Кружнов Юрий Николаевич

Наваждение

Юрий Кружнов

Наваждение (полуфантастический рассказ)

А все-таки ситуация забавная. Откуда они узнали? Как к ним попали эти бесконечные сведения обо мне, в которых я и сам-то путаюсь?

Вот идет прохожий. Представьте — ему все про меня известно. Что мне двадцать четыре года и я только недавно поступил в институт, что ботинки у меня сорок первого размера, а моя сестра — любительница посплетничать, что я не выношу соевые батончики, что я влюблен и в душе скептик — все, все известно, даже, может быть, то, о чем я сам еще не догадываюсь. Нет ничего уже тайного. Когда я получаю стипендию, меня вечером ждут какие-то типы у парадной (собственно, мне они знакомы — они частенько в нашем дворе), чтобы так, по-соседски, попросить пятерку-другую до получки. И попробуй не дай!..

Все это не столько мучительно или удивительно, сколько противно, потому что все это — скука. Скука оттого, что пошлость. Тут нет высокого, нет трагедии. Так, гаденькое что-то, мерзкое… А скорее даже смешное. Особенно когда подумаешь, что случаи и историйки, из которых состоит, собственно, твоя жизнь и которые для тебя лично никогда никакой ценности не имели (ибо есть просто пошлая будничность), могут, оказывается, составить интерес, чуть не целой нации (при счастливом стечении обстоятельств, разумеется). Не забавно ли?.. Почему мы так любим читать романы? Не потому ли, что, читая их, можно и поплакать над чужой судьбой, и задуматься над своей, и насладиться своим благородством, сострадая безвестному лицу, и, осознав, что и другим живется не слаще твоего, поблагодарить судьбу за великую справедливость и мирно заснуть на увлажненной благородными слезами подушке?..

Ах, какое утро!.. Какое все-таки сегодня чудесное розовое утро! Такие бывают почему-то либо глухой зимой, либо, как сейчас, ранним летом. Все можно забыть в такое утро. В прошлом году умирал мой отец — как раз занималась вот такая заря. Глядя на розовеющие, посвежевшие купы деревьев, я вдруг совершенно забылся, и, держа уже почти холодную руку отца, подумал: «До чего хорошо…» Потом взглянул на мертвое лицо отца — и заплакал. Не только от жалости, но и от сознания, что отец уже больше не увидит этой красоты пробуждающейся жизни.

Вот такое утро сегодня. Можно смотреть и думать о чем угодно, но все равно в тебе осядет это цепенящее ощущение — минуя все мысли и чувства.

— О гос-поди!..

Что это? Я, кажется, толкнул какую-то полную даму… Ну вот, уставилась теперь на меня. Словно я — пень на дороге?

— Молодой человек, — слышу сдержанную назидательную речь. — Готовясь стать мужем и тем более отцом, пора, кажется, научиться уважать женщину.

— Извините, — бурчу я. И оторопело гляжу на говорящую.

«Готовясь стать мужем и отцом… Знает…» — мелькнуло в голове.

— Извините, что я вынуждена учить вас, несмотря на ваш зрелый, в общем-то, возраст, — продолжает моя незнакомка. — Но вас всех надо постоянно учить. Постоянно, всегда. Что женщине надо уступать дорогу или, кстати, что слово «несмотря» пишется слитно — ну, и так далее. Что же вы встали? Идите!.. Грамотей вы незадачливый!

«Если знают все, знает и она», — подумал я и потрогал письмо в кармане. «Она» — это Лена, письмо к ней. Но оно, кажется, не нужно уже; Лена, наверное, тоже знает о его содержании. Как знает наверняка эта толстая дама, как знают наверняка все.

В письме я подводил, наконец, черту под своим холостяцким житьем. Эх, хочется, черт возьми, чего-то необычного, свежего, полезного, наконец. Хочется начать жизнь, полную неведомых ранее радостей и забот (да-да, забот)! Я, конечно, понимаю — такую жизнь ведет огромное число людей, и не о счастье их песни теперь… Думая найти для себя в юности что-то необычайное и новое, человек, к сожалению, готовит для себя удел как раз самый тривиальный. Мне это давно стало ясно. Тем не менее, как уже миллионы людей до меня, я мечтал о приближении этой тривиальщины. Я, бывало, почти трепещу при мысли о своей будущей доле — счастливой, но, простите, заурядной. Как устроен человек! Ему непременно мечту подавай, романтику. Я думаю, он тогда не только любую мерзость съест, он еще и стрелять начнет, он еще чью-нибудь чужую мечту — во имя своей — расстреляет… Да здравствует мечта!..

…Впрочем, может быть, Лена вовсе и не знает о содержании письма… Опять эта моя мнительность… Из чего я заключил, что она знает? Из того, что мне что-то послышалось в словах этой женщины о муже и об отце? Но разве эти слова должны были непременно ко мне относиться?

Эта мнительность преследует меня не так уже давно. Как раз с того дня, как я написал письмо Лене. Лена — к счастью моему или несчастью — далеко от меня; проходит практику в одном из пригородных домов культуры (тоже ведь мечта! — во что бы то ни стало хочет стать хореографом; пусть клубным, но хореографом!). Мы договорились не писать друг другу, не звонить, не приезжать. У женщин бывают такие капризы. Иногда им хочется то ли испытаний, то ли страданий. Тут надо уступить. Неделю я выдержал стойко. Честно говоря, я все же ждал звонка. Знал, что Лена не позвонит — не тот характер; но ждал. Конечно, она не позвонила. И хотя, повторяю, я знал, что не позвонит, меня это удивило и даже обидело; даже потрясло. Вторую неделю я выдержал с трудом. Тут-то я и решил написать. И предложить руку и сердце. Чего я не передумал за эти две недели!.. Все-таки женщины бывают иногда удивительно мудры. Это в них интуитивное, но зато верное, я бы сказал, расчетливое.

Итак, письмо я написал. Написал — и вдруг струсил. Сейчас мне кажется, что одной из причин, по которым я не отослал его, было как раз вот это наваждение. Что ж, думать так спокойнее. Что же касается наваждения, то поначалу я упорно ему сопротивлялся. Я перебирал в памяти случаи, когда мне казалось, что все обо мне всё знают; я вспомнил события, которые привели меня в замешательство; я анализировал их, вспоминал слова и движения повстречавшихся мне людей — и наполовину выходило, что всё мне только мерещится. Но зато другая половина все-таки убеждала в обратном. Вот, например, сейчас (первая половина). Я налетел на женщину — это случайность. Разумеется, и ее слова о моей будто бы женитьбе — всего только своеобразный юмор; юмор воспитательницы старого закала. В школе, помню, учительница физики любила шутить:

— Кораблев мечтает стать летчиком, все время витает в облаках!

Да, конечно, это была старый педагог, может быть, учитель русского языка и литературы. Вот она вспомнила зачем-то про «несмотря». При чем тут «несмотря»? Человек другой профессии не сказал бы этого. Когда заражен мнительностью, все воспринимаешь в одном свете. Однако не только вырваться, нет, — подумать о том, чтобы вырваться из этого томительного мира, нет сил, ибо в том-то и странность, что почти что не хочешь вырваться, тебя затягивает, как в болото…

Но стоп! Вот странная догадка!.. Постойте, где же письмо? Вот оно, в кармане. Чертов конверт, никак не разорвешь его, когда нужно…

Что я — с ума сошел?.. Да ведь я чуть не вытащил письмо при всех! Нет-нет, нельзя, чтобы все видели, что я чем-то обеспокоен…

Из-за этой мнительности начинаешь буквально пугаться каждого столба. Так и кажется, что все смотрят на твою руку и ждут твоих движений. На всякий случай зайти бы в какое-нибудь укромное место, хоть в этот двор…

Ну, рука, шевелись, разворачивай проклятую бумажку…

Так и есть. Раз… два… три… четыре раза я употребляю в письме слово «несмотря» — и все четыре раза частичка «не» написана отдельно.

Вот вам и «вторая половина»!..

Нет, все это, конечно, не может никак повлиять на мою дальнейшую судьбу. Я знаю, чего хочу. Мое чувство к Лене — пусть оно ни для кого не секрет — оно твердо, оно постоянно, оно дорого мне… Нет, тут меня не собьешь. А все же досадно и противно, что все всё знают. Знают: П. любит К.; так нет, хотят знать, как любит; что именно и как пишет ей в письмах, как мучается по ночам, какими называет про себя нежными именами… А, узнав, умиляются и плачут сочувственными слезами; и счастливы, может быть, видом чужой любви или, наоборот, завидуют ей, и это щекочет им нервы…

Но, впрочем, что же я собираюсь сейчас-то девать?

Выхожу из двора. Руки, конечно, еще держу в карманах — чтобы никто ничего не подумал.

Новое ощущение — чувствую, что стыжусь прохожих. Откуда этот стыд? Или стыдно своей неграмотности? Нет, тут что-то другое.

Изредка бросаю осторожные взгляды то на какого-нибудь мужчину дородного в фетровой шляпе и с довольным лицом; то на старушку с большой провизионной сумкой; старушка вдруг впивается в меня взглядом, а в нем одно глупое любопытство.

«Знают… знают…» — звякает в голове.

Всё понял. Вот откуда этот стыд. Это стыд человека, который лишился тайны. Стыд-сожаление. Стыдо-досада. Вот оно в чем дело… Я случайно поднял глаза и отметил про себя, как посвежели дома, деревья. И вдруг понял, что стыжусь и этого своего восторга, этой своей сентиментальной тяги к чудесному, к прекрасному… Что в них, в этих моих чувствах? Да ничего. Но вот почему-то и они потеряли для меня свой радостно-светлый смысл.

Я остановился и нарочно долго и упорно глядел на розово-голубое небо, пытался понять, почему меня мучит этот стыд, почему испорчено мое чувство счастья и счастливого упоения.

Мимо прошла какая-то немолодая женщина, и мне показалось, что, взглянув на меня, она насмешливо ухмыльнулась. Как я, должно быть, глуп в ее глазах со своими восторгами и своим сожалением… Раньше тайна отделяла меня от людей, если хотите, возвышала над ними (в моем сознании, конечно). Такое, видимо, испытывал каждый, не сознавая. Теперь я вдруг попал под общую оценочную мерку, ничем не выделяясь среди других, ничего не припасая от людей. Я перестал быть личностью, я становился человеком толпы. Мне нечем было удивлять мир… Каждый, я думаю, хочет удивить мир. Жить открыто — скучно и уж очень безопасно. Хотят удивлять, потому что хотят что-то значить. Пусть воровать, но значить. Найдите мне человека, который не хотел бы этого. Но до конца раскрыться? Это уж извините! А во мне всё как раз «нараспашку»! Все всё видят, хотя, конечно, ничего не понимают. Не понимают?.. Вот, пожалуй, моя спасительная соломинка.

…Однако это наваждение начинало меня все больше тяготить. Минутами я начинал тупеть от напряжения. Потом вдруг чувствовал — начинаю ненавидеть… Кого? За что? Не знаю… Одна ненависть. Ко всем.

Интересно — эти мои мысли — они известны кому-нибудь сейчас? Знает ли кто-нибудь о том, чего я хочу в эту минуту (когда я сам не знаю, чего хочу)? Вот я несу в кармане письмо к любимой, а сам… Пусть, пусть думают, что я влюблен, что я мечтательный дурак. А вот я незаметно для всех — и «втайне» от себя — иду к одной своей знакомой… Мы с ней… Ну, в общем, у нас когда-то было… Тут совсем нет любви. Тут, может быть, как раз одни злоба и ненависть — те самые. Те, что пробудила во мне моя теперешняя жизнь. Я знаю, это подло. Наверное, подло. И по отношению к Лене, и по отношению к себе. Но я, может быть, и хочу быть подлецом по отношению именно к себе, чтобы дать понять всем, что они, все, еще далеки от того, чтобы что-то во мне понимать. О нет, вы еще совсем не знаете моей тайны, люди. Мое желание спрятано в такой глубине души — да я сам его боюсь! В эту ночь я стану мерзавцем (наверное). О, я погляжу, что вы тогда скажете! Останусь ли я в ваших глазах все таким же мечтательным идиотом?.. Итак, сегодняшняя ночь — моя! (надо только заскочить домой, взять денег…) Вы не будете хихикать мне вслед! Вот я приду под утро с опухшим лицом и брошу свое любовное послание под диван. И вы подумаете, что я растоптал мою любовь, что я негодяй и мерзавец. А я… Я буду лежать и хохотать над вами, над вашей глупостью, над вашей наивностью, над вашей неспособностью проникнуть в чужую мысль, в чужую тайну, понять, оценить.

Дома никого не оказалось. Я взял из кармана пиджака двадцать пять рублей, надел чистую рубашку, съел кусок бублика, валявшийся в вазе. Направляясь к двери, я прихватил со стола записку сестры и, стоя у косяка, прочел.

«Мамуля, — писала сестра. — Я уехала к Марине, приеду завтра, как обещала, днем. Ромка ночевать не придет. Так что, пожалуйста, закрывайся на цепочку».

Я постоял с минуту и снова прочел: «Ромка ночевать не придет»…

Ромка — это я…

Что-то сегодня уж больно жарко… Что за погода!

«Ромка ночевать не придет…»

Я присел на стул.

Что же это? Я еще и сам не знаю, приду я ночевать или не приду. Я даже не решил еще, идти мне или не идти… куда задумал. Я еще сам ничего не решил, а обо мне снова всё знают! Хотя никто, конечно, не в состоянии понять, зачем я это делаю…

Не в состоянии, не в состоянии!.. Хватит того, что знают!

С улицы, сквозь закрытую дверь балкона, доносятся голоса. Полдень… В комнате душно. На небе ни тучки. Опять днем будет парить…

— Что, Вовка, презираешь? А сам куда от Тамарки?.. Вот я тебе, — глухо доносилось с улицы.

Так идти или не идти?

— Изме-енник! — хохотнули под балконом. — Чуть жена из дома, а уж он к подруге.

— Ла-адио… — насмешливо пророкотало в ответ. — На ночку — не беда… Авось не узнает.

Постойте! Про ночку… изменник… — да ведь это же на мой счет прохаживаются! Что за пошлость, что за гадость! Разыгрывают опереточную сцену специально для меня. И судят, естественно, по себе. Дурачье! Если, конечно, мне все это не кажется…

— А я вот Тамарке скажу!

— Да ладно! Что я, не мужик, что ли?

И снова — сытый гогот.

Так, доверившись наваждению, можно спятить. И пойматься на любой розыгрыш.

Я почувствовал бешенство. Но меня не отпускало и любопытство. Я встал и подошел к двери балкона. Очень хотелось глянуть, кто это там так гулко вещает.

— Скажу, скажу Тамарке, — все похохатывал нахальный басок.

А я вынужден терпеть! При чем здесь Тамарка?.. Правда это или неправда — а ведь вынужден. Смешно. Сказать им, что ли, как бездарно они судят о человеческой природе? Только перед кем рассыпаться? А в то же время хочется, чтобы поняли…

Между тем, все сильнее я чувствовал какое-то приятное щекотание в груди. Что-то меня приятно изнутри грело. Что? Да ведь я был героем дня! Поглядите только, как заинтересованно обсуждают на улице мою персону, пытаются понять в ней что-то, разгадать… Ха-ха!.. Только нет, подальше от соблазна. Пусть, черт с ними, думают, что хотят.

Я сделал шаг вдоль двери с тем, чтобы отойти от балкона. Но как-то невольно рука сама потянулась к ручке, дверь сама собой как-то незаметно открылась. На меня пахнуло свежим горячим воздухом.

Внизу стояли двое мужчин и удивленно на меня смотрели. Пусть глядят, вот он я.

А какая приятная, оказывается, это вещь — слава…

Content

Кружнов Юрий Николаевич Наваждение

Юрий Кружнов Наваждение (полуфантастический рассказ)