроде бы, – отвечаю я. – Но Веда ничего не говорила о моем участии в каком-то там празднике.

Файфер прищуривается:

– Ты что, крупный спец по толкованию пророчеств?

– А ты?

– Конечно. Это моя специальность.

Звучит достаточно высокомерно.

– А ну-ка, дай угадаю, – говорю я. – Ты хотела, чтобы Джон пошел на этот праздник, а он не соглашался. Вот о чем вы спорили всю дорогу сюда. И вот почему он сегодня вечером так злился.

Она пожимает плечами:

– Он считает это натяжкой. Думает, что я использую пророчество в качестве повода для посещения праздника.

– А это не так?

– Будь оно так, я бы тебе об этом не сказала, – парирует Файфер. Я пропускаю ее тявканье мимо ушей.

– И что за праздник?

– Небольшой междусобойчик. Ну, может, не такой уж небольшой. Немного еды, немного выпивки, много хаоса. Весело. Все собираются.

– Все? – Мне не нравится, как это звучит. – Все это кто?

– Ведьмы, конечно. Колдуны, мертвецы, колдуньи, демоны… в основном из неопасных, но не всегда. Призраки. Их-то мы стараемся не пускать, но это, сама знаешь, бывает трудно. Не всегда его можно узнать вовремя.

– И ты хочешь, чтобы я тоже пошла?

– Конечно же, не хочу! – отвечает она резко. – Ты думаешь, я жажду привести на такой праздник ищейку? Тогда ты более безумна, чем я думала.

– Я не безумна. Я никому не стану вредить.

Она отмахивается.

– Твоего присутствия там я не хочу. Но после того, что я тебе рассказала, если ты чувствуешь, что можешь там что-то найти, – замечаю, как ехидно она подчеркнула это слово, – я тебе помешать не смогу.

Я уже готова ей сказать, что Джон, пожалуй, прав: все это лишь натяжка. Слова-то отлично выстроены, но мне нелегко поверить, что пророчество Веды сводится к приглашению на вечеринку. И все же… что-то подозрительное в этом слышится. Во всяком случае, слишком много совпадений. А Блэквелл учил нас, что совпадений не бывает.

– Да, – говорю я. – Думаю, нам следует пойти.

Файфер замолкает. Потом веки у нее начинают дрожать, глаза закрываются, и выражение лица очень похоже на внезапно наступившее облегчение.

– Хорошо сказано, – говорит она наконец. – Очень решительно. Видно, что ты это на самом деле чувствуешь. Вот тут! – Она стучит кулаком в грудь, передразнивая Гумберта.

– Не гадать и не мямлить! – соглашаюсь я и почти вижу, как она улыбается. – А как насчет остальных? – спрашиваю я. – Если Джон, который не желал тебя пускать на праздник, узнает, что ушли мы обе, – что будет?

По ее лицу пробегает тень вины.

– Тут другое дело. – Она замолкает. – Я их опоила.

– Что сделала?

– Взяла кое-что у Джона в сумке и всыпала в чай.

– С ума сошла! Нельзя же вот так ходить и сыпать травы людям в чай, не отмеряя подходящей дозы! Та, которая едва усыпит Гумберта, беднягу Джорджа может просто убить…

– А у тебя большой опыт по части отравлений, да?

– Что? Нет. Ну, в каком-то смысле. Но не в этом дело.

Файфер качает головой:

– Нормально проснутся. Слегка пришибленные, но я знаю, что делаю. Да и какая тебе разница, что с ними будет? Или тебя только один человек интересует?

У меня горят щеки, я чувствую жар.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Ага, как же! – ухмыляется она.

Я отворачиваюсь.

– Нам пора. И недосуг лясы точить всю ночь. – Я подхожу к окну, открываю его. – Смотри, здесь шпалеры. По ним можно спуститься.

– Стой, – говорит Файфер. – Нельзя идти в такой одежде.

Я оглядываю нас обеих. Платья герцогини: на мне светло-розовое с вышивкой, на ней горчично-желтое, бархат.

– А почему?

– Потому что старушечье тряпье. – Она подходит к кровати и начинает перебирать кучку одежды. – Я заранее думала о празднике, еще когда мы выходили, и подобрала кое-что. Не могла решить, что надеть, так что захватила несколько нарядов. Вот. – Она вытаскивает платье и дает мне. – Надевай.

Платье длинное, в обтяжку, из белого шелка, расшитое черными, синими и оранжевыми цветочками. Шея, плечи и талия украшены переливающимися синими и черными бусинами. Никогда такого не видела.

– Красивое, – говорю я.

– Слишком красивое для тебя, это уж точно. – Она морщит нос. – Ладно. Украшения… куда ты спрятала те, что к ужину надевала?

– У меня в комнате.

Она бросается в коридор и возвращается с сапфировыми серьгами и кольцом.

– Надевай. – Отходит назад, рассматривает меня. – Мое любимое платье, – вздыхает она, лицо ее становится мечтательным. Но потом хмурится: – Вымажешь – убью своими руками. Ясно?

– Не вымажу.

Файфер кивает и начинает одеваться. Натягивает кофточку – тугую, черную, без бретелек, скорее даже корсет, – длинную черную юбку, пару высоких черных сапог. Глядится в зеркало, одобрительно кивает отражению, потом возвращается к открытому окну, высовывается.

– Что так долго?

– Чего? – удивляюсь я.

– Что тебя так задержало?

– Не кипятись, – отвечает молодой мужской голос за окном. Что за черт? Слышен шорох листьев, голос становится громче. – Мне что, все бросать и бежать каждый раз, как ты зовешь?

– Вот именно, – отвечает Файфер, отходя от окна.

В мгновение ока через подоконник перемахивает какой-то парень, грациозно приземляясь рядом с ней.

– Я тоже рад тебя видеть.

Он с широкой улыбкой целует ее в щеку.

Ну ладно, не под кроватью был парень у Файфер, а прятался в кустах, что ничуть не лучше. И вдруг меня почему-то сжимает в тисках внезапная паническая атака.

– Шуйлер, познакомься.

Файфер берет парня под руку и разворачивает лицом ко мне. Я беззвучно ахаю, вдыхая ртом воздух. Черт, должна была понять сразу! По его ловкости, по тому, как он запрыгнул в окно второго этажа прямо с земли. Но сказали мне все его глаза. Как только мы встретились взглядами. Глаза дикие, острые, видавшие виды – да, слишком много знающие, и они сказали мне, кто этот парень. Точнее, что он такое.

Мертвец. Выходец из могилы.

А я крупно влипла.

Глава двадцать первая

Я смотрю на него, пытаясь понять, к какому именно виду относится этот оживший мертвец. Седьмой сын седьмого сына, относительно безобидный? Или его подняло из гроба колдовство, и он опасен лишь тому, на кого натравит поднявший его некромант? Или это про́клятая нежить, закопанная в неосвященной земле и потому опасная для всех? Не знаю. На взгляд это трудно определить.

Вот что на взгляд определить легко – что такого привлекательного парня, живого или мертвого, я до сих пор не видела. Яркие синие глаза, порочная усмешка, светлые патлатые волосы до подбородка. Выглядит он лет на восемнадцать, но с тем же успехом ему может быть и сто восемнадцать. Обычно мертвецы одеваются так, как в породившую их эпоху, но этот одет слишком просто: черные штаны, черная рубашка, длинный черный плащ, под ним – пара изрядно потрепанных сапог.

– Это Элизабет, – говорит Файфер.

– Рад познакомиться, милая! – говорит Шуйлер, протягивая мне руку, но я ее не беру. Мертвецы многое могут сказать о человеке с одного прикосновения. Они в этом подобны ясновидцам, но еще хуже, потому что одно прикосновение к мертвецу дает ему доступ к твоим мыслям и чувствам – навсегда. А я точно знаю, что он увидит в ту секунду, как меня коснется.

И Файфер знает.

– Ну давай, Элизабет. Пожми ему руку.

Глаза ее горят жаждой увидеть это.

Проклятие.

Я протягиваю руку:

– Очень приятно.

Он смыкает пальцы на моей руке. Я чувствую его невероятную силу даже в этом легком осторожном пожатии.

– Все друзья Файфер – мои…

Он осекается, прищуривается, глядя мне в глаза, мельком косится на живот.

Он знает.

Я непроизвольно делаю шаг назад. Как он поступит? Нападет? Мне от него защититься нечем. Ни шпаги, ни ножа – хотя они бы его даже не поцарапали. Недавно созданную нежить можно убить солью, но чем дольше мертвец существует, тем он менее подвержен разрушению. А этот, судя по его силе, топчет землю далеко не первый год. Он мог бы выдрать мне горло и разорвать на части прежде, чем я бы успела пикнуть.

Но он не вырывает мне руку из сустава, а подается ближе, всматривается в глаза. Я вижу, как сменяют друг друга выражения его лица. Он хмурится, поднимает брови, поджимает губы, качает головой. Как будто на моих глазах кто-то читает книгу – перед тем как порвать ее в клочья.

Наконец он отпускает меня и поворачивается к Файфер.

– Хочешь, чтобы я ее убил?

– К сожалению, нет. Она мне нужна.

– Вот как? – Он улыбается ей сладкой-пресладкой улыбкой. – Ой, расскажи!

Она рассказывает обо всем: о проклятии Николаса, о пророчестве, о скрижали. Как нас ловил Калеб у Веды, как искали нас стражники по дороге к Гумберту. Про предмет, который мы надеемся найти на празднике. Шуйлер еще минуту молчит, потом спрашивает:

– Если не хочешь, чтобы я ее убивал, зачем меня звала?

Несколько ошарашенная, Файфер отвечает:

– Что значит – зачем? Мы же всегда ходим на этот праздник вместе!

– Насколько я помню, в последний раз ты сказала, что лучше будешь лизать яд со стульчака, чем куда-нибудь пойдешь со мной.

– Насколько я помню, ты уверял, что переменился, – парирует Файфер. – Или про это ты тоже соврал?

– Ты же знаешь, любимая, что для меня существуешь лишь ты одна.

Файфер закатывает глаза:

– Ладно, но есть еще кое-что. Джон был против нашего участия в празднестве, так что мне необходимо вернуться к рассвету. И даже задолго до рассвета…

– Тогда лучше поспешить, – говорит Шуйлер и вспрыгивает на подоконник легко и быстро, будто птица. Тут же перелетает за край, проливается вниз, в темноту, подобно ртути.

Я оборачиваюсь к Файфер.

– Мертвец? – спрашиваю я. – Зачем ты вызвала мертвеца?

– Ты же слышала, – отвечает она. – Мы всегда на этот праздник ходим вместе. Кроме того, вдвоем с тобой я никуда не пойду. Он мне нужен, чтобы от тебя защитить.

– Защитить от меня? – повторяю я. – Это все равно что просить волка защитить тебя от мыши.

– Ты решаешься называть себя мышью?

– Ой, да брось! Я хочу сказать, что он опасен. Он вполне может мне руку оторвать только за то, что я опущу ее в карман.

– Если так, то старайся держать руки на виду.

Я испускаю раздраженный стон.

– Я не собираюсь болтаться тут до утра, – заявляет снаружи Шуйлер.

В его голосе слышится нотка веселья – наверняка слышал каждое наше слово. Чертова нежить. И эта чертова Файфер здорово подгадила, вызвав его.

Она хватает с пола сумку и закидывает на плечо. Потом поворачивается ко мне, и глаза ее злобно блестят.

– То, что я беру тебя с собой на праздник, не значит, что я переменила мнение о тебе.

– И в чем же оно состоит?

– В том, что лучше бы тебе сдохнуть, – отвечает она ровным голосом. – На дыбе, на виселице, на костре – ты все это вполне заслужила. И ручаюсь, никто по тебе не заплачет.

Я вздрагиваю – и от ненависти в ее словах, и от их горькой правды.

– Но пока ты не нашла для Николаса ту скрижаль, лучше оставайся живой. И на меня в ближайшие несколько часов ложится тяжесть сохранения тебя в этом состоянии. Поэтому там, на празднике, держись ко мне поближе. Будь приветливой, но много не болтай. Ни о магии, ни о проклятиях, ни, ради бога, об ищейках. Ни слова про Николаса, ни слова про его болезнь. Гумберта не упоминай, и Джона, кстати, или Джорджа.

– Может, мне вообще лучше рот зашить, – бурчу я.

– И что бы ты ни делала, держись подальше от других мертвецов. От Шуйлера-то я могу тебя защитить, но ты же видела, как он тебя сразу раскусил. Узнай тебя еще кто-нибудь, не знаю, чем дело кончится.

Зато я знаю. Видела однажды, что сотворили с охотником, который решил в одиночку взять трех мертвецов. Разорвали по суставам и выпотрошили так, что хоронить нечего было.

– Боишься? – ухмыляется Файфер.

– И не мечтай. Отойди с дороги.

Я протискиваюсь к окну, перелезаю через подоконник – в платье трудно – и смотрю вниз. Там стоит Шуйлер и улыбается.

– Прыгай, мышка! Этот волк тебя не съест.

Я хмурюсь, Шуйлер смеется. И я прыгаю. С глухим стуком приземляюсь точно в объятия Шуйлера. Он пристально смотрит на меня перед тем, как поставить на ноги.

– А ты не такая тяжелая, как кажется, правда?

Не знаю, что он имеет в виду, но времени соображать нету. Он ставит меня на ноги и ловит Файфер, без колебаний прыгнувшую из окна. И мы втроем идем по обширным владениям Гумберта на свет огней нимф.

Так мы шагаем несколько миль, Файфер по одну сторону от меня, Шуйлер по другую. У меня такое чувство, будто я пленница. И подвергаюсь пыткам – вынуждена слушать их нудный флирт. Парень, который столько лет топчет землю, мог бы научиться вести с девушками более интересные разговоры.

– Где же ты пряталась, любовь моя?

– Нигде я не пряталась.

– Почему ж я тебя тогда не видел?

– Сам знаешь.

– Нет, не знаю.

– Нет, знаешь.

– Не знаю.

– Знаешь.

И снова, и снова. В конце концов я начинаю представлять себе различные способы его убийства. И вот как раз на середине сюжета, в котором участвуют древесный сук, нож, кусок веревки и носок с гравием, Шуйлер поворачивается ко мне.

– Элизабет, – говорит он, произнося мое имя почти как «Элизавеф», – тебе не кажется, что ты куда больше похожа на статуэтку, чем на ищейку?

До меня не доходит, что он имеет в виду, но Файфер перегибается через меня и шлепает его по руке:

– Так ты думаешь, она симпатичная?

Он пожимает плечами:

– Слишком уж она лапочка. С виду и не скажешь, что способна кому-нибудь вообще причинить вред.

– Она кровожадная, сумасшедшая, злобная убийца!

Шуйлер смеется:

– Совсем как я. Но ты при этом все равно считаешь меня симпатичным.

– Нет, не считаю.

– Нет, считаешь.

– Не считаю.

– Считаешь.

А я снова начинаю обдумывать способы убийства.

Наконец огоньки нимф совсем приблизились и светят ярко. Когда прямо над нами взрывается в небе целый их ворох, Шуйлер испускает негромкий вопль и улепетывает во все лопатки.

Когда мы его догоняем, он стоит, лениво опираясь на дерево, и по лицу его блуждает широченная ухмылка.

– Надеюсь, ты готова, Элизабет. Потому что сейчас ты такое увидишь…

Он берет меня за плечи и толкает вперед. Я ахаю – не могу сдержаться. Много чего я в жизни видела, но такое – никогда.

За деревьями – долина, будто чаша вставлена в середину леса. Внутри – головокружительная мешанина людей, нелюдей, магии. И почему-то там совсем не темно. Светло, как в летний полдень: синее небо с пятнышками белых облаков и ярких разноцветных птиц. Даже и не знаю, куда смотреть. На обнаженных красавиц в озере? На сочную траву вокруг воды, испещренную точками ярких цветов, какие бывают лишь весенней порой? На деревья, где растут лимоны, лаймы, смоквы – которых тут вообще не может быть? В воздухе струится музыка, и ничего настолько прекрасного я до сих пор не слышала. А это что – бабочки? Я смотрю, как одна из них пролетает мимо, синие крылышки неестественно ярки, даже на фоне неестественно синего неба. Файфер смотрит вокруг, одобрительно кивая.

– Откуда все это? – спрашиваю я.

– Нимфы, – отвечает Шуйлер, все еще скалясь. – Люблю, когда они декорируют праздник.

Мы спускаемся с холма. Широкая поляна внизу полна народу, повсюду ведьмы и колдуны. И откуда они все взялись? Разве не должны они скрываться где-нибудь? Почему же не боятся? И почему я никогда не слыхала об этом празднике, где в одном месте собирается столько магии?

– Никто не боится, что его схватят? – думаю я вслух.

Шуйлер пожимает плечами:

– Кто в здравом уме полезет против такой толпы?

Он совершенно спокоен, покачивается на носках, разминая ноги, оглядывается. А вот Файфер насторожена, смотрит то на меня, то на Шуйлера, снова на меня, будто боится, что я сейчас брошусь в атаку.

– Милая, остынь, – обращается к ней Шуйлер. – Никого она не тронет, так что перестань волноваться.

– Хорошо бы. Но если полезет, – Файфер смотрит на меня с нехорошим блеском в глазах, – я тебе разрешаю порвать ее в клочья.

Шуйлер подмигивает мне и посылает воздушный поцелуй.

Наконец Файфер замечает знакомых. Они тоже видят ее и машут руками.

– Файфер, где ты пряталась? – спрашивает один парень, когда она приближается. У него темные волосы и нос будто сломан в нескольких местах. – Мы уже волновались, не случилось ли чего с тобой.

Файфер смеется:

– Нет-нет, все в порядке. Просто сидела – не высовывалась.

– Училась, наверное, – говорит другая девушка, невысокая блондинка.

– И как оно там? Он правда такой крутой, как говорят? – спрашивает пухлая русоволосая девушка и глядит на Файфер с обожанием.

– Как его здоровье? – интересуется какой-то парень.

– Ходят слухи, что он…

Файфер хватает меня за руку и подтягивает к себе.

– Я вас не познакомила с моей… подругой. – На этом слове она чуть ли не давится. – Это Элизабет.

Она рассказывает историю, в которой я предстаю совершеннейшим ничтожеством: настолько тупая, что не понимала сама до последнего времени, что я ведьма; настолько глупая, что потом не могла это скрыть. Единственная правдивая черта – что я из Апминстера, где проводила время, болтаясь по улицам как бродяжка-идиотка с магическими способностями, пока Николас меня не спас.

Это вызывает всеобщее сочувствие.

– Мы так рады, что он тебя нашел, – говорит блондинка по имени Ларк.

– Подумать только, что тебя могли поймать! Я слышала, что костров все больше и больше…

– И восстания эти, – добавляет Брам – парень с перебитым носом. – Только масла в огонь подливают.

Тут в разговор влезает другая девушка, с самого нашего появления глядящая на Файфер без тени дружелюбия.

– Где Джон? – спрашивает она без предисловий.

– И ты здравствуй, Чайм, – отвечает ей Файфер, окидывая нахалку холодным взглядом. – Он в этом году не смог прийти – занят пациентами.

У девушки по лицу пробегает тень, мгновенно сменившаяся улыбкой.

– Да, это в его духе, он такой ответственный! Все равно обидно. В прошлом году мы с ним отлично провели время.

Я смотрю на нее – высокая, хорошенькая, прямые черные волосы и большие синие глаза. Роста хватит, чтобы поцеловаться с ним, не вставая на цыпочки.

Эту мысль я немедленно прогоняю.

– У меня для него письмо, – продолжает Чайм. – Ты не могла бы ему передать?

Она вынимает аккуратно сложенный лист бумаги и отдает Файфер. Письмо скреплено красной сургучной печатью в форме сердца. Гм.

– Письмо?

Файфер берет его двумя пальцами, брезгливо, как дохлую крысу.

– Да. Мы с прошлого года переписываемся. Он тебе не говорил? – Файфер поднимает брови. – Нет? Ну, Джон никому не рассказывает такие вещи. Я же говорю: очень ответственный!

У меня наполовину созрело намерение ухватить ее за волосы, отволочь в лес и вбить это письмо в глотку, но тут вступает Файфер:

– Ой, Чайм, не могу себе представить, что Джон тебе не сообщил. Впрочем, сейчас столько всякого происходит, и приготовлений столько – прямо водоворот. Ну зато как романтично! – Она смотрит на меня, глаза у нее поблескивают. – Ну не молчи, расскажи новость!

Я тупо смотрю на нее. Разве не она просила меня рта не раскрывать? Тем более когда я совсем не знаю, о чем речь?

– Элизабет! – говорит Файфер. – Ты же понимаешь, что я о свадьбе – твоей и Джона!

У меня отпадает челюсть. Как будто тысяча этих ярких бабочек влетели мне через горло в живот и там изо всех сил колотят крыльями. Ларк и Ревери визжат от радости и кидаются меня обнимать.

Чайм смотрит с неприкрытой ненавистью:

– Не верю.

– Не веришь? Элизабет, покажи ей кольцо!

Файфер хватает мою руку и сует ей под нос.

Чайм протягивает руку, выхватывает из пальцев Файфер это свое проклятое письмо и решительно шагает прочь. Ларк и Ревери осаждают нас вопросами:

– А когда свадьба?

– Мы же приглашены, да?

– Не могу я сразу все секреты выдавать! – смеется Файфер. – Обещаю, скоро все вы всё узнаете. А теперь извините нас, мне еще много кому надо показать Элизабет!

Файфер берет меня под руку и уводит прочь.

– Терпеть не могу эту девчонку! – говорит она с сердцем, когда нас уже не слышно. – В прошлом году видела ее с Джоном, но не знала, что они состоят в переписке. Надо же, целый год. – Ее передергивает, потом Файфер разражается смехом. – Сама не могу поверить, что сказала, будто Джон женится! Это кольцо навело на удачную мысль. Ох, убьет он меня, когда узнает. Но так ему и надо, раз уж он мне ничего не рассказал.

– А что ты им скажешь, когда выяснится, что никакой свадьбы нет?

Файфер прекращает смеяться, потом отталкивает меня прочь, будто вспомнила, с кем разговаривает.

– Не твое дело. Да и вообще, если ты не найдешь эту скрижаль, у меня возникнут проблемы поважнее, чем какая-то фальшивая свадьба. – Она отворачивается. – Куда это Шуйлер девался?

А ее кавалер стоит на берегу озера и болтает с нимфами – совершенно обнаженными, если не считать крошечного клочка материи вокруг бедер. Они хихикают, щекочут его своими волосами.

– Клянусь, его ни на минуту нельзя оставить без присмотра!

Файфер решительно направляется к озеру. Шуйлер видит ее приближение и прекращает разговор.

– О чем это ты с ними болтаешь? – налетает Файфер.

– А что случилось?

– Почему всегда девушки, к которым ты подходишь, голые?

– Не всегда. Вот ты – нет.

– Не увиливай от ответа!

– Файфер, да я просто любовался на их…

– Не смей такого говорить!

– …ожерелья. Ты не дала мне закончить.

Они продолжают ругаться. Я стою, переминаясь с ноги на ногу, в ожидании, когда они наконец угомонятся, и тут подходит Брам – тот, что с переломанным носом, – еще с каким-то парнем. У них в руках чашки, от чашек поднимается фиолетовый пар.

– Они опять собачатся? – смеется Брам. – Долго же тебе придется тут простоять. Я решил, что тебе не помешает выпить.

Он протягивает мне чашку.

– Спасибо.

Я делаю осторожный глоток.

– Что за вкус? – спрашивает с интересом приятель Брама.

Я отнимаю чашку от губ и с подозрением спрашиваю:

– А что? Что в нем такое намешано?

– Успокойся, – смеется Брам. – Просто дело в том, что каждый ощущает этот вкус по-своему. Считается, что это эссенция того, чего или кого ты жаждешь больше всего на свете. У меня, например, в чашке вкус имбиря.

Я вижу, как его глаза на миг обращаются в сторону Файфер.

– Что-то вроде любовного зелья? – Я вглядываюсь в чашку.

– Скорее, зелья правды. Самое интересное – до этой правды додуматься. – Они оба делают по большому глотку. – Но будь осторожна! Штука крепкая, и даже небольшое количество дает серьезный эффект.

Я пожимаю плечами. В крепких напитках я кое-что понимаю – эль у Джо пью с одиннадцати лет. Но «зелье правды»? Я бы предпочла яд.

И все же делаю еще глоток – из вежливости.

– Со свадьбой – поздравляю, – говорит Брам, и они уходят.

– Спасибо, – повторяю я и прикладываюсь снова.

Надо признать, вкус отличный. Пряный, терпкий, почти как шенди – смесь имбирного пива и лимонов, который иногда готовит Джо. Калеб постоянно шутил, что из всего меню это самая нормальная штука.

Калеб. Это хочет сказать мне зелье? Что он мне нужен больше всего на свете? Когда-то это могло быть правдой. А сейчас я в этом сомневаюсь. Не могу забыть, что он не пришел за мной во Флит, не могу забыть, что говорил он про меня у Веды. Не могу забыть, что когда он был мне нужнее всего – именно тогда его и не оказалось рядом.

Выплескиваю остаток зелья на траву и присаживаюсь рядом – подождать. Рассматриваю кольцо, держа его против света, и солнце глубоко проникает в синий камень. Вертя его так и этак, я замечаю что-то вроде клейма на нижней грани. Снимаю кольцо и переворачиваю – там, вытравленное в камне, крохотное сердечко.

Надеваю кольцо обратно на палец. Жаль, Файфер не знала про рисунок. Чайм бы с ума сошла от злости.

Я снова вспоминаю очарование шенди, и тут, тяжело дыша, появляется Файфер.

– Что случилось? – спрашиваю я, вставая и отряхиваясь.

– Он невозможен! – дымится она. – Возмутителен! Всегда говорит, что исправится. Но ничего не меняется. – Она замечает мою пустую чашку. – Что это было?

– Брам принес. Сказал, нечто вроде зелья правды.

– Ага. И каково на вкус?

– Лимоны. И пряности.

Файфер глядит на меня острым взглядом.

– А что? Ты такое пробовала?

– Да. – Она кривится.

– И как?

– И никак. Всегда какая-то мерзость.

Я приподнимаю брови:

– Кстати, о мерзости. Куда девался Шуйлер? Разве он не поможет нам в поисках?

– Кто знает, – говорит она раздраженно. – Как будто я могу угадать, что он будет делать в следующую минуту и почему. Сказал мне, что я веду себя неразумно.

– Ты? Неразумно? – Я изо всех сил подавляю желание расхохотаться. – Не могу такого даже представить.

– Так это самое я ему и сказала! – отвечает Файфер. – Сказала: если ты думаешь, что прийти на праздник с одной девушкой, а уйти домой с другой разумно, тебя ждет сюрприз. А он тогда: а зачем же ты в прошлом году с другим парнем ушла домой? А я ему: Джон – это не другой парень. Он мне как брат, и Шуйлер отлично это знает. А он мне…

Файфер, яростно жестикулируя, рассказывает, а я ищу в толпе Шуйлера. В основном парни одеты нормально, ну а наш покойник выглядит так, будто только что с собственных похорон пришел, и значит, его должно быть нетрудно найти. Я вижу странных парней в черном у костра, но если присмотреться как следует, у них у всех красные глаза. Не мертвецы – какой-то род демонов.

Я уже готова сдаться, когда вижу черную фигуру на холме возле озера с нимфами, и фалды плаща раздуваются на ветру.

Шуйлер.

Я поворачиваюсь к Файфер. Она увлечена своим рассказом.

– А я тогда говорю: если хочешь уйти с нимфой, так не трудись больше меня звать. Как будто мне не плевать, что они там под водой вытворяют…

– Файфер!

– Чего?

– Вон он.

Я показываю на холм. С минуту мы смотрим, как Шуйлер идет вкруг воды, деревья у него слева, озеро справа.

– Что это он делает? – бурчит Файфер себе под нос.

Я пожимаю плечами:

– Кто знает. Но нам действительно пора начинать поиски. Если он с нами не идет, ничего страшного, но у нас всего несколько часов, а места здесь много, и… что такое?

Файфер мотает головой и что-то бормочет сквозь зубы. Лицо ее словно грозовая туча.

– Что случилось?

– Да ничего. Просто снова Чайм вспомнилась. – Она распахивает сумку и начинает там копаться. – Знаешь, какая у нее специализация? Любовные чары. Можешь себе представить?

Она вытаскивает из сумки два ожерелья и застегивает ее.

– Зряшная трата магии! Готова что угодно поставить, что на письме к Джону как раз такое заклинание лежит. Ну, я его предупреждала, чтобы держался от нее подальше. Нельзя верить девушке с тремя фамилиями.

Я моргаю:

– Файфер, я понятия не имею, о чем ты.

Она обеими руками надевает мне через голову ожерелье, потом второе – на себя. И испускает вздох облегчения.

– Наконец-то! Теперь можно и поговорить.

– В каком смысле? И что это такое?

Я приподнимаю ожерелье. Оно длинное, изящное, к низу тянутся связки странного вида талисманов.

– Ты себе хоть представляешь, что значит завести роман с мертвецом? – спрашивает Файфер.

– Ну, вообще-то нет.

– Они слышат все, что ты говоришь, знают все, о чем думаешь. Знают, что ты сделаешь, еще до того, как ты начнешь действовать. Они даже могут управлять твоими действиями. Они могут все, а ты ничего. Так же нечестно?

Можно привести миллион доводов, почему нельзя заводить роман с мертвецом, даже не добавляя вот этого, – но я благоразумно молчу.

– Вот почему я это придумала. – Она с гордостью демонстрирует ожерелье. – Медная цепь. Капсулы соли, ртути и пепла. Сами по себе они ни на что не влияют, тем более на мертвеца такой силы, как у Шуйлера. Но если их соединить, получается нечто вроде щита, барьера. Когда на мне это ожерелье, он не может ни слышать меня, ни проникнуть в мои мысли. В твои тоже.

– Хорошо… но зачем тебе это сейчас? В смысле почему только сейчас, а не постоянно?

– Постоянно я его не ношу, чтобы Шуйлер не узнал о нем. А сейчас надела, чтобы за ним проследить.

– Зачем?

Мы смотрим, как Шуйлер взбегает на холм и исчезает в деревьях.

Файфер морщится:

– Потому что он что-то задумал. И я хочу знать, что именно.

Глава двадцать вторая

И Файфер устремляется в обход озера, я спешу за ней.

– Ты уверена, что это хорошо? Вот так вот за ним следить?

Спотыкаюсь о ветку и едва не лечу вверх тормашками. Платье такое узкое, что трудно угнаться за Файфер.

– Для нас хорошо, а для него нет, – говорит она.

– И как это понимать?

Она не отвечает.

Мы уже добрались до другого берега. Здесь царит настороженная тишина: шум развлекающейся толпы далеко, его заглушает густеющий лес. Становится темнее, гало солнечного света над головой тускнеет, чем дальше мы углубляемся в чащу.

– Ты сказала, что он что-то задумал, – продолжаю я. – А что именно?

Да что угодно. Мертвецы не особо славятся здоровыми привычками. До того как начать набирать и тренировать ищеек, Блэквелл для поиска ведьм использовал мертвецов. И это был сущий кошмар. В лучшем случае ненадежные, в худшем – невероятно жестокие, они ведьм убивали на месте и приносили части их тел в качестве трофеев. Блэквелл говорил, что они были словно кошки, приносящие к хозяйской двери добычу ради одобрения.

Наконец она произносит:

– Кражу.

– А! – говорю я с некоторым облегчением.

– Он мне обещал, что прекратит. И какое-то время держался. Но потом он не появлялся несколько месяцев, и позже выяснилось, что он был под арестом. Его посадили во Флит. – Она смотрит на меня большими глазами. – Я уже думала, никогда его не увижу. Была готова к худшему. Но его отпустили. Но Блэквелл ведь никогда не отпустил бы мертвеца? Если только…

– Хочешь сказать, его отпустили, чтобы он что-то украл?

Она кивает. Я думаю пару секунд.

– Ты считаешь, Блэквелл хочет, чтобы он что-то для него украл?

Она снова кивает.

– Что, например?

– Кто знает. Когда речь идет о Шуйлере, можно предполагать что угодно. Он крал деньги, угонял лошадей, даже ящик с цыплятами однажды унес.

– Только Блэквелл не стал бы отпускать его для кражи цыплят.

– Не стал бы, – соглашается она. – И вот почему я опасаюсь…

Она смотрит в сторону Шуйлера. Видны только его яркие волосы, остальное теряется в темноте между деревьями. Файфер оборачивается ко мне:

– Я ведь Шуйлера привела не только для того, чтобы он меня от тебя защищал. Есть и другая причина. – Она делает глубокий вдох. – Пророчество. Помнишь строчку, где сказано: Тот станет опорой, чьи верны и ухо и глаз? Ну так вот, я думаю, это Шуйлер – у него зрение и слух мертвеца. И еще думаю, что предмет, который Блэквелл поручил ему украсть, – тот же самый, что мы ищем!

Она говорит быстро, будто боится, что сейчас я ее перебью, скажу, что она ошибается, что я ей не верю – как Джон.

Я молчу.

– Сперва-то я не была уверена. Но потом, когда увидела, как он беседует с этими нимфами… – Она осекается. – Они тоже кое-что знают. Они связаны с землей – примерно так же, как нежить. Если что-то здесь и спрятано, что-то не совсем обычное, они это знают.

– И поэтому ты принесла два ожерелья? – спрашиваю я. – Зная, что нам придется за ним следить, а ты не хотела, чтобы он это почувствовал?

Файфер пожимает плечами:

– Я всегда беру с собой пару. Если мне вдруг понадобится с кем-нибудь словцом перемолвиться из тех, к кому он прикасался, от одного ожерелья ведь мало будет толку? Шуйлер достаточно сообразителен, чтобы по обрывкам разговора обо всем догадаться.

Я слегка улыбаюсь при мысли об усилиях, затрачиваемых на то, чтобы что-то скрыть от милого дружка.

– И даже если бы я ошибалась в том, что Шуйлер включен в пророчество – а я не ошибаюсь, – все равно: что бы Блэквелл ни поручил ему, какой бы предмет ни велел украсть, ничего хорошего в этом ведь быть не может?

Файфер замолкает, а когда снова начинает говорить, голос ее очень тих:

– Я всегда думала, что Шуйлер непобедим. Но мне кажется, что на сей раз он ухватил кусок не по зубам.

Я тут же думаю, не знает ли Шуйлер правды о Блэквелле, но отказываюсь от этой мысли. Мертвецам, чтобы узнать мысли человека, надо его коснуться. И чем дольше длится контакт, тем интенсивнее чтение мыслей. Вряд ли Блэквелл допустил бы даже обычное рукопожатие.

Думаю, не сказать ли ей, что Блэквелл – колдун. Но Николас велел держать все в тайне, сказал, что правда обнаружится в свое время. И если Файфер права насчет Шуйлера, это время наступит достаточно скоро.

– Я думаю, что ты права, – говорю я.

Если Файфер и удивилась моему согласию, то не показывает этого. Мы идем вверх по склону, среди густеющего леса, тропа постепенно сужается и наконец совсем пропадает. Шуйлера мы потеряли из виду, и вокруг только деревья. Совершенно непонятно, в какую сторону он мог направиться.

– Что думаешь? – спрашивает Файфер.

Я оглядываюсь вокруг. Когда мне случалось охотиться по ночам, мой путь почти всегда освещал какой-то свет. Если не луна, то факел. Луна сегодня – тоненький серпик, слишком тусклый и слишком низкий, чтобы от него был хоть малейший прок. Все равно я иду дальше, Файфер идет за мной, молча. Но я ничего не вижу. Обычная лесная подстилка: губчатый мох, коричневые мокрые листья и мертвые ветки. Ничего примечательного.

Приходит мысль, что ожерелье Файфер не сработало, Шуйлер нас услышал, перехитрил, нарочно увел со следа, – и тут я зацепляюсь ногой за камешек. Он отлетает в сторону, стукается о ближайшее дерево. Я наклоняюсь и поднимаю его. Тоже мшистый, но зеленый, ярко-зеленый. Выглядит так, как будто он не принадлежит этой местности. Да, точно! Вскоре я вижу еще один зеленый камешек, потом еще. Они попадаются все чаще и наконец полностью закрывают лесную подстилку. Мы идем по ним и приходим ко входу в небольшую пещеру, или подземный лаз, аккуратно вырезанный в склоне холма. Файфер бросает на меня взгляд, и в этом взгляде – вызов.

Я пожимаю плечами, но чувствую, как сердце набирает скорость. Терпеть не могу узкие темные места, но отступать не собираюсь. Набрав воздуху, делаю шаг внутрь, Файфер за мною. В конце виден слабый зеленоватый свет. Он как-то странно переливается, словно водная гладь. Мы идем по подземному ходу почти до конца, где он вдруг резко сворачивает вправо, и осторожно выглядываем. Футах в десяти от нас – огромная вертикальная каменная плита, отворенная как дверь. Изнутри слышатся звуки – скрежет, будто камнем по камню. Шорох, шелест, будто кто-то топчется.

Шуйлер.

Я поворачиваюсь к Файфер:

– Держись за мной. Вряд ли он обрадуется тому, что его застали врасплох.

До меня доходит, что хотя Файфер мертвец и не тронет, меня тронуть ему будет очень просто.

Файфер лезет в сумку, достает пружинный кинжал Гумберта и сует мне.

– Вряд ли это поможет, – говорю я.

– Может, и нет, – соглашается она. – Но бессмысленно идти с пустыми руками.

Я беру кинжал, нажимаю кнопку в рукояти. С тихим щелчком лезвие разделяется на три части. Файфер достает из сумки холщовый мешочек и завязывает вокруг талии.

– Соль, – шепчет она. – На всякий случай. Она его тоже не остановит, но задержит – если нам придется удирать.

Сквозь узкий проем мы проникаем в комнату, не похожую ни на что виденное мною до сих пор. Пол и стены покрыты густым ковром мха. Длинные его нити свешиваются с потолка, воздух пахнет землей и влагой, как в лесу после бури. В середине комнаты – одинокий гроб, тоже покрытый мхом. Шуйлер стоит перед ним, держа в руках огромный меч. Когда мы входим, он резко поворачивается и одновременно делает взмах.

Файфер вопит, я падаю наземь, ощутив порыв ветра от пронесшегося над головой клинка.

– Черт тебя побери, Элизабет! – Шуйлер опускает меч. – Я же тебя убить мог. А ты! – Он поворачивается к Файфер. – Что ты здесь делаешь?

– Я что здесь делаю? Что здесь делаешь ты? – Файфер переступает через меня и идет к нему, нацелив палец ему в лицо. – Объясни!

Шуйлер морщится с определенно виноватым видом.

– А. Ну да. Ну, это все, в общем, довольно-таки запутанно…

– А по мне, так очень просто. – Она показывает на меч. – Ты его хочешь украсть?

Шуйлер чешет в затылке:

– Это все не так, как выглядит.

– А тогда как?

Шуйлер молчит.

– Говори!

– Не могу, – отвечает он.

– Рассказывай немедленно. Иначе, клянусь, я повернусь и уйду, и ты больше меня не увидишь.

Слова ее злые, но в голосе не слышно злости. Только печаль.

Шуйлер смотрит на нее, потом делает шаг вперед и берет ее за руку. Файфер неподвижна. Так они стоят, держась за руки, и смотрят друг другу в глаза так, что мне кажется, я здесь лишняя. Она встает на цыпочки и прижимается к нему, тянет губы навстречу его губам, будто хочет поцеловать. У Шуйлера глаза становятся такими же круглыми, как у меня, наверное, хотя своих я не вижу. Кажется, он готов ее проглотить на месте. И тут она в мгновение ока вырывает у него из руки меч. Шуйлер выходит из транса не сразу.

– Ты что делаешь?

– Забираю у тебя эту штуку. – Файфер отскочила на пару шагов, острие меча нацелено ему в грудь. – Пока не скажешь, зачем он тебе.

У Шуйлера глаза загораются гневом, а меня начинает покалывать страх. То ли Файфер отчаянно смела, то ли глупа как пробка.

Шуйлер резко поворачивается – так резко, что я вздрагиваю, – запускает руку в гроб и вытаскивает оттуда ножны. Когда-то, кажется, это была коричневая кожа, но теперь они так же зелены, как все вокруг.

– Знаешь, где мы? – Он пристегивает ножны к поясу. Файфер мотает головой. Сейчас она стоит рядом со мной, и я чувствую ее дрожь. – Это гробница Зеленого Рыцаря. Слыхала о нем?

Файфер снова мотает головой.

– А об этом? – Шуйлер показывает на меч. – Его имя – Азот. И о нем сложено немало легенд, Элизабет наверняка что-нибудь да слышала.

Файфер смотрит на меня, мы обе смотрим на меч. Лезвие широкое, массивное: сделано из серебра, прорезанного завитками бронзы, длина не меньше трех футов. Рукоять – литая бронза, инкрустированная изумрудами всех форм, размеров и оттенков зеленого.

– Блэквелл не так уж много времени посвящал тому, чтобы подоткнуть мне одеяло и почитать сказку на ночь, так что нет, я никогда о нем не слышала.

Шуйлер поднимает брови:

– Забавно. Потому что именно Блэквелл нанял меня доставить ему этот меч.

Мы с Файфер переглядываемся.

– Наверное, «нанял» – не то слово, – продолжает Шуйлер. – Скорее «принеси, да поскорее, иначе отправишься в кандалах на виселицу, повисишь пару недель, потом распорю брюхо, вытащу кишки и подожгу, а ты будешь смотреть…»

– Замолчи! – шепчет Файфер с пепельным лицом. – Замолчи!

– Зачем Блэквеллу этот меч? – спрашиваю я.

– Говорят, что он самый могучий из всех существующих мечей этого рода, – отвечает Шуйлер. – Может прорезать все. Камень, сталь, кость… – Он прерывает речь, мерзко улыбаясь. – Говорят, что того, кто им владеет, невозможно победить. Ни оружием, ни магией, вообще ничем.

– Самый могучий из своего рода? – Файфер таращит глаза на меч. – Какого рода?

Шуйлер снова улыбается:

– Естественно, проклятого.

Файфер издает тихий писк.

– Стать проклятым, просто держа его в руках, нельзя, – говорит он. – Надо непременно пустить его в ход – так это работает. Чем больше крови он пьет, тем больше ты набираешь мощи, пока не станешь непобедимым. И тогда вступает в дело проклятие.

– Каким образом? – спрашиваю я.

– Меч начинает отбирать свою силу обратно. Он становится с каждым часом сильнее, а человек слабеет и в конце концов без меча просто не может жить. Когда этот рыцарь все понял, уже было поздно. Потому что единственный способ избавиться от проклятия – это избавиться от меча. Что можно сделать, только будучи побежденным в бою. Увы, наш рыцарь был слишком силен.

Меня, как ни странно, увлекает этот рассказ.

– Почему же он оказался здесь?

– Единственный иной способ разорвать проклятие – умереть с мечом, – отвечает Шуйлер. – Поэтому наш рыцарь нашел ведьму, которая согласилась его похоронить и даже наложила заклятие на гробницу, чтобы никто не мог его освободить, пока он жив. Наверное, на случай, если он вдруг передумает.

По моей коже бегут ледяные мурашки.

– Зачем Блэквеллу проклятый меч? – спрашивает Файфер. Шуйлер пожимает плечами:

– Думаю, проклятие его не волнует. Во всяком случае, гораздо меньше, чем возможность неуязвимости.

– Нельзя отдавать ему меч, – говорю я.

– Любопытное замечание, тем более от ищейки, – отвечает Шуйлер.

– Она права, – вмешивается Файфер. – Нельзя.

– Ты хочешь моей смерти? – поворачивается он к ней.

– Нет, конечно!

– Так как же мне поступить?

– Брось его! Просто брось и уходи.

– И куда? Если я не принесу ему меч…

– Тогда, быть может, останешься жить, – перебивает Файфер. – Но если отдашь меч, он тебя точно убьет. И ты это знаешь.

– Он дал мне слово.

Файфер резко разворачивается ко мне:

– Элизабет! Чего стоит слово Блэквелла?

Я колеблюсь. Ведь я была верна Блэквеллу так долго, что даже сейчас, после того как он бросил меня в тюрьму и приговорил к смерти, повернулся ко мне спиной, обманул меня, мне все равно трудно свидетельствовать не в его пользу.

Я просто качаю головой.

Шуйлер чертыхается себе под нос.

– И разве тебе этого хочется? – продолжает Файфер. – Чтобы Блэквелл стал непобедимым?

– Не важно, чего мне хочется. Важно, что я должен это сделать.

– Не должен!

Шуйлер шагает к нам. Сощурившись, тянется к мечу. Меня пробирает холодок страха, и я, протянув руку, запускаю ее в мешок с солью на поясе у Файфер и швыряю пригоршню Шуйлеру в лицо.

Он дико визжит от боли – что напоминает мне визг гуля, в которого я тоже как-то швырнула солью, – и падает наземь, царапая свое лицо и перекатываясь медленными и неловкими от соли движениями.

Файфер на миг столбенеет, потом хватает еще горсть соли и мечет в него, падает рядом с ним и вытаскивает из своей сумки пригоршню чего-то зеленого и сладко пахнущего (перечная мята?), заталкивает ему под рубашку, в ботинки, даже в штаны. Наконец Шуйлер перестает стонать, замирает. Она припадает губами к его уху.

– Это для твоей же пользы, – шепчет она, вскакивает на ноги и говорит: – У нас есть минут двадцать, пока он не придет в себя. И можешь мне поверить, лучше бы нам оказаться как можно дальше отсюда. Так что бери факел и айда.

Схватив меч, она бросается к двери и выскальзывает наружу. Я убираю лезвия ножа и сую его в ботинок. Проходя мимо гроба за факелом, я останавливаюсь взглянуть. Внутри – идеально сохранившееся тело рыцаря. В соответствии со своим прозвищем, он полностью зеленый: зеленые волосы, зеленая кожа – и даже доспехи. Поразительно.

В двери возникает голова Файфер:

– Элизабет!

– Иду.

Хватаю со стены факел, и когда отхожу, свет падает на каменную глыбу, в которой заключен гроб рыцаря. Тут я замечаю то, чего раньше не видела. Следы. Что-то вырезано или вытравлено на камне: буквы, символы, – наверное, рунический алфавит, очень древняя магия.

Я не в состоянии их прочесть, хотя смысл достаточно ясен: рыцарь покоится под скрижалью проклятия.

Выскальзываю в дверь, и мы с Файфер бежим прочь из туннеля, по камням, вниз по склону.

– Это ты хорошо сообразила, – говорит Файфер. – С солью. Я уж думала, мы пропали.

– Что ты насовала ему в штаны? Перечную мяту?

Она кивает:

– У него от нее жуткая чесотка. Покроется сыпью не меньше чем на месяц. Притом в очень чувствительном месте.

Тут я начинаю смеяться. Мы уже где-то на середине склона. Под нами виднеется озеро, где все еще продолжается веселье.

– Ну? – Файфер поднимает Азот вверх. – Это он и есть? То, что ты должна была найти?

Я качаю головой:

– Нет. Николас сказал, что я пойму, когда увижу этот предмет, а этот меч ничего для меня не значит.

Файфер смотрит на меч, на меня, снова на меч.

– Уверена? Ну-ка, взгляни еще раз.

Она тычет мечом мне под нос, я проворно отскакиваю.

– Осторожней!

– Прости. – Ни малейшей нотки вины в голосе. – Но как же пророчество? В зеленое спустишься ты стража смерти найти. К тринадцатой он лишь способен тебя привести. Страж смерти рыцаря – вот этот меч. Поэтому Шуйлер и пришел за ним. – Файфер досадливо хмыкает. – И он же приведет тебя к Тринадцатой.

– Извини, – говорю я. – Но это не то.

У Файфер такой разочарованный вид, что мне даже жаль ее.

– Послушай, – продолжаю я, – не так уж все плохо, а? Блэквелл хотел этот меч, а сейчас не получит его. Тем более удачно, если принять на веру, что он действительно так работает, как расписал Шуйлер.

– Наверное. – Файфер пожимает плечами. – И что нам с ним делать? Надо продолжать поиски, но мне совсем не хочется тащить его туда, где все эти люди. Пусть даже они ничего о мече не знают, зато могут заинтересоваться камешками.

Она вертит Азот в руке, изумруды ярко блестят даже в тусклом свете факела.

– Давай отнесем его к Гумберту, – предлагаю я. – Оставим его в соборе и вернемся. Сколько продлится праздник?

– Достаточно долго, – отвечает Файфер. – Сегодня ведь последняя ночь. Не меньше чем до рассвета.

– Годится, – говорю я. – Только вот не знаю, что делать с Шуйлером…

– У меня достаточно мяты, – отвечает Файфер. – И соли. Армию мертвецов оглушить хватит. И зла я как черт! Если он себя хоть немножко любит, то не полезет.

Глава двадцать третья

Мы идем через лес к дому Гумберта. Факел я бросаю на землю и затаптываю. Если Шуйлер все-таки придет в себя, нет смысла облегчать ему слежку за нами.

Файфер идет рядом, размахивая Азотом. Возможно, мне стоило бы поразмыслить о Блэквелле, о его желании заполучить меч – если он действительно способен на то, о чем Шуйлер рассказывал. Но почему-то не могу отвлечься от воспоминания о рыцаре, неподвижном, зеленом, лежащем в своей гробнице.

– Как ты думаешь, почему он такой зеленый? – спрашиваю я. – Этот рыцарь. Никогда ничего подобного не видела.

– И я тоже, – отвечает Файфер. – Но это определенно проклятие. Либо от меча, либо от ведьмы, поместившей его в гробницу. Ты видела плиту сверху и знаки на ней?

– Видела, – отвечаю я, оглядывая верхушки деревьев над нами. В небо только что взлетела пара сов. Может быть, это ничего и не значит, совы ведь охотятся по ночам. Но так же птицы взлетают с дерева, если неподалеку люди. Или нас испугались? – Это была скрижаль проклятия.

Файфер кивает:

– Никто не видел, чтобы от них избавлялись подобным образом. Обычно их бросают в колодцы, топят в озерах или реках. Ну или в океане. Но положить в гробницу…

Я чувствую, как по хребту пробегает дрожь тревоги. Остановившись, хватаю Файфер за руку:

– А что будет, если поместить ее в гробницу?

Файфер морщит лоб.

– Во-первых, проклятие станет действеннее. Скрижаль привлекает темную энергию мертвеца, и магия усиливается. Особенно если смерть была насильственной.

– Насильственной? – переспрашиваю я. И меня трясет, как от холода.

– Но нет, глупость, – продолжает она. – Понимаешь, насчет того, чтобы похоронить скрижаль с трупом – ну, одно дело теория, и совсем другое – практика.

– Практика?

Как цветные заморские птицы, которыми торгуют пираты. Они на самом деле не умеют говорить, но повторяют последнее, что слышали. Дурацкие и бесполезные твари.

– Ну да. Сама подумай. Надо запланировать все заранее: составить проклятие, убить кого-нибудь и закопать скрижаль вместе с убитым. А как иначе? Много ли найдется желающих бегать в поисках свежей могилы и совать туда скрижаль, уповая на то, чтобы покойник оказался погибшим насильственной смертью. Так пачкать руки – извини за каламбур – никому не охота.

У меня голова идет кругом. В сознании всплывают отдельные бессмысленные слова. Скрижаль проклятия. Гробница. Насильственная смерть. План. Труп. Могила. Грязные руки. Потом они сплетаются, как нити гобелена, образуя картину, которую мне бы лучше не видеть. В зеленое спустишься ты стража смерти найти. К тринадцатой он лишь способен тебя привести.

А ведь Файфер права, хоть и ошиблась. Рыцарь сторожит меч, а не меч рыцаря. А страж смерти рыцаря – это скрижаль. Каменная плита, держащая его в могиле. Как та, которая едва не закрыла в могиле меня.

И вдруг я понимаю: знаю, где Тринадцатая Скрижаль.

– Файфер! – говорю я шепотом, потому что рот суше песка. – Я знаю, где Тринадцатая Скрижаль. Она…

Свист воздуха я слышу раньше, чем ощущаю это – кулак на конце руки стражника, влетающий мне в лицо. Тошнотворный хруст носовых хрящей, горячая кровь волной наружу.

Рядом со мной вскрикивает Файфер.

– Легче легкого, – бурчит стражник, отталкивая меня в сторону и направляясь к Файфер.

Юбка у платья такая узкая, что я спотыкаюсь и падаю лицом вниз, растянувшись на куче листьев и земли. Стигма на животе горит огнем, обломки кости щелкают, становясь на место, – я этого почти не чувствую.

Но не успеваю встать, как два стражника переворачивают меня, хватают за руки, третий сковывает их парой наручников. Это те же стражники, которых мы видели на пути к Гумберту.

– Не так уж ты теперь опасна? – выдыхает с усилием один из них.

Я дико дергаюсь, стараясь подняться на ноги, но руки скованы железом, ноги – шелком. Стражники придавливают меня к земле, один упирается коленом в спину – сильно.

– Никуда не денешься, – говорит он. – Только в тюрьму, где тебе и место.

Я начинаю вырываться еще яростнее – он вбивает меня лицом в землю. Голова гудит и идет кругом.

– Мы останемся с ней, – слышу я голос. – А ты помоги ему со второй разобраться.

Шуршание листьев, испуганный крик Файфер. Поворачиваю голову и смотрю – стражники кружат вокруг нее, похохатывая.

– Не трогайте меня! – визжит она, выставив перед собой меч, тычет им в сторону стражников, но все время промахивается.

– Смотри, какая маленькая девочка с большой зубочисткой!

– Скажи спасибо, ведьма, что это мы тебя поймали, а не мальчики Блэквелла. Твою мордочку еще до рассвета поджарили бы на вертеле.

– Так все равно этим кончится, – говорит первый, и оба покатываются со смеху.

Пора мне подниматься и вытаскивать нас из беды. Один стражник сидит у меня на спине, другой рядом. В сапоге есть кинжал с тремя лезвиями, но поскольку руки скованы и я лежу в таком неудачном положении, что мне в нем толку? Почти готова позвать Шуйлера, но вспоминаю, что из-за ожерелья он не услышит меня. Значит, надо выпутываться самой. Прежде всего из этих браслетов, но как?

Тут у меня возникает мысль.

Тихо и медленно ломаю себе большие пальцы. Сперва один, потом другой, от боли стискивая зубы. Вытаскиваю руки из оков, слышу тихий щелчок – кости становятся на место. И затихаю. Заметили ли стражники? Нет, они слишком заняты – выкрикивают слова ободрения тем двоим, что дразнят Файфер. Идиотизм, и сейчас они за него заплатят.

Упираюсь ладонями в землю, резко подбрасываю спиной того стражника, что на нее навалился, приземляюсь в боевую стойку и выдергиваю из сапога кинжал. Стражнику, который с меня скатился, перерезаю глотку, схватив за волосы. Он падает замертво. Второй не успевает рта раскрыть, как я выдергиваю кинжал из шеи убитого и запускаю в него. Попадаю между глаз, и он плюхается на землю – тоже готов. Все это занимает одну секунду.

Внезапная тишина привлекает внимание двух остальных стражников. Они смотрят на меня, на убитых, снова на меня. Оглушены.

Выдернув кинжал из головы стражника, направляюсь к ним.

– Файфер, встань за мной.

Она остается на месте, ничего не соображает.

– Файфер, быстро!

Она медленно обходит стражников, опуская на ходу меч.

– Не опускай! – кричу я, но поздно.

Один стражник прыгает вперед, хватает ее за волосы и бьет прямым в лицо. Второй удар направляет ей в живот, и она падает на землю, меч выпадает из руки. Другой стражник подхватывает его и оборачивается ко мне.

Я бросаюсь вперед, хватаю его за свободную руку, выворачиваю за спину и резко, сильно дергаю вверх, с удовольствием слышу хруст сломанной кости. Не выпуская его руки, подтягиваю к себе и вгоняю кинжал в живот. Он падает, но второй стражник подскакивает и успевает раньше меня схватить меч. Ударяет меня наотмашь – я отпрыгиваю, он повторяет, и снова, оба раза промахнувшись.

Я в падении подцепляю его вытянутой ногой за лодыжки, сбиваю с ног. Он падает на колени, я подскакиваю и бью ногой сбоку в коленную чашечку. Слышу хруст и его крик боли, он валится в мою сторону, последний раз взмахнув мечом. Кончик клинка оставляет у меня на животе царапину – холодное серебро горячее раскаленного железа. Тут же из раны начинает хлестать кровь. Живот заливает жаром, я жду знакомого покалывания заживающей раны. Но его нет, только усиливается жар, и крови куда больше. Прижимаю руку к боку – она льется у меня между пальцами. Рана не заживает.

Стражник лежит в неловкой позе, поврежденные конечности бесполезно вытянулись по земле. Я подхожу к нему, выхватываю из его руки меч и всаживаю в грудь. Он приглушенно ухает и падает в траву мертвым.

Слышится стон Файфер, я иду к ней, пошатываясь.

– Как ты?

У нее распухает глаз, и даже в предрассветной темноте видно, как наливается под кожей кровоподтек.

Она смотрит на меня – зрачки у нее так расширены, что глаза кажутся черными.

– Ты ранена!

Я киваю.

– Кажется, в этом мече все-таки есть сила.

– До дома дойдешь?

– Наверное.

Кровь течет горячо и быстро, пальцы мокрые. Меня начинает трясти. Файфер обнимает меня за плечи, и мы идем домой, к Гумберту.

Я ничего не говорю. От боли или от страха – не знаю. Знаю только, что на сей раз стигма меня не лечит. Что это значит? Только эта рана не будет заживать? Или Азот разрушил стигму навсегда? Если стигма уничтожена, шансов добыть скрижаль у меня тоже нет.

Можно ложиться и помирать прямо здесь.

Светает, хилые ниточки света пробиваются сквозь толстое одеяло облаков, уже заполнивших небо. Когда мы подходим к изгороди Гумберта, Файфер уже практически несет меня. Я потеряла столько крови, так кружится голова, что я едва шевелю ногами. Земля наплывает, изгибается огромными волнами, предметы перед глазами начинают расплываться.

Вскоре мы видим башни дома Гумберта, торчащие над верхушками деревьев как зубья. Подойдя ближе, видим во дворе слуг, занятых утренними делами. И слышим крик Гумберта:

– И смотреть в оба! Если кого найдете, немедленно привести ко мне, сей же секунд! Чтоб они мне больше розы не портили и по стенке не лазили!

Файфер кидает на меня тревожный взгляд, и впервые после ухода с праздника я начинаю волноваться о том, что нас ждет в доме. Может быть, ничего хорошего.

Мы входим, видим во дворе Бриджит. Она смотрит на меня и немедленно разражается криком:

– Мастер Пемброк! Быстро сюда! – Она бежит ко мне. – Боже мой, мисс, что с вами случилось? Столько крови…

Она кудахчет вокруг меня, как всполошенная наседка. Гумберт выскакивает из дверей, пухлое лицо его пылает гневом. Он все еще в том, в чем был вечером, – яркий шелковый камзол поверх полотняной рубашки, и то и другое изрядно помятое и несвежее. Редкие седые волосы торчат под всеми возможными углами, светятся участки лысины. Вид у него совершенно безумный и наверняка рассмешил бы меня, не будь я на грани обморока.

Взглянув на нас, он останавливается как вкопанный.

– Бог мой! – говорит он неуверенно. – Что… что случилось? Бог мой, – повторяет он, в ужасе переводя взгляд то на меня, то на Файфер. Кажется, он вовсе не замечает огромного меча в ее руке. Потому что в каждой из нас есть чему ужаснуться. Рыжие волосы Файфер перепутаны и измазаны грязью, в них торчат трава, ветки, листья. Блузка безобразно заляпана, юбка висит лохмотьями, но все это несравнимо с ее лицом. Глаз почти заплыл, переливается яркими оттенками пурпура, торчит на грязной коже словно маяк. Но я выгляжу в сто раз хуже. Успеваю заметить свое отражение в ромбической панели стекла – и ошеломленно уставиться на него. Лицо покрыто грязью и кровью. Руки – мхом и илом. Но хуже всего живот. Красивое платье Файфер взрезано, и под ним примерно на уровне пояса – кровоточащая рана. Файфер обещала убить меня за это платье, но боюсь, как бы удар меча ее в этом не опередил. Желудок сводит судорога, земля подозрительно колеблется под ногами.

– Джон! – Гумберт подлетает ко мне. – Джордж! Быстрее сюда, нужна помощь!

Они с Файфер осторожно заводят меня в дом.

В коридор вбегают Джон и Джордж. Я поднимаю голову, чтобы глянуть на них. В отличие от Гумберта, они успели переодеться со вчерашнего дня – на обоих длинные шерстяные плащи, тяжелые перчатки и сапоги. Лица разрумянились от холода, будто они провели уже много времени на улице.

– Ой, – шепчу я, удивляясь, что еще не лишилась голоса. – А вас где всю ночь носило?

– Вас искали, – отвечает Джордж. Он не в силах оторвать глаз от моей раны, от крови, капающей на идеально чистые черно-белые полы Гумберта. Потом смотрит на Файфер, на болтающийся у нее в руке меч. – Это твоя работа?

– Не будь дураком! – огрызается она. Мы делаем еще шаг вперед, и тут я оступаюсь. – Джон, помоги ей.

Джон быстро приближается и подхватывает меня в объятия.

– Веди ее в столовую, – командует Гумберт.

Я будто сквозь толстое одеяло слышу, как он зовет Бриджит. Она прибегает, и Джон быстро перечисляет, что ему понадобится. Я их не слушаю. Черт, разве нельзя все, что они задумали, сделать наверху, чтобы я могла поспать? Устала до смерти.

Я прислоняюсь головой к его груди и закрываю глаза. От него пахнет, как снаружи: листвой и хрустким, холодным воздухом.

– И принесите каких-нибудь швейных игл и катушку самых крепких ниток. Нет, цвет не имеет значения, – добавляет он и несет меня в столовую. Следом за ним идут Файфер и Джордж.

– Хочешь зашить мне платье? – спрашиваю я, приоткрывая один глаз. – Ты очень добрый.

– Нет, я хочу зашить тебе кожу.

– Что? – Мы с Файфер обмениваемся лихорадочными взглядами. Рана располагается над стигмой. Если Джон попытается мне помочь, он ее точно увидит. Я чувствую, как она пышет жаром прямо в кожу, пытаясь все-таки залечить рану. – Нет. Нельзя.

– Нужно.

– Нет, не нужно. Ты меня только поставь на пол. Все будет хорошо.

Я начинаю вырываться, но за этим следует такая острая вспышка боли, что я охаю.

– Перестань дергаться, – говорит он. – Только хуже делаешь.

Джон входит в столовую, кладет меня на стол, уже покрытый чистой белой простыней, и сбрасывает с плеч тяжелый черный плащ. Бриджит суетится вокруг, принося подносы со всякой всячиной и расставляя так, как ему удобнее. Файфер и Джордж стоят в некотором отдалении с одинаковым выражением страха на лицах.

– Нет, – предпринимаю я новую попытку. – Нельзя.

Переворачиваюсь на бок, отодвигаюсь от него, но Джон прижимает мои плечи к столу и нависает сверху.

– Если ты не дашь мне этого сделать, умрешь от потери крови, – шепчет он. – Понимаешь?

Я смотрю в его темные глаза и вижу в них страх, прячущийся под поверхностью спокойной уверенности. И знаю, что он говорит правду. Я испускаю прерывистый вздох.

– Хорошо. Но я должна тебе что-то сказать.

– Потом скажешь. – Джон берет со стола бутылку спирта, отлепляет разодранные края разреза на платье от моего окровавленного живота. – Будет слегка щипать, – предупреждает он.

И льет холодную прозрачную жидкость. Боль острая и пронзительная. Подавив стон, я так прикусываю губу, что чувствую вкус собственной крови.

Джон прижимает к ране чистую тряпицу и начинает стирать грязь и кровь. Вот сейчас он увидит стигму.

Я гляжу на Файфер. Она перехватывает мой взгляд, и лицо ее выражает абсолютную растерянность. Потом она кивает.

– Джон! – Подойдя к столу, она трогает его за рукав.

– Файфер, после, пожалуйста.

Он убирает тряпицу.

– Я должна тебе сказать одну вещь.

– Файфер, я же говорю…

Он смотрит на мой живот. Вглядывается пристальнее. И вдруг делает резкий, сквозь зубы, вдох. Я точно знаю, что он там видит: черную метку XIII, вырезанную поперек живота – она пылает на фоне белой кожи.

Джон отшатывается от стола, глаза у него расширены, краска сбежала с лица.

– Так ты… ты…

Он не может заставить себя произнести это слово.

Я открываю рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, но голос пропал. Тянусь к нему рукой – но успеваю понять, что не следует этого делать.

– Извини, – тихо говорит Файфер. – Ты не должен был знать.

Джон молчит.

– И никто из нас не должен был, – добавляет Джордж. – Приказ Николаса. Мы с Файфер узнали случайно.

Джон все так же молчит. Он стоит, уставившись в пол невидящим взглядом. Тянется невыносимое молчание, и на миг мне кажется, что он сейчас повернется и уйдет, оставив меня истекать кровью до смерти.

– Я знаю, что ты думаешь, – говорит Файфер. – Но она не такая, как все они. Она мне сегодня жизнь спасла. – Файфер быстро рассказывает о стычке со стражниками. – Если бы не она, они бы меня взяли. Или убили. Или еще хуже.

Я смотрю на нее, потрясенная ее словами, тем, что она защищает меня.

– И еще она знает, где скрижаль, – добавляет Файфер.

– Знает? – в один голос спрашивают Гумберт и Джордж.

Джордж делает шаг ко мне:

– Где она?

– Она… – Меня пронзает резкая боль, прерывая речь. – Она у Блэквелла.

– Что? – У Гумберта ошарашенный вид. – Как это может быть?

Я открываю рот и снова испускаю стон боли.

– Она потом расскажет, – говорит Файфер. – Но только если останется в живых.

Файфер смотрит на Джона, но тот уже глядит, не мигая, мне в глаза, зубы стиснуты, лицо пылает гневом. Зрачки расширились, глаза потемнели почти до черноты.

– Дайте мне иголку с ниткой.

Джордж не может сдержать тихий вздох облегчения. Бриджит с извиняющимся видом становится возле Джона.

– Я бы попыталась сама вдеть нитку, но руки слишком дрожат. Не переношу зрелище крови.

Она вкладывает иглу и нить ему в руку, потом быстро отходит от стола, будто я сейчас спрыгну и нападу на нее. Джон уверенной рукой вставляет нитку, как делал это, должно быть, тысячи раз, протаскивает через ушко и связывает концы в тугой узел. Я вижу, что у него едва заметно дрожат руки. Если бы я не видала раньше, какими они бывают твердыми и не знающими сомнений, быть может, и не заметила бы. Не говоря ни слова, он берет бутыль со спиртом и предлагает мне. Я делаю два больших глотка. Острая крепкая жидкость обжигает рот и горло, ударяет в пустой желудок. Джон держит иглу, и за ней тянется длинный кусок нитки. Зеленой. Того же оттенка, что рыцарь в гробнице. Я закрываю глаза, и острая игла вонзается в тело.

Глава двадцать четвертая

Веки дрожат, и глаза открываются. Надо мной склонился Джон, упираясь в стол ладонями, наклонив голову. Наверное, я в какой-то момент потеряла сознание, но он вряд ли это заметил. Слышно, как он дышит: длинно, медленно, глубоко, будто старается сохранить самообладание.

– Прости, – говорю я, голос слабый, хриплый. Но сказать это надо. – Прости меня.

Он резко вскидывает голову, хватает со стола нитки, запускает катушку в другой угол комнаты. Она ударяется в стену, стучит по полу. Джон поворачивается и уносится прочь.

Джордж устремляется за ним, но Файфер ловит его за рукав.

– Не надо, – говорит она. – Оставь его в покое, не трогай.

Файфер и Джордж поворачиваются ко мне, за их спинами возникает Гумберт. Они молча, внимательно смотрят на меня. Я остро чувствую свою беззащитность: платье в клочья, живот наружу, моя тайна видна всем. Меня трясет от холода, страха, кровопотери и еще сотни причин, которые мне, измученной, просто не по силам разглядывать и сортировать. Но про скрижаль я должна им сказать. Сообщить, что у меня нет ни малейших соображений насчет того, как я буду ее уничтожать. И конечно, сказать про Блэквелла.

– Скрижаль, – начинаю я.

– Она правда у Блэквелла? – спрашивает Джордж.

Я киваю.

– Это очень серьезное обвинение, – хмурится Гумберт. – Я Блэквелла знаю давно. На некоторые неприятные вещи он определенно способен. И у него определенно имеются веские причины желать избавиться от Николаса. Но нарушать ради этого законы своего племянника, законы, которые он же помогал создавать… ты точно уверена?

– Да. – Сделав глубокий вдох – при этом сразу ноют свежие швы, – я оглядываю их по очереди. – И еще кое-что, что вам нужно о нем знать.

– Что? – Это говорит Файфер. – Что ты имеешь в виду?

– Блэквелл – колдун.

Слова будто меняются, слетев с моих губ. Они шевелятся, растут, становятся чудовищами – гибриды страха и правды, ужаса и лжи. Они тянутся, пытаются схватить, трясутся, визжат. Мои спутники молчат. Застыли. Стоят, не противясь тому, что эти чудовища их переваривают.

– Николас… наверное, он давно это подозревал, – продолжаю я. – А после того, что случилось у Веды, когда она ему сказала, кто я, когда я ему сказала, что сделала и что делала прежде… – я проглатываю ком в горле, – он окончательно в этом убедился.

И я рассказываю им все.

Про Калеба, про то, как меня обучали, про последнее испытание у Блэквелла. Как нас бросали по одному в темноту – выживать или погибать. Как Гилдфорд отвел меня в лес, в гробницу, где Блэквелл пытался похоронить меня заживо моим собственным страхом.

– Когда это кончилось, земля осела и гробница выправилась, было уже утро. В щели дверного проема пробивался свет, и я припомнила, что вчера дверь выглядела иначе. Не так, как вот эта. Эта была не деревянная, а каменная, но я не обратила внимания, потому что думала лишь о том, как бы поскорее выбраться. – Я снова перевожу дыхание. – Наконец пришел Гилдфорд и вынес меня. Глаза у меня были закрыты, и я продолжала петь, крепко свернувшись в клубок. Мой рассудок пошатнулся.

– Как тогда, у Веды, – шепчет наконец Джордж. Глаза у него круглые, как блюдца. У Файфер лицо белее пергамента, и она уже давно не моргает. Я киваю.

– Когда мы выбрались на свет, я открыла глаза, чтобы взглянуть напоследок. Не знаю зачем. Может быть, хотела видеть, где это я едва не погибла. Может, убедиться лишний раз, что еще жива. Вот тогда я и увидела ее. Увидела Тринадцатую Скрижаль.

Файфер делает судорожный вдох.

– Конечно, я не понимала, что это Тринадцатая Скрижаль, пока к нам не попал этот меч и я не увидела гробницу Зеленого Рыцаря. Не знала, что можно спрятать скрижаль проклятия в гробницу, пока мне Файфер не сказала… – Я вздрагиваю. – Но теперь знаю. И если я хочу ее уничтожить, то мне нужно вернуться в гробницу на земле Блэквелла.

– И как же ты это сделаешь? – спрашивает Джордж. – У Блэквелла на доме понаставлено больше защит, чем у самого короля. Стражники, ворота, ров – и это лишь по пути к главному входу. А внутри – лучники на башнях дежурят круглые сутки. Предупредительных выстрелов они не дают.

Гумберт весь ушел в кресло, будто из него выпустили воздух: щеки обвисли, плечи сгорбились. Он потрясен.

– Я думал, ты ведьма, – говорит он шепотом. Вот уж не ожидала от него чего-то иного, кроме ора. – Николас сказал, что тебя поймали с травами, и я подумал…

Он замолкает, покачивая головой.

– Прошу прощения, – отвечаю я. – Никто не должен был знать об этом. Николас считал, что так будет лучше.

Гумберт раздумывает какое-то время и кивает.

– Потребность в маскировке я могу понять. Должен понимать, сам ведь целую жизнь так живу. Она противна, бывает. Но необходима. – Он делает жест в сторону стоящей в дверях Бриджит: – Пожалуйста, наполни ванну для Элизабет, приготовь ей что-нибудь поесть и чистую одежду. – Оборачивается ко мне: – Тебе надо прийти в себя. Тогда и подумаем, как провести тебя к Блэквеллу.

Джордж помогает мне сесть, а Файфер накидывает на плечи одеяло. Мы проходим по коридору, поднимаемся по лестнице ко мне в комнату. Джона нигде не видно. Но я помню выражение его лица, когда он понял, кто я. Наверняка не хочет лишний раз меня видеть.

Налив мне ванну, Бриджит уходит, Джордж с нею. Файфер помогает мне раздеться, я погружаюсь в горячую ароматную воду и тут же, к собственному смущению, начинаю плакать. Я слаба, я устала, я ранена, я в полном смятении. Мне стыдно за то, что я делала, пугает то, что сделать предстоит. Сейчас я получила как раз то, чего боялась всю жизнь: одиночество. В одиночку мне предстоит идти в гробницу, в одиночку суждено умереть. Это именно то, что знал Николас и о чем не хотел мне говорить. Но и ладно, подумаешь, не сказал. В глубине души я и сама все знала.

– Тебе не надо умирать, – тихо говорит Файфер. Она сидит возле ванны, держится руками за край. Смотрит на меня. – Я знаю, о чем ты думаешь. Но это не так. Я тысячу раз перечитала пророчество. Звучит оно мрачно, да. Но смерть тебя не ждет.

– А тебе-то какая разница? – спрашиваю я севшим голосом. – Если я найду скрижаль, то что тебе до моей смерти? Ты же говорила, что лучше бы мне сдохнуть. Что так мне и надо.

– Я не это хотела сказать… ну да, я так думала. Но сейчас не думаю. И совсем не считаю, что так тебе и надо. – Она на секунду замолкает. – Я же понимаю, каково это, – говорит она наконец. – Когда магия рвет твою жизнь в клочья.

Я вскидываю голову, смотрю на нее:

– Что?

Она вздыхает:

– Учиться у Николаса я начала в шесть лет. Все – ну, скажем, все за пределами этого дома – думают, что это случилось из-за моих исключительных талантов. Что я вундеркинд. Чтобы он взялся обучать такую малявку, это же необходимое условие – быть вундеркиндом, да? – Она опускает глаза, бледные пальцы барабанят по краю ванны. – Хочешь знать настоящую причину?

Я киваю, но она не видит.

– Хочу.

– Потому что ему меня отдала мать. Сама она колдуньей не была и меня боялась. Боялась того, что я могу сделать. Как раз недавно умер отец, и она думала, что я к этому причастна. А я понятия не имею, так ли это. До сих пор ни в чем не уверена. Знаю лишь, что она как-то нашла Николаса, отдала меня и больше не возвращалась.

Знакомая история о разбитой семье отзывается острым уколом в сердце.

– Сочувствую.

Файфер пожимает плечами:

– Что я могла сделать? Я плакала, я вопила, я убегала. Но это ее не вернуло. Я не хотела быть ведьмой, я ненавидела магию. Ненавидела за то, что из-за нее мои родные стали моими врагами. Если бы Николас не принял меня, не воспитал бы как свое дитя, моя жизнь могла бы повернуться совсем по-другому. Я могла бы до сих пор ненавидеть магию – как ты.

– Я ее не ненавижу, – отвечаю я. – Уже нет. Я видела ужасы, на которые она способна, но видела и добро. То, что делает Николас, что делает Джон… – Я замолкаю, потом заключаю: – Кажется, я уже не знаю, что и думать.

Файфер кивает.

– Николас говорит, что магия сама по себе не добро и не зло; она становится тем или другим в зависимости от того, как люди ее применяют. Я очень долго этого не понимала. А потом до меня дошло, что вовсе не магия отделяет нас от них или меня от тебя. Это – непонимание.

Она вытягивает указательный палец и сует его в чуть теплую воду.

И сразу вода становится восхитительно горячей.

– Кроме того, магия иногда бывает удобной: она не умеет врать. – Файфер улыбается мне. – Так что дерево там, внизу, наверняка сказало правду.

– Ты о чем?

– Это же древо жизни. Тебе Джон не говорил?

Я качаю головой.

– То, что ты вызвала появление листьев, означает… ну, кое-что означает. Главным образом это знак силы и мощи. Но еще сигнализирует о перемене. О новых началах – так, наверное, можно сказать.

– Вот как? – Наверное, мне это должно быть лестно – мой шанс начать жизнь заново или еще что-то начать. Но я продолжаю обдумывать, значит ли это вообще что-нибудь. А потом вдруг вспоминаю: – А что означала птица?

Файфер приподнимает брови, и едва заметная улыбка освещает ее лицо.

– Я думаю, Джон должен тебе об этом сказать.

Я качаю головой, ощутив внезапно тупую боль в груди. Вряд ли Джон мне вообще когда-нибудь что-нибудь скажет.

Файфер помогает мне выбраться из ванны и надеть чистую ночную рубашку. Я гляжу на нее с некоторым чувством вины: она жутко выглядит, все еще в одежде, в которой была на празднике, волосы спутаны и измазаны, глаз переливается всеми оттенками пурпура. Устала так, что пошатывается.

– Тебе тоже пора бы отдохнуть, – говорю я.

– Ладно. – Она зевает и направляется к двери. – И тебе спокойного сна, выглядишь-то не ахти. В таком состоянии скрижаль не уничтожить.

Она закрывает за собой дверь.

Скрижаль. С мыслью о ней я проваливаюсь в беспокойный сон, метаясь на мокрых от пота простынях, а когда просыпаюсь, эта мысль снова при мне.

Осторожно встаю с постели – боль в боку намного меньше, чем вчера, – подхожу к окну и отбрасываю шторы. Земля за окном укрыта густым туманом – обычный холодный зимний день в Энглии. Думаю, не залезть ли снова под одеяло, но слышу стук в дверь.

– Это я! – говорит Файфер. – Впусти меня!

Открываю дверь и издаю тихий писк. В коридоре стоит Файфер, в руках у нее кубок, а на лице – черная блестящая маска с плюмажем ярких розовых перьев наверху.

– Ну как? Нравится?

Она входит и начинает принимать смешные позы. Рыжие волосы с розовыми перьями смотрятся ужасно. Я морщу нос и мотаю головой.

– Я так и знала. – Она срывает маску и бросает ее на кровать. – Это Джордж придумал. Сказал, что видеть не может мое лицо без нее. Ну прям как ребенок!

Я понимаю, что он имел в виду. Хотя опухоль вокруг глаза спала, кожа осталась пестрой, кроваво-пурпурной.

– Вот! – Она сует кубок мне в руку. – Лекарство, Джон приготовил. Ты должна выпить до дна, не жалуясь, а я – проследить и доложить, что ты это сделала.

Я вздрагиваю. Даже предсказать сложно, какой мерзкий вкус он мог придать этому лекарству. Делаю осторожный глоток – и вместо горечи и мерзости ощущаю вкус клубники. Мне вспоминается вечер, когда я впервые ужинала с Николасом и навалила себе на тарелку гору клубники и пирог. Наверное, Джон заметил и запомнил.

И снова та же тупая боль в груди.

– Что такое? Чего ты так кривишься? – спрашивает Файфер.

– Просто так.

Файфер поднимает брови.

– Ладно, а где ты это взяла?

Я беру в руки маску. Красивая – черный атлас, расшитый черными же бусинками. Перья, конечно, жуткие, но я видала и похуже.

– У Гумберта целый сундук. Эта герцогиня, его подруга – ну, ты знаешь. Осталось от какого-то маскарада, куда они ходили. Не могу себе представить, как там все должно быть странно. В смысле зачем одеваться так, чтобы тебя никто не узнал? – Она укоризненно цокает языком. – Ты бывала на них?

Я киваю:

– На двух. Могла бы попасть и на третий, если бы меня не арестовали. Малькольм их всегда устраивает на Рождество, и в этом году тоже…

Секунда – и у меня в голове все становится на место. Близится бал-маскарад Малькольма. На который Калеб хочет пригласить Кэтрин. На который я с пьяных глаз позвала Джорджа.

Сорвав с себя ночную рубашку, я шарю по полу в поисках какой-нибудь одежды.

Файфер смотрит вытаращенными глазами:

– Что случилось?

Я натягиваю штаны и рубашку, сую ноги в сапоги и тащусь к двери.

– Куда ты?

– Внизу объясню, – отвечаю я, с трудом спускаясь по ступеням. – Где Гумберт?

– В гостиной.

Шаркая по коридору, я замечаю в зеркале свое отражение. Рубашка застегнута не на те пуговицы, волосы спутаны со сна. Вид дикий, как с цепи сорвалась.

Наконец дохожу до гостиной, за мной Файфер. Гумберт за письменным столом пишет письмо.

– Элизабет! – орет он. – Как я рад, что ты уже…

– Гумберт, какой сегодня день? – перебиваю я.

– Прости, дорогая, – в каком смысле?

– Ну, какой день месяца?

– Так, сегодня среда, конечно. Четырнадцатое декабря. – Он улыбается: – Ты, наверное, имела в виду погоду? Правда ведь ранняя в этом году зима?

Я не отвечаю – думаю. Сегодня четырнадцатое. Маскарад Малькольма должен состояться в третью пятницу этого месяца.

– Мне нужен календарь, – говорю я неожиданно.

– Да, хорошо. – Гумберт выдвигает ящик и достает книжечку. – Пожалуйста.

Я выхватываю календарь у него из рук и лихорадочно листаю страницы, пока не нахожу декабрь тысяча пятьсот пятьдесят восьмого года.

– Боже мой! – шепчу я.

– Что тут у вас? – спрашивает Джордж, входя в кухню.

– Я знаю, как попасть к Блэквеллу. – Подняв календарь, показываю дату: пятница, 16 декабря 1558. Послезавтра. – Буду гостем на маскараде Малькольма.

– Ты о чем? – не понимает Файфер.

– Каждый год на Рождество Малькольм устраивает бал-маскарад, – говорю я. – Приглашает весь свет – огромную толпу. Представление, музыка, угощение, танцы. Народ прет со всей Энглии. Ты туда ездишь? – спрашиваю я у Гумберта.

– Последнее время – нет, – признается он. – Тяжело танцевать с моей-то спиной. И нога еще… но да, я получал приглашение. Куда-то сунул, не помню. – Он замолкает. – Но ведь рождественский маскарад Малькольма обычно устраивается в Рэйвенскорте?

– Обычно – да, – отвечаю я. – Но сейчас, когда повсюду восстания, он решил изменить место и держать новое в секрете до последнего дня. Накануне все гости получат второе приглашение с указанием точного места.

– Так откуда же ты знаешь, где он состоится? – спрашивает Джордж. – Я вот не знаю.

– Я… – Чувствую, как горят щеки. – Мне сказал король.

Они недоуменно морщат лбы. Конечно, им непонятно, почему король говорил мне нечто подобное. А я не собираюсь им объяснять. Тем более сейчас.

– В общем, – продолжаю я, – мне будет о чем подумать эти два дня. Самая большая трудность – как туда попасть. Верхом ехать слишком далеко, значит, придется добираться на корабле. Проникнуть на борт я смогу. Случалось мне это делать, не такая уж трудность. Конечно, еще надо будет убедить капитана доставить зайца к дверям Блэквелла, но это… вы чего?

Файфер, Джордж и Гумберт смотрят на меня так, будто я и в самом деле настолько сумасшедшая, насколько выгляжу.

– Не знаю, Элизабет, – говорит Гумберт. – Ввалиться в дом к Блэквеллу, без приглашения…

– Я не без приглашения, – говорю я. – Я возьму твое.

– Но рыскать по его территории, когда вокруг столько народу? Не знаю… Как-то это опасно.

– Опасность подстерегает нас в любых обстоятельствах, – возражаю я. – Но маска – наилучший способ туда проникнуть. Сотни людей вокруг, лицо у меня скрыто. Блэквелл будет занят. На праздношатающегося гостя никто не обратит внимания.

Я смотрю на Джорджа и Файфер в поисках поддержки, но они отводят глаза.

Гумберт встает со стула.

– Элизабет, мы вчетвером долго это обсуждали ночью и думаем, что надо подождать, пока Блэквелл поедет ко двору. Он должен там появиться на этой неделе, предположительно – после маскарада. Когда его дом опустеет, ты сможешь войти. С тобой пойдет Питер и приведет своих людей.

– Нет, – отвечаю я. – Это именно то, чего ожидает от нас Блэквелл: что мы придем в его отсутствие. Он поставит на нас капкан, и – крышка. Но что мы появимся на маскараде – этого он никак не ждет.

У меня за спиной кто-то откашливается. Я оборачиваюсь и вижу в дверях Джона. Он выглядит как тогда, когда я его первый раз увидела: лицо бледное, под глазами круги, одежда смята, будто он в ней спал – или не спал вообще. При виде его я ощущаю, как сворачивается в груди ком.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он меня.

– Я… да, хорошо. – Я удивлена, что он вообще снизошел до меня. – Спасибо.

Он кивает и оборачивается к Гумберту:

– Хорейс вернулся и принес весть. – Он показывает письмо. – Дурную.

Гумберт берет письмо и бегло просматривает, потом оседает в кресле, опустив голову.

– Что там? – спрашивает Файфер. – Что за весть?

– Николас, – отвечает Джон. – Он умирает.

Глава двадцать пятая

Файфер тут же разражается слезами.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Его состояние ухудшилось, – говорит Джон. – Знахари в Харроу говорят, что он не дотянет до конца недели.

– Надо что-то делать! – вопит Файфер. – Нельзя дать ему умереть!

– Он не умрет, – говорю я. – Потому что я пойду на маскарад и уничтожу эту скрижаль.

– Элизабет… – вновь начинает Гумберт.

– Нет, – говорю я. – Вы все должны делать то, что я хочу, помнишь? Чтобы сбылось пророчество. Итак, что я хочу, то мы и будем делать. А я хочу на маскарад.

Гумберт застывает на какое-то мгновение, потом медленно кивает.

– Хорошо, – говорю я. – Мне понадобится платье, маска и твое приглашение. И лошадь, чтобы доехать до порта. – Я оборачиваюсь к Джону: – Где ближайший?

Джон задумывается.

– Ну, есть парочка. Хэкни ближе, но Уэстферри лучше. Безопасная гавань для пиратских судов, заходящих туда за припасами перед походами на юг. Мой отец знает всех капитанов, да и я многих. На какой-нибудь корабль смогу, наверное, устроить нас без хлопот. Если выедем нынче же вечером, утром что-нибудь застанем.

– Нас? – переспрашиваю я. – Никаких «нас». Я еду одна.

– Ошибаешься, – говорит Джон. – Я с тобой. – Я открываю рот, чтобы возразить, но тут он поднимает руку: – Я слышал, что ты говорила. Но если ты проникнешь зайцем на корабль, а потом тебя найдут и захотят сделать так, чтобы другим неповадно было, то невозможность добраться до Блэквелла будет наименьшей из твоих проблем.

– Я вполне способна о себе позаботиться.

– Отлично! А кто позаботится о твоих швах? Кто приготовит тебе лекарство? Кто не даст тебе сдохнуть?

В его голосе резкие ноты – нечто среднее между гневом и злостью.

– Никто! – рявкаю я, закипая.

Наверное, это потому, что он говорит правду. В комнате наступает тишина, только мы сердито смотрим друг на друга.

– Я еду с тобой, – повторяет Джон.

– И я тоже, – говорит вдруг Файфер.

– Ты не едешь! – произносим мы с Джоном в один голос.

– Еду, и даже не смейте пытаться меня остановить! – парирует она. – У меня меч, и если Элизабет не хочет заполучить симметричный набор швов, а тебе не нужны такие же, то я еду с вами.

– И меня запишите, – поднимает руку Джордж.

– Это даже не смешно! – Я оборачиваюсь к Гумберту, и мне не надо повышать голос, потому что я уже ору: – Им нельзя ехать, и ты не должен их пускать! Слишком опасно, и ты это знаешь, и я знаю. Их могут поймать, могут убить, и что тогда?

Гумберт качает головой.

– Николас, – говорит он просто. – Всех нас волнует его судьба настолько, что невозможно сидеть на месте и ничего не делать. Так что чинить им препоны было бы неправильно и нечестно.

Я пытаюсь спорить, но Гумберт меня опережает.

– А тебе понадобится помощь, – напоминает он мягко. – Одной тебе не справиться.

Я захлопываю рот, скриплю зубами: что за глупость, ни черта они мне не помогут, никто мне не нужен, я одна и останусь одна. Но понятно, что сейчас мои возражения никто не будет слушать.

Тут мне приходит в голову мысль.

– Ну что ж, ладно, – говорю я. – Можешь нам помочь собраться?

Гумберт кивает, потом жестом зовет с собой Джона и Джорджа наверх. Когда они уходят, я обращаюсь к Файфер. Она не плачет, но еще шмыгает носом, и теперь оба ее глаза одинаково распухшие и красные.

– Совершенно идиотский план – сопровождать меня, – говорю я. – И вы сами это наверняка понимаете.

– Я понимаю, – говорит она. – Но Гумберт прав, тебе понадобится помощь.

– Но вы же не сможете мне помочь, – отвечаю я. – А если с вами что-нибудь случится, пока я буду там, я вам не смогу помочь.

– Предоставь-ка нам самим волноваться о наших судьбах. – Она направляется к двери. – Пора собираться.

– Ладно, давай. А я сперва должна кое-что сделать.

Я подхожу к столу Гумберта, беру перо и бумагу. Пусть я не могу помешать остальным ехать со мной к Блэквеллу, но могу по крайней мере сделать так, чтобы они выбрались из передряги.

Закончив писать, я аккуратно складываю страницы, запечатываю, капая сургучом на края и прижимая печать Гумберта с изображением сокола. Нахожу Бриджит.

– Вот эту записку отдай Гумберту в момент нашего отъезда. Это очень важно. Понимаешь?

– Конечно, мисс, – говорит она, встревоженная моим серьезным лицом. – Понимаю.

– Хорошо. И проследи, чтобы Хорейс никуда не делся. Гумберту он скоро понадобится.

Через несколько часов мы уже в конюшне Гумберта, грузим сумки на четырех лошадей. Одеты мы в ливреи его слуг: светло-серые штаны и рубашки с изображением оранжевого сокола на груди.

– Ночная езда может вызвать некоторое подозрение, – говорит Гумберт. – Так что если вас кто-нибудь остановит, скажите, что я жду срочный груз фруктов из Иберии на рассвете, а вы едете в порт его встречать.

– Фруктов? – говорит Джордж, залезая на специальную подставку, предназначенную для наездников. Он невысок, поэтому сесть на коня обычным образом не может.

– Конечно. Откуда бы еще мне взять апельсины, лаймы и лимоны посреди зимы? – Он хлопает Джона по плечу. – Как раз на прошлой неделе приходил груз. Хорошая идея, да?

Джон слегка улыбается и садится на коня.

– В Уэстферри есть гостиница, называется «Скорлупка». Мои слуги всегда там останавливаются. Спросите Иэна. Он вам даст пару комнат и не будет задавать лишних вопросов.

Гумберт выводит нас наружу. Всего лишь четыре часа пополудни, но уже наступает ночь. Вышла луна – блестящий серпик отчетливо виден в сумерках. Мы готовы отъехать, но тут я чувствую его ладонь на своей руке. Оборачиваюсь – он жестом велит мне приблизиться. Я наклоняюсь:

– В чем дело?

– Кольцо все еще у тебя? – шепчет он.

– Да. – Мне неловко, что я взяла его с собой. Видимо, он понял, что если я погибну, кольцо к нему не вернется. Я тянусь к сумке: – Вот тут оно, погоди минуту, я найду…

– Нет. – Он накрывает мою руку ладонью и мягко сдавливает. – Мне бы очень хотелось, чтобы ты надела его на маскарад. Хорошо?

– Да, ладно, – отвечаю я. – Но зачем?

– Оно приносит удачу. Да, я понимаю, глупые стариковские суеверия. Но мне будет спокойнее, если я буду знать, что ты его надела.

Он прав – глупое суеверие. Но удача лишней не бывает.

– Ладно, надену, – говорю я. – Спасибо.

Он еще раз пожимает мне руку, и я уже трогаюсь с места, когда вдруг до меня доходит.

– Постой! – говорю я. – Ты же меня слышишь. Я все время говорила шепотом, а ты слышал? Так ведь? – Я смотрю на него и наконец-то все понимаю. – Ты же вовсе не глухой?

Гумберт подмигивает:

– Ох, не знаю. Все мы не очень-то хорошо слышим, каждый по-своему, согласна? – Он смеется, глядя на мое ошеломленное лицо. – Чудесный и очень удобный недостаток, должен тебе сказать. Будучи глухим, многое можно узнать. Ты была бы поражена, узнав, что говорят люди, когда думают, будто их никто не слышит.

Тот станет опорой, чьи верны и ухо и глаз. Файфер думала, что это сказано про Шуйлера, и вроде бы так и есть, но это относится еще и к Гумберту. Интересно, знает ли она?

Я качаю головой и смеюсь – не могу удержаться.

– Наша маленькая тайна?

Я киваю.

– Хорошая девочка. Давайте теперь, в добрый путь.

Мы вчетвером уезжаем прочь. Но еще до того, как мы достигаем пределов обширных владений Гумберта, я вижу высоко в небе сокола. Он парит над нами, потом пикирует прочь, и в лапах у него зажата свернутая записка.

– Это, случаем, не Хорейс? – спрашивает Джордж.

– Он, – подтверждает Джон. – Я подумал, что Гумберт напишет моему отцу, сообщит, что мы едем. Но считал, что он дождется хотя бы, когда мы покинем его владения.

Я улыбаюсь. Пока что все идет по плану.

К Уэстферри мы подъезжаем уже в темноте. Иэна, друга Гумберта, находим быстро. Он ставит наших лошадей в конюшню, кормит нас, показывает нам наши комнаты – все это без единого вопроса. Мы с Файфер немедленно заваливаемся спать. Я выдохлась, бок болезненно пульсирует. Джон мне его перевязал туго перед выездом, но три часа в седле – нешуточная нагрузка.

Когда я открываю глаза, уже утро. К моему удивлению, светит солнце. Мы с Файфер одеваемся и идем в соседнюю комнату к Джону и Джорджу. Джон у окна, глядит на стоящие в гавани корабли. Он полностью одет и готов к выходу.

– Видишь его? – спрашивает Файфер, ставя сумку на пол.

– Его? – переспрашиваю я. – Мне казалось, ты говорил, что можно выбирать любой из этих кораблей?

Джон пожимает плечами, но не оборачивается.

– Да. Возможно, так и поступим. Но предпочитаю нанять тот, который я знаю. Это будет легче – учитывая то, куда мы просим нас отвезти.

Входит Джордж, приносит завтрак, и мы все едим, пока Джон продолжает наблюдать за гаванью. Файфер и Джордж играют на кровати в карты, а я сижу в кресле в углу, старательно набираясь сил. Хотя ночью я и спала, ощущаю некоторую усталость. Наверное, все дело в швах. Не могу припомнить, когда бы меня так выматывала рана.

А потом я чувствую, что меня осторожно трясут за руку.

– Элизабет, проснись! – Промаргиваясь, вижу стоящего рядом Джорджа. – Пора.

Он помогает мне встать с кресла и подает мою сумку.

Джон стоит у двери, ожидая. Со мной он не разговаривает – по крайней мере, по своей воле – с самого отъезда от Гумберта. Время от времени я ловлю на себе его взгляд, когда он думает, что я отвлеклась. Но когда пытаюсь встретиться с ним глазами, он нарочно смотрит в сторону. На причале полно людей – в основном грузчики, разгружающие и нагружающие выстроившиеся вдоль набережной корабли. Несколько мгновений я стою, наслаждаясь ощущением теплого солнца на коже. Вроде бы все безопасно – насколько вообще уместно слово «безопасность» в моем случае. Но почему-то у меня начинает покалывать в затылке – так, как бывает, когда на тебя смотрят.

– Который? – спрашивает Джордж.

У пирса стоят несколько кораблей. Среди них есть массивные – мощные корпуса, лес мачт и путаница такелажа, раздутые пузыри парусов и высокие штабеля груза. А есть низкие и узкие, пушки высовываются из портов черными глазками.

– Вон там, в самом конце, – указывает Джон на небольшой корабль у конца пирса.

– Он меньше, чем я думала, – говорит Файфер. – Может, лучше было бы на одном из этих?

Она кивает на корабль побольше. Джон возражает:

– Дом Блэквелла в стороне от реки. Такое большое судно туда нипочем не пройдет. Идти на веслах мне туда не хочется. А тебе?

Файфер отрицательно хмыкает.

Мы вливаемся в оживленную толпу и движемся к судну. Примерно на полпути кто-то на меня натыкается, сшибает сумку с плеча. Я останавливаюсь ее поправить. В этот момент тяжелое мужское плечо толкает меня в сторону, передо мной оказывается какой-то человек, и я теряю из виду своих спутников. Отражение солнца на воде бьет мне в глаза, я не вижу, куда они пошли. Разворачиваюсь по кругу, осматриваю толпу и впадаю в легкую панику, не видя их. Чья-то ладонь ложится мне на руку. Я оборачиваюсь, думая, что это Джон или Джордж, но нет.

Это Калеб.

– Здравствуй, Элизабет, – говорит он так спокойно, будто мы встретились в коридорах дворца, или в «Краю света», или где угодно, но не на этом причале, где я меньше всего ожидала его увидеть.

– Калеб! – ахаю я. – Что ты… как ты…

– Как я тебя нашел?

Я киваю, не в силах говорить.

– Было непросто – не буду врать. Стало легче, наверное, когда нашли мертвых стражников в Степни-Грин. Я сразу понял, что это ты – твою работу я всегда узнаю.

Он улыбается, но глаза остаются серьезными.

Меня начинает трясти.

– Калеб, я…

Он поднимает руку:

– У меня к тебе есть разговор, а времени не воз. Со мною Маркус и Лайнус. Тебя они не видели – пока что.

Я резко оборачиваюсь, высматривая их в толпе. Что, если они найдут моих спутников?

– Не беспокойся, они не ищут твоих друзей. Я им особо сказал, чтобы их не трогали.

Я замираю.

– Да не смотри ты так, я рад, что у тебя есть друзья. Что о тебе заботятся. Особенно этот длинный, похоже.

Я испускаю придушенный вздох.

– Элизабет, я пришел звать тебя вернуться.

Я не сразу обретаю дыхание.

– Что? – говорю я наконец. – Нет, Калеб, я не пойду в тюрьму. Я…

– Ты не пойдешь в тюрьму, – отвечает он. – Я теперь инквизитор, если ты не знаешь. Мое слово – закон. Я хочу, чтобы ты вернулась и снова стала ищейкой.

– Что? – повторяю я. Не могу поверить своим ушам. – Нет, Калеб, я не могу.

Он хмурится:

– Почему? Что же ты будешь делать? Не станешь же ты мне говорить, что хочешь остаться здесь, – он пренебрежительно машет рукой, – вот с ними?

– Да. То есть нет. Пока не решила.

Я понимаю, что сама не знаю, чего мне хочется. Или что я могу.

– Что он тебе наговорил? – Калеб берет меня за руку. – Что тебе сказал Николас Пирвил такого, что ты думаешь, будто у него ты вне опасности? Что с ним надежнее, чем со мной? Почему ты думаешь, что он тебя не убьет, как только ты закончишь то, что для него делаешь?

Я вырываю у него руку.

– Не в Николасе дело. В тебе. – Под веками ощущается жжение подступающих слез. – Ты не пришел за мной. Там, в тюрьме. Ты бросил меня умирать. Ты меня бросил, не оставив мне иного выбора – кроме этого.

– Кто тебе сказал? Николас? – Синие глаза Калеба вспыхивают злостью. – Я за тобой пришел бы. Я тебе сказал ждать меня. Ты обещала, что дождешься. – Он берет меня за руку. – Но когда я вернулся, тебя уже не было.

Слезы грозят вот-вот прорваться. Не знаю, кому верить. Не знаю, чему я хочу верить.

– Я там чуть не сдохла. Ты это знаешь? Заболела тюремной горячкой и едва не умерла. – Мне вспоминается Джон, который спас мне жизнь. И не уверена, что Калеб сделал бы то же самое. – Если ты и правда собирался за мной, отчего не шел так долго?

– Мы знали, что Николас появится, придет за тобой. Ясновидец Блэквелла сказал ему, что так и будет. Все это была ловушка. Твой арест, вообще все. Надо было бросить тебя в тюрьму, чтобы заманить туда Николаса. Блэквелл мне так и сказал, когда я пришел за тебя просить.

У меня судорогой сводит горло при мысли о таком предательстве.

– И ты на этом успокоился? – шепчу я. – Ты не мог не знать, как я перепугана. Я чуть не умерла, Калеб. – Повторяю, потому что это надо повторить. – И ты пальцем не шевельнул.

– Я сделал так, как Блэквелл мне велел. Я твой лучший друг. Ты правда думаешь, что я бросил бы тебя умирать?

Я молчу.

– Хочешь сказать, что не веришь мне?

Я смотрю на него. Тот же Калеб, которого я знала всегда. Беспокойный, честолюбивый, всегда жаждущий большего. И только сейчас я понимаю, как глубоко проела его язва честолюбия. Как болезнь, сейчас она правит им, его мыслями, его поступками, определяет, что он хочет видеть, а на что не стоит обращать внимание. Как болезнь, она однажды приведет его к смерти. Меня уже чуть не привела.

– Тебе я верю, – говорю я. – Но я не верю Блэквеллу.

– Что ты несешь? – вспыхивает Калеб. – Да где бы мы были сейчас без него? В той же кухне или вообще бог знает где. Он дал нам возможность, которой не дал бы никто другой. – В голосе его звенит глубочайшая убежденность в собственных словах. – Ты ему жизнью обязана. И я тоже.

Я качаю головой. Не хочу думать, чем я обязана Блэквеллу.

– Почему он тебя сделал инквизитором? – спрашиваю я вместо ответа.

Калеб хмурится, отворачивается от меня, но я успеваю все же заметить на его лице выражение, которого очень давно не видела. Неуверенность.

– Потому что я лучший из его охотников, – говорит он наконец. – Потому что на меня он всегда может положиться. Потому что…

– Потому что знал: если он сделает тебя инквизитором, ты сможешь меня найти.

Калеб кидает на меня неопределенный взгляд, но мы оба знаем, что это правда.

– И есть еще кое-что, чего ты про Блэквелла не знаешь. А если бы знал, мог бы думать о нем по-другому – и о том, что ты для него делаешь.

– Что ты имеешь в виду?

– Что Блэквелл – колдун.

Калеб замирает. И вдруг, совершенно необъяснимо, начинает смеяться.

– Ты сама этому не веришь.

– Не верила. Поначалу. Но это объясняет очень многое. Все вообще. И наши стигмы, и наше обучение, и его планы.

– А какие же это планы?

Он все еще смеется.

– Устроить переворот. Сбросить Малькольма и самому занять трон. А для этого использовать магию.

Калеб резко прекращает смеяться.

– Государственная измена, – говорит он. – Николас сделал из тебя изменницу. За такие слова ты могла бы еще до рассвета попасть на костер.

– Блэквелл уже пытался, если ты помнишь.

Калеб досадливо морщится:

– Я же тебе сказал: это была часть его плана.

Я мотаю головой, но он продолжает:

– Вернемся со мной! – Он говорит тихо, проникновенно. – К утру мы будем уже в Апминстере, и все пойдет так, как раньше. Только ты и я.

– Нет.

– Что?

Он ошеломленно выкатывает глаза. Впервые в жизни он попросил меня идти за ним, и я отказалась.

– Я не могу вернуться, – повторяю я. – И не хочу возвращаться. Я боюсь за тебя, Калеб. Боюсь того, что делает Блэквелл, и того, что он делает с тобой. – Я сглатываю слюну. – Боюсь, что тебе грозит опасность.

– Мне ничего не грозит, – отвечает он. – А вот тебе будет грозить, и единственный способ спастись – вернуться в замок со мной.

Предупреждение достаточно прозрачное, но я все равно отступаю. На миг я думаю, что вот это и есть настоящее мое испытание: проверка силы, проверка воли и умения преодолевать страх. Такая же реальная, как испытание в гробнице. Не Блэквеллом организованная проверка, но все равно вдохновленная им: заставить меня выбирать между лучшим другом и свободой, семьей и жизнью.

– Если ты со мной не вернешься, я не смогу тебе помочь. – Голос у него сдавленный, напряженный. – Что бы ни случилось, спасти тебя я не смогу – в этот раз. Ты понимаешь?

Я киваю. Да, я понимаю.

Он делает шаг вперед, сжимает мне предплечье – и быстро убирает руку, будто ему больше не положено меня касаться. И так оно и есть: это отказ от опеки, и я понимаю, что он отпускает меня. Освобождает. Что половина нашей жизни, проведенная вместе, кончилась. Дальше жизнь у каждого своя.

Он отступает, наклоняет голову в поклоне. Прощальном.

– Я скажу им, что потерял тебя. – Голос у него хриплый. В нем звучит то чувство, которое он от всей души презирает, которое изо всех сил пытается скрыть. – И это не будет ложью.

Глава двадцать шестая

Вокруг меня снует народ, меня теснят и толкают со всех сторон, но я так ошеломлена, что не могу двинуться. Так сбита с толку, что ничего не могу – только стоять на месте. Смотреть, не видя, на кишащий вокруг люд и слушать отдающиеся в ушах слова Калеба.

Чья-то ладонь ложится мне на руку, и я вздрагиваю.

– Вот ты где! – говорит Джордж. Он стоит напротив меня, с ним рядом Джон и Файфер. – Что случилось? Мы оборачиваемся, а тебя нигде нет.

– Я… извините. – Я трясу головой, все еще не в состоянии думать. – Тут слишком пестро, – наконец произношу я. – Наверное, не в ту сторону свернула.

Джордж укоризненно цокает языком.

– Ладно, пошли. Пора бы нам на корабль.

Они с Файфер поворачиваются и идут по причалу. Но Джон остается, смотрит на меня, приподняв брови. Это вопрос.

Я могла бы сказать ему, что здесь был Калеб, могла бы посвятить его в наш с Калебом разговор. Но какой смысл? Это не изменит того, что я распрощалась со своим лучшим другом. Вероятнее всего, навсегда.

Снова на глаза набегают слезы, и я не даю себе труда их сдержать.

У Джона вдруг широко раскрываются глаза. Он понял.

– Он здесь? – Джон оборачивается, осматривая причалы. – Он был один? С ним еще кто-то?

– Да. Но нет… – У меня садится голос. – Он отпустил меня.

На лице Джона проступает растерянное и удивленное выражение. Потом он кивает:

– Пойдем.

Он слегка подталкивает меня в спину, ведя через толпу к сходням, где ждут Файфер и Джон. Смотрят на нас испытующими взглядами, но молчат.

Мы вчетвером идем по узким сходням. Наверху стоит бородатый широкоплечий пират с мечом в руке.

– Стоять на месте, – командует он, направляя острие меча Джону в грудь.

– Я хочу говорить с капитаном, – говорит ему Джон.

Пират хохочет:

– Все хотят говорить с капитаном, и я всех посылаю восвояси. Почему для тебя надо делать исключение?

– Потому что это мой корабль, – отвечает Джон. Я удивленно кошусь на Джорджа, тот пожимает плечами. – Надеюсь, это достаточный повод для исключения?

Пират вглядывается в Джона, потом широко раскрывает глаза и испускает рев:

– Джон Рейли! – Он хватает Джона за руку и втаскивает на палубу. – Как я сразу не понял! Ты же копия своего отца! Что ты тут делаешь? Только не говори мне, что решил сменить прямую дорожку добродетели на кривой, окольный путь излишеств!

Джон улыбается:

– Не совсем. Моим друзьям и мне нужно попасть в Апминстер. Гринвич-Тауэр.

Пират приподнимает брови:

– Надеюсь, тебе найдется чем подкрепить свое желание?

Джон вытаскивает из сумки мешочек и встряхивает его. Судя по тяжелому глухому звяканью, он набит монетами.

– А как же.

Пират поворачивается и жестом приглашает Джона следовать за собой.

– Пошли, изложишь свое дело сам. Твои друзья могут подождать здесь.

Джон идет за ним на верхнюю палубу, в каюту капитана. Мы ждем у релинга, стараясь не замечать заинтересованных взглядов других моряков.

Наконец Джон выходит. Вид у него разъяренный, и у меня сердце сжимается от дурного предчувствия. Видимо, капитан отказал нам. Не понимаю, как это может быть, особенно если корабль действительно принадлежит Джону.

Я делаю шаг вперед, готовая найти капитана и заставить его пустить нас на борт, как вдруг вижу, что Джона так разозлило.

Следом за ним из каюты выходит парнишка, одетый в черное, растрепанные светлые волосы, светло-синие глаза и порочная улыбка.

Шуйлер.

Вернулся за мечом, и наверняка это Блэквелл его послал. Иначе непонятно, зачем он здесь.

Я резко оборачиваюсь, выхватываю Азот из-под плаща Файфер и наступаю на Шуйлера, направляя клинок прямо ему в горло. У меня за спиной ахает Файфер.

Шуйлер и глазом не моргнул:

– Ах ты, мышка моя, статуэтка моя. Я знал, что мы еще встретимся. Хотя мечтал о встрече совсем иного рода. Меньше оружия, меньше враждебности, меньше одежд…

– Заткнись, – перебиваю я. – Повернулся и ушел, быстро! Если сможешь это сделать, не раскрывая рта, то твоя голова останется на плечах. Может быть.

– Элизабет, перестань, – говорит Джон.

– Нет! Разве не видишь? Ему нужен меч, а отдавать ему меч нельзя, он его Блэквеллу отнесет. Нельзя, чтобы…

– Ничего подобного, – перебивает меня Джон. – Он здесь, потому что Файфер его позвала. Этой ночью. И велела встречать нас здесь. – Он смотрит на нее с яростью. – Он украл у Гумберта ящик лимонов и отдал капитану в качестве взятки, чтобы его пустили на борт.

Джордж подавляет смешок:

– Лимонов?

Шуйлер пожимает плечами:

– Цинга.

Я держу меч у горла Шуйлера, не отводя глаз от его лица.

– Файфер, зачем ты его сюда вызвала? – Я на секунду задумываюсь. – И каким образом? Мертвец, чтобы услышать чужую мысль, должен находиться рядом. Если он ночью был в Степни-Грин, то не мог бы услышать тебя прямо отсюда.

Джон корчит страшную гримасу и отворачивается, будто не в силах вынести того, что сейчас будет сказано.

– Он… ну, он не слышал мои мысли, он их, ну, почувствовал. – Лицо у Файфер становится краснее ее волос. – У нас связь.

– Связь? – Я внезапно вспоминаю, как они смотрели друг на друга там, в гробнице рыцаря. Как она едва его не поцеловала, как он на нее вылупился так, будто готовился съесть заживо. – А-а.

Шуйлер качает головой, цокает языком:

– Как же ты принижаешь нашу любовь!

– Заткнись, а то я сама попрошу ее использовать меч по назначению, – огрызается Файфер. И поворачивается ко мне: – Я вызвала его сюда, потому что решила, что он поможет тебе добыть скрижаль.

– Я тебе уже говорила…

– Что ты говорила, я знаю, – перебивает она. – Но есть кое-что, что мы должны тебе сказать.

– Так скажите.

Джордж поднимает руку, привлекая наше внимание:

– А нельзя ли заняться этим где-нибудь в другом месте? Не на глазах у половины команды?

Я оборачиваюсь и вижу, что дюжины две моряков окружили нас, в их пальцах золотятся монеты.

– Давайте дальше! – цедит один сквозь обломки черных зубов.

– Ставлю десять крон, что мертвец ей сейчас руку оторвет!

– Вдвое, что она ему голову снимет!

– Соверен, что сперва мертвец оторвет ей руку, а потом она ему снимет голову!

Азартные крики, ставки растут.

– Бросьте, – говорит нам Джон. – Мне пришлось отдать капитану почти все, что у нас есть, чтобы он нас пустил на борт. Будете продолжать – он нас вышвырнет прочь. – Он оглядывается. – Пошли на корму. А ты, – обращается он к Шуйлеру, – если подашь хоть малейший повод для беспокойства, я тебя сам за борт выброшу. Понял?

– Как обычно, сама любезность, добрый Джон, – бурчит Шуйлер вполголоса. – Неудивительно, что она тебя так любит.

У Джона на лице появляется выражение удивления, но тут же сменяется хмурой гримасой.

– Пошли.

Я убираю меч от шеи Шуйлера, и мы впятером идем мимо людей, вопящих и улюлюкающих нам вслед, обходим ящики и пушки и наконец добираемся до кормы. Друг за другом поднимаемся по узкому деревянному трапу на верхнюю палубу. Тут тихо – только бухты канатов, еще несколько пушек, бочонки с порохом.

Я оборачиваюсь, смотрю на своих спутников.

– Ну, что такое?

Файфер садится на бухту каната.

– Речь идет о твоем испытании.

– И что это, к черту, за речь?

– В тот вечер, когда ты нам о нем рассказала и отправилась спать, мы с Гумбертом, Джоном и Джорджем его обсудили. Как действует эта магия.

– И?

– Судя по тому, что ты мне рассказала, испытание кажется комбинацией заклинаний. Точнее, чарами внутри чар. Во-первых, конечно, чары сокрытия: выдать скрижаль за обычную деревянную дверь. Во-вторых, иллюзия.

– Это не было иллюзией, – возражаю я. – Это произошло на самом деле.

– Нет, иллюзия, – настаивает она. – Что вовсе не означает, что этого на самом деле не было. Ты это чувствовала, видела и соответствующим образом отреагировала. Вот из-за твоей реакции она и стала реальной. Ее обратил в реальность твой страх.

– Без разницы.

Файфер качает головой:

– Разница есть. И очень большая. Потому что когда ты пребываешь внутри иллюзии, то можешь – если хватит умения или везения – себя уговорить, что она не настоящая. Таким образом ты убиваешь страх, а он убивает иллюзию. В чем была суть испытания? Побороть свой страх?

– Да.

Файфер кивает:

– Это и случилось, когда ты запела. Ты успокоилась на некоторое время, достаточное, чтобы увидеть: это происходит не на самом деле. И вот потому-то ты и увидела скрижаль вместо двери. Проникла взглядом за иллюзию. Так вот, тебе придется сделать это снова.

– Понятно, – говорю я. – Значит, я делаю то, что уже делала раньше, только теперь со знанием механизма работы этого заклинания. – Я гляжу на своих спутников. Джордж сидит, подпирая коленями подбородок. Джон смотрит в сторону, на воду, руки сложены на груди, зубы стиснуты. – Я чего-то не поняла?

Файфер набирает воздуху в грудь:

– Знаешь ли ты, проходили ли другие ищейки то же самое испытание?

– Я… нет. У каждого было что-то иное.

Никто из нас не говорил о своем испытании, но нетрудно сообразить, что у кого было. Кто о чем кричит во сне, кто чего избегает наяву.

Калеб никогда мне о своем не говорил, но я догадываюсь: он едва не утонул. Целый месяц прошел, пока я уговорила его помыться, и он ежится всякий раз, когда идет дождь.

– Это значит, что испытание – чары, нацеленные на страх конкретного человека. По-настоящему хитрая магия, как ты знаешь. Видимо, Блэквелл очень силен… – Она морщится и меняет тему: – У тебя что было? Я имею в виду твой страх.

– Я уже рассказала.

– Да, знаю, но… ты действительно боишься, что тебя закопают заживо?

– Уже закопали, – огрызаюсь я. – Но нет. В то время я…

Мне не хочется им говорить, чего я боюсь. Такое чувство, будто сознаешься в чем-то бо́льшем.

– Так что это было?

Я отворачиваюсь от них, смотрю на воду. Но чувствую на себе их взгляды.

– Я боюсь остаться одной. – Голос у меня тихий, слабый. Не знаю, слышат ли они меня за криками матросов на палубе, за плеском волн о корпус корабля, но продолжаю: – Умереть одной. Калеб говорит, мы все умираем в одиночку, но я не думаю, что это на самом деле так. Но встречать смерть одному – другое дело. Знать, что никто не спешит тебе на помощь, никто никогда не придет. Знать, что ты сама по себе и что так будет всегда…

Я замолкаю, поворачиваюсь. Все четверо смотрят на меня, и выражения их лиц – безмолвный хор ужаса и сочувствия.

– И ты все еще этого боишься? – спрашивает Файфер таким же тихим голосом.

– Не знаю. – Я закрываю глаза под их неотступными взглядами. – Я уже не знаю, чего я боюсь. Но и не понимаю, какая разница.

– Разница очень большая, – говорит она. – Потому что вдруг гробница не будет той же, что в прошлый раз? Или твой страх изменится? Совершенно непонятно, что ты там встретишь. Что, если пение теперь не поможет?

Я чувствую, как мои глаза делаются большими. Я же об этом не подумала! Даже не учла, что гробница может быть другая. Что все может произойти еще хуже.

– Я не знаю, в каком состоянии ты будешь, когда все это кончится, – продолжает Файфер. – Ты, ко всему, еще и слабее, чем была, когда тебя ежедневно муштровали, ты ранена. Если Шуйлер будет рядом, он поможет уничтожить скрижаль. Кроме тебя, только он достаточно силен, чтобы это сделать.

Я оборачиваюсь к нему:

– И ты согласился на это? Почему?

Шуйлер вздыхает – и тут же теряет маску праздного снисходительного интереса и безразличия. Впервые я вижу отразившиеся на его лице годы и груз многих знаний у него в глазах – темная тень за небесной синевой.

– Потому что Файфер меня попросила, – говорит он. – Потому что я не хочу, чтобы она шла туда одна. Потому что не желаю смерти Николаса. Потому что считаю Блэквелла куда опаснее, чем мы можем себе представить. Потому что если я этого не сделаю, меня будут травить, как сейчас травят тебя. – Он пожимает плечами. – Меня ждет долгая-долгая жизнь, и мне не хочется провести ее в бегах.

Я опускаюсь на палубу, подтягиваю колени под подбородок.

Никто ничего не говорит – все сказано. Но через минуту Джордж пододвигается ближе и обнимает меня за плечи.

– Все у тебя будет хорошо, – уверенно говорит он. – Я всем сказал: кто имел дело с Гастингсом и выжил, тот все выдержит – и наверняка выживет.

Я смеюсь дрожащим смехом:

– Хорошенькое испытание! Призрак, корзина с мукой и стая дохлой дичи.

Файфер и Шуйлер улыбаются. Но когда я гляжу на Джона, не вижу в его глазах и следа улыбки.

Солнце клонится к закату. Вода вокруг успокаивается, зато моряки расшумелись. Кто-то приносит инструменты – скрипку и лютню и начинает играть, не попадая в ноты. Другие азартно играют в карты на досках палубы. По соседству мечут кости. Джордж встает на ноги.

– Попробую с ними в карты сыграть, – говорит он. – Отыграть нашу плату за проезд. Кто-нибудь хочет поддержать?

Джон вытаскивает пару монет и бросает ему:

– Все, что у меня осталось. Постарайся не спустить их на первой сдаче.

Возмущению Джорджа нет предела:

– Я? Спустить? Ну уж нет. За час все наши денежки верну, вы только подождите.

Он подмигивает мне и галопом несется вниз по трапу.

– Я, наверное, пройдусь туда-сюда, – говорит Шуйлер. – Луной полюбуюсь, всякое такое. Если нет возражений. – Он глядит на Джона. – Не хотелось бы сердить начальника.

Джон пожимает плечами:

– Ладно, если Файфер пойдет с тобой. Не отводя от тебя меча.

Файфер подхватывает Азот с палубы и тычет острием в спину Шуйлера.

– Злюка, – ухмыляется он. – Пойдем?

Он предлагает Файфер руку, и они вместе уходят вниз по трапу, по палубе, приблизив головы друг к дружке и перешептываясь.

Я поворачиваюсь к Джону:

– Ты их пускаешь вдвоем?

Он пожимает плечами:

– Все равно они постоянно вдвоем. До сих пор не мог ни разу им помешать и вряд ли когда-нибудь смогу. А так – я хотя бы знаю, что она при оружии.

Я улыбаюсь. А потом до меня доходит, что он остался со мной наедине. Наверняка ему меньше всего на свете этого хотелось.

– Думаю, мне пора отправляться спать, – говорю я. Джон приподнимает бровь:

– Ты хочешь мне сказать, чтобы я уходил?

– Я… нет… я имела в виду, что ты не обязан оставаться.

– Все нормально, – говорит Джон. – Но я есть хочу. А ты?

– Наверное… может быть… не знаю.

Он улыбается уголками губ:

– Вопрос из тех, на которые можно ответить лишь «да» или «нет».

– Да.

– Отлично, сейчас вернусь.

Я смотрю ему вслед. Не знаю, почему ему кажется важным, хочу я есть или нет. Наверное, по той простой причине, что если он намерен сохранить жизнь Николасу, то нужно ее сохранить и мне. В частности, кормить. Не вижу других причин, кроме самой очевидной.

Он возвращается через несколько минут, неся матерчатый узел. Разворачивает и выкладывает передо мной его содержимое: смоквы с сыром, яблоки, ветчина, каравай хлеба, фляжка с водой.

– Пирога нет, – говорит он. – Извини. Но я спрашивал.

Я моргаю.

– Ну, все и так отлично.

– Тогда приступай.

Когда мы заканчиваем есть, он все убирает и устраивается рядом со мной на палубе, опираясь спиной на релинг. Отпивает воды из фляжки и протягивает ее мне. Какое-то время мы сидим тихо, слушаем музыку с палубы и плеск воды у корпуса корабля.

– Откуда Калеб узнал, что ты здесь? – спрашивает наконец Джон.

– Он сказал, что у Блэквелла есть ясновидец.

Джон кивает:

– Мы это знали. Или догадывались. А знает ли он, что мы едем на маскарад? Поэтому он оказался на пристани? Чтобы тебя не пустить?

– Нет. И не думаю, что знает Блэквелл. Он бы не стал посылать Калеба, а просто выждал бы. Калеб появился, потому что хотел, чтобы я снова стала ищейкой Блэквелла. Сказал, что если я пойду против Блэквелла, он не сможет меня спасти. Сказал… – У меня прерывается голос.

– Что сказал?

– Что если я не вернусь с ним, то останусь одна.

– А ты что ответила?

– Я… – Проглатываю ком в горле. – Я попрощалась.

Я замолкаю, глядя вниз. Джон молчит. Но я чувствую, как он смотрит на меня в лунном свете.

– Ты его любишь? – спрашивает он вдруг.

Вопрос застает меня врасплох, я от неожиданности роняю фляжку на палубу, расплескивая воду. Джон ее быстро подхватывает и затыкает пробкой.

– Он единственный родной мне человек, – говорю я. – Конечно же, люблю.

– Я не это имел в виду.

Я задумываюсь. Калеб был моим лучшим другом всю мою жизнь. Одно время я думала, что люблю его не только как друга, и надеялась, что он тоже может меня полюбить. Но я понимала, что для него недостаточна: недостаточно красива, недостаточно честолюбива. Недостаточна – и точка. Как ни противлюсь я этой мысли, но мы с ним стали разными людьми. Единственное, что держало нас вместе, – моя зависимость от него и его чувство долга по отношению ко мне. И когда я сегодня с ним распрощалась, то знала – в самой глубине души знала, – что он испытал облегчение.

Я смотрю на Джона. Он уставился на палубу прямо перед собой, но я знаю, что он напряженно ожидает ответа. Это видно по тому, как он замер, как ссутулил плечи, как сжимает в руке фляжку. Он слушает.

– Нет. – Он поднимает глаза, и мы с ним с минуту глядим друг на друга. – Почему ты спрашиваешь?

Он вдыхает и выдыхает, смотрит на воду. Между бровями ложится морщинка. Когда он снова смотрит на меня, глаза у него темные, спокойные и глубокие, как море вокруг нас.

– Хотел знать, вот и все. Наверное, мне просто нужно было знать.

– Вот как, – говорю я.

И мы снова молчим. И даже в молчании ощущается, будто он пытается мне что-то сказать, а я ему, но никто из нас не знает, что именно. Или же знаем, но боимся произнести это вслух.

– Тебе надо поспать, – говорит он наконец, и голос у него уверенный, спокойный. – Я тебе принес одеяло.

Он вытаскивает его из своей сумки и отдает мне. Оно толстое, серое, пахнет солью и кедром, как сам корабль.

– Ага, – говорю я таким же спокойным голосом. – Спасибо.

И ложусь на палубу, подкладываю сумку под голову, натягиваю одеяло до подбородка. Но спать не могу. Мысли вращаются вокруг Калеба, Джона, Блэквелла, гробницы, и я все время пытаюсь представить себе, что будет дальше. Но в этом нет смысла. Стоит подумать о чем-то одном, как тут же ему на смену приходит что-нибудь другое. Не хочу больше ни о чем думать.

Я открываю глаза и смотрю на Джона. Он сидит, опершись спиной на релинг, ноги вытянул перед собой, голову откинул назад, разглядывая небо.

– Это и правда твой корабль? – спрашиваю я.

Он поднимает голову, смотрит на меня.

– Да.

– Как так? В смысле ты же не хотел быть пиратом?

– И сейчас не хочу. – Он пожимает плечами. – Но когда мой отец прибился к реформистам, он все свои корабли распродал, кроме этого. Своего любимца. Его он подарил мне – в надежде, наверное, что я передумаю. Я не передумал, но и отказываться от него тоже не хотелось. Так что я нанял того, кто теперь управляет им за меня.

– Ага. – Я на секунду задумываюсь. – Но если это твой корабль, зачем тебе платить капитану за проезд?

Легкая, словно смущенная улыбка.

– Потому что он все равно остается пиратом, – отвечает он. – Безжалостным и грубым, благотворительности не приемлет. Но я ему доверяю, и он мне нравится. В конечном счете только это и важно.

Я снова закрываю глаза. В конце концов тихое покачивание корабля, аккорды фальшивящей музыки и надежное присутствие Джона убаюкивают меня, и я засыпаю.

Глава двадцать седьмая

Просыпаюсь же внезапно, когда резкий толчок палубы сбрасывает мою голову с импровизированной подушки. Открыв глаза, я выглядываю из-за релинга.

Небо облачное и серое, вода рябит. Люди вокруг меня тоже начинают шевелиться. Файфер и Шуйлер лежат, обнявшись, разговаривают тихими голосами. Джордж зевает, укрывшись с головой одеялом, и слегка дрожит от прохлады.

Я сажусь, кутаясь в одеяло. По палубе бродит резкий холодный ветер, шевелит волосы, сбрасывает их на лицо.

– Где Джон?

– Пошел еды принести, – говорит Джордж. – И узнать, когда мы прибываем. Надеюсь, что уже скоро. Если эта посудина не перестанет качаться, меня вывернет.

Появляется Джон. Корабль покачивается и вздрагивает, Джон хватается за поручни, чтобы не упасть. Принесенную еду он кладет перед нами, а мне протягивает кубок.

– Лекарство, – говорит он. – Не очень хорошее, но на корабле мало что есть. Желательно выпить, пока горячее – не могу обещать, что у холодного вкус будет лучше.

– Спасибо. – Я беру у него кубок. – Что ты выяснил?

– Еще примерно четыре часа до Апминстера. Но надвигается буря, так что может оказаться и дольше. В любом случае к закату будем на месте.

Джон подает мне еду – хлеб и твердый сыр – и садится рядом.

– Я попросил капитана высадить нас на милю ниже усадьбы Блэквелла, – говорит он. – Конечно, вокруг будут и другие корабли, и мы могли бы затеряться среди них, но нет смысла рисковать. – Он смотрит на меня. – Надеюсь, я все сделал правильно.

Я киваю:

– Да, правильно. Спасибо тебе.

Отрываю кусок хлеба, но не ем. Слишком уж нервничаю, есть не хочется. Судя по тому, как мои спутники обращаются с едой, у них тоже проблемы с аппетитом.

– Попасть внутрь должно быть сравнительно просто, – говорю я. – У нас имеется лишь одно приглашение, но его можно передавать туда и обратно. А оказавшись внутри, нужно просто слиться с окружающими.

Со всеми.

С Малькольмом, с Блэквеллом, с Калебом. Со всеми известными мне ищейками. Не говоря уже о стражниках и еще сотнях других людей, которые могут меня узнать.

Подавляю дрожь и продолжаю:

– Когда окажетесь внутри, не пытайтесь прятаться по углам – Блэквелла это насторожит. Оставайтесь на виду, но по возможности избегайте разговоров. Представление начинается в девять, и вот тогда мы спустимся в гробницу.

Шуйлер обнимает Файфер за плечи. Не знаю, о чем думает она, и о чем он, тоже не представляю. Но судя по тому, как она закусила губу, можно кое-что предположить.

– Потом ждите, – говорю я. – Все равно ничего другого сделать вы не сможете. Держитесь поблизости, но не слишком близко. Вас никто не побеспокоит. На маскараде будет чересчур много важных персон, чтобы Блэквелл рискнул кого-нибудь побеспокоить. Но если вам покажется, что дело обернулось к худшему, – Шуйлер, тебе придется вывести их.

– А если что-то случится, пока ты будешь там, внутри? – спрашивает Джордж.

– Тогда он вернется за мной. Верно? – Я смотрю на Шуйлера.

Он смотрит на меня, и глаза его темнеют от внезапного понимания:

– Как прикажешь, статуэточка.

Я оборачиваюсь к остальным:

– План не блестящий, но достаточно приличный. И пока все будут его придерживаться, все будет хорошо.

Хотя это вранье.

Все, что я им наговорила, – вранье, и правду знает один лишь Шуйлер. Он слышал ночью мои мысли, слушал их, как я и хотела. Он знает, каков мой план на самом деле. Знает, что уберечь других от опасности – единственное, что ему по силам.

Какое-то время мы сидим молча. Корабль продолжает качаться взад-вперед, яростно хлопая парусами. Горстка людей бегает по палубе, привязывая бочки, ящики и пушки, чтобы их не выбросило за борт. Вдруг Джон вскакивает и широкими шагами идет поперек палубы к капитанской каюте. Я смотрю на Джорджа – он пожимает плечами.

Вскоре я вижу вдали темный силуэт земли и понимаю, что мы вот-вот прибудем.

– Надо бы подготовиться, – говорю я. – Файфер, нам с тобой надо бы переодеться, но я не знаю где…

– Можете сделать это в каюте капитана. – Я оборачиваюсь. Джон стоит надо мной, держа свою сумку в руках. Вид у него ужасный: глаза красные, лицо бледное, даже губы побелели. – Но сперва я должен посмотреть твои швы. Можно и здесь, но я думал, тебе будет уютнее в помещении.

– Ладно.

Мы шагаем по палубе, корабль все еще качается. Несколько раз мне приходится останавливаться, хватаясь за что-нибудь, чтобы не упасть, а Джон упрямо движется вперед. Захожу в каюту следом за ним.

Убранство этой средних размеров комнаты иначе, как роскошным, не назовешь. Ковер на полу, бархатные шторы на прямоугольных иллюминаторах. Широкий дубовый стол посередине, вокруг него кресла. У дальней переборки – встроенная кровать, на ней постель различных оттенков синего. Рядом – небольшой письменный стол, над ним висит зеркало.

– Куда мне? – спрашиваю я. – Стол подойдет?

Я залезаю на стол и ложусь, Джон нависает надо мной. Смотрит секунду, потом прокашливается.

– Мне… гм… желательно их видеть.

Я не сразу, но задираю подол рубашки, обнажая живот. Он меня уже видел. Он знахарь, он много кого видел. Но сейчас все как-то по-другому. В каюте тепло, но, наверное, ощущаю я не это, а как заливается краской шея и щеки. Отворачиваюсь к иллюминатору, чтобы Джон не заметил.

Он наклоняется надо мной и начинает разматывать бинт. Пальцы касаются моей кожи, и это будто ласка. Сердце колотится так быстро, что я бы удивилась, если бы он этого не услышал. Возможно, и слышит.

– Выглядит хорошо, – говорит он после паузы. – Я ожидал худшего. Может быть, стигма помогла. Не знаю. Но для пациентки с тридцатью двумя швами…

– Тридцатью двумя? – Я оборачиваюсь к нему. – Ты наложил тридцать два шва?

Он кивает:

– Все было достаточно скверно. Мне казалось, что ты можешь умереть. Пройди лезвие на полдюйма глубже, так бы и случилось. Тогда бы я…

Он замолкает – занят накладыванием свежего бинта.

– Ты бы что?

– Не знаю. Просто не хотел, чтобы ты умирала. – Он смотрит на меня. – Да, теперь я знаю, кто ты такая, но это ничего не меняет. Я все равно не хочу, чтобы ты умирала.

Корабль вдруг испытывает сильнейший толчок, его бросает вперед и переваливает с борта на борт. Я хватаюсь за края своего ложа, чтобы не скатиться. Джон крепко опирается ладонями на столешницу, наклонив голову. Я слышу его дыхание – глубокое, медленное, ровное, точь-в-точь как тогда, когда он мне швы наложил.

– Что такое? – спрашиваю я. – Что с тобой?

Он не отвечает, но на следующем качке корабля падает в кресло рядом со мной.

– Не возражаешь, если я сяду? – спрашивает он шепотом.

Наклонившись под стол, он вытаскивает оттуда свою сумку и роется в ней. Достает нож и – кто бы мог подумать? – лимон. Одним движением перерезает его пополам, прижимает половинку к носу и глубоко вдыхает.

Я смотрю на него вытаращенными глазами:

– Ты что делаешь?

Он по-прежнему не удостаивает меня ответом. Просто сидит, дышит в лимон. Тесную каюту заполняет резкий запах. Наконец Джон начинает говорить.

– Помнишь, ты спрашивала меня, почему я не стал пиратом, как отец?

– Помню.

– Это потому, что у меня морская болезнь. – Джон смотрит на меня, лицо его серо и бесцветно, как море и небо в иллюминаторе. – Жуткая, непобедимая морская болезнь. Вот еще чуть-чуть – и меня бы на тебя вывернуло.

Он кладет лимон на стол и слегка улыбается, и я понимаю, что он шутит. Хотя, вероятно, шутка близка к правде: вид у него действительно ужасный.

– Мы с отцом пробовали все. Отвары, пряности, травы – ничего не помогает. Единственное, что как-то снижает остроту симптомов, – это лимон. В детстве-то я, когда его выжимал, всю одежду перемазывал соком. Помогает хорошо, но жуть до чего пачкает. Мать прямо с ума сходила.

Я вспомнила напиток, которым угощал меня на празднике Брам. Напиток, который, по его словам, имеет вкус того, чего я больше всего на свете хочу. Вкус лимонов и пряностей – я думала, вкус шенди. Он, думала я, хотел напомнить мне о Калебе. Но это был не Калеб, а Джон.

Тут у меня самой начинается что-то вроде болезни, но совсем не морской. Ком под ложечкой и жуткая, пустая боль в груди. Надо что-то сказать Джону, но я не знаю что.

– Что бы сегодня ни случилось, я просто хочу сказать тебе спасибо, – говорю я наконец. – Что заботился обо мне. Что спас мне жизнь. Я знаю, что мне никогда не загладить того, что я делала, но я хотела бы… – Я замолкаю. Нет смысла говорить, чего я хотела бы. – Счастливица Чайм, – выпаливаю я.

– Что? – Джон вскидывает голову. Непослушная прядь падает на глаза, но он не дает себе труда убрать ее. – Как ты сказала?

– Чайм, – повторяю я. – Видела я ее на празднике, Файфер нас представила друг другу. Она сказала, что вы…

Я замолкаю. Волна чернейшей ревности захлестывает так, что кружится голова.

– Нет. – Он качает головой. – Совсем нет. Мы не…

Он не договаривает.

– Все нормально, – говорю я. – Я понимаю.

– Правда?

На самом деле нет. Я не понимаю, что происходит. Единственное, что я знаю, так это что лицо у него бледное, осунувшееся, глаза потемнели и под ними залегли тени, и вид у него несчастный – точь-в-точь такой, как я себя чувствую. Не успев подумать, я протягиваю руку и отвожу волосы с его лица.

Когда я его касаюсь, глаза у него удивленно раскрываются. Я застываю, чувствуя себя дурой. Что это я делаю?

Начинаю убирать руку, но не успеваю – он перехватывает ее двумя, оплетает мои пальцы своими и держит. Так мы и стоим, глядя друг на друга, и оба молчим. У меня нет знакомого чувства страха, потребности освободиться. На сей раз ощущение незнакомое: желание держаться крепче.

Рядом слышится деликатный кашель. Я поднимаю глаза и вижу в дверях Файфер, держащую обе наши сумки. Она смотрит на Джона, на меня, потом понимающе кивает.

– Простите, что помешала, – говорит она. – Но надо собираться.

Джон отпускает мою руку. Наклоняется над сумкой, поспешно все туда заталкивает: лимон, нож, бинт. Потом, не говоря ни слова, встает и выходит, обойдя Файфер, не глядя ни на нее, ни на меня.

Файфер входит в каюту и закрывает дверь. Опускает наши сумки на пол и начинает вытаскивать оттуда белье, платья, туфли и украшения.

Я помогаю ей одеться, зашнуровывая то платье, которое было на ней в первый же вечер у Гумберта: медный шелк и зеленый лиф. Она подходит к зеркалу рядом с кроватью и поправляет волосы, убирая их с лица. Мелкие кудри обрамляют ее веснушчатые щеки. Синяк все еще заметен, но она его почти полностью запудрила.

Файфер оборачивается ко мне:

– Ну как?

– Отлично смотришься.

– А вот над тобой придется поработать. – Она окидывает меня критическим взглядом. – Бледная, и волосы как у пугала.

Она хватает с пола мои вещи: синее платье с вышитой спереди птицей, гребни в тон, украшения.

– Посмотрим, что можно сделать.

Кажется, целую вечность она со мной возится. Я гляжу в зеркало – и должна признаться, что выгляжу неплохо. Каким-то чудом ей удалось укротить мои волосы. Они гладкие, блестящие, струятся по плечам пологими волнами. Сбоку она закрепила их гребнями, как делала Бриджит, и даже добавила цвета моим губам и щекам, чтобы скрыть бледность.

– Вот это не забудь.

Она подает мне сапфировые серьги и кольцо – то, которое просил надеть Гумберт. Я продеваю в него палец. Вырезанное на внутренней стороне сердце едва заметно в тусклом свете каюты.

– Спасибо тебе, – говорю я. – Для жертвы, обреченной на безвременную кончину, выгляжу неплохо.

Это я так хотела пошутить, но Файфер хмурится:

– Мы тебя там не бросим.

– Я могу не вернуться, – говорю я.

– Мы будем с тобой. – Она показывает на дверь: – Пошли, они уже ждут.

Мы выходим на палубу. Приближаются сумерки, облака начинают редеть, между ними проглядывает яркая луна. У дверей стоят Джон, Джордж и Шуйлер.

Шуйлер в своем обычном черном, а Джордж весь в синем. Без перьев, блях и яркой разноцветной одежды я едва его узнаю. Джон в черных штанах и белой рубашке под черным камзолом с красной оторочкой. Но волосы все так же растрепаны, ветер забрасывает пряди на лоб. Я соображаю, что таращусь на него во все глаза, но и он тоже смотрит на меня в ответ.

Шуйлер запрокидывает голову и издает демонстративный стон.

– Только не надо, – говорит он. – Я этого уже не вынесу.

– Чего ты не вынесешь? – оборачиваюсь я к нему.

– Тебя. Его. Вот этого всего. – Он поводит рукой между мною и Джоном. – Все эти чувства. Трепещущие по всему кораблю, как ошалелые птицы в клетке. Любовь! Ненависть! Желание! Страх! Мамочка моя, словно в эгейскую трагедию попал! – Он кидает взгляд на Джорджа: – Ты хотя бы петь не будешь?

Джордж ухмыляется, но я отвожу глаза. Щеки у меня пылают.

– Шуйлер, заткнись, – тихо говорит Файфер. – Доставай лучше бумаги, займемся делом.

Шуйлер вынимает из кармана несколько клочков: кусок пергамента, пожелтевший билет, фрагменты карты.

– Сколько? – интересуется Файфер.

– Четыре, – отвечает Шуйлер. Берет пергамент и рвет пополам. – Теперь пять.

– Отлично.

Она лезет в сумку и достает лист плотной желтоватой бумаги. Я узнаю его сразу: приглашение на маскарад. Файфер берет рваные куски бумаги из руки Шуйлера, складывает на столе стопкой. Потом берет приглашение и кладет сверху.

– Что ты делаешь?

– Нам нужно приглашение, чтобы проникнуть на маскарад. Ты говорила, что будем передавать его взад-вперед, но я придумала кое-что получше. – Она снова лезет в сумку и достает свою ведьмину лестницу. – Два узла осталось. – Она поднимает кусок черного шелкового шнура вверх. – И вот один сейчас очень пригодится.

– А! – говорит Джордж. – Это ты хорошо придумала.

– Я тоже так считаю. – Файфер развязывает узел и кладет руку на стопку бумаги. – Перенос!

И тут карта, билет, два куска разорванного пергамента шевелятся, начинают расти, меняют форму и цвет, пока не становятся точной копией исходного приглашения. Файфер раздает их нам.

– Что это за чары такие? – спрашиваю я. – Подобные тем, что ты творила по дороге к Гумберту, превращая траву в кусты изгороди?

– Угу, принцип тот же. – Она протягивает мне одно из приглашений. Бумага слегка теплая на ощупь. – Идея – превратить предмет во что-то другое, похожее. Называется «перенос». Очень удобное заклинание. Но требует больших магических усилий. Я бы не справилась без Николаса. – Она чуть встряхивает шнурок. – Вот он-то умеет превратить практически все, что хочешь, во что угодно другое. Это поразительно!

Тут в каюту входит человек, хлопает Джона по плечу и обменивается с ним рукопожатием. Должно быть, капитан.

– Причалим через пятнадцать минут, – говорит он. – Вы бы взяли вещи да подождали у борта. Заход недолгий; мне совсем не хочется задерживаться хоть на минуту сверх необходимого.

Джон его благодарит, и капитан уходит, размашисто шагая по палубе и выкрикивая приказы экипажу.

Мы берем сумки и Азот – его я пристегнула под юбку, и он такой длинный, что лезвие едва не царапает доски палубы, – и идем к релингу, глядя, как растет на горизонте дом Блэквелла. С реки он смотрится настоящей крепостью. Четыре массивные каменные плиты, невероятно высокие и прямые, образуют внешние стены. На каждом углу над стенами поднимаются башни с куполами, на которых реют маленькие флаги с ярко-алой розой на каждом – штандарт Блэквелла. Дом окружен еще одной огромной каменной стеной, она подходит к берегу реки и тянется на мили, потом отходит от берега и заключает в себя все имение Блэквелла.

В середине стены – небольшой железный шлюз, соединяющий реку со рвом. В обычном состоянии он заперт, но сегодня открыт, зияет, как огромная челюсть с железными зубами. Как будто поджидает меня, чтобы сожрать.

У причалов дома Блэквелла, как правило, пусто, но сегодня там собрались суда всех размеров и форм, пассажиров везут со всей Энглии. Выше по реке стоят маленькие барки, доставившие людей из Апминстера. Когда они растут, приближаясь, слышно, как гребцам отбивают ритм на барабанах. Бум. Бум. Бум. Будто бьется огромное сердце.

Мы вплываем в порт. Двое матросов быстро спускают сходни, деревянные концы с глухим стуком падают на причал.

– Быстрее, пожалуйста, – говорит один из них, сопровождая слова взмахом руки.

– Приехали, – шепчет Джордж. – Всем надеть маски!

Он натягивает на голову маску – обычную черную, безо всяких затей. Его пришлось долго убеждать: хотел-то надеть бирюзовую с павлиньими перьями. Джон тогда заметил, что если он такое вытворит, его за пять секунд опознают.

Я вынимаю маску из сумки – черную с розовыми перьями, надеваю и завязываю.

Мы впятером идем по сходням. Как только мы оказываемся на причале, сходни мгновенно убираются и судно плывет прочь, удаляется по реке обратно к морю.

Глава двадцать восьмая

– Приглашения?

Страж в черной форме протягивает руку в белой перчатке.

Мы стоим на верхней площадке широкой каменной лестницы, ведущей с причала ко входу в дом Блэквелла. Над нами нависает стена, сырая, почерневшая от плесени. Джон подает наши магически измененные приглашения. Мне на секунду становится страшно – а вдруг он как-то заметит? – но он лишь равнодушно кивает:

– Желаю приятно провести вечер.

– Спасибо, – говорит Джон, берет меня под руку и направляет на открывающуюся впереди дорожку. Я осматриваюсь. Надо сознаться, обстановка производит впечатление. Раньше ничего подобного на этой площадке не было – участок грунта и разбросанных камней, обычная дорожка от внешних ворот к внутренним. Сейчас – травяная лужайка с выложенной гравием дорожкой, обсаженная большими деревьями в кадках и освещенная тысячью свечей. В центре расположились музыканты, играющие на лютнях и флейтах. Легкая веселая музыка кажется здесь совершенно неуместной.

Джон тоже осматривается, глаза у него удивленные. Маска его такая же, как у Джорджа, черная – Гумберт сумел раздобыть только две одинаковые. Остальные украшены мехом, перьями, самоцветами. Первую простую маску получил Джордж, вторую разыграли в кости Джон с Шуйлером – и Шуйлер проиграл. Где-то позади меня идет недовольный мертвец, щеголяя жуткой мохнатой маской в виде кошачьей морды.

На миг я испытываю облегчение, что мы уже внутри. Я почти ожидала, что на нас вот-вот накинутся стражники Блэквелла, закуют в железо и утащат прочь, в один бог знает какие подземелья, и никто никогда нас больше не увидит. Но на самом деле это глупая мысль. Если Блэквелл знает, что мы здесь, он выждет. Дождется момента, когда мы окажемся беспомощными и загнанными в угол, и тогда – и только тогда – нанесет удар. Сильный и быстрый, такой, чтобы мы пали на колени, чтобы стали умолять, чтобы сокрушались, что еще не умерли.

Именно так он и поступает.

Мы проходим вторые ворота, оказываемся в розовом саду.

Этот сад – самое большое сокровище Блэквелла. В нем более сотни видов роз, их выращивают таким образом, чтобы они цвели круглый год, даже зимой. Обычно в холода они укрыты одеялами от стужи, но сегодня все розовые кусты открыты – яркие красавицы всех оттенков красного, розового, желтого и оранжевого.

Гости бродят по гравийным дорожкам, что вьются среди кустов. Они показывают на фигурно подстриженные деревья и ахают: огромные кусты приняли форму пирамид, идеальных шаров, параллелепипедов, а кое-где и все три формы разом, одна над другой. Есть здесь и кусты, имитирующие животных – сов, медведей, даже слонов, и огромные их зеленые глаза смотрят нам вслед не моргая. Лабиринт живой изгороди тоже приводит публику в восторг. Но я после своего обучения потеряла вкус к подобным удовольствиям.

Вскоре появляются слуги и начинают приглашать нас внутрь. Мы идем за ними по бесконечной каменной дорожке, через огромную арку в главный вестибюль, поднимаемся по длинной лестнице и входим в большой зал через одну из многочисленных двустворчатых дверей. Большой зал полностью соответствует его названию: действительно большой. Триста футов в длину, сто в ширину. Даже представить сложно, какой высоты здесь потолки. Стены покрыты причудливыми гобеленами: сцены конной охоты, всадники с луками, стрелами, копьями. Только охотятся они не за обыкновенной дичью – олень, кабан или волк, – а за людьми. Точнее, за ведьмами и колдунами. Есть даже картина, где охотники поджаривают добычу на вертеле.

Жаль, что я не могу избавить Джона от этого зрелища.

Мы проталкиваемся сквозь толпу. В воздухе звучит энергичная музыка, но ее почти не слышно за шумом сотен шагов, разговорами, танцами и громким смехом.

Маски всех видов и типов. Есть простые или слегка украшенные, как у Джорджа и Джона. Есть похожие на головы медведей, волков, тигров, пасти их распахнуты в зубастом рычании. Некоторые маски покрыты перьями всех возможных цветов, другие украшены драгоценными камнями: рубинами, изумрудами, сапфирами, даже бриллиантами. Также присутствуют маски в виде лиц; застывшее выражение на них странное, почти зловещее. Особенно если учесть, кто может под ними оказаться.

Я смотрю на резные часы, установленные над сценой. Четверть девятого. Через тридцать минут я начну осуществлять свой план. А именно: скажу друзьям, что иду в туалет (на самом деле – в гробницу). В девять, когда объявят открытие маскарада, Шуйлер скажет остальным, что я их зову. Он выведет всех наружу, но там их буду ждать не я, а Питер со своим кораблем за воротами. А сам Шуйлер незаметно ускользнет обратно ко мне, и вместе мы разрушим скрижаль. Потом, если я останусь жива, догоним остальных.

Но остаться в живых я не рассчитываю.

– Не нравится мне все это. – Файфер оглядывается вокруг. – Такое чувство, будто все они на меня смотрят.

– Не смотрят, – отвечает ей Джон. – Тебе только так кажется, потому что нервничаешь. Попробуй успокоиться.

– Ничего себе – успокоиться? Ты эти гобелены видишь? – Файфер кусает ногти. – Прямо тошнит от них. Может, если выйти подышать ненадолго…

– Нельзя, – говорит Джон. – Держимся плана. А это значит – будем здесь, пока маскарад не начался.

– Давайте где-нибудь сядем, – говорю я. – Поближе к выходу, чтобы потом выбраться незаметно.

Я засекаю открытое место перед дверями, где мы входили. Оттуда не очень хорошо виден зал, но это уже не важно.

Мы проталкиваемся сквозь толпу, и я ощущаю на себе людские взгляды. Файфер права – на нас смотрят. Потом какие-то юноши – или мужчины? – трудно угадать под маской – подходят к нам один за другим и приглашают меня на танец. Я отказываю им как можно вежливее, но от этого внимания начинаю нервничать.

– С чего это они? – шепчет Джордж.

– Не знаю, – отвечаю я тоже шепотом. – Может, принимают меня за другую? Не могу сказать…

– Твое платье, – говорит Джон. – Птица на груди, эмблема той герцогини. Подруги Гумберта, помнишь?

Ну конечно же! Серебряная птица, вышитая на моем платье спереди, эмблема дома Розерхайт. Как я могла забыть? Вот за кого меня все принимают: за Сесили Моубрей, внучку герцогини Розерхайтской. Фрейлина королевы, знатная дама, подруга Калеба. Светловолосая и миниатюрная, совсем как я.

Приближается еще какой-то юнец, но не успевает он даже поклониться, как Джон хватает меня за руку и тянет в толпу танцующих. Одну руку он кладет мне на спину, свободной рукой берет другую мою руку и притягивает меня к себе. Мы движемся медленно, спокойно, в такт музыке.

Мне бы надо думать о Малькольме, который наверняка где-то тут в толпе. О Блэквелле, о Калебе, который тоже здесь. Думать о своем плане, о гробнице, о скрижали… а я думаю только о Джоне. Его запах – лаванда и пряности с едва заметным следом лимона. Он смотрит на меня, его тело ко мне так близко, что я слышу торопливое биение его сердца.

В такт моему.

– Прости, – говорю я ни с того ни с сего.

– За что? – тихо спрашивает он.

Я качаю головой. Не за что – и за все на свете. За мои непонятные чувства к нему, за несбыточную надежду, что, может быть, у него ко мне те же.

Но сказать это ему я не могу.

– Я понимаю, как трудно помогать человеку, которого ты ненавидишь, – говорю я вместо этого.

Он чуть отодвигается, наклоняет голову, глядя на меня.

– У меня нет к тебе ненависти, – шепчет он. – Наверное, должна бы быть, но ее нет. Потому что сейчас я тебя знаю. И знаю такую, как сейчас – сильную и храбрую, и такую перепуганную и хрупкую, и это не та девушка, которую я могу ненавидеть. Тут не ненависть, тут только…

Он замолкает, не находя слов.

– Ничего, – шепчу я в ответ. – Я понимаю.

– Понимаешь? – спрашивает он, глядя на меня.

Проводит по моей щеке ладонью, поднимает за подбородок навстречу своему дыханию, так близко, что губы наши разделяет какой-то дюйм. Нет, меньше. Он наклоняет голову, я чувствую теплое дуновение.

И он меня целует.

Я забываю обо всем: о страхе, о своем плане, даже о скрижали. Единственное, что в мире важно, – ощущение его губ на моих губах, его рук на моем лице и волосах, ощущение защиты, которое он дает мне. И хорошо бы, чтобы это не кончалось никогда.

При звуке аплодисментов мы резко отстраняемся друг от друга. Я даже не заметила, что музыка смолкла. Джон смотрит на меня, глаза под маской широко раскрыты, губы приоткрыты, и видно, как он потрясен. Чем? Тем, что целовал меня? Или тем, что почувствовал что-то, то же, что и я? Чувствую до сих пор: звенящую радость, надежду, желание, все переплетено в тугой узел.

Он тянется ко мне, я делаю шаг к нему. Меня кто-то похлопывает по плечу, но я не обращаю внимания, не желая отворачиваться. Когда похлопывание повторяется, я оборачиваюсь, готовая отказать очередному незнакомцу, спутавшему меня с другой. Но этот человек мне знаком: когда я вижу его глаза, черные, как у гадюки, из-под маски волка, я сразу узнаю́ его.

Узнала бы всюду.

Блэквелл.

Кровь отливает от лица, от рук, от ног, цементным озером застывает возле подошв, приковывая их к земле.

– Мисс Моубрей, я полагаю? – говорит он. – Я знаю, что нехорошо называть имена до снятия масок. Но я просто не мог пройти мимо столь желанной гостьи, не произнеся ни единого слова соболезнования.

Джон вдыхает резко, сквозь зубы.

– Благодарю вас, – отвечаю я, стараясь говорить тихо, чтобы он не узнал голоса.

– С прискорбием узнал о вашей бабушке.

Я киваю, вспомнив, что Гумберт упоминал болезнь герцогини.

– Мне весьма жаль. – Я снова киваю, ожидая, что он наконец уйдет. Но он не уходит. Джон делает шаг вперед и берет меня под руку, но Блэквелла это не смущает. – Могу ли я убедить этого молодого человека предоставить мне один танец с вами?

Джон чуть задерживается с ответом.

– Конечно, – говорит он.

– Я скоро верну ее, – говорит Блэквелл небрежно.

Он берет меня под руку и ведет в толпу танцующих. Я оглядываюсь на своих спутников – ужас на их лицах скрыт под масками.

– Вам здесь нравится?

– Гм… – отвечаю я, боясь заговорить. Неужели он и правда верит, что танцует с фрейлиной королевы? Или он знает, что это я? Каким-то образом догадался? Как же было глупо с моей стороны пытаться его перехитрить! Блэквелл знает все, что происходит в его доме. Он знает все, что происходит где бы то ни было. Чувствую себя мухой, трепещущей на краю паутины. Может быть, я уйду невредимой. Но одно неверное движение – и смерть.

– Это хорошо, – говорит он, не замечая моего ужаса.

Мы танцуем, я изо всех сил стараюсь казаться ловкой – или хотя бы не путаться в ногах. Но он и этого тоже не замечает. Кажется, он и меня-то замечает едва-едва. Вместо того он оглядывает зал, вытягивая шею, будто что-то напряженно высматривает. Наконец музыка начинает стихать. Он ведет меня обратно к двери, только не к той, где стоят мои спутники, а к противоположной. Я вижу, как они приподнимаются на носочки, ища меня взглядом.

– Это было прекрасно, – говорит он, отпуская меня. – Теперь, с вашего позволения, мне нужно заняться кое-какими делами. – Я киваю и приседаю в реверансе, Блэквелл отворачивается, готовый уйти. Я делаю шаг назад, и тут он поворачивается обратно. – Кстати, мисс Моубрей?

– Д-да? – заикаюсь я, настолько перепуганная, что даже голос забыла изменить.

Он говорит не сразу, и я вижу, как вспыхивают искорки у него в глазах.

– Если будете выходить, чтобы подышать свежим воздухом, оглядывайтесь по сторонам. Насколько я понимаю, сегодня нас могут посетить нежеланные гости. Но вы не волнуйтесь, мои люди этим займутся.

После чего он уходит.

На миг у меня в голове воцаряется ужасающая пустота. Он знает, что мы здесь? Это мы – нежеланные гости? Не знаю. Но знаю кое-что другое: своих спутников я должна убрать отсюда. Немедленно. У меня нет времени ждать открытия маскарада и нет времени ждать Питера. И крохотный шанс разрушить скрижаль я должна использовать прямо сейчас.

Я смотрю туда, где стоят они, перехватываю взгляд Джона, смотрящего на меня через эту толпу. Прости, говорю я одними губами. Потом поворачиваюсь и бегу.

Скатываюсь по лестнице в вестибюль. Вдоль стен – ряд арок, углубленных в камень примерно на фут. Все они декоративные, кроме одной. Подхожу к третьей арке, кладу руки на каменную поверхность и с силой толкаю. Стена отъезжает, открывая широкий каменный туннель, идущий вдоль большого зала и дальше, до противоположной стороны дворца. Подобрав подол платья, я протискиваюсь в дверь и закрываю ее за собой.

– Шуйлер! – говорю я. – Блэквелл знает, что мы здесь. Собери всех, выведи наружу и встречай меня в лесу через десять минут.

Туннель кончается простой деревянной дверью. За ней еще одна лестница, ведущая вниз, в спальню. Я останавливаюсь, прислушиваюсь. Излишняя предосторожность – здесь уже никто не живет. Но на всякий случай…

Все тихо. Я сбегаю по лестнице и попадаю в бывшую свою комнату. Ее вид слегка потрясает меня. Крошечная, без окон, темная. Никогда не задумывалась, как она похожа на тюремную камеру. Я тут не была почти год, хотя это совсем незаметно. Кровать не убрана, моя форма лежит на полу смятым комом. На крышке сундука в изножье кровати какое-то оружие. Как будто я и не уходила отсюда.

Быстро вытаскиваю Азот из ножен под юбкой. Сбрасываю платье, выдергиваю серьги из ушей и гребни из волос, хватаю с пола форму. Надевать ее мне не хочется, но ломать скрижаль в платье невозможно. И меньше всего мне нужно, чтобы еще кто-нибудь принял меня за Сесили Моубрей.

Натягиваю черные штаны в обтяжку, мятую белую блузку, черные сапоги до колен. Надеваю длинную кожаную куртку, застегиваю лямки на груди. Укрепив пояс с Азотом вокруг талии, я надеваю портупею через плечо и цепляю к ней все, что могу найти. Пара больших зазубренных ножей, несколько кинжалов. Топор и шило. Меньше, чем мне хотелось бы иметь, но лучше, чем ничего.

Когда я цепляю последний кинжал, рука что-то задевает. А-а, я не сняла сапфировое кольцо Гумберта. Начинаю его стягивать, но тут вспоминаю, что он мне говорил. Кольцо приносит удачу. Оставляю его на руке – на всякий случай.

Поднимаюсь по лестнице и по туннелю выхожу к одной из нескольких наружных дверей. Слышно, как звонят часы во дворе.

Девять.

Я бесшумно пробираюсь по темным дворам, мимо теннисного корта, мимо мишеней для лучников, мимо конюшен и лабиринта, пока не дохожу до края угодий Блэквелла. Впереди лежит поле, широкое и темное. При воспоминании о том, что я там встречала, меня пробирает страх. Совершенно неизвестно, кто или что там рыщет сегодня ночью.

Дойдя до леса, резко сворачиваю направо, иду вдоль опушки, направляясь к реке. В последний раз, когда я здесь проходила, это была дорога, ведущая к тому самому испытанию. Все еще помню эхо проплывающих кораблей, плеск волн, ударяющих в их корпуса. Гробница где-то возле воды.

Услышав едва уловимый шорох листьев, я резко оборачиваюсь, выхватывая кинжал.

– Статуэточка, полегче. Это только я.

Шуйлер возникает рядом.

– Как там? Ты их вывел?

Он кивает:

– Они на причале, как было сказано.

Я выдыхаю с облегчением.

– Что ты им сказал?

– Правду. Сказал, что Блэквелл узнал о твоем присутствии, и ты ушла добывать скрижаль.

– И?

Он пожимает плечами:

– И всё. Они ушли. Питер скоро прибудет, и все окажутся в безопасности. Как ты и планировала.

Как я и планировала. Но те ощущения, которые вызвал их уход, в план не входили.

Пусто. Глухо.

Ужасно одиноко.

Я поднимаю глаза и вижу, что Шуйлер внимательно на меня смотрит. И не говорит ничего – только кивает.

Мы почти на месте, я чувствую близость гробницы. Воздух становится холоднее, дыхание выходит клубами пара, лес парализован тишиной. Ни стрекота цикад, ни уханья совы, даже мышь не прошелестит. Тишина.

Потом я ее вижу. Снаружи она выглядит совершенно безобидно. Простая деревянная дверь, как в погреб, среди клочка умирающей зимней травы, частично укрытая ковром опавших листьев. Такая неприметная, что и не увидишь ее, если не искать специально.

– Шуйлер!

Он уже прошел мимо. Услышав мой оклик, оборачивается, прослеживает направление моего взгляда. Увидев дверь в земле, произносит себе под нос ругательство и громко выдыхает.

Это просто выражение эмоций – дышать мертвецам не обязательно.

Я начинаю извлекать Азот из ножен и уже наполовину вытащила – серебряное лезвие и изумрудная рукоять блестят под луной, – когда Шуйлер протягивает руку и останавливает меня.

– Не надо, – говорит он. – Разбей скрижаль, но ничего больше им не делай – только в случае крайней нужды. Ты ведь уже убила им стражника. Не нужно предоставлять проклятию лишний шанс овладеть тобой.

– Ладно. – Я убираю меч обратно в ножны. – Я не знаю, какую форму она примет… потом. Сделаю изнутри все, что смогу, но если у меня не получится, бей ее снаружи.

Шуйлер кивает.

– И не ходи за мной, пока я тебя не позову, – продолжаю я. – Если услышишь, что я ору, – не обращай внимания. Это… входит в программу. А если придут ловить тебя… то есть нас – не жди меня, беги.

Я подхожу к двери, наклоняюсь, берусь за тяжелое железное кольцо и тяну. Дергаю раз, другой. На третьей попытке дверь с треском поднимается. Деревянные ступени ведут вниз, к другой двери, которая лишь после страха, после магии, после иллюзии и после смерти предстанет Тринадцатой Скрижалью.

Упираясь ладонями в испещренную щелями доску, я распахиваю эту дверь. Сперва узкий просвет, потом он ширится, визг петель сменяется тишиной. В лицо бьет струя затхлого воздуха, запах из моих кошмаров. А дальше – сырое, темное ничто. Я пролезаю туда, задержавшись на секунду, чтобы оглянуться на Шуйлера. Снова темная тень мелькает в его ярко-синих глазах.

– Будь осторожна, – шепчет он.

Глава двадцать девятая

Дверь захлопывается сама, и я погружаюсь в темноту. Почти сразу мир кренится, меня швыряет на спину. Я встаю, прямая как столб, стараясь оставаться неподвижной, руки опущены, сжаты в кулаки. И жду, что сверху посыплется земля, считаю удары сердца. Один. Пять. Десять. Ладони потеют, дыхание слишком тяжелое, слишком частое. Но ничего не происходит.

Я вижу какое-то мельтешение, бледное, желтоватое, словно где-то вдалеке горит свеча. Оно становится ярче, и я вижу, что уже нахожусь не в гробнице – в туннеле. И иду в сторону этого света, но медленно. Успеваю сделать не больше десяти шагов, когда слышу настолько громкий звук, что не могу не вздрогнуть. Громовые удары, будто распаленный яростью кулак лупит в деревянную дверь. Сняв с портупеи кинжал, иду дальше.

Грохот не смолкает, кулак бьет снова и снова. Треск ломаемого дерева, тяжелый топот сапог через порог. Чей-то возглас. Потом вопль.

Тело реагирует раньше головы, и я бросаюсь бежать на звук. Оступаюсь в темноте, налетаю на стены, падаю на колени, снова встаю. Иду на крики, пока свет не становится ярче, а земля подо мной – тверже. Посмотрев вниз, вижу под слоем грунта нечетко проступающие пятна белого и черного. Впереди дверь. Я врываюсь в нее – и оказываюсь посреди вестибюля дома Гумберта.

Черно-белые шахматные полы грязны и выщерблены, картины со стен содраны. На люстрах паутина, хрустальные вазы разбиты. Разбиты и ромбические панели окон. Я делаю осторожный шаг вперед, потом другой. Под ногами хрустит стекло.

Сердце начинает биться чаще. Я ведь знаю, что это иллюзия. Ведь иллюзия же? Это не может быть домом Гумберта. Он за много миль отсюда, а я здесь. У Блэквелла. Пытаюсь вспомнить голос Файфер, чтобы сказал мне, что это иллюзия. Но все, что связано с моей ведьмочкой, случилось давно и далеко отсюда. А вот это – сейчас и здесь.

И ощущается самой что ни на есть реальностью.

– Эй, кто-нибудь? – кричу я. – Гумберт?

Проверяю гостиную, потом столовую. Там царит разгром: столы перевернуты, стулья валяются на полу, шторы сорваны с окон. Я отступаю, отступаю в коридор и спотыкаюсь обо что-то. Истрепанная холщовая сумка Джона.

– Джон?

Бросаюсь вверх по лестнице, в спальни. Повсюду разорванная одежда: красивые платья Файфер, темно-зеленый кафтан Джона и даже уродливый арлекинский камзол Джорджа.

– Джордж? Файфер?

Я зову их по именам и слышу в своем голосе страх. Снова бегу вниз, в библиотеку. Дверь сорвана с петель. Внутри темно. Но я и так знаю: и там разгром. Сквозь дыры в разбитом стеклянном потолке врывается холодный ветер, треплет страницы книг, сваленных на полу незажженными кострами – только поджечь. В лунном свете едва видно сваленное дерево: серые ветви разбросаны по залу, как кости на кладбище, созданные мною листья кружатся в воздушных вихрях. С минуту я стою в темной разгромленной библиотеке, стараясь справиться с растущим страхом. Изо всех сил пытаюсь вспомнить, что говорила Файфер об иллюзиях. Иллюзия делает страх реальным? Или же страх делает реальной иллюзию? И каким целям служит эта иллюзия? Она должна показать мне мой страх, но я не знаю, чего боюсь. Пока еще не знаю.

Я выхожу в вестибюль. Но вместо шахматного коридора, которым пришла, вижу нечто иное. Грязные каменные полы, сбитые в угол дорожки, такие же, как раньше, разбитые окна – на сей раз цветного стекла. В одном из осколков можно разглядеть хвост змеи, неустойчиво повисший на раме.

– Николас!

Я пробегаю по дому, как только что пробегала по владению Гумберта. Гостиная. Столовая. Спальни. Все разгромлено, как и у Гумберта. Кухня. Выглядит той же, какой я в последний раз ее видела: котлы, сковородки, ножи, продукты – все разметано в вихре хаоса.

– Гастингс!

Никто не отзывается. Дом безмолвен.

Я медленно оборачиваюсь, озираюсь, дыхание прерывистое, руки и ноги немеют от ужаса. Что это все значит? Не знаю. Знаю лишь, что надо выбраться отсюда. Вновь бегу в вестибюль, толкаю тяжелую входную дверь.

И застываю на месте.

Я стою на краю людной площади и вижу, как палачи зажигают костры. Они окружили узкие деревянные помосты, высоко держат горящие факелы. А на помостах, цепями прикованные к столбам, обложенные снизу хворостом, стоят Джон, Файфер, Джордж и Николас.

Меня шатает, я едва не теряю сознание от ужаса. Но не успевают еще палачи поднести факелы к хворосту, как я ору, проталкиваюсь через многолюдную толпу, стараясь как можно скорее добраться к ним. Я снова и снова зову их по именам, но они меня не слышат.

Устремляюсь к помостам, но стражники хватают меня и бросают наземь. Я барахтаюсь, пытаясь встать, но они прижимают меня к земле, а я вся изошла в крике и слишком слаба, чтобы отбиваться. Но мне нужно пробиться туда, к ним, спасти их, пока не стало поздно, но кошмарное действо уже завершено: пламя ухает и взмывает клубами жара и дыма, огонь проглатывает их, и мои друзья исчезают навеки.

Я кое-как встаю на ноги и проталкиваюсь сквозь толпу, на улицу. И бегу изо всех сил. Не знаю куда, просто подальше от всего этого, от дыма и огня, от криков и смерти. Наконец я добегаю до безлюдного переулка и падаю у чьей-то двери, дрожа и плача в неизбывном ужасе.

Значит, это он и есть – мой самый большой страх. Уже – не умереть в одиночестве, а смотреть, как у меня на глазах погибают дорогие мне люди – и не мочь их спасти. Нести груз вины за это. Знать, что так и будет, если я не уничтожу скрижаль.

Сердце колотится слишком сильно, дыхание стало прерывистым. Надо это прекратить. Я помню слова Файфер: я должна убить свой страх. Убить страх – значит убить иллюзию. Но как? Я начинаю петь – и не могу вспомнить слов. Пытаюсь думать о чем-то другом – но и это тоже не получается. Я не знаю, что еще я могу делать, кроме как бояться.

Тут мимо меня проходят несколько человек, обнявшись за плечи, распевая какую-то пьяную песню. От них несет элем, и я морщу нос. Уже напились, а до полудня далеко, и…

Тут ко мне приходит мысль.

Я вскакиваю на ноги и припускаю по переулкам: налево, направо, снова налево, пока наконец не вижу знакомую зеленую вывеску и надпись: «КРАЙ СВЕТА». Толкаю дверь – и там все как обычно, как в последний раз, когда я там была. Людно, шумно, играет музыка, Джо за стойкой наливает. Я подхожу, он подвигает ко мне стакан эля и оценивающе глядит на меня, сложив руки на груди.

– Ну как? – спрашивает раскатистым басом.

Я осторожно пробую. Но вместо обычного ужаса – жареная свинина, абсент или бог знает что еще – на сей раз у эля вкус эля. На сей раз он действительно хорош. И вот тут сердце замедляет свой бег, дыхание выравнивается. Теперь-то мне ясно, что этот Джо и этот эль не могут быть настоящими. Это иллюзия.

Я начинаю смеяться.

– Чего ржем, красотка?

Я не отвечаю, а поворачиваюсь и бегу к двери таверны, распахиваю ее. И там, за порогом, гробница – темная и затхлая. Я снова там, откуда начала свой путь.

Вхожу и застываю. На секунду меня охватывает страх, что сейчас посыплется земля, что иллюзия еще не завершилась. Но бегут мгновения, ничего не происходит, и я направляюсь ко входу.

Луна достаточно яркая, чтобы лучи ее пробивались в трещины, освещая теперь уже не древнюю, всю в щелях, деревянную дверь, но края массивной каменной плиты с вырезанными цифрами XIII наверху.

Тринадцатая Скрижаль.

Я знала, что она большая. Но только сейчас, стоя перед ней, поняла, насколько. Шесть футов в высоту, три фута в ширину. Цельный камень толщиной не меньше фута. Лежит здесь уже давно, в темноте и сырости, края позеленели от мха.

С минуту я на нее таращусь. Пробегаю пальцами по словам, вырезанным по всей длине камня. Вдоль края вырезаны руны и имя Николаса, неоднократно повторенное среди странных символов и линий.

Николас говорил, что это сделал Блэквелл. Что его проклял Блэквелл, что Блэквелл – колдун. Я не хотела этому верить и сейчас – вопреки всему – тоже не хочу. Это всего лишь спекуляции, догадки. Никто не может знать этого наверняка.

До сей поры – не мог.

На скрижали должна быть подпись. Имя колдуна, символ, псевдоним, как те, что были у некромантов. Не уличающее, но идентифицирующее. Иначе скрижаль не исполнит свое предназначение.

Я пригибаюсь, становлюсь на колени. Если подпись есть, она где-то внизу текста. Но увидеть ее трудно. Лунный свет не настолько ярок, да еще по краям плита залеплена землей. Я ее сметаю и вижу часть символа. Потом слова. Продолжаю расчищать и наконец вижу целиком: роза и его девиз «Сделанного не переделать».

Я припадаю спиной к осыпающейся стене, обхватываю голову ладонями и даю себе минуту, чтобы снова пережить все эти чувства: предательство, невозможность поверить, ужас и, наконец, обретение истины. Ощущение острое и притупленное одновременно.

Блэквелл – колдун.

Вскакиваю на ноги, выхватываю Азот из ножен и со всей возможной силой ударяю наотмашь. Серебряное лезвие поет, натолкнувшись на камень, и, словно вопль, этот звук отдается в гробнице. Сила меча струится через меня, через мои руки, ноги, заполняет сердце, мозг, такая сила, что голова кругом, как от вина. Я замахиваюсь еще раз, еще раз, еще раз, соударения серебра с камнем рождают искры, поджигающие тьму.

– Элизабет! – прорезает лязг голос Шуйлера. – Ты слышишь меня?

– Шуйлер! – отзываюсь я. – Дверь – она стала теперь скрижалью. Поможешь мне ее разбить?

Секунда, другая – и мощнейший гулкий удар сотрясает гробницу, обдавая меня землей. И еще один, и еще.

Я снова и снова взмахиваю Азотом, пока в середине скрижали не появляется тонкая, как волос, трещина – скрижаль начинает разрушаться. Я продолжаю махать мечом, Шуйлер продолжает бить ногами. Щель удлиняется, ширится, потом яркий зеленый свет исходит из ее середины, вползает щупальцами в трещину, бежит вниз по скрижали, вверх по стенам, по потолку, дергаясь и раздуваясь, как живой. Я отступаю подальше от магии, которая может быть в этом свете, но безуспешно: струйки света растут, пока не становятся почти ослепительными. И тут в порыве ветра и с разрушающим треском, будто лопается лед на замерзшем озере, скрижаль рассыпается.

Я отпрыгиваю, но не вполне удачно. Куски разбитой скрижали падают на меня, и вес их бросает меня на спину, выбивает воздух из легких и меч из руки, хоронит меня под кучей щебня. Я выворачиваюсь из-под обломков, сбрасывая с себя камни.

– Шуйлер! – Я закашливаюсь, голос хриплый от пыли. Ответа нет. – Ты здесь? – Я жду от него ответа, но напрасно. Только звук собственного дыхания и тихий ровный шелестящий шум. Почти как… почти как дождь.

Меня вдруг пробирает холодок. Дождя не было, когда я входила в гробницу, и не было даже малейших признаков его приближения – небо чистое, черное, полное звезд. Что же это значит? Может быть, я пробыла здесь дольше, чем сама думаю? В конце концов, в Энглии погода меняется быстро.

А может значить и другое.

Я все еще внутри иллюзии.

Я встаю, поднимаю засыпанный пылью меч. Осторожно переступаю через обломки, добираюсь до лестницы, поднимаюсь и через люк вылезаю наружу. Льет. Порывами хлещет ледяной дождь. Повсюду лужи, он идет уже давно. А Шуйлера – чей голос я слышала только что – нигде не видно.

Я ощущаю прилив разочарования, а за ним – ужаса. Ведь если я все еще в гробнице, все еще внутри иллюзии, то скрижаль я не разбила. Хуже того, это означает, что мой самый большой страх, каков бы он ни был, все еще впереди. И если это не страх умереть в одиночку или смотреть, как на моих глазах погибает Джон и все остальные, то в чем же он? Что может быть хуже? Еще это означает, что меня вынудили использовать Азот, когда в том не было нужды. И я все еще слышу, как его сила гудит во мне, нашептывает, хочет, чтобы я снова ее применила, взяла ту власть, которую она предлагает: власть разрушать, власть ломать, власть убивать.

Я сую меч обратно в ножны, заменяю его парой зазубренных ножей. И выхожу на дождь.

Я все еще на территории Блэквелла – это понятно. Видны флаги на шпилях башен, возносящиеся ввысь каменные стены. Небо озаряется изломанной вспышкой молнии. Грохочет вдалеке гром. Я делаю несколько осторожных шагов, ноги вязнут в раскисшей земле. Внимательно осматриваюсь: передо мной лабиринт, вокруг деревья. И в древесной гуще что-то есть, что-то ждет. Я это знаю, чувствую.

И наконец вижу: пара желтых, как лампы, глаз уставилась на меня из-за черных стволов. Потом шелест листьев, хруст ветки – и на меня бросается зверь. Он выскакивает из лесу – огромная крысоподобная тварь размером с лошадь, только шесть ног вместо четырех и длинный хвост с колючкой, полной яда. Из творений Блэквелла; я таких видала во времена обучения. Медленная и неуклюжая тварь, но недостаток скорости компенсирует численным превосходством. Они ходят стаями, как крысы. Значит, поблизости есть еще такие же.

Я мечу оба ножа, целя точно в глаза: выколоть оба глаза – единственный возможный способ убить эту тварь. В один я попадаю, но в другой промахиваюсь, и крыса падает на бок, издавая визг, от которого готовы порваться перепонки. Зовет свою стаю.

Я выхватываю еще один нож и бросаюсь к ней, перепрыгиваю через хлещущий хвост, всаживаю клинок в другой глаз. Крыса дергается и издыхает, но я чувствую, как дрожит земля, и знаю, что идут другие. Резко обернувшись, вижу, как три такие твари прут прямиком на меня.

У меня осталось четыре ножа, я мечу их в крыс. Хотя темно и льет, я попадаю каждой из них в глаз. Так их не убить, но движения тварей замедляются. Сорвав с пояса топор, я бегу к ним. Они лежат, визжа и дергаясь. Несколько раз испытываю удары колючих хвостов, и хотя раны заживают мгновенно, действие яда все равно чувствуется. От него у меня двоится в глазах, и сквозь дождь и мрак я не могу отличить одну крысу от другой. Ориентируясь по слуху на визг, продолжаю их рубить, получая новые и новые удары хвостов, пока они наконец не замирают. Я оседаю на землю, прямо под хлещущие пощечины дождя, меня трясет от яда, голова кружится. Задумываюсь, настоящий ли яд, не входит ли он в ту же иллюзию. Наверное, это и не важно, потому что он, как всякая иллюзия, достаточно реален. И так или этак, а надо действовать. Если их собратья тут еще есть, они придут за убитыми. Блэквелл не мог придумать, как прокормить создаваемых им тварей, и потому просто давал им жрать все, что мы убивали. Я спрашивала Калеба, что делают с телами ищеек, погибших при обучении. Он сказал, что мне лучше этого не знать.

Сквозь дождь видны очертания лабиринта. Я туда не хочу. Проходила его однажды и едва-едва выбралась. Но я знаю, что если пойду туда, никакая тварь за мной не сунется. Они тоже боятся того, что там, внутри.

Переворачиваюсь лицом вниз, встаю на четвереньки и ползу вдоль опушки, стараясь держаться ближе к деревьям, где меня не так легко заметить. Наконец деревья кончаются полоской открытой местности, на другом конце которой – лабиринт. Некоторое время я выжидаю, трясясь и промокая под дождем, голова все еще плывет. Надо встать. Надо бежать. Надо пойти в лабиринт, пока никакая тварь меня тут не нашла. Но я так устала…

Ложусь обратно в грязь и затихаю, всего на миг, дыхание глубокое, тяжелое, отрывистое. Закрываю глаза под шлепанье ледяных струй и звучные всплески.

– Элизабет!

Я слышу его голос, низкий и тихий, и понимаю, что это тоже действие яда. Он добрался до мозга и заставляет слышать то, чего нет на самом деле. Но голос снова повторяет мое имя, я сажусь так резко, что голова идет кругом. И тут я его вижу – он стоит на полянке рядом с лабиринтом.

Джон.

Спотыкаясь, встаю на подгибающиеся ноги.

– Ты ранена, – говорит он, и лицо его хмурится озабоченной гримасой. Он кажется таким реальным.

Он не настоящий.

Правда не настоящий?

Я иду к нему. Когда подхожу ближе, он вздрагивает, разглядев меня: разорванные штаны, рубашка в клочья, покрыта грязью, кровью, бог знает чем еще. Незаколотые волосы болтаются по плечам, сбитые в колтуны и узлы.

Он одет так же, как был на маскараде: белая рубашка, черные штаны, черный камзол с красной оторочкой. Растрепанные волосы, карие глаза, так внимательно глядящие на меня. Такой живой, настоящий…

Он не настоящий.

Правда не настоящий?

– На самом деле это не ты, – говорю я. Получается жалкий шепот. – Я знаю, что не ты.

Джон – иллюзия Джона – оглядывается через плечо, и мимолетная тень пробегает по его лицу.

– Это я, – говорит он, снова оборачиваясь ко мне. – Я. Почему ты думаешь, что я не настоящий?

Я мотаю головой.

– Не знаю. Может быть, потому что дождь. Я промокла, а ты совсем сухой.

– Был дождь, но перестал. – (Я поднимаю глаза – иллюзорный Джон прав. Дождь прекратился). – А я сухой, потому что только что здесь оказался.

Я отбрасываю в сторону его доводы и продолжаю:

– Ладно. Я знаю, что ты не ты, потому что настоящий ты уехал. Шуйлер мне сказал. Ты на корабле у Питера, со всеми остальными, и едешь домой. Ты уехал.

Я проглатываю застрявший в горле ком.

– Я не уезжал. – Голос у него тих, точь-в-точь как мой. – Это ты меня оставила. Ты убежала, а я не хотел, чтобы ты уходила. И пошел тебя искать.

Он снова оглядывается.

Что-то его беспокоит, этого иллюзорного Джона. Постоянно оглядывается, будто там есть еще кто-то. Или что-то. Затаившееся в темноте, ждущее, чтобы напасть. Я не обращаю внимания – все это не на самом деле.

Точно не на самом деле?

– Почему ты всех бросил и пошел за мной? – Мой голос звучит громко и зло. Я злюсь, потому что мне хочется, чтобы он был на самом деле. Злюсь, что это не так. – Зачем?

Он делает шаг ко мне.

– Ты не знаешь?

Я качаю головой. Он смотрит на меня. Темные глаза, лунный свет.

– Потому что я люблю тебя.

Я закрываю глаза, сил нет бороться. Я устала. Устала от этой иллюзии, устала от правды, устала от лжи. Блэквелл колдун. Потому что я люблю тебя. Хватит, не хочу больше. Хочу проснуться.

Я открываю глаза, выхватываю оставшийся нож и всаживаю его глубоко себе в ногу.

– Проснись! – кричу я. Не на Джона, не на иллюзию его, но на себя.

Но Джон тут же оказывается рядом, я еще не успела вытащить нож, как он хватает его и швыряет на землю. Потом берет меня за руки, заводит их мне за спину, приникнув ближе, я слышу его дыхание на щеке.

– Прекрати!

Я вырываюсь, пытаюсь освободиться, пока эта иллюзия не изменилась и он не упал замертво, не растаял в воздухе, не превратился во что-то иное, не в то, что он сейчас – темные глаза, мягкие кудри, теплота, защита. Но когда он притягивает меня к себе, я не сопротивляюсь. И когда его губы касаются моих, я не мешаю. Они теплые и мягкие, я их помню. А он медленно гладит меня губами, от рта к щеке, потом к уху, там задерживается. Я его чувствую, я слышу его голос, его запах, он – настоящий. Я на миг закрываю глаза, поддаюсь этой дрожи, этой радости, которой он меня наполняет, и потом слышу его хриплый, мучительный шепот:

– Беги.

Отдергиваюсь, ахнув, и вижу стоящего за ним Блэквелла, медленно вынимающего нож, всаженный Джону в бок.

Глава тридцатая

– Ах, какая трогательная была сцена, – говорит он.

Вытирает платком лезвие и убирает нож в пояс. Джон издает приглушенный стон, отшатывается назад, зажимая рану рукой. Между пальцами течет кровь.

– Нет, – шепчу я. – Это иллюзия.

– Самая настоящая реальность, – заверяет Блэквелл, делая шаг ко мне.

Я смотрю на него, выискивая любые признаки, что это тоже иллюзия. Но он точно такой же, как был, в той же одежде, что на маскараде: черные штаны, красный, вышитый золотом камзол. Цепь – знак должности – отсутствует, но сейчас она принадлежит Калебу.

– Ты уничтожила скрижаль, – продолжает он. – И моих гибридов очень умело покромсала. – Он тихо посмеивается, как добродушный папаша. Но я знаю, каков он, и холод бежит у меня по спине. – Я хорошо тебя выучил. Ты одна из лучших моих ищеек.

Я мотаю головой. Это же не на самом деле. Это иллюзия.

Я отворачиваюсь от Блэквелла, ищу какой-нибудь признак – любой, – который скажет мне, что происходит на самом деле. Где я на самом деле. Я вижу разбитую гробницу, убитых крыс. Дождь кончился, небо чисто, одежда у меня мокрая, и я здесь.

У Блэквелла. Там, где начала.

Это все на самом деле.

– Джон!

Я кидаюсь вперед, и одновременно Блэквелл бросается ко мне, быстрее змеиного укуса выхватывает Азот из ножен. Я пытаюсь ему помешать – не успеваю. Он поднимает меч вверх, и зловеще блестит под луной изумрудная рукоять.

Я снова бросаюсь к Джону, но Блэквелл приставляет лезвие к моей груди.

– Ты ему не поможешь, – говорит он. – У него тридцать минут в лучшем случае. И ему это тоже известно. Он же знахарь?

Джон стоит на коленях, все еще зажимая бок.

– Зачем? – кричу я.

Это единственная мысль, которая сейчас у меня осталась.

Блэквелл безразлично пожимает плечами.

– Зачем я его заколол? Полагаю, тебе нужна более уважительная причина, чем та, что он проник в мое имение? Или же ты спрашиваешь, зачем я хочу убить Николаса Пирвила? И опять же тебе нужна причина более уважительная, чем та, что он – реформист, изменник и угроза моему королевству?

– Твоему королевству?

– Да, моему королевству. Пусть мой дурак-племянник считается королем этой страны, но по-настоящему правлю ею я. Я работаю, пока он развлекается. Собираю армии, пока он охотится, разворачиваю их, пока он танцует. Я определяю правила, издаю законы и планирую восстания, пока он пьет, играет и валандается с бабами. – Он смотрит на меня страшным и твердым взглядом: – Уж кто-кто, а ты должна это знать.

Ко мне не сразу возвращается голос.

– Ты знал, – наконец говорю я. – Ты знал и не стал ему мешать.

Блэквелл грубо встряхивает меня за руку:

– Конечно, знал. Малькольм в шестнадцать лет женился на женщине вдвое старше себя. Он был обречен влюбиться, но уж точно не в нее. Когда он остановил взгляд на тебе, я использовал это к своей выгоде. Поощрял его, говорил, что его чувства взаимны. – Он пожимает плечами, отбрасывая эти мелочи. – Я знал, к чему это приведет.

У него за спиной Джон издает странный звук – нечто среднее между рычанием и стоном.

– Я имел в виду, что ты выполнишь наконец свою обязанность, сделаешь то, чему я тебя учил. Убьешь его. Мне требовалось устранить его, и ты должна была это сделать. Калеб, как мог, намекал тебе, едва не прямым текстом. – Он повышает голос: – Сколько же раз он должен был показывать тебе, как Малькольм теряет управление страной? Сколько раз должен был тебе говорить, что без него всем стало бы лучше?

– А я должна была воспринять это как инструкцию убить короля? – спрашиваю я, не веря ушам своим. – Ты псих. Ты сумасшедший.

– Выбирай выражения, – ухмыляется он в ответ.

– Ты не убьешь Малькольма, – говорю я. – Это невозможно!

Он пожимает плечами:

– Это уже сделано. Сегодня в полночь. Наконец будет сброшена маска, и я предстану новым правителем Энглии. – Блэквелл улыбается. – Понимаю, несколько театрально. Но не мог устоять.

– Ничего не выйдет, – говорю я. – Вся страна против тебя бунтует…

Он смеется – глубоким, рокочущим хохотом, а я стою как оглушенная. Никогда, никогда раньше не слышала я, чтобы он смеялся.

– Страна бунтует против Малькольма – я всего лишь выполнял его приказы. Как ты только что отметила, король – он.

– Но создал законы ты! – кричу я. – Ты был инквизитором! Ты устанавливал правила…

– Я создавал законы, исключительно руководствуясь приказами Малькольма. – Он разводит руками. – Я был жертвой его коварства не меньше, чем прочие. Возможно, даже более, поскольку велел сотни ведьм и колдунов – людей моей породы – предать смерти. – Издевательски имитируя скорбь, он покачивает головой. – Но сегодня всему этому будет положен конец. Я взойду на трон и сделаю это с помощью армии такой силы, что никто не посмеет мне помешать.

– Что? – спрашиваю я на выдохе. – Какой армии?

– Той, что создала мне ты, естественно.

Я ахаю – и тут понимаю. До меня доходит, чем занимался он все эти годы и что в итоге сделал.

– Я учил тебя ловить ведьм и колдунов, – продолжает он. – Выслеживать их и приводить ко мне. Ты не задумывалась, почему я никогда не разрешал их убивать?

– Но ты убивал, – говорю я. – Ты сжигал их по дюжине в неделю. Я там была, я видела это.

– Некоторых приходилось сжигать, – соглашается Блэквелл. – Малькольм мог что-то заподозрить, если бы я этого не делал. Но ты наверняка заметила, что на костер шли в основном знахари да кухонные ведьмы? Кем-то ведь приходилось жертвовать, а от этих мне не было никакого прока. Пользы от них – как вот от него. – Он небрежным взмахом руки показывает на Джона. – Но некроманты, но демонологи? Адепты черной магии? От этих мне как раз была польза. И сейчас есть.

– Это невозможно!

– Возможно, и уже сделано. Никто меня не остановит теперь, а вот это, – он поднимает Азот, – о, с этим я буду непобедим.

– Николас, – выпаливаю я. – Николас будет жить, и он сможет тебе помешать.

– Я так не думаю.

И тогда я слышу это. Сдавленные девичьи всхлипы, приглушенный стон парня. У меня волосы на затылке встают дыбом.

Из темноты выходит Калеб, за ним Маркус и Лайнус, и я вижу теперь, откуда донеслись ужасные звуки. Это Файфер и Джордж, связанные и избитые. Лайнус тащит Файфер за волосы, и видно, что она из последних сил удерживается от потери сознания. У Джорджа разбиты губы и распух глаз, кровь течет по щеке. Я ахаю.

– Ты правда думала, что тебе это сойдет с рук? Думала, что вот так просто уйдешь? – Блэквелл надвигается на меня, хватает за плечи и смотрит, ввинчиваясь черным взглядом мне в глаза. – Ты правда думала, что сможешь расстроить мои планы?

Я смотрю на Калеба, его ответный взгляд ничего не выражает.

– Я тебя предупреждал, – говорит он. – Я говорил, что будет, если ты не вернешься со мной. Говорил, что не смогу тебя защитить.

В жутком молчании мы смотрим друг на друга, и все глаза – я это чувствую – устремлены на нас. Я ищу в его лице хоть что-нибудь – намек на понимание, малейшую тень сочувствия, – любое свидетельство того, что мой друг еще где-то здесь. Но ничего не вижу. И понимаю – с болезненной определенностью, – что я совсем одна. Что в этом своем последнем испытании, выбирая между честолюбием и родством, Калеб выбрал честолюбие. Я отворачиваюсь к Блэквеллу:

– Что ты хочешь сделать?

У меня получается только шептать.

Блэквелл отпускает меня так резко, что я отшатываюсь, оступаюсь.

– Девушку ко мне.

Лайнус выходит вперед, грубо толкая перед собой Файфер. Слышен слабый протестующий голос Джона, заглушенный вскрик Джорджа, но где-то на периферии сознания. Я не могу оторвать глаз от Файфер. Платье сверху разодрано, сползает с плеч. Она босиком и дрожит так, что слышен стук зубов.

– Что ты с ней сделал? – спрашиваю я у Лайнуса.

– Да ничего. – Он жутко улыбается и проводит пальцем по шее Файфер. Нас обеих передергивает от отвращения. – Пока что.

От омерзения я даже не успеваю подумать, когда бросаюсь на него. Он отшвыривает Файфер в сторону и прыгает мне навстречу, мы валимся на землю, колотя друг друга руками и ногами и выкрикивая страшные ругательства. Он вытаскивает кинжал и несколько раз всаживает в меня, целя в шею, в сердце, в живот. Пару-тройку раз попадает, но я не замечаю, куда именно – боль тут же исчезает и сменяется болью в другом месте. Я угодила в бесконечный цикл боли и заживления, и непонятно, где кончается одно и начинается другое.

– Хватит! – гремит над поляной голос Блэквелла.

Лайнус отскакивает от меня, как дрессированная собака, приученная слушаться хозяина. Я встаю, пошатываясь: раны заживают не так быстро, как раньше, я еще слаба от яда крыс и от раны в животе.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала? – шепчу я. – Скажи, и я сделаю. Только не трогай их. – Я смотрю ему в глаза. – Скажи – и я сделаю.

– Мне нужно было убить короля и устранить Николаса, – отвечает он. – Оба эти задания должна была выполнить ты – и не выполнила. Ни того, ни другого. – Он делает шаг ко мне. – К счастью, у меня есть вот эти двое. – Беглый взгляд на Джорджа и Файфер. – Они мне расскажут, где Николас, приведут меня к нему. Расскажут и приведут, – говорит он громче, заглушая протестующий голос Джона, – если захотят избежать абсолютно излишних страданий до того, как я от них избавлюсь.

Файфер испускает стон.

– А королем тоже займутся. Возможно, это уже сделано. – Он глядит на Калеба, и Калеб кивает. – Так что, как видишь, мне не потребуются твои услуги ни в чем. – Он подступает ко мне, черные глаза, горящие безумием, ввинчиваются в мои. – Ты мне совершенно не нужна.

И разражается буря его ярости. Он вскидывает руки – и снова начинается дождь, как было, когда я вышла из гробницы. Ливень хлещет, будто атакует, за ним ничего не видно, ничего не слышно – лишь то, как он барабанит по земле. Сейчас остались только мы с Блэквеллом – все остальные, все остальное исчезло. Я отступаю от него. Оглянулась бы, прикидывая путь побега, но боюсь оторвать взгляд от его лица. К тому же я знаю, что бежать мне некуда.

– Я бы тебя бросил в лабиринт, – говорит он, не повышая голоса, но я отлично слышу его сквозь грохот ливня, – если бы думал, что так от тебя избавлюсь. Но я уже делал это, и ты оттуда вышла. Я бы напустил на тебя своих гибридов, но знаю, чем бы это кончилось.

Он замолкает, и лицо его выражает… да, почти любопытство.

– Как ты это сделала? Ты не сильна, как Маркус. Не честолюбива, как Калеб. Не зла, как Лайнус. – Он оглядывает меня, покачивая головой, будто не верит собственным глазам. – Как ты выжила?

Вопрос, который я сама себе всегда задаю. Как ничем не примечательная девушка вроде меня могла пережить такие невообразимые опасности? Я не знала этого тогда и сейчас тоже не совсем понимаю. Но выдаю самое правдоподобное предположение из всех возможных:

– Потому что я боялась делать что бы то ни было, кроме как выживать.

Блэквелл кивает, будто услышал любопытную точку зрения, которую прежде не удосужился рассмотреть.

– А сейчас? Сейчас боишься?

Я думаю, не сказать ли ему, что да. Думаю, не позволит ли мне признание в собственной слабости выиграть время, или снисхождение, или возможность сбежать. Но сразу понимаю, что нет ни единого шанса. Ни на что из этого.

– Я не боюсь, – говорю я, потому что это последний акт неповиновения ему, а еще я говорю это – сама не веря своему осознанию, – потому что это правда. – Я тебя не боюсь.

Тогда Блэквелл улыбается.

– И хорошо, – говорит он. – Если бы боялась, это могло бы меня насторожить.

Он делает шаг ко мне, высоко подняв руку с мечом. И я еще не успеваю понять, что он задумал, как он бьет наотмашь. Я успеваю уклониться, как он и предполагал. Он промахивается на дюйм, как я и знала заранее. Снова замахивается, наступает на меня снова, снова, снова. Я ухожу из-под ударов, уклоняюсь, выворачиваюсь, отпрыгиваю. Он по мне не попадает, но ведь не слишком-то и старается – на самом деле. Играет, как кошка с мышью. Утомить меня, ослабить. И когда я начну спотыкаться, выдыхаться, он ударит в полную силу – и убьет.

Надо положить этому конец, прямо сейчас.

Я делаю шаг назад, пошатываюсь, отступаю и поворачиваюсь, будто хочу убежать. Блэквелл этого, видимо, ожидал, потому что наступает. В последнюю секунду я разворачиваюсь к нему лицом и нападаю. Этого он не ждал, он колеблется долю секунды перед тем, как замахнуться мечом, – и мне хватает. Я в прыжке бью его ногой в голень. Он переступает, шатаясь, я выпрямляюсь и соединенными руками изо всей силы бью его по предплечью. Раз, другой. Хватка слабеет, разжимается, Азот выпадает из его ладони, приземляется на размокшую землю с глухим шлепком. Ударом ноги по рукояти я его отталкиваю, он скользит по грязи прочь.

Блэквелл останавливается. Колеблется. Я или Азот? Надо выбрать что-то одно.

Он выбирает меня. Быстрее, чем я могла себе представить, – он оказывается рядом, хватает меня двумя руками за горло и с рычанием омерзения, ненависти и ярости начинает душить. Я бью его по рукам, дергаю, царапаю руки, лицо, но я слишком слаба. Я устала сильнее, чем могла себе позволить, а он душит, усиливая натиск, глядя мне прямо в глаза, безжалостно и беспощадно. Я пытаюсь крикнуть, завопить, но не могу, а если бы и могла, меня бы никто не услышал за грохотом ливня. Ноги подкашиваются, я уже на коленях, потом на спине. Дождь заливает нас обоих, я дергаюсь в грязи, но Блэквелл продолжает душить. Глаза лезут на лоб, я начинаю терять сознание и приходить в себя почти в такт со вспышками молний в небе. Тело сотрясается в судорогах, в бессознательной попытке избегнуть неизбежного.

Спасти меня некому…

Шуйлер! Я вспоминаю: он здесь, где-то рядом. Изо всей силы, как можно громче я мысленно ору его имя, снова и снова.

Шуйлер! Азот здесь! Возьми его и спаси их!

Чей-то выкрик, чей-то стонущий вопль прорезает дождь и мое отупевшее сознание – и сосредоточенность Блэквелла. Он отпускает мое горло. Я делаю обжигающий, режущий вдох, но пошевелиться пока не в силах. А вопли продолжаются.

Блэквелл резко приподнимается, встает на ноги, чертыхаясь вполголоса, взмахивает руками – и дождь резко прекращается. Я поворачиваю голову посмотреть, что там творится, – и чувствую, как глаза лезут на лоб.

Там настоящая бойня.

Шуйлер стоит на поляне, держа Азот перед собой, Маркус и Лайнус лежат на земле, оба вскрытые, как разделанные туши на столе мясника, из ран хлещет кровь и вываливаются внутренности. Вот их-то крики я и слышала. Клинок в руках Шуйлера обращен на Калеба, а тот держит перед собой Файфер, приставив ей к горлу кинжал. На другой стороне поляны Джордж склонился над Джоном, а тот все так же лежит на земле, неподвижный, истекающий кровью.

Блэквелл бросается к Шуйлеру.

– Ты! – рычит он.

– Вели ему ее отпустить, – говорит Шуйлер, не отрывая взгляда от Калеба. – Немедленно.

Блэквелл идет на него, вскидывает в воздух руки – и тут же снова начинается ливень, сопровождаемый вспышками молний и оглушительным громом. Я уже ничего не вижу вокруг, не слышу, что происходит. Но понимаю, что надо действовать.

Медленно переворачиваюсь на бок. Болит сразу в тысяче мест, кровь течет из сотни ран. Их столько, что стигма не справляется со всеми. Встаю на четвереньки, но тут же валюсь обратно, лицом в грязь. Снова встаю, но мне очень трудно, адски больно, больно даже дышать. Наконец поднимаюсь, шатаясь, на ноги и иду туда, к ним. Не знаю, что я себе думаю. Еле-еле двигаюсь, и даже оружия нет…

Тут я обо что-то спотыкаюсь. Гляжу. Это нож – тот, которым я колола себя в ногу, который Джон отбросил в сторону. Наклоняюсь, вытаскиваю его из земли и иду дальше. Блэквелл теперь прямо передо мной, стоит спиной ко мне. Шуйлер играет лезвием, крутит его между Блэквеллом и Калебом. Калеб вдавил острие в шею Файфер так, что из-под него кровь течет, но внимание его рассеянно. Глаза его мечутся между Шуйлером и небом, яростно моргая на дождь. Только я знаю, как сильно он терпеть не может дождь, я почти слышу, как он молится, чтобы ливень перестал.

Снова гремит гром, и Калеб вздрагивает, закрыв на секунду глаза при его раскатах.

Я не успеваю подумать – замахиваюсь, прицеливаюсь и запускаю нож прямо в Калеба. С тошнотворным звуком лезвие втыкается ему в шею, он на миг отдергивается от Файфер, и лицо его выражает безмерное удивление.

Этой задержки хватает. Шуйлер бросается вперед и вырывает Файфер из его хватки. Калеб выдергивает клинок из шеи, рана тут же закрывается. Блэквелл оборачивается – он не меньше Калеба удивлен, что видит меня. И всего лишь на долю секунды теряется, не зная, что предпринять, – но и этого тоже хватает.

Азот!

В ту секунду, как я это подумала, Шуйлер бросает его мне. Я выхватываю проклятый клинок из воздуха, и когда Блэквелл оборачивается, уже наношу удар. Лезвие полосует ему лицо и плечо, он падает вперед, на колено, руками зажимает лицо, крик боли пронизывает воздух. Я замахиваюсь снова, и когда меч идет вниз, между нами бросается Калеб. Я не успеваю отдернуть оружие, и вся сила удара обрушивается ему на грудь.

Я отступаю, едва не выронив меч. Калеб падает на колени, зажимает рану, между его руками хлещет кровь.

– Калеб! – шепчу я.

Смотрю на него, он на меня, и если бы я ожидала увидеть в его глазах скорбь или сожаление, то ошиблась бы. Там одна лишь решимость.

– Мы ему обязаны жизнью, – говорит он хрипло.

Он глядит на свою грудь, на свою кровь и знает, что ранен смертельно.

– Не обязаны! – отвечаю я, но теперь уже плачу. Краем сознания улавливаю, что дождь перестал, но темнеет. Все вокруг меня линяет, становясь черным, будто не Калеб умирает, а мир вокруг. Потом нет ни света, ни звука – только слышно, как я плачу.

– Элизабет! – Это голос Файфер пробился через мои рыдания. – Элизабет!

Я открываю глаза. Оглядываюсь. Калеба нет, Блэквелла нет. Там, где они только что стояли, лежит камень, едва заметно дымясь. Магнетит. Блэквелл исчез – вместе с Калебом, с бурей, со всей своей магией. Снова ясно, и света хватает, чтобы видеть моих друзей, склонившихся над Джоном.

Я ковыляю к ним. Ноги едва держат – от горя, от ран, а теперь еще и от ужаса.

– Боже мой!

Колени подкашиваются, я падаю рядом с ним. Он бледен, как призрак, кожа скользкая от пота и крови.

– Его надо отсюда унести!

Я тянусь к нему, пытаюсь его поднять, но Джон стонет от боли, и кровь выступает на рубашке ярче.

– Его нельзя перемещать, мы уже пытались, – говорит Джордж. – Слишком много крови он потерял, и когда его тело сдвигается, теряет еще.

Нет, – думаю я. – Нет. Этого не будет. Я не дам ему умереть. Не дам…

Тут мне приходит в голову мысль.

– Файфер! – Я ищу ее взглядом. – Где твоя лестница?

– Что?

– Лестница ведьмы твоя, где она?

Файфер лезет рукой в сапог и достает черный шнурок.

На нем только один узел.

– Ты говорила, что умеешь переносить свойства с предмета на предмет, пользуясь силой Николаса. Можешь перенести мою способность заживлять раны на Джона? Как ты с травой делала и с приглашениями?

– Я… я не знаю, – отвечает она неуверенно. – Никогда не пыталась. А если не подействует? Тебе, кажется, твоя сила не слишком-то помогает.

Она права. На мне столько ран, что заживать они будут намного дольше. Колотые раны, сломанные ребра, пробитое легкое. Яд, циркулирующий в крови.

– А если она его не вылечит? Или того хуже, еще сильнее навредит?

Джон закашливается, его бьет дрожь. Он потерял слишком много крови. Если мы ничего не сделаем, причем быстро, он умрет. Мне он говорил, что любит меня. А я его люблю? Не знаю. Знаю только, что не могу допустить его смерти.

Мы с Файфер переглядываемся.

– Ложись рядом с ним, – шепчет она. – Как можно ближе. Это заклинание требует тесного контакта.

Я ложусь на землю, осторожно просунув руку ему под плечо, а другой обняв его за пояс. Он такой холодный, такой хрупкий. И воздух между нами больше не пахнет лимонами, он пахнет кровью.

Файфер развязывает узел, бледные пальцы дрожат. Шнурок начинает светиться, она кладет его на наши переплетенные тела. Делает глубокий вдох.

– Перенос!

Немедленно обрушивается боль. Я исколота ножом, кажется, в сотне мест, но на этот раз не ощущается трепет заживления, а только боль, новая и новая боль. Ощущение, будто из меня вытягивают что-то – должно быть, жизнь, думаю я. Чувствую, как холод сковывает мышцы, потом начинаются непроизвольные судороги.

Держись, держись, – шепчет чей-то голос.

Я стараюсь. Я держусь.

Но эту боль мне не одолеть, и весь мир просто ускользает куда-то.

Глава тридцать первая

Кажется мне – я не уверена, но кажется, – что я умерла.

И это не так плохо, как я боялась. Мне тепло, и я лежу на чем-то мягком. Не испытываю ни жажды, ни голода. Ни боли. И воздух приятно пахнет: свежо, как весной. И даже подушка есть.

Нет, умирать – это совсем другое дело. Много крика, много метаний, много боли.

Кто-то зовет меня по имени, снова и снова. Я хочу ответить, но этот кто-то очень далеко. И еще меня сильно качает, туда-сюда, туда-сюда, как на корабле. И становится совсем тихо.

Интересно, сколько я пробыла мертвой. Неделю? Месяц? Полгода? Похоже, очень долго. Интересно, что сделали с моим телом. Я забыла кому-нибудь сказать, что не хочу, чтобы меня закапывали, но это, наверное, уже не имеет значения.

Я думаю о Файфер, и Джордже, и Джоне. Они вернулись за мной там, у Блэквелла. Как-то сумели меня простить, но как – я не знаю. Иногда я слышу их голоса, приглушенные, они шепчутся где-то рядом. Называют меня по имени, держат за руку, просят вернуться. Я знаю, это только сон. Но очень, очень хочется, чтобы он стал явью.

Потом был момент, когда я подумала, что на самом деле не умерла. Это случилось лишь однажды – веки у меня раскрылись, и я увидела Джона. Он сидел на стуле в изножье кровати, опираясь локтем на матрас, читал книгу. Я какое-то время на него смотрела. Он выглядел аккуратным и здоровым, совсем не как то полумертвое кровоточащее тело, которое я видела последний раз. Кажется, он понял, что на него смотрят, потому что поднял взгляд и улыбнулся.

Я смотрела на него, и что-то шевелилось в глубине сознания. Что-то мне хотелось ему сказать, или спросить, но случая не представлялось. Наконец я вспомнила:

– Птица. – Голос совсем не похож на мой. Слабый, скрежещущий, хриплый. – На дереве. Почему?

Он не медлит с ответом, будто знал его задолго до того, как я задала вопрос.

– Потому что я тебя люблю. И потому что когда я с тобой, то чувствую себя свободным.

Я хотела что-то сказать ему, но не могла. Меня снова обволакивала тьма, но я еще успела почувствовать, что губы у меня улыбаются. И все стало черным.

– Элизабет, открой глаза, – командует тот же голос.

Чей это голос? Они что, не знают, что я умерла? Я не могу открыть глаза. Я даже не знаю, есть ли они у меня еще.

– Она уже открывала, позавчера, – говорит другой голос.

Мысли медленные, неуклюжие. Второй голос мне знаком – это Джон.

Я хочу заговорить. Стараюсь как могу, но ничего не получается. Слышу далекий стон. Это я? Если да, то надо немедленно прекратить. Ужасно звучит.

– Я ей кое-что приготовил, чтобы привести в чувство, – говорит Джон. Это и правда он? Он на самом деле здесь? – Через минуту вернусь.

Все это происходит на самом деле? Не может быть. Но что, если да? Я не хочу, чтобы он уходил. Боюсь, что если он уйдет, то уже не вернется. Чувствую, как что-то во мне нарастает, закипает, как вода, передержанная в чайнике. Я кричу, но выходит из меня только шепот:

– Постой.

И я открываю глаза.

Тихий шелест, потом появляется лицо Николаса.

– Здравствуй, Элизабет!

– Это ты? – говорю я. – Ты жив? Или ты тоже умер?

Но он не похож на мертвого. Таким здоровым я его еще не видела. На щеках румянец, в глазах светится жизнь. Он незыблем и спокоен, и даже сейчас, когда сидит и просто смотрит на меня, излучает силу и уверенность.

– Я живой, – отвечает он. – И ты тоже, хотя заставила нас посомневаться. Как себя чувствуешь?

Тупой. И слабой. Боль угнездилась не где-то в одном месте, а растеклась во всем теле, и требуется напрячь все силы, чтобы держать глаза открытыми, чтобы говорить. Но я живая, и это больше, чем я могла бы ожидать. В ответ я только киваю.

Николас улыбается, будто читает мои мысли.

– У Джона действительно дар.

– Значит, он жив и здоров? В последний раз, когда я его видела, он…

…умирал, приходит на ум слово. Но произносить его вслух я не хочу.

– Да, с ним все хорошо.

– А Джордж? Файфер? Питер и Шуйлер?

– Тоже в полном порядке.

Я закрываю глаза. Только через минуту я могу заговорить снова.

– Где я?

Я оглядываюсь, не узнавая обстановки. Комната совершенно белая: стены, кровать, чистая каменная печь. Плотные белые шторы задернуты, и свет не пробивается. Ночь, наверное.

– В доме Питера и Джона в Харроу, – говорит он. – Тебя сюда перевезли от Блэквелла.

– А что там было? – спрашиваю я. – Последнее, что помню, – заклинание Файфер. И все.

Николас кивает:

– Заклинание сработало. Вся целительная сила, оставшаяся в твоей стигме, перенеслась на Джона. Рана его зажила почти мгновенно. А вот у тебя ранения. И они далеко не зажили к моменту, когда произошел перенос. Ты должна была умереть. И умерла бы, если бы не это.

Он показывает на сапфировое кольцо Гумберта, которое все еще у меня на пальце.

– Единственная в своем роде вещица, – говорит он. – Сам по себе сапфир обладает целительными и защитными свойствами, а в сочетании с руной на внутренней стороне приобретает исключительную силу. Магия эта действует подобно твоей стигме, хотя и гораздо слабее. Но она защитила тебя и не дала умереть.

Его слова доходят до меня не сразу.

– У меня больше нет стигмы?

– Больше нет.

Я не могу понять, что я чувствую. Наверное, облегчение: стигма превращала меня в ищейку, привязывала меня к Блэквеллу. Тревогу: стигма защищала меня, давала мне силу. Определенно страх: теперь меня может ранить что угодно. Каждый может причинить мне боль. И это пугает сильнее, чем мне бы хотелось признавать. Особенно когда я знаю, что существует в этом мире. И кто.

– А Блэквелл? – спешу я спросить. – Что с ним сталось? Он жив? – Вопросов столько, что не знаю, с которого начать. – У него был магнетит, он пустил его в ход и сбежал. Но куда? И что с королем? А Калеб…

Голос изменяет мне, дыхание пресекается, когда я вспоминаю: я видела Калеба при смерти.

Калеб мертв.

Я закрываю лицо руками, пытаюсь сдержать слезы. Николас молчит, не мешая мне горевать по другу, ставшему врагом, но все еще любимому, несмотря ни на что.

– Блэквелл сбежал, – говорит наконец Николас тихим, полным сочувствия голосом. – Но не далеко. Вернулся в Гринвич-Тауэр, раненый, но живой. Судя по тому, что нам известно, вскоре он вернулся и на маскарад.

– Как? – Я отнимаю руки от лица, смотрю на Николаса, не веря своим ушам. – Я ему разрубила лицо. Азотом. Рана страшная, я ее видела. Как он мог просто так встать и пойти?

Николас качает головой, и ответ столь же очевиден, сколь и загадочен: никто не знает, какую магию использовал Блэквелл, никому не разгадать, на какую магию он способен.

– В полночь Блэквелл снял маску. Открылся, как и планировал. Сказал, что он колдун. Сказал, что был жертвой правил Малькольма, что ему было велено выполнять законы, в которые он сам никогда не верил. Что теперь он хочет лишь того, что лучше для Энглии, и принесет народу мир, которого все желают.

– А где был Малькольм – король – во время всего этого? А королева?

– Перед снятием масок их увезли. Блэквелл отправил их во Флит.

– Он убьет их? – Я не люблю Малькольма. Ту часть моей души, что он отнял, никогда не вернуть. Но он такая же жертва Блэквелла, как и я, и королева тоже. Мне не хотелось бы видеть их смерть. Тут мне приходит новая мысль: – Или уже убил?

Николас качает головой:

– Нет. И не убьет – по крайней мере, пока в этом нет особой пользы. Если он их убьет, это сделает их мучениками, может создать оппозицию, которой в данный момент не существует. Может даже восстание вызвать. А уж кто-кто, а Блэквелл знает, какой обузой может быть восстание.

– Но… Блэквелл – колдун. Он врал всем. Никто же не поверит тому, что он говорит теперь? Никто не обрадуется, что он стал королем. Наверняка сейчас кто-то задает ему вопросы? Или протестует?

Николас улыбается – и эта жесткая горькая улыбка мне знакома.

– Блэквелл низложил короля и королеву с легкостью, на глазах самых влиятельных людей Энглии. Ни один человек пальцем не шевельнул, чтобы им помочь, никто ни слова не сказал в их защиту. Может быть, Блэквеллу поверили, может быть, были слишком испуганы. Но пока что он держит свое слово. Законы против колдовства он отменил, казни прекратились, скрижали разбиты – все как одна. Он вылепит из Энглии новую страну по своему разумению. Уже не охранители против реформистов, а те, кто хотят мира – против тех, кто не хочет.

– Мира? – переспрашиваю я. – Блэквелл не хочет мира. Разве что на своих условиях.

Николас кивает:

– И мы пока не знаем, что это за условия. Он, конечно, выходил на нас. По разным каналам сообщал, что открыт для переговоров. Утверждает, что не желает нам вреда, а хочет лишь обсудить условия перемирия.

– Я этому не верю.

– И никто из нас не верит. Мы слишком много о нем знаем, знаем, на что он способен. И мы, пока существуем, представляем угрозу для него и его правления. Он знает, что мы стоим на его дороге, и непременно на нас нападет. Может быть, не сегодня и не завтра. Может быть, даст нам время связаться с союзниками, создать армию. Но все шансы за то, что он этого не допустит. И мы должны быть готовы.

Опять эти слова. Мы. Они. Их. Нас.

Я не своя ни там, ни здесь.

Подняв глаза, вижу, что Николас внимательно на меня смотрит.

– Мы получили твою записку через несколько часов после твоего отъезда от Гумберта. Ты там сказала: «Берегите их, чтобы с ними ничего не случилось». Ни слова о себе – только признание Питеру и извинение перед всеми нами.

Я слегка краснею, вспомнив эту записку. Не думала, что останусь жива и кто-нибудь мне ее процитирует.

– Я хочу сказать тебе спасибо, Элизабет. За то, что ты сделала для меня, для Джона. Для всех нас. Это требовало невероятной храбрости.

Я качаю головой. Не знаю, была это храбрость или же страх. Хотела бы я знать разницу. Тогда бы я сумела быть храброй вопреки страху, а не благодаря ему. Если бы я была смелой, а не испуганной, все могло бы повернуться совсем по-другому.

Николас кивает, будто прочитав мои мысли.

– Сделанного не переделаешь. Ты знаешь это не хуже меня. Но и будущее нельзя предвидеть, даже пророчество Веды на это не способно. Что ты захочешь делать дальше, кем ты захочешь быть, к кому примкнуть – целиком твой выбор. Как я всегда говорю, ничто не выбито в камне.

Тут я поднимаю глаза и вижу стоящего в дверях Джона. Он смотрит на меня и улыбается.

Мы гуляем в аптекарском саду за его домом – красивым каменным особняком у самого берега реки. Земля брызжет жизнью, зеленой и пурпурной, оранжевой и красной, буйство красок на фоне давящего серого неба. Я поначалу не могу ходить далеко. Но дни сменяются неделями, и я постепенно набираюсь сил. Джон терпелив: держит меня за руку, когда я чувствую слабость, отпускает, когда мне легче. Я живу у него в доме, с ним и с его отцом. Джон обо мне заботится и меня любит. И никогда, ни разу, не обвинил меня. Его отец говорит, я спасла ему жизнь. Он говорит, что я спасла его.

Но на самом деле это они спасли меня.

Не знаю, что будет дальше или кем я завтра стану. Но я знаю, что мне есть что терять, и знаю, что именно, – и на сей раз это не иллюзия.

Это на самом деле.

Примечания

1

Здесь и далее перевод стихов – А. Розентретер.

2

Грин (green) – зеленое (англ.).

Content

Вирджиния Бокер
Ищейка

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Примечания