Матвей Гречко

Русская история в легендах и мифах

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

«Если б следовало говорить о людях, по смерти их, только доброе, оставалось бы или не писать историй, или сжечь все исторические книги. В этом преимущество людей мелких и слабых перед великими и сильными. Умрет мелкий негодяй – его похоронят с той же молитвою, как доброго человека… и потом забудут. Брань на него, при жизни, обращается по смерти в безмолвие, а иногда и в похвалу с пожеланием ему царства небесного. Другое достается на долю царей и великих мира сего. При жизни их хвалят, им удивляются, раболепствуют, не только писать и говорить, даже думать дурно о них не смеют. Но едва лишь они сойдут с позорища, является неумолимая история и разит их обоюдоострым мечом своим.»

Н. И. Греч (русский издатель, писатель, журналист и переводчик)

От автора

История бывает разной. Она может застыть в камне, восхищая изяществом форм, может следить за нами со старинных портретов, может представать в виде статистических выкладок или планов сражений. Все вместе это складывается в цельную картину, связную повесть, подробно изложенную во всех учебниках.

Отслеживать изменения границ государств, следить за перемещением армий предоставим узким специалистам. Автор этой книги ставил перед собой совсем иную задачу, а именно: ответить на простой, но в то же время трудноразрешимый вопрос – какими они были? Все эти великие государи, военачальники – гениальные и не очень, блистательные красавицы, галантные кавалеры, интриганы-царедворцы – что они представляли собой в обычной жизни? Не на балах и приемах, а в быту, в повседневности? О чем думали, что чувствовали, о чем мечтали? Попробуем заглянуть за занавес и увидеть, что же находится за ним. О чем умолчали седовласые историки, так подробно живописавшие реформы Петра I или политические заблуждения декабристов?

Вряд ли вы знаете, почему шведская королева Екатерина Ягеллонка имела все основания ненавидеть московского государя Ивана Васильевича? Как цесаревна Елизавета Петровна сумела перехитрить регентшу Анну Леопольдовну? Или почему великий князь Константин Павлович так и не стал императором? А ведь все это безумно интересно!

Да, мы не можем перенестись во времени и подслушать, над чем смеялись бравые гвардейцы, о чем болтали дамы в гостиных или судачили кумушки на базарной площади. Но все же сплетни, слухи, пересуды, всевозможные домыслы и анекдоты сохранились до наших дней в многочисленных мемуарах, письмах и дневниках. Люди поверяли бумаге свои радости и печали, загадывали желания и плакали о несбывшемся; иногда они рассчитывали на то, что их записи прочтут посторонние, иногда обращались лишь к самым близким. Порой эти записи столь откровенны, что поборники скромности могут заслуженно упрекнуть автора в том, что он копается в грязном белье российских государей. Увы, это так… Но если бы любопытство пасовало перед стеснительностью, история вряд ли бы вообще состоялась как наука.

Иван Грозный

Человек, который преступил границы

Психологи говорят, что людям свойственно оправдывать власть имущих. Пороки, за которые осудят равного, простят тому, кто стоит выше на социальной лестнице.

Возможно, это происходит потому, что людям хочется верить в то, что власть принадлежит разумным, «хорошим» людям. Но на деле, увы, случается и по-другому…

Одной из самых мрачных фигур в русской истории является царь Иоанн Васильевич, получивший прозвание Грозный, или, как называли его иностранцы, Ужасный. Вряд ли найдется другой правитель, сделавший столько зла своему народу и проливший столько крови, но и его порой пытаются оправдать.

Итак, перенесемся более чем на пятьсот лет назад.

«Город Москва, главный город и столица Руссии. И самая область, и река, которая протекает через нее, носят одно и то же имя и называются на туземном языке Москвою. Что же из них дало имя прочим, неизвестно; однако правдоподобно, что город и область получили имя от реки. Ибо, хотя самый город в древности не был столицею народа, однако имя московитов было небезызвестно древним», – писал австрийский дипломат барон Сигизмунд Герберштейн, дважды побывавший в Московском великом княжестве.

Город этот в основном состоит из деревянных изб, однако ближе к центру встречаются и каменные строения: приземистые, с крохотными оконцами, зарешеченными – от лихих людей.

«Москвичи считаются хитрее и лживее всех остальных русских, и в особенности на них нельзя положиться в исполнении контрактов. Они сами знают об этом, и когда им случится иметь дело с иностранцами, то для возбуждения большей к себе доверенности они называют себя не москвичами, а приезжими», – замечает все тот же автор.

Жители города бреют головы, покрывая их небольшими шапочками – тафьями. Знатность, богатство определяются по количеству одежды: несколько рубашек, затем – кафтан, спускавшийся до щиколоток, кафтан перетягивался поясом, на котором висели кинжал и ложка. Поверх кафтана – однорядка – длинная широкая одежда из парчи или шелка с меховой опушкой. На нее – охабень… Еще носят ферязи, кунтуш и, обязательно – высокие сафьяновые сапоги, вышитые жемчугом и драгоценными камнями.

Женщин на улицах мало, и только небогатые и незнатные. Боярыня же заперта в тереме «за двадцатью семью замками, заперта на двадцать семь ключей, чтобы ветер не веял на нее, чтобы солнце не жгло ее белого лица, чтобы лихой молодец не увидел ее». Выйти из терема знатная женщина может лишь в домашнюю часовню или – по большим праздникам – в церковь.

«В этом городе есть крепость, построенная из кирпичей и омываемая с одной стороны Москвою, с другой – рекою Неглинной», – продолжает Герберштейн. Это – Кремль, место жительства великих московских князей, а ныне – царя всея Руси Ивана Васильевича. Сейчас там траур: умерла царица Анастасия Романовна. Горюют все: от судомойки до царского духовника. И не по обязанности плачут, не потому, что положено, а потому, что была царица редкого ума, красоты и доброты.

Кротка как ангел, но совсем не рохля: как никто умела сдерживать гневливый характер царя. И совет ему разумный дать могла, и на своем настоять. В дела вникала, в тереме квашней не сидела, царь ей многое позволял. Другую бы, может, и осудили за такие вольности, – но не ее, потому что многие понимали, что только ее доброте и заступничеству жизнью обязаны. Сам-то Иван Васильевич на расправу крут и всюду измену видит. Вот и теперь воет около гроба возлюбленной супруги: «Отравили! Извели ее злые люди, супостаты, лиходеи мои…» Ой, что-то будет!

Но никто и в кошмарном сне не мог предвидеть того, что ожидало Россию. Того, что следующие двадцать пять лет станут одними из самых страшных в ее истории.

Царь Иван Васильевич Грозный был сыном великого князя Московского Василия III и его второй жены Елены Глинской. По отцовской линии был потомком Ивана Калиты, а по материнской происходил от Мамая, считавшегося родоначальником рода Глинских. Бабкой его была византийская царевна Софья Палеолог.

Сам Иван считал свое детство очень несчастливым: ему было всего три года, когда скончался его отец. Заботясь о стране и о сыне, перед смертью Василий сформировал регентский совет – «седьмочисленную» боярскую думу. Опекуны должны были управлять государством, пока Ивану не исполнится 15 лет. Дума действовала менее года: очень скоро бояре принялись интриговать, борясь за власть. Не отставала от них и Елена Глинская, после смерти мужа заведшая любовника – Телепнева-Оболенского, по прозвищу Овчина.

Когда Ивану было восемь лет, Елена неожиданно умерла, возможно, была отравлена, а через шесть дней после ее смерти бояре избавились и от Оболенского, который был «рассечен на части».

Патологические черты характера будущего царя всея Руси сказывались уже и в то время: любимым развлечением маленького князя было сбрасывать собак с башни. Скинув вниз очередную несчастную дворняжку, он быстро сам сбегал по лестнице, чтобы полюбоваться на ее предсмертные конвульсии.

Впоследствии в переписке с Курбским Иван оправдывал свои злодейства именно детскими впечатлениями, тем, что он натерпелся в свое время от бояр: «Нам бо в юности детства играюще, а князь Иван Васильевич сидит на лавке, локтем опершися, отца нашего на постелю ногу положив, к нам же не преклоняяся», что в переводе означает: «Бывало, мы играем в детские игры, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, опершись локтем и положив на постель нашего отца ногу, а на нас не смотрит».

Не правда ли, страшная обида? Не смотрит старик-князь, у которого свои внуки подрастают, на детские игры, да еще, страдая варикозом вен, осмелился ногу положить на давно опустевшую кровать их отца. В 1542 году он умер, а год спустя Иван выместил обиду на его брате, затравив того собаками.

Таинственный брат Ивана Грозного

Существует легенда, отчасти объясняющая вечный страх Ивана перед изменой. Глинская была второй супругой Василия III. Первой же его супругой была Соломония, дочь боярина Иоанна Сабурова. В продолжение 21 года Василий не имел от нее детей, поэтому распорядился заключить ее в монастырь в Суздальском княжестве. Соломония не хотела постригаться, она плакала и кричала, когда митрополит в монастыре отрезал ей косы. Она не хотела надеть куколь, и боярин Иван Шигона даже ударил ее плетью, произнеся: «Смеешь ли ты противиться воле государя и медлить исполнением его приказаний?» Ошеломленная Соломония спросила, по какому праву он ее бьет, он отвечал: «По приказанию государя».

Тогда она объявила перед всеми, что надевает монашеское платье не по желанию, а по принуждению, и призвала Бога в мстители за такую несправедливость.

Постриг Соломонии. Лицевой свод. XVI в.

Через некоторое время распространился слух, что Соломония беременна. Этот слух подтверждали две боярыни, прислуживавшие ей во дворце. Желая узнать, как на самом деле обстоят дела, Василий послал советников в монастырь, где содержалась Соломония, и поручил им хорошенько разведать истину. Княгиня-монахиня ответила, что они недостойны, чтобы глаза их видели ребенка, и что когда он облечется в свое величие, то отомстит за оскорбление матери.

Между тем в народе ходили сплетни, что Соломония родила сына, именем Георгия. Говорили, что именно его, подросшего и возмужавшего, потом тщетно старался найти и убить царь Иван.

Нашел ли его царь? Этого мы никогда не узнаем, но возможно, что страхи его имели под собой серьезные основания. Ученые обнаружили это только в 1934 году, когда при ликвидации усыпальницы в подклети Покровского собора рядом с гробницей Соломонии было обнаружено маленькое белокаменное надгробие XVI века. Археолог А. Д. Варганов вскрыл ее и обнаружил… куклу. Свернутая из тряпочек фигурка была облачена в шелковую рубашечку и запелената в расшитый жемчугом свивальник. Теперь эти предметы находятся в Суздальском музее. Был ли настоящий младенец, и куда он делся – ответа на этот вопрос у историков нет.

«Учителные люди»

Один из эмигрантов, бежавших в Швецию при царе Алексее Михайловиче, Григорий Котошихин, оставил нам подробное описание русского быта и того, как воспитывали княжеских детей: «А на воспитание царевича или царевны, выбирают жену добрую, и чистую, и млеком сладостну, и здорову, и живет та жена у царицы в Верху на воспитание год».

До исполнения пяти лет за царевичем смотрит мамка – «боярыня честная, вдова старая», да нянька, да иные прислужницы. «А как царевич будет лет пяти, и к нему приставят для бережения и научения боярина, честью великого, тиха и разумна», в это же время княжескому дитяти подбирают друзей – детей боярских одного с ним возраста.

«А как приспеет время учити того царевича грамоте, и в учители выбирают учителных людей, тихих и не бражников». Они занимаются с царевичем до исполнения ему пятнадцати лет – возраста совершеннолетия в тогдашней России. За это время княжеские дети учились читать и писать, выучивали назубок Псалтырь и другие церковные книги. Иногда они обучались и иностранным языкам: латинскому, греческому, немецкому. Арифметике и точным наукам их не учили.

Первый русский царь

В 1545 году Иван достиг совершеннолетия, таким образом став полноправным правителем, и тут же объявил о том, что, во-первых, хочет жениться, а во-вторых, желает венчаться на царство и именоваться впредь не великим князем, а царем всея Руси. «Жаловать своих холопей мы вольны и казнить их также вольны», – так Иван сформулировал суть самодержавия. Эту формулу стоит сравнить с более древней, летописной, которая гласила, что князь поставлен от Бога казнить злых и миловать добрых, то есть следовать законам и моральным нормам. Теперь это отменялось: больше нет законов, нет правил, есть лишь воля одного человека – и горе холопам, если этот человек окажется душевнобольным.

Свадьба Ивана Грозного с Анастасией Романовой. «Царственная книга». XVI в.

Оба пожелания были выслушаны боярами со вниманием. 16 января 1547 года в Успенском соборе Московского Кремля состоялась церемония венчания на царство, и в этом же году полторы тысячи девиц были свезены на смотрины. Свой выбор Иван остановил на дочери окольничего – Анастасии.

Жена и советница царя Анастасия Романовна была дочерью Романа Захарьина-Юрьева. Именно от него и произошла фамилия Романовы: избранный царем в 1613 году Михаил Федорович – внучатый племянник Анастасии.

Анастасия считалась красавицей: невысокая, темноволосая, с роскошной косой до пола и выразительными темными глазами. Ее называли кроткой, но в то время это слово означало умение держать себя в руках, спокойствие и выдержку, а вовсе не бесхарактерность, как это воспринимается теперь. Напротив, Анастасия обладала очень сильной волей. Она была очень умной и добродушной женщиной, умевшей сдерживать дикие порывы Ивана. Увы, сам Иван, по описанию современников, был слишком нервным, непостоянным, внушаемым и даже трусливым, и только влияние Анастасии позволяло направлять его мысли и чувства в благое русло.

Прожила она с царем 13 лет. Именно эти годы царствования Ивана стали самыми продуктивными и полезными для страны. Были завоеваны Казань, Астрахань, многие ливонские города. Царь приближал к себе людей, основываясь не на их знатности, а на их уме и талантах.

После ее кончины проявились все самые дурные качества Ивана Грозного, и он открыто перешел к террору. Официальным предлогом стала версия об отравлении Анастасии, которую долгое время считали блажью постепенно сходящего с ума царя.

Уже в XX веке вскрытие ее захоронения стало сенсацией, подтвердив версию об отравлении: в останках (волосах, тлене и даже одежде) в огромных, немыслимых концентрациях были обнаружены ртуть, свинец и мышьяк.

Значит, все-таки убийство! Но кто же преступник?

Дети Анастасии:

– царевич Дмитрий Иванович (1552–1553), наследник отца во время тяжелой болезни в 1553-м; в том же году младенец случайно погиб: нянька. Проходя по мосткам на лодку оступилась и уронила его в реку.

– царевич Иван Иванович (1554–1581), погибший во время ссоры с отцом;

– царевич Федор Иванович (1557–1598), с 1584-го царь.

Царица Анастасия с новорожденным Иваном. Лицевой свод. XVI в.

Кроме того, у Ивана и Анастасии были дочери Анна, Мария и Евдокия, умершие в младенчестве.

В 1553 году Иван тяжело занемог, лекари даже объявили его безнадежным, и тогда встал вопрос о наследнике престола. Претендентов было двое: его годовалый сын Дмитрий и двоюродный брат Владимир Старицкий. Иван хотел оставить трон сыну, советники же убеждали его передать все брату. Дмитрий – младенец, сам править не сможет. Значит, вновь повторится та же грызня, что сопровождала его детство. Начнутся междоусобицы, не дай бог – изведут младенчика. Не стоит искушать судьбу – лучше сразу передать все брату. Так говорили ему друзья и советники, члены особого кружка – «Избранной рады», доверенные лица Ивана. Однако царь слышал иное: предали, изменили! Только и ждут его смерти, чтобы передать все сопернику…

Но смерть не пришла: царь выздоровел. Но еще семь лет он ждал, прежде чем отомстить «изменникам».

В «Избранную раду» входили несколько человек, в том числе и священник Сильвестр (умер около 1566), который был родом из Новгорода. Он сумел войти в доверие к царю после страшных пожаров в Москве 1547 года, воспринятых им как «кара господня». Он не был ни умным, ни хорошо образованным человеком, однако умел играть на суевериях Ивана Васильевича и сдерживать его «буйства». Ему приписывается авторство «Домостроя» и жития княгини Ольги. Примечательно, что в проповедях особое внимание он уделял обличению содомского греха. В 1560 году Иван сослал Сильвестра в Кирилло-Белозерский монастырь, где он принял постриг.

Загадка смерти Анастасии

Анастасия умерла в 1560 году. Ее смерть не была внезапной, известно, что она болела около десяти месяцев. Но после ее кончины Иван во всеуслышание объявил, что его любимую супругу отравили.

Этому мало кто верил. Главным доводом против версии об убийстве служило то, что ее смерть была никому не выгодна: ведь все любили и уважали царицу. Ее ценили как единственного человека, способного умерить гнев царя. Поэтому результаты химического анализа останков Анастасии стали настоящей сенсацией.

Кому могла понадобиться ее смерть, послужившая поводом для гонений и казней? Кто посмел посягнуть на ту, которую считали ангелом во плоти?

Известно, что царь Иван Васильевич шел за ее гробом, сам не свой от горя. Даже много лет спустя он с тоской и любовью вспоминал о ней в письмах. Но… история сохранила один поразительный факт: спустя восемь дней после похорон Анастасии бояре били челом царю с просьбой подумать о возможности второго брака. Формулировка была самой аккуратной: все знали, как велико его горе. В живых оставались двое царских детей – старший Иван и младший Федор, но кто знает, сколько лет жизни отпустил им Господь? А царь молод, ему всего тридцать лет, негоже хоронить себя заживо.

Ответ Ивана Васильевича изумил всех. Он не только не разгневался и спокойно выслушал бояр, но и ответил им, что сам уже думал о повторном браке. И не только думал – но и принял решение посвататься к сестре польского короля Сигизмунда-Августа Екатерине.

Не правда ли – странное противоречие? Прошла всего лишь неделя со смерти жены, а любящий муж, только что рыдавший на похоронах, уже спокойно рассуждает о новой партии и даже обсуждает кандидатуры невест.

Невольно возникает еще один вопрос: когда же царь успел так хорошо все обдумать? Неужели в ту неделю траура, что минула после похорон? Или это произошло раньше – в десять месяцев болезни Анастасии? Но в этом случае напрашивается вывод: царь давно уже понял, что его жена не поправится.

Екатерина Ягеллонка – непокорная полячка

Судьба этой женщины удивительна тем, что опровергает расхожее мнение, будто принцессы служат разменной монетой в политических интригах. Дважды Ягеллонка оказывалась в ситуации, когда ее могли принести в жертву большой политике, – и дважды близкие ей люди вели себя порядочно.

Екатерина. Лукас Кранах Младший. 1553 г.

Екатерина была дочерью покойного короля Польского Сигизмунда I и его второй жены Боны и сестрой нынешнего монарха – Сигизмунда-Августа. В 1561 году к ней посватался только что овдовевший Иоанн Грозный. В политическом отношении брак был очень выгоден, но слухи о безобразиях, творившихся в царском дворце, уже успели донестись до Варшавы. Рыцарственный и романтичный Сигизмунд-Август не стал жертвовать сестрой ради политических интересов. Он избежал прямого отказа, но выставил такие условия, которые явно не могли быть приняты. Это вызвало скандал: Грозный воспринял неудачное сватовство как личное оскорбление.

Вскоре появился другой претендент на руку Екатерины – Юхан, герцог Финляндский, сын Густава Вазы. Увы, его старший брат, Эрик, был почти таким же полупомешанным, как и Грозный, и во всем видел покушение на свою королевскую власть. Желание его брата породниться с польским королем показалось ему подозрительным, он высказался против. Однако Юхан не послушался: то ли действительно злоумышлял против брата, то ли невеста ему сильно нравилась – совсем не красавица, худенькая, рыженькая, с огромными темными выразительными и очень умными глазами. Не через сватов, а сам лично он отравился к польскому двору и посватался к Екатерине. Она ответила согласием. Свадьба состоялась, что привело к междоусобице. Юхан потерпел поражение и был заключен Эриком в Грипсгольмском замке вместе с женой, которая не пожелала разлучиться с мужем.

Но Иван Грозный не забыл своего неудачного сватовства. Он начал переговоры с Эриком, уступая ему навеки Эстонию с Ревелем, обещал помогать против Сигизмунда и доставить выгодный мир с Данией и Ганзою, лишь бы только Эрик выдал ему свою невестку Екатерину – в то время уже мать троих детей. Эрик согласился. В Стокгольм приехал боярин Воронцов с товарищами, а другие бояре готовились уже принимать Екатерину на границе. Но этому беззаконию воспротивились члены Государственного совета Швеции. Они всячески тянули время, не допуская русских послов до разговора с Эриком. Ну, а потом произошло то, чего Эрик больше всего боялся: сейм низложил его с престола и возвел на трон его брата, Юхана. Екатерина стала шведской королевой и могла больше не бояться за свою судьбу.

Русские послы, продержанные еще несколько месяцев в Швеции как бы в неволе, со стыдом вернулись домой. Иоанн был вне себя от ярости.

Царские невесты

Но в 1560 году Иван недолго переживал из-за отказа польской гордячки и вскоре послал сватов «у Черкаских князей дочерей смотрети». Там он подыскал себе другую невесту – девушку по имени Кученей, дочь хана Темрюка, правившего у порогов Днепра, там, где ныне стоит город Черкассы. Эта девушка слыла писаной красавицей, но даже не была христианкой. Черкешенку спешно окрестил митрополит Макарий, она получила имя Мария и была обвенчана с царем. Ни о каком «наставлении в православии» речи не было: царь так хотел поскорее жениться, что времени на это не осталось. «Обряды и празднества, сопровождавшие эту женитьбу, были столь странными и языческими, что трудно поверить, что все это происходило в действительности», – писал английский посол Горсей. Со дня смерти Анастасии прошел ровно год – минимальный срок положенного траура.

Современники очень не любили Марию, считая ее злой и жестокой. Они обвиняли «злонравную» Марию в дурном влиянии на царя. Известно, что она действительно не отличалась добротой и очень любила наблюдать за жестокими казнями: в такие дни она выходила на крепостную стену и наблюдала, как приговоренным ломали руки и ноги, сажали их на кол или варили живьем в кипятке.

Умерла Мария в 1569 году и, как и после смерти Анастасии, Иван подозревал бояр в том, что они ее «извели». Единственный ее ребенок, о котором известно, царевич Василий Иванович, родился в 1563 году и прожил всего два месяца.

Часть ее родни так и осталась на службе у московского царя (это князья Черкасские), а часть – переметнулась к крымскому хану. Есть неподтвержденные сведения, что отец Марии-Кученей хан Темрюк участвовал в походе Девлет-Гирея на Москву 1571 года.

После смерти Марии Темрюковны жены сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой.

В 1571 году Иван снова устроил смотрины, куда свезли около двух тысяч девиц, и остановил свой выбор на красавице Марфе Васильевне Собакиной. Однако, прежде чем был совершен брак, эта девушка сильно занемогла, и царь по своему обыкновению заговорил о том, что ее отравили, обвинив в этом родственников своей прежней супруги. Последовали казни: в числе прочих брата Марии, Михайла Темрюковича, столь же жестокого и ненавидимого, как и она сама, посадили на кол.

Иван все же обвенчался со своей больной невестой, но не прошло и двух недель после свадьбы, как Марфа умерла. Царь кричал, что ее извели лихие люди.

В 1929 году ее могила была вскрыта. Среди музейных сотрудников бытует легенда, что Марфа лежала в гробу нетленная – бледная и прекрасная, словно живая, однако чудо длилось лишь несколько мгновений: при первом дуновении воздуха тело рассыпалось в прах.

На другой день после смерти Марфы Иван Васильевич собрал духовенство на собор и принудил его составить грамоту, разрешающую царю вступить в четвертый брак, издавна запрещенный церковными уставами. Обосновывал он это тем, что не жил с Марфой как с женой и «девства ее не разрешил». Царю перечить не смели: разрешение было получено.

В 1572 году царь женился в четвертый раз, на Анне Алексеевне Колтовской. Об этой женщине ходит много легенд, считается, что именно она сумела настроить царя против многих опричников и добиться официальной отмены опричнины. Даже выяснили, что она имела вескую причину ненавидеть опричников: ее первый жених был замучен в одном из подземелий Грозного.

Впрочем, интриговала она недолго: менее чем через год Иван насильно отправил Анну в монастырь, где ее насильно постригли под именем Дарья. Есть даже сведения, будто он возненавидел ее настолько, что заставил принять схиму – особо строгий вид пострига. Схимницы запирали себя в некоем подобии склепов, больше напоминавших подземную тюрьму, с ними было запрещено разговаривать. Возможно, Анна подверглась подобному наказанию, потому что слишком много знала.

Долгие годы содержалась Анна в монастыре. Она пережила Грозного и умерла уже в царствование Михаила Федоровича. Ни о каком заточении в подземелье уже не было и речи. Напротив, известно, что под конец жизни бывшая царица пользовалась уважением: при воцарении Михаил даже посылал ей подарки.

С тех пор Грозный больше не спрашивал у митрополита разрешения на женитьбу, и с последующими своими женами его венчал личный духовник, не смевший ослушаться царского приказа.

Пятая жена, Мария Долгорукая, была его супругой всего один день в ноябре 1573 года. После брачной ночи Иван заподозрил, что она не девственница, а потому приказал посадить ее в колымагу, запрячь диких лошадей и пустить на покрытый тонким льдом пруд, в котором несчастная и погибла. «Этот пруд, – замечает англичанин Горсей, – был настоящая геенна, юдоль смерти, подобная той, в которой приносились человеческие жертвы; много жертв было потоплено в этом пруду; рыбы в нем питались в изобилии человеческим мясом и оказывались отменно вкусными и пригодными для царского стола».

В память события с Долгорукой царь велел провести черные полосы на позолоченном куполе церкви в Александровской слободе.

Василиса Мелентьева. Николай Неврев. 1886 г.

Анну Васильчикову, скорее, можно назвать любовницей, так как нет никаких упоминаний, что Иван с ней обвенчался. Царицей она не считалась. Точно неизвестно, как долго прожила она с ним: называют сроки от нескольких месяцев до двух лет. Затем, как и прочие, она была насильно пострижена в монахини и в 1579 году умерла.

Василиса Мелентьева была вдовой одного из посадских людей, заколотого опричником. Царь взял ее в сожительницы около 1575 года, по одной молитве, без брачного обряда, а через два года то ли убил, то ли приказал постричь в монахини в Новгороде за то, что заметил ее «зрящу яро» на окружничего князя Ивана Девтелева, которого тоже казнил.

Парсуна Ивана Грозного. XVI в.

Несколькими годами позднее Иван женил своего сына Федора на Ирине Федоровне Годуновой (именно вследствие этого брака был приближен к царю и получил боярство ее брат, Борис Годунов). А затем из толпы невест Иван выбрал себе в жены девицу Марию Нагую. Как и к прежним своим сожительницам, он к ней довольно быстро охладел и планировал отправить бедняжку в монастырь, несмотря на то, что в отличие от большинства женщин Грозного, Мария Нагая успела родить сына. Это был несчастный Дмитрий, который погиб при загадочных обстоятельствах в 1591 году в Угличе, став невольной причиной появления множества самозванцев.

Черный маг Элизеус Бомелиус

В 1570 году царь приблизил к себе вестфальского авантюриста и чернокнижника Бомелиуса. В летописях этот человек упоминается как «злой волхв», хотя официально он числился лейб-медиком.

Елисей Бомелиус был сыном лютеранского проповедника из Голландии, недоучившимся медиком, практиковавшим в Лондоне и еще в Англии судимым за занятия черной магией.

В 1569 году московский посол Андрей Совин предложил Бомелиусу стать врачом русского царя. Тот с радостью переехал в Москву, где быстро стал любимцем Ивана, не столько врачуя тело, сколько насылая порчу и составляя яды. Карамзин писал: «Злобный клеветник Бомелиус составлял губительное зелье с таким адским искусством, что отравляемый издыхал в назначенную тираном минуту».

Русские ненавидели Бомелиуса и всячески пытались очернить его. В конце концов он оказался в опале. В 1579 году мага арестовали и подвергли пыткам, при которых он признался в измене.

«Его руки и ноги были вывернуты из суставов, спина и тело изрезаны проволочным кнутом; он признался во многом таком, чего не было написано и чего нельзя было пожелать, чтобы царь узнал. Царь прислал сказать, что его зажарят живьем. Его сняли с дыбы и привязали к деревянному шесту или вертелу, выпустили из него кровь и подожгли; его жарили до тех пор, пока в нем, казалось, не осталось никаких признаков жизни, затем бросили в сани и провезли через Кремль. Я находился среди многих, прибежавших взглянуть на него, он открыл глаза, произнося имя бога; затем его бросили в темницу, где он и умер».

Рассказал Джером Горсей.

Бомелиус долгое время играл на суевериях Ивана, поддерживал в нем страх, предсказывал бунты и измены. Он «обманул царя уверениями, что королева Англии молода и что для него вполне возможно на ней жениться».

Грозный стал писать Елизавете Тюдор, рассказывая, что изменники составляют против него заговоры, соумышляют с враждебными ему соседями, хотят истребить его со всем родом. Иван просил английскую королеву дать ему убежище в Англии и намекал на возможность брака. Елизавета отвечала, что московский царь может приехать в Англию и жить в ее владениях сколько угодно, но в своей руке отказала.

Тогда Иван стал спрашивать, не найдется ли при английском дворе какой-нибудь принцессы королевской крови, годной ему в супруги. Нашлась родственница Елизаветы, старая дева Мария Гастингс, графиня Гоптингтонская, – в русских документах ее называли княжной Хантинской.

Иван отправил в Лондон дворянина Федора Писемского узнать о невесте. Тот отписался, что «Мария Гастингс ростом высока, стройна, тонка, лицом белая, глаза у нее серые, волосы русые, нос прямой, пальцы на руках долгие». Об одном он забыл упомянуть: что невесте уже исполнилось тридцать лет. Ее называли племянницей Елизаветы, хотя она была всего лишь ее дальней родственницей по матери. На случай, если бы королева заметила, что у царя уже есть жена, Писемский должен был сказать, что она не какая-нибудь царевна, а простая подданная и для королевиной племянницы можно ее и прогнать.

Поначалу предложение стать русской царицей показалось засидевшейся в девках Марии великой честью, но потом, услышав о злодеяниях Ивана, она отказалась наотрез.

Пришлось сказать послу, что она была недавно в оспе и потому видеть ее и списывать с нее портрет никак нельзя. Рябая невеста не прельщала Ивана, и он принялся расспрашивать, нет ли у Елизаветы какой-нибудь другой родственницы, на которой он мог бы жениться. Переговоры зашли довольно далеко, в Москву даже был отправлен посол Баус, но его визит окончился ничем.

Федор Басманов – скоморох или любовник?

Говоря об любовных похождениях Ивана, нельзя ограничиться одним только женским полом. Содомские наклонности Грозного не были секретом для его близких: еще протопоп Сильвестр обличал их в своих проповедях. Да и сам Иван признавал, что ему свойственны «чрезъестественные влечения». Долгое время в фаворе был Федор Басманов. «Царев любовник» – называл его беглый князь Курбский. Об их связи писал и польский историк итальянского происхождения Александр Гваньини. Немецкий наемник Генрих Штаден, служивший в России в 1564–1576 годах опричником, в своих «Записках о Московии» также говорил о том, что царь предавался разврату с Федором Басмановым.

Во время оргий, которые устраивали опричники, Федор часто переодевался в женское платье и плясал для царя. Один из бояр, Димитрий Овчина-Оболенский, упрекнул этим любимца. «Ты служишь царю гнусным делом содомским, а я, происходя из знатного рода, как и предки мои, служу государю на славу и пользу отечеству». Федор пожаловался царю. Иван задумал отомстить Овчине, скрывши, за что. Он ласково пригласил Овчину к столу и подал большую чашу вина с приказом выпить одним духом. Овчина не мог выпить и половины. «Вот так-то, – сказал Иван, – ты желаешь добра своему государю! Не захотел пить, ступай же в погреб, там есть разное питье. Там напьешься за мое здоровье». Овчину увели в погреб и задушили, а царь, как будто ничего не зная, послал на другой день в дом Овчины приглашать его к себе и потешался ответом его жены, которая, не ведая, что сталось с ее мужем, отвечала, что он еще вчера ушел к государю.

Но в конце концов и Басмановы были заподозрены в измене. Первым пострадал отец – Алексей Данилович. В рассказе Карамзина отца и сына бросили в темницу вместе, и царь сказал, что помилует того, кто сумеет убить другого. Федор убил отца, но Иван Грозный сказал: «Отца своего предал, предашь и царя!» – и приказал его казнить. Басманов был приговорен к четвертованию, по слухам, на плахе он стал кричать, что готов поведать народу, как был любезен царю. Чтобы пресечь ненужные откровения, Малюта спешно отсек ему голову.

Но покончим с любовниками московского царя и вернемся к его государственной деятельности.

Псы царевы

В 1560-е годы перемены последовали не только в личной жизни царя, но и в политике. После смерти Анастасии практически все прежние советники царя и их родственники – даже малые дети – были арестованы, сосланы или казнены, а во дворце появились новые лица. Это были уже упоминавшиеся Басмановы, отец и сын, князь Афанасий Вяземский, Малюта Скуратов-Бельский, Василий Грязной и другие.

Вскоре царь выкинул совсем небывалый фокус: в конце 1564 года он распространил слух, что собирается бросить престол и страну. Приказав собрать дворян, детей боярских и приказных людей, выбрав их поименно, Иван объявил, будто ему известно, что многие не терпят его и злоумышляют на его жизнь, поэтому он намерен отказаться от престола. С этими словами Иван положил на землю жезл и царскую одежду и вскоре отбыл в Александровскую слободу (120 км от Москвы). Оттуда он принялся слать грамоты, которые зачитывали на площадях. В них он говорил о своей любви к народу и о великом гневе на бояр. Иван достиг желаемой цели: народ с энтузиазмом воспринял идею, что «царь – хороший, бояре – плохие». Нанятые люди распространяли слухи о том, что если бы не бояре, то жизнь стала бы сытой и вольной. Ситуация грозила бунтом, и бояре были вынуждены отправить посольство в Александровскую слободу.

Выслушав их, Иван согласился вернуться, но с тем условием, что он окружит себя доверенными, «опричными» людьми, призванными истреблять лиходеев и выводить измену из государства. Бояре согласились.

Митрополит Филипп и Малюта Скуратов. Николай Неврев. 1989 г.

Царь вернулся в Москву. Его едва узнали: черты его лица были искажены злобой, он глядел исподлобья, а беспокойные глаза беспрестанно перебегали из стороны в сторону. Мало того: он почти облысел, и борода его тоже сильно поредела.

Царь объявил свой план: отныне Русское государство переставало быть единым целым, а делилось на земщину и опричнину. В опричнину царь записывал только тех людей, которых считал себе верными. Вся остальная Русь называлась земщиной, управление ею доверялось боярам.

Грозный поселился в Александровской слободе, в укрепленном замке, обведенном валом и рвом, куда никто не смел ни въехать, ни выехать из него без его ведома. В трех верстах от слободы стояла воинская стража.

Численность опричников быстро увеличивалась и вскоре достигла шести тысяч человек. Они давали царю клятву не иметь никакого дружеского сообщения, не есть и не пить с земскими людьми. Летописцы утверждают, что им даже вменялось в долг насиловать, грабить и убивать земских. Символом опричников стали изображение собачьей головы и метла в знак того, что они кусаются, как собаки, оберегая царское здравие, и выметают всех лиходеев.

Обидеть царского опричника считалось смертельным преступлением. За это у земского отнимали все имущество, сажали в тюрьму или казнили. При тяжбе с земским в суде опричнику верили на слово, чем вовсю пользовались царские любимцы. Опричник, заезжая в лавку, мог подбросить что-то, а потом заявить приставу, что купец украл у него большую сумму денег. И лавка подвергалась разорению. Или заведет опричник с земским на улице разговор, а потом вдруг схватит его и начнет обвинять, что земский ему сказал поносное слово – опричнику верят.

Опричники стали привилегированным сословием, а земское население – совершенно бесправным. Само собой, ни о каких законах и речи не было, в стране царил произвол. «Если бы Сатана хотел выдумать что-нибудь для порчи человеческой, то и тот не мог бы выдумать ничего удачнее» – заметил Горсей.

«Все московиты считают, что самой природой назначено обвинять друг друга право и неправо по любым поводам: они наносят друг другу разные бесчестие, один часто приходит в дом другого и тайно приносит свои вещи, а потом говорит, что они же унесены от него воровски. Великий же князь охотно слушает, когда один другого в чем-то обвиняет: ведь у него появляется повод убить того, кто обвинен».

Рассказал Александр Гваньини.

Многие авторы умиляются показному благочестию, царившему в слободе. Но на самом деле обычаи, заведенные Иваном, позволяют назвать опричнину деструктивной сектой, пародирующей обрядовую сторону православия, а по сути – близкой к сатанизму.

В Александровской слободе существовало подобие монастыря. Триста доверенных опричников носили черные рясы поверх вышитых золотом кафтанов, а на головах – маленькие черные шапочки – тафьи. Иван назвал себя игуменом, Вяземского назначил келарем, Малюту Скуратова – пономарем, сам сочинил для братии монашеский устав и сам лично с сыновьями ходил звонить на колокольню. В двенадцать часов ночи все вставали и шли к полуночной, а в четыре утра – к заутрени. Богослужение длилось от четырех до семи часов утра. Сам царь так усердно клал земные поклоны, что у него на лбу образовались шишки.

Далее следовал завтрак или даже обед, учитывая, что вставали в четыре утра. Ели в трапезной; Иван, как игумен, не садился за стол, а читал перед всеми житие дневного святого, а обедал уже после один. Все наедались и напивались досыта; остатки выносились нищим на площадь.

Все чинно? Пока – да. Но дальше начинались ужасы: после обеда царь Иван ездил пытать и мучить опальных; в них у него никогда не было недостатка, их приводили целыми сотнями. Пытки и казни служили Ивану развлечением, после кровавых сцен он казался особенно веселым. Современники писали, что он всегда дико смеялся, когда смотрел на мучения своих жертв. Монашествующие опричники работали палачами, и у каждого из них под рясою был для этой цели длинный нож.

«…Орудие из четырех колес изобретено для пыток самим нынешним великим князем: к первому колесу привязывают одну руку, ко второму – другую, таким же образом – каждую ногу к остальным двум колесам. Каждое колесо поворачивают пятнадцать человек, и будь казнимый хоть железный, хоть стальной, но шестьюдесятью человеками, беспощадно тянущими в разные стороны, он разрывается на части. Сам же князь обычно созерцает самолично эту казнь, и когда человека разрывает, он громко кричит, ликуя, на своем языке: “Гойда, гойда!”[1], как будто бы он совершил нечто выдающееся. Вся толпа знати и простонародья, стоящая кругом, обычно вторит своему государю теми же словами и рукоплещет».

Рассказал Александр Гваньини.

Затем в назначенное время отправлялась вечерня, после братия собиралась на вечернюю трапезу, снова молились, и царь ложился в постель, а слепцы попеременно рассказывали ему сказки.

Монашеский устав не мешал опричникам предаваться самому дикому разврату. Царь хвастался, что лично изнасиловал тысячу девиц. Если он где-то видел красивую женщину, то по его приказу несчастную хватали, и он тешился над ней несколько дней, а после отдавал опричникам. Опричники иногда раздевали женщин догола и заставляли их ловить кур. После этого многие из них сами лишали себя жизни. Выжившие иногда могли вернуться домой. Но не всегда…

«…У некоего знатного мужа, его главного писца, по имени Мясоедовский… была насильно похищена жена вместе со служанкой и задержана на несколько недель. Потом он (Иван Грозный… – М. Т.) приказал повесить ее и служанку в дверях мужнина дома, где они и провисели две недели, пока не были сняты по приказу государя. И ее муж был вынужден выходить и входить через эти двери под трупом жены. Еще более ужасную вещь сделал он с другим своим писцом: он похитил и обесчестил его жену, а потом повесил ее в той комнате в доме писца, где тот обычно принимал пищу, прямо над столом; и писец был вынужден совершать свою горчайшую трапезу за столом, над которым висела задушенная жена, до тех пор, пока не унесли ее тело по приказу государя».

Рассказал Александр Гваньини.

Историки некоторое время подвергали сомнению эти сплетни, но, увы, они подтвердились. Гваньини лишь напутал имя дьяка, в действительности Мясоед было его прозвищем, а звали его Константин Семенович Вислово.

«Заканчивая повествование о его благочестии, нельзя не привести один памятный акт, его милосердное деяние. В 1575 году вслед за моровым поветрием начался большой голод, уничтоживший лучших людей… Города, улицы и дороги были забиты мошенниками, праздными нищими и притворными калеками; в такое трудное время нельзя было положить этому конец. Всем им было объявлено, что они могут получить милостыню от царя в назначенный день в слободе. Из нескольких тысяч пришедших 700 человек – самых диких обманщиков и негодяев – были убиты ударом в голову и сброшены в большое озеро на добычу рыбам; остальные, самые слабые, были распределены по монастырям и больницам, где получили помощь».

Рассказал Джером Горсей.

Перечень жертв Ивана Грозного огромен. Людей не просто казнили, а мучили, убивали с выдумкой, с неимоверной садистской жестокостью.

Престарелого конюшего Ивана Петровича Челяднина царь вдруг обвинил в том, будто он хочет свергнуть его с престола и сам сделаться царем; царь призвал конюшего к себе, приказал одеться в царское одеяние, посадил на трон, сам стал кланяться ему в землю и говорил: «Здрав буди, государь всея Руси! Вот ты получил то, чего желал; я сам тебя сделал государем, но я имею власть и свергнуть тебя с престола». С этими словами он вонзил нож в сердце боярина, а затем приказал умертвить его престарелую жену.

Опричиники. Николай Неврев. 1870-е г.

Князя Михаила Воротынского, талантливого полководца, успешно разившего татар, обвинили в чародействе. Царь приказал подвергнуть его пытке огнем в своем присутствии, сам, как рассказывают, подгребал жезлом своим уголья под его тело, а потом отправил измученного Воротынского в ссылку на Белоозеро. Несчастный умер в пути.

Молодого князя Бориса Телепнева посадили на кол, где он промучился 15 часов, прежде чем умер. А в это время перед его глазами опричники насиловали его престарелую мать.

Жену казначея Никиты Фуникова, сестру князя Вяземского, за то, что она не могла сказать, где хранятся деньги ее мужа, царь велел раздеть на глазах ее пятнадцатилетней дочери, посадить на грубую веревку, протянутую от одной стены до другой, и несколько раз протащить от одного конца до другого, фактически перепиливая ее тело пополам. После этого ее отправили в монастырь, но по дороге женщина умерла.

Подобные зверства продолжались массово в течение более чем двадцати лет. Во время казней народ приходилось сгонять на площадь: даже чернь, охочая до крови, пресытилась жестокостью.

Еще в 1550-е годы одной из причин конфликта Московского государства с Польшей стал запрет Ивана Грозного на въезд в Россию еврейских купцов.

Грозному можно приписать и один из первых в русской истории еврейских погромов: взяв в 1563 году Полоцк, он приказал вырезать всех евреев. То же повторялось и в других городах.

Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский, более известен как Малюта Скуратов – свое прозвище он получил за малый рост и лютость. Впервые его имя упоминается в 1567 году: в походе на Ливонию он занимал должность «головы» (сотника) в опричном войске. А в 1559 году он уже возглавлял опричное сыскное ведомство – полицию по делам государственной измены, которой до того не было в государственном устройстве. Основным средством дознания Скуратова была пытка. Казни следовали одна за другой. «Где проехал Малюта – там и курица не пьет», – говорили о нем, подразумевая, что даже в лужах скопилась не вода, а кровь.

Малютой было состряпано дело против Владимира Старицкого – удельного князя, двоюродного брата Ивана. Главным свидетелем обвинения стал царский повар по прозвищу Молява, который признался, что Владимир Старицкий поручил ему отравить царя. Сам Молява не дожил до конца процесса, но на основе его показаний Старицкий был обвинен и вместе со всей семьей принужден выпить яд.

Малюта обожал лично участвовать в расправах, хоть не всегда это было безопасно. Во время резни в Торжке Малюте исполосовали живот ножами так, что «из него выпали внутренности». Но он выжил.

Погиб Скуратов 1 января 1573 года, лично возглавив штурм крепости Вейсенштейн (ныне Пайде). Наследников мужского пола Малюта не имел, а только трех дочерей, выданных замуж за Ивана Глинского, Бориса Годунова и Дмитрия Шуйского.

Война против собственной страны

Иван Грозный вел себя так, словно находился в чужом государстве, которое надо было завоевывать. Ему постоянно чудились измены и заговоры, причем уже не со стороны отдельных лиц, а целых городов.

В декабре 1569 года он предпринял поход на север. С ним были все опричники и множество детей боярских. Он шел как на войну, осудив на кару все попадавшиеся ему на пути города: Клин, Тверь, Торжок, Вышний Волочек, Валдай, Яжелбицы.

Опричники били и убивали кого попало, бросая тела убитых в Волгу. В помяннике Ивана записано около полутора тысяч убитых только в Торжке. Эти «победы» давались легко: города не оказывали никакого сопротивления собственному государю.

В Новгороде его встретили хлебом-солью. В ответ он приказал собрать всех самых знатных и богатых людей Новгорода и приказал опричникам раздеть их и терзать «неисповедимыми», как написал летописец, муками, обжигая их тела некой горючей смесью, специально используемой для пыток. Потом он велел измученных, опаленных людей привязать сзади к саням, отвезти к Волхову и метать в реку с моста. Вдоль по реке ездили царские слуги с баграми и топорами и добивали тех, кто пытался выплыть. «Пять недель продолжалась неукротимая ярость царева». Волхов был запружен телами. В Новгороде до сих пор бытует предание, что с тех пор Волхов никогда не замерзает около моста – он теплый от пролитой крови в том месте, где происходила казнь.

До той поры Новгород был городом богатым, но после Иванова посещения край обнищал и обезлюдел. Погром привел к страшному голоду и, как следствие, болезням. Доходило до того, что люди поедали друг друга и выкапывали мертвых из могил.

Из Новгорода царь отправился в Псков с намерением и этому городу припомнить его древнюю свободу. Жители готовились к смерти. Желая задобрить царя, они выставили на улицы столы с хлебом-солью и все смиренно пали ниц. Единственным человеком, который не склонился, а вышел царю навстречу, стал юродивый Никола. Он на блюде поднес Ивану кусок сырого мяса. «Я христианин, и не ем мяса в пост», – брезгливо произнес Иван. «Ты хуже делаешь, – ответил Никола, – ты ешь человечину». Затем юродивый предсказал ему беду, если он начнет свирепствовать во Пскове. А вслед за тем у Ивана издох его любимый конь. Это так подействовало на царя, что он никого не казнил, а ограничился только грабежами.

После новгородской бойни Ивану взбрело на ум, что и в Москве есть заговорщики. Он начал розыск. Первыми пострадали его прежние любимцы Вяземский и Басмановы.

25 июля на Красной площади поставлено было 18 виселиц и разложены разные орудия казни: печи, сковороды, острые железные когти («кошки»), клещи, иглы, веревки для перетирания тела пополам, котлы с кипящей водой, кнуты и пр. Народ, увидевши все эти приготовления, пришел в ужас и бросился бежать куда попало. Купцы даже забыли запереть свои лавки.

На пустынную площадь выехал царь с опричниками, за ними вели 300 человек осужденных на казнь. Измученные пытками, они едва держались на ногах.

Царю не понравилось отсутствие зрителей. Он разослал гонцов по всем улицам и велел кричать: «Идите без страха, никому ничего не будет, царь обещает всем милость». Москвичи стали выползать, кто с чердака, кто из погреба, и сходиться на площадь. «Праведно ли я караю лютыми муками изменников? Отвечайте!» – закричал Иван народу. «Будь здоров и благополучен! – закричал народ. – Преступникам и злодеям достойная казнь!» Тогда царь велел отобрать половину осужденных и объявил, что дарует им жизнь по своей великой милости, зато остальные намучаются вдвойне.

Изобретательность царя была так велика, что почти каждому была особая казнь. Дьяка Висковатого он приказал подвесить вниз головой и настрогать кусками. Начало казни положил Малюта Скуратов, отхватив несчастному ухо. Когда измученный дьяк испустил дух, царь приказал разделаться с палачом: ему показалось, что тот поленился и дальше кромсать дьяка и слишком быстро отправил его на тот свет. Фуникова обливали попеременно то кипящею, то ледяною водой, пока с него не слезла кожа.

На следующий день подверглись расправе жены казненных: их насиловали и затем топили в реке.

«Но так как весь народ, подчиненный московскому князю, предпочитает подвластное положение свободе, то неизвестно, не требует ли он такого тирана, соответствующего его нравам, который смог бы укротить их необузданность. Ведь большей частью в этих областях наблюдается, что рабы питают благодарность к господам, а жены – к мужьям, если чаще от них терпят побои, так как считают это проявлением любви. Напротив того, если на них не обращают внимания, то они вымаливают какой-нибудь знак любви, к ним обращенный. И не только слуги, но и многие знатные, видные люди и чиновники часто избиваются палками и публично, и приватно, по приказанию великого князя, и совершенно не считают это позором. Они даже хвастают, что государь этим самым выказывает им знак любви, а будучи наказаны, благодарят государя, говоря: “Буди здрав и невредим, господин, царь и князь великий, за то, что ты раба и селянина своего удостоил побоями поучить”».

Рассказал Александр Гваньини.

«Сын церкви»

О полном отсутствии благочестия и уважения к церкви говорят те репрессии, которым подвергалось духовенство.

Так, новгородского архиепископа Леонида царь приказал зашить в медвежью шкуру и затравить собаками. По одной из версий тот остался жив, но все его многочисленное добро, лошади, деньги, сокровища были взяты в царскую казну, а самого заключили пожизненно в тюрьму, он жил там на хлебе и воде с железами на шее и ногах и занимался писанием икон.

Однажды Иван Васильевич заехал в Псково-Печерский монастырь: тамошний игумен Корнилий встретил его; Ивану бросились в глаза сильные укрепления монастыря, сооруженные за свой счет Корнилием, происходившим из боярского рода. Ивану это показалось подозрительно; вспомнилось былое, закипело сердце, и он убил Корнилия жезлом своим – «предпослал его царь земной царю небесному», как гласит надгробная надпись на могиле Корнилия.

Одним из развлечений царя было травить медведями монахов, наподобие того, как древние римляне травили львами христиан. Для обороны монахам давался крест и нож. Горсей описывает подобную сцену и то, как один из монахов все же успел смертельно ранить зверя, но все равно был загрызен им уже умирающим.

Митрополит Филипп Колычев был одним из немногих, кого не обмануло лицемерное смирение царя, кто не клюнул на его показное благочиние и не побоялся открыто обвинить царя-убийцу.

Мирское имя митрополита было Федор, он происходил из очень знатной и богатой семьи, а в молодости служил в ратных и земских делах. Известно, что в юности царь Иван и Федор Колычев были знакомы и даже дружили. Но далее их судьбы разошлись: в тридцать лет Федор, так и не женившись (что было очень необычно), ушел в монастырь, приняв имя Филипп.

Через десять лет он уже стал игуменом Соловецкого монастыря, проявив себя очень хорошим хозяйственником.

«Остров Соловки лежит в море, на севере, между областями Двиною и Корелою, в 8 милях от материка; по причине частых болот, лесов и пространных пустынь нельзя точно исчислить расстояние его от Москвы, хотя некоторые говорят, что он находится от Москвы в трехстах милях, а от Белоозера – в двухстах. На этом острове в большом количестве вываривается соль. Там же есть монастырь, в который если войдет женщина или девица, то это считается большим грехом. Там же богатый лов рыб, называемых туземцами сельги; по моему мнению, это сельди. Говорят, что во время своего летнего стояния солнце здесь только на два часа скрывается за горизонтом».

Рассказал Сигизмунд Герберштейн

Филипп осушил прилегающие земли, прорыв каналы между озерами. Расчистил кустарники – высвободились отличные пастбища, где Филипп разводил скот. Но не коров: коровы за Полярным кругом не выживают. Филипп разводил северных оленей!

И дело это стало таким прибыльным, что он выстроил еще и кожевенный завод, и каменную пристань – для удобства торговли. Он строил каменные церкви, гостиницы, больницы, подвинул производство соли в монастырских волостях, ввел выборное управление между монастырскими крестьянами.

Примечательно, что именно Иван предложил его кандидатуру, видимо, рассчитывая, что по прошлой дружбе тот станет безропотно одобрять все его бесчинства. Но не тут-то было! Филипп не стал молчать, открыто называя опричнину «ликом сатанинским».

«Доколе в русской земле будет господствовать беззаконие? У всех народов, и у татар, и у язычников, есть закон и правда, только на Руси их нет. Во всем свете есть защита от злых и милосердие, только на Руси не милуют невинных и праведных людей», – говорил он, обращаясь к царю.

Иван не мог терпеть такое. Он приказал созвать церковный собор и устроил инсценировку суда над Филиппом, обвинив того в колдовстве. С митрополита сорвали облачение, опричники нарядили его в рваную монашескую рясу, вывели из церкви, заметая за ним след метлами, посадили на дровни и повезли в Богоявленский монастырь. Народ бежал за ним следом и плакал, митрополит осенял его на все стороны крестным знамением. Опричники кричали, ругались и били митрополита своими метлами.

Некоторое время Филиппа держали в монастырских подвалах. По царскому приказанию ему забили ноги в деревянные колодки, а руки – в железные кандалы и морили голодом. Рассказывают, что царь приказал отрубить голову племяннику его, Ивану Борисовичу Колычеву, зашить в кожаный мешок и принести к Филиппу. «Вот твой сродник, – сказали ему, – не помогли ему твои чары».

Затем он был отправлен в Отроч-монастырь в Тверь. Спустя несколько лет Малюта Скуратов отправился, по царскому приказу, в Отроч-монастырь к Филиппу и собственноручно задушил его. Иноки погребли бывшего митрополита за алтарем. Впоследствии Филипп был канонизирован.

«…Тот, кто владеет московитской державой, превосходит своей жестокостью Нерона, Калигулу, Гелиогабала, Максимина, Фаларида Агригентского или даже Бусирида или Мезенция и, наконец, всех тиранов, которые описаны и ославлены историками, а также поэтами».

Рассказал Александр Гваньини.

Боялись ли Ивана соседи?

Принято считать, что Иван Грозный, действовавший по принципу «бей своих, чтоб чужие боялись», пользовался уважением современников. Но, увы, исторические факты этого не подтверждают. Напротив, репрессии сильно ослабили Россию и сделали ее лакомым куском для завоевателей.

Крымский хан Девлет-Гирей решил не ограничиваться окраинными набегами, а напасть прямо на Москву. Струсив перед лицом опасности, Иван Васильевич бежал, бросив столицу на произвол судьбы. Воеводы успели запереть ворота, но хан «пустил огонь в слободы». Пожар распространился очень быстро: в три-четыре часа вся Москва сгорела. Жертвы были огромны, в дыму задохнулся даже один из воевод. Уцелел один Кремль, куда не пускали народ, – там сидел митрополит Кирилл с царскою казною.

«В два месяца, – говорил англичанин-очевидец, – едва можно будет убрать кучи людских и конских трупов».

Хан не стал осаждать Кремль, отступил и послал Ивану Васильевичу письмо в таком тоне: «Жгу и пустошу все за Казань и за Астрахань. Будешь помнить… Пришел я на твои земли с войсками, все пожег, людей побил; пришла весть, что ты в Серпухове, я пошел на Серпухов, а ты из Серпухова убежал; я думал, что ты в своем государстве, в Москве, и пошел туда; ты и оттуда убежал. Я в Москве посады сжег и город сжег и опустошил, много людей саблей побил, а других в полон взял, все хотел венца твоего и головы; а ты не пришел и не стал против меня. А еще хвалишься, что ты московский государь! Когда бы у тебя был стыд, ты бы против нас стоял!

В 1572 году умер польский король Сигизмунд-Август, не оставив наследников. Перед шляхтой встал вопрос о выборе нового короля. Многие были не прочь посадить на трон царя из Московии. Но Иван не сумел воспользоваться выгодной для него ситуацией: польско-литовская рада желала видеть на троне сына Грозного – слабого и больного Федора (чтоб не мешал), а Иван Васильевич хотел, чтобы избрали его самого. Однако многие опасались посадить себе на шею тирана. В конце концов рада согласилась – но Иван опять сумел все испортить. Он затеял спор о титулах, о том, какие города должны отойти к Московии, настаивал на том, чтобы на царство католической Польши его венчал православный митрополит, подозревал поляков в сношениях с турецким султаном, в общем, придрался к такому количеству малозначащих мелочей, что в итоге поляки решили отказаться о столь подозрительной и неудобной кандидатуры. Поляки избрали королем трансильванского князя Стефана Батория, который немедленно отправил к московскому царю посольство с требованием возвратить отнятые ливонские города. Это стало началом крупномасштабной войны.

Войны в Ливонии велись еще с 1558 года и поначалу были успешны для России, но теперь все изменилось. «Ваш король Стефан не ровня нам и братом быть не может. Мало кого выберете вы себе в короли!» – заявил Грозный в ответ на ультиматум Батория.

Но вскоре выяснилось, что он был не прав. Вслед за Стефаном и Швеция взялась за оружие. Стефан, хорошо зная, что жители многих русских городов ненавидят царя, издал манифест, в котором объявлял, что воюет с московским царем, а не с народом. Он дал приказ не мучить мирных жителей и не разорять их полей. Это возымело действие: русские города часто сдавались без боя. Баторий захватил Северские земли и Смоленскую область, шведы – Карелию и Ижорскую землю, Смоленщину и Черниговщину, Велиж, Великие Луки, Невель, Озерище, Заволочье, Торопец, Холм и Старую Руссу.

Шведский полководец Делагарди отнял у русских Везенберг, Нарву, захватил часть Новгородской земли, овладел Корелою, берегами Ижоры, городами Ямою и Копорьем.

Царь, выступивший было навстречу неприятелю, бежал в Москву и заперся там, дрожа от страха. Ему мерещилось, что вот-вот его самого схватят и выдадут Баторию. Боясь народного восстания, он прекратил казни.

Курбский прислал Ивану свое второе письмо: «Вместо храбрых и опытных мужей, избитых и разогнанных тобою, ты посылаешь войско с каликами, воеводишками твоими, и они, словно овцы или зайцы, боятся шума листьев, колеблемых ветром; вот ты потерял Полоцк с епископом, клиросом, войском, народом, а сам, собравшись с военными силами, прячешься за лес, хороняка ты и бегун! Еще никто не гонится за тобой, а ты уже трепещешь и исчезаешь. Видно, совесть твоя вопиет внутри тебя, обличая за гнусные дела и бесчисленные кровопролития!»

Баторий продолжал двигаться вперед. Как условие заключения мира он требовал Новгород, Псков и Великие Луки со всеми их землями. Он тоже не упустил случая потешиться над трусостью и малодушием врага: «… твои предки, как конюхи, служили подножками царям татарским, когда те садились на коней, лизали кобылье молоко, капавшее на гривы татарских кляч!.. Где твой брат Владимир? Где множество бояр и людей? Побил! Ты не государь своему народу, а палач; ты привык повелевать над подданными, как над скотами, а не так, как над людьми!.. Ты довольно почувствовал нашу силу; даст Бог, почувствуешь еще! Ты думаешь: везде так управляют, как в Москве? Каждый король христианский при помазании на царство должен присягать в том, что будет управлять не без разума, как ты».

Чтобы еще больше унизить противника, Баторий присовокупил к письму Ивану книги о его зверствах, которые издавались в то время в Европе.

Единственным городом, который стоял насмерть, стал Псков. Его обороной руководил Иван Петрович Шуйский – внук того самого «невежи» Шуйского, осмелившегося класть ногу на постель покойного князя Василия. В итоге именно упорство Пскова и нежелание сейма давать деньги на продолжение войны вынудили Батория заключить с Россией Запольский мир – крайне невыгодный для России, которая лишалась всех своих завоеваний.

Со Швецией перемирие было заключено лишь в 1583 году. Россия потеряла не только Эстонию, но и исконно русские города Ям и Копорье.

Татарин на троне

Удрученный военными поражениями Иван Васильевич театрально «отрекся» от престола. Вместо себя он возвел на трон татарского хана Саин-Булата, который за три года до этого был крещен и с тех пор прозывался Симеоном Бекбулатовичем.

«…Посадил царем на Москве Симеона Бекбулатовича и царским венцом его венчал, а сам назвался Иваном Московским и вышел из города, жил на Петровке; весь свой чин царский отдал Симеону, а сам ездил просто, как боярин, в оглоблях», – повествует летопись.

Саин-Булат считался великим князем всея Руси 11 месяцев. Над ним был совершен обряд венчания на царство. Известны жалованные грамоты, написанные от его имени. Этот «политический маскарад» так и не получил внятного объяснения ни от современников, ни от историков. В 1576 году Иван Васильевич вернулся на трон, а царя Симеона жаловал великим княжеством Тверским.

Хан Симеон Бекбулатович был женат на Анастасии Мстиславской, от которой имел шестерых детей – все они умерли раньше отца.

Иван Грозный на свадьбе Симеона Бекбулатовича. Лицевой летописный свод. XVI в.

До конца правления Грозного жил в Тверском княжестве. Борис Годунов лишил его удела, он обеднел, ослеп, или был ослеплен, жил в скудости. Лжедмитрий I приказал постричь Симеона в Кирилло-Белозерском монастыре в иноки под именем старца Стефана, а Василий Шуйский в том же году приказал сослать его на Соловки.

Сыноубийца

В Александровской слободе случилось ужасающее событие: в ноябре 1581 года царь Иван Васильевич убил железным посохом своего старшего сына. Причины этого происшествия толкуют по-разному. В летописях говорится, что царевич начал укорять отца за его трусость, за готовность заключить с Баторием унизительный договор и требовал выручки Пскова; царь, разгневавшись, ударил его так, что тот заболел и через несколько дней умер.

Но иезуит Антоний Поссевин (бывший через три месяца после того в Москве) слышал об этом событии иначе: приличие того времени требовало, чтобы знатные женщины надевали как минимум три одежды одна на другую. Царь, зачем-то зайдя на женскую половину во дворце в Александровской слободе, застал свою беременную невестку в одной только исподней одежде: она лежала на постели в жарко натопленной спалье. Разозлившись, он ударил ее по щеке и принялся колотить жезлом. Избил он ее так сильно, что она на следующую ночь выкинула. Царевич попытался вступиться за жену: «Ты, – говорил он, – отнял уже у меня двух жен, постриг их в монастырь, хочешь отнять и третью, и уже умертвил в утробе ее моего ребенка». Иван за эти слова ударил сына изо всех сил жезлом по голове. Царевич упал без чувств, заливаясь кровью. Царь опомнился, кричал, рвал на себе волосы, вопил о помощи, звал медиков… Все было напрасно: царевич умер на пятый день и был погребен 19 ноября в Архангельском соборе.

При вскрытии могилы царевича Ивана археологи обнаружили, что его череп был полностью размозжен: это опровергает версию о якобы одном-единственном в запальчивости нанесенном ударе.

Иван Грозный убивает своего сына. Илья Репин. 1885 г.

С тех пор много дней царь ужасно мучился, ночами не спал, метался, как в горячке. Несколько месяцев сам царь и весь двор ходили в черных одеждах и не стригли волос в знак траура.

Этот несчастный Иван Иванович, сын Анастасии Романовны, был женат три раза: в 1571–1572 годах на Евдокии Сабуровой, в 1575–1579 – на Прасковье Соловой. Обе женщины были объявлены Иваном Грозным бесплодными и пострижены в монахини. Третья жена, Елена Шереметева, после смерти царевича тоже отправилась в монастырь.

Беглые бояре

Многие бежали от царя Ивана: князь Димитрий Вишневецкий, Алексей и Гаврило Черкасские, бояре Тетерин и Сарыхозин. В учебниках пишут о том, что при Иване Грозном в Москве открылась первая русская типография, но мало кто знает, что вскоре Иван Федоров и Петр Мстиславец бежали от Грозного в Литву.

Самым известным эмигрантом, первым русским диссидентом, стал Курбский.

Князь Андрей Михайлович Курбский – еще один человек, выступивший против зверств Ивана. Он был одним из приближенных царя в сороковые – пятидесятые годы, участвовал в Казанских походах. Во время осады Казани был одним из командиров, в Ливонской войне одержал ряд побед.

А в 1563 году после одного-единственного поражения Курбский с группой приверженцев и слуг бежал к Сигизмунду, бросив семью на произвол судьбы, и уже в сентябре 1564 года воевал против России. Его жена, мать, сын и братья погибли.

В Литве Курбский обосновался недалеко от Ковеля, в местечке Миляновичи, женился на богатой вдове, вскоре развелся, затем женился в третий раз на некой девушке, о которой известна только ее фамилия – Семашко, она родила ему дочь и сына Димитрия.

Из Литвы Курбский написал Грозному два письма, в которых обличал его злодеяния. Царь в ответ написал четыре письма, обвиняя Курбского в измене, в стремлении отделить Ярославль от остальной Руси, а также – что самое удивительное – в том, что он отнял у него жену Анастасию.

«Отнял» – то есть склонил ее к супружеской неверности. Конечно, историки не верили этому обвинению, считая его голословным, ничего не значащей фразой.

Но, может быть, наконец перед нами объяснение многих странных поступков Ивана?

Убийца Анастасии

Всем было известно, как горячо Иван любил Анастасию. Она имела на него большое влияние и не позволяла его страстям взять верх над разумом. Впервые измена почудилась Ивану в 1553 году, во время болезни, но лишь после смерти Анастасии он перешел к действию. То есть целых семь лет царица удерживала его от мести!

Анастасия проболела десять месяцев. И хотя на ее похоронах Иван рыдал над ее гробом, уже спустя восемь дней он спокойно рассуждал о новом браке. Именно он первым произнес слово «яд», назвав его причиной гибели жены. Остальные предполагали болезнь, приключившуюся, скорее всего, от частых родов. Мотива убивать Анастасию не было ни у кого! Кроме…

Археологические раскопки подтвердили версию об отравлении: царицу долго и планомерно травили ртутью и мышьяком. А следовательно, убийца всегда был рядом, пользовался полным доверием, имел доступ на женскую половину и мог пронести с собой отравленные снадобья. Примечателен еще и тот факт, что в продолжение всех долгих десяти месяцев ее болезни об отравлении не говорил никто – и лишь после кончины Анастасии всплыла эта версия.

Так кто же убийца?

Кто-то из «Избранной рады»? Но они вряд ли имели возможность посещать больную царицу. Конечно, можно было подкупить кого-то из сиделок или из лекарей – но почему тогда Иван Васильевич, заговорив об отравлении супруги, не начал следствие, а сразу приступил к репрессиям?

Возможно, потому, что оно ему не было нужно – ведь отравителем был он сам.

Убивать – не было для него в новинку. В тринадцать лет приказал затравить собаками боярина. И ядами Иван интересовался – даже чернокнижника из Лондона выписал.

И вот теперь мы находим недостающее звено – мотив для убийства.

Безусловно, на основании одного лишь слова Грозного нельзя обвинить Анастасию в супружеской измене. Но достаточно и того, что Иван Васильевич верил в эту свою фантазию. Впоследствии он многих своих сторонников отправил на плаху на основании оговора, наветов колдунов или просто дурного сна. Тем более, что истинной причиной могло быть другое – желание высвободиться из-под опеки, получить возможность делать, что заблагорассудится. Ну а представляя моральный облик этого царя и то, сколько народа он отправил в мир иной своими руками, не так уж трудно предположить, что именно он дал яд своей якобы любимой жене, заподозрив ее в неверности. По крайней мере, это объясняет и горе царя на ее похоронах, и его быстрое сватовство к другой, и то, что он первым объяснил ее смерть отравлением, и последовавшие за ее кончиной репрессии.

Смерть

А между тем здоровье царя становилось все хуже и хуже. У него опухали половые органы, а тело покрылось отвратительными гниющими язвами. От него исходил омерзительный запах. Современные медики предполагают, что Иван Грозный был болен сифилисом. Это подкрепляется и химическим анализом его праха: в нем обнаружилось повышенное содержание ртути, а именно ртуть в те годы использовалась для лечения венерических болезней.

Кроме того, у Ивана был деформирован позвоночник: там образовались уродливые наросты, нарушавшие кровообращение и приведшие к параличу. Царь не мог ходить и приказывал носить себя в кресле.

Суеверный царь приглашал к себе знахарей и знахарок. Привезенные откуда-то из Сибири волхвы предрекли ему день смерти – 17 марта. Грозный был в ужасе. Он то падал духом, то молился, раздавая щедрые милостыни, приказывал кормить нищих и пленных, выпускал из темниц заключенных, то опять возвращался к прежней необузданности… 15 марта он приказал нести себя в палату, где лежали его сокровища. Там перебирал он драгоценные камни и определял таинственное достоинство каждого сообразно тогдашним верованиям, приписывая тому или другому разное влияние на нравственные качества человека. Ему казалось, что его околдовали, потом он воображал, что это колдовство было уже уничтожено другими средствами. Он то собирался умирать, то с уверенностью говорил, что будет жив. Между тем тело его все сильнее покрывалось волдырями и язвами.

Наступило 17 марта. Около третьего часа царь приказал объявить волхвам, что они обманули: предсказанный ими день настал, а он все еще жив. А стало быть, они будут казнены. Те ответили, что день заканчивается только с заходом солнца.

Царь приказал отнести себя в баню, мылся с большим удовольствием; там его тешили песнями. После бани царь чувствовал себя свежее. Его усадили на постели; сверх белья на нем был широкий халат. Он велел подать шахматы, сам стал расставлять их, никак не мог поставить шахматного короля на свое место, и в это время упал. Поднялся крик; кто бежал за водкой, кто за розовой водой, кто за врачами и духовенством. Явились врачи со своими снадобьями, начали растирать его, но царь уже был бездыханен. «He was strangled” – он был удушен, как бы невзначай сообщает Горсей. Оговорка ли это, или уставшие от его беззаконий придворные ускорили кончину? Явился митрополит и уже над мертвым телом наскоро совершил обряд пострижения, нарекая Иоанна Ионою. Ударили в колокол на исход души. Народ заволновался, толпа бросилась в Кремль… Борис Годунов даже приказал затворить ворота.

На третий день тело царя Ивана Васильевича было погребено в Архангельском соборе, рядом с могилой убитого им сына.

«Он был приятной наружности, имел хорошие черты лица, высокий лоб, резкий голос – настоящий скиф, хитрый, жестокий, кровожадный, безжалостный, сам по своей воле управлял как внутренними, так и внешними делами государства».

Рассказал Джером Горсей

Сын Грозного – слабоумный Федор – стал последним царем из династии Рюриковичей. После его смерти страна надолго погрузилась в пучину Смутного времени. И лишь в 1613 году Земский собор избрал на царский престол Михаила Романова – внучатого племянника царицы Анастасии…

Парсуна Федора Иаонновича. XVI в.

Петр I

Человек играющий

Наверное, нет в мировой историографии фигуры, о которой было бы написано столько, сколько о Петре I. И несмотря на это, его личность до сих пор остается загадкой: уж больно ярким и противоречивым был этот человек. Он круто изменил быт и обычаи русского двора, реформировал армию, завоевал новые земли – и в то же время настолько подорвал экономику страны, что от большей части территориальных приобретений впоследствии пришлось отказаться. Он провозгласил себя императором, но убил собственного сына, поставив под угрозу продолжение династии. Он основал первые в России музеи и библиотеки, и лично участвовал в пытках и казнях. Устраивал галантные ассамблеи и кощунственные «всешутейшие соборы». Практически все его многочисленные биографы удивлялись, как в одном человеке могли сосуществовать две столь разные натуры.

Возможно, ответ кроется в том, что Петр старался превратить свою жизнь в игру и больше всего боялся столкновений с реальностью, ведь она не сулила ему ничего хорошего.

Насколько великолепен и совершенен был Петр в своих играх, настолько же гнусен и отвратителен он становился при столкновении с реальностью. Начав с потешных походов и флотилий, он постепенно расширял масштабы своих игр, перенося их из села Преображенского то в Крымские степи, то на поля Северной войны и искренне наслаждался этим. Он любил и прощал тех, кто поддерживал игру, но жестоко мстил тем, кто не хотел в ней участвовать.

Первые игрушки

Петр был четырнадцатым ребенком царя Алексея и первенцем его второй супруги – Натальи Кирилловны Нарышкиной. Царица Наталья воспитывалась в семье боярина Артамона Матвеева, любителя всего западного, поэтому она и во дворец перенесла привычную ей европейскую обстановку: Петр с младенчества был окружен иноземными вещами: упоминаются музыкальные ящики, «цимбалы» немецкой работы, а также «клевикорд» с медными струнами. Наталья любила музыку – а вот у Петра впоследствии не выявилось никакого музыкального слуха – всем прочим инструментам он предпочитал армейский барабан.

Алексей Михайлович. Польская гравюра. XVII в.

Наталья Нарышкина. Неизвестный художник. XVII в.

Видя интерес мальчика к военному делу, Наталья закупила для него целый арсенал игрушечного оружия: у царевича были миниатюрные крепости, деревянные пищали, пушки, лошадки и фигурки солдат.

Его отец, царь Алексей Михайлович, за спокойный покладистый характер прозванный Тишайшим, был вторым царем династии Романовых. Это был очень образованный человек, как и жена, интересовавшийся европейской культурой. Именно при нем в Москве появилась светская жизнь: появились книги недуховного содержания. Он выстроил в селе Преображенском «комидийную хоромину», где ставил спектакли пастор Грегори из Немецкой слободы.

Царь очень любил книги и даже сам написал трактат об охоте. Всем известна цитата из этого сочинения, превратившаяся в поговорку: «Делу время, потехе – час».

Женат он был дважды: на Марии Ильинишне Милославской, от которой имел 13 детей, и на Наталье Кирилловне Нарышкиной, родившей ему троих отпрысков.

Будучи поздним ребенком, Петр очень рано лишился отца: на четвертом году жизни. Это было первым вторжением суровой реальности в его безбедное существование. В то время Петр не считался наследником престола: ведь у него были старшие братья и сестры – дети первой супруги Алексея Михайловича – Софья, Федор и Иоанн и еще несколько царевен. Надо заметить, что все сыновья Марии Милославской отличались крайне плохим здоровьем, некоторые из них умерли в детстве, другие – в юношестве, и никто не перешагнул тридцатилетие.

По смерти Алексея Михайлович трон занял пятнадцатилетний Федор – человек умный, образованный, но очень больной. Его родственники Милославские, мягко говоря, недолюбливали Наталью Кирилловну и ее детей. Они подозревали молодую, активную и красивую вдову в намерении навести на нового царя порчу, объясняя его многочисленные недуги колдовством.

Положение Натальи Кирилловны и ее сына резко ухудшилось. Милославские постарались убрать подальше от Москвы всех ее родственников: братьев, дядьев… даже воспитателя Матвеева сослали на север, в Пустозерск (исчезнувший ныне городок близ нынешнего Нарьян-Мара). Наталья Кирилловна старалась меньше бывать при дворе и поселилась вместе с дочерью и сыном в селе Преображенском – любимом дворце ее покойного мужа[2].

А между тем Петру уже исполнилось пять лет – возраст, когда царским детям было положено начинать учение. Ему наняли воспитателя – подьячего Никиту Моисеева, сына Зотова, который хотя и не знал наук и языков, но был довольно сведущ в истории, а паче отечественной. К сожалению, Зотов сильно любил выпить: впоследствии Петр даже назначил его президентом шутовской коллегии пьянства – своеобразный жест по отношению к «первому учителю».

Никита Моисеевич рассказывал царевичу о лицах и событиях прошлого, пользуясь «потешными книгами с кунштами» – т. е. с рисунками. Эти «потешные тетради» царица специально заказала у мастеров Оружейной палаты. Оттуда же молодому государю то и дело таскали пищали, карабины и барабаны – для ознакомления. Кроме того, Зотов показывал ему «Артикул со всеми военными экзерцициями», составленный при Алексее Михайловиче. Учитель знакомил Петра и с жизнью Запада по картинкам, изображавшим «знатные европейские города, великолепные здания, корабли и прочее». А вот «цифирная азбука», то есть арифметика, в программу царского образования не входила.

Зотов прошел с Петром азбуку, часослов, Псалтырь, Евангелие и Апостол. По древнерусским педагогическим правилам «пройти» значило выучить назубок. Даже в зрелом возрасте Петр мог наизусть цитировать эти книги. А вот грамотность оставляла желать лучшего: писал будущий царь с ошибками, совершенно невероятными, например, вставлял между двумя согласными твердые знаки. Наверное, современные психологи диагностировали бы у Петра дислексию – особенность восприятия мира, свойственную творческим людям с нестандартным мышлением.

Кровавый конец детства

Едва Петру минуло десять лет, реальность заявила о себе снова: весной 1682 года в возрасте двадцати лет скончался царь Федор. И тут же начались интриги!

От Марии Милославской у Алексея Михайловича был еще один сын – Иоанн, слабый и болезненный мальчик. Поэтому оставшиеся в столице Нарышкины принялись уговаривать патриарха провозгласить царем Петра – в обход Иоанна. В отместку Милославские стали распространять слухи, что царевич Иоанн убит Нарышкиными в Московском Кремле. Это спровоцировало первый стрелецкий бунт, который известен также как Московская смута, или Хованщина.

Милославские рассчитывали использовать стрельцов в своих целях, натравливая их на Нарышкиных, но события вышли из-под контроля: началась такая резня, которую никто из Милославских предвидеть не мог.

11 мая 1682 года толпа стрельцов захватила Кремль, на глазах десятилетнего Петра были зарублены и заколоты многие родственники и друзья его матери, в том числе вернувшийся из Пустозерска Артамон Матвеев. Чтобы успокоить стрельцов и спасти оставшихся, Наталья Кирилловна с детьми вышла на крыльцо, прямо навстречу разъяренной толпе. Она предъявила стрельцам живого и более-менее здорового Иоанна, тот заверил всех, что мачеха его не обижает и заботится о нем, как о родном, – но это убедило не всех. Подосланные люди продолжали убеждать народ, что царя медленно травят, оттого мальчик и бледный!

Руководил стрельцами Иван Хованский, бездарный полководец, не выигравший ни одного сражения, зато заслуживший прозвище Пустомеля – за любовь к публичным речам. Теперь он перешел к самому настоящему бандитизму: стрельцы полностью захватили власть в городе, к ним присоединились нищие и бродяги, начались грабежи. Царская семья оказалась заложниками в осажденном Кремле.

Царица Наталья Кирилловна показывает Ивана V стрельцам, чтобы доказать, что он жив-здоров. Николай Дмитриев-Оренбургский. XIX в.

Во всех народных бедах – от недорода до золотухи – винили Нарышкиных. Наталью Кирилловну пока не трогали: все-таки царица, а вот ее братьев потребовали на расправу.

Наталья несколько дней противилась, но в конце концов пришлось выдать – Софья настояла.

– Брату твоему не отбыть из-за стрельцов, не погибать же нам всем за него! – твердила она.

Кирилла растерзали прямо во дворце. Ивана Нарышкина исповедали, причастили и соборовали в церкви Спаса за Золотою решеткою, а потом с иконой в руках он вышел к бунтовщикам. Те отволокли его в застенок и долго пытали, надеясь получить признание в том, будто он с царицей пытался извести царя Иоанна – это послужило бы оправданием их бунту. Но Нарышкин молчал. Так ничего и не добившись, стрельцы четвертовали его на Красной площади.

Софья Алекссевна. Неизвестный художник XVII в.

Это была не единственная казнь – бунт продолжался еще целую неделю. Одно за другим стрельцы подавали «челобитья», и кремлевские заложники послушно выполняли все требования: постригали в монахи и высылали неугодных, выдавали деньги из казны. Для этого даже серебряную посуду переплавили на монеты.

Довольные стрельцы, получив «волю», пировали в Кремлевских палатах. Они не возражали, чтобы Софья объявила себя правительницей – регентшей при двух малолетних царях, Иоанне и Петре: все равно настоящим правителем почитал себя Хованский. Но уже осенью того же года он понял, как глубоко заблуждался. Однако было поздно: Софья отправила его на плаху. Она казнила еще нескольких главарей – и пощадила всех, кто перешел на ее сторону.

Эти события заставили молодого царя рано повзрослеть: спустя год иностранный посол принял его за 16-летнего. В это же время с ним случился первый эпилептический припадок. Конвульсии, судороги, мигрени и приступы панического страха и неконтролируемого гнева с тех пор будут мучить его всю жизнь. Выглядели эти приступы очень страшно: «Он делал различные страшные гримасы и движения головою, ртом, руками, плечами, кистями рук и ступнями… Заводил глаза и дрыгал взад вперед ногами». Во время припадков Петр был по-настоящему опасен: датский посланник Юст Юль описывает, как он зарубил ни в чем неповинного солдата.

Софья Алексеевна Романова, по общему признанию, была умной, сильной и талантливой женщиной. Она знала латынь и польский язык, много читала, писала стихи. Но все это было никому не нужно, потому что Софья была женщиной. Ее судьба была предрешена заранее: юных царевен держали взаперти в их покоях, а потом постригали в монастырь. Даже замужество им не светило: русские женихи считались недостойными царских дочерей, а иностранные исповедовали другую веру. Такая судьба Софью не устраивала, и она вступила в борьбу за власть поначалу вполне успешно. Ситуации в России в те годы сложилась странная: «старший царь» – Иоанн, «младший царь Петр» и регентша Софья. Именно она была реальной правительницей России в те годы.

Веселая Немецкая слобода

После страшных событий 1682 года царица Наталья Кирилловна окончательно уединилась в Преображенском, стараясь не напоминать о себе в Москве, где хозяйничали Милославские. Она жила очень скромно, постоянно нуждалась в деньгах, но на сыне не экономила: в сохранившихся дворцовых записях по-прежнему упоминаются пищали и потешные пушки, которыми играл подрастающий Петр. Именно тогда он обзавелся «потешным» войском и то и дело устраивал походы по окрестным селам, разоряя крестьянские огороды и поля. Осматривая амбары своего троюродного деда – Никиты Ивановича Романова – Петр нашел старый английский бот, ставший родоначальником всего русского флота.

«Потешные» войска, «потешные» конюшни были у всех русских царей его возраста. На них выделялись средства из казны, потешным солдатам платили жалованье – но никто не принимал их всерьез, несмотря на то, что после игрушечных баталий на полях оставались самые настоящие убитые и раненые.

История России могла бы сложиться совсем по-другому, если бы не соседство двух поселений на реке Яузе – Преображенского и Немецкой слободы. Рыская по окрестностям, Петр неминуемо забредал и туда.

Впрочем, существует анекдот, который связывает приобщение Петра к западной культуре с подаренной ему князем Долгоруким астролябией – прибора для измерения расстояний. Ни Долгорукий, ни сам Петр понятия не имели, как им пользоваться, и через посредство придворного лекаря, немца по происхождению, постарались найти в Немецкой слободе знающего человека. Им оказался голландец Тиммерман, под руководством которого Петр принялся учиться арифметике, геометрии, артиллерии и фортификации. Тиммерман пригласил молодого Петра в Немецкую слободу и познакомил его с Францем Лефортом – известным кутилой. Иностранцы называли Франца Лефорта человеком большого ума, хорошо знающим состояние Европы, и приятным в обхождении.

В доме Лефорта Петр «начал с дамами иноземскими обходиться и амур начал первый быть к одной дочери купеческой», там он «научился танцовать по-польски»; освоил фехтование и верховую езду, выучил иностранные языки. Любя и ценя Лефорта, Петр назначил его генерал-адмиралом.

«Дочь купечаеская» – немка Анна Монс была дочерью виноторговца из Немецкой слободы. В течение более чем десяти лет она считалась официальной фавориткой Петра, который очень был к ней привязан, и, по слухам, даже подумывал жениться. Он дарил ей богатые подарки, выстроил для Анны каменный дом, а ее родню пожаловал имениями.

Роман этот кончился печально, но не по вине Петра. Напротив, он любил Анну «с редкой нежностью», однако девушка оказалась неблагодарной, и в 1704 году последовал разрыв. Супруга английского посла леди Рондо в письме подруге передает следующую сплетню:

«В один роковой день он (царь Петр – М. Г.) в сопровождении своих собственных и иностранных министров поехал осматривать построенную им в море крепость. На обратном пути польский министр случайно упал с мостков и утонул, несмотря на все попытки спасти его. Император приказал вынуть из его карманов все бумаги и запечатать на виду у всех. Когда обыскивали карманы, выпал портрет; император подобрал его, и вообразите его удивление: он увидел, что это был портрет той самой дамы. Во внезапном порыве гнева он вскрыл некоторые бумаги и нашел несколько писем, написанных ею покойному в самых нежных выражениях. Он тотчас же покинул общество, один приехал на квартиру моей рассказчицы и приказал ей послать за дамой. Когда та вошла, он заперся в комнате с ними двумя и спросил ее, как ей пришло в голову писать такому человеку. Она это отрицала; тогда он предъявил ей портрет и письма, а когда сказал о его смерти, она залилась слезами, а он с такой яростью упрекал ее в неблагодарности, что готов был убить свою даму. Но он вдруг также заплакал и сказал, что прощает ей, поскольку так глубоко чувствует, сколь невозможно завоевать сердечную склонность, “ибо, – добавил он, – несмотря на то что вы отвечали обманом на мое обожание, я чувствую, что не могу ненавидеть вас, хотя себя я ненавижу за слабость, в которой повинен. Но я заслуживал бы совершенного презрения, если бы продолжал жить с вами. Поэтому уходите, пока я могу сдержать свой гнев, не выходя за пределы человеколюбия. Вы никогда не будете нуждаться, но я не желаю вас больше видеть”. Он сдержал свое слово и вскоре после этого выдал ее замуж за человека, который служил в отдаленном крае, и всегда заботился об их благополучии».

Портрет неизвестной, предположительно Анны Монс. Неизвестный художник. 1700 гг.

На самом деле после разрыва Анна подверглась строгому домашнему аресту, и лишь в апреле 1706 года ей было дозволено посещать церковь. Одновременно Петр завел процесс о взятках, которые брали родственники Анны.

Что же касается ее замужества, то на Анне Монс хотел жениться прусский посол Кейзерлинг, но разрешение он получил лишь в 1711 году. Жили они недолго: Кейзерлинг скоро умер, оставив Анне двоих детей. Умерла она в 1714 году от туберкулеза.

Но Лефорт был не единственным интересным человеком, с которым Петр свел знакомство в Немецкой слободе! Нельзя не рассказать об Андрее Андреевиче Виниусе – голландском купце, учившем Петра I своему языку. Переводчик, составитель словарей, он также известен своим собранием карт, планом, гравюр и книг. Сочинения по географии, голландские гравюры познакомили юного Петра с иноземным образом жизни и чрезвычайно заинтересовали царевича.

Отношения Петра с Виниусом были сложными.

Поначалу его карьера развивалась весьма успешно, но уже в 1703 году был уличен во взяточничестве, бит кнутом и приговорен к уплате 7000 рублей.

«Здесь есть такое обыкновение, что сперва человеку дают возможность много накопить, а затем предъявляют ему какое-нибудь обвинение – и отбирают под пыткой все накопленное», – заметил кто-то из иностранцев по поводу его ареста.

В 1706 году Виниус бежал в Голландию, но уже в 1708 году снова приехал в Россию, получив прощение Петра I. Смилостивившийся царь приказал вернуть его имущество «домишко был распечатан, деревнишки возвращены», только огромной библиотеки дьяка в доме не оказались: ценные книги передали в Аптекарский приказ. Но потом и это исправили. А вот после смерти Виниуса в 1717 году, Петр снова забрал книги себе, а потом они оказались в Академии наук.

Верная Дунька

Матери Петра такие вольности не понравились, и, чтобы образумить 17-летнего сына, Наталья Кирилловна решила побыстрее женить его. Невесту выбирали даже без положенных смотрин – заочно. Петр не противоречил матери, и в январе 1689 года сыграли свадьбу «младшего царя» и двадцатилетней Евдокии Лопухиной, дочери окольничего.

В России того времени существовал обычай: царская невеста и даже ее отец меняли имена, словно начиная новую жизнь, отсчитывая время с оказанной им высокой чести. Дочь окольничего Прасковья стала Евдокией, а сам окольничий Илларион – Федором.

Евдокия Лопухина в монашеском облачении. Неизвестный художник XVII в.

Несчастливо сложилась жизнь этой женщины. Хотя царицей она пробыла 9 лет, Петр ее не полюбил, а свекровь – вскоре возненавидела. Ее принято считать ограниченной и неумной, но на самом деле она была точно такой, как тысячи боярышен, воспитанных в теремах, по старинке, и ничем не заслужила всеобщего осуждения.

Мужа Евдокия любила, во время разлук писала ему нежные письма, в униженных выражениях, как и положено воспитанной по Домострою супруге:

«Лапушка мой, здравствуй на множество лет! Да милости у тебя прошу, как ты позволишь ли мне к тебе быть? И ты пожалуй о том, лапушка мой, отпиши. За сим женка твоя челом бьет».

«Предражайшему моему государю-радости, царю Петру Алексеевичу. Здравствуй, мой свет, на многие лета! Пожалуй, батюшка мой, не презри, свет, моего прошения: отпиши, батюшка мой, ко мне о здоровьи своем, чтоб мне, слыша о твоем здоровьи, радоваться. А сестрица твоя царевна Наталья Алексеевна в добром здоровьи. А про нас изволишь милостью своей памятовать, и я с Алешенькою жива. Женка твоя Дунька».

Евдокия родила Петру троих сыновей, из которых выжил лишь один – Алексей.

В 1698 году ее сослали в Суздаль в Покровский монастырь и насильно постригли под именем Елены. Полгода спустя Евдокия вернулась к мирской жизни, а потом и любовника завела – офицера Степана Глебова. Опальную супругу царь не содержал, деньги ей присылали родственники. Впрочем, жизнь ее была сносной, пока Петр не обвинил в измене ее сына – Алексея. Тогда любовника бывшей царицы посадили на кол, а сама она была сослана в далекий Ладожско-Успенский монастырь, а затем, после смерти Петра, ревнивица Екатерина заточила соперницу в Шлиссельбургскую крепость. Освобождена была пятидесятивосьмилетняя Евдокия внуком, Петром II, и остаток жизни провела в уважении и достатке.

Поединок с сестрой

До Софьи доходили известия о военных потехах сводного брата, и она не могла не понимать, что через несколько лет ей придется расстаться с властью. Родной ее брат Иоанн таких опасений не вызывал: он был «скорбен главою» и к тому же угасал на глазах. Софья бы и сама короновалась, но Патриарх Иоаким был категорически против: ведь она женщина.

Именно ее пол послужил поводом для первого конфликта с братом. В 1689 году, в праздник Казанской иконы Божией Матери, по обычаю, совершался крестный ход из Кремля в Казанский собор. Семнадцатилетний Петр подошел к сестре и объявил, чтобы она не смела идти вместе с мужчинами в процессии. Софья ничего не ответила, но взяла в руки образ Пресвятой Богородицы и пошла за крестами и хоругвями. Петр демонстративно оставил праздник.

Дальнейшие события крайне невнятны. Принято считать, что Софья снова стала распространять слух, будто царь Петр решил занять своими «потешными» Кремль, убить царевну, брата царя Иоанна и захватить власть. Новый начальник стрельцов Шакловитый собрал полки, чтобы идти «великим собранием» на Преображенское и побить всех сторонников Петра. Но никаких реальных действий он не предпринял или не успел предпринять. А как раз в это время у Петра случился эпилептический припадок вкупе со свойственными этим болезненным приступам подозрительсностью и гневливостью.

Оправившись, он бросил мать и беременную жену и, вскочив на коня, умчался в Троице-Сергиев монастырь. Зачем? Ведь в Преображенском у него были «потешные» войска – а в монастыре он мог надеяться лишь на благочестие монахов.

Впрочем, уже на следующий день Петр взял себя в руки: перевез в монастырь обеих цариц и вызвал «потешные» войска. Затем он во всеуслышанье объявил, что Софья собирается лишить его власти и сама венчаться на царство.

Противостояние брата и сестры продолжалось в течение всего августа. Они по очереди издавали «грамоты», призывая войска к себе, те колебались, не зная, чью сторону взять. В итоге большая часть войск все же повиновалось царю Петру: ведь он был мужчиной.

Софье пришлось признать поражение. Вскоре она была заключена в Новодевичий монастырь под строгий присмотр, а Шакловитый казнен. Старший брат царя, Иоанн, встретил Петра в Успенском соборе и официально передал ему всю власть.

Иоанн V считался царем, но ни разу не проявил интереса к государственным делам. Скорее всего, он страдал каким-то генетическим нарушением: в 27 лет выглядел совсем дряхлым, плохо видел и был частично парализован. Умер он на 30-м году жизни и был похоронен в Архангельском соборе Московского Кремля.

Иоанн был женат на Прасковье Федоровне Салтыковой и имел от нее нескольких дочерей, в том числе – Анну, избранную в 1731 году русской императрицей. Другая дочь Иоанна, Екатерина, была выдана замуж за герцога Карла-Леопольда Мекленбург-Шверинского и родила от него дочь Анну Леопольдовну, впоследствии ставшую регентшей при своем несчастном сыне Иване Антоновиче.

Игры азовские

Еще несколько лет после того как власть перешла в его руки, Петр не занимался делами, а продолжал играть и бражничать в Немецкой слободе. «Тут началось дебошство, пьянство так великое, что невозможно описать, что по три дни, запершись в том доме, бывали пьяны и что многим случалось оттого и умирать», – писал князь Куракин. Смерть Натальи Кирилловны в начале 1694 года лишь ненадолго прервала привычный царю образ жизни.

«Потешные» войска тоже не скучали. Через несколько месяцев после смерти матери царь устроил так называемые Кожуховские походы, в которых «царь Федор Плешбурской» (Федор Ромодановский) разбил «царя Ивана Семеновского» (Александра Борисовича Бутурлина), оставив на поле потешной битвы 24 убитых и 59 раненых.

Расширение морских забав побудило Петра дважды совершить путешествие на Белое море, причем во время поездки на Соловецкие острова он подвергался серьезной опасности из-за шторма.

Как к продолжению игр Петр подошел и к своим первым военным походам – Азовским.

Военные разборки с татарами были для России традиционны. Татар поддерживала Османская империя – некогда могущественная, а теперь все более слабеющая.

Петр поставил себе цель – отбить крепость Азов, расположенную при впадении реки Дон в Азовское море.

Первый поход окончился неудачно: русские осадили крепость с суши, но морем туда продолжали подвозить припасы.

Ошибки были учтены, и к весне следующего года была построена гребная флотилия. Строили ее на верфи близ Воронежа, в месте впадения реки Воронеж в Дон. В апреле 1696 года спустили на воду 36-пушечный парусно-гребной фрегат «Апостол Петр». Создал его датчанин по фамилии Мейер. Длина этого плоскодонного трехмачтового фрегата, имевшего к тому же 15 пар весел, почти достигала 35-ти метров, в ширина превышала 7 с половиной метров. Служил этот корабль 14 лет – вплоть до неудачного Прутского похода.

Весной 1696 года окруженная со всех сторон крепость Азов сдалась.

Следующим шагом молодого царя было т. н. Великое посольство – дипломатическая миссия в Западную Европу, в котором участвовал верный друг Петра Лефорт и, инкогнито, он сам. Для России это была беспрецедентная авантюра: русские цари никогда не покидали страну.

Первоначальной целью было похвастаться военными успехами, заявить о взятии Азова и заручиться поддержкой европейских правительств в дальнейшей борьбе против Крымского ханства. Но вместо этого Петр отказался от борьбы за Крым и позволил втянуть себя в двадцатилетнюю Северную войну. Возможно, что он гениально предвидел выгоды для России от будущих территориальных приобретений на Севере. Может быть. Но вполне вероятно и другое: молодому государю просто захотелось поучаствовать в большой европейской игре.

Наместник Фюрстенберг в письме Августу II подробнейшим образом описывает, как принимал в гостях Петра и, по приказанию Августа, всячески ему угождал, потакая самым нелепым прихотям. Забавная деталь: Петр блюл инкогнито, и поэтому приказал, чтобы при посещении замка его не видел никто. Однако все были в курсе его визита: наместнику даже пришлось выставить вокруг замка охрану, которая отгоняла любопытных.

Больше всего Петра интересовали армия и все с ней связанное, а также кунсткамера.

«Во время обеда я велел поставить на балкон под его комнатой трубачей и флейтистов, а также приказал подойти маршем к балкону телохранителям, лейб-гвардейцам, одетым в швейцарское платье при алебардах, так как мне известно, что барабаны и свистки – его любимая музыка и вообще вкус его направлен всего более на все, к войне относящееся. Я привел его этим в такое прекрасное расположение духа, что он сам взял барабан и в присутствии дам стал бить с таким совершенством, что далеко превзошел барабанщиков».

Рассказал наместник Фюрстенберг.

Бедный наместник жаловался, что вопреки собственному желанию принужден был много пить, так как этого требовал Петр. После попойки они с наместником гуляли по саду, причем Петр направился туда, где находится карусель, и более получаса качался на льве.

Вот ставший знаменитым отзыв курфюрстины Софии Ганноверской о Петре: «…он признался нам, что не очень любит музыку. Я его спросила: любит ли он охоту? Он ответил, что отец его очень любил, но что у него с юности настоящая страсть к мореплаванию и к фейерверкам. Он нам сказал, что сам работает над постройкой кораблей, показал свои руки и заставил потрогать мозоли, образовавшиеся на них от работы. Надо признать, что это необыкновенная личность. Это государь одновременно и очень добрый, и очень злой, у него характер – совершенно характер его страны. Если бы он получил лучшее воспитание, это был бы превосходный человек, потому что у него много достоинства и бесконечно много природного ума».

Петр не был светским человеком. О его манерах можно оставить впечатление еще и из этой записи немецкого придворного: «Царь превзошел самого себя в продолжение всего вечера: не рыгал и не чавкал, не ковырял в зубах, по крайней мере, я этого не слыхал и не видал, разговаривал совершенно непринужденно с королевою и принцессами».

Царь-палач

Великое посольство было прервано вторым стрелецким бунтом. Подавили его очень быстро, но Петр все равно спешно вернулся в Москву. Начались расследования и казни, в которых проявились все худшие качества натуры Петра: он собственноручно рубил головы ненавистным стрельцам, мстя за пережитый в детстве ужас. «Царь, Лефорт и Меншиков взяли каждый по топору. Петр приказал раздать топоры своим министрам и генералам. Когда же все были вооружены, каждый принялся за свою работу и отрубал головы. Меншиков приступил к делу так неловко, что царь надавал ему пощечин и показал, как должно отрубать головы», – свидетельствовал очевидец событий Георг Гельбиг.

Единовременно было казнено около 800 человек (кроме убитых при подавлении бунта), а впоследствии – еще нескольких тысяч, вплоть до весны 1699 года.

Царевна Софья, до этого просто находившаяся в монастыре, теперь была пострижена в монахини под именем Сусанны. Чтобы еще больше наказать ненавистную ему сестру, Петр распорядился повесить казненных стрельцов прямо у ее окон.

Петр имел все основания расценивать этот мятеж как предательство, удар в спину. «Русь святая» предала – и она за это должна была поплатиться. Поэтому царь не ограничился расправами с мятежниками, а тут же принялся менять устоявшийся уклад русской жизни: прямо на пиру ножницами обрезал традиционную русскую долгополую одежду сановников, остриг бороды приближенным боярам. Велел всем переодеться в европейское платье. Указом ввел новый, юлианский календарь: отменив летосчисление от сотворения мира и празднование Нового года перенеся на 1 января. До этого новогодие отмечали осенью.

Тогда же Петр завел манеру ходить с большой дубинкой в руках, которой он избивал проштрафившихся придворных.

Государь, точа человеческую фигуру на токарной машине и будучи весьма весел, что работа удачно идет, спросил механика Нартова:

– Каково точу я?

– Хорошо, – ответил Нартов.

– Таково-то, Андрей, кости точу я долотом изрядно, а не могу обточить дубиною упрямцев.

Старинный анекдот.

Мерзкая история Марии Гамильтон

О чрезмерной жестокости Петра Первого рассказывает и сплетня, связанная с одной из его любовниц – Марией Гамильтон. Будто бы казнил он ее за измену, а когда голова красавицы скатилась на землю, подобрал ее и принялся рассуждать об анатомии, показывая придворным перерубленный позвоночник и сосуды.

Мария Гамильтон перед казнью. Павел Сведомский. 1904 г.

На самом деле зверство царя сильно преувеличено: Мария действительно одно время находилась с ним в интимной связи, но увлечение давно прошло. С тех пор имела она других любовников и была несколько раз беременна, но устраивала выкидыши. Последнего младенца она все же родила живым, но тут же утопила в судне (т. е. в ночном горшке), а потом выкинула трупик в отхожее место. Именно за это отвратительное преступление она была осуждена на смерть, причем довольно гуманную: ей отрубили голову, а не закопали живьем в землю, как того требовало Уложение 1649 года. Голова Марии была заспиртована и некоторое время хранилась в Кунсткамере, но потом какие-то моряки похитили сосуд, спирт выпили, а голову выбросили.

Антихрист из стеклянного города

«Всешутейший и Всепьянейший собор» – одна из самых экстравагантных затей Петра. Для него это была возможность не только развлечься и удариться в разгул, но и поиздеваться над ненавистной ему реальной, серьезной жизнью. Так возникла коллегия пьянства, или «сумасброднейший, всешутейший и всепьянейший собор». Председательствовал на нем бывший царский учитель Никита Зотов – князь-папа, или «всешумнейший и всешутейший патриарх московский, кокуйский[3] и всея Яузы». При нем был конклав из 12 кардиналов, отъявленных пьяниц и обжор, с огромным штатом таких же епископов, архимандритов и других духовных чинов, носивших откровенно неприличные прозвища.

Петр носил сан протодьякона и сам сочинил устав этого собора, в котором определены были до мельчайших подробностей чины избрания патриарха и рукоположения на разные степени пьяной иерархии. Первейшей заповедью ордена было напиваться каждодневно и не ложиться спать трезвыми, а целью объявлялось – славить Бахуса питием непомерным. Был определен порядок пьянодействия, «служения Бахусу и честнаго обхождения с крепкими напитками». У шутов были свои облачения, молитвословия и песнопения, были даже всешутейшие матери-архиерейши и игуменьи, вернее х*игуменьи – именно так, с намеком на непристойное слово. Одной из них была Анастасия Петровна Голицына – женщина умная, но лишенная всяких понятий о благопристойном поведении и к тому же алкоголичка. Она умела развеселить государя и долгое время пребывала в фаворе – но потом ее обвинили в измене в связи с делом царевича Алексея и били батогами. Униженная и больная она доживала свой век в усадьбе Черемушки – на юге Москвы.

Как в древней церкви спрашивали крещаемого: «Веруеши ли?» – так в этом соборе новопринимаемому члену задавали вопрос: «Пиеши ли?» Трезвых отлучали от всех кабаков в государстве, пьяноборцев предавали анафеме.

Часто на святочной неделе Петр собирал огромную компанию, человек двести, и ночами напролет катался на санях по Москве или по Петербургу. Во главе процессии – шутовской патриарх в своем облачении, с жезлом и в жестяной митре; за ним, сломя голову, несутся сани, битком набитые его сослужителями, с песнями и свистом. Хозяева домов, удостоенных посещением этих славельщиков, обязаны были угощать их и платить за славление.

Раз на Масленице царь устроил служение Бахусу: патриарх, князь-папа Никита Зотов пил и благословлял преклонявших перед ним колена гостей, осеняя их сложенными накрест двумя чубуками, подобно тому, как делают архиереи дикирием и трикирием; потом с посохом в руке «владыка» пустился в пляс.

Святочное веселье было привычно, а вот шуточки, которые выкидывал государь во время Великого поста, коробили многих. Члены Всешутейшего собора в вывороченных полушубках выезжали на санях, запряженных свиньями, медведями и козлами.

Часто устраивались «шутовские свадьбы». Петр мог бросить все дела, чтобы сочинить очередной шутовской «указ» или регламент шутовского обряда. Со смертью Петра собор прекратил существование, оставив по себе дурную память не только как пример самодурства императора, но и как еще одно доказательство, что он и правда был «антихристом».

Из алкогольных напитков Петр предпочитал водку. Ящики, в которых хранились бутыли с водкой, по форме напоминали Евангелие.

В те годы винокуренное производство было еще развито плохо. Тогдашнюю водку мы бы сейчас назвали плохо очищенной самогонкой или спиртом-сырцом. Крепостью она была не более 18 градусов, зато отчаянно воняла сивухой. На ассамблеях Петр приказывал разносить сосуды с этим напитком по всему парку и насильно поил им гостей, в том числе дам и духовных лиц, пока все не надирались до свинского состояния.

Эти забавы послужили причиной возникновения легенд о царе-самозванце и царе-антихристе. Петра объявляли сыном немки и «Лаферта», говорили о том, что в «Стекольном царстве» (Стокгольме) настоящего государя похитили и, посадив в бочку, пустили в море, а заместо него прислали «немчину». Раскольники толковали священные книги, где было писано, что Антихрист родится от недоброй связи от жены скверной и девицы мнимой, от колена Данова, и вспоминали о том, что Петр родился от второй жены – незаконной, додумывая, что Даново племя – это и есть царское племя.

Был ли Петр таким уж отъявленным богохульником или человеком неверующим? Это было бы странно, учитывая его воспитание. К тому же доподлинно известно, что Петр заботился о возведении храмов и даже сам чертил для архитекторов эскизы. Так по его рисункам выстроены Петропавловский собор в Петербурге и церковь на Новой Басманной улице – совсем рядом с Яузой и Кукуем. К тому же, обладая хорошим голосом и слухом, Петр часто пел на клиросе, тем самым выражая уважение к церкви и богослужению.

«Мин херц» и денщики

Александр Данилович Меншиков был сыном булочника, а стал близким другом Петра и светлейшим князем Российской империи, герцогом Ижорским, членом Верховного тайного совета, президентом Военной коллегии, сенатором, генерал-фельдмаршалом и прочая, и прочая… Он был храбрым и удачливым военачальником, но бездарным дипломатом, талантливым организатором, но бессовестным взяточником. За казнокрадство был неоднократно бит самим Петром. В конечном итоге Меншиков нажил себе массу врагов, был сослан в Березов, где и умер.

«Меншиков был сильно привязан к царю и сочувствовал его правилам относительно просвещения русской нации. С иностранцами, если только они не считали себя умнее его, он был вежлив и любезен. Он также не трогал русских, умевших гнуть спину. С низшими обращался кротко и никогда не забывал оказанной услуги. В самых больших опасностях обнаруживал всю надлежащую храбрость и, раз полюбив кого-нибудь, становился его усердным другом.

С другой стороны, честолюбие его было безмерно; ни выше себя, ни равного он не терпел, а тем более человека, который вздумал бы превзойти его умом. Алчности был ненасытной и враг непримиримый. В уме у него не было недостатка, но отсутствие воспитания сказывалось в его грубом обращении».

Рассказал полковник К. Г. Манштейн.

С Меншиковым связаны слухи и о якобы имевшей место бисексуальности Петра Первого. Одна из причин возникновения этих сплетен – головокружительная карьера красавца Меншикова и то обращение, которое царь использовал в переписке с ним, – «мин херц» – «мое сердце».

Другой источник слухов – мемуары токаря Андрея Константиновича Нартова, где говорится, что в отсутствие Екатерины Петр клал с собой спать молодых денщиков. Впрочем, Нартов объяснял это по-другому:

«Государь поистине имел иногда в нощное время такия конвульзии, что клал с собою на кровать денщика Мурзина, за плечо котораго держась, засыпал, что сам я видал. Днем же нередко вскидывал головою кверху. Сие началось в теле его быть со времян бунтов, а до того не бывало».

Чрезмерная любовь Меншикова к роскоши нашла свое отражение в многочисленных анекдотах того времени. Придворный шут Балакирев часто подшучивал над царским любимцем.

Анекдоты:

В Петербурге князь Александр Данилович Меншиков выстроил для себя дворец на Васильевском острове. Дворец этот, скромный по сегодняшним меркам. Тогда считался одним из огромнейших. Государь сам следил за работами и не раз приходил любоваться на сооружаемые строения. В одно из таких посещений он вдруг заметил, что Балакирев, вооруженный аршином, с видом знатока важно расхаживает по только что оконченному, и сам с собой рассуждая, все что-то меряет.

Подозвав его к себе, Петр спросил:

– Давно ли ты, Балакирев, сделался землемером и что ты там измеряешь?

– Землемером я, государь, с тех пор, как стал ходить по матушке-земле, а что я измеряю, то ты сам изволишь видеть.

– Что же такое?

– Землю.

– Зачем?

– Да хочется вымерить по этому фундаменту, какое пространство земли займет Данилыч, когда умрет.

Государь улыбнувшись посмотрел на Меншикова, который от слов Балакирева поморщился.

В один прекрасный день Балакирев как-то особенно долго и колко подтрунивал над Меншиковым, так что князь потерял наконец терпение и хотел поколотить шута. Последний успел убежать.

* * *

– Хорошо ты, мошенник, – кричал ему вслед Меншиков, – я справлюсь с тобой порядком! Не только живому, но и мертвому не будет тебе от меня покоя. Даже кости познают мою силу.

На другой день после угрозы Балакирев явился к государю скучный и опечаленный.

– Батюшка-царь, помилуй! – возопил он.

– Что это значит? – спросил Петр.

– Подари свою дубину.

– Изволь, но прежде скажи, для чего она тебе нужна?

– А вот для чего она мне нужна: когда я умру, то велю положить ее с собой в могилу. И знаешь, для чего? Ее очень боится Данилыч, так она защитит меня. А то князь грозит, что и костям моим не будет от него покоя.

Государь улыбнувшись обещал ему подарить свою царскую дубину.

На другой день узнали об этом все придворные, и Меншиков стал обходиться с Балакиревым дружнее и благосклонее.

* * *

Князь Меншиков, рассердясь за что-то на д’Акосту, крикнул:

– Я тебя до смерти прибью, негодный!

Испуганный шут со всех ног бросился бежать и,

прибежав к государю, жаловался на князя.

– Ежели он тебя доподлинно убьет, – улыбаясь говорил государь, – то я велю его повесить.

Я того не хочу, – возразил шут, – но желаю, чтоб Ваше Царское Величество повелели его повесить прежде, пока я жив.

Нарву – прорвало!

В Северный союз против шведского короля Карла XII помимо России вошли Дания, Саксония и Речь Посполитая (Польша). Чтобы не отвлекаться на Крым, Петр срочно заключил с Османской империей перемирие сроком на 30 лет, и уже 19 августа 1700 года объявил войну Швеции.

Но, увы: эта игра Петру поначалу не удалась, подвели союзники: Дания почти сразу же вышла из войны, а польский король Август не сумел взять Ригу. Попытка русских захватить Нарву окончилась полным разгромом. Шведы даже выпустили медаль с изображением горестно бредущего Петра и евангельской надписью: «И плакаша горько, исшед вон».

Однако шведы рано радовались: Петр умел учиться на своих ошибках. Он переформировал и заново обучил армию, отлил пушек, выстроил новые корабли, и уже с 1702 года одержал первые победы. «Нарву, которая 4 года нарывала, ныне, слава Богу, прорвало», – радостно писал Петр в письме. Выход к Балтийскому морю был открыт.

Прибалтийская красотка

В 1703 году при осаде крепости Мариенбург Петр I встретил 19-летнюю Марту Скавронскую, прибалтийскую крестьянку. Поначалу она приглянулась Меншикову, но Петр забрал у него красотку и сделал ее своей любовницей. Вскоре она приняла православие: крестной матерью стала единокровная сестра Петра Екатерина (одна из дочерей Марии Милославской), а крестным отцом – его сын от первого брака Алексей. С тех пор Марта стала зваться Екатериной Алексеевной.

Француз Лави в 1715 году так описал ее внешность: «…имеет приятную полноту; цвет лица ее весьма бел с примесью природного, несколько яркого румянца. Глаза у нее черные, маленькие, волосы такого же цвета длинные и густые, шея и руки красивые, выражение лица кроткое и весьма приятное.» Лави отмечал, что царь относится к супруге «с особенным уважением».

Интересно, что, несмотря на обилие портретов, многие биографы упрямо называют Екатерину блондинкой. Не желая отказываться от образа «белокурой немки», они даже придумали, что Екатерина специально красила свои светлые волосы в черный цвет, чтобы соответствовать вкусам Петра. В этом случае им следовало бы упомянуть, что она и первой в истории носила темные контактные линзы.

«Однажды, когда царь был на обеде у короля Датского, на котором пил более обыкновенного, последний, желая пошутить, сказал:

– А, братец, я слышал, что у вас тоже есть любовница?

Царь, находя подобную шутку далеко не в своем вкусе, возразил:

– Братец, мои фаворитки мне стоят недорого, ваши же публичные женщины стоят вам тысячи талеров, которые вы могли бы употребить гораздо лучше».

В 1706 году в Польше сменился король, а Карл XII начал новый поход на Россию, сманив на свою сторону гетмана Ивана Мазепу. Но удача покинула его: битва у деревни Лесной и Полтавское сражение решили исход войны. Шведский король с горсткой солдат бежал в турецкие владения. Там его встретили не слишком ласково, и вскоре он вынужден был вернуться на родину, где в 1718 году погиб при таинственных обстоятельствах.

Русская дипломатия и танцы на столе

Шведская королева Ульрика Элеонора еще два года пыталась сопротивляться, но в конце концов была вынуждена пойти на мирные переговоры. Осенью 1721 года был заключен Ништадтский мир, завершивший более чем двадцатилетнюю войну. Россия получила выход в Балтийское море и присоединила обширные прибалтийские земли.

С Ништадтскими мирными переговорами, которые вели замечательные дипломаты и в целом люди выдающиеся Андрей Иванович Остерман и Яков Вилимович Брюс, связана анекдотическая история. Петр, желая как можно скорее покончить с войной, готов был пойти на уступки и отдать шведам крепость Выборг. Он отправил на переговоры Павла Ягужинского, наделив его полномочиями заключить мир на шведских условиях. Остерман и Брюс, считая, что шведы вот-вот согласятся отдать крепость, послали людей навстречу Павлу Ивановичу с письмом, адресованным коменданту этого самого Выборга. В письме заключалась просьба перехватить посланника, уговорить кутнуть, напоить допьяна и таким образом задержать в дороге. План удался. Ягужинский задержался на два дня, и когда с больной головой, страдая похмельем, добрался до Ништадта, мир был уже заключен и стал триумфом русских дипломатов.

Заключение мира праздновалось семидневным маскарадом. Петр был вне себя от радости и, забывая свои годы и недуги, пел песни и даже плясал на столах.

Теперь Россия могла считаться великой европейской державой, в ознаменование чего Петр принял титул императора. Это был приз за победу в игре, который он сам себе назначил и вручил.

Яков Вилимович Брюс – знаменитый «чародей» и ученый. Он происходил из знатного шотландского рода и был потомком короля Шотландского Брюса. Его брат, Роман Брюс, был первым обер-комендантом Санкт-Петербурга. Их предки жили в России с 1647 года.

Яков Вилимович участвовал во всех войнах, которые вел Петр, и был удостоен ордена Андрея Первозванного, многих званий и титула.

Он был одним из самых образованных людей России, естествоиспытателем и астрономом. Владел шестью языками, активно занимался переводом и изданием научной литературы, собрал библиотеку из более чем полутора тысяч томов и «кабинет курьезных вещей», который лег в основу Кунсткамеры. Составил «Карту земель от Москвы до Малой Азии», являлся автором зодиакальной радиально-кольцевой планировки Москвы.

Яков Брюс. Гравюра XVIII в.

В 1702 году Брюс открыл в Сухаревой башне первую в России обсерваторию при Навигацкой школе в Москве. Его увлечение астрологией выразилось в издании знаменитых «Брюсовых календарей».

Народ сложил о Брюсе множество легенд. Якобы однажды Брюс принимал гостей у себя в усадьбе, и чтобы их развлечь, в июльскую жару заморозил пруд, так что его гости могли кататься на коньках.

В другой раз он представил гостям служанку, сделанную из цветов. Она улыбалась, танцевала, разносила напитки – только не могла говорить. В конце вечера Брюс вынул у нее из волос заколку – девушка рассыпалась, словно букет. Ему приписывали то, что он вырастил гомункулуса в реторте, и еще массу разных чудес.

Генрих Иоганн Фридрих Остерман – сын пастора из Вестфалии. Крутая перемена в его судьбе произошла во время учебы в Йенском университете: он совершил убийство. Одни биографы говорят, что это была дуэль, другие – что никакой дуэли не было, а он проткнул шпагой другого студента почти случайно, по пьяной лавочке. Как бы то ни было, Остерман вынужден был бежать в Голландию, где познакомился с Корнелием Крюйсом, вербовавшим молодых людей для службы в России. Тот взял Остермана к себе секретарем. К тому времени на службе в России уже состояли его старший брат Дитрих (он был воспитателем царевен-дочерей Иоанна Алексеевича) и родственник Гюйсен (наставник царевича Алексея).

В 1707 году Остерман поступил переводчиком в посольскую канцелярию. С этого момента его карьера стремительно развивается. По протекции Шафирова, его назначают на все более ответственные должности. Впрочем, позднее Остерман не постеснялся «подсидеть» своего благодетеля.

Примерно в это же время Генрих Иоганн Остерман становится Андреем Ивановичем Остерманом. По легенде, его «перекрестила» царица Прасковья Федоровна.

После заключения Ништадтского мира Остерману были пожалованы баронский титул и богатые поместья, а кроме того, за него сам император просватал Марфу Ивановну Стрешневу – знатную и богатую невесту, родственницу царя.

Судя по портретам, красавицей невеста не была, да и, по отзывам современников, добротой не отличалась, однако брак оказался на редкость удачным: мужа Марфа Ивановна любила всей душой, писала ему нежные письма, заботилась о его здоровье и нередко помогала Андрею Ивановичу в делах.

Для того чтобы свадьба состоялась, Остерман на короткое время перешел в православие и даже построил церковь в селе Степановском[4]. Впрочем, вскоре после венчания он опять вернулся в протестантство.

После смерти Петра I Остерман в течение пятнадцати лет фактически руководил внешней политикой России. Без него не мог обойтись ни один из часто менявшихся правителей. Впрочем, в конце концов именно дочь Петра I, Елизавета, отправила Остермана в ссылку в Березов[5], где он и умер.

Павел Иванович Ягужинский – сын органиста из Литвы. Петр I называл его своим оком, говоря: «Если Павел увидит что-нибудь, то истина дойдет до меня так же точно, как будто я видел сам».

«Его наружность прекрасна, черты лица неправильны, но очень величественны, живы и выразительны; он высокого роста и хорошо сложен. В его движениях есть небрежность и свобода; в другом человеке это считалось бы недостатком воспитания, но в нем все так естественно, что каждый должен согласиться, что это ему идет.

При такой небрежности – вследствие которой каждое его движение кажется как будто случайным, – он полон достоинства, которое в самом большом собрании привлекает на него всеобщее внимание как на главное лицо.

Он обладает прекрасным умом и рассудительностью, а живость так сильно выражается на его лице, проявляется во всех его действиях; он поспевает в один день сделать более, чем другой за целую неделю. Если кто-нибудь просит его покровительства и он имеет основательные причины для отказа, то отказывается прямо, объясняя причины. Если же он сомневается, то назначает срок для ответа и тогда говорит: могу или не могу, поясняя, почему именно. Если он пообещает что-то просителю, то скорей умрет, нежели не сдержит своего слова».

Страну хватил кондрашка

Для ведения войн нужны деньги, чтобы их получить, Петр вводил новые налоги. Как следствие – случались народные волнения. Самым крупным стал бунт Кондратия Булавина, память о котором сохранилась в народной поговорке «Кондратий хватил».

Цена короны

В 1710 году Турция нарушила перемирие, и Петру пришлось двинуть войска в Прутский поход. Его сопровождала Екатерина, которую он полюбил всей душой. По легенде, из-за жары она не могла ухаживать за своими волосами, и ей пришлось обрить голову и вместо парика носить меховую шапку. Поход этот оказался крайне неудачным, Петр потерпел полное поражение и с остатками войск попал в окружение.

Датский посланник Юст Юль оставил яркое описание бедствий русской армии:

«Царь передавал мне, что сам видел, как у солдат от жажды из носу, из глаз и ушей шла кровь, как многие, добравшись до воды, опивались ею и умирали, как иные, томясь жаждою и голодом, лишали себя жизни…»

«…Царь, будучи окружен турецкою армией, пришел в такое отчаяние, что как полоумный бегал взад и вперед по лагерю, бил себя в грудь и не мог выговорить ни слова. Большинство думало, что с ним припадок. Офицерские жены, которых было множество, выли и плакали без конца».

Существует легенда, что Екатерина и другие придворные дамы собрали все свои драгоценности на подкуп турецких послов – и те пошли на уступки. Россия вернула Азов Турции и разрушила Таганрог – этим и ограничились потери. Турецкий султан был крайне недоволен условиями мирного договора: он рассчитывал на большее.

По возвращении из похода Петр представил народу Екатерину как «спасительницу». Им даже был учрежден орден Святой Екатерины, и любовница царя была в числе первых дам, этим орденом награжденных. А вскоре состоялось и официальное венчание Петра Михайлова с Екатериной – 19 февраля 1712 года. Перед этим Петр нарочно распространял лживые слухи о смерти своей первой жены, Евдокии, чтобы успокоить народное мнение. В 1724 году Петр короновал Екатерину как императрицу и соправительницу.

«…От подобного возвеличения новое величество вовсе не стало высокомернее. Когда я передавал ей в царском шатре свои поздравления, она была так же любезна и болтлива, как и всегда, а за царским столом, следуя русскому обычаю, собственноручно подносила мне и другим лицам вино в стакане на тарелке», – рассказывает Юст Юль. Но тот же датский посланник приводит и другую сплетню, очерняющую Екатерину, утверждая, что ее драгоценности вовсе не пошли на подкуп послов: «Во время сражения царица раздарила все свои драгоценные камни и украшения слугам и офицерам, по заключении же мира отобрала у них эти вещи назад, объявив, что они были отданы им лишь на сбережение».

Русский двор – самый пышный в Европе

Перенеся столицу в Петербург, Петр не останавливался ни перед чем для укрепления престижа нового города. Даже приказал эксгумировать тело своей малолетней дочери Натальи и перезахоронить его в Петропавловском соборе.

«Что касается Петербурга, то он живописно расположен на прекрасной реке, называемой Невой… Город стоит на трех островах. На одном расположено Адмиралтейство, которое и дает острову название; здесь же находятся Летний и Зимний дворцы[6]… Второй остров называется Петербургским, на нем расположены крепость и прекрасная церковь, где покоится тело… Петра I, его последней императрицы – Екатерины и нескольких его детей. Третий остров называется Васильевским, на нем расположены биржа, рынок, судебное и торговое управления (называемые здесь коллегиями) и другие общественные здания. Предполагалось, что здесь будут жить купцы; но хотя дома и улицы очень красивы, они по большей части не заселены, поэтому Адмиралтейский остров по населению значительно превосходит другие. Зимний дворец маленький, выстроен вокруг двора, вовсе не красив, в нем много маленьких комнат, плохо приспособленных, и ничего примечательного ни в архитектуре, ни в обстановке, ни в живописи. Летний дворец – еще меньше и во всех отношениях посредственный, за исключением садов, которые милы (а для этой страны – прекрасны), в них много тени и воды».

Рассказала леди Рондо.

Еще много лет европейцы относились к России скептически и злословили по поводу русского двора. Они называли его «самым пышным в Европе», роскошным, но при этом отмечали, что при великолепном костюме здесь можно видеть плохо вычесанный парик, при чудесной материи – плохой покрой, а при изящном наряде – дрянную карету, в убранстве домов соседствовали обилие золота и серебра и страшная нечистоплотность. На один элегантный женский туалет встречались 10 безобразно одетых женщин. «Есть прекрасные лица, но мало тонких талий», – язвительно сообщал Манштейн.

«Раз императрица Екатерина подарила Петру голубой шелковый камзол, вышитый ею собственноручно серебром. Петр взял кафтан и слегка встряхнул. Несколько блесток осыпались на пол.

Смотри, Катенька, – сказал он, указав на них, – слуга сметет это вместе с сором, а ведь здесь с лишком двойное жалованье солдата».

«Невзирая на все старания, употребленные на приведение России в настоящее положение, которое так близко связало ее с остальной Европой и придало ей такой вес в европейских делах, я, признаюсь, усматриваю в ней только грубую модель чего-то, что предполагается усовершенствовать со временем, в чем составные части не сложены, не пригнаны одна к другой, не спаяны, а только наскоро подперты были сначала одной подпоркой, которую впоследствии заменили другой, и стоит только отнять подпорку, как все немедленно рушится», – писал англичанин Финч, добавляя, что первой подпоркой был сам Петр, второй – граф Остерман.

«В царствование Петра посетил какой-то чужестранец новопостроенный Петербург. Государь принял его ласково, и, вследствие того, все вельможи взапуски приглашали к себе заезжего гостя, кто на обед, кто на ассамблею.

Чужестранец этот, между прочим, рассказывал, что он беспрестанно ездит по чужим землям и только изредка заглядывает в свою.

– Для чего же ведете вы такую странническую жизнь? – спрашивали его другие.

– И буду вести ее, буду странствовать до тех пор, пока не найду такую землю, где власть находится в руках честных людей и заслуги вознаграждаются.

– Ну, батюшка, – возразил д’Акоста, случившийся тут же, – в таком случае, вам, наверное, придется умереть в дороге».

Рассказал актер Василий Каратыгин

Колесо, дыба и плаха как средства воспитания

Занятый делами Петр почти не принимал участия в воспитании Алексея, бросив его на «мамок». Учитывая, что мать мальчика томилась в монастыре, неудивительно, что вырос он противником всех проводимых Петром реформ.

Это заставляло отца считать сына глупым и упрямым. Он часто думал о том, чтобы передать престол другому – но все сыновья, которых родила ему Екатерина, умерли в первые годы жизни. Царевич был женат на принцессе Шарлотте-Христине-Софии Брауншвейг-Вольфенбюттельской, сестре Елизаветы, супруги императора Карла VI. Брак был очень несчастливым: несмотря на то что принцесса была женщиной милой, доброй и благородной, муж ее не любил совсем. Однако она родила ему двоих детей: Наталью и Петра. Умерла Шарлотта совсем молодой: измученная жизнью в России, она, заболев, нарочно отказывалась от лекарств и не слушала советов врачей.

Известно, что сам Алексей без памяти был влюблен в крестьянку Ефросинью. Страсть эта была так сильна, что ее не уменьшило даже предательство Ефросиньи после ареста Алексея. Современники сравнивали это чувство с помешательством.

Алексей Петрович. Бертнард Франке. XVIII в.

В конце концов царевич был обвинен в измене. Вряд ли для этого были достаточные основания, хотя в 1717 году Алексей действительно бежал из России в Австрию. Сделал он это, страшась отца, для того, чтобы за границей дождаться его естественной смерти и лишь затем занять престол, принадлежащий ему по праву. Если бы кто-то стал бы препятствовать его законным правам, царевич предполагал прибегнуть к помощи австрийской армии.

Петр отправил в Вену Петра Толстого, который должен был уговорить царевича вернуться. За это ему обещали полное прощение и родительскую любовь. Алексей поверил. Но после возвращения он был лишен права на престолонаследие, а его сторонники – казнены. Русское историческое общество в своих сборниках опубликовало депеши иностранных послов, описывавших это судилище:

«Царь собрал всех… знатных людей своей нации, как светских, так и духовных… в конференц-зале дворца.

…Царь вошел, и сел на трон, нарочно для него воздвигнутый. Вслед за тем в эту залу вошел Царевич в сопровождении Толстого. Приблизившись к Царю, он повергся к ногам Царя и подал ему письмо, который Царь передал барону Шафирову… в нем Царевич просил прощения у Царя за свои проступки, сделанные против него.

После этого начал говорить Царь и держал довольно пространную речь к сыну, он подробно описал в ней свои родительские заботы о нем во время его детства для того, чтобы когда-нибудь сделать его достойным преемником короны, и между тем все его заботы не привели ни к чему; он упрекнул Царевича в том, что он искал спасения без всякой надобности в чужих странах и просил покровительства Императора, в том что наглость его зашла так далеко, что он даже угрожал войной отцу, при этом он прибавил, что подобные поступки непокорного сына заслуживают не меньшей кары, как смертной казни.

При этих словах Царевич во второй раз упал к ногам Царя и воскликнул громким голосом:

– Я не прошу другой милости – как оставить мне жизнь!»

Рассказал датский посол Лоос

Шарлотта, кронпринцесса Брауншвейт-Вольфенбюгтельская. Гравюра. XVII в.

В заключение разыгранной по нотам трагикомедии царевич подписал акт об отречении от престола. Всех жителей Москвы и Санкт-Петербурга привели к присяге младшему сыну Петра.

Царевич получил наказание кнутом «секретно в присутствии очень немногих лиц», и под пыткой начал сознаваться во всем… даже в намерении отравить царя.

Но Петр на этом не остановился. Когда он выяснил, что Алексей был готов для захвата власти использовать австрийскую армию, царевич был осужден на смерть как изменник. Для оправдания этого поступка Петра Феофаном Прокоповичем была написана «Правда воли монаршей».

Сам Алексей, когда понял, что помилование ему не светит, перестал каяться в грехах и проявил необыкновенную твердость и даже надменность.

«Царевич перед всем собранием с необыкновенным хладнокровием (которое, по моему мнению, граничило с отчаянием) сознался отцу в своем преступлении, но далеко не выразил ни малейшей покорности Царю, не просил у него прощения; он резко объявил ему в глаза, что будучи вполне уверен в том, что не любим отцом, он думает, что это сознание избавляет его от обязанности любви, которая должна быть взаимна. Он полагал себя вправе обнаружить свою ненависть против него, вступаясь за угнетенный народ, который стонет под игом слишком тяжелого правления».

Рассказал датский посол Лоос.

Умер Алексей в Петропавловской крепости 26 июня 1718 года, по официальной версии, от удара. В XIX веке Устряловым были обнаружены документы, согласно которым царевича незадолго до смерти, уже после вынесения приговора, пытали, и эта пытка могла стать причиной его смерти. Существуют данные, согласно которым Алексей был тайно убит в тюремной камере. Однако похоронен он был в царской усыпальнице – Петропавловском соборе. Посмертная реабилитация Алексея произошла во время царствования его сына, Петра II.

Вместе с царевичем Алексеем погибли и многие другие лица. В том числе Александр Васильевич Кикин. Он с 1693 года был бомбардиром в «потешном» полку Петра, в Азовском походе сопровождал царя в звании денщика, затем в 1697 году отправился в Голландию вместе с Великим посольством и учился там кораблестроению. В течение двадцати следующих лет он постоянно выполнял важные поручения Петра, строил корабли, в 1708 году принимал участие в подавлении мятежа Булавина, ездил с дипломатическим поручением к Мазепе в Батурин.

Петр часто писал ему собственноручно, называя его «grotvader» и «дедушкой». Знатные лица заискивали перед ним. «Кикины палаты» в Петербурге – роскошный дворец – свидетельствуют о том, как роскошно жил этот человек.

Вот как ласково Петр поздравил его со свадьбой в 1712 году: «Поздравляем вас с молодою бабушкою и прошу, чтоб добра была ко внучку так, как добр был дедушка».

А в 1718 году он этого Кикина пытал и колесовал, объявив «главным виновником» в деле царевича Алексея.

Изменила ли Екатерина?

Увлеченный баталиями и фортификациями Петр часто уезжал. Уже совсем немолодой человек, он продолжал играть в занимательную игру, которую начал еще ребенком. Но реальность снова ворвалась в его мир, на этот раз в виде действительной или мнимой измены его любимой жены Екатерины, хотя всего лишь год назад он сделал ее императрицей и соправительницей.

Предполагаемым любовником Екатерины был камергер Виллим Монс – брат Анны Монс, бывшей фаворитки Петра Великого. В 1724 году ему было 36 лет, большую часть которых он честно прослужил государю: в 1708 году поступил в армию, участвовал в битве при Лесной и Полтавой, в 1711 году назначен личным адъютантом к государю. Примечательно, что почти никто из биографов не верит в эту измену, считая ее болезненной фантазией Петра. Однако 16 ноября 1724 года Монс был казнен якобы за то, что «вступал в дела, противные указам его величества и укрывал винных плутов от обличения вин их и брал за то великие взятки».

Его сестра, Матрена Балк, которую Петр подозревал в сводничестве, – бита кнутом и сослана в Тобольск. А вот по отношению к супруге Петр ограничился лишь тем, что специально свозил ее посмотреть на насаженную на кол голову ее фаворита. По слухам, он даже велел заспиртовать его голову, и некоторое время она стояла в кабинете царицы Екатерины Алексеевны, а потом была помещена в Кунсткамеру.

С кем утешался Петр?

Молдаванка Мария Дмитриевна Кантемир, сестра поэта Антиоха Кантемира, привлекла внимание Петра Первого лет за пять до его смерти. Она была полной противоположностью обеим его женам: умная, хорошо образованная. Мария знала древнегреческий и латынь, разбиралась в математике и астрономии, риторике и философии, рисовала и музицировала. И она искренне любила Петра, отказывая многочисленным женихам. Мария даже была от него беременна, но роды произошли преждевременно и младенец не выжил. Поговаривали, что врач по наущению ревнивой Екатерины подсыпал девице Кантемир какое-то снадобье. После этого Петр на некоторое время вернулся к жене, даже короновал ее, но после ссоры снова вспомнил о любовнице. Увы, жить ему оставалось недолго. Мария горевала о своем царственном любовнике и замуж так и не вышла.

Смерть.

После истории с изменой жены Петр стал сильно болеть.

Установлено, что это была почечно-каменная болезнь и уремия. Современники считали, что причиной недуга был сифилис, которым якобы Петра заразила одна из его любовниц – генеральша Чернышева.

«Старая генеральша Чернышева (та, что отравила Петра Великого своими милостями, за что сей Государь приказал супругу отколотить ее без всякой жалости) часто ко двору звана бывает. Забавляет Императрицу своими выходками и любовными историями».

Рассказал Аксель Мардефельд

Евдокия Чернышева. Неизвестный художник XVIII в.

Евдокия Ивановна, урожденная Ржевская, вышедшая замуж за Григория Петровича Чернышева, действительно была любовницей Петра, но, кроме сплетен, никаких указаний на ее болезнь нет. Впрочем, известно, что, будучи в Европе, Петр не брезговал услугами публичных женщин, так что, вероятнее всего, заразился он именно там.

Император мог бы прожить еще несколько лет, если бы слушал врачей. Екатерина, которая могла бы уговорить его лечиться, находилась в немилости – Петр с ней не разговаривал. Ну а остальные не могли сломить его упрямство.

В октябре 1724 года Петр отправился осматривать Ладожский канал, затем проехал в Старую Руссу. По возвращении в Петербург у Лахты ему пришлось, стоя по пояс в ледяной воде, спасать севший на мель бот с солдатами. Это вызвало сильное обострение болезни, но Петр все равно продолжал заниматься делами, в то время как его состояние все ухудшалось: во время приступов Петр кричал от жестокой боли.

17 января 1725 года он распорядился поставить в соседней со своей спальней комнатой походную церковь, а 22 января исповедался. Силы начали оставлять больного, теперь он уже только стонал.

Петру нужен был человек, который бы продолжил начатое им дело, его преобразования. Но такового не было. Сына своего Алексея он убил. Большинство детей от Екатерины умерли во младенчестве. В живых оставались только девочки – Анна и Елизавета, а также внуки Петра от Алексея – Петр и Наталья. В 1722 году он издал Указ о престолонаследии, но не успел назначить преемника.

Перед смертью агонизирующий Петр начал писать завещание, но сумел начертать только: «Отдайте все…» – и перо выпало из его рук. Возможно, он и сам не знал точно, кому поручить державу. Царь велел позвать тогда дочь Анну, чтобы диктовать ей, но когда она пришла, он уже впал в забытье. На следующий день в начале шестого утра Петр скончался. Продолжавшаяся более полувека игра закончилась.

Похоронен Петр в соборе Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге.

Горе Екатерины было очень велико. Она долго не разрешала хоронить царя и плакала у его открытого гроба. Дни стояли довольно теплые, и тело быстро разлагалось. Вонь разносилась по комнатам дворца. По мнению приближенных, именно из-за «ядовитых миазмов» заболела горячкой и умерла малолетняя дочка Екатерины и Петра – Наталья.

На смерть Петра I

Что за печаль повсюду слышится ужасно?

Ах! знать Россия плачет в многолюдстве гласно!

Где ж повседневных торжеств, радостей громады?

Слышь, не токмо едина; плачут уж и чады!

Се она то мещется, потом недвижима,

Вопиет, слезит, стенет, в печали всем зрима.

Всюду плач, всюду туга презельна бывает.

Но у бога велика радость процветает:

Яко Петр пребывает весел ныне в небе,

Ибо по заслугам там ему быти требе.

В. К. Тредиаковский

Экономика страны была подорвана и войнами, и строительством новой столицы, и слишком быстро менявшимся жизненным укладом.

Столь любимый императором флот быстро пришел в упадок: военные корабли вынуждены были по 6 месяцев стоять посреди льда в Кронштадте, где вода довольно пресная. При таких условиях ни один корабль не мог служить долее 10 лет.

Марта Скавронская

Крестьянка во главе государства

Петр Великий умер, не успев продиктовать завещание. Но почему уже давно болевший реформатор дотянул до последнего дня, чтобы начать составлять духовную? Ответ понятен: он не мог определиться с выбором наследника, и теперь, после его смерти, эта сложная задача легла на Сенат.

Первая супруга Евдокия родила Петру I троих сыновей, двое из который умерли во младенчестве, Алексея, уже в зрелом возрасте Петр убил сам. В 1725 году Евдокия была еще жива и томилась в монастыре. У царевича Алексея остались дети – сын Петр и дочь Наталья. Оба они были законными претендентами на престол.

Марта в 1710-х годах. Неизвестный художник. XVIII в.

Вторая жена, Екатерина Алексеевна (она же – Марта Скавронская), родила императору одиннадцать детей, но почти все они умерли в самом раннем возрасте. Отца пережили только две дочери: Анна и Елизавета. Обе они были умны, образованны и необыкновенно хороши собой. Анна была уже просватана за герцога Карла-Фридриха Шлезвиг-Гольштейн-Готторпского, их свадьба состоялась 21 мая 1725 года. Елизавета так и осталась незамужней.

Кроме того, существовали еще и претенденты на престол со стороны царя Иоанна Алексеевича – единокровного брата Петра, у которого оставалось три дочери.

Из такого обилия кандидатов сенаторам предстояло выбрать одного. Но кого? Того, кто сможет править, или того, кто не будет мешать? Остановились на втором варианте, и усилиями Меншикова верх взяла Екатерина – в девичестве Марта Скавронская.

Уровень образования и интеллекта этой женщины лучше всего характеризует эпизод, описанный Юстом Юлем:

«Пополудни я был в церкви у вечерни и пел вместе с остальною паствой; вдруг я заметил, что церковные двери отворились, и в них появилась будущая супруга царя со свитой. Уже стоя на пороге, они долго еще раздумывали, войти ли им в церковь или не входить. Наконец, увидав меня, вошли и поместились в занимаемую мною скамью, одно из обыкновенных мужских отделений, – чем привели меня в крайнее смущение. Я имел по две женщины с каждой стороны: по одну руку стали царица и жена бригадира Балкша, по другую, короткое время спустя, – две другие женщины. Когда же вслед за ними ко мне устремилось еще несколько женщин, я вышел из моей скамьи как бы за тем, чтобы уступить им место, а сам занял другую. Вне отделений стояло много русских гвардейских офицеров; они говорили, кричали и шумели, как будто находились в трактире. Когда священник, взойдя на кафедру, начал говорить проповедь, женщины, успевшие к тому времени соскучиться, вышли из отделений и стали обходить церковь, осматривая ее убранство, причем громко болтали о всевозможных вещах. Напоследок они снова заняли прежнее отделение. Однако так как проповедь затягивалась, то царица послала на кафедру сказать священнику, чтобы он заканчивал. Но священник, хотя и немало сбитый этим с толку, все-таки продолжал говорить. По окончании проповеди царица, которая от кого-то слышала, будто бы в этой церкви похоронена Пресвятая Дева Мария, послала просить президента о том, чтоб останки (Божией Матери) были выкопаны и переданы ей (царице) для перенесения в Россию. Но президент отвечал, что хотя церковь и называется церковью Марии, однако никакая Мария в ней не похоронена. Этим царице пришлось удовольствоваться. Из вышеприведенного примера можно заключить, как плохо царица наставлена в началах своей превратной веры; ибо, согласно учению самих русских, после кончины Божией Матери тело Ее было взято на небо, – и таким образом (Екатерина Алексеевна) не могла рассчитывать обрести ее останки где бы то ни было на земле».

Свадьба Петра и Екатерины. Гравюра. XVIII в.

Эта женщина никогда ранее не участвовала в управлении. Она даже не выучилась читать и писать: все бумаги за нее подписывали дочери. Она навидалась дворцовых интриг и сама порой в них участвовала, но ничего не смыслила в политике. Ее и избрали именно из-за ее ограниченности: теперь «птенцы гнезда Петрова» могли, не боясь никого, набивать свои кошельки.

Основную власть прибрал к рукам Меншиков, он фактически единолично управлял страной, не стесняясь объявлять в Сенате свои решения от имени императрицы. Однажды фельдмаршал Бурхарт Христофор Миних просил дополнительных средств на окончание строительства Ладожского канала. Это было важным и нужным делом. Но сенаторы не без оснований полагали, что Миних присвоил часть выделенных до этого средств и теперь просит новых вложений, чтобы украсть и их тоже. Ну а сенаторы тоже были бы не прочь выпросить ассигнований на какой-нибудь проект, чтобы положить денежки себе в карман. Поэтому они довольно долго спорили. Меншиков, которому все это наскучило, поднялся и сказал:

– Императрица уже решила: не выделять.

– Когда она это решила? – воскликнул Миних.

– Утром, – отрезал Меншиков.

И только немногие из присутствующих отважились упрекнуть его, но не в своеволии, а в том, что он заставил их так долго совещаться, хотя уже знал «решение Екатерины».

Императрица же жила в свое удовольствие: завела любовника – красавца Рейнгольда Густава Левенвольде из прибалтийских дворян, устраивала пирушки для близких ей людей, дарила им дорогие подарки и вообще транжирила деньги.

Народ любил ее за то, что она сострадала несчастным и никогда не отказывала в помощи просителям. В передних дворца постоянно толпились солдаты и матросы, они часто просили царицу быть у них кумой. Она никому не отказывала и обыкновенно дарила каждому своему крестнику несколько червонцев.

Постепенно здоровье Екатерины становилось все хуже, и спустя два с половиной года она умерла. По преданию, перед смертью она видела сон: к ней с небес спустился Петр Великий в лавровом венке и горностаевой мантии. Он взял ее за руку и церемонно повел с собой на небо…

Спешно было составлено завещание: императрица в обход собственных дочерей передавала престол внуку Петра от казненного царевича Алексея, то есть законному наследнику. Екатерина не хотела его подписывать – но ей объяснили напрямик, что в случае иного решения, вряд ли ей удастся спокойно доцарствовать самой. Пришлось царице подчиниться. Примечательно, что это завещание, лишавшее ее престола, вместо больной матери, как обычно, подписала сама Елизавета Петровна.

Однако нельзя сказать, что правление Екатерины прошло совсем уж бесполезно! В эти два с половиной года была открыта Академия наук, в Россию съехались ученые со всего мира, была организована экспедиция Витуса Беринга и учрежден орден Святого Александра Невского.

Анна Петровна – великая княжна, дочь Петра I и Екатерины Алексеевны. Родилась она за три года до официального венчания Петра с Екатериной.

В 1725 году Анна вышла замуж за Карла-Фридриха, герцога Шлезвиг-Польштейн-Потторпского. Бракосочетание совершилось в Троицкой церкви на Петербургской стороне, по брачному договору она и ее супруг отказались от прав на российскую корону. Но герцог был честолюбив: вскоре он сделался членом Верховного тайного совета и вообще стал пользоваться большим влиянием, чем вызвал ревность Меншикова. Светлейший князь видел в герцоге соперника, поэтому он добился того, что в середине 1727 года Анна с мужем уехали в Голштинию (герцогство в Северной Германии), где в городе Киль в 1728 году Анна родила сына Карла Петера Ульриха (впоследствии – российский император Петр III).

Анна была умной и образованной женщиной, она походила лицом на отца, говорила прекрасно по-французски, по-немецки, по-итальянски и по-шведски. По свидетельству современников, она была прекрасна, как ангел, затмевая даже младшую свою сестру – Елизавету, – которая впоследствии считалась красивейшей женщиной в Империи.

Умерла она рано и глупо: во время праздника с фейерверком по случаю рождения сына Анна в декольтированном платье упрямо стояла у открытого окна, хвалясь «русским здоровьем» и смеясь над придворными дамами, советовавшими ей одеться теплее. Однако после этого ее настигла жестокая простуда, с которой не смогла справиться медицина того времени: в несколько дней Анна скончалась.

Перед смертью она изъявила желание быть похороненной в Петербурге, рядом с могилой отца, что и было исполнено. Супруг до конца своей не слишком долгой жизни горевал о ней. В 1735 году он учредил в память о ней орден Святой Анны, ставший при императоре Павле в 1797 году государственной наградой Российской империи.

Петр II

Мальчик в поисках невесты

Внук Петра, сын казненного царевича, Петр II Алексеевич стал третьим императором Всероссийским и последним представителем дома Романовых по прямой мужской линии. Полный титул одиннадцатилетнего подростка звучал так:

«Божиею милостию мы, Петр Вторый, император и самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимерский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский и царь Сибирский, государь Псковский, великий князь Смоленский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятцкий, Болгарский и иных, государь и великий князь Новагорода Низовские земли, Черниговский, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея северные страны повелитель, и государь Иверския земли, Карталинских и Грузинских царей, и Кабардинские земли, Черкасских и Горских князей и иных многих государств и земель Восточных и Западных Северных Отчичь и Дедичь и наследник и государь и обладатель».

Петр с сестрой Натальей в детстве. Луи Каравак. 1722 г.

До вступления на престол он воспитывался сначала двумя «мамками» из Немецкой слободы, а затем ему были наняты гувернеры, которые из всех наук лучше всего обучили мальчика татарским ругательствам, за что и были самолично биты его царственным дедом. Впрочем, вполне возможно, что виноваты были не только учителя: старшая сестра Петра, великая княжна Наталья, воспитывалась так же, однако в отличие от брата выросла очень умной и образованной девушкой. К сожалению, как и брат, она рано умерла.

На его коронацию Антиох Кантемир написал «Хронистическую эпиграмму», которая с точки зрения современного человека выглядит, мягко говоря, непонятно:

«ПЕТР ПРIя СВышЕ КРеПКу ВЛАСТь НА ЛюДИ

Венчаньем. Творче, помощь крепка буди».

Сейчас трудно понять высокую поэзию осьмнадцатого столетия. Смысл эпиграммы состоит в том, что выделенные крупным шрифтом буквы первого стиха по старославянскому обозначению имеют и числовое значение (в алфавитном порядке: а – 1; в – 2; д – 4; е – 5; и – 8; i – 10; к – 20; л – 30; н – 50; п – 80; р – 100; с – 200; т – 300) и в сумме составляют 1728 – год коронации Петра II.

Ну какую власть мог «приять» одиннадцатилетний мальчик? Само собой: никакой. Всем по-прежнему заправлял Меншиков.

Мария Меншикова – невеста номер два

Ввиду молодости наследника престола Екатериной был учрежден регентский совет, который собрался только один раз: светлейший князь Меншиков предполагал править единолично и не хотел, чтобы советники путались у него под ногами. Для укрепления своей власти он предполагал женить ребенка-императора на своей дочери Марии, которая была старше его на четыре года.

Мария Меншикова. Иоганн Таннауэр. 1727 г.

Эта девушка была уже второй невестой юного императора: еще при жизни Екатерины Алексеевны Остерман разработал проект примирения двух ветвей царствующего дома путем брака 10-летнего Петра Алексеевича и 16-летней Елизаветы Петровны, приходившейся ему родной тетей. Чтобы оправдать брак при столь близком родстве, Остерман оперировал примерами из Библии, вспоминая потомство Адама и Евы. Эти аналогии смутили даже саму Екатерину I, и она отвергла его проект, несмотря на то, что сильно желала видеть свою дочь царицей.

Княжна Мария Меншикова вовсе не была счастлива, что удостоилась высокой чести стать невестой императора. У жениха и невесты не было ничего общего. Сложно предположить какое-то взаимное влечение между 12-летним мальчиком и 16-летней девушкой. Мария была «синим чулком» – замкнутая, не слишком веселая, развитая не по летам. Она много читала, редко улыбалась, не любила шумные развлечения. К тому же она уже была помолвлена с польским графом Петром Сапегой и любила жениха. По слухам, когда Меншиков сообщил дочери об ожидающей ее высокой чести, она даже упала в обморок.

Но Меншикову было мало дела до чувств дочери: он мечтал только о власти. Обручение состоялось через неделю после смерти Екатерины. Мария стала титуловаться императорским высочеством, и на ее содержание из казны ежемесячно отпускалось тридцать четыре тысячи рублей – очень большая сумма.

Иван Долгорукий. Гравюра XVIII в.

Помолвка длилась недолго: летом того же года Меншиков сильно заболел и не мог появляться при дворе. В его отсутствие остальные придворные немедленно принялись интриговать, внушая юному императору неприязнь к светлейшему князю. Особенно активен был барон Остерман, воспитатель Петра, у которого частенько выходили размолвки со светлейшим. Историк Ключевский описывает, как однажды они сцепились в «дружеской беседе». Князь обозвал Остермана атеистом, опустошающим верующую совесть молодого монарха, и пригрозил барону Сибирью, а барон, в ответ заявил, что сослать его, Остермана, князю не под силу, а вот он, барон в состоянии довести его, князя, до казни четвертованием, чего он вполне и заслуживает.

Другими врагами Меншикова были князья Долгорукие, в особенности князь Иван – близкий друг юного императора. Он особенно старался выставить светлейшего в глазах государя в самом худшем свете. Их козни были известны Меншикову, но он не принимал их всерьез. А зря! Коронованный подросток все сильнее ощущал несправедливость ситуации: император – он, а почему-то командует им – Меншиков, сын булочника.

Последней каплей в отношениях Петра II и Александра Даниловича стал следующий эпизод, описанный, в частности, Манштейном:

«Не помню, по какому случаю цех петербургских каменщиков поднес императору в подарок 9000 червонцев. Государю вздумалось порадовать ими сестру, и он отправил к ней деньги с одним из придворных лиц. Случилось последнему повстречаться с Меншиковым, который спросил его, куда он несет деньги. На ответ придворного Меншиков возразил: “Государь, по молодости лет, не знает, на что следует употреблять деньги, отнесите их ко мне, я увижусь с государем и поговорю с ним”. Хорошо зная, как опасно противиться воле князя, придворный исполнил его приказание.

На другое утро царевна Наталья, по обыкновению, пришла навестить брата. Только что она вошла к нему, как государь спросил ее: разве не стоит благодарности его вчерашний подарок? Царевна отвечала, что не получала ничего. Это рассердило императора. Приказав призвать придворного, он спросил его, куда девались деньги, которые ему велено было отнести к княжне. Придворный извинялся тем, что деньги отнял у него Меншиков. Это тем более раздражило государя. Он велел позвать князя и с гневом закричал на него, как смел он помешать придворному в исполнении его приказания. Не привыкший к такого рода обращению, князь был поражен, как громом. Однако он отвечал, что, по известному недостатку в деньгах в государстве и истощению казны, он, князь, намеревался сегодня же представить проект более полезного употребления этих денег, и прибавил: “А если вашему величеству угодно, то не только прикажу возвратить эти девять тысяч червонцев, но даже дам из собственной своей казны миллион рублей”. Государь не удовольствовался этим ответом. Топнув ногой, он сказал: “Я покажу тебе, что я император и что я требую повиновения”. Затем, отвернувшись, ушел; Меншиков пошел за ним и так упрашивал его, что он на этот раз смягчился; но мир продолжался недолго».

Конец Алексашки

Меншиков выстроил в Ораниенбауме церковь и собирался ее освятить, пригласив на церемонию весь двор и самого императора. Однако Петр, решив вырваться из-под опеки светлейшего князя, не приехал, сославшись на нездоровье. Церемонию освящения провели без него, и Меншиков сам занял место на троне, предназначенном для императора. Об этом немедленно доложили императору, выставив как намерение свергнуть его с престола.

Вечером того же дня Меншиков поехал в Петергоф, но не застал там Петра, который уехал на охоту. Зато светлейший князь встретил Остермана, с которым снова поссорился. Два дня Меншиков ждал возвращения императора, а потом вернулся в Петербург, занявшись посещением коллегий, раздавая приказания. Особенно занялся он распоряжениями для приема императора в своем дворце, полагая, что государь по-прежнему будет жить у него по возвращении в город. Он был так беспечен, что даже распустил по квартирам подначальный и преданный ему Ингерманландский полк. И только когда к нему приехал генерал Салтыков с приказанием взять из дома Меншикова царскую мебель и перенести ее в Летний дворец, светлейший князь наконец сообразил, что он в опале. Это сразило князя, как громом, он совершенно потерялся, особенно когда, в довершение удара, ему возвратили мебель его сына, который по должности обер-камергера жил при государе.

На следующий день после возвращения императора в Петербург Меншикову объявили, что он арестован. Жена светлейшего и дети поспешили в Летний дворец, чтобы броситься к ногам императора, но их не допустили до него.

Поначалу князя уверили, что его лишают только должностей, но имущества его не тронут, а ему дозволят провести остаток жизни в Раненбурге – маленьком городке на границе Украины, им же построенном и укрепленном. И действительно, пока князь оставался в Петербурге, ему не мешали распоряжаться своим имением. Когда он выехал из столицы, то по обозу его нельзя было заключить, что едет опальный вельможа. С ним ехало все его семейство и большое число слуг. По всему обращению с ним в первые дни путешествия казалось, что ему не желали большого зла. Когда же он прибыл в Тверь, город, лежащий на пути из Петербурга в Москву, то нашел там повеление наложить печати на все его имущество с оставлением ему только необходимого. Стражу его удвоили и стали внимательнее наблюдать за ним в дороге.

Едва прибыл он в Раненбург, как ему подали кипу бумаг с обвинениями против него, и по следам его ехали лица, назначенные судить его. Его приговорили к ссылке в Березове, сибирском городке на берегу речки Сосьвы в Тобольском наместничестве.

Меншиков перенес свое несчастье с твердостью, которой в нем не предполагали. Жена его, лишившись зрения от слез, умерла в дороге, остальное семейство провожало его до места ссылки. Сам Александр Данилович в ссылке окреп здоровьем настолько, что смог с топором в руке работать над постройкой церкви, на которую он откладывал из тех скудных денег, что выделялись ему на проживание. Умер Меншиков в ноябре 1729 года «от прилива крови», или, как бы сейчас сказали, от гипертонического криза, так как во всем Березове не нашелся человек, который сумел бы пустить ему кровь.

Спустя месяц после смерти отца скончалась и невеста императора – Мария. По легенде, в Березов к ней приехал влюбленный в нее молодой человек из рода Долгоруких и обвенчался с княжной. Она была беременна и умерла при родах. Возможно, это и правда, так как в ее могиле были найдены еще два гробика с костями младенцев.

После смерти Меншикова оставшиеся в живых его дети были возвращены из ссылки Анной Иоанновной, и девушки выданы замуж за не очень родовитых дворян. Как сложилась их жизнь – неизвестно, но род Меншиковых прервался только в XIX веке.

Свобода! Свобода?

Император Петр II Алексеевич наконец-то почувствовал себя свободным. Теперь ему наконец-то принадлежала реальная власть! Или по крайней мере так ему казалось.

Конечно, не было никакой реальной власти у глупого двенадцатилетнего мальчика. А вот ощущение власти пришло, и желание ей пользоваться – тоже.

«Монарх говорит со всеми в тоне властелина и делает, что захочет. Он не терпит пререканий, постоянно занят беготнею; все кавалеры, окружающие его, утомлены до крайности». «Царь похож на своего деда в том отношении, что он стоит на своем, не терпит возражений и делает, что хочет», – писал Лефорт, саксонский посол в России.

«…Государь знает свою неограниченную власть и не желает исправляться. Он действует исключительно по своему усмотрению, следуя лишь советам своих фаворитов», – замечал Гогенгольц, австрийский посол в России.

«Хотя и трудно сказать что-либо решительное о характере 14-летного государя, но можно догадываться, что он будет вспыльчив, решителен и жесток», – писал Герцог де Лирия, испанский посол в России.

Теперь Петру больше не нужно было жениться на скучной и нелюбимой невесте, учиться он не хотел, зато с удовольствием ударился в разгул, чему охотно способствовали его приятели Долгорукие.

Долгоруковы, или Долгорукие[7] – это старинный княжеский род. Их предки некогда правили в Чернигове, а потом занимали почетное положение при дворе. Вот и теперь Алексей Григорьевич Долгорукий был назначен одним из воспитателей юного императора. У него был сын Иван, «красивый молодой человек и живого характера». Ему часто случалось беседовать с молодым государем, который полюбил его и наконец так к нему привязался, что не мог ни минуты оставаться без его общества. «Долгорукие не упустили возможности воспользоваться этою привязанностью и стали во главе всех дел.» – замечал Манштейн.

Петр обожал охоту. Увлечение вполне царское: прадед его даже трактат об охоте написал. Но беда заключалась в том, что Петр был некрепкого телосложения. Ему явно не по силам было рыскать по полям и лесам по нескольку дней кряду. В феврале 1728 года он переболел корью, в августе – горячкой, и эти болезни, следовавшие одна за другой, встревожили многих.

К тому же юный император явно позабыл правило, сформулированное в «Трактате об охоте» Алексеем Михайловичем: «Делу время, потехе – час». Учение было забыто.

Его воспитатель, Андрей Иванович Остерман, говаривал со слезами на глазах: «Государю точно умышленно хотят расстроить здоровье и привести его к смерти!» Остерман был известен своей способностью плакать по желанию, но в этом случае он был более чем прав и говорил как умный и преданный человек. Обычно этот придворный предпочитал не входить в открытый конфликт с временщиками, но тут изменил этому своему правилу и пытался воздействовать на императора. Тот сердился, топал ногами, потом винился и плакал, садился за книги… но затем снова и снова возвращался к своему беспутному другу.

Единственным человеком, который мог противостоять Ивану Долгорукому, была сестра Петра – Наталья, по общему мнению, девочка редкого ума и способностей, к тому же отличавшаяся необыкновенными душевными качествами. Они с Остерманом образовали своеобразную коалицию, поставив себе целью отвадить юного монарха от гульбы с приятелями и усадить его если не за государственные дела, то хотя бы за парту. Остерманом для Петра было составлено «Начертание учений», которым бы восхитились даже современные педагоги: он составлял уроки в виде игр, ребусов, шарад, стараясь потрафить лени молодого царя.

Некоторое время этот метод действовал. Но, увы, у великой княжны Натальи было слабое здоровье: в декабре 1728 года она захворала и умерла в возрасте 14 лет и 4 месяцев. Окружающие были убеждены, что ее свели в могилу огорчения из-за беспутства брата.

Лишившись своего верного союзника, Остерман отошел в сторону, понимая, что не добьется ничего, кроме собственной опалы.

Екатерина Долгорукая – «государыня-невеста»

После смерти Натальи Долгорукие перешли в решительное наступление: как до этого Меншиков пытался женить Петра на своей дочери, Иван Долгорукий решил женить тринадцатилетнего императора на своей шестнадцатилетней сестре Екатерине. Как и в первом случае, эта девушка тоже уже была помолвлена с другим – но кого волновали ее чувства?

«Катерина Долгорукая, не будучи совершенной красавицей, была очень хорошенькая девушка; росту выше среднего, стройная; большие голубые глаза ее смотрели томно. Сверх того, она не была лишена ни ума, ни образования. В эту-то княжну страстно влюбился Петр II. Государь часто ездил в имения своего любимца и там охотился, и в одно из этих путешествий Долгорукий дал завтрак государю в своей подмосковной деревне, пригласив туда и сестру свою. Он представил ее императору, который тут же решился жениться на ней», – таково было семейное предание Долгоруких. Каковы были истинные чувства мальчика-царя теперь уже сложно представить, но он действительно объявил о своем намерении вступить в брак в присутствии всего двора, а вскоре приказал уведомить и иностранных послов, чтобы они явились с поздравлением. В конце ноября во дворце Лефорта, где жил в то время император, состоялось обручение. Во время этой церемонии произошло следующее: все по очереди подходили и целовали руку царской невесты. Когда к ее руке подошел Милезимо – секретарь австрийского посольства, ее бывший жених, – Екатерина вспыхнула, вырвала руку у императора и подала ее своему брошенному возлюбленному. По рядам гостей прошел шепот, Петр нахмурился… И все продолжилось своим чередом. Австрийский посол приказал Милезимо удалиться, а через две недели он был отправлен подальше от России – в Австрию.

Екатерина Долгорукая. Неизвестный художник. 1729 г.

Спустя несколько дней после обручения произошел еще один инцидент: карета, в которой ехала невеста императора, была очень пышно украшена, сверху установили императорскую корону. Однако высоту ее не рассчитали, и когда невеста проезжала в ворота Лефортовского дворца, то корона зацепилась за перекладину, упала и разбилась на множество кусков. «Свадьбе не бывать!» – закричали в народе.

Не бывать свадьбе!

Впрочем, случай скоро забылся: конец 1729-го и начало 1730 года были рядом праздников и увеселений. Долгорукие воображали, что преодолели все препятствия, и располагали через несколько дней сыграть свадьбу императора, после чего нечего было им опасаться врагов и их козней. Но они обманулись в своих надеждах.

17 января император заболел: сначала подозревали простуду, потом открылась оспа.

В принципе, и в этом не было ничего трагичного: врачи восемнадцатого столетия признавали оспу очень скверной болезнью, но умели ее лечить. Больных держали в жарком тепле, потчуя укрепляющими снадобьями, чтобы добиться скорейшего высыпания оспенной сыпи. Считалось, что через гнойники инфекция выходит наружу. Потом на лицо и открытые части тела ставили компрессы из жирного молока или сливок: это помогало предохранить кожу от уродливых рубцов. Согласно энциклопедии Брокгауза и Ефрона, смертность от этой болезни была ниже смертности от кори или скарлатины. Оспа представляла серьезную опасность для младенцев, но в подростковом возрасте обычно давала минимум осложнений: цесаревна Елизавета перенесла ее даже без вреда для своей красоты. Однако организм юного царя был ослаблен беспорядочной жизнью, и это создавало дополнительную трудность.

Поначалу врачи справились: 15 января стали высыпать оспины (т. е. болезнь перешла во вторую, менее опасную стадию), жар спал, и всем казалось, что юноша пошел на поправку.

Но затем, как сообщают биографы, молодой государь встал с постели и открыл у себя окно, чтобы подышать морозным воздухом. В результате он вторично простыл, оспины скрылись, последовали осложнения, и 29 января по старому стилю ребенок-император умер.

Современному человеку непонятно, как врачи могли допустить, чтобы столь важный больной так нелепо загубил свою жизнь. Ответом служит то, что Петр был императором, самодержцем Всероссийским: лекарь не имел права приказать ему оставаться в постели. Врачи и сиделки могли лишь уговаривать его – но не более. А Петр был своеволен и не привык слушаться старших. То есть повторилась ситуация, бывшая годом раньше с его теткой, Анной Петровной.

Когда стало ясно, что состояние Петра критическое, Долгорукие испугались не на шутку. Пытаясь спасти свое положение, они составили от имени царя завещание, в котором он передавал престол своей невесте Екатерине. Один из экземпляров подписал Иван, подделав почерк Петра, но, посовещавшись, Долгорукие признали это недостаточным.

Тогда был составлен второй экземпляр, с которым Иван Долгорукий отправился к умирающему царю, чтобы подписать документ его рукой. А хоть бы и не удалось – то фавориту достаточно было остаться с умирающим мальчиком наедине, чтобы потом поведать людям сказочку о том, как больной на миг пришел в себя и в трогательных выражениях передал власть своей обожаемой невесте…

Но не вышло! Воспрепятствовал этому Андрей Иванович Остерман. Этот человек не мог не чувствовать своей ответственности за то, что провалил возложенную на него миссию воспитателя императора. Он не смог помочь бедному ребенку в его жизни, но не бросил его в смерти. Хотя Остерман и болел подагрой настолько сильно, что даже не мог ходить, он приказал внести себя в спальню больного мальчика и, сидя в кресле, оставался рядом с ним все последние дни, до самой его кончины. Как ни старался Иван – не смог он получить вожделенную подпись.

«Царствование Петра II продолжалось только 2 года и девять месяцев; несмотря на то что государь этот умер в очень молодых летах, весь народ много жалел о нем. Русские старого времени находили в нем государя по душе, оттого что он, выехав из Петербурга, перевел их в Москву. Вся Россия до сих пор считает его царствование самым счастливым временем из последних ста лет. Государство находилось в мире со всеми соседями; служить в войсках никого не принуждали, так что каждый мог спокойно наслаждаться своим добром и даже умножать его. За исключением некоторых вельмож, завистливо смотревших на могущество Долгоруких, вся нация была довольна; радость отражалась на всех лицах; государственная казна обогащалась, и Москва начала поправляться от разорения, причиненного ей пристрастием Петра I к Петербургу. Только армия да флот приходили в упадок и погибли бы, вероятно, вконец, если бы царствование это продолжалось в этом виде еще несколько лет».

Рассказал Христофор Манштейн

Основной пик деятельности Андрея Ивановича Остермана приходится на послепетровское время, которое историки прозвали периодом дворцовых переворотов. Императоры, регенты сменяли друг друга, а Остерман оставался, обеспечивая стабильность российской политике. Без него не могли обходиться ни Меншиков, ни Долгорукие, ни Бирон. Погруженный в работу трудоголик, он казался им неопасным, нечестолюбивым, зато был очень полезен: ему можно было поручить всю черную работу, он был способен изучить любое дело и принять правильное решение. Иностранные послы знали: показной блеск мало значит, решающий голос принадлежит неряшливому толстому подагрику Остерману.

Действительно Остерман был скуп и очень неопрятен, но любил хорошо поесть (отчего страдал несварением и был очень толст) и проедал 3/4 годового дохода, доходившего до 20 000, а обедая в гостях, брал с собой свое вино и ставил за стулом своего слугу.

Русские историки восхищались этим человеком, а вот советские приклеили ярлык – «ловкий интриган». Именно так его и называли во всех учебниках.

Да, безусловно, как опытный царедворец Остерман был интриганом: «Признающий цель признает и средства» – было его любимой поговоркой. Все современники отмечали его хитрость, лживость, коварство и вечную готовность к притворству. В 1730 году английский посол Клавдий Рондо писал: «Ума и ловкости в нем, конечно, отрицать нельзя, но он чрезвычайно хитер, изворотлив, лжив и плутоват; ведет себя покорно, вкрадчиво, низко сгибается и кланяется, что русскими признается высшей вежливостью. В этом искусстве Остерман, впрочем, превосходит всех природных русских. Он любит пожить, эпикуреец, иногда у него прорывается некоторое великодушие, но благодарность ему знакома мало: он не только покинул своего благодетеля и покровителя Шафирова, но еще соединился с его врагами… Остерман по представлению князя Меншикова… возведен в вице-канцлеры. Меншикова же Остерман отблагодарил, подготовив его падение в прошлое царствование, что хорошо известно всему свету…»

Эту достаточно неприятную характеристику подкрепляли и другие свидетельства: француз Шетарди: «Граф Остерман слывет за самого хитрого и двуличного человека в целой России, вся его жизнь есть не что иное, как постоянная комедия»; испанец де Лирия: «он лжив и готов сделать все, чтобы достичь своей цели; не имеет религии, потому что три раза уже менял ее, и чрезвычайно коварен.»

Да, Андрей Иванович умел «придавать лоск истины самой явной лжи», но разве это недостаток для дипломата?

«Граф Остерман был, бесспорно, одним из величайших министров своего времени. Он знал основательно интересы всех европейских дворов, был очень понятлив, умен, чрезвычайно трудолюбив, весьма ловок и неподкупной честности: он не принял никогда ни малейшего подарка от иностранных дворов иначе, как по приказанию своего правительства. С другой стороны, он был чрезвычайно недоверчив, заходя в подозрениях часто слишком далеко. Он не мог терпеть никого ни выше себя, ни равного себе, разве когда это лицо было гораздо ниже его по уму. Никогда товарищи его по кабинету не были довольны им, он хотел руководить всеми делами, а прочие должны были разделять его мнение и подписывать».

Рассказал Христофор Манштейн

Именно Остерману принадлежала идея создания Кабинета министров, в котором вся инициатива принадлежала ему. По его идее была сокращена служба дворян, уменьшены подати, что способствовало укреплению экономики. Были приняты меры к развитию торговли и промышленности, произведены улучшения в области образования, финансов и судопроизводства. Им же были улажены многие вопросы внешней политики, окончена разорительная война с Турцией.

К сожалению, конец жизни этого выдающегося человека был печален. После переворота 1741 года Остерман был арестован и отправлен в ссылку. Впрочем, единственным обвинением, которое ему смогли предъявить, была «черная неблагодарность» по отношению к «потомству Петра». Обычного для того века «казнокрадства» ему вменить не смогли: Остерман не брал взяток. Да, он был хитер, изворотлив, двуличен – но все эти его качества служили не личному обогащению, а благу России. Обыск, проведенный в его доме, показал, что всесильный канцлер был не так уж и богат, даже беден, по сравнению с другими вельможами.

Умер Андрей Иванович в Березове в мае 1747 года. Над его могилой супругой его Марфой Ивановной была воздвигнута деревянная часовня, которая была найдена в 1846 году начальником уральской экспедиции полковником Гофманом. Он поставил над могилой усопшего канцлера крест с медной доской, на которой была изображена графская корона и буквы «H O».

Марфа Ивановна пережила мужа на много лет и умерла уже в царствование Екатерины II. Она родила Андрею Ивановичу двух сыновей, Федора и Ивана, и дочь Анну, выданную по изгнании отца Елизаветой замуж за подполковника Толстого с пожалованным ей приданым – 20 000 рублей.

Оба сына Андрея Ивановича были впоследствии действительными тайными советниками. Детей они не имели и фамилия и титул Остерманов перешел к детям их сестры Анны, впрочем, через несколько поколений и этот род пресекся.

Христофор-Герман Манштейн – чьи мемуары часто цитируются на страницах этой книги, был сыном коменданта Ревеля, приехавшего в Россию из Пруссии при Петре Великом. Сам Кристоф-Герман получил образование в Берлине, в одном из кадетских корпусов, затем участвовал в походах Миниха против турок, в войне против шведов. Не оставался он в стороне и от дворцовых интриг. После ареста Бирона был награжден поместьями и получил в командование Астраханский полк, но по вступлении на престол Елизаветы Петровны полк и поместья были отняты у него, а положение его стало столь непрочным, что, опасаясь худшего, Манштейн уехал в Берлин, где поступил на военную службу. За это в России он был заочно приговорен к смертной казни.

Манштейн до конца жизни оставался в Пруссии, на службе Фридриха II. На прусской службе он достиг чина генерала, участвовал в Семилетней войне и в 1757 году погиб в сражении.

Его остроумные и занимательные «Записки о России» вот уже двести пятьдесят лет служат материалом для историков. Они выдержали десятки переизданий.

Анна Иоанновна

Оболганная императрица

Выборами нового монарха занялся Верховный тайный совет, созданный еще Екатериной I для решения важнейших государственных вопросов. В просторечии его членов называли «верховниками».

Теперь эти «верховники» собрались, чтобы избрать нового монарха. В состав совета входило шестеро: канцлер Головкин, вице-канцлер Остерман, князь Дмитрий Голицын и трое Долгоруких.

Все были очень взволнованы, председатель не мог вести собрание от переполнявшего его горя: ведь только что прервалась прямая мужская линия дома Романовых, не забылось еще Смутное время… Словом, будущее страны преставлялось весьма неопределенным. К тому же осторожный Остерман в заседании отказался участвовать, заявив, что он как иностранец не считает себя вправе принимать решение о судьбе Российской короны.

Ведение собрания взял на себя сохранивший хладнокровие Дмитрий Михайлович Голицын. Смысл его речи был следующий: мужская линия императорской династии угасла, и законных наследников у императора Петра I больше нет.

Как же нет? А Елизавета Петровна?

Дело в том, что брак Петра с Екатериной смущал многих, и дело было не только в ее происхождении и в том, что она являлась второй женой при живой первой супруге. Проблема усугублялась еще и тем, что при ее крещении в православной церкви восприемником был сын Петра – Алексей. То есть по церковным законам Екатерина приходилась Петру внучкой, и они вообще не имели права венчаться. А ко всему прочему, Марта-Екатерина до брака с Петром уже была замужем за драгуном Иоганном, который считался пропавшим без вести – но не умершим. Да и дочь Марта родила еще до свадьбы… Иными словами, существовала масса причин для признания цесаревны Елизаветы незаконнорожденной.

Что касается завещания Екатерины, то и оно было признано недействительным: князь Голицын заявил, что Екатерина, как женщина низкого происхождения, не имела права занимать престол и тем менее располагать российской короной.

Тут Василий Лукич Долгорукий попытался было предъявить завещание покойного императора Петра II, но оно немедленно было признано фальшивкой. Сам фельдмаршал Долгорукий остановил брата, заявив, что завещание это действительно фальшиво. Он предложил кандидатуру престарелой царицы Евдокии, личным другом которой являлся, но и она была отвергнута.

Голицын вспомнил о дочерях царя Иоанна. Старшая, Екатерина Ивановна, формально была замужем за герцогом Мекленбургским, мерзкий нрав которого вынудил ее вернуться в Москву. Однако формально она считалась замужней, супруг ее был жив, а со злым и глупым герцогом никому не хотелось связываться, поэтому кандидатура Екатерины была отвергнута. Младшая сестра, Прасковья, вышла замуж за частное лицо, отказавшись от прав на престол. Зато средняя сестра, вдовая Анна, устраивала всех, и Совет согласился на ее избрание.

Тогда Голицын заявил, что на ком бы выбор ни остановился, «надобно себе полегчить – чтобы воли прибавить». Как же это? И тогда Голицын изложил проект «Кондиций» – условий, ограничивавших самодержавную власть.

Осторожный Василий Лукич усомнился: «Хоть и зачнем это, но не удержим». – «Неправда, удержим!» – воскликнул Голицын. На том и порешили: постановив избрать герцогиню Курляндскую, ограничив императорскую власть.

Когда решение было объявлено придворным, все приняли его как должное, лишь епископ Феофан Прокопович решился напомнить о завещании Екатерины в пользу малолетнего герцога Голштинского и его тетки, великой княгини Елизаветы Петровны, и тут же был резко оборван Дмитрием Голицыным, открыто назвавшим обеих цесаревен – и Елизавету, и покойную Анну – «незаконнорожденными».

Прасковья Романова – престол за любовь!

История любви царевны Прасковьи Ивановны и Ивана Ильича Дмитриева-Мамонова мало кому известна.

Она родилась в 1694 году и была младшей дочерью царя Иоанна Алексеевича и царицы Прасковьи Федоровны. По отзывам всех современников, девочка была очень болезненна. Что касается ее наружности, то встречается странное противоречие. Если верить испанскому послу, герцогу де Лирия, царевна была «очень дурна лицом»; в дневнике камер-юнкера Берхгольца читаем: «Она брюнетка и недурна собой», а леди Рондо, видевшая ее незадолго до смерти, нашла, что, несмотря на сильное нездоровье, она «все-таки еще красива». С портрета кисти Ивана Никитина на нас глядит очаровательная смуглянка.

Прасковья Романова. Иван Никитин. 1714 г.

Ее сестры вышли замуж, а слабая здоровьем Прасковья долгие годы неотлучно оставалась при своей суровой матери, часто болела, мало-помалу привыкая к рабскому подчинению воле вздорной старухи. В те годы она познакомилась с овдовевшим Иваном Ильичом Дмитриевым-Мамоновым, который был старше ее на четырнадцать лет. Он происходил из старинного русского дворянского и графского рода. Двадцатилетним юношей в 1700 году начал службу солдатом Семеновского полка, а через восемь лет он уже командовал этим полком и в этом качестве участвовал в Полтавском сражении.

Даже не симпатизировавший Ивану Ильичу испанский посол де Лирия признавал, что тот был «человек храбрый, умный, решительный, служил хорошо и был хороший офицер». Известно, что Петр полностью доверял Ивану Ильичу и часто поручал ему расследование дел о злоупотреблениях служебным положением и взяточничестве.

Когда умерла ее мать, царевне Прасковье Иоанновне шел уже 30-й год, и на нее пали все хлопоты по разделу имущества и имений царицы, а затем по управлению ими. Она была совершенно не готова к этим трудностям. Ей, царской дочери, приходилось писать умоляющие письма Александру Меншикову и даже давать ему взятки.

Впрочем, это ее положение длилось недолго: практически сразу после смерти старой царицы Иван Ильич и Прасковья Ивановна поженились – с личного согласия Петра I. Это был первый в истории России случай вступления в брак женщины царской крови с обычным дворянином.

Они прожили в любви и согласии десять лет. Детей у них не было. Дмитриев-Мамонов скоропостижно скончался 24 мая 1730 года, в то время, как сопровождал в село Измайлово будущую императрицу Анну Иоанновну. О его смерти ходило много слухов: возможно его отравили. Прасковья Иоанновна пережила мужа всего на несколько месяцев, не вынеся утраты.

Племянница Петра Великого

Анна Иоанновна была второй дочерью царя Ивана V, единокровного брата и соправителя Петра I. Ее воспитывали еще по понятиям допетровской Руси: обучили грамоте и заставили вызубрить церковные книги. Вот и все.

Затем она затвердила светский этикет и танцевальные па. Юст Юль отзывался о ней как об «очень красивой, умной девушке, отличавшейся кротостью и благожелательностью».

Семнадцати лет Анну выдали замуж за герцога Курляндского Фридриха Вильгельма, Петр подарил ей на свадьбу «на самару и юппку» (то есть на платье и верхнюю долгополую одежду) материи золотой по белой или алой земле и соболей «на одеяло» всего на 700 руб.

Молодая женщина овдовела через четыре месяца после свадьбы: муж скончался от чрезмерного количества выпитого вина. Но четыре месяца семейной жизни запомнились на всю жизнь бедной Анне: с тех пор она на дух не выносила пьяных.

Она тихо и незаметно жила в Курляндии, в Митаве, научилась понимать немецкую речь, но не могла говорить на этом языке. Митава (нынешняя Елгава), была столицей Курляндии – крошечного герцогства, располагавшегося на территории современной Латвии к западу и юго-западу от Рижского залива.

Чувствовала Анна себя крайне одиноко, друзей не имела, но что совершенно естественно для столь молодой женщины – она влюбилась. Избранником ее стал Эрнст-Иоганн Бирен или Бирон – курляндский дворянин. Злопыхатели утверждали, что он был внуком придворного конюха. В своей фамилии Бирен он специально изменил одну букву, чтобы она звучала так же, как фамилия старинного герцогского рода.

Эрнст Иоганн фон Бирон. Неизвестный художник. XVIII в.

Некоторое время он учился в Кенигсбергском университете, но не окончил курс: из-за какого-то нехорошего происшествия – то ли мошенничества в карты, то ли даже убийства – Бирону пришлось бежать и вернуться в Митаву. Там он сумел втереться в доверие к Петру Михайловичу Бестужеву-Рюмину, гофмаршалу, и стал появляться при дворе вдовствующей герцогини Анны Иоанновны. Даже много лет спустя самые ярые недоброжелатели Бирона признавали, что внешне он был очень хорош: стройный, великолепно сложенный, с эффектным гордым профилем. Этим он и привлек внимание Анны, получил звание камер-юнкера ее двора и стал ее любовником. Они прожили вместе, как муж и жена, семнадцать лет, до самой смерти Анны. По ее настоянию Бирон женился на девице Бенигне Готлибе – горбатой и рябой, к тому же, по выражению современников, «неспособной к супружеской жизни». У Анны с Эрнстом-Иоганном было несколько детей – все они официально считались детьми Бенигны, но кто их настоящая мать, ни для кого не было секретом.

Избрание российской императрицей круто меняло до того скучную жизнь Анны. Она сразу согласилась на все условия.

Однако, многих не устроило предложение Верховного тайного совета ограничить самодержавие. Все привыкли интриговать, желая выслужиться перед одним государем, а теперь задача осложнялась: пришлось бы угождать сразу нескольким верховникам.

Ягужинский, не мешкая, отправил Анне доверенного человека, который разъяснил герцогине, что после можно от Кондиций и отказаться. Эта поездка не осталась незамеченной: на обратом пути курьера схватили, кинули в тюрьму, били кнутом, подвешивали на дыбе… Вслед за ним был арестован и сам Ягужинский, с которым обошлись мягче, просто кинув в тюрьму.

Испуганная Анна тут же заверила верховников, что не желает знаться с заговорщиками и всем довольна, подписала «Кондиции» и поспешно выехала в подмосковное село Измайлово. Здесь ее встретили сестры – Екатерина и Прасковья. Правда, радость встречи вскоре была омрачена смертью Прасковьи и ее мужа.

В первые же дни в России с Анной сблизилась Марфа Ивановна Остерман. Андрей Иванович при дворе не показывался, ссылаясь на болезнь, но через свою умную и деловитую супругу давал будущей государыне весьма ценные советы. Состоялась коронация, подданных привели к присяге.

Скоро императрица почувствовала себя увереннее и решила избавиться от верховников. Для этого она устроила целое представление.

В тронном зале она собрала всех придворных. Из толпы выступил граф Матвеев, заявив, что имеет поручение открыть императрице глаза на то, что верховники ввели ее в заблуждение. Федор Андреевич Матвеев имел личные причины для такого выступления: несколько лет назад он повздорил с герцогом де Лирия, испанским послом и вызвал того на дуэль. Матвеев воспитывался за границей и имел некоторое представление о тамошних обычаях. Это был первый вызов на дуэль в России, до этого споры решались кулачным боем. Одного не учел граф: де Лирия был послом и, следовательно, мог рассчитывать на неприкосновенность. Испанец не стал рисковать: он пожаловался канцлеру, тот довел дело до Верховного тайного совета. По распоряжению последнего Матвеева посадили под арест и заставили извиниться перед герцогом де Лирия. Верховный тайный совет не мог действовать иначе, но обер-камергер Иван Долгорукий, друг герцога, позволил себе послать сказать графу Матвееву, что тот заслужил несколько добрых ударов кнута. Так Матвеев стал заклятым врагом Долгоруких. Теперь он намеревался свести счеты. Матвеев громко заявил, что Россия в продолжение веков была управляема царями, а не каким-либо Советом, вот и теперь русские дворяне умоляют ее взять в свои руки бразды правления. На эту речь императрица отвечала притворным удивлением.

– Как, – спросила она, – разве не по желанию всего народа я подписала поднесенный мне в Митаве акт?

– Нет! – отвечало собрание единодушно.

Тогда она обратилась к князю Долгорукому со словами:

– Так ты меня обманул, князь Василий Лукич? – Затем она приказала великому канцлеру принести подписанные ею «Кондиции», заставив его прочесть содержание вслух. Она останавливала его после каждого пункта, спрашивая присутствующих, удовлетворяет ли это условие нацию. Каждый раз собрание отвечало отрицательно. В заключение императрица взяла документ из рук канцлера и, разорвав его пополам, сказала:

– Следовательно, эти бумаги лишние!

За сим последовало всеобщее ликование и торжество.

Многие мемуаристы передают слова Дмитрия Михайловича Голицына, будто бы сказанные им при выходе из тронного зала: «Пир был готов, но званые не захотели явиться. Знаю, что головой отвечу за все, что произошло, но я стар, жить мне недолго. Те, кто переживет меня, натерпятся вволю».

28 апреля Анна вторично короновалась, осыпав милостями тех, кто помогал ей в борьбе с верховниками. Она освободила Ягужинского и страдальца-курьера. А затем последовала расправа: почти все верховники были отправлены в ссылку.

Дмитрий Михайлович Голицын официально в ссылку не отправился, но был вынужден удалиться в свое имение. Там он прожил еще шесть лет, собирая библиотеку, а затем его все же настиг гнев Анны: по надуманному обвинению семидесятилетний старик был арестован и отправлен в Шлиссельбург, где и умер в 1737 году.

«Во время коронации Анны Иоанновны, когда государыня из Успенского собора пришла в Грановитую палату и поместилась на троне, вся свита окружила ее, но вдруг государыня встала и с важностию сошла со ступеней трона. Все изумились, в церемониале этого указано не было. Она прямо подошла к князю Василию Лукичу Долгорукому, взяла его за нос и повела его около среднего столба, которым поддерживаются своды. Обведя кругом и остановившись напротив портрета Грозного, она спросила:

– Князь Василий Лукич, ты знаешь, чей это портрет?

– Знаю, матушка государыня!

– Чей он?

– Царя Ивана Васильевича, матушка.

– Ну, так знай же и то, что я хотя баба, да такая же буду, как он: вас семеро дураков сбиралось водить меня за нос, а я тебя прежде провела, убирайся сейчас в свою деревню, и чтоб духом твоим не пахло!»

Екатерина и Наталья – несгибаемые Долгорукие

Особенно тяжела была участь Долгоруких. Будучи в фаворе, представители этого семейства вели себя очень нагло и успели со всеми перессориться. Теперь все те, кто еще недавно заискивал перед родственниками государыни-невесты, желали поквитаться за свои унижения.

Да и сама Анна Иоанновна не желала терпеть рядом нахалку, которую прочили на престол. Поэтому княжна Екатерина была насильно пострижена в монахини в Томском Христорождественском монастыре.

Ее много лет держали в крошечной келье, не допуская к ней никого. Но лишения не сломили эту женщину, а лишь сделали ее еще надменнее. Так, она наотрез отказалась отдать обручальное кольцо, подаренное ей Петром II. К игуменье – бывшей крепостной – относилась с нескрываемым презрением. Однажды она чем-то разозлила старуху, и та замахнулась на нее четками. Княжна спокойно уклонилась от удара и произнесла: «Учись уважать свет и во тьме, не забывай: я – княжна, а ты – холопка!»

Остальные Долгорукие были сосланы в Березов – городок в Тобольской губернии, расположенный на острове, омываемом двумя сибирскими реками, среди лесистых тундр, основанный лет за сорок до этого. Даже в девятнадцатом веке там насчитывалось чуть более тысячи жителей. Почва там не оттаивала на лето, а среднегодовая температура была 3–4 градуса ниже нуля.

На пустынном острове совершенно ничего не росло, кроме капусты, невозможно было разводить домашних животных, и даже хлеб приходилось доставлять за тысячу верст водою. Снег не сходил в течение восьми месяцев, а морозы были столь сильны, что стекла в окнах трескались, так что злополучным обывателям, чтобы не лишиться вовсе солнечного света, в окна бедных своих хижин приходилось вставлять чистые льдины.

Сохранились воспоминания жены Ивана Долгорукого – Натальи Борисовны, нежной и преданной женщины, влюбленной в своего мужа – изрядного прохвоста. Урожденная Шереметева, она была просватана за временщика еще при жизни Петра II. После кончины императора родственники уговаривали ее расторгнуть помолвку – но девушка и слышать не хотела. Свадьба состоялась уже после воцарения Анны – «грустная свадебка», по выражению самой Натальи: даже гости побоялись прийти к опальному Долгорукому.

Все уже понимали, что их ждет ссылка, только наивная влюбленная Наталья не верила: «Как же могут невинных сослать?» – повторяла она, не веря никаким наветам на своего мужа.

Когда приговор о ссылке был объявлен, ей снова предложили вернуться в дом родителей – она отказалась. И беременная последовала в ссылку за мужем. Причем оказалась столь непрактична, что даже не сообразила прихватить с собой побольше драгоценностей, чтобы иметь возможность подкупать охранников, выпрашивая поблажки.

Наталья описала весь долгий-долгий путь на утлом суденышке по сибирским рекам. То, как страшна была гроза на реке, как плакала она от тоски, как придумывала себе развлечения, чтобы скоротать время: «…куплю осетра и на веревку его; он со мною рядом плывет, чтоб не я одна невольница была и осетр со мною».

В Березове восемь лет бывшие временщики прожили в бедности и лишениях в далекой северной деревушке. Алексей Григорьевич начал сильно пить, поколачивал сына и сноху и умер в ссылке. А судьба остальных была еще тяжелее: спустя восемь лет последовал новый донос, вскрылось дело о фальшивом завещании. Началось новое расследование, что в те времена означало одно – пытки. По приговору суда князь Иван был колесован, Василию Лукичу, Сергею и Ивану Григорьевичам отрубили головы. Младшему брату, Василию, было запрещено учиться, а по достижении 15 лет он должен был быть отправлен в солдаты без права производства. Так оно и стало, но при осаде Очакова Василий отличился, и фельдмаршал Миних, свидетель его подвига, не зная имени солдата, тут же произвел его в офицеры. Когда же Миниху сообщили, что только что награжденным им солдат – опальный Долгорукий, фельдмаршал воскликнул: «Миних никогда не лгал! Я объявил ему, что он произведен, и он так и останется офицером». И сумел настоять на своем.

Впоследствии Василий Михайлович стал генерал-губернатором Москвы, однако до самой старости был очень безграмотен и писал с ошибками – сказывалось отсутствие образования. Правитель канцелярии, Василий Степанович Попов, всегда замечал ему: «Ваше сиятельство сделали ошибку в этом слове», – в ответ Долгорукий смущался и часто даже бросал перо, объясняя все тем, что оно плохо очинено.

Императрица престрашного взору

Что же касается самой императрицы, правившей целых десять лет, то, пожалуй, Анна Иоанновна – одна из самых оболганных женщин в истории. Как ее только ни называли! Описывая ее внешность, говорили, что она была огромного роста и непомерно толстая, что на верхней губе и подбородке у нее росли жесткие черные волосы, что она свирепо вращала глазами и вообще больше походила на мужчину, чем на женщину. Все это, мягко говоря, преувеличения.

Наталья Долгорукова. Неизвестный художник. 1750-е гг.

Во всех учебниках приводится описание ее внешности, данное Натальей Долгорукой, которая имела все основания ненавидеть императрицу: «Престрашного была взору! Отвратное лицо имела; так была велика, когда между кавалерами идет, всех головой выше, и чрезвычайно толста».

Однако, судя по сохранившимся платьям, Анна была чуть выше среднего роста и носила примерно 50–52-й размер одежды. Она была намного стройнее Екатерины I и всего лишь чуть полнее Елизаветы. К тому же, в те времена дородность совсем не считалась недостатком.

Анна была довольно смуглой брюнеткой, а черты ее лица, действительно несколько грубые, смягчались приятной улыбкой и мягким выражением. Многие современники отмечали ее здравый рассудок, ясный ум, личное обаяние, умение слушать.

«Она почти моего росту, но несколько толще, со стройным станом, смуглым, веселым и приятным лицом, черными волосами и голубыми глазами. В телодвижениях показывает какую-то торжественность, которая вас поразит при первом взгляде; но когда она говорит, на устах играет улыбка, которая чрезвычайно приятна. Она говорит много со всеми и с такою ласковостью, что кажется, будто вы говорите с кем-то равным. Впрочем, она ни на одну минуту не теряет достоинства монархини; кажется, что она очень милостива и думаю, что ее бы назвали приятною и тонкою женщиною, если б она была частным лицом.».

Рассказала леди Рондо

Английский посол Финч так откликнулся на ее смерть: «Лесть теперь не нужна, тем не менее не могу не сказать, что усопшая обладала в высшей степени всеми достоинствами, украшающими великих монархов, и не страдала ни одной из слабостей, способных омрачить добрые стороны ее правления: самодержавная власть позволяла ей выполнить все, что бы она ни пожелала, но она никогда не желала ничего, кроме должного».

Расхожее мнение, что Анна не интересовалась делами, является откровенной клеветой: она каждый день поднималась до восьми часов утра и в девять уже занималась бумагами с министрами и секретарями. Она очень старалась, стремилась быть хорошей государыней. Увы: ее подводил недостаток образования и недостаточная острота ума. Анна, при всех своих достоинствах, была довольно ограниченна, суеверна и доверчива. Этими ее качествами и пользовались многочисленные придворные проходимцы.

Это правда, что Анна любила развлечения и порой транжирила деньги: став в тридцать шесть лет императрицей, она словно стремилась наверстать все то, что было упущено ею в юности.

Развлечения в те времена были очень грубыми, и это давало возможность позднейшим историкам выставлять Анну крайне вульгарной особой. Но на самом деле забавы при ее дворе нисколько не отличались от тех, что любил Петр Великий, – шутовские свадьбы и «машкерады». Правда, в отличие от своего великого дяди, Анна не допускала пьянства.

Что касается жестокостей, которые так шокировали писателей девятнадцатого века, то они тоже были вполне обычны для века восемнадцатого и совершались не только при Анне, и не только в России.

Шуты при императорском дворе

При дворе Анны Иоанновны было много шутов, из которых два были шутами еще при Петре I: Балакирев, человек из очень хорошей семьи, и д’Акоста, крещеный португальский еврей, которому Петр I, шутки ради, подарил необитаемый островок на Балтийском море, с титулом «царя Самоедского».

Третьим был итальянец Педрилло, приехавший в Россию в качестве первой скрипки театрального оркестра и перешедший на более выгодную должность придворного шута. Его шутки были самого гнусного толка, но он сумел скопить приличное состояние и уехал в Италию богатым человеком.

А вот Тимофей Кульковский, по прозвищу Квасник, бывший прапорщик, действительно отличался остроумием.

Для своих шутов императрица установила особый орден – Сан-Бенедетто, так сильно напоминавший орден Святого Александра Невского, что это очень многих смущало.

Кроме них были еще трое шутов, принадлежавших к аристократическим родам: князь Михаил Алексеевич Голицын, князь Никита Федорович Волконский и Алексей Петрович Апраксин. Волконского императрица обратила в шуты по давнишней злобе к жене его, Аграфене Петровне, дочери Петра Бестужева, а Голицына и Апраксина – за то, что те приняли католическую веру.

Голицын за границей женился на итальянке, но в России этот брак признан не был. Князя сделали шутом, и от постоянных унижений он на самом деле тронулся рассудком. В последний год своего царствования императрица женила его на уродливой калмычке-шутихе Анне Бужениновой. Именно на их свадьбе на Неве был выстроен знаменитый ледяной дом, где стены, двери, окна, вся внутренняя мебель и посуда были изо льда. В таком-то ледяном доме отправлялся свадебный праздник, горело множество свечей в ледяных подсвечниках, и брачное ложе для новобрачных было устроено на ледяной кровати. На этот праздник выписаны были участники из разных краев России: из Москвы и ее окрестностей доставили деревенских женщин и парней, умеющих плясать; со всех областей России повелено было прислать инородцев по три пары мужского и женского пола – татар, черемис, мордвы, чувашей и других, «с тем, чтобы они были собою не гнусны и одеты в свою национальную одежду, со своим оружием и со своей национальной музыкою». Такой вот фестиваль национальных песен и танцев!

Строительство ледяного дома дало возможность ученым из Академии наук произвести опыты по изучению свойств замерзшей воды. Публику развлекали, отливая из льда гигантские линзы, с помощью которых поджигали порох. Французский посол Шетарди особенно восхищался ледяными пушками, стрелявшими настоящим порохом.

Шуты в спальне Анны Иоанновны Валерий Якоби. 1872 г.

Менее всего и послов, и ученых волновала судьба новобрачных: их заперли на всю ночь в холодном доме, и страже было запрещено выпускать их до утра. Жизнь им сохранило то, что предусмотрительная невеста запаслась теплым тулупом.

Историк Костомаров описывает, как три сиятельных шута каждое воскресенье забавляли ее величество: когда государыня в одиннадцать часов шла из церкви, они представляли перед нею из себя кур-наседок и кудахтали. Иногда государыня приказывала им барахтаться между собою, садиться один на другого верхом и бить кулаками друг друга до крови, а сама со своим любимцем Бироном потешалась таким зрелищем. Обыкновенно стрельбищные и шутоломные забавы происходили перед обедом; после обеда императрица ложилась отдыхать, а вставши, собирала своих фрейлин и заставляла их петь песни, произнося повелительным голосом: «Ну, девки, пойте!» А если какая из них не умела угодить своей государыне, за то получала от нее пощечину. Дикость? Кажется, да. Но вспомните дубинку Петра.

«Как-то Бирон сказал Педрилло: ’’Правда ли, что ты женат на козе?” – “Ваша светлость, не только женат, но моя жена беременна, и я надеюсь, мне дадут достаточно денег, чтобы прилично воспитать моих детей”. Через несколько дней он сообщил Бирону, что жена его, коза, родила, и он просит, по старому русскому обычаю, прийти ее навестить и принести в подарок, кто сколько может, один-два червонца. На придворной сцене поставили кровать, положили на нее Педрилло с козой, и все, начиная с императрицы, за ней двор, офицеры гвардии, приходили кланяться козе и одарили ее. Это дикое шутовство принесло Педрилло около 10 тысяч рублей».

Рассказал Петр Долгорукий

А была ли бироновщина?

Фаворита Анны Иоанновны Бирона принято изображать чудовищем, однако, если покопаться в записках современников, он был всего лишь не слишком умным, плохо образованным человеком с мерзким характером. Он был наглым, даже хамоватым – но отнюдь не свирепым. Бирон «представителен собой, но взгляд у него отталкивающий», – писала о нем леди Рондо.

Интересную оценку дает фавориту тайный советник прусского посольства Зум: «Его (Бирона. – М. Б.) вообще любят, т. к. он оказал добро множеству лиц, зло же от него видели очень немногие, да и те могут пожаловаться разве на его грубость, на его резкий характер… Впрочем, и эта резкость проявляется только внезапными вспышками, всегда кратковременными; к тому же герцог никогда не был злопамятен. Если он и далее будет править, как начал, правление его явится бесконечно полезным для России и не менее полезным для славы самого герцога».

Конечно, пруссак смягчал краски: российские придворные думали несколько иначе – Бирона не любили. «Характер Бирона был не из лучших: высокомерный, честолюбивый до крайности, грубый и даже нахальный, корыстный, во вражде непримиримый и каратель жестокий», – отмечал Манштейн.

Особенную ненависть у всех вызывала его глупая и вульгарная фиктивная супруга. Компенсируя свое унизительное положение подставной жены, в своей приемной она устроила подобие трона и принимала гостей, сидя в креслах, поставленных на возвышении под балдахином, украшенным герцогской короной. И мужчинам и дамам, здороваясь, она подставляла для поцелуя обе руки и негодовала, когда ей целовали только одну.

Всех ужасно раздражали и его дети, которым позволялось все: ведь это были дети Анны. Отпрыски эти были донельзя распущенны и вульгарны.

«…Любимым их развлечением было обливать вином платья придворных и потихоньку, подойдя сзади, срывать с них парики. Маленькому Карлу пришла раз фантазия бегать по залам дворца с прутиком в руках и стегать им придворных по ногам. Он подбежал к графу Рейнгольду Левенвольде, но тот, перепрыгнув с ноги на ногу, избежал удара. Тогда мальчишка пристал к генерал-аншефу князю Ивану Федоровичу Барятинскому. В эту минуту вошел Бирон. Барятинский, обыкновенно очень почтительный и заискивающий, подошел к герцогу, пожаловаля на его сына и прибавил, что скоро станет затруднительным бывать при дворе. Глаза Бирона засверкали. Он смерил князя с головы до ног и презрительно обронил: “Если вы недовольны, подайте в отставку, я обещаю, что она будет принята”. И прошел дальше, здороваясь с другими. Барятинский в отставку не подал».

Рассказал Петр Долгорукий

* * *

Герцог Бирон для вида имел у себя библиотеку, директором которой назначил он известного глупца. Педрилло с этих пор называл директора герцогской библиотеки не иначе как евнухом. И когда у Педрилло спрашивали:

– С чего взял ты такую кличку?

То шут отвечал:

– Как евнух не в состоянии пользоваться одалисками гарема, так и господин Гольдбах – книгами управляемой им библиотеки его светлости.

* * *

Педрилло, прося герцога Бирона о пенсии за свою долгую службу, говорил, что ему нечего есть. Бирон назначил шуту пенсию в 200 рублей.

Спустя несколько дней шут опять явился к герцогу с новой просьбою о пенсии.

– Как, разве тебе не назначена пенсия?

– Назначена, ваша светлость! И благодаря ей я имею, что есть. Но теперь мне решительно нечего пить.

Герцог улыбнулся и снова наградил шута.

* * *

Герцогиня Бенигна Бирон была весьма обижена оспой и вообще на взгляд не могла назваться красивою, почему, сообразно женскому кокетству, старалась прикрывать свое безобразие белилами и румянами. Однажды, показывая свой портрет Кульковскому, спросила его:

– Есть ли сходство?

– И очень большое, – отвечал Кульковский, придворный шут, – ибо портрет походит на вас более, нежели вы сами.

Такой ответ не понравился герцогине, и, по приказанию ее, дано было ему 50 палок.

Герцог Бирон послал однажды Кульковского быть вместо себя восприемником от купели сына одного камер-лакея. Кульковский исполнил это в точности, но когда докладывал о том Бирону, то сей, будучи чем-то недоволен, назвал его ослом.

– Не знаю, похож ли я на осла, – сказал Куль-ковский, – но знаю, что в этом случае я совершенно представлял вашу особу.

Слово «бироновщина» придумали историки – современники его не употребляли. Подразумеваются под ним действия Канцелярии тайных розыскных дел, учрежденной еще Петром I для проведения следствия по делу царевича Алексея. Во времена Анны Иоанновны Тайная канцелярия действовала особенно активно. Было сосчитано, что с тех пор, как императрица Анна вступила на престол, было сослано в Сибирь более 20 тысяч человек. В числе их было 5000, местожительство которых осталось навсегда неизвестным и о которых нельзя было получить ни малейшего известия.

Любое неосторожно сказанное слово грозило арестом и ссылкой в Сибирь. Чаще всего болтуна хватали в тот момент, когда он считал себя вне всякой опасности, люди в масках сажали его в крытую повозку и увозили в неизвестном направлении.

Полковник Манштейн описал одну из «шуточек» герцога Бирона, из-за которых его и стали считать виновником всех этих бесчинств:

«Некто Сакен, дворянин, стоя под вечер у ворот своей мызы, внезапно был схвачен и увезен в крытой повозке. В течение двух лет его возили по разным провинциям, скрывая от глаз его всякую живую душу: и сами проводники не показывались ему с открытым лицом. Наконец, по истечении этого времени, ночью отпрягли лошадей, а его оставили спящим в повозке. Он лежал до утра, полагая, что снова поедут как обыкновенно. Утро настало, но никто не приходил; вдруг он слышит, что около него разговаривают по-курляндски; он отворяет дверцы и видит себя у порога своего собственного дома. Сакен пожаловался герцогу; этот сыграл только комедию, послав и со своей стороны жалобу в Петербург. Отсюда отвечали, что если найдутся виновники этого дела, то их строжайшим образом накажут».

Однажды Бирон спросил Кульковского:

– Что думают обо мне россияне?

– Вас, Ваша Светлость, – отвечал он, – одни считают Богом, другие сатаною и никто – человеком.

Дело Волынского

Артемий Петрович Волынский происходил из древнего рода. Он был хорошо образован, имел значительную библиотеку. На государевой службе был с 1704 года. В 1715 году Петр отправил Волынского в Персию, «в характере посланника». Затем он был произведен в генерал-адъютанты и назначен губернатором в Астрахани. Здесь он навел порядок в администрации и наладил отношения с калмыками. С мусульман он не стеснялся брать взятки за освобождение от работ во время праздников и постов, а порой не гнушался и прямым воровством.

Известный сплетник Петр Владимирович Долгорукий описывает такой случай:

«Еще в пору своего управления Астраханской губернией, узнав однажды о существовании в одном из местных монастырей великолепных риз, зашитых жемчугами и драгоценными камнями, подаренных монастырю самим Грозным и оцененных в 100 тысяч рублей, Волынский послал за настоятелем монастыря и просил его разрешить ему взять ризы временно на дом, дабы снять с них рисунки. Настоятель не посмел отказать губернатору, женатому на двоюродной сестре государя, и передал слугам Волынского ризы, которые через некоторое время были возвращены в монастырь. Два дня спустя слуга, принесший их, пришел опять и просил у настоятеля разрешения взять ризы вторично, на короткое время, так как в рисунке-де были сделаны ошибки. Прошло несколько недель, ризы не были возвращены, и настоятель отправился сам за ними к губернатору. Волынский прикинулся крайне удивленным, послал за слугой, стал его допрашивать. Последний клялся, что нога его не была в монастыре с тех пор, как он отнес туда ризы. Тут началась возмутительная и характерная для времени комедия: были принесены розги и слуга высечен в присутствии Волынского и настоятеля; под розгами подкупленный лакей кричал и клялся, что никогда не брал риз и никогда не просил на это разрешения у настоятеля. Тогда Волынский, повернувшись к последнему, заявил ему: “Значит, батюшка, вы сами украли ризы, а еще клевещете на других!” Настоятель был поражен и не мог вымолвить слова. Волынский приказал заковать его в кандалы и посадить в острог за святотатство и воровство. Пятнадцать лет промучился несчастный в остроге, пока, после ареста Волынского, у последнего были найдены ризы, уже без жемчугов и камней».

Князь Волынский. Неизвестный художник. XVIII в.

В 1722 году Волынский женился на двоюродной сестре Петра Великого, Александре Львовне Нарышкиной.

Артемий Петрович должен был сделать приготовление к предстоящему Персидскому походу, но алчность пересилила: он украл слишком много. Поход оказался неудачным – враги обоснованно обвинили в этом Волынского. В наказание царь жестоко избил Волынского своей дубинкой и уже не доверял ему по-прежнему.

Несколько лет Волынский пробыл в опале. При Петре II ему снова удалось получить пост губернатора в Казани, но и здесь его подвела страсть к наживе и необузданный нрав: правительство даже учредило над ним «инквизицию».

И снова Петр Долгорукий приводит компромат на Волынского:

«Раз молодой мичман, князь Мещерский, оскорбленный Волынским, который грубо выбранил его, заметил, что следует сдерживаться по отношению к равному себе дворянину. Волынский закричал ему: “Я покажу тебе, какой ты мне ровня”. По его распоряжению Мещерского схватили, вымазали лицо сажей, посадили верхом на перекладину, на которую обыкновенно клали для порки, связали ему внизу ступни и привязали к ним два тяжелых булыжника и злую собаку, которую все время натравливали кнутом. Племянник этого князя Мещерского рассказывал Карабанову, от которого я слышал рассказ, что все ноги несчастного до костей были изгрызены собакой».

Несмотря на жестокость и жадность, Волынский все же был умным и талантливым человеком. Им были написаны многочисленные рассуждения и проекты «о гражданстве», «о дружбе человеческой», «о приключающихся вредах особе государя и обще всему государству». В «Генеральном проекте» об улучшении в государственном управлении, написанном им по собственному побуждению, и в «проекте о поправлении государственных дел» содержались мысли, которые не могли не напомнить Анне попытку верховников ограничить ее власть. Так, например, он считал, что дворянство должно участвовать в управлении государством, настаивал вернуть главенствующую роль Сенату, писал о важности образования для дворян и представителей других сословий.

По слухам, опытный царедворец Павел Ягужинский незадолго до своей смерти сказал: «Я не сомневаюсь, что при помощи интриг и низостей Волынский добьется поста кабинет-министра; но вы увидите, что через два-три года его участия в кабинете его придется повесить».

И действительно: в 1738 году Волынский стал кабинет-министром. Он быстро привел в порядок дела кабинета, расширил его состав, подчинил контролю кабинета коллегии военную, адмиралтейскую и иностранную. В 1739 году он был единственным докладчиком у императрицы по делам кабинета.

Достигнув такого влияния. Волынский решил, что может больше не считаться ни с кем. Непосредственной причиной краха его карьеры стала расправа, учиненная всесильным кабинет-министром над несчастным бумагомаракой – поэтом Тредиаковским.

«Во время “курьезной” свадьбы несчастного Голицына в феврале 1740 года Волынский выхлопотал себе председательство в “машкарадной комиссии”, желая этим угодить императрице. Понадобились подобающие случаю вирши. Волынский послал за придворным пиитом Тредиаковским и велел привести его на так называемый “слоновый двор” (помещение для слона, подаренного императрице персидским шахом), где он сосредоточил все хлопоты и приготовления к “потешной” свадьбе.

Надобно заметить, что он не терпел Тредиаковского за то, что тот пользовался милостью Куракина и Головина.

Посланный за пиитом кадет Криницын поссорился с ним дорогой и, вернувшись, пожаловался Волынскому. Тот приказал Криницыну надавать Тредьяковскому пощечин, вручил несчастному пииту тему для виршей и приказал, чтобы через день, ко дню торжества 6 февраля, они были готовы.

Тредьяковский на другой день отправился с жалобой к Бирону; в своей челобитной он писал, что “припадает к стопам его высокогерцогской светлости”. Припасть к стопам ему не удалось, так как в приемной его увидел Волынский, подошел к нему и спросил: “Ты чего здесь?” Испуганный пиит не мог вымолвить слова. Обер-егермейстер, не стесняясь присутствующими, дал ему пощечину и, схватив за ворот, вытолкал из приемной. Затем он дал распоряжение арестовать его и увезти. В тот же день, в присутствии Волынского, Тредьяковского раздели, разложили и дали ему семьдесят палочных ударов. Кончив наказание, Волынский спросил: “Что ты делал в приемной у герцога?” Тредиаковский не мог говорить. Его опять положили и дали еще тридцать палок. Затем его заперли и приказали учить стихотворение, которое он должен был читать на празднике. На следующий день, в среду, 6 февраля, после полудня Тредиаковский, в маске и костюмированный, под конвоем двух солдат был отправлен в биронов-ский манеж, где давался пир. После того как пиит дрожащим голосом сказал комические стихи, так мало подходившие к его настроению, его опять увезли и посадили под арест. В четверг в 10 часов утра Волынский велел его привести к себе и сказал, что раньше, чем даст ему свободу, должен дать ему еще несколько палок. Тредиаковский, в слезах, на коленях, просил его помиловать. Волынский остался глух, несчастному дали еще десять ударов и наконец отпустили. Тредиаковский подал жалобу в Академию наук, где он был секретарем. Лекарь академии засвидетельствовал, что у пиита вся спина в ссадинах и синяках. Дело было такое обыденное при нравах того времени, что на него никто не обратил серьезного внимания. Волынский смеялся и говорил об академиках, Куракине и Головине, покровительствовавших Тредиаковскому: “Пусть на меня сердятся, а я натешился и свое взял”».

Рассказал Петр Долгорукий

Но и у поэта были свои заступники: дело дошло до ушей императрицы. Анна разгневалась, но еще больше возмутился Бирон, считавший Тредиаковского «своим» человеком. Остерман и Бирон представили императрице донесения о «бунтовских речах» Артемия Петровича и потребовали суда. Императрица долго не соглашалась, Бирону даже пришлось прибегнуть к угрозам: «либо он, либо я», – заявил он Анне Иоанновне.

Следствие велось с пристрастием: Волынского пытали на дыбе и били кнутом. Ему приписывали намерение произвести переворот в пользу Елизаветы Петровны, но это обвинение он отвергал до конца.

В пятницу, 20 июня, состоялось единственное заседание суда. Приговор был ужасен: Волынскому отрезать язык и живым посадить на кол; детей Волынского сослать на вечную каторгу в Сибирь и конфисковать все имущество. Внук Александра Нарышкина впоследствии рассказывал, что, выходя из суда, его дед, успев сесть в экипаж, потерял сознание; его привезли домой и не могли привести в чувство; ночью он бредил и кричал, что он изверг, что он приговорил невинных, приговорил своего брата…

После восшествия на престол императрицы Елизаветы спросили однажды другого члена суда, не было ли ему слишком тяжело, когда он подписывал тот приговор. «Разумеется, было тяжело, – ответил он, – мы отлично знали, что они все невинны, но что поделать? Лучше подписать, чем самому быть посаженным на кол или четвертованным».

Анна не хотела подписывать этот приговор, настоял Бирон. Императрица плакала, а фаворит угрожал уехать в Курляндию.

В итоге приговор, подписанный Анной Иоанновной, был несколько мягче вынесенного на суде: Волынскому отрубить голову, предварительно отрезав язык и правую руку. На Сытном рынке недалеко от крепости был воздвигнут эшафот. Еще в камере Волынскому отрезали язык. Его надо было везти на казнь, но кровь лилась изо рта ручьем. На приговоренного надели тяжелый намордник, завязали его так, чтобы рот нельзя было открыть, и повезли. Несчастный захлебывался и, когда телега доехала до эшафота, был почти без сознания. Состоялась казнь. Впоследствии над могилой Волынского поставлен был памятник: белая урна на гранитном пьедестале. Памятник существует и до сих пор. На нем надпись: «Во имя трех лицех Единого Бога Здесь лежит Артемий Петрович Волынской которой жизни своея имел 51 год».

В 1765 году Екатерина II разобрала дело Волынского и признала его примером беззакония:

«Императрица Анна своему кабинетному министру Артемью Волынскому приказывала сочинить проект о поправлении внутренних государственных дел, который он сочинил и подал; осталось его полезное употребить, неполезное оставить из его представления. Но, напротив, его злодеи, кому его проект не понравился, из этого сочинения вытянули за волос, так сказать, и возвели на Волынского изменнический умысел, будто он себе присвоить хотел власть государя, что отнюдь на деле не доказано. Еще из того дела видно, сколь мало положиться можно на пыточные речи, ибо до пыток все сии несчастные утверждали невинность Волынского, а при пытке говорили все, что злодеи их хотели».

Профессор элоквенции[8]

Имя Василия Кирилловича Тредиаковского упоминается во всех учебниках. Он был сыном астраханского священника, учился в католической школе. В юности бежал в Москву, в Славяно-греко-латинскую академию. Потом уехал в Голландию, оттуда – в Париж, в университет.

По возвращении на Родину Тредиаковский несколько лет был окружен почетом – он стал придворным поэтом, профессором Академии наук. Но это не спасало его от унижений. Рассказывают, что, поднося императрице Анне Иоанновне сочиненные им приветственные оды, Тредиаковский должен был от самых дверей залы до трона ползти на коленях.

Однажды ему даже пришлось иметь дело с Канцелярией тайных розыскных дел из-за стиха «Да здравствует днесь императрикс Анна». Слово «императрикс» показалось цензору подозрительным: «В титуле ее императорского величества явилось напечатано не по форме». Он составил донос. Тредиаковский был вынужден написать обширное разъяснение: «Употребил я сие латинское слово, Императрикс, для того, что мера стиха сего требовала, ибо лишний бы слог в слове Императрица». Объяснения поэта были признаны резонными. Да и слово прижилось – с тех пор его часто употребляли поэты вплоть до Николая Гумилева. После отвратительного избиения, учиненного над ним Волынским, Василий Кириллович выхлопотал себе вознаграждение – 360 рублей.

В 1742 году он женился, в 1745-м был пожалован в профессоры «как латинския, так и российские элоквенции».

Но уже в 50-е годы Тредиаковский, по его собственному выражению, был ненавидим и презираем всеми, «прободаем сатирическими рогами, изображаем чудовищем». В конце XVII и в XIX веках его было принято считать бездарностью… Сейчас трудно судить об этом: он был первым.

Впрочем, вот его стихи – судите сами:

О Родине

Начну на флейте стихи печальны,

Зря на Россию чрез страны дальны:

Ибо днесь мне ее доброты

Мыслить умом есть много охоты,

Россия мати! свет мой безмерный!

Позволь то, чадо прошу твой верный…

О благородстве твоем высоком

Кто бы не ведал в свете широком!..

О любви

Можно сказать всякому смело,

Что любовь есть великое дело:

Быть над всеми и везде сильну,

А казаться всегда умильну —

Кому бы случилось?

В любви совершилось.

* * *

Василий Кириллович Тредиаковский, известный пиит и профессор элоквенции, споря однажды о каком-то ученом предмете, был недоволен возражениями Педрилло и насмешливо спросил его:

– Да знаешь ли, шут, что такое, например, знак вопросительный?

Педрилло, окинув быстрым, выразительным взглядом малорослого и сутуловатого Тредиаковского, отвечал без запинки:

– Знак вопросительный – это маленькая горбатая фигурка, делающая нередко весьма глупые вопросы.

* * *

Профессор элоквенции Василий Кириллович Тредиаковский также показывал свои стихи Кульковскому. Однажды он поймал его во дворце и, от скуки, предложил прочесть целую песнь из одной «Тилемахиды».

– Которые тебе, Кульковский, из стихов больше нравятся? – спросил он, окончив чтение.

– Те, которых ты еще не читал! – отвечал Кульковский.

Первое дело российского спецназа

Дело Волынского заставляет негодовать потомков, а современников более волновало убийство дипломатического курьера майора Цинклера.

Шведский граф Малькольм Цинклер, иногда его фамилию транскрибируют как Синклер или даже Сент-Клер, – шотландец по происхождению, состоял на военной и дипломатической службе еще со времен Северной войны.

В 1738 году ему было поручено доставить шведским послам в Константинополе дубликаты депеш, касавшихся заключения шведско-турецкого военного союза. Отъезд готовился в строгой тайне, но о нем все же стало известно русскому послу в Стокгольме М. П. Бестужеву, который передал все русским министрам, препроводив и портрет Цинклера. Чтобы помешать заключению союза, майора решено было убить, а потом пустить слух, что на него напали гайдамаки.

Однако Цинклер все же сумел благополучно добраться до Константинополя. В начале апреля 1739 года он отправился назад в Швецию, везя с собой письма от султана, великого визиря и шведских послов и долговые расписки, которые Карл XII выдал турецкому правительству во время своего пребывания в Турции.

До границы австрийских владений его сопровождал эскорт. Далее Цинклер почитал себя в безопасности, но в Силезии, близ Христианштадта, его настигли капитан Кутлер, который был уроженцем Силезии, и поручики Левицкий и Веселовский – все трое российские подданные. Они остановили его, отняли оружие и, проводив несколько миль далее, убили его в лесу. После этого подвига они обшарили его тело и забрали вещи и бумаги.

Дня через четыре тело майора случайно обнаружил крестьянин, а потом обнаружились свидетели – случайные попутчики Цинклера, которые ехали чуть поодаль, и потому сумели спрятаться и остались живы.

В Швеции это убийство вызвало волну негодования и стало одним из поводов для начала Русско-шведской войны 1741–1743 гг. Поэт Андерс даже сочинил «Песнь о Синклере» (Sinclairsvisan), в которой описывал, как Карл XII принимает на Елисейских Полях Малькольма Цинклера, и призывал отомстить России.

Русское правительство всячески открещивалось от причастности к этому преступлению. Однако шведам удалось собрать достаточно доказательств: организаторы (Бирон, Миних и Остерман) были очень беспечны, даже сохранилась инструкция убийцам, собственноручно подписанная Минихом. Однако сама Анна Иоанновна, скорее всего, действительно ничего не знала. Из-за огласки похищенные документы оказались совершенно бесполезны для России: спустя несколько месяцев их выслали с дипломатической почтой в Швецию.

Убийцы Цинклера были сосланы в Сибирь, однако уже в 1743 году возвращены из ссылки и повышены в чине.

В 1909 году на месте убийства шведское правительство установило памятный знак.

В одну из ночей в начале октября 1740 года все обитатели дворца испытали чрезвычайный испуг. В тронной зале видели женщину, очень похожую на императрицу и одетую в ее платье. Не сразу даже разобрались, что это не Анна. С ней пытались заговорить – незнакомка не отвечала. Напуганные фрейлины позвали императрицу – она посчитала происходящее за шутку и, явившись в зал, гневно спросила самозванку: «Ты кто такая?»

Странна я гостья не ответила, молча она прошла к трону, села на него и… растаяла в воздухе. И тогда Анна с ужасом произнесла: «Это моя смерть!»

И действительно, вскоре в один из дней Анна Иоанновна, как обычно, села обедать с Бироном. Вдруг ей стало дурно – императрица упала без чувств. Врачи признали болезнь опасной. На следующий день последовал новый приступ, еще более тяжелый. Среди высших сановников начались совещания: Анне было всего лишь 47 лет, никто не рассчитывал на ее столь раннюю кончину. Назначенный ею наследник престола – внучатый племянник Иоанн Антонович – еще находился в колыбели. Теперь нужно было срочно решить, кто будет регентом до его совершеннолетия.

Бирон предназначил эту должность для себя, а сановники не решились возразить всесильному временщику.

В присутствии Остермана и Бирона Анна подписала обе бумаги – о наследстве после нее Иоанна Антоновича и о регентстве Бирона. Современники передают мрачную, тревожную атмосферу у смертного одра Анны. Бирона она назначила регентом с явной неохотой, поддавшись лишь его настояниям.

– «Я сожалею о тебе, герцог! Ты несчастлив будешь!» – будто бы произнесла она перед смертью.

В 9 часов вечера 28 (17) октября 1740 года Анна Иоанновна скончалась. Врачи причиной смерти объявили подагру в соединении с почечно-каменной болезнью. При вскрытии обнаружили в почках камень величиной с мизинец, что и явилось основной причиной смерти. Похоронили ее в Петропавловском соборе в Петербурге.

В том веке между кончиной коронованной особы и ее похоронами проходило довольно много времени – обычно больше месяца. Это было связано с почестями, которые подданные были обязаны воздать почившему правителю. А заниматься подобными приготовлениями до того как монарх испустит дух, было бы, по меньшей мере, бестактно.

Поэтому гроб с телом Петра I, умершего 28 января 1725 года был перенесен в Петропавловский собор лишь 8-го марта. Там саркофаг заполнили землей, но не зарыли, а оставили стоять у всех на виду, накрыв императорской мантией. «По-христиански» император был погребен лишь в царствование Анны Иоанновны.

Церемония похорон самой императрицы Анны, почившей 17 октября 1740 года, состоялась лишь 23 декабря. Для оформления траурных убранств дворцов и соборов «Печальная комиссия» привлекла архитекторов и художников, членов Академии наук: М. Земцова и И. Шумахера, Л. Каравакка и К. Оснера.

Посреди Петропавловского собора был устроен катафалк, украшенный портретом покойной. Вокруг стояло 12 позолоченных статуй; колонны собора обили черным сукном, разместив на капителях печальные девизы, гербы и фигуры ангелов.

Хоронили Анну в трех гробах, один в другом: дубовом, свинцовом и медном, а сама выкопанная могила была выложена мрамором.

Падение Бирона

Регентом Бирон был около трех недель: его свергли раньше, чем успели похоронить Анну Иоанновну. Он, вместе с женой, был арестован в своем дворце, предан суду и отправлен в ссылку. Руководил всем фельдмаршал Миних, а непосредственным исполнителем был Кристоф-Герман Манштейн.

Вот как это произошло: уже замысливший переворот фельдмаршал Миних обедал с герцогом. Они засиделись долго, разговаривая о многих событиях, касавшихся настоящего времени. Герцог был весь вечер озабочен и задумчив. Он часто переменял разговор, как человек рассеянный, и ни с того ни с сего спросил фельдмаршала: «Не предпринимал ли во время походов каких-нибудь важных дел ночью?» Этот неожиданный вопрос привел фельдмаршала почти в замешательство; он вообразил, что регент догадывается о его намерении. Справившись с волнением, Миних ответил, что он не помнит, чтобы ему случалось предпринимать что-нибудь необыкновенное ночью, но что его правилом было пользоваться всеми обстоятельствами, когда они кажутся благоприятными.

Они расстались в 11 часов вечера. Именно эта беседа заставила Миниха принять решение более не откладывать переворот.

Фельдмаршал приказал подполковнику Манштейну стать с одним офицером во главе отряда в 20 человек, войти во дворец, арестовать герцога и, в случае малейшего сопротивления с его стороны, убить его без пощады. Кроме исполнителей в заговор посвятили лишь мать императора – Анну Леопольдовну.

Часовые беспрепятственно пропустили Манштейна с солдатами, так как решили, что он послан к герцогу по важному делу. Однако дело чуть было не провалилось по глупейшей причине: Манштейн совершенно не ориентировался в лабиринте комнат и коридоров дворца Бирона, а спрашивать дорогу не стал, чтобы не возбудить подозрений. Так он и шел по комнатам, надеясь набрести на спальню герцога, пока не очутился перед дверью, запертой на ключ, дверь была двустворчатая, и слуги забыли задвинуть верхние и нижние задвижки. Таким образом, от сильного толчка она распахнулась. За дверью Манштейн обнаружил большую кровать, на которой глубоким сном спали герцог и его супруга, не проснувшиеся даже при шуме растворившейся двери. Манштейн, подойдя к кровати, отдернул занавесы и сказал, что имеет дело до регента. Далее он пишет: «Тогда оба внезапно проснулись и начали кричать изо всей мочи, не сомневаясь, что он явился к ним с недобрым известием… регент соскочил кровати, очевидно, с намерением спрятаться под нею». Манштейну пришлось обежать кровать и броситься на герцога, заломив ему руки, пока не явились гвардейцы. «Герцог сыпал удары кулаком вправо и влево; солдаты отвечали ему сильными ударами прикладом, снова повалили его на землю, вложили в рот платок, связали ему руки шарфом одного офицера и снесли его голого до гауптвахты, где его накрыли солдатскою шинелью и положили в ожидавшую его тут карету фельдмаршала. Рядом с ним посадили офицера и повезли его в Зимний дворец.

В то время, когда солдаты боролись с герцогом, герцогиня соскочила с кровати в одной рубашке и выбежала за ним на улицу, где один из солдат взял ее на руки, спрашивая у Манштейна, что с нею делать. Он приказал отвести ее обратно в ее комнату, но солдат, не желая утруждать себя, сбросил герцогиню на землю, в снег, и ушел. Командир караула нашел ее в том жалком положении, он велел принести ей ее платье и отвести ее обратно в те покои, которые она всегда занимала».

Лишь только герцог был арестован, как всем находившимся в Петербурге войскам был отдан приказ стать под ружье и собраться вокруг дворца. Принцесса Анна Леопольдовна (племянница Анны Иоанновны) объявила себя великой княгиней России и правительницей империи на время малолетства императора. В то же время она возложила на себя цепь ордена Святого Андрея, и все снова присягнули на подданство.

Некоторые выражали радость по поводу избавления от Бирона, но большинство жителей столицы находилось в смятении. Были и такие, кто говорил, что коли один переворот свершился – то он станет не последним. Впоследствии оказалось, что слова их справедливы.

«Гораздо легче было бы арестовать герцога среди бела дня, так как он часто посещал принцессу Анну в сопровождении только одного лица. Графу Миниху или даже какому-нибудь другому надежному офицеру стоило только дождаться его в прихожей и объявить его арестованным при выходе от принцессы. Но фельдмаршал, любивший, чтобы все его предприятия совершались с некоторым блеском, избрал самые затруднительные средства», – с ехидством добавляет Манштейн.

Увы, фельдмаршал Миних не сумел воспользоваться плодами своего заговора: вскоре он сам был вынужден подать в отставку, а затем был отправлен в ссылку.

Кто вы, фельдмаршал Миних?

Иоганн Буркхарт Христофор Миних, в России носил имя Христофора Антоновича, – российский генерал-фельдмаршал.

Потомственный инженер, он с 17 лет был на военной службе. В 1721 году по приглашению русского посла в Варшаве Григория Федоровича Долгорукого Миних прибыл в Россию. Им были разработаны укрепления более 50 крепостей, в том числе Кронштадта и Петропавловской. Миних работал над обустройством судоходства на Неве, прокладкой дорог, строительством Балтийского порта, проведением первого обходного Ладожского канала.

Карьера его стремительна: генерал-лейтенант, генерал-аншеф, генерал-фель-д марша л…

В 1727 году император Петр II, переехавший со своим двором в Москву, назначил его правителем Петербурга.

При Анне Иоанновне Миних привел в порядок армейские финансы, основал при войсках госпитали для раненых и гарнизонные школы, основал в Петербурге первый в России кадетский корпус и Инженерную школу для офицеров.

Увы, будучи прекрасным инженером, Миних был посредственным стратегом, недостаток полководческого таланта ему заменяла кипучая энергия – возможно, поэтому потери в его военных походах были всегда велики. «Это был человек с великим гением; один из лучших инженеров своего века, отличный полководец, но нередко слишком отважный в своих предприятиях. Он не знал, что такое невозможность; так как все, что он ни предпринимал самого трудного, ему удавалось, то никакое препятствие не могло устрашить его» – писал о нем современник.

С воцарением Елизаветы Петровны Миних был сослан в Сибирь, в Пелым, где провел 20 лет. Но и в эти годы он не сидел без дела: он разбил большой огород, обучал геометрии и инженерному делу местных детей, сочинял различные инженерные и военные проекты, остававшиеся без применения. Губернаторы сибирских городов боялись его, ссыльного, так, словно он был генерал-губернатором края. Узнав о каком-нибудь злоупотреблении, он тотчас же писал виновнику, грозя донести о том двору.

В 1762 году Петр III возвратил 78-летнего Миниха в Петербург, вернув ему все чины и награды. Из чувства благодарности, при перевороте в пользу Екатерины, фельдмаршал пытался помочь царю бежать в Ревель и снова был арестован. Но на этот раз беда пронеслась мимо: Екатерина поняла его мотивы и простила старика, а он принес ей присягу. Императрица назначила его губернатором Сибири, о чем он давно мечтал, но позволила ему жить в Петербурге. Умер Миних в возрасте 84 лет, до самых последних дней продолжая работать.

«Граф Миних представлял собою совершенную противоположность хороших и дурных качеств: то он был вежлив и человеколюбив, то груб и жесток; ничего не было ему легче, как завладеть сердцем людей, которые имели с ним дело; но минуту спустя, он оскорблял их до того, что они, так сказать, были вынуждены ненавидеть его. В иных случаях он был щедр, в других – скуп до невероятия. Это был самый гордый человек в мире, однако он делал иногда низости; гордость была главным его пороком, честолюбие его не имело пределов, и, чтобы удовлетворять его, он жертвовал всем. Он ставил выше всего свои собственные выгоды; затем, самыми лучшими для него людьми были те, кто ловко умел льстить ему…

….Он не имел способностей для того, чтобы быть министром, однако не упустил ни одного случая, чтобы попасть в члены министерства, и это было причиной его несчастья. Чтобы выверить у него самые тайные дела, стоило только рассердить его противоречием… В заключение, о нем можно сказать, по правде, что в нем нет ничего мелочного: хорошие и дурные его качества одинаково велики», – отзывался о нем Манштейн.

Анна Лопольдовна

Блондинка на троне

Анна Иоанновна умерла, Бирона свергли. Официально власть принадлежала младенцу-императору и его матери-регентше. А на самом деле? А на самом деле – никому.

Анна Леопольдовна Мекленбург-Шверинская приходилась внучкой царю Ивану V. Трудно даже вообразить человека, более неспособного к управлению! Ее с полным правом можно назвать Маниловым на троне. Мало кто из современников сказал о ней доброе слово. Скучная, ленивая, глупая, «со странностями» – такой предстает она в письмах леди Рондо. «В ней нет ни красоты, ни грации, ни ум ее не высказал ни одного блестящего качества», – добавляла обычно добрая и снисходительная англичанка.

Анна Леопольдовна. Луи Каравак. 1740 г.

«По всему, что я сказал о принцессе Анне, будет нетрудно определить ее характер. Она была чрезвычайно капризна, вспыльчива, не любила труда, была нерешительна в мелочах и походила на своего отца, герцога Карла Леопольда Мекленбургского с тою только разницею, что она не была расположена к жестокости. В год своего регентства она правила с большою кротостью. Она любила делать добро, не умея делать его кстати, – писал о ней Манштейн. – Министров своих и умных людей она вовсе не слушала, наконец, она не имела ни одного качества, необходимого для управления столь большой империей в Смутное время».

Лишь молодой Миних (сын фельдмаршала), неравнодушный к Анне, находил ее умной, тонко чувствующей, романтической особой. Она обожала романы. Эрнст Миних писал, что Анна призналась ему, что ее любимый персонаж в книгах – плененная принцесса, «говорящая с благородной гордостию». Ну что же: после переворота Елисавет она смогла вполне насладиться этой ролью.

Анну выдали замуж, совершенно не сообразуясь с ее желаниями, за принца Антона-Ульриха Брауншвейг-Беверн-Люненбургского – человека порядочного, но робкого и неуверенного в себе. Увы, эта робость и неспособность к интригам часто вредили ему в глазах окружающих. Но при выборе жениха для Анны именно эти качества и привлекли русских министров, не желавших иметь в лице принца еще одного соперника.

Сама Анна ничуть не ценила супруга, отзывалась о нем презрительно. Напрасно министры пытались убедить правительницу, что муж с покладистым характером намного лучше, нежели грубый и самовластный тиран, – она ничего не хотела слушать. Заслуживал ли такого отношения Антон-Ульрих? Вряд ли. Да, принц был застенчив и занудлив – но совсем не безнадежен. Он прилежно посещал «школу графа Остермана» и старался вникать в дела. Полковник Манштейн считал, что принц, несмотря на робость и необщительность, обладал «наилучшим сердцем и прекраснейшим характером в мире, соединенными с редким мужеством и неустрашимостью в военном деле».

Антон Ульрих. Гравюра XVIII в.

Из достоинств за этой женщиной можно признать только то, что она была миловидна, стройна и неплохо говорила на нескольких языках.

Однако, несмотря на свою «кротость» и высокий ранг, Анна не умела внушить к себе уважения. Наоборот – давала массу поводов для сплетен. И главным из них была ее фаворитка – баронесса Юлианна Менгден. Об их страстной дружбе писали многие.

«Я дам Вашему превосходительству только слабое понятие об этой привязанности, если скажу, что страсть любовника к новой любовнице сравнительно шутка», – докладывал лорду Гаррингтону посол Э. Финч, но «можно надеяться, что в ней не окажется ни склонности, ни силы делать зло».

«Фаворитка ее пользовалась ее полным доверием и распоряжалась ее образом жизни по своему усмотрению», – замечал Манштейн. Многие сплетники откровенно намекали на лесбийскую связь, существовавшую между двумя женщинами. Анна могла целыми днями не выходить из спальни, проводя время в обществе Юлианны Менгден. Служанки часто заставали их вместе в постели. Ну а патологическая ненависть, которую Анна испытывала к мужу, только подкрепляла эту версию.

Трогательную дамскую дружбу дополняла еще одна фигура – граф Линар, польский полномочный министр. По Санкт-Петербургу ходили упорные слухи, будто бы граф Линар является третьи в любовном гнездышке. Анна Леопольдовна часто принимала его в дворцовом саду, всегда в присутствии девицы Юлианны. Вокруг сада был выставлен караул так, чтобы никто больше не мог туда проникнуть. Причем страже был дан приказ не пускать в сад и самого принца Антона-Ульриха.

Иоанн Антонович с Юлианой фон Мегден. Неизвестный художник. XVIII в.

Маркиз де ла Шетарди и вовсе рассказывал, что летними жаркими ночами Анна принимала Линара на балконе. От нескромных взглядов кровать заслоняли ширмы, но с верхних этажей прилегающих домов любовные утехи правительницы Российской империи отлично просматривались.

А как же девица Менгден? А вот так: Линар попросил руки Юлианны Менгден – и получил согласие и ее, и Анны. Так что читатель вправе сам решать, какие отношения были у этой троицы.

«Вся беда в том, что в правительстве нет единства: Анна с фаворитками уничтожает то, что делает Остерман с принцем Брауншвейгским, а вице-канцлер и Антон Ульрих, в свою очередь, мешают ей», – передает Шетарди мнения петербургского общества. Елизавета же мила и очаровательна и очень популярна. Таким образом, заключает он, «положение идеально для переворота».

Интриги французского посла

Коли правительство слабо, всегда найдется кто-то, кто захочет его сместить. На сей раз перемена правительства в России стала выгодна Франции, Швеции и Турции. Все эти страны были не прочь сократить территориальные завоевания Петра Великого. Мешал им это сделать всего лишь один человек – Андрей Иванович Остерман, один из творцов знаменитого Ништадтского мира. Он свято стоял на страже интересов России и готовился подписать весьма выгодный для России, но неудобный для Франции англо-русский торговый трактат.

До нас дошла записка неизвестного лица, составленная во Французском министерстве иностранных дел, содержащая план смещения российского правительства. Существовала целая антирусская коалиция: Турция регулярно устраивала провокации на границе, Швеция объявила России войну (впрочем, окончившуюся для шведов неудачно), ну а французский посол в Санкт-Петербурге Жак-Иоахим Тротти, маркиз де ла Шетарди энергично занялся подготовкой государственного переворота.

В качестве претендентки на престол была выбрана Елизавета Петровна: она «ненавидит англичан, любит французов», а кроме того, крайне неприязненно относится к Остерману. Упреки цесаревны в черной неблагодарности справедливы: ее родной папаша этого немца, можно сказать, из грязи вытащил, а он, вместо того чтобы возвести на престол ее – Елизавету, – якшается с конкурирующей династической ветвью. А все потому, что они ему соотечественники!

В задачи Шетарди входило не только склонить цесаревну к решительному шагу, но и заставить ее подписать условия, на которых ей выделят деньги для подкупа нужных лиц и организации переворота.

Жак-Иоахим Тротти, маркиз де ла Шетарди – французский дипломат и генерал. В 1727 году он был послан в Лондон, затем в Голландию и Пруссию, дважды в Россию и в 1742-м в Турин.

Самоуверенный и неглупый, он готов был пожертвовать всем, чтобы блистать в обществе. Он мог давать уроки высшего этикета и утонченного изящества, но его политика часто имела вид салонной интриги. Современники отмечали, что он всегда был необычайно галантен с дамами, но часто резок и даже груб с мужчинами.

Прежний сослуживец Кульковского, поручик Гладков, сидя на ассамблее с маркизом де ла Шетарди, хвастался ему о своих успехах в обращении с женщинами. Последний, наскучив его самохвальством и не говоря ни слова, ушел.

Обиженный поручик Гладков, обращаясь к Кульковскому, сказал:

– Я думал, что господин маркиз не глуп, а выходит, что он рта разинуть не умеет.

– Ну и врешь! – сказал Кульковский. – Я сам видел, как он во время твоих рассказов раз двадцать зевнул.

Юность Елизаветы

Считается, что до шестнадцати лет ее жизнь была безоблачна. Девушку учили танцам, светскому обращению, иностранным языкам. Более серьезные предметы ни ей, ни ее старшей сестре Анне не преподавали: уже взрослой Елизавета высказала незнание того, что Великобритания расположена на острове.

Принято думать, что Петр I души не чаял в дочках, и они отвечали ему любовью. Однако много лет спустя Елизавета искренне удивилась, что великая княжна Екатерина (будущая императрица Екатерина II) оплакивает своего отца больше недели. Зачем – «ведь он не был королем»? Этот маленький эпизод говорит о многом.

Хотя Елизавету никак нельзя было назвать деловой женщиной, после смерти отца ей пришлось помогать неграмотной матери, подписывая вместо нее бумаги. Впрочем, юная девушка больше витала в облаках, чем вникала в политику: сохранился документ, подписанный ею словами «Пламен огнь…».

По общему мнению, Елизавета была веселой, добродушной, несколько капризной и вспыльчивой – зато отходчивой. За показным легкомыслием скрывался здравый рассудок. Больше всего на свете Лиза любила светские развлечения: балы, танцы, охоту, маскарады. Она слыла первой красавицей своего времени, любила наряжаться, делала это со вкусом и изяществом, лучше всех танцевала.

В юности Елизавета переболела оспой. Светское общество судачило о том, какой потерей станет для молодой красавицы изуродованное лицо, однако самые придирчивые критики смогли отыскать на ее лице и плечах всего лишь две оспины. Рассказывали, что, чтобы избежать уродства, Елизавета проводила все дни болезни в ванне с теплыми сливками, а на лицо ставила компрессы.

Елизавета Петровна в юности. Луи Каравак. 1720 г.

«Принцесса Елизавета… красавица. Кожа у нее очень белая, светло-каштановые волосы, большие живые голубые глаза, прекрасные зубы и хорошенький рот. Она склонна к полноте, но очень изящна и танцует лучше всех, кого мне доводилось видеть. Она говорит по-немецки, по-французски и по-итальянски, чрезвычайно весела, беседует со всеми, как и следует благовоспитанному человеку, – в кружке, но не любит церемонности двора», – так отзывалась о ней супруга английского посла леди Рондо.

Эта же дама описала очаровательную сценку прибытия к Российскому императорскому двору китайских послов. Китайцы с любопытством взирали вокруг, а русские с таким же интересом смотрели на китайцев. Анна Иоанновна предложила послам сказать, которую из придворных дам они находят самой красивой. Поначалу те ответили церемонной фразой: мол, это сделать так же трудно, как выбрать на звездном небе самую яркую звезду. Анна настаивала, и поняв, что от них ждут определенного ответа, китайцы указали на Елизавету, с одной лишь оговоркой: по их мнению, у той были слишком большие глаза. Это очень удивило присутствующих, так как все находили, что у Елизаветы прекрасные глаза.

Несмотря на очевидные женские достоинства, личная жизнь Елизаветы никак не складывалась: Петр дважды пытался выдать ее замуж, но с первым женихом (французским принцем) не договорились, а второй скоропостижно умер до свадьбы. Не успела устроить брак дочери и Екатерина I. Ну а с воцарением Анны отношение к принцессе переменилось: теперь уже русский двор был совсем не заинтересован в ее замужестве. В крайнем случае, ее прочили за какого-нибудь совсем уж захудалого жениха, который точно не станет претендовать на русский престол.

В 1730-е годы Елизавета проводила много времени в Александровской слободе, по сути, она была негласно сослана туда Анной Иоанновной. Возвращаясь в Москву, она жила в обветшавшем деревянном дворце в селе Рубцово на реке Яузе (рядом с современной станцией Электрозаводская). Там же стояла (и ныне стоит) церковь Покрова, от которой село получило свое второе название – Покровское.

По слухам, живя здесь, цесаревна часто одевалась на русский манер – в сарафан и кокошник, участвовала в деревенских праздниках, водила хороводы. До наших дней дошла песенка, будто бы сочиненная веселой Елисавет, начинается она так:

Во селе, селе Покровском,

Середь улицы большой

Расплясались, расскакались

Красны девки меж собой…

Вообще можно сказать, что Елизавета Петровна была если не первой (стихи писала и царевна Софья), то одной из первых русских поэтесс. Известно, что она хорошо пела и сама сочиняла романсы. До нас дошло маленькое стихотворение, не совсем правильное по ритму и размеру, но зато искреннее, посвященное цесаревной красавцу-офицеру Алексею Шубину, с которым у нее был страстный и трагический роман:

Я не в своей мочи – огнь утушить,

Сердцем болею, да чем пособить?

Что всегда разлучно и без тебя скучно —

Легче б тя не знати, нежель так страдати

Всегда по тебе.

Вспомните «хронистическую эпиграмму» Антиоха Кантемира – что вам больше нравится?

По одним сведениям, Алексей Яковлевич Шубин был прапорщиком лейб-гвардии Семеновского полка, по другим – унтер-офицером Преображенского. Оба эти полка относились к числу «потешных» и были сформированы еще Петром I, поэтому их и путали.

По воспоминаниям современников, Алексей Шубин был очень красив, и поначалу именно этим понравился молодой цесаревне. Историки XIX века писали, что Елизавета предалась своему чувству со всем пылом молодости, со всем упоением страсти и даже предполагала сочетаться с Шубиным браком.

Однако императрица Анна Иоанновна не доверяла ни Елизавете, ни ее жениху. Она не могла не замечать, что Елизавета слишком сблизилась с гвардейцами: крестила у них детей, бывала на их свадьбах; солдат-именинник приходил к ней, по старому обычаю, с именинным пирогом и получал от нее подарки и чарку анисовки, которую как хозяйка Елизавета и сама выпивала за здоровье именинника. Гвардейские солдаты полюбили цесаревну, стали называть ее «матушкой» и говорили друг другу, не без внушения Шубина, что ей, дочери Петра Великого, «не сиротой плакаться», а следовало бы на престоле сидеть.

Все это дошло до Анны, и по ее приказу Шубин был арестован, долго томился в тюремной камере, а потом был отправлен на Камчатку и обвенчан там, против воли, с камчадалкой. Под страхом смерти ему было запрещено называть кому-либо свое имя.

За 10 лет разлуки Елизавета не забыла своего возлюбленного, и вступив на престол, тут же отправила людей на его поиски.

«Елисавета, тотчас же по вступлении на престол, вспомнила о своем прежнем любимце и осведомилась о нем. В Сибирь был послан за ним нарочный курьер и с трудом могли там отыскать его. Если кто-нибудь отправляется в ссылку без особого манифеста, в котором упомянуто место его заточения, то он переменяет фамилии точно так, как в испанской инквизиции; иногда самый двор отдает приказание об этой перемене, не предупредив тайную канцелярию, вследствие чего потом бывает трудно отыскать ссыльных», – писал Манштейн.

На розыски ушло более года. Посланный объездил всю Камчатку, спрашивал везде, нет ли где Шубина, но не мог ничего разузнать. Однажды, разговорясь с арестантами, посланный упомянул имя императрицы Елизаветы Петровны, но те не поверили, что она царствует. В доказательство ему пришлось предъявить документы с ее именем и печатью. И только тогда один из ссыльных признался, что он и есть Шубин.

«Когда Шубин возвратился ко двору, императрица пожаловала ему большие поместья, произвела его в генерал-майоры и майоры гвардии. Заключение до того лишило его сил, что он не мог долго исполнять те немногие обязанности, которые возлагала на него служба. Он попросил отставки и благоразумно удалился в свои поместья», – рассказывал Манштейн.

Это действительно было благоразумным поступком: ведь сама Елисавет давно утешилась в объятиях Разумовского.

«За невинное претерпение» в марте 1743 года Шубин был произведен в генерал-майоры и получил Александровскую ленту. Императрица пожаловала ему богатые вотчины, в том числе село Работки на Волге, что в нынешнем Макарьевском уезде Нижегородской губернии.

Камчатская ссылка расстроила его здоровье, он предался набожности, дошедшей до аскетизма, занялся науками, в частности историей Камчатского края, и в 1744 году он попросил увольнения от службы.

Получив отставку, Шубин поселился в пожалованных ему Работках, где и умер в 1765 году, на три года пережив Елизавету. На прощание императрица подарила ему драгоценный образ Спасителя и часть ризы Господней, которые долго хранились в сельской церкви. Увы, в 2005 году усадьба Шубиных окончательно рухнула, но предание об отношениях императрицы Елизаветы Петровны с первым помещиком из рода Шубиных местные жители помнят до сих пор.

«Как я на престол взошла»

Итак, 1741 год. Елизавете – 31 год. Она уже не юна, но все еще молода и очень красива. О ней иногда отзываются как о толстухе – но этому противоречит сохранившееся ее коронационное платье не более 48-го размера.

«Принцесса Елизавета, дочь Петра I и царицы Екатерины, такая красавица, каких я никогда не видывал. Цвет лица ее удивителен, глаза пламенные, рот совершенный, шея белейшая и удивительный стан. Она высокого роста и чрезвычайно жива. Танцует хорошо и ездит верхом без малейшего страха».

Рассказал герцог де Лирия

Ее считают записной кокеткой, озабоченной только своей красотой, легкомысленной веселушкой, открытой и бесхитростной. Была ли она такой на самом деле? Судите сами: эта женщина пережила смерть всех своих младших братьев и сестер, в 16 лет – смерть отца, в 18 – смерть матери, в 19 – смерть старшей сестры. Затем – безвременную кончину двоюродных брата и сестры, которых она любила. После ее обозвали незаконнорожденной, отправили в ссылку в Александровскую слободу. Она полюбила – ее возлюбленного арестовали. Самой ей постоянно грозил насильственный постриг… Императрица видела в ней политическую соперницу. Многие писали о том, что только заступничеству Бирона она обязана тем, что Анна не вынудила ее постричься в монахини. Хорошенькая, обаятельная цесаревна нравилась герцогу, но, вместе с тем, ухитрялась не вызывать ревность Анны Иоанновны.

Возможно ли, чтобы женщина с такой биографией оставалась легкомысленной дурочкой? Вряд ли.

Мнению о ее легкомыслии противоречат и следующие факты: за всю жизнь у Елизаветы не было ни одной близкой подруги. Она могла смеяться, любезничать, заводить романы – но никому не открывала душу. Даже ее любовник Алексей Разумовский не был посвящен в заговор по захвату престола. «Она слишком ожирела для заговоров» – презрительно отозвался о ней английский посол Финч. И ошибся!

Шетарди начал с комплиментов. Он часто танцевал с Елизаветой и расточал комплименты ее красоте и уму. Как-то раз он осторожно посетовал на слабость нынешнего правительства. Потом заметил, что потомство Петра несправедливо лишили престола. А в заключении прямо сказал: «Его Величество король Франции желает видеть вас на троне ваших предков».

Елизавета испугалась. Очень испугалась! Еще бы: Тайная канцелярия действует активно. Свежа память о расправе над Волынским, которого из-за одного только слова обвинили в намерении свергнуть императрицу. Всюду шпионы. Друзей у нее мало, а влиятельных – вовсе нет. Поэтому она резко оборвала разговор и удалилась.

Но Шетарди не сдался! Он подкупил Лестока – личного врача Елизаветы, и держал связь с цесаревной через него. Постепенно Елизавета убедилась: ее не обманывают, ей действительно предлагают трон.

Но на переворот нужны деньги, и немалые. Шетарди готов их предоставить, но при одном условии: Елизавета подпишет бумаги с обязательствами перед королем Франции. А вот этого делать нельзя ни в коем случае! Это смертельно опасно – раз, и два – это превратит русскую императрицу во французскую марионетку.

Цесаревна начала серьезную игру. Она была очень красивой женщиной и знала, как пользоваться своей красотой. Она сумела понравиться маркизу и провести его: каждый раз, как разговор касался ее подписи под документом, Елизавета демонстративно пугалась, даже плакала. Она красочно описывала маркизу, в какой опасности находится, как может пострадать, если вдруг бумаги попадут в чужие руки. Она всячески убеждала его, что ее благодарность Франции настолько велика, что она и так выполнит все их условия. И маркиз ей поверил. Мало того, что поверил, – он убедил в этом свое правительство.

«Ошибки, сделанные партией царевны Елизаветы, были… велики. Лесток говорил во многих местах и в присутствии многих лиц о долженствовавшей случиться в скором времени перемене. Прочие участники заговора были не умнее: все люди простые, мало способные сохранить столь важную тайну. Сама царевна делала некоторые вещи, за которые она была бы арестована в царствование императрицы Анны. Она прогуливалась часто по казармам гвардейцев; простые солдаты становились на запятки ее открытых саней и таким образом разъезжали, разговаривая с нею, по улицам Петербурга. Их приходило каждый день по нескольку в ее дворец, и она старалась казаться популярной во всех случаях. Но Провидение решило, что это дело удастся, поэтому другие по необходимости были ослеплены», – так с сожалением описывал события полковник Манштейн, который лишился в результате этого переворота и полка и своих поместий.

Граф Остерман предчувствовал надвигающуюся опасность и настоятельно советовал Анне Леопольдовне удалить Елизавету как можно дальше от Петербурга. Регентша соглашалась, но каждый раз пытаясь поговорить с Елизаветой, поддавалась ее обаянию и меняла решение.

Остерман слишком долго не настаивал на решительных действиях: Елизавету не привыкли воспринимать всерьез. Примечательно, что его верная супруга, Марфа Ивановна, ничуть не была обманута внешностью «легкомысленной дурочки». Она понимала, что конец близок. Как-то она даже призналась, что была бы рада, если б ее муж был, как Миних, всего лишь отправлен в отставку.

Тучи сгущались. То, что при российском дворе вот-вот произойдут перемены, видели все. В дело вмешалась даже английская разведка: английский посол Финч лично передал Остерману документы, полностью изобличающие Елизавету. Казалось бы: все открылось, какие теперь могут быть сомнения?

Больной подагрой граф приказал снести себя к регентше и доложил ей о заговоре. Что же предприняла блондинка? «Вместо того чтобы отвечать ему на то, что он говорил, она велела показать ему новое платье, заказанное ею для императора», – описал конец этого разговора Манштейн.

Замечательная сценка, не правда ли? Регентше докладывают о готовящемся перевороте, а она в ответ: «Ах, посмотрите, какое чудное платьице сшили для моего сынишки!»

Остерман был обескуражени решил действовать самостоятельно. Арестовать цесаревну он не мог – слишком знатная особа. А вот Лестока арестовать было можно. Кроме того, вместе с Антоном-Ульрихом он решил расставить по столице караулы, чтобы не дать возможность гвардейцам самовольно покинуть казармы. Возможно, это могло бы если не предотвратить, то хотя бы оттянуть переворот.

Вечером того же дня австриец маркиз Ботта обратился к правительнице со следующею речью: «Ваше императорское высочество упустили случай помочь государыне моей, королеве, несмотря на союз обоих дворов, но так как этому уже нельзя пособить, то я надеюсь, что с помощью Божией и других наших союзников мы устроим наши дела. По крайней мере, государыня, позаботьтесь теперь о самой себе. Вы находитесь на краю бездны; ради Бога, спасите себя, императора и вашего супруга».

И тут Анна вроде бы опомнилась. Она наконец-то осознала, что ей на самом деле грозит опасность, и решилась. Но на что? Она не нашла ничего лучшего, чем снова поговорить с Елизаветой, на этот раз – «начистоту». Отозвав цесаревну к окну, она предъявила ей доказательства ее измены.

Казалось бы: все погибло! Елизавета полностью изобличена. Теперь ей остается только упасть в ноги правительнице и молить о пощаде. Но – дочь своего отца – она повела себя по-другому: Елизавета ни в чем не созналась. Напротив, она постаралась убедить Анну в своей невиновности. Для этого ей пришлось призвать на помощь весь свой незаурядный поэтический талант, все артистическое дарование. Елизавета напоминала Анне, что присягала ей и как христианка не посмеет нарушить клятвы, говорила о сестринской любви и о своем долге перед престолом… Елизавета была поэтессой – она умела найти нужные слова! Она даже расплакалась, убеждая правительницу. И Анна, несмотря на все доказательства, несмотря на предъявленные ей документы, поверила. Молодые женщины обнялись и поцеловались. Анна объявила мужу и Остерману, что слышать не желает больше о мнимых интригах Елизаветы. Она категорически запретила им арестовывать Лестока и отменила приказ мужа о расставлении на улицах Петербурга караулов.

Можно только представить, что испытал при этих ее словах канцлер.

А цесаревна после этого разговора немедленно встретилась с Лестоком и объявила, что наконец решилась на переворот. Медлить больше нельзя! По слухам, после этого она долго молилась, обещая никогда не подписывать смертных приговоров, и даже дала обет безбрачия.

Затем она надела кирасу поверх платья, вместо шпаги взяла в руки крест и отправилась в гвардейские казармы.

– Помните ли вы, чья я дочь? – спросила она.

– Помним, матушка, помним! – отвечали гвардейцы.

– Готовы ли вы умереть за меня?

– Умрем, матушка! И всех немчин за тебя убьем!

– Если вы будете так поступать, то я не пойду с вами… – возразила Елизавета.

Ей даже пришлось взять с гвардейцев слово не применять оружие. Впрочем, в нем не было надобности: арест брауншвейгского семейства произошел легко и быстро: охрана дворца приняла известие о перевороте с радостью. Лишь четыре офицера запротестовали, но их быстро заперли в одной из комнат.

Елизавета прошла в спальню правительницы, обнаружив ту в постели, но не с мужем, а с девицей Менгден. Проснувшаяся Анна с испугом спросила:

– Что это значит, сестра?

– Это значит, сестрица, что вы арестованы, – спокойно объявила цесаревна. Рассказывают, что затем Елизавета взяла на руки малютку принца и произнесла, осыпая его поцелуями: «Бедное дитя, ты вовсе невинно, твои родители виноваты!»

Елисавет

Дщерь Петрова

Новая метла… Инсценировка казни

Обеспечив себе власть, Елизавета поспешила наградить людей, которые способствовали вступлению ее на престол или вообще были ей преданы, и составить из них новое правительство. Гренадерская рота Преображенского полка получила название лейб-кампании. Солдаты не из дворян были зачислены в дворяне, капралы, сержанты и офицеры повышены в чинах. Все они были пожалованы землями преимущественно из конфискованных у иностранцев поместий. Лесток получил титул графа и обширные земли. Впрочем, он недолго благоденствовал и уже в 1748 году был сослан за резкие выражения об императрице.

Во всех учебниках написано, что этот переворот породил в обществе взрыв национального чувства: приветственные оды поэтов и церковные проповеди были полны злобными отзывами о правителях-немцах и неумеренными восхвалениями Елизаветы (самой наполовину немки!) как победительницы иноземного элемента. Известно, что дома многих иностранцев в Петербурге подверглись разгрому – ну черни только повод дай, чтоб погромить.

Люди, которые записывали свои впечатления не для публики, вспоминали иное: страх и неуверенность. Слишком много переворотов случилось за прошедший год: умерла императрица Анна, арестовали Бирона, отправили в отставку Миниха, а теперь – новая государыня.

28 ноября Елизавета издала манифест, где подробно и без стеснения в выражениях доказывала незаконность прав на престол Иоанна VI и выставляла целый ряд обвинений против немецких временщиков и их русских друзей. Кроме брауншвейгского семейства были арестованы Остерман, Миних, Головкин, Левенвольде и др. Великий русский историк Василий Осипович Ключевский пишет, что их «изрядно помяли» при аресте. Довольно гнусное утверждение, если вдуматься: получается, что гвардейцы избивали своего фельдмаршала, пусть даже в отставке, и старика-инвалида Остермана.

Елизавета Петровна. Карл Ван Лоо. XVIII в.

Так ли это было? Да, Шетарди пишет, что «с Остерманом обошлись жестоко». Но сохранились записки Я. П. Шаховского, который в то время был обер-полицмейстером и видел все своими глазами. Жестокость, проявленная по отношению к Андрею Ивановичу, состояла в том, что его, больного подагрой, не оставили под домашним арестом, а отнесли в сани вместе с постелью. Прусский посланник Пецольд сообщает о сожалении, которое вызывали арестованные у простых солдат, пишет, что конвойные были очень внимательны и называли Андрея Ивановича «батюшкой».

В тюрьме было сыро и холодно – болезнь Остермана обострилась, и Елизавете пришлось даже выделить ему специального врача: обиды – обидами, но она была доброй женщиной. Что касается Миниха, то некоторые из солдат могли держать на него зло за гибель товарищей. Но и тут дальше словесных оскорблений дело не зашло.

«На рассвете все войска были собраны около ее дома, где им объявили, что царевна Елизавета вступила на отцовский престол, и привели их к присяге на подданство. Никто не сказал ни слова, и все было тихо, как и прежде. В тот же день императрица оставила дворец, в котором она жила до тех пор, и заняла покои в императорском дворце.

Когда совершилась революция герцога Курляндского, все были чрезвычайно рады: на улицах раздавались одни только крики восторга; теперь же было не то: все смотрели грустными и убитыми, каждый боялся за себя или за кого-нибудь из своего семейства, и все начали дышать свободнее только по прошествии нескольких дней», – описывает эти дни Манштейн.

Допросы велись каждый день, следствие продолжалось долго. Примечательно, что когда приставы описывали имущество арестантов, следователи оказались крайне разочарованы: «основной подозреваемый», Остерман, оказался беден, ведь он не брал взяток. Поэтому любимой всеми правителями статьи обвинения – «мздоимство и казнокрадство» – приписать ему не смогли, все обвинение в итоге свелось к демагогическим заявлениям: мол, эти люди преступно поддерживали правительство Анны Леопольдовны и малолетнего императора Иоанна Антоновича, вместо того чтобы передать престол законной наследнице – дочери Петра Елизавете.

Поначалу арестованные отрицали все обвинения, но к концу следствия признали себя виновными. Однако почти все петербуржцы понимали, что, в сущности, преступление всех арестованных лиц состояло в том, что они не понравились новой императрице и слишком хорошо служили императрице Анне.

Приговор был суров: граф Остерман был приговорен к колесованию; фельдмаршал Миних – к четвертованию; графа Головкина, графа Левенвольде и барона Менгдена присудили к отсечению головы.

Яков Петрович Шаховской, будучи обер-полицмейстером, лично руководил содержанием узников и отправкой их на казнь (сам Шаховской не знал, что она будет отменена), а затем – отправкой в ссылку. Зрелище первых людей государства в столь жалком положении прочно запечатлелось в памяти обер-полицмейстера. В своих воспоминаниях Я. П. Шаховской сообщает, что каждый из узников реагировал на несчастье по-своему. Левенвольде пал духом, он оброс, щеки его ввалились, одежда была грязна. Он «робко» обнимал колени Шаховского, который даже не сразу его узнал. Миних выглядел его противоположностью: «В смелом виде с такими быстро растворенными глазами», какие Шаховской часто видел у него во время опасного сражения. После объявления приговора лицо его выразило досаду. Совершенно разбит и болен был князь Головкин.

Болен был и Остерман. Он лежал в камере Петропавловской: крепости и жаловался на подагру. Казалось, собственная судьба интересует его меньше всего. Он красноречиво выражал сожаление о своих преступлениях и просил императрицу милостиво отнестись к его детям. Все его речи записывались специальным офицером.

2 января 1742 года, в понедельник, в 10 часов утра осужденные были подвезены к месту казни на телегах. На эшафоте стояли две плахи с топорами. Остерман единственный из приговоренных был возведен на эшафот. Он спокойно выслушал приговор, только иногда поднимая глаза к небу и тихим движением головы давая знать о своем изумлении. Его заставили положить голову на плаху, он оставался спокоен, только руки его слегка дрожали. Палач занес топор, и в этот момент сообщили о помиловании. Остермана подняли, посадили на стул. Неизменившимся голосом он произнес: «Прошу вас возвратить мне мой парик и шапку». Это были его единственные слова.

Миних «выглядел прекрасно», Левенвольде был явно болен, Головкин и Менгден вели себя малодушно.

На следующий день все они были отправлены в ссылку: Остерман – в Березов, Миних – в Пелым[9], Головкин – в Германг (Среднеколымск).

Из депеш английских послов Э. Финча и К. Вейча следует, что современники надеялись на скорое возвращение Остермана из ссылки, полагая, что российская внешняя политика не сможет без него обойтись, и опасались, как бы его жизнь не была «сокращена втихомолку». Большие надежды на реабилитацию опального министра возлагались на его секретаря – Карла Германовича Бреверна, советника Коллегии иностранных дел, оставшегося помощником нового канцлера Бестужева. Но в депеше от 14 января 1744 года англичанин Вейч сообщает о его внезапной смерти «от сильного желудочного приступа», а в 1747 году по той же причине умер и сам Остерман.

Ребенок, принесенный в жертву

Все кончилось хорошо? Почти. Жертвой в этой истории стал младенец-император Иоанн V Антонович (1740–1764), иногда называемый также Иоанн III (по счету царей) – сын принцессы Мекленбургской Анны Леопольдовны и герцога Брауншвейг-Люненбургского Антона-Ульриха.

Существует легенда, что астрологам из Академии наук (в те времена астрология официально считалась наукой) было поручено составить гороскоп для новорожденного. Сделав расчеты, астрологи пришли в ужас и не решились показать свой труд императрице. Этот гороскоп был ими уничтожен, а взамен составлен подложный, обещавший царственному младенцу всевозможные удачи.

Но звезды не знали о подлоге: в декабре 1741 года после ареста Анна запоздало и не к месту проявила характер, отказавшись подписать отречение от престола за себя и за детей. Первоначально Елизавета намеревалась отправить все брауншвейгское семейство в Германию и даже издала об этом манифест, но потом, под действием канцлера Бестужева-Рюмина, переменила решение.

Иоанн Антонович. Неизвестный художник. XVIII в.

Анна с детьми и мужем уже выехали из Петербурга в сопровождении генерала Салтыкова и добрались до Риги, где им было велено задержаться. Сначала их поместили на несколько месяцев в крепость; затем их перевезли в Дюнамюндский форт, где они пробыли до 1744 года. Затем их перевезли в городок Раненбург (Рязанской губернии), а через некоторое время переправили в Холмогоры, отделив четырехлетнего Иоанна от остальной семьи. В Холмогорах он пробыл около 12 лет в полном одиночном заключении, общаясь только с приставленным к нему майором Миллером. Несмотря на запрет чему-либо обучать ребенка, Миллер все же научил его читать, и впоследствии Иоанну было позволено иметь при себе Библию.

В начале 1756 года Иоанна перевезли из Холмогор в Шлиссельбург, причем сам комендант крепости не должен был знать, кто содержится в ней под именем «известного арестанта»; видеть Иоанна могли и знали его имя только три офицера стерегшей его команды.

Обращались с ним ужасно, инструкция, данная тюремщикам графом А. И. Шуваловым, предписывала: «Если арестант станет чинить какие непорядки или вам противности или же что станет говорить непристойное, то сажать тогда на цепь, доколе он усмирится, а буде и того не послушает, то бить по вашему усмотрению палкой и плетью».

Петр III посещает Иоанна Антоновича в Шлиссельбругской крепости. Гравюра XIX в.

К началу 1760-х годов несчастный Иоанн уже повредился в рассудке, однако не забывал о своем происхождении и называл себя государем. Охране было дано прямое указание убить «известного арестанта», если кто попытается его вызволить. Именно это они и сделали, когда в 1764 году подпоручик Смоленского пехотного полка Василий Яковлевич Мирович вздумал освободить его и провозгласить императором. Сам Мирович был арестован и после тщательного расследования казнен.

С тех пор ни одному из возможных наследников престола не давали ранее популярного имени Иоанн. Печати его царствования переделывались, монета переливалась, деловые бумаги с именем императора Иоанна предписано было собирать и высылать в Сенат.

Что касается остальных членов семьи, то Анна Леопольдовна в ссылке примирилась с мужем, несмотря на то, что Юлианна Менгден оставалась при ней. Анна родила одного за другим еще четверых детей – Екатерину, Елизавету, Петра и Алексея. В 1746 году бывшая правительница умерла очередными родами. Все ее дети и муж пробыли в строгом заключении до 1780 года, когда они были освобождены Екатериной II, и на корабле «Полярная звезда» отправлены в датский городок Горсен. Впрочем, счастья это никому не принесло: датского языка никто из брауншвейгского семейства не знал, а из-за отсутствия общения многие страдали психическими отклонениями. Все они остались холостяками и старыми девами.

Дольше всех прожила Екатерина Антоновна. Сохранилось ее письмо, написанное с ошибками, адресованное духовнику незадолго до смерти: «…мне было в тысячу раз лючше жить в Холмогорах, нежели в Горсенсе… меня датские придворные не любят и часто оттого плакала и теперь горькие слезы проливаю, проклиная себя, что я давно не умерла».

Елизавета процарствовала двадцать лет – долго и, по выражению историка Ключевского, «не без пользы». Первое время она старалась вникать в государственные дела, подражать своему отцу. Императрица демонстративно упразднила Кабинет министров, от которого, как гласил указ, «произошло немалое упущение дел, а правосудие совсем в слабость пришло». Так же демонстративно восстановила роль Сената и коллегий. Она недолюбливала раскольников, но разрешила проповедовать буддистским ламам. Она закончила русско-шведскую войну и начала Семилетнюю. Отменила смертную казнь. Ограничила пытки, а несовершеннолетних (до 17 лет) и вовсе запретила пытать, несмотря на возражения Синода, доказывавшего, что, по учению святых отцов, возраст совершеннолетия – 12 лет. При Елизавете были основаны первые русские банки – Дворянский, Купеческий и Медный.

Шестнадцать из двадцати лет правления Елизаветы всеми делами руководил граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.

Интриган или патриот?

«Первый из министров российских и начальствующий над делами иностранными, граф Бестужев, канцлер Российской империи, с фельдмаршалами ведет игру, смотря по древности их рода; не стану рассказывать здесь его историю, не стану и распространяться о его проделках, плутнях и низостях, часть коих всему миру известна; замечу лишь, что невеликий его умишко, исполненный самой черной злобы, в серьезных делах не дозволяет ему решительно действовать, внушает интриги самые подлые и клеветы самые злостные. Недели не проходит, чтобы не сообщил он Императрице донесений, полных самой грубой лжи… Поведение гнусное, которое в любой другой стране канцлера бы погубило. Человек он гордый и в тщеславии своем вынашивает замыслы самые обширные, впрочем, труслив, отпетый плут и разговаривает уверенно, лишь когда разогреет себя вином или ликером. Кто его поит с полудня до вечера, тот, пожалуй, услышит от него словцо острое… Притворяться он не мастер, так что ежели соврал или только приступить собирается, сие скоро замечаешь, а уж если ласкает он вас больше обычного, значит, наверняка дело нечисто. Без зазрения совести приписывает он иностранным посланникам такие речи, о каких те и думать не думали, те же речи, кои сам пред ними держал, отрицает… Добрая его черта в том состоит, что всем, кто ему служит, платит он изрядно».

Рассказал Аксель Мардефельд, прусский посланник

Манштейн писал про Бестужева, что он был ума разборчивого, приобрел долговременной опытностью навык в делах государственных, был чрезвычайно трудолюбив; но, вместе с тем, горд, хитер, мстителен, неблагодарен и жизни невоздержной.

Среди советских историков было принято выражать радость по поводу русского происхождения Бестужева, сменившего немца Остермана. На самом же деле, Бестужев был ставленником Бирона и после его падения даже угодил в Шлиссельбург. Тогда он сумел оправдаться, а затем использовал факт своего ареста, чтобы избежать репрессий со стороны Елизаветы Петровны. Он даже свел дружбу с Лестоком и благодаря его ходатайствам получил одну за другой несколько важных должностей. Когда Бестужев сделался канцлером, бывшие друзья перессорились и принялись интриговать друг против друга. В итоге Лесток оказался в тюрьме, на дыбе, а затем в ссылке.

Было ли правление Бестужева полезным для России? У историков нет единого мнения.

Он ненавидел Пруссию и втянул Россию в разорительную войну против Фридриха Великого (от которой пытался уберечь свою вторую родину Остерман). Она стоила России более трехсот тысяч человек и более тридцати миллионов рублей, причем завершилась совершенно безрезультатно: Петр III вернул Фридриху все русские завоевания.

Но за несколько лет до этого произошел эпизод, который заставляет подозревать, что и у канцлера Бестужева было «рыльце в пушку».

Тайна Гросс-Егерсдорфа

19 (30) августа 1757 года у деревни Гросс-Егерсдорф произошло кровопролитное сражение, окончившееся победой русских войск. Оно упоминается во всех учебниках истории.

Но затем генерал-фельдмаршал Апраксин, командующий русской армией, вместо того чтобы развить успех, внезапно отступил к Неману, да так поспешно, что оставлял на своем пути пушки и припасы. Это было так нелепо, что пруссаки только неделю спустя поняли, в чем дело, и начали преследование.

Причины столь внезапного, напоминающего бегство, отступления Апраксина, лишившего русские войска всех стратегических преимуществ, непонятны и сегодня.

Существует версия, что из-за внезапной и очень тяжелой болезни императрицы Елизаветы приказ отступать отдал канцлер Бестужев-Рюмин в угоду великому князю Петру Федоровичу.

Есть и другая версия, что Бестужев намеревался произвести государственный переворот, лишив престола Петра Федоровича в пользу его малолетнего сына Павла при регентстве Екатерины. Тяжелая болезнь императрицы Елизаветы представила ему случай исполнить это намерение, и он отозвал своего ставленника и друга Апраксина к пределам России, чтобы иметь в своем распоряжении его армию.

Выздоровевшая императрица приказала арестовать Бестужева и отправила его в ссылку.

Апраксин был также потребован к ответу, некоторое время находился под судом, а потом внезапно умер «апоплексическим ударом».

Ссылка канцлера продолжалась до воцарения императрицы Екатерины II. Он был вызван в Петербург, и Екатерина возвратила опальному чины, ордена и переименовала в генерал-фельдмаршалы. Кроме того, последовал высочайший указ, в котором была обнародована невинность Бестужева-Рюмина.

«Князь Никита Трубецкой был с грехом пополам[10] Лопухиным, мужу и жене, урезали языки и в Сибирь сослали их по его милости; а когда воротили их из ссылки, то он из первых прибежал к немым с поздравлением о возвращении.

По его же милости и Апраксина, фельдмаршала, паралич разбил. В Семилетнюю войну Апраксин был главнокомандующим. Во время следствия содержали его в “подзорном дворце”…

Презусом следственной комиссии был князь Трубецкой.

Елизавета Петровна, когда ей в очередной раз доложили, что Апраксин ни в чем не признается, решила, что остается лишь последнее средство – кончить дело и оправдать невиновного.

Презус Трубецкой на допросе громко объявил: “Нам остается лишь приступить к последнему средству…”

Старик Апраксин от этого слова затрясся, подумал, что станут пытать его, и скоро умер».

Рассказал Федор Петрович Лубяновский

Как фрейлин кнутом били

Наталья Федоровна Лопухина была дочерью Федора Николаевича Балка и Матрены Ивановны, в девичестве носившей фамилию Монс, то есть той самой битой кнутом Балкши, сестры Виллема Монса, предполагаемого любовника Екатерины I. Анна Монс, фаворитка Петра I, приходилась Наталье родной тетей.

Петр I выдал Наталью замуж за Степана Васильевича Лопухина, морского офицера, двоюродного брата царицы Евдокии Федоровны, впоследствии ставшего вице-адмиралом и кавалером ордена Святого Александра Невского.

Все бы хорошо, но молодые совсем не любили друг друга и не подходили друг другу по характерам: она – живая, активная, он – флегматичный увалень.

Впервые опала настигла эту семью в 1717 году: по делу царевича Алексея пострадали многие из Лопухиных. Степана Васильевича били кнутом и вместе с женой отправили в ссылку.

Помог Виллем Монс: по его ходатайству Лопухиным разрешено было вернуться в столицу. Но не успели они обосноваться, как Монс был казнен.

После смерти Петра I счастье, казалось, улыбнулось Лопухиным: они были вновь приближены ко двору, а Екатерина одаривала их своими милостями. Но тут сделала глупость уже сама Наталья Федоровна: угораздило ее влюбиться в гофмаршала Левенвольде – фаворита самой императрицы. И не умри Екатерина – неизвестно, чем бы все еще кончилось.

Зато в тридцатые годы Лопухина благоденствовала. Ее роман с красавцем и щеголем Левенвольде был в полном разгаре. Вот кто был полной противоположностью ее скучному супругу! Да и помимо него поклонников было немало.

Историк Дмитрий Бантыш-Каменский писал: «Толпа вздыхателей, увлеченных фантазией, постоянно окружала красавицу Наталью; с кем танцевала она, кого удостаивала разговором, на кого бросала даже взгляд, тот считал себя счастливейшим из смертных. Молодые люди восхищались ея прелестями, любезностями, приятным и живым разговором, старики также старались ей нравиться; красавицы замечали пристально, какое платье украшала она… старушки ворчали на мужей своих, бранили дочек».

Наталья Лопухина. Гравюра XVIII в.

Увы, все кончилось после переворота 1741 года. Левенвольде сослали. Чету Лопухиных арестовали вместе с прочими, но в тот раз отпустили. Однако беда не отстала!

Близкой подругой Натальи Федоровны была Анна Гавриловна Бестужева – жена Михаила Петровича Бестужева (того самого, что передал в Россию портрет и маршрут Цинклера). Он был родным братом канцлера Алексея Петровича Бестужева.

Анна Гавриловна была высока ростом, имела прекрасный стан; рябоватость ее лица выкупалась приятностью в обхождении, и она пользовалось славой лучшей танцовщицы во всем Петербурге. Обе дамы постоянно находились в центре светской жизни Петербурга – и обе они имели основания недолюбливать императрицу Елизавету Петровну. Между собой они не стеснялись отзываться о ней как о незаконнорожденной, а о ее матери – как о женщине легкого поведения. «На троне – шлюха, а настоящий император – в тюрьме!»

Этим решил воспользоваться Лесток, который к тому времени совершенно перессорился с канцлером Бестужевым-Рюминым. Заговор – реальный или мнимый – вот что было нужно, чтобы сокрушить врага.

Однажды, когда в Соликамск, куда был сослан Левенвольде, отправляли нового офицера, Лопухина попросила передать от нее любовнику, «чтобы граф не унывал, а надеялся бы на лучшие времена». Эти слова дошли до Лестока и стали достаточным основанием, чтобы объявить Наталью Федоровну заговорщицей.

Лопухину, Бестужеву, их мужей и многих других арестовали. Долго длилось следствие; не обошлось, конечно, без пытки. Суд признал их преступление доказанным и приговорил всех к жесточайшим казням: четвертованию, колесованию, отсечению голову и проч. Елизавета приговор смягчила: всем сохранили жизнь. Смертную казнь заменил кнут, а также вырывание языка и ссылка в Сибирь.

Во время казни Лопухина попыталась сопротивляться палачам, за что была ими безжалостно избита. Ей вырвали большую часть языка, и она до конца жизни осталась немой.

С Бестужевой обошлись мягче: когда палач разорвал на ней платье, она сняла с себя драгоценный крест и подарила ему. За это ее били не так сильно и вырвали только маленький кусочек языка, так что она не потеряла способности изъясняться.

По слухам, когда Наталью Федоровну везли с места казни мимо здания Сената, она подняла глаза и, увидев высовывающихся из окон любопытствующих сенаторов, плюнула в них кровью.

В Сибири Лопухина пробыла двадцать лет, потеряла там сына и вернулась в Петербург только с воцарением Петра III. Спустя год с небольшим она скончалась и была похоронена в Спасо-Андрониковом монастыре в Москве. Ее дочь Анна пережила мать на три года. Дочь Настасья вышла замуж за графа Головина, дочь Прасковья – за князя Голицына.

Красавица-императрица

«Императрица есть средоточие совершенств телесных и умственных, она проницательна, весела, любима народом, манеры имеет любезные и привлекательные и действует во всем с приятностью, восхищения достойной. Набожна до суеверности, так что исполняет дотошно все нелегкие и стеснительные обязанности, кои религия ее предписывает, ничем, однако же, не поступаясь из удовольствий самых чувственных, коим поклоняется с неменьшею страстью. Весьма сдержанна скорее по совету министра своего, нежели по собственной склонности. Ревнует сильно к красоте и уму особ царственных, отчего желает зла королеве Венгерской и не любит цесаревну Шведскую. В довершение всего двулична, легкомысленна и слова не держит. Нерадивость ее и отвращение от труда вообразить невозможно, а канцлер из того извлекает пользу, нарочно из терпения выводит донесениями скучными и длинными, так что в конце концов подписывает она все что ни есть, кроме объявлений войны и смертных приговоров, ибо страшится всякого кровопролития.

Посланник иностранный, желающий заслужить одобрение царицы, должен ловить случаи тонким и косвенным манером восхищение ее чарами, умом, одеянием, убранством и танцевальным искусством выразить, от критики же воздержаться.»

Рассказал Аксель Мардефельд

Конный потрет Елизаветы Петровны с арапчонком. Георг Грот. 1743 г.

Вступив на престол, Елизавета принялась осуществлять свои девические мечты о роскошной жизни: нескончаемой вереницей потянулись спектакли, увеселительные поездки, куртаги, балы, маскарады, поражавшие ослепительным блеском и роскошью до тошноты. Как страшный сон уходили в прошлое те дни, когда она – дочь Петра Великого – вынуждена была считать копейки, когда одна из фрейлин Анны Иоанновны нарочно, чтобы унизить ее, приказала обить мебель той же тканью, из которой было сшито ее платье.

Теперь Елизавета могла поквитаться со всеми! Ревнуя к чужой красоте, Елизавета издала указ, согласно которому купцы, торгующие галантереей, должны были первоначально показывать свой товар императрице, а уж только после этого он поступал в широкую продажу.

Сверх меры разряженные дамы, появляясь при дворе, серьезно рисковали: если Елизавете казалось, что кто-то из них одет элегантнее, чем она сама, императрица могла запросто изрезать даме прическу или платье, а то и лицо расцарапать. Мемуаристы донесли до нас сплетню о том, как однажды Елизавета прямо на балу срезала с головы красавицы Нарышкиной «прелестное украшение из лент».

Елизавету окружали многочисленные приживалки – сплетницы и льстицы, составившие некое подобие совещания, где премьером была Мавра Егоровна Шувалова, а членами состояли Анна Карловна Воронцова, урожденная Скавронская, и какая-то Елизавета Ивановна, фамилии которой никто не запомнил, носившая прозвище Министр иностранных дел. «Все дела через нее государыне подавали», – замечал современник.

Но куда больше дел государыню интересовала французская комедия и итальянская опера.

Она любила устраивать машкерады, куда мужчины обязаны были приезжать в полном женском уборе, в обширных юбках, а дамы – мужском придворном платье.

«Императрице вздумалось в 1744 году в Москве заставлять всех мужчин являться на придворные маскарады в женском платье, а всех женщин – в мужском, без масок на лице; это был собственный куртаг навыворот. Мужчины были в больших юбках на китовом усе, в женских платьях и с такими прическами, какие дамы носили на куртагах, а дамы – в таких платьях, в каких мужчины появлялись в этих случаях. Мужчины не очень любили эти дни превращений; большинство были в самом дурном расположении духа, потому что они чувствовали, что они были безобразны в своих нарядах; женщины большею частью казались маленькими, невзрачными мальчишками, а у самых старых были толстые и короткие ноги, что не очень-то их красило. Действительно и безусловно хороша в мужском наряде была только сама императрица, так как она была очень высока и немного полна; мужской костюм ей чудесно шел; вся нога у нее была такая красивая, какой я никогда не видала ни у одного мужчины, и удивительно изящная ножка. Она танцевала в совершенстве и отличалась особой грацией во всем, что делала, одинаково в мужском и в женском наряде. Хотелось бы все смотреть, не сводя с нее глаз, и только с сожалением их можно было оторвать от нее, так как не находилось никакого предмета, который бы с ней сравнялся».

Рассказала Екатерина II

Золоченая нищета

Так охарактеризовал историк Ключевский образ жизни Елизаветы. Бальные залы были роскошны, но жилые комнаты поражали теснотой, убожеством обстановки и неряшеством: двери не затворялись, в окна дуло; когда на улице шел дождь, то вода текла по стенным обшивкам. Строилось все наспех, из непросушенного дерева, и комнаты часто были чрезвычайно сыры. Так, в спальне у великой княгини Екатерины Алексеевны в печи зияли огромные щели; близ этой спальни в небольшой каморе теснилось 17 человек прислуги, причем выход из их комнаты был только один – через спальню принцессы. Чтобы дать Екатерине возможность хоть как-то отдохнуть, горничные были вынуждены сделать себе другой выход – через окно, спустив из него на улицу доску с прибитыми к ней поперечными перекладинами.

Но в то же время именно при Елизавете в обеих столицах началось интенсивное каменное строительство, и в Петербурге были воздвигнуты знаменитые дворцы: Аничков, Строгановский, Бестужевский, Зимний…

Елизавета часто переезжала из Петербурга в Москву. При этом она была вынуждена перевозить с собой не только личные вещи, но и всю мебель, так как ее раззолоченные дворцы не имели своей обстановки. Поезд из телег и карет растягивался по всему пути дня на два. Зеркала, постели, столы и стулья при перевозке неизбежно ломали, били и в таком виде расставляли по временным местам.

По смерти императрицы насчитали около 15-ти тысяч практически новых платьев, два сундука шелковых чулок и кучу неоплаченных счетов.

Елизавета была такая добрая, что однажды, завидев гурт быков, и на спрос, куда гнали, услышав, что гнали на бойню, велела воротить его на царскосельские свои луга, а деньги за весь гурт выдала из Кабинета.

Анекдот

«Ночной император»

Так называли Алексея Григорьевича Разумовского – морганатического супруга Елизаветы.

«…Обер-егермейстер граф Разумовский, как всем известен за Ночного Императора, то все пред ним уступают. Природа его всеми физическими совершенствами наделила, кои цитерскому Геркулесу потребны, однако ж умственного достоинства не дала. Глуп, как пробка, и к государственным делам вовсе неспособен. Канцлер в пору нашей дружбы признался однажды, что хотел было его к делу приставить, но сей до того бестолков оказался, что говорил черное, когда должен был сказать белое. Влюблен безумно в благодетельницу свою и свирепо ее ревнует. Измены ее, частые, хоть и мимолетные, в таковое отчаяние его приводят, что, как напьется, а сие частенько с ним случается, оскорбляет ее словесно. Темперамента он ипохондрического, исполнен суеверий и все толкует о том, что уйдет в монастырь, случиться же сие может, когда менее всего ожидать будут… Он великий игрок, так что делать ему дорогие подарки – все равно что деньги за окошко выбрасывать, довольно с него и любезностей королевских».

Рассказал Аксель Мардефельд

Алексей Разумовский. Неизвестный художник. XVIII в.

Олекса был сыном казака Григория Розума из села Лемеши Черниговской губернии. Мать его была шинкаркой. Подростком он пел в церкви, и его голос понравился проезжавшему через село полковнику, который взял его с собой в Петербург: при дворе ценили хороших певчих.

На красивого голосистого молодого человека из придворного хора обратила внимание цесаревна Елизавета и, когда он – о несчастье! – потерял голос, устроила его управляющим в одно из своих поместий.

Роман их начался позже, когда цесаревна искала утешения после ареста и ссылки Шубина. Тот был бравым офицером, Олекса – неотесанным, простоватым малороссийским парнем, но цесаревна сумела оценить его искреннее чувство.

Любовь его она принимала, а вот в интриги не посвящала: то, что его возлюбленная решила захватить престол, стало полной неожиданностью для Разумовского. Зато потом императрица принялась осыпать своего любовника милостями: должности, титулы, воинские звания, награды сыпались на него золотым дождем.

– Лиза, ты можешь сделать из меня что хочешь, но ты никогда не заставишь других считаться со мной серьезно, хотя бы как с простым поручиком, – сказал ей он однажды.

По преданию, в 1742 году Елизавета вступила в тайный брак с Алексеем Григорьевичем. Венчались они в скромной церкви в Перово, она сохранилась до наших дней. Известно, что с этого времени императрица часто делала той церкви богатые подарки, в том числе вышитые ею самой жемчугом и драгоценными камнями ризы.

Елизавета даже пригласила в Петербург мать Алексея Григорьевича. Шинкарку привезли в столицу, нарядили в роскошное платье, причесали и повели во дворец. По слухам, когда растерявшаяся женщина оказалась перед большим зеркалом, то с перепугу повалилась в ноги собственному отражению, приняв его за некую знатную особу, вышедшую ей навстречу. Понимая, что во дворце ей не место, в столице эта простая женщина не осталась, а довольно быстро вернулась к себе в Малороссию, где ей были подарены богатые имения.

Брак свой Елизавета и Алексей скрывали, но жили как муж с женой: комнаты Разумовского были смежными со спальней Елизаветы, а прислуга порой заставала их в интимные моменты: то Лиза меняла Алеше рубашку, то помогала застегнуть ремень… И хотя за сплетни недолго было и в Сибирь отправиться, но слухи шли, шли… Даже частушку сочинили: «Государыню холоп, подымя ногу, гребет…»

Увы, ветреная красавица Елизавета не всегда была верна своему мужу. В конце жизни у нее появился новый фаворит – молодой Иван Иванович Шувалов, но, несмотря на это, ее отношения с Алексеем Григорьевичем сохранили теплоту: перед смертью она даже взяла с Петра III обещание не обижать Разумовского.

Скончался Разумовский в Санкт-Петербурге в своем Аничковом дворце и был погребен в Благовещенской церкви Александро-Невской лавры.

Князья Таракановы и другие

В связи с тайным браком Елизаветы Петровны и Разумовского ходили многочисленные слухи об их детях.

В 1770-х годах в Европе явилась искательница приключений княжна Тараканова, называвшая себя дочерью Елизаветы и Разумовского, султаншей Алиной, владетельницей Азова, княжной Володимирской, принцессой Елизаветой Всероссийской, сестрой Пугачева.

Рассказывали и о других Таракановых, которые приняли монашеское послушание; такова была старица Досифея, на портрете которой имеется надпись: «Принцесса Августа Тараканова, в иноцех Досифея».

По другим сведениям, были две княжны Таракановы, воспитывавшиеся в Италии; их коварно арестовал граф Орлов и велел утопить, но одну спас матрос и она постриглась в монахини в одном из московских монастырей.

Фамилия Таракановы обязана своим возникновением племянникам Разумовского – Дараганам, которым он нанял воспитателя Диделя. Сплетню, что Дараганы-Таракановы – дети Елизаветы, первым пустил именно Дидель.

Секретарь саксонского посольства Георг фон Гельбиг, собиравший различные сплетни и анекдоты, говорит, что у императрицы Елизаветы было 8 детей, носивших фамилию Закревские, но он сам уверен только в одном из них. Еще Гельбиг упоминает дочь Елизаветы от Шувалова, которую, если подсчитать возраст, императрица родила, когда ей было далеко за сорок.

Существует легенда, что после вступления Екатерины II на престол ее фаворит Григорий Орлов стал настаивать на морганатическом браке, в качестве примера указывая на Елизавету и Разумовского. Тогда Екатерина отправила к Разумовскому канцлера Воронцова с указом, в котором ему давался титул высочества как законному супругу покойной государыни. Разумовский вынул из потайного ларца брачные документы, показал их канцлеру и тут же бросил в топившийся камин, прибавив: «Я не был ничем более, как верным рабом ее величества, покойной императрицы Елизаветы Петровны, осыпавшей меня благодеяниями превыше заслуг моих… Теперь вы видите, что у меня нет никаких документов». Екатерина II, когда ей Воронцов доложил о происшедшем, заметила: «Мы друг друга понимаем. Тайного брака не существовало, хотя бы и для усыпления боязливой совести. Шепот о сем всегда был для меня неприятен. Почтенный старик предупредил меня, но я ожидала этого от свойственного малороссиянину самоотвержения».

У Разумовского был брат – Кирилл Григорьевич, последний малоросский гетман, президент Академии наук. Он был намного умнее и талантливее своего брата, занимал важные государственные должности и славился остроумием.

В 1770 году, по случаю победы, одержанной нашим флотом при Чесме, митрополит Платон произнес в Петропавловском соборе, в присутствии императрицы и всего двора, речь, замечательную по силе и глубине мыслей. Когда вития, к изумлению слушателей, неожиданно сошел с амвона к гробнице Петра Великого и, коснувшись ее, воскликнул: «Восстань теперь, великий монарх, отечества нашего отец! Восстань теперь и воззри на любезное изобретение свое!» – то среди общих слез и восторга Разумовский вызвал улыбку окружающих его, сказав им потихоньку: «Чего вин его кличе? Як встане, всем нам достанется».

Однажды в Сенате Разумовский отказался подписать решение, которое считал несправедливым.

– Государыня желает, чтоб дело было решено таким образом, – объявили ему сенаторы.

– Когда так, не смею ослушаться, – сказал Разумовский, взял бумагу, перевернул ее верхом вниз и подписал свое имя…

Поступок этот был, разумеется, немедленно доведен до сведения императрицы, которая потребовала от графа Кирилла Григорьевича объяснений.

– Я исполнил вашу волю, – отвечал он, – но так как дело, по моему мнению, неправое и товарищи мои покривили совестью, то я почел нужным криво подписать свое имя.

* * *

Племянница Разумовского, графиня Софья Осиповна Апраксина, заведовавшая в последнее время его хозяйством, неоднократно требовала уменьшения огромного числа прислуги, находящейся при графе и получавшей ежемесячно более двух тысяч рублей жалованья. Наконец она решилась подать Кириллу Григорьевичу два реестра о необходимых и лишних служителях. Разумовский подписал первый, а последний отложил в сторону, сказав племяннице:

– Я согласен с тобою, что эти люди мне не нужны, но спроси их прежде, не имеют ли они во мне надобности? Если они откажутся от меня, то тогда и я, без возражений, откажусь от них.

Последняя любовь императрицы

Ею стал Иван Иванович Шувалов. Именно он, а не супруг Разумовский, находился рядом с нею в последние дни ее жизни. Трудно сказать, каковы были его чувства к Елизавете, но известно, что он был умным и талантливым человеком: покровительствовал Ломоносову, курировал Московский университет. В 1758 году им открыта Академия художеств. Шувалов переписывался с Гельвецием и Вольтером.

«Шувалов, заспорив однажды с Ломоносовым, сказал сердито: “Мы отставим тебя от Академии”. – “Нет, – возразил великий человек, – разве Академию отставите от меня”».

Рассказал Александр Пушкин.

Судя по мемуарам Екатерины II, еще в 1757 году Елизавета перенесла инсульт: в церкви ей стало дурно, и она упала в обморок, продолжавшийся больше двух часов. Придя наконец в себя, она еще долго не могла внятно говорить. Здоровье ее так до конца и не поправилось.

В ноябре 1761 года ее начали преследовать приступы рвоты с кровью и кашлем. Они все учащались, и 22 декабря (новый стиль) врачи объявили Елизавете, что «здоровье ее в крайней опасности». Она выслушала их спокойно и приказала читать над собой отходные молитвы, которые сама повторяла за духовником. К Рождеству она скончалась.

Анекдот:

«Государыня, – сказал генерал-полицмейстер А. Д. Татищев придворным, съехавшимся во дворец, – чрезвычайно огорчена донесениями, которые получает из внутренних губерний о многих побегах преступников. Она велела мне изыскать средство к пресечению сего зла: средство это у меня в кармане”.

– “Какое?” – вопросили его.

“Вот оно, – отвечал Татищев, вынимая новые знаки для клеймения. – Теперь, – продолжал он, – если преступники и будут бегать, так легко их ловить”.

“Но, – возразил ему один присутствовавший, – бывают случаи, когда иногда невинный получает тяжкое наказание и потом невинность его обнаруживается: каким образом избавите вы его от поносительных знаков?”

– “Весьма удобным, – отвечал Татищев с улыбкою, – стоит только к слову “вор” прибавить еще на лице две литеры “не”».

Рассказал Бантыш-Каменский

Екатерина II

Реальность и идеал

Елизавета была умная и добрая, но беспорядочная и своенравная русская барыня XVIII века, которую по русскому обычаю многие бранили при жизни и тоже по русскому обычаю все оплакали по смерти», – написал Василий Осипович Ключевский. Не оплакал ее лишь один человек – более всех ей обязанный. Ее племянник и наследник Петр Федорович, урожденный Карл Петер Ульрих Гольштейн-Готторпский.

Тело Елизаветы еще покоилось в гробу, иностранные послы выражали соболезнования, горевали дамы из «кабинета министров», плакали приживалки, горничные утирали слезы, печальны были фавориты – и старые, и молодые, а в другом крыле дворца будущий император закатывал обеды и приемы, куда всех обязывал являться «в светлом платье».

Екатерина II вспоминала, как, отсидев на таком обеде положенное время, она пришла ко гробу императрицы и нашла в соседней комнате убитого горем Разумовского. Они обнялись – и завыли в голос.

Так стоит ли удивляться, что семь месяцев спустя Измайловский полк, которым командовал брат Алексея, Кирилл, сверг Петра III и возвел на престол Екатерину?

Как все обижали наследника

Анна Петровна умерла, когда мальчику было чуть больше месяца. В 11 лет он потерял отца и воспитывался в доме дяди, Адольфа Эйтенского – будущего шведского короля. В силу того, что Карл Петер Ульрих, как и Адольф, считался претендентом на шведский престол, дядя не утруждал себя его воспитанием. Его часто жестоко наказывали: секли, ставили коленями на горох так надолго, что его ноги опухали, и он с трудом мог ходить. О его образовании заботились очень мало: когда четырнадцатилетний юноша прибыл в Петербург, даже не слишком искушенную в науках Елизавету поразило его невежество и огорчил нездоровый вид.

Карл Петер Ульрих приехал в Россию в 1742 году, тут его крестили по православному обряду под именем Петра Федоровича и объявили наследником престола. Россия Петру не понравилась. Он часто говорил, что чувствует себя здесь «государственным арестантом» и вздыхал об утраченном шведском престоле. Нервный, впечатлительный фантазер, он часто путал свои фантазии с реальностью, любил музыку и живопись, восхищался военными, но безумно боялся пушечной пальбы.

Его воспитателем и учителем стал академик Якоб Штелин – человек умный, талантливый и ответственный. Однако эту свою миссию Штелин провалил: прозанимавшись с наследником три года, он так и не смог научить великого князя ни толком говорить, ни писать по-русски. Докладывая императрице Елизавете, Штелин жаловался на лень своего ученика, но при этом считал его достаточно способным. Но больше всего его огорчали трусость, хвастовство и жестокость наследника престола.

В 1745 году Петра женили на принцессе Екатерине Алексеевне, урожденной Софии Фредерике Августе Анхальт-Цербстской, будущей императрице Екатерине II.

Торжества длились десять дней, и перед ними, по выражению Екатерины, «меркли все сказки Востока». Новобрачным были пожалованы во владение Ораниенбаум под Петербургом и Люберцы под Москвой.

Отношения супругов не сложились с самого начала: у них не было общих интересов, и в интеллектуальном развитии они были совсем разными. В своих мемуарах Екатерина ни разу не отозвалась уважительно о покойном супруге. Сравнивая литературные интересы, она не без гордости писала о том, что сама прочла «Историю Германии» в восьми томах, г-жу Севинье и Вольтера, в то время как Петра интересовали «процессы каких-то разбойников с большой дороги, которых вешали и колесовали».

А вот другая его забава, описанная в мемуарах Екатерины II: комната, где великий князь устроил свой театр марионеток, сообщалась дверью с одной из гостиных императрицы. Елизавета велела поставить в этой гостиной обеденный стол и иногда обедала в ней с приближенными. Обеды эти были интимные, и сервировка стола была такова, что можно было обходиться без слуг. Однажды Петр, услышав веселые голоса и звон чокающихся рюмок, вздумал просверлить несколько дырочек в двери. Посмотрев в щелку, он увидел за столом императрицу, обер-егермейстера Разумовского в халате и человек двенадцать придворных. Это зрелище показалось Петру чрезвычайно забавным и, не желая наслаждаться им в одиночестве, он позвал Екатерину. Она, однако, разумно уклонилась от приглашения и намекнула своему мужу все неприличие и опасность подобного развлечения. Он не обратил на ее слова внимания и пригласил ее фрейлин, заставив их влезать на стулья и табуреты, чтобы лучше видеть, и устроив целый амфитеатр. Когда императрица об этом узнала, она страшно разгневалась.

Очень часто также цитируют рассказ Екатерины о казни крысы. Однажды она зашла в комнату мужа и застала его за любимым занятием: игрой в солдатиков. К этому великая княжна уже привыкла. Поразило ее то, что посреди комнаты на веревке висела повешенная крыса.

– Она казнена! – самым серьезным тоном заявил наследник престола. – Она совершила военное преступление: пробралась в крепость и сожрала двух моих солдат, слепленных из муки. За это крыса была судима военным трибуналом и приговорена к смерти.

В начале 1750-х годов Петру было разрешено выписать отряд голштинских солдат, и с тех пор все свободное время он проводил, занимаясь с ними военными упражнениями и маневрами. От русской роты великий князь отказался.

«У Петра III первым врагом был он сам: до такой степени все действия его отличались неразумием. Что в других обыкновенно возбуждает жалость, то самое его приводило в гнев. Он забавлялся тем, что бил людей и животных, и не только не трогался их слезами и криками, а, напротив, раздражался ими еще больше, а в гневе он придирался ко всякому, кто был налицо. Любимцы его были весьма несчастливы. Они не смели разговаривать между собою, опасаясь расположить его к недоверию, а как скоро в нем разыгрывалось сие последнее, он их сек, не стесняясь ничьим присутствием. Обер-шталмейстер Нарышкин, генерал-лейтенант Мельгунов, тайный советник Волков потерпели наказание розгами в Ораниенбауме; при этом были дипломатический корпус и до ста человек мужчин и женщин, собравшихся к императору на праздник. Тогдашний английский министр Кейт выразил по этому случаю свое негодование…»

Рассказала Екатерина II

Ныне популярно мнение, что Екатерина оболгала своего супруга, а на самом деле Петр был совсем не таков. Но вот развернутая характеристика, данная Петру Федоровичу лицом посторонним и ни от кого не зависящим – прусским посланником Мардефельдом.

«Великому князю – девятнадцать лет, и он еще дитя, чей характер покамест не определился. Порой он говорит вещи дельные и даже острые. А спустя мгновение примешь его легко за десятилетнего ребенка, который шалит и ослушаться норовит генерала Репнина, вообще им презираемого. Он уступает всем своим дурным склонностям. Он упрям, неподатлив, не чужд жестокости, любитель выпивки и любовных похождений, а с некоторых пор стал вести себя, как грубый мужлан».

Мардефельд докладывал своему правительству и об открытой ненависти, которую питал будущий государь к России, и о его неприязни к супруге, и о том восхищении, которое он испытывал перед Фридрихом Великим. Есть сведения, что он даже шпионил для него во время Семилетней войны.

«Однажды вечером я была во дворце. Государь к концу своего любимого разговора о прусском короле громко подозвал к себе Волкова и заставил его подтвердить, как они часто смеялись над тем, что секретные распоряжения Елизаветы, отдаваемые армии в Пруссию, оставались без действия. Это открытие очень изумило все общество, бывшее с государем. Дело в том, что Волков, главный секретарь Верховного совета, в заговоре с великим князем постоянно парализовал силу этих распоряжений, передавая копии их прусскому королю; секретарь имел еще остатки совести, крайне смешался при таком объяснении и от каждого царского слова готов был свалиться со стула. Император, однако, не заметив общего изумления, с гордостью вспоминал о том, как он дружески служил явному врагу своей страны».

Рассказала Екатерина Дашкова

В мемуарах Екатерины II есть масса намеков, что и она участвовала в некой тайной переписке с прусским правительством. Известно, что ее мать долгое время считалась шпионкой Фридриха и именно из-за этого была выслана Елизаветой из России.

Екатерина признает, что перед самой опалой Бестужев сжег некие бумаги, которые могли ее скомпрометировать, но, по ее словам, все их действия служили лишь на пользу России, а Апраксину она писала, критикуя его за отступление. Если это было и не так – то доказательств не осталось.

«Великая Княгиня достойна супруга более любезного и участи более счастливой. Лицо благородное и интересное предвещает в ней свойства самые приятные, характер же сии предвестия подтверждает. Нрав у нее кроткий, ум тонкий, речь льется легко; сознает она весь ужас своего положения, и душа ее страждет; как она ни крепись, появляется порою на ее лице выражение меланхолическое – плод размышлений», – писал о молодой Екатерине другой пруссак, граф Карл Вильгельм Финк фон Финкенштейн. В оценке же великого князя Петра Федоровича он был солидарен со своим коллегой Мардефельдом.

«Жизнь, кою сия Принцесса ведет поневоле бок о бок со своим супругом, и принуждения, коим оба обречены, есть самое настоящее рабство. Запертые при малом своем дворе, окруженные самым презренным сбродом, не имеют они при себе никого, кто бы им помогал советом и в затруднительном положении, в коем они оказались, их направлял. Постоянно пребывают они под присмотром у своих надзирателей, и свободою ни минуты наслаждаться им не суждено… На ничтожнейшую забаву особенное потребно разрешение; все их речи надзиратели записывают и в дурную сторону перетолковывают, а затем Государыне доносят, отчего случаются порою бури, всем прочим лишь отчасти известные, но молодому двору много причиняющие огорчений», – добавлял Финкенштейн.

Кто же исполнил супружеский долг?

Мардефельд замечал, что великий князь не любит свою супругу, и продолжал, что «по признакам некоторым, детей от него у нее не будет». Эти признаки были (фимозом) – сужением крайней плоти, препятствовавшим половым сношениям. Операции Петр боялся и долго от нее отказывался. Однако интимная жизнь царственных особ не является их личным делом. Родить наследника – или хотя бы формально считаться его отцом – было прямой обязанностью великого князя. Все это очень беспокоило императрицу Елизавету Петровну, однако она долго не догадывалась, в чем дело.

Петр и Екатерина. Анна де Гаск. 1756 г.

Существует анекдот, что однажды, беседуя с Нарышкиной, свояченицей Салтыкова, предполагаемого любовника Екатерины, бывшей в то время беременной, императрица со вздохом сказала, что не помешало бы той поделиться с великой княгиней «своей добродетелью». Нарышкина ответила, что это вполне возможно, если бы ей и Салтыкову разрешили действовать. Елизавета попросила объяснений, и Нарышкина поведала ей о состоянии Петра Федоровича. Императрица не только согласилась, но дала понять, что этим они окажут ей большую услугу.

Салтыков тут же занялся поиском средств, чтобы склонить Петра Федоровича к операции. Рассказывали, что однажды он устроил ему сюрприз: пригласил его на ужин, куда собрал хорошеньких особ, которые изо всех сил стремились понравиться великому князю. Они веселились, кокетничали, стремясь вызвать у Петра интерес к «дотоле неизведанному удовольствию», и вот в разгар веселья согласие было получено. Тут же вошел хирург, ранее скрывавшийся в соседней комнате, и Петр не успел опомниться, как операция была уже сделана.

В благодарность за это Салтыков получил от императрицы огромный бриллиант. Злые языки принялись твердить, что такая поспешность была вызвана тем, что Екатерина уже была беременна от Салтыкова – и любовникам срочно нужно было прикрыть грех. Из-за этих слухов тотчас после рождения ребенка Сергей Салтыков был отослан подальше – в Швецию.

Мардефельд же называет отцом Павла другого человека – Кирилла Разумовского.

«Еще пять месяцев назад была она (Екатерина Алексеевна. – М. Б.) девицей. Общее мнение гласит, что хотя поначалу супруг ее полагал, что дело свое исполнил до конца, однако же граф Разумовский, президент Академии, взялся довершить ради блага великой сей Империи».

Екатерина впоследствии подробно описала свои роды и отвратительное отношение к себе: младенца тут же омыли и унесли, а ее оставили на той же постели, мокрой и грязной, на сквозняке, даже не дав напиться. Лишь часа через три появилась графиня Шувалова и подала ей некоторую помощь. Великий князь пировал со своими друзьями – а она оставалась совершенно одна в своей спальне. Накануне крестин Елизавета послала ей в подарок драгоценности (посредственного качества) и сто тысяч рублей золотом – но на следующий день эти деньги у нее выпросили назад: великий князь запросил такую же сумму, Елизавета подписала приказ выдать ту же сумму и ему, а денег в казне больше не было. Пришлось забрать у Екатерины.

«Госпожа Помпадур»

После операции Петр стал проявлять интерес к женщинам, но не к своей жене. Его фавориткой стала графиня Елизавета Романовна Воронцова (1739–1792), родная сестра Екатерины Дашковой – ближайшей подруги Екатерины Алексеевны.

После смерти матери в 1750 году Лиза Воронцова совсем еще юной девушкой была взята императрицей Елизаветой Петровной ко двору и определена фрейлиной великой княгини Екатерины Алексеевны, которая нашла ее очень некрасивой и крайне неопрятной девочкой с оливковым цветом кожи. Потом Елизавета Воронцова подурнела еще больше, так как переболела оспой, покрывшей все ее лицо рубцами. Ее дразнили маленьким уродцем, горбуньей, но, несмотря на все эти недостатки внешности, некрасивая девочка сумела привлечь великого князя. Возможно, потому, что он сам был далеко не красавцем и тоже рябым.

Елизавета Воронцова. Алексей Антропов. 1762 г.

В воспоминаниях современников тех лет Елизавета Воронцова постоянно фигурирует как «официальная фаворитка» императора и участница его развлечений. Ее даже прозвали «госпожой Помпадур». Петр III «не скрывал ни перед кем непомерной любви к ней». Иностранные послы в Санкт-Петербурге сообщали о намерении императора заточить супругу в монастырь и жениться на фрейлине Воронцовой. Чувство это было взаимным и искренним: Елизавета Воронцова и Петр на самом деле любили друг друга, а после переворота у обоих была одна просьба – чтобы их не разлучали.

Однако эта просьба не была выполнена: Петр погиб, а Елизавету насильно отправили в подмосковную деревню. Сама Екатерина II взялась устроить дальнейшую судьбу Воронцовой, «чтобы она уже ни с кем дела не имела и жила в тишине, не подавая людям много причин о себе говорить».

Проведя некоторое время в этой ссылке, в 1765 году Елизавета Романовна вышла замуж и переехала в Санкт-Петербург, где жила до конца дней. Не появляясь при дворе, она бывала в свете и виделась даже с близкой подругой Екатерины II, графиней Анной Степановной Протасовой. У Елизаветы Романовны было двое детей – дочь Анна и сын Александр, крестной матерью которого стала сама Екатерина II – бывшие соперницы помирились.

Она не осталась в долгу!

«Великая Княгиня умна и основательна не по годам, и хотя нету подле нее никого, кто бы добрый ей мог дать совет, держит себя с осторожностью и умеет делать хорошую мину при плохой игре. В одном лишь по справедливости можно ее упрекнуть – что не знает деньгам счета», – писал обычно злой на язык Мардефельд.

Интересно, что пруссаку не пришло в голову упрекать молодую женщину в отсутствии супружеской верности, хотя любовников Екатерина меняла, как перчатки. После отъезда за рубеж Салтыкова у нее случился роман со Станиславом Августом Понятовским, в то время польским посланником при российском дворе. Для великого князя увлечение жены не стало секретом. Имеются сведения, что Петр с Екатериной не однажды устраивали ужины вместе с Понятовским и Елизаветой Воронцовой; они проходили в покоях великой княгини. После ужина Петр удалялся с фавориткой на свою половину.

В 1757 году у Екатерины родился еще один ребенок – Анна (умершая в младенчестве). Отцовство Петра весьма сомнительно, несмотря на то, что великий князь признал ребенка своим.

А вот Алексей Бобринский – сын Екатерины от Григория Орлова – появился на свет уже после того, как между супругами произошло полное охлаждение. Великой княгине приходилось скрывать свою беременность, а когда пришло время рожать, то, чтобы отвлечь внимание и выманить Петра III из дворца, камердинер Екатерины Василий Шкурин поджег даже свой дом, так как смотреть на пожары было известной страстью императора. Пока Петр любовался пламенем, к Екатерине пришел врач, и она благополучно родила.

Младенец был немедленно передан тому же Шкурину, в семье которого он и воспитывался наравне с его сыновьями до 1774 года, после чего был зачислен в кадетский корпус. Он стал родоначальником графского рода Бобринских.

Все плачут, император радуется

После смерти Елизаветы Петр был провозглашен императором и правил 186 дней. Короноваться он не успел, а вот делами занимался активно: за время его царствования было принято 192 документа: манифесты, именные и сенатские указы, резолюции и т. п.

Петр упразднил Тайную канцелярию, возвратил многих ссыльных, прекратил преследование старообрядцев и провозгласил равенство всех христианских конфессий, издал указ, квалифицировавший убийство помещиками крестьян как «тиранское мучение» и предусматривавший за это пожизненную ссылку. Пытаясь добиться расположения высшего сословия, он издал «Манифест о вольности дворянства», даровавший этому сословию многие привилегии.

Но, увы! Народной любви Петр не приобрел. Наоборот – сумел восстановить против себя все сословия, заключив с Фридрихом II мир и вернув ему завоеванную Восточную Пруссию, которая уже четыре года как являлась составной частью Российской империи.

Долгая кровопролитная Семилетняя война была уже фактически выиграна, а теперь новый император отказался от всех завоеваний. Мало того: хвалился тем, что играл роль вражеского шпиона! Этого было достаточно для того, чтобы Петра возненавидели все.

А он, казалось, не только не боялся этого, а делал все нарочно, чтобы усугубить к себе неприязнь. Это проявлялось даже в таких незначащих мелочах, как придворный поклон: по традиции государю полагалось кланяться в пояс. Петр же заменил это книксеном, причем требовал приседания даже от старух. Дашкова рассказывает, что ее родственница Бутурлина однажды чуть не упала на пол в церкви, пытаясь присесть перед императором, ее выручили, поддержав, добрые люди.

Он любил ездить на ужин в гости – великая честь для подданных. Но при этом он совсем не интересовался, могут ли его в данный момент подобающим образом принять. Так он явился к тяжело больному туберкулезом Воронцову и провел у него весь вечер, требуя, чтобы его занимали и развлекали, хотя хозяин дома был так плох, что даже не вставал с постели.

«Являться каждое утро на парады в качестве капрал-майора, хорошо есть, пить бургундское, проводить вечера между шутами и известными женщинами, исполнять всякое приказание прусского короля – вот что было счастьем и славой Петра III, и он процарствовал семь месяцев», – писала о нем Дашкова, и это мнение разделяли многие.

Скандал!

30 апреля во время торжественного обеда по случаю заключения мир а с Пруссией случился скандал. Петр поднял тост за членов императорской фамилии. Екатерина выпила сидя, считая, что императорская фамилия – это ее муж, ее дети и она сама. «А мои дяди – принцы Гольштейн-Готторпские!» – раздраженно крикнул в ответ император, и послал Голицына передать супруге, что она дура. Но потом, решив, что князь может смягчить его выражение, сам крикнул через весь стол: «folle». Екатерина заплакала.

Вечером того же дня он отдал приказ ее арестовать, и только вмешательство фельдмаршала Георга Гольштейн-Готторпского, дяди императора, спасло Екатерину.

Ну а когда Петр Федорович пожаловал свою любовницу Елизавету Романовну Воронцову орденом Святой Екатерины, которым могли быть награждены только принцессы королевской крови, всем стало ясно: низвержение императрицы – решенный вопрос.

В связи с этим по Петербургу ходили самые невероятные слухи. Рассказывали, что развод императора станет только началом, а потом он собирается развести всех придворных дам с их мужьями и перевенчать с другими по своему выбору.

Развод по-русски

То, что Екатерина со дня на день будет разведена, пострижена в монахини или сослана, понимали все. Ей сочувствовали многие, особенно те, кто сам был обижен вспыльчивым и недальновидным Петром Третьим. Таков был граф Никита Панин, дипломат и воспитатель наследника Павла. Активную деятельность развила 19-летняя княгиня Дашкова, сестра фаворитки, имевшая через мужа большие связи в гвардии. Делу помогал малороссийский гетман и президент Академии наук граф Кирилл Разумовский, полковник Измайловцев. Гвардейская молодежь, руководимая братьями Орловыми (Григорием, Алексеем и менее известным – Федором), целиком была на стороне Екатерины. Ну а совершать перевороты гвардейцы умели!

Накануне переворота Екатерина насчитала на своей стороне до 40 офицеров и до 10 тысяч солдат гвардии. Переворот не был неожиданным: его все ждали. Люди на улицах Петербурга открыто ругали государя и ждали перемен. К Петру шли доносы, но тот, не понимая серьезности положения, ни на что не обращал внимания.

Непосредственным толчком к перевороту стал арест одного из заговорщиков – Пассека. Опасаясь, как бы он под пыткой не выдал остальных, решили выступать. Собственно, весь переворот заключался в том, чтобы императрица самовольно покинула Петергоф, где должна была дожидаться приезда Петра Федоровича, и приехала в Петербург, где ее провозгласили государыней. Она проехала по улицам города верхом, в гвардейском мундире старого петровского покроя и в шляпе, украшенной зеленой дубовой веткой, с распущенными длинными волосами, вызвав всеобщее восхищение. Ее сопровождали участники заговора и несколько гвардейских полков.

В тот же день Екатерина издала Манифест, возвещавший, что императрица по явному и нелицемерному желанию всех верных подданных вступила на престол, став на защиту Православной русской церкви, русской победной славы и внутренних порядков, совсем ниспроверженных.

Ну а Петр, приехав в Петергоф, не обнаружил там никого. С большим придворным обществом Петр подъехал к Монплезиру – он оказался пустым. Обшарили весь сад – но нигде не обнаружили ни императрицы, ни ее людей.

От слуг узнали, что императрица рано утром тайком уехала в Петербург. Петр был в недоумении. Более опытные сановники, в том числе канцлер Воронцов, сообразили, в чем дело, и вызвались ехать в Петербург разузнать, что там делается, и усовестить императрицу. Екатерина затем уверяла, что им велено было даже убить ее в случае надобности. Но они не стали этого делать, а приехав в Петербург, немедленно присягнули императрице и не воротились.

Из опытных, деятельных людей на стороне императора остался один Миних – а это был человек, знавший толк в переворотах. Он советовал Петру Федоровичу плыть в Кронштадт и, засев там, – обороняться. План мог бы реализоваться, но Петр слишком долго колебался, а когда наконец решился и подплыл к крепости, то Кронштадт уже успел присягнуть Екатерине. Корабль императора приблизился к крепости, но оттуда было объявлено, что по нему будут стрелять, если он не удалится.

Петр совсем отчаялся, но упрямый Миних не сдавался! Гвардия изменила, но оставалась еще и армия. Он предложил плыть к Ревелю, а оттуда в Померанию, чтобы стать во главе русской армии, находившейся за границей. Но Петр не решился, возможно, и правильно: после изменнического мира с Фридрихом в армии его не ждал теплый прием. Император забился в трюм и приказал возвращаться в Ораниенбаум. Сопровождавшие его вельможи приуныли, дамы рыдали.

Петр еще раз робко предложил Екатерине «помириться», но просьба осталась без ответа. Орлов привез ему составленный Екатериной акт якобы «самопроизвольного» клятвенного отречения от престола. При виде этой бумаги с Петром сделался обморок.

Очнувшись, Петр умолял, чтобы ему было позволено удержать при себе четыре особенно дорогие ему вещи: скрипку, любимую собаку, арапа и Елизавету Воронцову. Первые три «вещи» ему оставили, а фаворитку отправили к отцу – в подмосковную деревню. Бывшего императора удалили в Ропшу, загородную мызу в 30 верстах от Петербурга, подаренную ему императрицей Елизаветой.

«Вся эта внезапная революция вспыхнула и совершилась не более как в два часа времени, причем не было пролито ни капли крови и вообще не прибегнуто ни к какому насилию, и все части города оставались так спокойны, как будто не произошло ничего особенного; одно бросалось в глаза: это были пикеты, расставленные у мостов, и несколько гвардейцев, разъезжавших патрулями по городу для наблюдения за порядком».

Рассказал английский посол Роберт Кейт.

Примечательно, что люди, до последних дней хранившие верность Петру, не были наказаны за это Екатериной. Старый Миних, проявивший наибольшую активность, был арестован, Екатерина лично беседовала с ним и, поняв его верноподданнические мотивы, простила. Старый фельдмаршал принес ей присягу.

Переворот свершился в два дня. Не было пролито ни капли крови, зато выпито очень много вина: Екатерина объявила, что угощает всех. Долги «за растащенные при благополучном ее величества на императорский престол восшествии виноградные напитки солдатством и другими людьми» Сенат выплачивал более трех лет.

А было ли убийство?

Через неделю низложенный император погиб в Ропше, где содержался под охраной гвардейцев во главе с Алексеем Орловым. По официальной версии, причиной смерти был приступ геморроидальных колик, усилившийся от продолжительного употребления алкоголя и сопровождавшийся поносом. При вскрытии (которое проводилось по приказу Екатерины) обнаружилось, что у Петра III была выраженная дисфункция сердца – «маленькое сердце», варикоз вен, геморрой, воспаление кишечника, признаки апоплексии. Все это создавало высокую вероятность инфаркта или инсульта.

Однако есть и другая версия, которая называет убийцей Алексея Орлова. Сохранилось три его записки, адресованные Екатерине.

Первая:

«Урод наш очень занемог и охватила его нечаянная колика, и я опасен, штоб он сегоднишную ночь не умер, а больше опасаюсь, штоб не ожил».

Вторая:

«Боюсь гнева вашего величества, штоб вы чего на нас неистоваго подумать не изволили и штоб мы не были притчиною смерти злодея вашего он сам теперь так болен, што не думаю, штоб он дожил до вечера и почти совсем уже в беспамятстве, о чем и вся команда здешняя знает и молит бога, штоб он скорей с наших рук убрался».

И последнее письмо, которое дошло только в тайком сделанной копии:

«Матушка, его нет на свете, но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на государя. Но, государыня, свершилась беда: мы были пьяны, и он тоже, он заспорил с князем Федором [Барятинским]; не успели мы рознять, а его уже не стало».

Много лет спустя графиня Головина передавала слышанный ею от Панина рассказ об этом преступлении. Она находила это свидетельство тем более ценным, что сам Панин никогда не был особенно расположен к Екатерине и считался человеком беспристрастным.

«Однажды вечером, когда мы были у него в кругу его родственников и друзей, он рассказал нам много интересных анекдотов и незаметно подошел к убийству Петра III. “Я был, – говорил он, – в кабинете Императрицы, когда князь Орлов пришел известить ее, что все кончено. Она стояла посреди комнаты; слово “кончено” поразило ее. – Он уехал! – возразила она сначала. Но, узнав печальную истину, она упала без чувств. С ней сделались ужасные судороги, и одну минуту боялись за ее жизнь. Когда она очнулась от этого тяжелого состояния, она залилась горькими слезами, повторяя: “Моя слава погибла, никогда потомство не простит мне этого невольного преступления”. Фавор заглушил в Орловых всякое другое чувство, кроме чрезмерного честолюбия. Они думали, что, если они уничтожат Императора, князь Орлов займет его место и заставит Императрицу короновать его”».

Первоначально Петр III был похоронен безо всяких почестей в Александро-Невской лавре, так как в Петропавловском соборе, императорской усыпальнице, хоронили только коронованных особ. Сенат просил императрицу не присутствовать на похоронах.

В 1796 году по приказу Павла I останки его отца были перенесены в Петропавловский собор. Петра III перезахоронили одновременно с погребением Екатерины II; император Павел при этом собственноручно произвел обряд коронования праха своего отца. Именно поэтому на надгробных плитах и стоит одна и та же дата: «18 декабря 1796».

Таинственная гибель Петра III впоследствии породила множество самозванцев. По некоторым сведениям, их было около сорока человек и в России, и за рубежом. Наиболее известны Емельян Пугачев, Стефан Малый, захвативший власть в Черногории, и глава секты скопцов – Кондратий Селиванов.

Правление Екатерины II

«Россия есть Европейская держава. Доказательство сему следующее. Перемены, которые в России предпринял Петр Великий, тем удобнее успех получили, что нравы, бывшие в то время, совсем не сходствовали со климатом и принесены были к нам смешением разных народов и завоеваниями чуждых областей. Петр I, вводя нравы и обычаи европейские в европейском народе, нашел тогда такие удобности, каких он и сам не ожидал», – писала Екатерина.

Она стремилась править мудро, мечтала сделать все, чтобы превратить Россию в развитую европейскую державу. Читала передовых философов, переписывалась с ними, сумела внушить им уважение к себе и прислушивалась к их мнению. Ее царствование длилось 34 года. Многое ей удалось за это время, но в чем-то она потерпела поражение.

Екатерина II. Дмитрий Кевицкий. 1780-гг.

Не ограничиваясь теорией, она в первые годы царствования отправилась в путешествие по России, чтобы лучше узнать страну, и добралась аж до Казани.

«Сенат определял воевод, но числа городов в империи не знали. Когда я требовала реестра городам, то признались в неведении оных; даже карты всей империи Сенат от основания своего не имел. Я, быв в Сенате, послала пять рублей в Академию наук чрез реку от Сената, и купленный там Кирилловский печатный атлас в тот же час подарила Правительствующему Сенату», – писала она.

Она писала о том, что нужно просвещать нацию, которой управляешь, ввести добрый порядок в государстве и заставить общество соблюдать законы, учредить в государстве хорошую и точную полицию, способствовать расцвету государства и сделать его изобильным, сделать государство грозным в самом себе и внушающим уважение соседям.

Сенат Екатерина решительно реформировала, лишив его законодательной инициативы. В ее царствование была созвана Уложенная комиссия для систематизации законов. Губернская реформа позволила лучше организовать управление огромной страной. Дворяне, купцы 1-й и 2-й гильдии и именитые граждане были освобождены от телесных наказаний.

Введено государственное регулирование цен на соль – жизненно важный товар. Без соли невозможно было законсервировать на зиму продукты, они портились, наступал голод.

Был запрещен импорт тех товаров, которые производились или могли производиться внутри России: пошлины от 100 до 200 % накладывались на предметы роскоши, вино, зерно, игрушки… Случалось даже, что модницы, возвращаясь из Парижа, были вынуждены отправлять свои наряды обратно, так как не имели права появиться в них при дворе.

«У Императрицы был особый дар облагораживать все, к чему она приближалась. Она сообщала смысл всему, и самый глупый человек переставал казаться таким около нее. Каждый оставлял ее довольный собой, потому что она умела говорить, не вызывая смущения и применяясь к разумению того, с кем она говорила», – вспоминала о ней Варвара Головина.

«Однажды императрица Екатерина во время вечерней эрмитажной беседы с удовольствием стала рассказывать о том беспристрастии, которое заметила она в чиновниках столичного управления, и что, кажется, изданием “Городового положения” и “Устава благочиния” она достигла уже того, что знатные с простолюдинами совершенно уравнены в обязанностях своих перед городским начальством.

– Ну, вряд ли, матушка, это так, – отвечал Нарышкин.

– Я же говорю тебе, Лев Александрыч, что так, – возразила императрица, – и если б люди и даже ты сам сделали какую несправедливость или ослушание полиции, то и тебе спуску не будет.

– А вот завтра увидим, матушка, – сказал Нарышкин, – я завтра же вечером тебе донесу.

И в самом деле, на другой день, чем свет, надевает он богатый кафтан со всеми орденами, а сверху накидывает старый, изношенный сюртучишко одного из своих истопников и, нахлобучив дырявую шляпенку, отправляется пешком на площадь, на которой в то время под навесами продавали всякую живность.

– Господин честной купец, – обратился он к первому попавшемуся курятнику, – а по чему продавать цыплят изволишь?

– Живых – по рублю, а битых – по полтине пару, – грубо отвечал торгаш, с пренебрежением осматривая бедно одетого Нарышкина.

– Ну так, голубчик, убей же мне парочки две живых-то. Курятник тотчас же принялся за дело: цыплят перерезал, ощипал, завернул в бумагу и завернул в кулек, а Нарышкин между тем отсчитал ему рубль медными деньгами.

– А разве, барин, с тебя рубль следует? Надобно два.

– А за что ж, голубчик?

– Как, за что? За две пары живых цыплят. Ведь я говорил тебе: живые по рублю.

– Хорошо, душенька, но ведь я беру неживых, так за что ж изволишь требовать с меня лишнее?

– Да ведь они были живые.

– Да и те, которых продаешь ты по полтине за пару, были также живые, ну я и плачу тебе по твоей же цене за битых.

– Ах ты, калатырник! – взбесившись завопил торгаш. – Ах ты, шишмонник этакой! Давай по рублю, а то вот господин полицейский разберет нас!

– А что у вас за шум? – спросил тут же расхаживающий для порядка полицейский.

– Вот, ваше благородие, извольте рассудить нас, – смиренно отвечает Нарышкин, – господин купец продает цыплят живых по рублю, а битых – по полтине за пару; так, чтоб мне, бедному человеку, не платить лишнего, я и велел перебить их и отдаю ему по полтине.

Полицейский вступился за купца и начал тормошить его, уверяя, что купец прав, что цыплята были точно живые и потому должен заплатить по рублю, а если он не заплатит, так он отведет его в сибирку. Нарышкин откланивался, просил милостивого рассуждения, но решение было неизменно: “Давай еще рубль или в сибирку”. Вот тут Лев Александрович, как будто ненарочно, расстегнул сюртук и явился во всем блеске своих почестей, а полицейский в ту же секунду вскинулся на курятника: “Ах ты, мошенник! Сам же говорил, живые по рублю, битые по полтине и требует за битых, как за живых! Да знаешь ли, разбойник, что я с тобой сделаю? Прикажите, Ваше превосходительство, я его сейчас же упрячу в доброе место: этот плутец узнает у меня не уважать таких господ и за битых цыплят требовать деньги, как за живых!”

Разумеется, Нарышкин заплатил курятнику вчетверо и, поблагодарив полицейского за справедливое решение, отправился домой, а вечером в Эрмитаже рассказал императрице происшествие, как только он один умел рассказывать, подшучивая и представляя в лицах себя, торгаша и полицейского. Все смеялись, кроме императрицы…»

* * *

В эрмитажных собраниях при императрице Екатерине некоторое время заведен был ящик для вклада штрафных денег за вранье. Всякий провинившийся обязан был опустить в него 10 копеек медью. При ящике назначен был казначеем Безбородко, который собранные деньги после раздавал бедным.

Между другими в эрмитажные собрания являлся один придворный, который, бывало, что ни скажет, все невпопад, или солжет. Неуклюжий казначей беспрестанно подходил к нему с ящиком, и этот враль почти один наполнял ящик деньгами. Раз, по разъезде гостей, когда при императрице остались немногие, самые приближенные, Безбородко сказал:

– Матушка-государыня, этого господина не надобно бы пускать в Эрмитаж, а то он скоро совсем разорится.

– Пусть приезжает, – возразила императрица, – мне дороги такие люди. После твоих докладов и после докладов твоих товарищей я имею надобность в отдыхе; мне приятно изредка послушать и вранье.

– О, матушка-императрица, – сказал Безбородко, – если тебе это приятно, то пожалуй к нам в первый департамент Правительствующего сената: там то ли ты услышишь!

Именно при Екатерине промышленность в России развилась настолько, что страна стала испытывать первые финансовые кризисы. Возникло новое слово – «банк-рут». Россия вынуждена была делать внешние займы, размер которых превысил 200 миллионов рублей серебром, и вводить законы против роскоши.

Екатериной была создана сеть городских школ и училищ. Началось развитие женского образования: Смольный институт благородных девиц, Воспитательное общество благородных девиц. Действовали Академия наук, обсерватория, ботанический сад, библиотеки, университет. Впрочем, качество образования там оставляло желать лучшего: студенты как-то раз даже подали жалобы в Сенат на профессоров, которые ленились читать им лекции. Профессоров усовестили, те на какое-то время исправились… а потом решили просто выдать студентам дипломы, чтоб отстали. Настоящие знания можно было приобрести только в шляхетских корпусах, основанных еще Минихом.

Английский посланник лорд Витворт подарил Екатерине II огромный телескоп, которым она очень восхищалась. Придворные, желая угодить государыне, друг перед другом спешили наводить инструмент на небо и уверяли, что довольно ясно различают горы на Луне.

– Я не только вижу горы, но даже лес, – сказал Львов, когда очередь дошла до него.

– Вы возбуждаете во мне любопытство, – произнесла Екатерина, поднимаясь с кресел.

– Торопитесь, государыня, – продолжал Львов, – уже начали рубить лес; вы не успеете подойти, а его и не станет.

Загадка Мировича

Брауншвейгская проблема досталась Екатерине в наследство от Елизаветы. Взойдя на престол, Екатерина даже помышляла о браке с несчастным низложенным императором Иоанном Антоновичем. Однако встретившись, убедилась, что этот человек непоправимо искалечен: он был совершенно неразвит умственно (ведь Иоанну было запрещено учиться), плохо владел собой, не мог общаться с людьми (до сих пор он видел только стражей) и частично повредился в рассудке. Но хуже всего было то, что в его мозгу прочно засела мысль, что он – законный император. Уговорить его постричься в монахи не удалось, а ситуация требовала решения. Существуют вполне обоснованные предположения, что заговор поручика Мировича был спровоцирован кем-то из агентов Екатерины. Мирович склонил на свою сторону часть гарнизона, навел на крепость пушку и требовал освободить «государя». В соответствии с инструкцией, данной еще Петром III, стражники закололи узника. Мирович был арестован и казнен. Следствие пришло к выводу, что сообщников у него не было, но в то же время знавшие его полагали, что поручик был слишком тупым и недалеким человеком, чтобы самостоятельно проработать план.

Иноверцы и Запорожская Сечь

После присоединения к Российской империи Речи Посполитой, в России оказалось около миллиона евреев. Екатерина II установила для них черту оседлости, за пределами которой евреи не имели права проживать. Переход в православие снимал все ограничения на проживание. При Екатерине возникли колонии немцев в Поволжье. В 1773 году был издан закон о терпимости всех вероисповеданий, разрешавший «иноверцам» свободно отправлять богослужения. Прекратились преследования старообрядцев.

Екатерина расформировала Запорожскую Сечь и разрушила крепость. Взамен Екатерина отдала казакам Кубань, где они основали город Екатеринодар.

«Однажды Потемкин, недовольный запорожцами, сказал одному из них:

– Знаете ли вы, хохлачи, что у меня в Николаеве строится такая колокольня, что как станут на ней звонить, так в Сече будет слышно?

– То не диво, – отвечает запорожец, – у нас в Запорощине е такие кобзары, що як заиграють, то аже у Петербурги затанцують».

Пугачев и Костюшко

К сожалению, мудрое царствование Екатерины не было мирным.

В 1773–1774 годах страну охватила страшная крестьянская война под предводительством Емельяна Пугачева. Об этих событиях написано много художественной и исторической литературы.

В 1794-м – восстание под руководством Тадеуша Костюшко за восстановление независимости Польши. Оно было подавлено Александром Суворовым. Костюшко был захвачен в плен и до самой смерти Екатерины содержался в Петропавловской крепости с достаточно хороших условиях. Павел освободил его.

Периодически случались и иные буоты – например чумные.

Так в 1771 году в Москве случилась эпидемия чумы. Невежественные люди кинулись в церкви и старательно прикладывались к иконам, в результате сами иконы стали рассадником заразы. Екатерина совершенно справедливо издала указ, запрещавший их целование, но это было расценено как покушение на святыни, да к тому же кто-то пустил слух, что, мол, власти нарочно распространяют заразу. Напрасно архиепископ Амвросий пытался объяснить народу причину – толпа приступом взяла Донской монастырь и убила архиепископа. Несчастного буквально забили насмерть. Был разгромлен и Чудов монастырь в Кремле.

Подавлять восстание отправился Григорий Орлов, успешно справившийся с этой задачей. Он не только нашел и повесил «зачинщиков» и «смутьянов», но и распорядился обустроить карантины, своевременный вывоз трупов, перенес кладбища за городскую черту. Лечить чуму медицина того времени не умела, но с дальнейшим распространением болезни врачи и чиновники справились. Даже и теперь нетрудно заметить, как много московских кладбищ расположено сразу же за Третьим Транспортным кольцом – старинным Камер-Коллежским валом, тогдашней границе города. Это как раз и есть – напоминание о той страшной чуме. Да еще и больница МОНИКИ, возникшая на месте чумного карантина.

Войны, и не только

В результате двух войн с Турцией к России отошли Северное Причерноморье, Крым, Прикубанье. Вошли в историю крупные победы Румянцева, Суворова, Потемкина, Кутузова, Ушакова.

Наверное, многие слышали выражение «пройти Крым и Рым», обозначающее – преодолеть много трудностей, приобрести жизненный опыт. Возникло оно именно при Екатерине Великой. Рым и Крым – это название областей, где одержали победы полководцы Суворов-Рымницкий и Потемкин-Таврический. Иногда идиому дополняют и третьей частью: «…и медные трубы», разумея под этим чрезмерные почести и поклонение.

В 1783 году Картли-Кахетинское царство, современная Грузия, добровольно перешла под протекторат России, заключив Георгиевский трактат. Иначе православным грузинам было не выжить: их стране угрожали мусульманские Турция и Иран.

В восьмидесятые годы России пришлось вновь вести войну со Швецией, которая безуспешно пыталась вернуть Прибалтийские земли.

Граф Самойлов[11] получил Георгия на шею в чине полковника. Однажды во дворце государыня заметила его, заслоненного толпою генералов и придворных.

– Граф Александр Николаевич, – сказала она ему, – ваше место здесь впереди, как и на войне.

В 1789 и 1790 годах адмирал Василий Яковлевич Чичагов одержал блистательные победы над шведским флотом. Старый адмирал был осыпан милостями императрицы, которая милостиво приняла его и изъявила желание, чтобы он рассказал ей о своих походах. Государыню предупреждали, что адмирал почти не бывал в хороших обществах, иногда употребляет неприличные выражения и может не угодить ей своим рассказом. Но императрица осталась при своем желании. Старик начал рассказывать. Не привыкнув говорить в присутствии императрицы, он робел, но чем дальше входил в рассказ, тем больше оживлялся и наконец пришел в такую восторженность, что кричал, махал руками и горячился, как бы при разговоре с равным себе. Описав решительную битву и дойдя до того, когда неприятельский флот обратился в полное бегство, адмирал все забыл, ругал трусов-шведов, причем употреблял такие слова, которые можно слышать только в толпе черного народа. «Я их… я их…» – кричал адмирал. Вдруг старик опомнился, в ужасе вскочил с кресел и повалился перед императрицей.

– Виноват, матушка, Ваше императорское Величество…

– Ничего, – кротко сказала императрица, не дав заметить, что поняла непристойные выражения, – ничего, Василий Яковлевич, продолжайте; я ваших морских терминов не разумею.

Она так простодушно говорила это, что старик от души поверил, опять сел и докончил рассказ. Императрица отпустила его с чрезвычайным благоволением.

Румянцев-Задунайский Петр Александрович – граф, фельдмаршал.

Учился за границей, участвовал в Семилетней войне, начальствовал кавалерией в битве при Гросс-Егерсдорфе. При Петре III пользовался особым расположением императора. После переворота подал прошение об отставке, но Екатерина удержала его на службе и назначила губернатором Малороссии.

Командовал войсками в турецкой войне, одержал множество побед и после заключения Кучук-Кайнарджийского мира получил фельдмаршальский жезл, наименование Задунайского и другие награды. Умер в деревне, в одиночестве.

«Граф Румянцев однажды утром расхаживал по своему лагерю. Какой-то майор в шлафроке и в колпаке стоял перед своею палаткою и в утренней темноте не узнал приближающегося фельдмаршала, пока не увидел его перед собой лицом к лицу. Майор хотел было скрыться, но Румянцев взял его под руку и, делая ему разные вопросы, повел с собою по лагерю, который между тем проснулся. Бедный майор был в отчаянии. Фельдмаршал, разгуливая таким образом, возвратился в свою ставку, где уже вся свита ожидала его. Майор, умирая со стыда, очутился посреди генералов, одетых по всей форме. Румянцев, тем еще недовольный, имел жестокость напоить его чаем и потом уж отпустил, не сделав никакого замечания».

Рассказал Александр Пушкин

Александр Васильевич Суворов-Рымникский – великий русский полководец, не потерпевший ни одного поражения. Считается основоположником русского военного искусства. Обладатель множества титулов: князь Российской империи с титулом князя Италийского, граф Российской империи и Священной Римской империи, генералиссимус российских сухопутных и морских сил, генерал-фельдмаршал австрийских и сардинских войск, сардинский гранд, австрийский граф, кавалер всех российских и многих иностранных военных орденов.

Титул графа Рымникского и орден Святого Георгия первой степени Суворов получил после сражения при Рымнике в 1789 году, которое продолжалось 12 часов и завершилось полным разгромом турецкой армии.

Суворов уверял, что у него семь ран: две, полученные на войне, а пять – при дворе, и эти последние, по его словам, были гораздо мучительнее первых.

Александр Суворов. Йозеф Крейцингер. 1799 г.

Кто-то заметил при Суворове про одного русского вельможу, что он не умеет писать по-русски.

– Стыдно, – сказал Суворов, – но пусть он пишет по-французски, лишь бы думал по-русски.

* * *

«Один храбрый и весьма достойный офицер нажил нескромностью своею много врагов в армии. Однажды Суворов призвал его к себе в кабинет и выразил ему сердечное сожаление, что он имеет одного сильного злодея, который ему много вредит. Офицер начал спрашивать, не такой ли N. N.?

– Нет, – отвечал Суворов.

– Не такой ли граф В.?

Суворов опять отвечал отрицательно. Наконец, как бы опасаясь, чтобы никто не подслушал, Суворов, заперев дверь на ключ, сказал ему тихонько: “Высунь язык”. Когда офицер это исполнил, Суворов таинственно сказал ему: “Вот твой враг”».

Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский – генерал-аншеф, граф. Как и его брат Григорий, Алексей Орлов не получил хорошего воспитания и образования. Он не знал иностранных языков, а его дурные манеры шокировали придворных дам. Однако, несмотря на это, он пользовался большим влиянием и уважением при дворе, интересовался наукой, покровительствовал Ломоносову и Фонвизину, состоял в переписке с Жан-Жаком Руссо; был одним из основателей Вольного экономического общества. Особо прославился тем, что вывел породу Орловский рысаков – выносливых быстрых лошадей с ровным нетряским бегом, идеальных для карет.

Орлов разработал план военной операции против Турции в Средиземном море. Командовал русской эскадрой в Чесменском бою 1770 года и после победы получил право присоединить к фамилии наименование Чесменского.

Когда получили известие о взятии Очакова, то по этому случаю граф А. Г. Орлов дал большой обед в Москве. Сидят все за столом, и хозяин во всех орденах и с портретом императрицы. Середи обеда и будучи уже навеселе, Орлов подозвал к себе расхаживавшего вокруг стола дурака Иванушку (Нащокина) и дал ему щелчок по лбу. Иванушка потер лоб и пошел опять ходить кругом стола, а чрез некоторое время подходит к графу Алексею Григорьевичу и, указывая на изображение государыни, спрашивает его:

– Это что у тебя такое?

– Оставь, дурак, это портрет матушки нашей императрицы, – отвечал Орлов и при этом приложился к портрету.

Иванушка:

– Да ведь у Потемкина такой же есть?

Орлов:

– Да, такой же!

– Потемкину дает за то, что города берет, а тебе, видно, за то, что дураков в лоб щелкаешь.

Орлов так взбесился, что чуть не убил дурака.

Чего на самом деле боялась императрица?

Оспы Екатерина боялась всю жизнь. Именно от оспы умерла ее двухлетняя дочь от Понятовского – Анна. В мемуарах Екатерина часто описывала страшные рубцы, которые видела на лицах переболевших.

Болезнь эту пытались прививать уже в течение нескольких веков, но способы были слишком грубы и нередко люди заболевали именно от прививки. Английский врач Томас Димсдейл усовершенствовав вакцину, причем опыт провел на собственном сыне. Опыт этот оказался успешным и получил известность. Российская императрица заинтересовалась открытием и пригласила английского врача в Россию. Убедившись, что он не шарлатан, а действительно разбирается в этой болезни и умеет ее лечить, Екатерина решила первой привить оспу себе. Ее лихорадило около двух недель, у нее болело горло и опухали лимфоузлы, но потом недомогание прошло, и она могла чувствовать себя защищенной от этого недуга. Следом за ней прививку сделали ее сыну – великому князю Павлу Петровичу.

«Екатерина Великая, щедро жалуя доктора Димсдаля за его старание и успехи в прививании ей самой и ее любезному сыну оспы, не забыла и того семилетнего Александра Данилова, сына Маркова, от которого доктором была взята оспенная материя и благополучно привита ее величеству. Она вспомнила, какова была печаль отца его и матери, которые непременно были уверены, что должны были после этого лишиться своего любезного и единственного сына. Она вспомнила жалостные стенания матери и ее просьбу к доктору, чтобы он не брал оспы от ее сына, который у них был один.

Она вспомнила также и великодушную речь отца, который уговаривал жену свою повиноваться ежели не сему господину доктору, то по крайней мере монархине, которая властна не только у них сына отнять, но и их жизнь; поелику доктор Димздаль рассказал тогда сию трогательную историю императрице. Она это помнила и, желал вознаградить их печаль своею милостию и благоволением, всемилостивейше жаловала оному Александру Данилову Маркову дворянское достоинство ему и его потомкам; а спустя несколько времени после своим высочайшим указом повелела она оному Маркову называться Оспенным, а не Марковым».

Рассказал В. И. Протасов

При Екатерине возникли первые дома для престарелых и калек, детские дома. Однако у этого благого дела была и оборотная сторона: беспризорные дети чаще всего были детьми проституток, больных сифилисом. Выкармливать этих младенцев за плату отдавали крестьянкам в окрестных деревнях. Те заражались от младенцев и, в свою очередь, заражали своих собственных детей. Сифилис приобрел характер эпидемии, и для его лечения даже пришлось открыть больницы.

Императрица-драматург

«Я не могу видеть чистого пера без того, чтобы не испытывать желания немедленно окунуть его в чернила», – признавалась императрица в письме Гримму. Однако по-русски Екатерина писала с ошибками. Оправдывала она это тем, что Елизавета не дала ей учиться. «Голубчик, – писала она Потемкину, – при сем посылаю к Вам письмо к графу Алексею Григорьевичу Орлову. Если в орфографии есть ошибка, то прошу, поправя, где надобно, ко мне возвратить».

Екатерина оставила после себя множество сочинений. Ее комедии написаны простым разговорным языком. Остроумные, забавные и довольно едкие, они высмеивали человеческие пороки: ханжество, лицемерие, скупость, суеверие – и долгое время шли на сцене, пользуясь успехом и переиздавались даже спустя сто лет. Вот отрывок из пьесы «О, время!», где она устами служанки описывает ханжу-госпожу:

«Непустов: Слышал я, что госпожа твоя ханжит много, a о добродетелях ее мало я слыхал.

Мавра: Правду сказать, и я много о том говорить не могу. О посте и воздержании твердит она всем своим людям весьма часто, а особливо при раздаче месячины и указнаго. Сама ж иногда столько прилежности к молитве не показывает, как в то время, когда, приходя к ней, должники требуют от нее, за забранные по счетам товары, платы. Она, швырнув одиножды в меня молитвенником, столь сильно голову мне расшибла, что я с неделю лежать принуждена была; а за что? за то только, что я пришла во время вечерни доложить ей, что купец пришел за деньгами, которые она, заняв у него по шести процентов, отдала в рост по шестнадцати со ста. “Проклятая безбожница, – кричала она на меня, – такой ли теперь час? Пришла ты как сатана искушать меня светскими суетами тогда, когда все мысли мои заняты покаянием, и от всякого о свете семь попечешя удалены”. Прокричав с великим сердцем сие, бросила мне в висок книгу. Посмотрите, и теперь еще знак есть; но я мушкою залепливаю его. Не можно никак к ней примениться: странный весьма человек; иногда не хочет, чтоб ей говорили, а иногда и в самой церкви сама без умолка и без конца болтает. Говорит, что грешно осуждать ближнего, а сама всех судит, о всех переговаривает; особливо молодых барынь терпеть не может; и кажется ей, что они все не так делают, как бы по мнению ее делать надлежало».

Екатерина II была одной из тех, кто положил начало высмеиванию В. К. Тредиаковского. В 1766 году, наконец, вышла его поэма «Тилемахида». Екатерине могла не понравится одна из историй, изложенных в поэме, усмотрев в ней намек на себя саму: наложница Астарвея погубила царя Пигмалиона, чтобы самой занять его престол. «В теле прелестном она имела разум прекрасный», «ум, однако, скрывал худую чувственность хитро». В отличие от Екатерины Астарвее не удалось завладеть троном, и толпа поволокла ее про грязи «за космыни» в мрачную темницу, где она покончила с собой.

Митрополит Евгений, составляя «Словарь светских писателей», рассказал, что «при императрице Екатерине II в Эрмитаже установлено было шуточное наказание за легкую вину: выпить стакан холодной воды и прочесть из “Тилемахиды” страницу, а за важнейшую – выучить из оной шесть строк».

Не удовлетворяясь общением с народом через сцену, Екатерина в 1769–1770 годах вздумала издавать журнал. Назывался он «Всякая всячина». Номера состояли из нескольких листков форматом в половину страницы школьной тетради. Тираж в начале был около полутора тысяч экземпляров, а последние номера – чуть более 500 экз.

В журнале публиковались многие известные литераторы того времени, но наиболее значительные по общим установкам и содержанию статьи принадлежали самой императрице, хотя, разумеется, печатались они без подписей. Первый тираж распространялся бесплатно. Он начинался словами: «Сим листом бью челом; а следующие впредь изволь покупать».

Принято считать, что издание это было беззубым и лицемерным, но именно на его страницах впервые в России была напечатана статья с осуждением жестокостей крепостничества. Называлась она «Мне случалось жить в наемных домах…».

Говоря о будущем периодики, анонимный, но всем известный автор писала: «Мой дух восхищен: я вижу будущее. Я вижу бесконечное племя “Всякой всячины”. Я вижу, что за нею последуют законные и незаконные дети; будут и уроды ее место со временем занимать».

К Державину навязался какой-то сочинитель прочесть ему свое произведение. Старик, как и многие другие, часто засыпал при слушании чтения. Так было и на этот раз. Жена Державина, сидевшая возле него, поминутно толкала его. Наконец сон так одолел Державина, что, забыв и чтение и автора, сказал он ей с досадою, когда она разбудила его:

– Как тебе не стыдно: никогда не даешь мне порядочно выспаться!

Дщери Мельпомены

Первая «комидийная хоромина» была построена в России под Москвой еще при царе Алексее Михайловиче. Петр I любил сценические представления, выписал немецкую труппу Иоганна Кунста и даже заказывал ему «пиесы», восхвалявшие победу русской армии.

Анна Иоанновна предпочитала комедии масок, любила итальянскую оперу и балет. Впрочем, то, что называлось оперой в то время, сейчас мы бы назвали опереттой – микс из песен, танцев и забавных реприз. В 1738 году открылась первая балетная школа.

Возникали и отечественные труппы – при кадетских и шляхетских корпусах или при университете, но все роли там исполняли мужчины.

Указ Е. И. В. Елизаветы Петровны:

«Повелели мы ныне учредить русский для представления трагедий и комедий театр, для которого отдать Головнинский каменный дом, что на Васильевском острову, близ Кадетского дома. А для оного повелено набрать актеров и актрис: актеров из обучающихся ярославцев и певчих в Кадетском корпусе… Дирекция того русского театра поручается от нас бригадиру Александру Сумарокову, которому из той же суммы определяется сверх его бригадирского жалованья по 1000 рублей. А какое жалованье как актерам и актрисам, так и прочим при театре производить, о том ему, бригадиру Сумарокову, от двора дан реестр».

Но почему именно ярославцев? Потому что еще до этого в Ярославле выстроил свой первый театр Федор Волков. Он был сыном богатого купца и заводчика, но передал управление брату, чтобы полностью отдаться сценическому делу. Его ярославский театр получил известность, и Волков был приглашен императрицей Елизаветой в столицу. Известно, что он сам написал около пятнадцати пьес, которые, увы, не сохранились. Умер он, простудившись на масляной неделе во время маскарада «Торжествующая Минерва», устроенного в честь коронации Екатерины II. Могила его в Андроньевском монастыре не сохранилась.

Его коллегой был Иван Афанасьевич Дмитревский (1734–1821), недоучившийся в семинарии сын священника, актер, переводчик и поэт. В юности исполнял женские роли, после смерти Волкова – перешел на трагические. В отставку вышел в 1787 году, но появлялся на сцене до 1812 года.

Летом 1757 года в «Московских ведомостях» появилось объявление, обращенное к «женщинам и девицам, имеющим способность и желание представлять театральные действия, а также петь и обучать тому других» с приглашением «явиться в канцелярию МГУ».

Именно с этого момента в России появились женщины-актрисы! А раз появились актрисы – значит, у них немедленно завелись поклонники.

По этому объявлению пришли на сцену офицерские дочки Марья и Ольга Ананьины, которые некоторое время выступали на сцене, а потом вышли замуж за актеров: первая – за Григория Волкова; вторая – за Якова Шумского.

За Ивана Афанасьевича Дмитревского вышла Аграфена Михайловна Мусина-Пушкина, также принятая на сцену в 1756 году и пользовавшаяся успехом более 20 лет: особенно популярны были народные песни в ее исполнении.

Тогда же пришла на сцену Татьяна Михайловна Троепольская (1744–1774) – звезда трагедий Сумарокова, коллега актера Ивана Дмитревского. Ее смерть окружена тайной: она внезапно умерла то ли от чахотки, то ли от сердечного приступа в день своего бенефиса в артистической уборной перед вторым представлением «Мстислава». Опечаленный Сумароков написал на ее смерть стихи: «В сей день скончалася, и нет ея теперь, / Прекрасна женщина и Мельпомены дщерь…»

Ее сменила Елизавета Федоровна Иванова, которой поэт пожелал дожить до ста лет, и его пожелание почти сбылось: она играла на сцене до 1802 года!

История любви

Романтическая история любви обер-гофмаршала графа Николая Шереметева и крепостной крестьянки Прасковьи Ковалевой, ставшей актрисой его театра под именем Полины Жемчуговой, известна многим.

Она была дочерью кузнеца, с семи лет взятой в господский дом для обучения танцам и пению. Там она и получила новую фамилию. Ее товарками были Арина Яхонтова, Аня Изумрудова и Таня Гранатова.

Прасковья выросла очень красивой, обладала великолепным сопрано с очень большим диапазоном – четыре октавы. Ее вокальный репертуар мало кто теперь может исполнить. Очень скоро она стала звездой крепостного театра Шереметевых и… звездой его гарема.

Не сразу, не сразу сиятельный вельможа понял, что ему выпала та самая настоящая любовь, о которой рассказывали все те оперы, в которых пела Параша. Но потом она стала для него единственной. Именно для нее он построил в Останкинском дворце театр, который снабдил по тем временам самой новейшей сценической механикой. Театр этот сохранился, механика – нет.

Прасковья Жемчугова. Николай Аргунов. 1803 г.

В 1796 году Прасковья заболела туберкулезом. Больше она не могла петь, а без Полины театр перестал интересовать графа. К тому же и его здоровье оставляло желать лучшего. Он распустил труппу, повыдавав актерок замуж.

Влюбленные переехали в Петербург, но Прасковья не могла появляться в обществе, а жила на тайной половине дома Шереметева на Фонтанке.

В 1798 году Прасковья и все члены ее семьи получили вольные. Затем ей сфабриковали фальшивую родословную, согласно которой она происходила от польского шляхтича Ковалевского, попавшего в русский плен в смутные годы.

Николай Шереметев. Владимир Боровиковский. XIX в.

6 ноября 1801 года Прасковья Ивановна обвенчалась с Николаем Петровичем Шереметевым и стала графиней.

«У Успенского собора

В Большой колокол звонят;

Нашу милую Парашу

Венчать с барином хотят», —

считается, что эти строки принадлежат самой Полине-Прасковье.

23 февраля 1803 года, через три недели после рождения сына Дмитрия, Прасковья скончалась от скоротечного туберкулеза. Похоронена она в усыпальнице Шереметевых в Александро-Невской лавре в Санкт-Петербурге. В Москве о ней напоминают усадьбы Кусково, Останкино и больница Скорой помощи им. Склифосовского, знаменитый «Склиф», выстроенный графом в память о покойной супруге.

Татьяна Шлыкова-Гранатова. Крепостная танцовщица. Николай Аргунов. 1789 г.

Несколько позже произошла еще одна похожая история, действующими лицами которой были Иван Алексеевич Гагарин и Екатерина Семеновна Семенова.

Он был действительным тайным советником, сенатором: она – знаменитой трагической актрисой, дочерью крепостной крестьянки.

Они прожили неразлучно 15 лет, и она родила ему сына и трех дочерей, носивших фамилию Стародубских. Влюбленный князь был готов жениться – но актриса не соглашалась, считая, что это вынудит ее оставить сцену.

И только в 1828 году на одной из отдаленных окраин Москвы, в церкви Тихвинской Божией Матери, что в Лужниках, совершилось их скромное бракосочетание.

«В одном из бенефисов знаменитой трагической актрисы Катерины Семеновны Семеновой вздумалось ей сыграть вместе с оперною актрисой Софьей Васильевной.

Самойловой в известной комедии “Урок дочкам”, соч. И. А. Крылова. В ту пору они были уже матери семейства, в почтенных летах и довольно объемистой полноты. Дедушка Крылов не поленился прийти в театр взглянуть на своих раздобревших дочек. По окончании комедии кто-то спросил его мнения.

– Что ж, – отвечал дедушка Крылов, – они обе, как опытные актрисы, сыграли очень хорошо; только название комедии следовало бы переменить: это был урок не “дочкам”, а “бочкам”».

Большим поклонником театра и актрис был Александр Андреевич Безбородко – канцлер и доверенное лицо Екатерины II. Родился он на Украине в г. Глухове в семье писаря.

Отец надеялся, что его сын станет священником, но способного молодого человека заметил правитель Малороссии Румянцев, который вскоре порекомендовал его императрице.

Примечательно, что вместе с Безбородко был рекомендован и Завадовский, ставший фаворитом императрицы. Неуклюжий и некрасивый Безбородко такой чести не удостоился, зато государыня не могла не оценить его феноменальную память: она упомянула какой-то закон, который Безбородко тут же рассказал наизусть, а когда императрица затребовала книгу, чтобы убедиться, действительно ли указ изложен в точности, то Безбородко назвал и страницу, на которой он напечатан.

Вскоре Екатерина уже не могла обойтись без него. Безбородко умел быстро и четко составить любую деловую бумагу и найти решение самой запутанной ситуации. «Меня вся публика и двор, – хвастаясь, писал он отцу, – видит яко первого ее секретаря».

Его биограф Александр Васильевич Терещенко писал: «Являясь к императрице во французском кафтане, он иногда не замечал осунувшихся чулков и оборванных пряжек на своих башмаках, был прост, несколько неловок и тяжел; в разговорах то весел, то задумчив». В обращении, в особенности в кругу близких, в домашней обстановке был обходителен, не зазнавался своим положением, любил протежировать своих соотечественников с Украины. В его доме на Почтамтской улице постоянно толпились просители, которым он старался помогать, чем заслужил репутацию добряка».

Александр Безбородко. Иоганн Лампи. 1792 г.

Женат Безбородко не был, однако не был и монахом, а, напротив, всю жизнь волочился за актрисами.

Своей любовнице, «первой певице оперы-буфф и второй – серьезной оперы», итальянке Анне Давиа Бернуцци он назначил месячное содержание в 8 тысяч золотых (!) рублей, кроме этого, он еще дарил ей драгоценности. Узнав об этом, Екатерина II выслала прелестницу из России, дав на сборы 24 часа.

Затем он принялся изводить своими домогательствами певицу Лизу Уранову. Но снова не повезло: она была без памяти влюблена в знаменитого актера Н. С. Сандунова и во время какого-то придворного спектакля улучила момент, чтобы рассказать о своем чувстве матушке-императрице и пожаловаться на приставания графа. Та не оставила ее слов без внимания: Лиза вышла замуж за Сандунова, а Безбородко вынужден был утешиться с другой.

Этой другой стала балерина Ольга Дмитриевна Каратыгина. Она даже оставила сцену, некоторое время жила в доме Безбородко и родила ему дочь Наташу, которую он очень любил. Но Александр Андреевич так и не женился на ней. Надоевшую любовницу он выдал замуж за правителя канцелярии, а дочку – за гвардейского полковника, снабдив хорошим приданым.

«Безбородко очень любил свою родину – Малороссию и покровительствовал своим землякам. Приезжая в Петербург, они всегда являлись к канцлеру и находили у него ласковый прием.

Раз один из них, коренной хохол, ожидая в кабинете за креслом Безбородко письма, которое тот писал по его делу к какому-то влиятельному лицу, ловил мух и, неосторожно размахнувшись, вдруг разбил стоявшую на пьедестале дорогую вазу.

– Ну что, поймал? – спросил Безбородко, не переставая писать.»

* * *

«По воцарении императора Павла к Безбородко пришли спросить, можно ли пропустить иностранные газеты, где, между прочими рассуждениями, помещено было выражение: “Проснись, Павел!”

– Пусть пишут, – отвечал Безбородко, – уже так проснулся, что и нам никому спать не дает!»

Нравы русского общества

В жизни петербургских вельмож было две стороны: одна – которую показывали Европе, и другая – своя, частная.

Мемуарист майор артиллерии Данилов рассказывал о своей тетушке, тульской помещице-вдове. Она не знала грамоты, но каждый день, раскрыв книгу, все равно какую, читала наизусть, по памяти, акафист Божией Матери. Она была охотница до щей с бараниной, и когда кушала их, то велела сечь перед собой варившую их кухарку, не потому, что она дурно варила, а так, для возбуждения аппетита.

Князь П. В. Долгорукий приводит рассказ своего деда о том, как тот однажды летом заехал на петербургскую дачу к княгине Голицыной, жене фельдмаршала. «Ах, князь, как я вам рада, – встретила она его, – дождь, гулять нельзя, мужа нет, я умирала от скуки и собиралась для развлечения велеть пороть моих калмыков». Княгиня была урожденная Гагарина, кавалерственная дама, сестра графини Матюшкиной, личного друга императрицы Екатерины II. В ее салоне собирался цвет лучшего общества Петербурга.

И вот в эту среду проникали идеи французского Просвещения, деформируясь и подчас принимая карикатурную форму. Помимо щеголей и светских кокеток, высмеиваемых даже в пьесах Екатерины II, возник новый тип, который впоследствии назовут интеллигенцией. «На Западе, за границей, в нем видели переодетого татарина, а в России на него смотрели, как на случайно родившегося в России француза», – писал Василий Осипович Ключевский.

Он же описал двух помещиков, непохожих, но типичных для екатерининского времени:

«В Пензенской губернии проживал богатый помещик Никита Ермилович Струйский, он был губернатором во Владимире, потом вышел в отставку и поселился в своей пензенской усадьбе. Он был великий стихоплет и свои стихи печатал в собственной типографии, едва ли не лучшей в тогдашней России, на которую тратил огромные суммы; он любил читать знакомым свои произведения. Сам того не замечая, он в увлечении начинал щипать слушателя до синяков. Стихотворения Струйского достопримечательны разве только тем, что бездарностью превосходят даже стихотворения Тредьяковского. Но этот великий любитель муз был еще великий юрист по страсти и завел у себя в деревне юриспруденцию по всем правилам европейской юридической науки. Он сам судил своих мужиков, составлял обвинительные акты, сам произносил за них защитительные речи, но, что всего хуже, вся эта цивилизованная судебная процедура была соединена с древнерусским и варварским следственным средством – пыткой; подвалы в доме Струйского были наполнены орудиями пыток. Струйский был вполне человек екатерининского времени, до того человек этого времени, что не мог пережить его. Когда он получил известие о смерти Екатерины, с ним сделался удар, и он вскоре умер».

А вот другой – ярославский помещик-самоубийца Опочинин.

«Он воспитался в понятиях и чувствах, которые составляли верхний слой тогдашнего умственного и нравственного движения в Европе. Разумеется, усвоенные отсюда идеалы поставили Опочинина в непримиримую вражду с окружающей действительностью; не умея примириться с ней, Опочинин, более искренний, чем другие люди того же образа мыслей, в 1793 году покончил с собой. В предсмертном завещании он пишет, объясняя свой поступок: “Отвращение к нашей русской жизни есть то самое побуждение, принудившее меня решить своевольно свою судьбу”. По завещанию Опочинин пустил на волю два семейства дворовых, а барский хлеб велел раздать крестьянам; он не освободил крестьян, ибо тогдашнее законодательство не давало однозначного ответа на вопрос: имеет ли право помещик освобождать крестьян и отпускать их на волю? Всего любопытнее в завещании строки о библиотеке помещика. “Книги, – пишет он, – мои любезные книги! Не знаю, кому завещать их: я уверен, в здешней стране они никому не надобны; прошу покорно моих наследников предать их огню. Они были первое мое сокровище, они только и питали меня в моей жизни; если бы не было их, то моя жизнь была бы в беспрерывном огорчении, и я давно бы с презрением оставил сей свет”».

Дарья Николаевна Салтыкова по прозвищу Салтычиха – помещица, вошедшая в историю как мучительница и убийца нескольких десятков крепостных крестьян. Сразу за МКАД расположен поселок Мосрентген – это и есть бывшее поместье Салтычихи. То есть все ужасы происходили не где-то в глуши – а в непосредственной близости к столице!

За малейшую недобросовестность Салтычиха могла облить жертву кипятком или опалить волосы на голове, щипцами для завивки волос она хватала жертв за уши, руками вырывала им волосы. Провинившихся жестоко пороли, порой до смерти, морили голодом и привязывали голыми на морозе.

В 1762 году двум крестьянам удалось подать на нее жалобу самой императрице. Это была уже 22-я жалоба, поданная крепостными на помещицу. До этого жалобщики возвращались помещице, которая вершила над ними расправу. Но Екатерина поступила по-другому, использовав ее дело в качестве показательного процесса. Следствие велось очень долго, и хотя сама Салтычиха ни в чем не призналась, ее признали виновной и приговорили к лишению дворянства и пожизненному тюремному заключению в подземелье без света и человеческого общения. Через 11 лет режим был ослаблен: ей дали камеру с окном. В общей сложности Салтычиха провела в тюрьме 33 года.

Реалии крепостного права: «духовная чистота» народа

Одним из путешественников, посетивших в то время Россию, был знаменитый Джакомо Казанова. Он описал эпизод, из которого можно заключить, каким было сознание людей, живших при крепостном праве:

«Отойдя вместе с Зиновьевым шагов на сто от императорского дворца, я заметил очаровательную юную крестьяночку. Я указал на нее Зиновьеву, мы устремились к ней, но легкая и стройная, как козочка, она ускользнула от нас и скрылась в неказистой хижине, куда мы и зашли вслед за нею. Мы застали отца, мать и детей. Самый красивый ребенок – та самая девочка – прижалась в углу с видом загнанного кролика».

Далее следует описание, как он при посредстве своего приятеля – русского обсуждал с отцом девушки возможность отдать ее «в служанки». Крестьянин сразу понял, о чем идет речь, и запросил сто рублей, так как девочка была «еще нетронутая».

«– А если я ему заплачу эту сумму? – поинтересовался Казанова.

– Тогда она станет вашей, и вы вольны поступать с ней, как вам будет угодно, только не можете лишить ее жизни.

– А если она не захочет мне повиноваться?

– Этого не должно быть, но если вдруг случится, вы можете ее беспощадно наказать.

– Предположим, что она будет согласна, но, скажите, смогу ли я, если она придется мне по вкусу, держать ее у себя и дальше?

– Повторяю вам, вы стали ее хозяином и имеете право приказать ее арестовать, если она сбежит от вас, не возвратив вам ваших ста рублей.

– А сколько я должен платить ей в месяц?

– Ничего, раз вы будете ее кормить и поить, отпускать в баню по субботам и в церковь по воскресеньям».

Когда дело было обговорено, Казанове сообщили, что он должен лично убедиться в «нетронутости скорлупы», ибо было условлено, что он приобретает невинную девицу.

«Я отказался от всякой проверки, опасаясь оскорбить девушку, но Зиновьев (его русский приятель. – М. Б.) настаивал на своем, говоря, что она будет просто убита, если я не проверю ее и, наоборот, обрадуется, если я смогу в присутствии ее родителей убедиться, что она “честна”. Мне пришлось подчиниться и, стараясь быть как можно скромнее, я провел полное исследование, всякие сомнения исключившее, – действительно я имел дело с невинным созданием. Но, по правде говоря, найди я этот плод надкушенным, я бы все равно не объявил об этом».

Казанова окрестил свою покупку Заирой. Он быстро обучил ее манерам и итальянскому языку. «Как маленькая богиня Любви она всюду привлекала внимание общества, становилась центром притяжения, и никого не интересовало выяснить, дочь ли она мне, любовница или служанка: здесь, как и в сотне других случаев, русские удивительно снисходительны».

Прожив с ней несколько месяцев, он продал ее «архитектору Ринальди, шестидесятилетнему, но еще очень бодрому и чувствительному к женскому полу старику». Девушка настаивала, чтобы он взял с него большую сумму: ведь она выучилась многому, да и по-итальянски говорить теперь умеет. «Она оставалась с Ринальди до его смерти, и он обошелся с нею как нельзя лучше», – заканчивает свой рассказ Казанова.

Иногда судьба таких женщин складывалась довольно счастливо. Так, например, графиня Софья Константиновна Потоцкая (София де Челиче, или Главоне) (1766–1822) происходила из Константинополя и на 13-м году жизни была продана матерью польскому послу для польского короля. В 1779 году вышла замуж за коменданта Каменец-Подольска де Витта, а потом вторично – за графа Феликса Потоцкого.

Срамные оды

Пожалуй, только в гедонистическом XVIII веке могли быть созданы стихи, собранные под общим заглавием «Девичья игрушка». Несмотря на скромное название, эта рукопись, хранящаяся ныне в Публичной библиотеке в Санкт-Петербурге, представляет собой собрание совершенно непристойных, матерных стихотворений. Названия говорят сами за себя: «Ода говну», «Ода х…», «На рождение п…», «Ода Приапу».

Примечательно, что создавали подобные вещи отнюдь не какие-нибудь отбросы общества, а уважаемые образованные люди. Так, например, всем известный Иван Семенович Барков служил переводчиков в Академии наук и был учеником Ломоносова. Граф Адам Васильевич Олсуфьев был крестником Петра I, действительным тайным советником, секретарем Екатерины II. Михаил Дмитриевич Чулков прославился как издатель и историк. Петр Васильевич Шумахер в 1830-е годы служил чиновником Военного и Финансового министерств, управлял Сибирскими золотыми приисками.

Из «Оды говну»:

…Не раз в гостинице губернской,

Зашедши в нужник, чтоб посрать,

Я думал в атмосфере мерзкой:

Ого, какая благодать!

Да, это не пустое слово:

Давно для химиков не ново,

Что жатва на говне сильней,

Что им удобренное поле,

Неплодородное дотоле,

Даст урожай всегда верней.

Должность – фаворит

«Ее фигура приятна и благородна, походка гордая. Вся она и ее манеры полны грации, вид у нее царственный. Черты лица говорят о сильном характере. Голова хорошо посажена на высокой шее; соединение этих частей, в особенности в профиль, и поворот головы – замечательной красоты, что она старается немного дать почувствовать. Лоб широк и открыт; нос с небольшой горбинкой, губы свежие, украшаются зубами. Подбородок немного велик и имеет вид двойного, без того, чтобы она была полна. Ее волосы каштанового цвета и чрезвычайно красивы; брови темные; глаза карие прекрасные; отражение света придает им голубоватый оттенок; цвет лица чрезвычайно свежий. Гордость – главный характер ее физиономии. Приятность и доброта, так же выраженные на ней, для более проницательного глаза кажутся только следствием чрезмерного желания нравится», – писал Клод Рюльер, французский поэт, писатель и историк, видевший Екатерину в начале 1760-х годов. Он стал одним из тех, кто собирал о ней самые скандальные сплетни и анекдоты. Императрица даже пыталась выкупить у него рукопись, но добилась лишь обещания не печатать ее до ее смерти. Впрочем, после публикации это издание успеха не имело.

О любовниках Екатерины II ходили легенды. Подсчитать их количество трудно. Особо ретивые биографы утверждали, что за 34 года царствования сменилось более двадцати фаворитов. Русским историком Я. Л. Барсковым был даже составлен список фаворитов государыни, среди которых есть как мимолетные связи, так и длительные романы.

Жан-Шарль Лаво тоже написал книгу, где выставлял русскую императрицу женщиной аморальной и развращенной. Издана она была только после смерти Екатерины Алексеевны и никогда не переводилась на русский язык. Основывался он на донесениях французских шпионов – то есть на тех же самых сплетнях.

Злые языки называли императрицу Северной Кибелой, Мессалиной… О ней ходили анекдоты, сюжеты которых явно были заимствованы у Боккаччо, выставлявшие русскую императрицу не только нимфоманкой, но и крайне неумной женщиной. А таковой она уж точно не была!

Окружающих шокировало то, что Екатерина, понимая, что строгое воздержание ей не подходит, с немецкой педантичностью превратила фаворитизм в своего рода учреждение, постаравшись максимально обезопасить себя как от ненужных страстей, так и от практических неприятностей.

Происходило все так: как только место «флигель-адъютанта» при императрице освобождалось, Григорий Александрович Потемкин (он не уступал эту обязанность никому) представлял Ее Величеству несколько новых молодых людей, набранных им среди кавалергардов. Но это был лишь первый тур кастинга.

Избранного для начала осматривал лейб-медик государыни англичанин Рожерсон, затем его поручали заботам графини Брюс, а после – Анны Степановны Протасовой или же Марии Саввишны Перекусихиной, обе они были ближайшими доверенными лицами императрицы. Сплетники величали их «пробир-дамами», или «пробовальщицами». Их мнение становилось решающим. Если эти особы выносили положительный вердикт, то молодого человека препровождали в специальные покои, где его ожидали полный комфорт и роскошь. Открыв свой письменный стол, он находил там сто тысяч рублей золотом – дар императрицы на первое время. Это было лишь преддверие тех щедрот, что в скором времени должны были на него пролиться.

Мария Саввишна Перекусихина была доверенной камер-юнгферой императрицы. Родилась под Рязанью в небогатой дворянской семье. Как оказалась при дворе – неизвестно. Формально занимала скромную должность, но была очень любима императрицей, которая даже стала крестной ее племянницы. Перекусихина находилась при Екатерине II неотлучно. Она занимала комнаты рядом с императрицей, являлась по первому звонку императрицы и помогала ей одеваться, сопровождала государыню во всех путешествиях, а иногда и на парадных выездах.

Павел I уволил Перекусихину, выдав ей пенсию. Воспоминаний она не писала, но любила сплетничать. Ее рассказы послужили Сумарокову материалом для книги «Досуги крымского судьи».

Анна Протасова – любимая камер-фрейлина и подруга Екатерины, родственница Орловых. Анна Степановна, прозванная Королевой Таити за смуглый цвет лица, была доверенным лицом Екатерины и часто сопровождала ее в поездках.

Протасова сумела сохранить расположение императоров Павла I и Александра I. Последний пожаловал ей графское достоинство.

Рассказывают, что еще в начале XIX века в Зимнем дворце сохранялись две комнаты, расписанные фривольными миниатюрами, причем одна из них – с изображениями любовников великой государыни.

Вечером перед собравшимся двором императрица появлялась, фамильярно опираясь на руку фаворита, и ровно в десять часов, по окончании игры в карты, она удалялась в свои покои. Новый фаворит проникал туда один примерно через час после нее.

Увы, за роскошь и благоволение приходилось платить свободой. И дело было не только в ревности. Императрица понимала, что не слишком умные, не слишком опытные, но тщеславные молодые люди могут наделать массу глупостей, расплачиваться за которые придется ей. Она хорошо помнила, как пришлось заминать дело о якобы похищенных из ее дворца драгоценностях, которые потом обнаружили у одной из бесчисленных любовниц фаворита Григория Орлова. Поэтому она и принимала все меры, чтобы подобное не повторилось. Малейшие поступки временщика должны были подчиняться непреложным правилам и бдительному надзору. Он ни у кого не бывал, не принимал ничьих приглашений и ничьих подарков.

«За все время, пока Мамонов был “в случае”, он только раз получил разрешение отправиться на обед к графу Сегюру. Но и тут Екатерина не могла скрыть своей тревоги: выйдя из-за стола, французский посол и его гости увидели карету императрицы, медленно проезжавшую взад и вперед перед окнами посольства, точно государыня не находила себе места даже при этой минутной разлуке с любовником. Год спустя тот же фаворит едва не потерял своего положения из-за вполне естественного и очень невинного нарушения этой суровой дисциплины, связывавшей его по рукам и ногам. В день своего ангела императрица соблаговолила принять от него в подарок серьги, которые, впрочем, сама прежде для себе купила за 30 000 рублей. Великая княгиня увидела эти сережки и пришла от них в восторг. Екатерина сейчас же подарила их ей. На следующий день Мария Федоровна призвала к себе Мамонова, чтобы поблагодарить его, как виновника, хоть и невольного, так неожиданно полученной ею милости от государыни. Временщик хотел отправиться к ней, считая себя не в праве отказаться от приглашения, исходившего от супруги наследника престола; но Екатерина, которую предупредили об этом, страшно рассердилась; она резко упрекала своего друга, а великой княгине послала сказать, чтобы она никогда не позволяла себе впредь ничего подобного! Павел хотел помочь горю, подарив фавориту золотую табакерку, усыпанную брильянтами; Екатерина разрешила Мамонову пойти поблагодарить его, но в сопровождении доверенного лица, выбранного по ее указанию: Павел отказался принять Мамонова на таких условиях».

Рассказал Казимир Валишевский

Амурный список

Салтыков Сергей Васильевич – сын генерал-аншефа Василия Федоровича Салтыкова и Марьи Алексеевны, урожденной княжны Голицыной, близкой подруги императрицы Елизаветы.

В 1752 году он женился на фрейлине императрицы, Матрене Павловне Балк, и был назначен камергером великого князя Петра Федоровича. Веселый, общительный, красивый, он стал душой общества.

«Он был прекрасен, как день, – вспоминала Екатерина II, – и, конечно, никто не мог с ним равняться даже при большом дворе, не говоря уже про наш. Он был довольно умен и обладал тою прелестью обращения, теми мягкими манерами, какие приобретаются жизнью в большом свете, особенно при дворе. В 1752 году ему было 26 лет. Вообще, и по рождению, и по многим другим качествам, это была выдающаяся личность. У него были недостатки, но он умел скрывать их; величайшие его недостатки заключались в склонности к интриге и в отсутствии строгих правил, но все это было мне неизвестно тогда».

Великий князь Петр Федорович также очень привязался к своему камергеру, без которого совершенно не мог обойтись. Именно Салтыков помогал решать разнообразные интимные вопросы, то и дело возникавшие в жизни великокняжеской четы. Сплетники считали Салтыкова отцом наследника престола Павла Петровича.

Злые языки заставили Сергея Васильевича удалиться на время от двора: его отправили послом в Швецию. Затем был Гамбург, потом – Цербст, Варшава… Все последующие годы своей жизни Салтыков проводил при разных европейских дворах. Долгие годы он переписывался с Екатериной Алексеевной.

Менее чем через месяц после вступления на престол Екатерина повелела выдать Сергею Салтыкову 10 000 руб. для выезда в Париж, куда он назначен полномочным министром. Это был род ссылки, но почетной и ответственной. Однако Сергей Васильевич оказался не на высоте положения: в Париже он наделал огромных долгов, и Екатерине пришлось выплачивать их из казенных средств. Это навсегда отвратило ее от бывшего любовника.

Позднее Панин предложил послать Салтыкова в Дрезден, а Екатерина ответила: «Разве он еще недовольно шалости наделал? Но если вы за него поручаетесь, то отправьте его, только он везде будет пятое колесо у кареты». О дальнейшей судьбе Салтыкова известно мало, даже дата смерти неясна. Известно, что он имел дом в Москве на углу Большой Дмитровки, переулок возле этого дома получил название Салтыковского. Детей он не оставил.

Станислав Август Понятовский – граф, последний польский король и великий князь Литовский. Сын краковского каштеляна Станислава Понятовского и Констанции Понятовской, урожденной княжны Чарторыской.

Сам Понятовский так писал о своем воспитании:

«Видя недостатки умственнаго и нравственнаго воспитания современной польской молодежи, мать требовала, чтобы я избегал говорить с теми людьми, которые могли повлиять на меня дурным примером». Но это было обоюдоостро. «Сознание, что я не делаю того, что считалось предосудительным в других детях, развило во мне гордость и самомнение. Стараясь отыскать людей во всех отношениях безупречных, я почти ни с кем не говорил, и число лиц, полагавших, что я их презираю, было так велико, что в 15 лет я уже имел врагов; это избавило меня, впрочем, от дурной компании, весьма вредной для молодых людей, и я стал презирать все неискреннее и двоедушное».

Преждевременно развитая рассудочность, отсутствие свойственной детям шаловливости и воспитанная с детства привычка относиться слишком критически к тому, что говорили и делали окружающие, – таковы были свойства, привитые Понятовскому воспитанием, но это не спасло его от крайнего легкомыслия и не выработало в нем тех твердых нравственных правил, которые старалась привить ему мать. «Принимая во внимание мои лета и мое положение, – говорит Станислав-Август, – я вижу, что я слишком рано стал относиться нетерпимо к тому, что меня приучили считать пошлостью и посредственностью, я, так сказать, слишком рано перестал быть ребенком. Теперь я вижу, что эта потеря невознаградимая, и очень горюю об этом. Я думаю, что некоторая склонность к меланхолии, которая часто гнетет меня, есть следствие слишком рано привитого и не свойственного мне от природы благоразумия, что не спасло меня, однако, от многих ошибок».

«В шестнадцать лет я был прекрасно образован для своих лет: правдив, беспрекословно повиновался моим родителям, благоговел перед их душевными качествами, которые, по моему мнению, ни с чем не могли быть сравнимы, и считал ничтожеством всякого, кто не походил на Аристида или Катона.

Что касается внешности, я был мал ростом, коренаст, неловок, слаб здоровьем и во многих отношениях дик и чудаковат».

Но, несмотря на все эти недостатки, он понравился юной Екатерине и долгое время был ею любим.

В 1764 году Понятовского избрали королем Речи Посполитой. Именно он учредил знаменитый орден Белого Орла. Увы, это стало самым успешным его деянием: при нем Польша была окончательно разделена и потеряла независимость.

После гражданской и русско-польской войн Понятовский подписал акт об отречении и прожил последние годы жизни в Санкт-Петербурге, там и умер. Похоронили его в храме Святой Екатерины Александрийской, а впоследствии перезахоронили в Польше.

Григорий Григорьевич Орлов – сын новгородского губернатора, окончил кадетский корпус, участвовал в Семилетней войне, был ранен. Назначен адъютантом начальника артиллерии П. И. Шувалова, а затем – артиллерийским казначеем; произведен в капитаны. Отличался высоким ростом, силой, красотой, отвагой; участвовал в кутежах и кулачных боях; прославился своими любовными похождениями. Вместе с братом Алексеем был кумиром гвардейской молодежи. Этими своими качествами он привлек внимание Екатерины и стал ее любовником. Их отношения тщательно скрывались, но именно Григорий Орлов стал одним из организаторов переворота 1762 года. Екатерина II возвела его в чин генерал-адъютанта и главнокомандующего сухопутными силами.

Дашкова описывает эпизод, чрезвычайно ее смутивший: после переворота она зашла к императрице и обнаружила в ее будуаре Григория Орлова валяющимся на диване. Он распечатывал секретную дипломатическую переписку и на возмущенные восклицания Дашковой отговорился тем, что императрица сама поручила ему прочесть эти письма. Вошла Екатерина, весело поздоровалась с Дашковой, объяснила, что у Григория воспалилась старая рана, и попросила подругу помочь перенести уже сервированный столик поближе к дивану. Воспитанная в строгих правилах княгиня была шокирована.

Григорий изменял царственной любовнице напропалую. «Этот русский открыто нарушает все законы любви по отношению к императрице; у него в городе есть любовницы, которые не только не навлекают на себя негодование императрицы за свою угодливость Орлову, но, по-видимому, пользуются ее расположением. Сенатор Муравьев, заставший с ним свою жену, едва не сделал скандала, прося развода. Царица умиротворила его, подарив ему земли в Ливонии», – писал французский посланник Беранже.

Но несмотря на это Григорий Орлов искренне любил Екатерину и был ей предан. Лишь в 1772 году Екатерина прекратила эту связь, отослав Орлова подальше. Он пытался самовольно вернуться, писал ей письма, шантажировал, молил, угрожал… Все ждали гнева императрицы – но грозы не последовало. Но и встречи – тоже. Она даже выставила караул на подъездах к Петербургу, чтобы ни в коем случае не пропустить Орлова в столицу. Екатерина отвечала отставному любовнику смиренными письмами, в которых уговаривала его смириться с разрывом и не появляться при дворе хотя бы год. И уговорила.

В 1776 году сорокатрехлетний Орлов обвенчался со своей юной кузиной Катенькой Зиновьевой. Синод возмутился по двум причинам: во-первых, невесте только-только исполнилось 13 лет (!), а во-вторых, супруги состояли в родстве. Пошли слухи, что Орлов изнасиловал девушку и теперь пытается покрыть грех. Синод принял решение о разводе, но Екатерина развод не утвердила, более того, лично встретилась с Катей, убедившись, что она вышла замуж не по принуждению, ну а потом сделала ее статс-дамой.

Орлов жил то в своем имении, то в Лозанне. Увы, семейная жизнь бывшего фаворита не сложилась: жена его заболела чахоткой и в 1783 году умерла, совсем юной. От горя Григорий помешался и последний год жизни провел у своего брата – в Нескучном.

Екатерина, хоть и не желала возобновления старого романа, не забывала его, присылала ему в Нескучное подарки. А узнав о его кончине, не просто расстроилось – она слегла от горя, и придворный лекарь даже был вынужден пустить ей кровь, хотя обычно императрица редко пользовалась его услугами, предпочитая «бабкины средства».

Екатерина родила от Григория сына – Алексея Бобринского и дочерей Анну (умершую во младенчестве от оспы) и Наталью Алексееву, в замужестве Буксгевден.

Как-то раз в Совете разбиралось дело о женитьбе князя Григория Орлова на его двоюродной сестре Екатерине Николаевне Зиновьевой. Орлов, всегдашний недоброжелатель Кирилла Разумовского, в это время уже был в немилости, и члены Совета, долго пред ним преклонявшиеся, теперь решили разлучить его с женою и заключить обоих в монастырь. Разумовский отказался подписать приговор и объявил товарищам, что для решения дела недостает выписки из постановления «о кулачных боях». Все засмеялись и просили разъяснения.

– Там, – продолжал он, – сказано, между прочим, «лежачего не бить».

Васильчиков Александр Семенович принадлежал к древнему княжескому роду. Он понадобился Екатерине лишь как временная замена Орлову – не более. Внимание на него она обратила, когда красивый молодой человек бывал в караулах в Царском Селе. Красавец получил ряд повышений и подарков, был назначен камер-юнкером, потом – камергером, а затем занял комнаты, в которых ранее жил Орлов.

«Лакеи и горничные императрицы были озабочены и недовольны, ибо любили Орлова и он им покровительствовал», – писал германский посол, на что Фридрих II рекомендовал ему самому «заискивать дружбу у нового любимца».

Васильчиков не был честолюбив и не имел блестящих дарований. Екатерина ценила его скромность. Года через два он ей надоел и был отправлен в отставку, получив подарки и пенсию. На Дворцовой площади для него был куплен дом Глазова, там он и жил, собирая западноевропейскую живопись и скульптуру.

Григорий Александрович Потемкин-Таврический – происходил их польской шляхты, получил домашнее образование. Из университета его исключили «за леность», после чего он поступил в Конную гвардию. Он участвовал в перевороте 1762 года на правильной стороне, хотя, по идее, должен был находиться на противной, будучи адъютантом принца Голштейн-Готторпского. За участие в перевороте он был произведен в подпоручики, получил звание камер-юнкера и 400 душ крепостных.

В 1762 году он лишился одного глаза. Сплетничали, что Потемкину проткнули глаз шпагой на дуэли или же что он потерял его, получив сильный удар кулаком от Алексея Орлова. Но граф Самойлов, племянник Потемкина, сообщает более прозаическую версию: будущий фаворит всего лишь неудачно лечил ячмень, воспользовавшись услугами какого-то горе-знахаря.

Потеря глаза настолько расстроила Потемкина, что он заперся в спальне, не зажигал свет, отрастил бороду и 18 месяцев не вставал с постели, погруженный в мрачные мысли. Однако императрица, прослышав о таком несчастье, пожалела Потемкина, велела призвать его ко двору и… отправила послом в Швецию: ведь в фаворе был Орлов. Его время настало лишь через десять лет.

Несмотря на то что официальным фаворитом Потемкин значился лишь два года, он оставался ближайшим другой императрицы почти до конца жизни. Шли слухи, что они даже тайно обвенчались в храме Большого Вознесения на Никитской улице в Москве, а в 1775 году Екатерина родила от Потемкина дочь Елизавету, которая была воспитана под именем Елизаветы Темкиной и впоследствии вышла замуж за генерала Карагеорги.

Потемкин занимал множество должностей: был вице-президентом Военной коллегии, генерал-губернатором Новороссийской, Азовской и Астраханской губерний. Именно он занимался подавлением восстания Пугачева.

Широко известно выражение «потемкинские деревни», то есть фикция, миф, обман. Легенда о его возникновении связана с тем, что в 1787 году Потемкин организовал путешествие Екатерины в Крым. Сплетники утверждали, что на всем пути следования он распорядился возвести фанерные домики с хорошенькими палисадниками, чтобы продемонстрировать императрице благоденствие края. Правда это или вымысел – уже никто не скажет.

С началом русско-турецкой войны 1787–1791 годов Потемкин был назначен главнокомандующим русской армией. Он руководил взятием Очакова, протежировал Суворову и Кутузову, основал город Ейск (посвятив его «Ей» – то есть Екатерине), а в это время в Петербурге у императрицы начался новый роман – с Платоном Зубовым.

Потемкин вернулся, надеясь развеять холодность своей царственной подруги, – но тщетно.

Он был вынужден уехать обратно в Яссы, где шли мирные переговоры, там заболел и хотел вернуться в Николаев, но умер в степи в 40 км от Ясс на руках у графини Браницкой. Похоронен в Херсоне.

Именно Потемкин поставил фаворитизм на постоянную основу, превратив его в конвейер. Про него самого ходила масса анекдотов и сплетен. Злые языки утверждали, что он сожительствует сразу с пятью своими племянницами. Насколько эти сплетни были правдивы – судить трудно, но одна из девушек, Екатерина Энгельгардт, в замужестве графиня Браницкая, действительно была его любовницей.

На Потемкина часто находила хандра. Он по целым суткам сидел один, никого к себе не пуская, в совершенном бездействии. Однажды, когда был он в таком состоянии, накопилось множество бумаг, требовавших немедленного разрешения; но никто не смел к нему войти с докладом. Молодой чиновник по имени Петушков, подслушав толки, вызвался представить нужные бумаги князю для подписи. Ему поручили их с охотою и с нетерпением ожидали, что из этого будет. Петушков с бумагами вошел прямо в кабинет. Потемкин сидел в халате, босой, нечесаный, грызя ногти в задумчивости. Петушков смело объяснил ему, в чем дело, и положил перед ним бумаги. Потемкин молча взял перо и подписал их одну за другою. Петушков поклонился и вышел в переднюю с торжествующим лицом: «Подписал!» Все к нему кинулись, глядят: все бумаги в самом деле подписаны. Петушкова поздравляют: «Молодец! нечего сказать». Но кто-то всматривается в подпись – и что же? на всех бумагах вместо: князь Потемкин – подписано: Петушков, Петушков, Петушков…

* * *

«Однажды Федор Львов ехал вместе с Потемкиным в Царское Село и всю дорогу должен был сидеть, прижавшись в угол экипажа, не смея проронить слова, потому что светлейший находился в мрачном настроении духа и упорно молчал.

Когда Потемкин вышел из кареты, Львов остановил его и с умоляющим видом сказал:

– Ваша светлость, у меня есть до вас покорнейшая просьба.

– Какая? – спросил изумленный Потемкин.

– Не пересказывайте, пожалуйста, никому, о чем мы говорили с вами дорогою.

Потемкин расхохотался, и хандра его, конечно, исчезла.».

Рассказала госпожа Загряжская

Петр Васильевич Завадовский учился в иезуитском училище в Орше и Киевской духовной академии. Участвовал в русско-турецкой войне, отличился в битвах, был способным и знающим человеком. Фаворитом Екатерины пробыл около двух лет, считаясь соперником Потемкина. В конце концов, по настоянию Григория Александровича Екатерина рассталась с ним, богато наградив, как она всегда поступала со своими фаворитами.

Но в отличие от остальных Завадовский не потерял влияния при дворе: он был действительным тайным советником, в 1794 году пожалован графским достоинством, в 1801-м стал членом Государственного совета.

Семен Гаврилович Зорич, по национальности серб из рода Наранджичей. Был привезен в Россию усыновившим его офицером Максимом Зоричем и уже девятилетним зачислен в гусарский полк. К 15 годам имел чин вахмистра, был ранен, побывал в прусском плену. Командовал передовыми частями русской армии в русско-турецкой войне, проявил героизм при обороне реки Прут в мае 1770 года, а в июле 1770-го попал в турецкий плен, где пробыл 5 лет.

В 1775 году, вернувшись в Россию, стал адъютантом Потемкина и по его протекции был представлен Екатерине II. Продержался в фаворитах менее года, вызвав неудовольствие императрицы неумеренной карточной игрой, а недовольство Потемкина – нежеланием считаться с его интересами. Был уволен в отставку с большим вознаграждением, пожалован 7 тысячами крестьян, поселился в подаренном ему Екатериной II местечке Шклове и очень много сделал для развития города. Сейчас там стоит ему памятник.

Иван Николаевич Римский-Корсаков – смоленский дворянин. Образование получил домашнее. Будучи капитаном, познакомился с Потемкиным, который искал тогда замену отставленному фавориту императрицы Зоричу. Оценив красоту Римского-Корсакова, а также его невежество и глупость, что исключало его из числа соперников в борьбе за власть, Потемкин представил его императрице в числе четырех офицеров для выбора флигель-адъютанта на место Зорича – так считалось официально.

Екатерина оценила его красоту, а также ей понравилось, что молодой человек прекрасно играет на скрипке, так что «не только люди, но и животные заслушиваются его игрой». Впрочем, у Екатерины Великой совсем не было музыкального слуха.

Новый фаворит был осыпан милостями. В числе прочего ему был подарен дом в Петербурге. Существует анекдот, что, получив этот подарок, Римский-Корсаков занялся его обстановкой и пожелал составить библиотеку, а для этого послал за книгопродавцом. На вопрос последнего: какие книги ему нужны, он ответил: «Ну, знаете, большие тома внизу, а маленькие книжки вверху – как у ее величества».

Екатерина, давшая ему прозвище Пирр, царь Эпирский, так характеризовала его в письме Гримму:

«Прихоть? Прихоть? Знаете ли вы, что эти слова вовсе не подходят, когда речь идет о Пирре, царе Эпирском, который приводит в смущение всех художников и в отчаяние скульпторов? Не прихоть, милостивый государь, а восхищение, восторг перед несравненным творением природы! <…> Никогда Пирр не делал жеста или движения, которое не было бы полно благородства и грации. Он сияет, как солнце, и разливает свой блеск вокруг себя. В нем нет ничего изнеженного; он мужествен и именно таков, каким бы вы хотели, чтобы он был; одним словом, это Пирр, царь Эпирский. Все в нем гармонично; нет ничего, что бы выделялось; такое впечатление производят дары природы, особенные в своей красоте; искусство тут ни при чем; о манерности говорить не приходится».

Однако уже через год императрица жестоко разочаровалась: она застала своего Пирра в объятиях графини Прасковьи Брюс и немедленно удалила его от двора. Корсаков очень страдал в разлуке, и совсем не из-за потери влияния: ему не хватало общества умной, сильной, образованной женщины. Возможно, поэтому он вскоре завел роман с графиней Екатериной Петровной Строгановой (урожденной Трубецкой), которая была его старше на 10 лет. Роман закончился ее разводом, причем Строганов наделил бывшую супругу домом, деньгами и имением Братцево. Там они и жили с Корсаковым до самой ее смерти. Корсаков любил жену, несмотря на то, что она «лишилась движения ног». Он имел от нее сына и двух дочерей.

Виновница его падения, Прасковья Александровна Брюс была сестрой фельдмаршала Румянцева. Мужа своего графа Брюса она не любила, хотя немало содействовала впоследствии преуспеянию его на служебном поприще. Прасковья была прекрасна собою, умна, образованна – и не отличалась строгостью нравов. Долгое время она пользовалась дружбою императрицы, но после того, как имела неосторожность флиртовать с Корсаковым, та удалила ее от двора. После этого графиня Брюс попеременно жила то за границей, то в Москве. Лишь за несколько месяцев до смерти, уже будучи больной, она случайно встретилась в дороге с императрицей, возвращавшейся из Москвы в Петербург. Екатерина II приняла ее очень ласково, взяла с собою в экипаж и долго беседовала с нею наедине. Затем дамы простились навсегда. Погребена графиня в подмосковном селе Глинки.

Александр Дмитриевич Ланской, сын бедного смоленского помещика. В 1772 году начал службу солдатом в Измайловском полку, а через несколько лет был пожалован в кавалергарды. В 1779 году императрица Екатерина II обратила на него внимание, и Потемкин представил его ей. Юноша получил 100 рублей на гардероб и переехал во дворец. Вскоре он был пожалован в действительные камергеры, затем – в генерал-адъютанты, произведен в генерал-поручики. Несмотря на все эти милости, он не вмешивался в государственные дела и интриги, вызывая умиление даже у канцлера Безбородко. «Сущий ангел», – так отзывался о нем этот человек. Умный и любознательный Ланской много читал, увлекался науками и коллекционированием, на что Екатерина не жалела средств.

Она могла увлекаться и другими молодыми людьми: Ермоловым, Мордвиновым, но Ланской продолжал находиться при ней. Он отличался такой преданностью императрице, какой она, по собственному признанию, «в жизни не встречала».

Увы, этот роман окончился печально: желая удовлетворить свою госпожу, юноша стал злоупотреблять афродизиаками, которые совершенно подорвали его здоровье. Случайное падение с лошади вызвало горячку и в возрасте 26 лет он умер.

Перед смертью он передал обратно в казну все свое недвижимое имущество, а остальное предоставил в распоряжение императрицы, которая разделила наследство между его матерью, братом и сестрами.

Екатерина родила от Ланского дочь – Екатерину Александровну Алексееву, которую потом выдала замуж за генерала Свиньина.

Александр Петрович Ермолов – красивый блондин, адъютант Потемкина, затем флигель-адъютант императрицы. О нем мало что известно, кроме того, что был он крайне неумен и скучен. При расставании он получил 100 тысяч рублей и был выслал из Петербурга, как все временные фавориты. Известно, что после он женился и жил обычной жизнью провинциального помещика, отличаясь от прочих разве сто любовью к путешествиям за границу. Сохранилась его усадьба в селе Красное Рязанской области.

Дмитриев-Мамонов Александр Матвеевич – креатура Потемкина и его адъютант.

Григорию Александровичу и Екатерине он показался скромным, приятным и нечестолюбивым человеком, а вот другие писали о его заносчивости и корыстолюбии.

Екатерина считала его очень способным и даже привлекла к литературной деятельности: под ее руководством Мамонов написал несколько пьес на французском языке. Постепенно стал играть заметную роль при дворе, участвовал в беседах императрицы с разными сановниками, присутствовал при ее свиданиях с императором Иосифом II и польским королем Станиславом Понятовским.

Он был единственным из фаворитов, сумевшим сохранить хорошие отношения с наследником престола, будущим императором Павлом I.

Этот роман окончился внезапно: сплетники донесли императрице о том, что Мамонов ей изменяет с фрейлиной, госпожой Щербатовой. 20 июня 1789 года в «Дневнике» статс-секретаря Храповицкого записано следующее: «…перед вечерним выходом сама ее величество изволила обручить графа A. M. Мамонова с княжной Щербатовой; они, стоя на коленях, просили прощения и прощены». Екатерина II, подарив Дмитриеву-Мамонову на свадьбу 100 тыс. руб. и свыше 2200 душ крестьян, удалила его от двора.

Дмитриев-Мамонов был вынужден уехать в Москву, где сильно скучал. Жену свою он не любил. По замечанию Головкина, «он был ни тем, ни сем, и ни чем-либо вообще; у него было лишь одно развлечение – изводить свою жену, которую он без конца обвинял в том, что она является виновницей его полного ничтожества». Супруга родила ему сына, но в такой обстановке мальчик вырос не вполне нормальным психически. Имение, где тосковал отставной фаворит сохранилось – это т. н. «Мамонова дача» на Ленинском проспекте.

Платон Александрович Зубов – родился в старинной дворянской семье. Образования не получил, но хорошо говорил по-французски. В 1789 году начал службу поручиком Конной гвардии.

Платон Зубов. Иоганн Лампи. 1792 г.

Этот глупый, невежественный, тщеславный, но очень красивый молодой человек стал последней любовью Екатерины II. Он постоянно вмешивался в дела, причиняя один лишь вред. Хамил Суворову, Воронцову и Безбородко. Обладал множеством титулов и званий: был светлейшим князем, генерал-фельдцейхмейстером, генеральным директором над фортификациями, главнокомандующим Черноморским и Азовским флотами, генерал-губернатором Новороссии, почетным любителем Академии художеств и др. Сочинял химерические проекты, вроде плана покорения Персии, который был принят влюбленной стареющей Екатериной к исполнению.

После смерти в 1796 году Екатерины II Зубов моментально потерял всякое значение. В 1801-м был участником убийства Павла I. При Александре I жил в одном из своих имений, был очень богат и отличался крайней жестокостью по отношению к крепостным, за что даже получил от императора выговор.

В список не вошли некоторые мимолетные увлечения императрицы, те фавориты, о которых порой неизвестно ничего, кроме фамилий: Страхиев, Станов, Ранцов, Левашев, Мордвинов, Милорадович, Миклашевский, Высоцкий… – всего ретивые историки насчитали более двадцати фаворитов.

Императрица Екатерина II строго преследовала так называемые азартные игры (как будто не все картежные игры более или менее азартны?). Дошло до сведения ее, что один из приближенных ко двору, а именно Левашев, ведет сильную азартную игру. Однажды говорит она ему с выражением неудовольствия: «А вы все-таки продолжаете играть!» – «Виноват, Ваше Величество: играю иногда и в коммерческие игры». Ловкий и двусмысленный ответ обезоружил гнев императрицы.

«Конец ее царствования был отвратителен…»

Екатерина любила нравиться. Неважно, какой она была, важно, какой она казалась. «Говорить и делать – разное», – написала она однажды по поводу знаменитой книги Макиавелли.

В России распространялись идеи Просвещения, действовали вольные типографии, театры, учебные заведения, разнообразные кружки и общества… И Екатерина радовалась, считая все это благом для страны.

Все изменилось после Французской революции и последовавшего за ней террора и казни Людовика XVI и его семьи. Увидев, сколько страшное, чудовищное воплощение могут обрести любимые ею мысли французских просветителей, Екатерина словно очнулась от сна. С этого момента она резко изменила свои взгляды и перестала либеральничать. Приказала выслать из России всех французов, заподозренных в симпатии к революции, а всем русским, пребывающим во Франции, – вернуться на Родину.

В 1794 году в письме Гримму Екатерина с горечью напишет: «Я вчера вспомнила, что вы мне говорили не раз: этот век есть век приготовлений. Я прибавлю, что приготовления эти состояли в том, чтобы приготовить грязь и грязных людей разного рода, которые производят, производили и будут производить бесконечные несчастья и бесчисленное множество несчастных». «Я ошиблась, – признается Екатерина, – закроем наши высокоумные книги и примемся за букварь».

Есть веские доказательства того, что Екатерина имела все основания беспокоиться за свою жизнь и за общественный порядок в России. Так, полиция получила донесение от шпионов, что французский агент Бассевиль получить задание убить императрицу. Обнаружить Бассевиля полиции не удалось. А. М. Тургенев писал, что «не только в высших кругах общества, но и даже в народе была тогда молва, что якобинцы и франкмасоны соединясь, умыслили отравить государыню ядом». Говорили о существовании заговора, «управляемого якобинцами из Парижа».

Существует легенда, что русские масоны, идейно связанные с якобинцами, планировали убийство императрицы и желали возвести на престол ее сына Павла, который сам был масоном.

Исполнение замысла было возложено на архитектора Баженова, а орудием убийства должен был стать дворец в Царицыне. Ловушка была устроена в спальне. Легенда даже передает ее конструкцию: под огромной кроватью императрицы находилась вторая такая же, соединенная с первой поворачивающейся осью. Верхняя кровать была тяжелее, но устойчивость конструкции придавал не слишком прочный штырь, фиксирующий верхнюю кровать на месте. Когда довольно грузная государыня легла бы почивать, то в первые часы никто бы ничего не заметил. Но от ее движений штырь должен был непременно сломаться, а двойная кровать – перевернуться на 180 градусов, так что более тяжелая ее половина оказалась бы внизу, теперь сама надежно фиксируя устройство. А императрица провалилась бы в каменный мешок, где если бы не погибла сразу от удара, то скончалась бы через несколько дней от голода и жажды.

Легенда говорит, что все было выполнено Баженовым в точности. Толстые плиты, из которых было сделано смертоносное ложе, глушили любые звуки. Но архитектор не смог стать убийцей и сам признался во всем Екатерине. За свою честность он поплатился отставкой и ссылкой. Участь остальных заговорщиков была тяжелее.

Прекрасный дворец был разрушен, а потом вновь возведен архитектором Казаковым по тому же самому проекту – но уже без ловушки.

Все это лишь легенда, не более. Но она объясняет многое.

Барон Фридрих-Мельхиор Гримм – корреспондент Екатерины II, публицист, критик и дипломат. Он был корреспондентом многих коронованных особ, издавая нечто вроде рукописной газеты, посвященной литературе и философии, в 15–16 экземпляров. В ней обсуждались новости светской и общественной жизни, театральные и литературные новинки. Ныне эта газета в письмах является драгоценным источником для изучения того времени. «Автор ее был человек тонкого, проницательного ума, имевший на все свой собственный взгляд», – писал поэт Сен-Бев, но в то же время современники отмечали в Гримме такие черты, как угодливость, льстивость, двуличие.

В 1776 году Гримм был в Петербурге, познакомился с императрицей, сумел понравиться ей и стал поставщиком петербургских музеев. Переписка Гримма с Екатериной, начатая в 1774 году, продолжалась до самой смерти императрицы.

Масон Новиков

В журнале «Всякая всячина» была напечатана «Сказка о мужичке», которому собрались шить новый кафтан, являвшаяся пародией на деятельность Комиссии об Уложении и объяснявшая ее неудачи неумеренными выступлениями некоторых депутатов, желавших немедленно исправить все и вся. Такие депутаты сравнивались с «мальчиками», которые хотя и «умели грамоте, но были весьма дерзки и нахальны: зачали прыгать и шуметь» и тем самым помешали «доброму приказчику» и умелым портным сшить мужичку кафтан. Автором сказки была Екатерина, она не называла имен, но имела в виду вполне конкретных людей. Одним из таких не в меру ретивых «мальчиков» был Николай Иванович Новиков (1744–1818).

Выйдя в отставку, он стал издавать еженедельный сатирический журнал «Трутень», который стал оппонентом «Всякой всячины». Очень часто Новиков переходил границы дозволенного. В конце концов «Трутень» был закрыт.

Потом были журналы «Живописец», «Утренний свет», московская типография… Новиков развил активную деятельность в масонской ложе. Но затем внезапно он был арестован, издательство его закрыто, а сам он тайно перевезен в Шлиссельбург, где его допрашивал сам Шешковский. Никаких доказательств преступлений Новикова получено не было, но это не помешало Екатерине подписать указ, приговаривавший его к пятнадцатилетнему тюремному заключению. Реально он отсидел четыре с половиной года, до ее смерти.

«Для разбора всех книг и сочинений, отобранных большею частию у Новикова, а также и у других, составлена была комиссия. В ней был членом Гейм Иван Андреевич, составитель немецкого лексикона, которого жаловала императрица Мария Федоровна, и он-то и рассказывал, что у них происходило тут сущее аутодафе. Чуть книга казалась сомнительною, ее бросали в камин: этим более распоряжался заседавший от духовной стороны архимандрит. Однажды разбиравший книги сказал:

– Вот эта духовного содержания, как прикажете?

– Кидай ее туда же, – вскричал отец архимандрит, – вместе была, так и она дьявольщины наблошнилась».

Другим печальным эпизодом стало сожжение трагедии популярного драматурга Якова Княжнина «Вадим Новгородский». Этот драматург был автором либретто многих комических опер, его куплеты распевал весь Петербург. Совсем недавно Екатерина распорядилась за государственный счет издать собрание его сочинений, и вдруг – тираж пьесы публично сжигают.

Написана она была еще в 1789 году, но после нескольких репетиций Княжнин забрал трагедию из театра, так как сам осознал ее «вольнодумство»: ведь речь в ней шла о противостоянии республиканца и самодержца. Причем доказывалось, что любой монарх неизбежно превращается в тирана.

В 1791 году Княжнин скоропостижно скончался «от злейшей горячки», а пьеса каким-то образом попала в руки к президенту Российской академии Екатерине Дашковой, к тому времени бывшей на ножах с императрицей. Желая уязвить Екатерину, она дала согласие на издание пьесы. Разразился скандал. Дашкова отправилась в ссылку, а тираж был изъят и сожжен на площади около Александро-Невской лавры.

После этого по Петербургу еще долго ходили слухи, что на самом деле Княжнин умер не от горячки, а был засечен до смерти в Тайной канцелярии полицмейстером Шешковским.

Степан Иванович Шешковский – известный сыскных дел мастер, фактический руководитель политической полиции. Его называли самым опасным человеком из окружения Екатерины.

Был он сыном полицмейстера города Коломны. Когда в 1736 году был подтвержден указ о присылке детей в герольдмейстерскую контору для учения, «кто к чему охоту имеет», старик Шешковский отправил и своего сына, который был помещен в греко-латинскую школу; но примерно через год школа сгорела – и на этом окончилось его образование.

С 1738 года Шешковский находился «при делах в Тайной канцелярии». Когда Екатерина II, взамен уничтоженной Петром III Тайной канцелярии, учредила Тайную экспедицию, состоявшую при 1-м департаменте Сената, Шешковский поступил туда на службу. Постепенно Екатерина стала поручать ему все более крупные сыски, такие как дело Пугачева. Она считала, что Шешковский «особливый дар имеет с простыми людьми и всегда весьма удачно разбирал и до точности доводил трудные разбирательства».

Он производил следствие по делу Радищева, Новикова, масонов Невзорова и Колокольникова, заподозренных в симпатиях к якобинцам, и создал целую систему допроса с пристрастием, о которой шли леденящие душу сплетни. Говорили, что даже великосветские дамы за свои длинные языки пробовали кнут из рук Шешковского. Рассказывали, что он лично сечет подозреваемых в комнате, уставленной иконами, а во время стонов и раздирающих душу криков читает акафист.

Насколько эти слухи правдивы – трудно сказать. Достоверных сведений об этом до сих пор не найдено. Ни писатель Радищев, ни журналист Новиков, ни Салтычиха, ни даже бунтовщик Пугачев не подвергались никаким пыткам, а императрица много раз высказывала мнение об их не только аморальности, но и бесполезности.

«Для домашнего наказания в кабинете С. И. Шешковского находилось кресло особого устройства. Приглашенного он просил сесть в это кресло, и как скоро тот усаживался, одна сторона, где ручка, по прикосновению хозяина вдруг раздвигалась, соединялась с другой стороной кресла и замыкала гостя так, что он не мог ни освободиться, ни предотвратить того, что ему готовилось. Тогда, по знаку Шешковского, люк с креслом опускался под пол. Только голова и плечи виновного оставались наверху, а все прочее тело висело под полом. Там отнимали кресло, обнажали наказываемые части и секли. Исполнители не видели, кого наказывали. Потом гость приводим был в прежний порядок и с креслом поднимался из-под пола. Все оканчивалось без шума и огласки. <…>

Раз Шешковский сам попал в свою ловушку. Один молодой человек, уже бывший у него в переделке, успел заметить и то, как завертывается ручка кресла, и то, отчего люк опускается; этот молодой человек провинился в другой раз и опять был приглашен к Шешковскому. Хозяин по-прежнему долго выговаривал ему за легкомысленный поступок и по-прежнему просил его садиться в кресло. Молодой человек отшаркивался, говорил: “Помилуйте, Ваше превосходительство, я постою, я еще молод”. Но Шешковский все упрашивал и, окружив его руками, подвигал его ближе и ближе к креслу, и готов уже был посадить сверх воли. Молодой человек был очень силен; мгновенно схватил он Шешковского, усадил его самого в кресло, завернул отодвинутую ручку, топнул ногой и… кресло с хозяином провалилось. Под полом началась работа! Шешковский кричал, но молодой человек зажимал ему рот, и крики, всегда бывавшие при таких случаях, не останавливали наказания. Когда порядочно высекли Шешковского, молодой человек бросился из комнаты и убежал домой.

Как освободился Шешковский из засады, это осталось только ему известно!

* * *

Потемкин, встречаясь с Шешковским, обыкновенно говаривал ему: “Что, Степан Иванович, каково кнутобойничаешь?” На что Шешковский отвечал всегда с низким поклоном: “Помаленьку, Ваша Светлость!”»

Умерла Екатерина II скоропостижно, скорее всего, от инсульта. «В мозгу порвалась жила», – так сформулировал лечащий врач. Медики уже лет двадцать замечали у нее сосудистые нарушения, но с помощью холодных ванн ей до времени удавалось поддерживать себя в форме. Она находилась в своей гардеробной, когда неожиданно потеряла сознание. Ее перенесли в постель, и через тридцать шесть часов императрица скончалась, так и не придя в сознание.

«Уборная комната, находившаяся перед спальней, была наполнена лицами, представлявшими зрелище сильного отчаяния. Наконец они увидали Государыню, лежавшую на полу на матрасе за ширмами. Она находилась в спальне, тускло освещенной; у ног ее были фрейлина мадмуазель Протасова и камер-фрау мадмуазель Алексеева, рыдания которых смешивались со страшным хрипом Государыни. Это были единственные звуки, нарушавшие глубокую тишину».

По легенде, за восемь месяцев до этого кончину императрицы предсказал монах Авель, в миру – Василий Васильев. Екатерине, узнавшей об этом, стало дурно, и она распорядилась посадить горе-прорицателя в Шлиссельбургскую крепость. Выпущенный оттуда Павлом I Авель написал еще несколько предсказательных книг, в которых предрек смерть Павла, сожжение Москвы Наполеоном, убийство Александра Освободителя, революцию 1917 года, мировые войны и конец света… в 2892 году.

Анекдоты:

На звон колокольчика Екатерины никто не явился из ее прислуги. Она идет из кабинета в уборную и далее и, наконец, в одной из задних комнат видит, что истопник усердно увязывает толстый узел. Увидев императрицу, он оробел и упал перед нею на колени.

– Что такое? – спросила она.

– Простите меня, Ваше Величество.

– Да что же такое ты сделал?

– Да вот, матушка-государыня: чемодан-то набил всяким добром из дворца Вашего Величества. Тут есть и жаркое и пирожное, несколько бутылок пивца и сколько фунтиков конфет для моих ребятишек. Я отдежурил мою неделю и теперь отправляюсь домой.

– Да где ж ты хочешь выйти?

– Да вот здесь, по этой лестнице.

– Нет, здесь не ходи, тут встретит тебя обер-гофмаршал (Григорий Орлов), и я боюсь, что детям твоим ничего не достанется. Возьми-ка свой узел и иди за мною.

Она вывела его через залы на другую лестницу, сама отворила дверь:

– Ну, теперь с Богом!

* * *

Офицер Михаил Кречетников, при возвращении своем из Польши, позван был в кабинет императрицы.

– Исполнил ли ты мои приказания? – спросила императрица.

– Нет, государыня, – отвечал Кречетников.

Государыня вспыхнула.

– Как, нет?!

Кречетников стал излагать причины, не дозволившие ему исполнить высочайшие повеления. Императрица не слушала, в порыве величайшего гнева она осыпала его укоризнами и угрозами. Кречетников ожидал своей гибели. Наконец императрица умолкла и стала ходить взад и вперед по комнате. Кречетников стоял ни жив ни мертв. Через несколько минут государыня снова обратилась к нему и сказала уже гораздо тише:

– Скажите мне, какие причины помешали вам исполнить мою волю?

Кречетников повторил свои прежние оправдания. Екатерина, чувствуя его справедливость, но не желая признаться в своей вспыльчивости, сказала ему с видом, совершенно успокоенным:

– Это дело другое. Зачем же ты мне тотчас этого не сказал?

* * *

Княгиня Варвара Александровна Трубецкая неразлучно жила с супругою Хераскова около 20 лет в одном дому, чему покойная императрица Екатерина крайне удивлялась и говаривала публично: «Не удивляюсь, что братья между собою дружны, но вот что для меня удивительно, как бабы столь долгое время уживаются между собою».

Павел

Он не любил маму

Павел родился на девятом году замужества великой княжны Екатерины Алексеевны. Его рождение нашло отражение во множестве од, написанных тогдашними стихотворцами. Счастливая Елизавета тотчас же отняла его у родителей и сама занялась его воспитанием, стараясь окружить младенца самым лучшим. Однако у нее были свои представления о том, что значит «лучшее». По воспоминаниям Екатерины, мальчик в самую жару был вынужден париться в ватной курточке и постоянно простужался от малейшего сквозняка. Это пугало Елизавету, просиживавшую ночи напролет у его кроватки, – и она принималась еще сильнее кутать внука. Заботливую бабушку он не любил и часто прятался под стол, стоило ей заглянуть в его комнату.

А между тем при дворе ходили слухи о его незаконности, поговаривали, что отцом его мог быть не Петр Федорович, а Сергей Салтыков. Простой люд поговаривал, что великая княгиня разрешилась мертвым младенцем, которого подменили чухонцем. Ну а безумная любовь, что питала к наследнику бабушка – Елизавета Петровна, заставляла многих предполагать, что на самом деле Павел – ее собственный сын от Шувалова.

Впрочем, и внешне, и по характеру Павел был настолько похож на Петра Федоровича, что все эти слухи можно считать безосновательными.

Александр III, прочитав мемуары Екатерины II, где она упоминала о том, что Елизавета, тревожась из-за отсутствия наследника, намекала ей на возможность завести любовника, перекрестился: «Слава Богу, мы русские!» А услышав от историков опровержение, снова перекрестился: «Слава Богу, мы законные!»

Юность. Бабушкино воспитание

Первым воспитателем Павла стал обожавший порядок дипломат Федор Дмитриевич Бехтеев. Этот человек и приохотил своего воспитанника к дисциплине и четкому исполнению уставов и приказаний. При занятиях Бехтеев применял особый метод, соединявший забаву с учением, и быстро научил великого князя чтению и счислению при игрушечной крепости, в которой вместо солдатиков использовались отлитые из свинца буквы и цифры.

Чтобы вызвать у Павла интерес к чтению и пробудить в нем соревновательный дух, Бехтеев при занятиях сажал рядом с ним за стол взрослых людей из дворцовой прислуги, приказывая им притворяться неграмотными; затем он стал печатать для великого князя особые ведомости, где под рубрикой «Из Петербурга» сообщалось обо всех поступках и погрешностях Павла Петровича, причем уверял его, что эти ведомости рассылаются по всей Европе, так что он должен читать их, если желает знать, что о нем говорят. Бехтеев специально для Павла составил учебник: «Краткое понятие о физике для употребления Его Императорского Высочества».

Юный Павел Петрович. Федор Рокотов. 1761 г.

К 1760 году Бехтеев заболел и был вынужден оставить свой пост. Его сменил граф Никита Иванович Панин – масон и сторонник идей Просвещения. Под его влиянием Павел проникся идеями рыцарства, чести и славы, увлекся чтением, овладел латынью, французским и немецким языками. В его библиотеке были книги Сумарокова, Ломоносова, Державина, Вольтера, Руссо, Мольера, Сервантеса, Корнеля, Расина…

И все же. «У него умная голова, но в ней находится один маленький механизм, который висит на волоске», – признавал другой его воспитатель, Порошин. «При самых лучших намерениях вы заставите ненавидеть себя», – предупреждал он своего ученика.

Как же он подурнел!

В детстве Павел был живым, резвым, миловидным ребенком, а потом – сильно подурнел и стал очень некрасив и лицом, и фигурой. Двигался как марионетка, если чувствовал на себе посторонние взгляды, то сразу выпрямлялся, стараясь выглядеть величаво – но выглядел смешно. Голова его напоминала череп, обтянутый кожей.

«Сей государь был малого роста и не более 2 аршин 4 вершков[12], чувствуя сие, он всегда вытягивался и при походке никогда не сгибал ног, а поднимал их, как бы маршируя, ставил на каблук, отчего при ходьбе и стучал крепко ногами; волосы имел на голове темно-русые с небольшой проседью; лоб большой или, лучше, лысину до самого темя и никогда не закрывал ее волосами и даже не терпел, чтобы кто-либо сие сделал. Лицо у него было крупное, по худое, нос имел курносый, кверху вздернутый, от которого до бороды были морщины, глаза большие, серые, чрезвычайно грозные, цвет лица был у него несколько смуглый, голос имел сиповатый и говорил протяжно, а последние слова всегда затягивал длинно. Он имел привычку, когда молчал, надувать щеки и вдруг отпускать их, раскрывая при этом несколько рот, так что, бывало, видны у него зубы, что часто делывал, когда был сердит, а это бывало почти каждый день. Иногда, когда бывал весел, припрыгивал на одной ножке. Мундир носил он темно-зеленый, однобортный, с двумя рядами пуговиц, с низким воротником красного сукна и аксельбантами, шляпу черную, как и ныне, треугольную, без всяких украшений».

Рассказал Михаил Леонтьев

После воцарения его матери многие обвиняли ее в том, что Екатерина короновалась сама, а не передала трон законному наследнику – восьмилетнему Павлу. Однако если учесть, что его отец, Петр Федорович, планировал развестись с Екатериной и жениться на Елизавете Воронцовой, то вполне возможно, что он бы вовсе отстранил Павла от престолонаследия в пользу возможных детей от этой женщины. Но, несмотря на это, мальчик идеализировал образ отца.

Екатерина, хоть и не испытывала к сыну нежных материнских чувств, обязанности свои по отношению к нему выполняла исправно: он имел прекрасных учителей и ни в чем не нуждался. Но их отношения не налаживались. Напротив: после нескольких попыток привлечь сына к управлению Екатерина пришла к выводу, что ее сын ничего не понимает в делах, в то время как Павел стал считать, что его несправедливо отстраняют от правления. К тому же, находилась масса недоброжелателей, которые передавали наследнику самые гнусные сплетни о его матери, нарочно стремясь выставить ее в черном свете.

Чтобы избежать столкновений и конфликтов, в 1783 году Екатерина II подарила сыну Гатчинское имение. Фактически это напоминало ссылку, но ссылку почетную: наследник получил самостоятельность и мог на практике проверить свои способности организатора и руководителя.

В Гатчине Павел завел обычаи, резко отличные от петербургских: создал «гатчинскую армию» из нескольких батальонов и целыми днями лично муштровал их на огромном плацу перед дворцом. Офицеры и солдаты должны были быть в полной форме. Они носили неудобные смазанные салом парики и тесные мундиры, подвергались наказаниям шпицрутенами за малейшие упущения.

Из Гатчины – в Петербург!

Скоропостижная кончина Екатерины II 6 ноября 1796 года открыла Павлу дорогу на трон. Как только Павел получил весть, что его мать без сознания, он с гатчинскими полками занял дворец, поспешив опечатать все документы матери.

«Великий Князь Павел расположился в кабинете за спальней своей матери, так что все, кому он давал распоряжения, проходили мимо Государыни, еще не умершей, как будто ее уже не существовало. Эта профанация Величества, это кощунство, недопустимое по отношению и к последнему из людей, шокировало всех и представляло в неблагоприятном свете разрешавшего это Великого Князя Павла», – писала Варвара Головина. Особенно страшно поразило ее то, что еще до фактической смерти императрицы великие князья Александр и Константин явились во дворец, одетые в гатчинские мундиры, которые Екатерина не любила.

Есть легенда, что императрица хотела отстранить своего сына от престола и передать его старшему внуку, Александру Павловичу, но встретила противодействие со стороны высших государственных сановников. Некоторые мемуаристы говорят, что она даже отразила это в завещание, но документ был сожжен в камине.

Когда врач Рожерсон объявил, что для государыни «все кончено», Павел выкрикнул: «Попа сюда!» – и потребовал, чтобы все сановники немедленно принесли ему присягу. Во время церемонии он заметил отсутствие Алексея Орлова. Ему передали, что шестидесятилетний граф болен и лежит в постели, на что было замечено:

– Я не хочу, чтобы он забыл 28 июня! – это был день трагического события в Ропше.

За Орловым был отправлен Ростопчин, граф Орлов-Чесменский явился, взял свечу и четко произнес слова присяги. В нем не было замечено никакого смущения.

Следующим шагом Павла было распоряжение перезахоронить прах своего отца. И именно граф Орлов был должен нести императорскую корону. Вскоре после этого Орлов выхлопотал разрешение уехать за границу.

«Вступая на престол, Император Павел совершил много справедливых и милостивых поступков. Казалось, что он не желал ничего другого, кроме счастья своего государства; он обещал, что рекрутский набор будет отложен на несколько лет, и старался уничтожить злоупотребления, допущенные в последние годы царствования Государыни. Он проявил благородные и великодушные чувства, но он разрушил все это, пытаясь повредить славной памяти Императрицы, своей матери. Он назначил заупокойную службу в Александро-Невском монастыре, близ могилы своего отца, присутствовал на ней со всей семьей и двором. Потом открыли гроб, там оказался только прах от костей, который он приказал целовать. Он распорядился приготовить великолепные похороны со всеми церковными и военными церемониями, перенес гроб во дворец, следовал за шествием пешком и приказал участвовать в церемонии Алексею Орлову. Это произошло через три недели после смерти Государыни».

Рассказала Варвара Головина

Затем Павел освободил Новикова из Шлиссельбургской крепости и Тадеуша Костюшко, который содержался в нижнем этаже Мраморного дворца в Петербурге. Последний «отблагодарил» его, немедленно сбежав во Францию, чтобы там снова возглавить борьбу против России.

Ну а потом новый император принялся все менять…

Он приказал вырвать из всех печатных изданий лист с Манифестом 1762 года о восшествии Екатерины на престол. Отправил в ссылку Дашкову, но оставил при дворе Платона Зубова и даже пил с ним шампанское, приговаривая: «Кто старое помянет.» Велел спешно отозвать войска, посланные завоевывать Персию, – так быстро, что командовавший ими Валериан Зубов чуть было не попал в плен.

Армия стала его особой заботой. Он часто устраивал проверки, придираясь к каждой мелочи: к слишком тихо отданной команде, к чуть сбившемуся шагу, плохо сидящему парику. Провинившегося ожидало наказание шпицрутенами.

«Я из вас потемкинский дух вышибу!» – не раз обещал он, инспектируя войска.

Ненавидя фаворита своей матери, он распорядился уничтожить его могилу, снести ему памятник в Херсоне и переименовал основанный Потемкиным город Григориополь в Черный.

«Жесточайшую войну объявил император круглым шляпам, оставив их только при крестьянском и купеческом костюме. И дети носили треугольные шляпы, косы, пукли, башмаки с пряжками. Это, конечно, безделицы, но они терзали и раздражали людей больше всякого притеснения. Обременительно еще было предписание едущим в карете, при встрече особ императорской фамилии, останавливаться и выходить из кареты. Частенько дамы принуждены были ступать прямо в грязь. В случае неисполнения карету и лошадей отбирали в казну, а лакеев, кучеров, форейторов, наказав телесно, отдавали в солдаты. К стыду тогдашних придворных и сановников, должно признать, что они, при исполнении, не смягчали, а усиливали требования и наказания.

Однажды император, стоя у окна, увидел идущего мимо Зимнего дворца и сказал, без всякого умысла или приказания: “Вот, идет мимо царского дома и шапки не ломает”. Лишь только узнали об этом замечании государя, последовало приказание: всем едущим и идущим мимо дворца снимать шапки. Пока государь жил в Зимнем дворце, должно было снимать шляпу при выходе на Адмиралтейскую площадь с Вознесенской и Гороховой улиц. Ни мороз, ни дождь не освобождали от этого. Кучера, правя лошадьми, обыкновенно брали шляпу или шапку в зубы. Переехав в Михайловский замок, т. е. незадолго до своей кончины, Павел заметил, что все идущие мимо дворца снимают шляпы, и спросил о причине такой учтивости. “По высочайшему Вашего Величества повелению”, – отвечали ему. “Никогда я этого не приказывал!” – вскричал он с гневом и приказал отменить новый обычай. Это было так же трудно, как и ввести его. Полицейские офицеры стояли на углах улиц, ведущих к Михайловскому замку, и убедительно просили прохожих не снимать шляп, а простой народ били за это выражение верноподданнического почтения».

Рассказал Николай Иванович Греч

* * *

На маневрах Павел I послал ординарца своего Ивана Александровича Рибопьера к главному начальнику Андрею Семеновичу Кологривову с приказаниями. Рибопьер, не вразумясь, отъехав, остановился в размышлении и не знал, что делать. Государь настигает его и спрашивает:

– Исполнил ли повеление?

– Я убит с батареи по моей неосторожности, – отвечал Рибопьер.

– Ступай за фронт, вперед наука! – довершил император.

* * *

Лекарь Вилье, находившийся при великом князе Александре Павловиче, был ошибкою завезен ямщиком на ночлег в избу, где уже находился император Павел, собиравшийся лечь в постель. В дорожном платье входит Вилье и видит пред собою государя. Можно себе представить удивление Павла Петровича и страх, овладевший Вилье. Но все это случилось в добрый час. Император спрашивает его, каким образом он к нему попал. Тот извиняется и ссылается на ямщика, который сказал ему, что тут отведена ему квартира. Посылают за ямщиком. На вопрос императора ямщик отвечал, что Вилье сказал про себя, что он анператор. «Врешь, дурак, – смеясь сказал ему Павел Петрович, – император я, а он оператор[13]». – «Извините, батюшка, – сказал ямщик, кланяясь царю в ноги, – я не знал, что вас двое».

Перемены…

Павел отменил петровский указ о назначении самим императором своего преемника и установил четкую систему престолонаследия по мужской линии.

Он восстановил систему Петровских коллегий. Делал попытки стабилизировать финансовое положение в стране, даже распорядился перелить дворцовые сервизы на монету.

Он значительно сократил барщину и вообще сузил права дворянства. Снова ввел телесные наказания для представителей свободных сословий, восстановил применение пыток во время следствия.

Опасаясь распространения идей Французской революции, Павел I запретил выезд молодых людей за границу на учебу, импорт книг, вплоть до нот, закрыл все частные типографии. Регламентация жизни доходила до того, что устанавливалось время, когда в домах полагалось тушить огни. Специальными указами некоторые слова русского языка изымались из официального употребления и заменялись на другие. Так, среди изъятых были имеющие политическую окраску слова «гражданин» и «отечество» (замененные на «обыватель» и «государство» соответственно), но ряд лингвистических указов Павла был не столь прозрачен, – например, слово «отряд» менялось на «деташемент» или «команда», «выполнить» – на «исполнить», а «врач» – на «лекарь».

«Мало ли что предписывалось и исполнялось в то время: так, предписано было не употреблять некоторых слов – например, говорить и писать государство вместо отечество; мещанин вместо гражданин; исключить вместо выключить. Вдруг запретили вальсовать или, как сказано в предписании полиции, употребление пляски, называемой вальсеном. Вошло было в дамскую моду носить на поясе и чрез плечо разноцветные ленты, вышитые кружками из блесток. Вдруг последовало запрещение носить их, ибо-де они похожи на орденские. Можно вообразить, какова была цензура! Особенно отличался рижский цензор Туманский, кажется, Федор Осипович.

Один сельский пастор в Лифляндии, Зейдер, содержавший лет за десять до того немецкую библиотеку для чтения, просил, чрез газеты, бывших своих подписчиков, чтоб они возвратили ему находящиеся у них книги, и между прочим повести Лафонтена “Сила любви”. Туманский донес императору, что такой-то пастор, как явствует из газет, содержит публичную библиотеку для чтения, а о ней правительству неизвестно. Зейдера привезли в Петербург и предали уголовному суду как государственного преступника. Палате оставалось только прибрать наказание, а именно приговорить его к кнуту и каторге. Это и было исполнено. Только генерал-губернатор граф Пален приказал, привязав преступника к столбу, бить кнутом не по спине его, а по столбу. При Александре I Зейдер был возвращен из Сибири и получил пенсию. Императрица Мария Федоровна определила его приходским священником в Гатчине. Он был человек кроткий и тихий и, кажется, под конец попивал. Запьешь при таких воспоминаниях!»

Рассказал Николай Иванович Греч.

Дело Грузиновых. «Бить кнутом нещадно…»

Полковник Евграф Осипович и поручик Петр Осипович Грузиновы за нежелание «поступиться вольностью» – то есть принять новые казарменные порядки – были уволены из гвардии и высланы на Дон. Там Евграф Грузинов в основном занимался тем, что читал книги, среди которых попадались и «недозволенного содержания», т. е. содержащие идеи, близкие Французской революции.

В 1800 году Евграфа арестовали за то, что он ругал начальство «самыми поносными и скверно матерными словами» и «коснулся при том произнести такое же злоречивое изречение и к имени императорского величества». Ретивые следователи раздули из бытовой матерщины политический заговор. Начались пытки и казни. В «недонесении» обвинили всех, кто так или иначе заходил к Грузиновым на стопку горилки.

По приговору комиссии Евграф Осипович был «нещадно» наказан кнутом. Через два часа истязания он умер.

Его брат был также наказан кнутом, но остался жив. Их дяде, старшине Афанасьеву, и трем станичникам, Касмынину, Попову и Колесникову (служившим под началом Грузинова), отрубили головы. Вскоре по подобному делу были биты кнутом, заклеймены и сосланы в Сибирь еще десять казаков.

Павел, узнав о случившемся, был крайне недоволен, но в основном тем, что казнь состоялась в день тезоименитства его супруги. Генералы, проводившие расследование и наблюдавшие за казнью, были лишены чинов и уволены со службы.

Мытье сапог в Индийском океане

В 1798 году Россия вступила в антифранцузскую коалицию с Великобританией, Австрией, Турцией, Королевством обеих Сицилий. По настоянию союзников главнокомандующим был назначен опальный Суворов. В сентябре 1799 года русская армия совершила знаменитый переход через Альпы и освободила Северную Италию от французского господства. Однако уже в октябре того же года Россия разорвала этот союз, а русские войска были отозваны из Европы.

Неумирающая идея омыть сапоги в Индийском океане тоже принадлежит Павлу: незадолго до смерти он послал в поход на Индию войско Донское – 22 507 человек без обоза, припасов и какого-либо стратегического плана. Поход был отменен сразу после гибели Павла.

«Император Франц, не находя, видно, между своими полководцами достойного противостоять французским предводителям армии, обратился с просьбою к союзнику своему, императору Павлу I, дать ему в главнокомандующие его армией никогда не побежденного фельдмаршала, графа Суворова-Рымникского, жившего тогда под присмотром капитана-исправника в новгородской своей деревне. Император Павел изъявил свое согласие на просьбу Франца II. Послан был курьер за графом Суворовым, и фельдмаршал немедленно приехал в Петербург, где он принят был публикой с восторгом. Во втором свидании император, как уже гроссмейстер, надел на графа Суворова крест великого бальи ордена Св. Иоанна Иерусалимского. Фельдмаршал поклонился об руку государю и сказал:

– Спаси, Господи, царя.

Император Павел, подняв его, обнял и отвечал:

– Тебе царей спасать».

Рассказал генерал Евграф Комаровский

Мальтийский орден

В 1798 году Мальта без боя сдалась французам, таким образом Мальтийский орден остался без великого магистра и без места. Рыцари обратились за помощью к российскому императору и избрали его почетным магистром и протектором ордена, в связи с чем к его императорскому титулу были добавлены слова «… и Великий магистр Ордена св. Иоанна Иерусалимского».

Так на Российском гербе появилось изображение Мальтийского креста.

Новые имена

При Павле выдвинулись в первые ряды люди, ставшие символом жестокости и косности. Это в первую очередь Алексей Андреевич Аракчеев, сын бедного помещика, с большим трудом пробивший себе дорогу в жизни, комендант Гатчины, начальник всех сухопутных войск наследника Павла Петровича, впоследствии – граф, генерал от артиллерии. Впрочем и ему пришлось страдать от самодурства государя, который за свое недолгое царствование успел дважды отправить Аракчеева в отставку.

Вторым человеком, выбившимся «из грязи в князи» стал Иван Павлович Кутайсов – турецкий мальчик, захваченный русским войском в плен и подаренный наследнику в качестве живой игрушки. Его обучили парикмахерскому искусству, и он стал личным камердинером и брадобреем Павла. После восшествия Павла на престол был произведен в графское достоинство, награжден высшими степенями орденов Св. Анны, Св. Александра Невского, Св. Иоанна Иерусалимского, Св. Андрея Первозванного, землями (преимущественно в Курляндии) и крепостными. Это возмутило очень многих: слуга, совсем недавно сгибавшийся перед ними в поклоне, вдруг вознесся до небывалой степени. Впрочем, счастье Кутайсова продолжалось недолго. После убийства императора он бежал из Михайловского замка, некоторое время жил за границей, а потом обосновался в своем имении Рождествено.

Однажды к Суворову приехал любимец императора Павла, бывший его брадобрей граф Кутайсов, только что получивший графское достоинство и звание шталмейстера. Суворов выбежал навстречу к нему, кланялся в пояс и бегал по комнате, крича:

– Куда мне посадить такого великого, такого знатного человека! Прошка! Стул, другой, третий, – и при помощи Прошки Суворов становил стулья один на другой, кланяясь и прося садиться выше. – Туда, туда, батюшка, а уж свалишься – не моя вина, – говорил Суворов.

* * *

В другой раз Кутайсов шел по коридору Зимнего дворца с Суворовым, который, увидя истопника, остановился и стал кланяться ему в пояс.

– Что вы делаете, князь, – сказал Суворову Кутайсов, – это истопник.

– Помилуй Бог, – сказал Суворов, – ты граф, я князь; при милости царской не узнаешь, что это будет за вельможа, то надобно его задобрить вперед.

Жены и любовницы

История первой женитьбы наследника Павла Петровича трагична и вместе с тем напоминает рыцарский роман.

Когда ему исполнилось 18 лет, Екатерина занялась поиском невесты. Со свойственным ей идеализмом она стремилась найти ему красавицу и умницу и в итоге остановилась на трех принцессах Гессен-Дармштадтских: Амалии-Фредерике – 18 лет; Вильгельмине – 17; Луизе – 15 лет…

Все трое вместе с их матерью – ландграфиней Каролиной – были приглашены в Россию, чтобы великий князь сам сделал выбор. Павел колебался недолго: «Старшая очень кроткая; младшая, кажется, очень умная; в средней все нами желаемые качества: личико у нее прелестное, черты правильные, она ласкова, умна; я ею очень довольна, и сын мой влюблен…» – писала Екатерина.

Ландграфиня Каролина и все три ее дочери были удостоены ордена Святой Екатерины; Вильгельмина приняла православие и получила имя Наталья Алексеевна. Все казалось прекрасным: невеста была юна, стройна, необычайно красива, умна.

Но совершенства не существует!

Одним из фрегатов, посланных за невестами, командовал Андрей Кириллович Разумовский. За время пути Вильгельмина успела влюбиться в него по уши – он ответил взаимностью. Вскоре после своей свадьбы она стала его любовницей. Шпионы немедленно донесли об этом Екатерине.

Наталья Алексеевна. Александр Росслин. 1776 г.

Вторым пороком будущей великой княгини стал ее «опрометчивый ум, склонный к раздору». Она не хотела учиться говорить по-русски, позволяла себе спорить с императрицей, высказывалась за ограничение самодержавия и против крепостного права и активно участвовала в придворных интригах, портя и без того не лучшие отношения Павла с матерью.

Но худшим оказался третий порок: из-за какой-то деформации костей таза молодая женщина не могла иметь детей. Беременность, наступившая спустя четыре года после свадьбы, стала для нее смертельной. Пять дней промучилась Наталья Алексеевна в страшных схватках, но так и не смогла разродиться. К тому времени в России уже слышали о кесаревом сечении, и в середине XVIII века имел место такой случай, но в медицинскую практику эта операция вошла лишь к в середине XIX века. В семидесятые годы восемнадцатого столетия помочь молодой женщине было некому. Екатерина забыла все свои обиды и сидела около ее постели, не отлучаясь до самой ее кончины.

Андрей Разумовский. Александр Росслин. 1776 г.

Павел был безутешен. Он и слышать не хотел о новом браке. И тогда Екатерина совершила довольно неприглядный поступок: она показала ему переписку Натальи Алексеевны с Андреем Разумовским.

Это открытие сильно потрясло Павла, поколебав его и без того шаткое душевное здоровье. Однако цели своей Екатерина достигла: уже через несколько недель наследник престола с энтузиазмом обсуждал кандидатуру новой супруги, выясняя, брюнетка она или блондинка, полна или худощава…

«Павел сказал однажды графу Ростопчину. “Так как наступают праздники, надобно раздать награды; начнем с Андреевского ордена; кому следует его пожаловать?” Граф обратил внимание Павла на графа Андрея Кирилловича Разумовского, посла нашего в Вене. Государь, с первою супругою коего, великою княгинею Наталиею Алексеевною, Разумовский был в связи, изобразив рога на голове, воскликнул: “Разве ты не знаешь?” Ростопчин сделал тот же самый знак рукою и сказал: “Потому-то в особенности и нужно, чтобы об этом не говорили!”»

Рассказал Денис Давыдов.

Второй супругой Павла стала София-Доротея-Августа-Луиза Вюртембергская, в православии – Мария Федоровна. На этот раз Екатерина забыла и об уме, и о красоте и руководствовалась только одним – крепким здоровьем.

Это была рослая, мощная, широкобедрая женщина, напрочь лишенная романтичности и не склонная влюбляться. Современники не находили ее ни доброй, ни приятной в общении. Зато она была дамой достаточно волевой: так, по некоторым сведениям, узнав об убийстве мужа заговорщиками, при упоминании «императора Александра» она заявила: «Не знаю никакого императора Александра! Я коронована, и я должна царствовать!»

В отличие от первой супруги Мария была верна мужу, отличалась хорошим здоровьем и родила Павлу десять детей. Тех, что родились после смерти Екатерины II, Мария воспитывала крайне жестко, даже жестоко. По воспоминаниям императора Николая I, его и его младшего брата нещадно секли за малейшие шалости. В классных журналах упоминалось даже об ударах ружейным шомполом – причем все эти «воспитательные меры» вызывали одобрение императрицы.

«Госпожа Кочетова мне рассказывала, что миссис Кеннеди ей сказывала, что она запиралась ночью с императрицей и спала у нее в комнате, потому что император взял привычку, когда у него бывала бессонница, будить ее невзначай, отчего у нее делалось сердцебиение. Он заставлял ее слушать, как он читает ей монологи из Расина и Вольтера. Бедная императрица засыпала, а он начинал гневаться. Жили в Михайловском дворце, апартаменты императора в одном конце, императрицы – в другом. Наконец Кеннеди решилась не впускать его. Павел стучался, она ему отвечала: “Мы спим”. Тогда он ей кричал: “Так вы спящие красавицы!” Уходил наконец и шел стучаться к двери мадемуазель К, камер-фрау, у которой хранились бриллианты, и кричал ей: “Бриллианты украдены!” или “Во дворце пожар!” К., несколько раз поверив, потом перестала ему отпирать, и он стал ходить к часовым и разговаривать с ними. Он страшно мучился от бессонницы…»

Рассказала Александра Смирнова-Россет

Екатерина Нелидова. Дмитрий Левицкий. 1773 г.

Десять лет супруги прожили душа в душу, пока внимание Павла не привлекла воспитанница Смольного института, фрейлина великой княгини Екатерина Нелидова. Катенька считалась некрасивой, говорили, что она похожа на обезьянку, но это с лихвой искупалось ее умом, живым и веселым характером. К тому же Нелидова великолепно танцевала.

Великой княгине долгое время даже в голову не приходило ревновать, ведь Нелидова настаивала на том, что является всего лишь «другом» великого князя. Она настаивала на чисто платоническом характере их связи, иногда в письмах называя Павла «своей сестрой».

Впрочем, это никого не обманывало. Ведь прислуга часто видела, как бранились любовники, а однажды Катенька в сердцах швырнула в наследника российского престола туфлей.

Вот что пишет об этом происшествии Варвара Головина:

«Через несколько лет как-то произошла ссора между Великим Князем и Нелидовой. Вызвана она была ревностью. Великий Князь, казалось, занялся другой фрейлиной своей супруги, и Нелидова покинула двор и поселилась в общежитии Института, где она раньше воспитывалась. Таково было положение дел, когда Император вступил на престол. При первом же своем посещении общежития он примирился с Нелидовой и обошелся с ней так хорошо, что предложил Императрице считать Нелидову его лучшим другом и обращаться с ней так же. С этого момента, казалось, самая тесная дружба установилась между Императрицей и Нелидовой, получившей звание фрейлины “с портретом” – титул, которым пользовалась до сих пор только одна Протасова. Императрица вместе с Нелидовой проявляли свою власть; они вмешивались во все дела и награды и поддерживали друг друга.

Этот союз вызвал бы удивление, если бы не заметили вскоре, что он основан на личном интересе. Императрица без Нелидовой совершенно не могла рассчитывать на доверие своего супруга, что последующие события и доказали вполне. Но без Императрицы и Нелидова, очень самолюбивая, не могла играть той роли при дворе, какую она играла там, и нуждалась в милостивом отношении Государыни для защиты своей репутации».

К 1798 году Павел охладел к Нелидовой, увлекшись Анной Лопухиной, и отставная фаворитка уехала из столицы. До самой смерти Павла I Нелидова жила в замке Лоде, близ Ревеля. С Марией Федоровной она совершенно помирилась и после смерти Павла помогала ей в управлении воспитательными учреждениями и домами призрения.

Анна Лопухина приходилась дальней родственницей несчастной «заговорщице» Наталье Лопухиной. Анна рано потеряла мать, и ее воспитывала мачеха, женщина простоватая и малообразованная.

По отзывам современников, Анна считалась красавицей, она была яркой брюнеткой с прекрасным цветом лица и «огненными» черными глазами.

Впервые Павел обратил на нее внимание в 1797 году на одном из придворных балов в Москве. Ее считали милой и добродушной дурочкой, но именно такая женщина подходила графу Кутайсову, чтобы через нее влиять на императора. Придворные интриганы пригласили девушку в Петербург, где она была назначена камер-фрейлиной.

Анна Лопухина. Неизвестный художник. 1790-е. гг.

И действительно, у Павла и Анны вскоре завязался роман. Но интриганкой она не стала, а свое влияние на императора использовала лишь для того, чтобы хлопотать за попавших в немилость.

«В Петергофе произошло любопытное событие. Государь, находясь у мадемуазель Лопухиной, получил известие о победе Суворова, причем последний прибавлял, что пришлет в скором времени князя Гагарина… со знаменами, взятыми у врага, и подробностями относительно этого дела. Это известие вызвало у Лопухиной смущение, которое она напрасно пыталась скрыть от Государя. Не будучи в силах противиться его настояниям и, наконец, приказу, она бросилась к его ногам и призналась ему, что она была знакома с князем Гагариным в Москве, что он был влюблен в нее и был одним из всех мужчин, ухаживавших за ней, сумевшим возбудить в ней участие, что она не могла остаться равнодушной при известии о его приезде и что она полагается на великодушие Государя как за себя, так и за него.

Государь с волнением выслушал это признание и мгновенно решил устроить брак Лопухиной с князем Гагариным, который и приехал через несколько дней. Он был очень хорошо принят Государем, назначен в Первый гвардейский полк, а вскоре был объявлен брак его с Лопухиной и назначение его флигель-адъютантом Государя».

Рассказала Варвара Головина

Несмотря на замужество Лопухиной, их отношения остались прежними. Впоследствии оказалось, что Гагарин женился на Анне Петровне исключительно по расчету: после смерти императора отношения между супругами испортились.

Через несколько лет, после родов, Анна Петровна умерла от обострившейся чахотки и была похоронена в Александро-Невской лавре.

Бабушкины хлопоты

Екатерине самой не довелось воспитывать Павла, так как императрица Елизавета отняла у нее первенца и занялась его воспитанием сама. Увы, Екатерина повторила ее поступок, отобрав детей у Павла Петровича и Марии Федоровны, – но с некоторыми отличиями.

Если Елизавета кутала Павла, окружала его многочисленными «мамками», вырастив в итоге хилым, нервным и болезненным, то Екатерина создала целую педагогическую систему – и, надо признать, довольно разумную.

Историки иногда обвиняют Екатерину-бабушку в том, что она подавляла личности своих внуков. Но кто без греха?

Да, она восторгалась маленьким Александром и, помимо своей воли, разбаловала его, вызывая нарекания учителей в лени.

Но в целом именно она заложила основы того, как впоследствии воспитывались все российские великие князья: на свежем воздухе, в труде, спорте и со множеством книг.

«Если б вы видели, как господин Александр копает землю, сеет горох, пашет сохою… боронит, потом весь в поту идет мыться в ручье, после чего берет свою сеть и с помощью сударя Константина принимается за ловлю рыбы!» – писала она Гримму, а учителям специально предписывала не запрещать детям купаться, когда хотят.

Она специально предписывала гувернерам гулять с детьми не по дорожкам, а по полям и буеракам: пусть карабкаются, падают, разбивают коленки, поднимаются.

Ею было составлено целое «Наставление о сохранении здоровье великих князей», где говорилось, что детское платье должно быть как можно проще и легче, что пища должна быть простой, а «буде кушать захотят между обедом и ужином, давать им кусок хлеба». Спать мальчики должны «не мягко», под легкими одеялами.

Слезы она ненавидела, и категорически запрещала воспитателям потворствовать этой слабости: «…дети обыкновенно плачут от упрямства либо от болезни, но должно запрещать всякие слезы. В болезни – следует употреблять необходимые средства для ее облегчения, не обращая внимания на слезы и стараясь внушить детям, что плач их не уменьшает, а усиливает болезнь и что лучше преодолевать ее бодростью духа и терпением».

«Когда дети больны, приучать их к преодолению страданий терпением, сном и воздержанием. Каждый человек подвержен голоду, жажде, усталости, боли от недугов и ран и потому должен переносить их терпеливо. Помощь в таких случаях необходима, но надлежит подавать ее хладнокровно, без торопливости».

Великим князьям дозволялось держать животных – собак, кошек, голубей. По мнению Екатерины, это прививало им «сострадание ко всякой твари».

«Главное достоинство наставления детей состоять должно в любви к ближнему (не делай другому, чего не хочешь, чтобы тебе сделано было), в общем благоволении к роду человеческому, в доброжелательстве ко всем людям, в ласковом и снисходительном обращении со всеми», – писала она.

«На тот свет иттить – не котомки шить!»

Существует легенда, что однажды, когда страдавший бессонницей Павел бродил по дворцу, ему явился призрак его прадеда Петра I. Он с сочувствием посмотрел на своего потомка и произнес только одну фразу: «Бедный, бедный Павел.» Возможно, она относилась к уготованной императору кончине: он был задушен в собственной спальне в Михайловском замке 11 марта 1801 года. В заговоре участвовало около 60 человек, в числе которых были его личный адъютант Аграмаков, Никита Панин, братья Зубовы, генерал-губернатор Петербурга Пален и многие другие.

Никита Панин. Жан-Луи Вуай. 1792 г.

О том, что именно произошло в Михайловском замке в ночь с 11 на 12 марта, нам известно из записок генерала Леонтия Леонтьевича Беннигсена, участника этих событий, цареубийцы… Его записки в подлиннике не сохранились: они были выкуплены у его вдовы русским правительством. Но одна из дочерей Беннигсена успела снять копию с «наиболее интересной их части».

Беннигсен утверждал, что из-за сумасбродств тирана империя находилась на краю пропасти, и не было другого средства спасти ее, кроме как низвергнуть императора.

Пален и Панин обратились к наследнику. «Сперва Александр отверг эти предложения, противныя чувствам его сердца. Наконец, поддавшись убеждениям, он обещал обратить на них свое внимание и обсудить это дело столь огромной важности, так близко затрагивающее его сыновния обязанности, но, вместе с тем, налагаемое на него долгом по отношению к его народу».

Графиня Варвара Головина описывает, каким именно способом Палену, которого она считала злодеем, удалось добиться согласия Александра. Пален будто бы пришел к Павлу и сообщил, что заговор, о котором он подозревал, действительно существует. С видом, полным отчаяния, он упал на колени и произнес: «Я прихожу с повинной головой, Ваше Величество. Но как открыть мне Вам величайшее несчастье? Ваше чувствительное сердце отца вынесет ли удар, который я принужден нанести ему? Ваши оба сына стоят во главе этого преступного заговора; у меня все доказательства в руках».

Павел поверил всему. «Его несчастный характер не дал ему подумать, – замечает Головина. – Злодей Пален торжествовал. Он пошел к Великому Князю Александру и показал ему бумагу, подписанную Императором, в которой был приказ об аресте Великих Князей Александра и Константина и заключении их в крепость. Великий Князь задрожал, возмутился и опустил голову». Было решено, что императору будет предложен акт отречения.

После этого заговорщики стали считать его своим предводителем.

Беннигсен рассказывает, что 11 марта князь Зубов сообщил ему, что в полночь свершится переворот: «Моим первым вопросом было: кто стоит во главе заговора? Когда мне назвали это лицо, тогда я, не колеблясь, примкнул к заговору, правда, шагу опасному, однако необходимому, чтобы спасти нацию от пропасти, которой она не могла миновать в царствование Павла.

В вечер перед этой ужасной ночью Великий Князь ужинал у своего отца. Он сидел за столом рядом с ним. Император думал, что его сын покушается на его жизнь; Великий Князь считал себя приговоренным к заключению своим отцом. Мне передавали, что во время этого зловещего ужина Великий Князь чихнул. Император повернулся к нему и с печальным и строгим видом сказал: “Я желаю, Ваше Высочество, чтобы желания Ваши исполнились”. Через два часа его не было в живых».

По другой легенде, в тот вечер, отправляясь спать, Павел вдруг обернулся и произнес, обращаясь к Палену: «На тот свет иттить – не котомки шить!»

Граф Пален. Неизвестный художник XIX в.

Заговорщики собрались у генерала Талызина, их было человек тридцать. Они много пили и обсуждали предстоящее дело. Между прочим Пален произнес: «Господа, чтобы приготовить яичницу, необходимо разбить яйца».

Слуги входили и выходили из комнаты, но никто из них не отправился доносить. «После узнали, что накануне множество лиц в города знали о готовящемся ночью событии, и все-таки никто не выдал тайны: это доказывает, до какой степени всем опротивело это царствование, и как все желали его конца».

Проводником заговорщикам служил адъютант императора Аргамаков, знавший все потайные ходы и комнаты Михайловского замка. Из тридцати человек до спальни Павла дошло только четверо, а войти внутрь решились только двое: Беннигсен и один из братьев Зубовых. Кто именно? Разные мемуаристы указывают то на Платона, то на Валерьяна, то на Николая. Остальные затеяли драку с лакеем, спавшим в прихожей. Убийцы застали императора уже разбуженным, он стоял возле кровати перед ширмами. Обнажив шпаги, они сообщили ему об аресте. Мало помалу в спальню Павла стали входить и остальные. Далее Беннигсен пишет, что он на минуту вышел, чтоб осмотреть двери – заперты ли? Услышал голос императора, произнесший: «Арестован, что это значит – арестован»? Один из офицеров отвечал ему: «Еще четыре года тому назад с тобой следовало бы покончить!» На это он возразил: «Что я сделал?» Вместо ответа офицеры, заполнившие всю комнату, схватили императора и повалили на ширмы, которые тут же опрокинулись на пол. Вернувшись в комнату, Беннигсен увидел Павла, распростертого на полу. Он был мертв, но крови нигде не было. Кто-то произнес: «С ним покончили!»

Когда солдатам объявили, что император скончался скоропостижно от апоплексии, послышались громкие голоса: «Ура! Александр!»

Вот как описывает Головина утро следующего дня:

«…Муж сказал, что Император умер накануне в одиннадцать часов вечера от апоплексического удара.

Признаюсь, что эта апоплексия показалась мне удивительной и неподходящей к телосложению Императора. Я поспешила одеться. Госпожа де Тарант отправлялась ко двору для принесения присяги. Муж, хотя чувствовал себя слабым, отправился также туда.

В то время как госпожа де Тарант собиралась ко двору, приехали моя belle-soeur[14] Нелединская и одна из моих кузин, Колычева. Мы терялись в догадках относительно этой апоплексии, когда в комнату вошел граф де Круссоль, племянник госпожи де Тарант и адъютант Императора Павла. Его бледное и печальное лицо поразило нас до известной степени. Император очень хорошо обходился с этим молодым человеком, и потому было естественно, что граф жалел о нем.

Тетка спросила у него о подробностях смерти Императора. Граф смутился, и глаза его наполнились слезами. Госпожа де Тарант сказала ему:

– Говорите же! Здесь никого нет лишнего.

Тогда он упавшим голосом сказал:

– Императора убили сегодня ночью».

Мало кто сожалел о погибшем Павле, кроме его супруги и любовницы. Разбуженная Мария Федоровна сначала поинтересовалась, арестована ли она, а когда получила отрицательный ответ, то потребовала отвести ее к телу мужа. Ее провели, но лишь спустя несколько часов, после того как гримеры сумели более или менее замазать страшные раны на лице Императора. Примечательно, что смерть Павла констатировал личный врач Екатерины II – Рожерсон.

«Весть о кончине Павла с быстротою молнии пронеслась по всему городу еще ночью. Кто сам не был очевидцем этого события, тому трудно составить себе понятие о том впечатлении и о той радости, какия овладели умами всего населения столицы. Все считали этот день днем избавления от бед, тяготевших над ними целых четыре года… Каждый чувствовал, что миновало это ужасное время, уступив место более счастливому будущему, какого ожидали от воцарения Александра I. Лишь только рассвело, как улицы наполнились народом. Знакомые и незнакомые обнимались между собой и поздравляли друг друга с счастием – и общим, и частным для каждаго порознь».

Рассказал Леонтий Беннигсен

По словам Варвары Головиной, сразу после известия о кончине императора в опустевший Петербург стали возвращаться те, кто был выслан Павлом или покинул город добровольно в страхе перед императором. Радостная анархия сменила строгое правление. Улицы пестрели нарядными костюмами, кареты мчались во весь опор. Фрейлина вспоминала, что видела гусарского офицера, скакавшего верхом по набережной тротуара с криком: «Теперь можно делать все что угодно».

А вот что пишет московский житель Филипп Филиппович Вигель: «На другой день, 16 числа, к вечеру, накануне Вербного воскресенья, в Охотном ряду, вокруг Кремля и Китая, где продавали вербы, недоставало только качелей, чтобы увидеть гулянье, которое бывает на Святой неделе: народ веселился, а от карет, колясок и дрожек целой Москвы заперлись соседние улицы. Только два дня посвящены были изъявлению одной радости; на третий загремели проклятия убиенному, осквернившихся же злодеянием начали славить наравне с героями: и это было на Страстной неделе, когда христиане молят Всевышнего о прощении и сами прощают врагам! До какой степени несправедливости, насильствия изменили характер царелюбивого, христолюбивого народа!»

Тело Павла было выставлено в Михайловском замке. Он был раскрашен, как кукла, и на него надели шляпу, чтобы скрыть раны и синяки на голове. Через две недели его похоронили в Петропавловской крепости, и Павел I был положен вместе со своими предками. Весь двор следовал за шествием пешком, также вся императорская фамилия, за исключением двух императриц. Императрица Елизавета была больна. Императорские регалии несли на подушках. Обер-гофмейстеру, графу Румянцеву, было поручено нести скипетр. Он уронил его и заметил это, пройдя двадцать шагов. Этот случай дал повод многим суеверным предположениям.

Практически все заговорщики впоследствии, вспоминая о событиях 11 марта, утверждали, что не имели намерения убивать императора. Все они наивно предполагали, что тот будет лишь арестован и перевезен в Шлиссельбург.

Так же считал и Александр, вернее, он позволил себя убедить в этом.

По воспоминаниям фрейлины Варвары Головиной, его даже пришлось уговаривать принять власть.

– Я не могу исполнять обязанностей, которые на меня возлагают. У меня не хватит силы царствовать с постоянным воспоминанием, что мой отец был убит. Я не могу. Я отдаю мою власть кому угодно. Пусть те, кто совершил преступление, будут ответственны за то, что может произойти.

– Полно дурачиться, ступайте царствовать! – будто бы сказал ему Пален в ответ на его упреки.

«С того времени, когда я начал мыслить, я видел вокруг себя только несчастье, и все, что я предпринял, обернулось против меня несчастьем…» – напишет Александр позднее. Тягостные раздумья, муки совести преследовали его всю жизнь.

Александр I

Царственный отшельник

Амур и Психея

Александр I получил прозвание Благословенный. Его реформы и военные успехи тщательно проанализированы во всех учебниках. А вот о нем как о человеке известно намного меньше. Недаром его часто называли Сфинкс.

«Императрица очень любила своего внука, Великого Князя Александра… Он был красив и добр, но качества, которые можно было заметить в нем тогда и которые должны бы были обратиться в добродетели, никогда не могли вполне развиться. Его воспитатель, граф Салтыков, коварный и лукавый интриган, так руководил его поведением, что неизбежно должен был разрушить откровенность его характера, заменяя ее заученностью в словах и принужденностью в поступках. Граф Салтыков, желая сохранить одновременно сближение Императрицы и ее сына, внушал Великому Князю скрытность. Его доброе и превосходное сердце иногда брало верх, но тотчас же воспитатель пытался подавить движения его души. Он отдалял его от Императрицы и внушал ему ужас по отношению к отцу. Молодой князь испытывал поэтому постоянную неудовлетворенность своих чувств», – написала о нем Варвара Головина.

В 16 лет бабушка женила его на тринадцатилетней принцессе Луизе-Марии-Августе Баденской, после принятия православия ставшей Елизаветой Алексеевной.

Их свадьба вызвала всеобщее умиление. Говорили, что молодые напоминают двух ангелов, сравнивали их с Амуром и Психеей… Однако ничего хорошего из этого брака не вышло: «Он любит ее любовью брата», – кратко, но емко обрисовала их отношения фрейлина Головина.

Вскоре о молодой чете стали распространять самые неприятные слухи: будто бы Екатерина поощряла страсть Платона Зубова к великой княгине Елизавете, потому что у ее внука не было детей, а она желала этого во что бы то ни стало.

Александр I. Степан Щукин. XIX в.

Елизавета Алексеевна. Элизабет Виже-Лебрен. 1795 г.

Князь Адам Чарторыйский, близкий друг великого князя, часто общаясь с Елизаветой Алексеевной, вскоре проникся к ней чувством, «которое уважение, принципы и благодарность должны бы были подавить в самом начале». Александр, судя по всему, испытывал некоторые угрызения совести и искренне хотел устроить личную жизнь супруги. Поэтому он активно поощрял страсть Чарторыйского к своей жене. Он регулярно приглашал его на ужин и старался оставить влюбленного князя наедине с Елизаветой. У нее самой это восторга не вызывало.

Варвара Головина как-то стала свидетельницей такого происшествия. Возвращаясь поздно вечером от Марии Федоровны, она увидела Елизавету, сидевшую в саду в одиночестве:

– Вы одна, Ваше Высочество? – спросила я.

– Я предпочитаю быть одной, – отвечала она, – чем ужинать наедине с князем Чарторыйским. Великий князь заснул у себя на диване, а я убежала и предаюсь своим далеко не веселым мыслям.

Сломить упрямство Елизаветы взялась графиня Шувалова – женщина низкой нравственности. Она устраивала их встречи и даже специально подсовывала Великой Княгине книги, считавшиеся в те времена эротическими, например «Новую Элоизу».

Адам Чарторыйский.

Тем не менее наблюдательная фрейлина заключила, что князь все-таки добился своего: Елизавета родила темноволосую дочь. Увидев внучку, Павел поморщился:

– Как может у блондина-отца и блондинки-матери родиться черноволосый ребенок? – спросил он.

– Все в руках Божьих… – пробормотала в ответ смущенная Варвара.

Вскоре Чарторыйского отправили послом то ли в Швецию, то ли в Сардинию. Фактически это была ссылка.

Сам Александр тоже имел любовницу. Ею стала бывшая пассия графа Кутайсова – актриса Шевалье. Но настоящая любовь была у него впереди. Ею стала блистательная красавица Мария Антоновна Нарышкина, урожденная Четвертинская. Она происходила из польского княжеского рода и была женой обер-егермейстера Нарышкина.

Ее связь с императором длилась 15 лет, и она родила ему троих детей: двух дочерей и сына. Фактически Александр имел две семьи: одну – фиктивную, официальную, и другую – где он любил и был любим.

Мария Антоновна отличалась умом и большим тактом, что в течение долгого времени помогало ей сдерживать толки и пересуды в обществе. Поэт Державин, утешая ее, даже посвятил ей стихотворение «Всех Аспазия милее», где сравнивал ее со знаменитой любовницей афинского архонта Перикла.

Но в конце концов и ее терпение кончилось. Уж слишком часто ее муж подчеркивал, что ее дети – не его, а Александра. Она попробовала настоять на расторжении его брака с Елизаветой Алексеевной, но император не решился. Тогда Мария Антоновна уехала за границу, якобы для поправки здоровья своей младшей дочери.

Однако Александр быстро утешился: сначала с княгиней Багратион, потом с графиней Эстергази, потом еще с кем-то… Только не с законной супругой.

Елизавета сильно переживала. После смерти дочери, которую она обожала, ее депрессия еще больше усугубилась. Но однажды в ее жизни забрезжило счастье – молодой и красивый кавалергард Алексей Охотников полюбил ее и сумел вызвать у нее ответное чувство. Но роман их длился недолго: осенью 1806 года при выходе из Большого театра (он находился на месте нынешней консерватории) подозрительная толпа окружила Охотникова, и кто-то нанес ему удар кинжалом в бок. Больше двух месяцев раненый боролся за свою жизнь, но рана оказалась смертельной, Охотников скончался в страшных мучениях. Елизавета, рискуя своей репутацией, дважды посетила его на квартире – до и после смерти.

Сплетники приписывали организацию этого убийства Константину Павловичу.

Примерно в это же время Елизавета родила вторую дочь – но она, как и первая, тоже оказалась слабенькой и быстро умерла. После этих событий молодая женщина потеряла всякий интерес к жизни. Под конец жизни супруги сблизились и простили друг друга. Умерли они в один год, с разницей в несколько месяцев. Однако даже их смерть послужила поводом для слухов и сплетен.

Федор Кузьмич и Вера Молчальница

После скоропостижной кончины Александра в Таганроге в 1825 году возникла легенда о том, что на самом деле, искупая грех отцеубийства, император добровольно покинул трон и стал отшельником, приняв имя Федора Кузьмича Козьмина. Этому способствовал и тот факт, что то ли из-за бальзамирующих средств, то ли из-за жары лицо покойника сильно изменилось и совсем не напоминало Александра, каким он был при жизни, хотя вдовствующая императрица Мария Федоровна и опознала его.

Первое известие о Федоре Кузьмиче относится к 1836 году, когда его задержала полиция за бродяжничество. Он получил 20 ударов кнутом и был сослан в Томскую губернию. Там он прожил пять лет, обучая детей грамоте, Священному Писанию и истории.

Прошло несколько лет, и вдруг некий ссыльный казак по фамилии Березин опознал в Федоре Кузьмиче покойного императора. Затем священник Иоанн Александровский, сосланный в Сибирь из Петербурга, также опознал в старце царя и утверждал, что не мог ошибиться, так как неоднократно видел Александра I в столице. Старец, хоть и отказывался назвать свое имя и даже имя своего ангела, выказывал большие познания о петербургской жизни, знание этикета и придворных.

Последние годы он жил у купца Семена Феофановича Хромова. По воспоминаниям Хромова, перед смертью старца в 1864 году у них состоялся такой разговор:

«– Благослови, батюшка, спросить тебя об одном важном деле.

– Говори. Бог тебя благословит, – ответил старец.

– Есть молва, ты, батюшка, не кто иной, как Александр Благословенный… Правда ли это?..

Старец, услышав эти слова, перекрестился и произнес:

– Чудны дела Твои, Господи. Нет тайны, которая бы не открылась».

Елизавета умерла спустя полгода после смерти Александра в городе Белеве. С ее смертью связаны сразу две легенды. Первая гласит, что она не умерла, а так же, как и Александр, инсценировала свою смерть, удалившись в монастырь. А вторая сообщает, что Елизавету утопили в пруду по приказу Николая Павловича.

Первые сведения о Вере Молчальнице относятся к 1834 году, когда она появилась в Тихвине. Паспорта при ней не было, назвалась она Верой Александровной. Ее приютила местная помещица Харламова. Вера прожила у нее три года, занимаясь тем, что ухаживала за больными и учила детей. А потом полицейский пристав обратил на нее внимание и потребовал документы – их не оказалось. Когда следователь попытался выяснить ее происхождение, она сказала: «Если судить по небесному, то я – прах земли, а если по земному, то я – выше тебя». После чего совсем перестала отвечать.

Ее отправили в новгородскую тюрьму, затем – в дом для умалишенных. Ей помогла дочь Алексея Орлова – Анна, активно занимавшаяся благотворительностью, и устроила ее в Сырков монастырь. Там Вера и жила до самой смерти в 1861 году.

В качестве доказательства этой версии служит письмо Елизаветы Алексеевны, написанное ею через день после смерти Александра: «…пока он здесь останется, и я здесь останусь: а когда он отправится, отправлюсь и я, если это найдут возможным. Я последую за ним, пока буду в состоянии следовать».

Сохранилось также предание, что, проезжая через Белев, Елизавета остановилась у одной помещицы, причем, зайдя в дом, приказала потушить большую часть свечей. Но хозяйке все же удалось рассмотреть ее лицо. Затем Елизавета пожелала остаться одна. В полночь хозяйка была разбужена придворным чиновником, сообщившим: «Государыня скончалась». Усопшая лежала на столе. Подойдя поцеловать руку умершей и вглядевшись в черты лица, хозяйка увидела, что она встречала не ту, которая оказалась покойницей.

Впрочем, у этой версии мало приверженцев. Скорее всего, Вера Молчальница была другой женщиной – дочерью генерал-майора Александра Дмитриевича Буткевича и Анны Ивановны фон Моллер. Эта семейная пара рассталась со скандалом. Генерал отказался от всех своих детей, и обе его дочери ушли в монастыри.

Автором версии об убийстве императрицы является известная сплетница камер-фрейлина Варвара Волконская. Страдавшая бессонницей княжна якобы увидела, как на заре двое неизвестных вынесли тело Елизаветы из спальни и бросили в пруд. Волконская разбудила слуг, труп подняли со дна. Вернуть к жизни Императрицу не удалось. Однако мало кто принял слова Волконской всерьез и никаких подтверждений или опровержений эта сплетня не имела…

Великий князь Константин Павлович

Дракон и принцесса

К 11 часам утра 14 декабря 1825 года на Сенатской площади выстроились войска. Их лозунгом было: «За Константина и Конституцию!»

Всего солдат Московского и Гренадерского полков и матросов гвардейского Морского экипажа было немногим более трех тысяч человек, руководили ими тридцать офицеров – членов тайного общества. Они не знали, что уже в семь часов утра сенаторы принесли присягу третьему сыну Павла Петровича – Николаю и провозгласили его императором. Николай впоследствии рассказывал французскому путешественнику маркизу де Кюстину, что, чтобы поднять армию, заговорщики прибегли к смешному обману: был распространен слух, что Николай будто бы узурпировал корону, предназначавшуюся его брату Константину, который, как утверждали, движется на Петербург, дабы с оружием в руках отстоять свои права. А чтобы солдаты кричали «Да здравствует конституция!» декабристы внушили им, что «конституция» – имя супруги Константина, то есть их предполагаемой императрицы.

Константин Павлович. Владимир Боровиковский. XVIII в.

Так кем же был великий князь Константин Павлович, законный наследник престола? И почему он так и не стал императором?

Самой большой педагогической неудачей Екатерины II стал ее внук Константин, которого она прочила на трон возрожденной Византийской империи.

Внешне и характером Константин был очень похож на отца, которого сильно любил. Именно в Гатчинских полках он прошел воинскую подготовку. Он был очень похож на Павла лицом и характером: так же часто выходил из себя, был склонен к садизму. Некоторые даже предполагали, что, как и отец, он не совсем здоров психически.

«Когда великий князь Константин Павлович, в минуту строптивости своей молодости, на полковом учении, с поднятым палашом наскочил на поручика Кошкуля, чтобы рубить его, тот, отпарировав, отклонил удар, вышиб палаш из руки князя и сказал: “Не извольте горячиться”. Ученье было прекращено, чрез несколько часов адъютант князя приехал за Кошкулем и повез в Мраморный дворец. Кошкуль ожидал суда и приговора, как вдруг отворяется дверь, выходит Константин Павлович с распростертыми объятиями, обнимает Кошкуля, целует его и благодарит, что он спас его честь, говоря: “Что сказал бы государь и что подумала бы вся армия, если бы я на ученье во фронте изрубил бы своего офицера?” Кошкуль впоследствии командовал лейб-гвардии Кирасирским полком его величества. Когда великий князь извинился перед обществом офицеров всей кирасирской бригады, то рыцарски объявил, что готов каждому дать полное удовлетворение…»

Рассказал декабрист Андрей Розен

В семнадцать лет Константина женили на кобургской принцессе Юлиане Генриете Ульрике. В православии она стала называться Анной Федоровной.

Невесту эту выбрал генерал Андрей Яковлевич Будберг, отправленный Екатериной II в Западную Европу, он заболел в Кобурге и, познакомившись с тремя дочерьми тамошнего герцога, поленился ехать дальше, сообщив императрице, что желаемое найдено. Все три девушки вместе с матерью приехали в Россию на смотрины. Герцогиня была бедна, изяществом манер не отличалась, но дочери ее были молоды и миловидны, и поэтому были благосклонно приняты при дворе. Ибо, как писала Варвара Головина: «Молодость уже сама по себе может вызвать участие».

Бабушка приказала Константину выбрать супругу из трех принцесс, хотя он вовсе не желал жениться. Неудивительно, что отношения между супругами не сложились. Константин не любил жену, но безумно ревновал: не разрешал никуда выходить, следил за каждым ее шагом. Головина искренне сочувствовала будущей великой княгине: «Она подвергалась грубостям с его стороны и нежности, тоже очень походившей на дурное обращение, он ей иногда ломал руки, кусал ее, но это было только прелюдией к тому, что ее ожидало после свадьбы». Каждое утро в десять часов утра Константин приходил к невесте. Он приносил с собой барабан и трубы и заставлял ее играть на клавесине военные марши, аккомпанируя ей на этих шумных инструментах. Весь двор сочувствовал Анне Федоровне, которая страдала от «невозможного характера» великого князя. Его грубые выходки, отсутствие всякого такта превращали супружескую жизнь в настоящую каторгу.

Бедная женщина выдержала четыре года, потом к мужниной грубости присоединились и его измены, и, как следствие – болезнь, которую он передал жене и которую долго не могли диагностировать врачи. Больше терпеть Анна не стала. Она объявила, что вылечить ее могут лишь Богемские воды и, при поддержке Александра и Елизаветы Алексеевны, уехала на родину. Узнав, в чем дело, Константин был очень смущен и не препятствовал бегству жены. Сам он отправился в действующую армию – к Суворову.

Но пользы от него было мало: Константин ввязывался в бестолковые стычки, теряя людей, за что получил выговор от главнокомандующего. Критику он воспринял конструктивно, и пыл свой поумерил.

Смерть Павла стала для Константина трагедией. «Я бы их всех повесил», – заявил он во всеуслышание. Он даже запил с горя – и именно из-за пьянства оказался замешан в гнуснейшей истории, которую пересказал декабрист В. Ф. Штейнгель.

Началось все с того, что Константин влюбился в жену португальского ювелира Араужо. Дама долгое время отвергала его ухаживания, но великий князь был настойчив. Возможно, если бы он понял, что его возлюбленная верна своему мужу, Константин бы отступил – но ему сообщили, что у прекрасной португалки есть любовник, которого она посещала под видом визитов к подруге. И тогда то ли сам великий князь, то ли кто-то из его приятелей задумал похищение.

Как-то вечером летом 1803 года к дому Араужо подъехала карета, в точности похожая на ту, что обычно присылала за хозяйкой «подруга». Ничего не подозревающая португалка села в нее, но, вместо обычного адреса, ее отвезли в Мраморный дворец, где веселился Константин с приятелями. А надо добавить, что, по мнению современников, в тот момент его окружение состояло сплошь из людей безнравственных.

Что было дальше, сказать сложно, но дело закончилось групповым изнасилованием. Впоследствии Константин утверждал, что сам был к этому времени настолько пьян, что не принимал участия в оргии, а собутыльники решили таким образом «отомстить» за него.

Опомнились они только, когда заметили, что их жертва почти не дышит. Ее поспешно отвезли домой, но на следующий день несчастная женщина умерла, успев перед этим рассказать, что случилось, и назвать насильников.

Разразился грандиозный скандал! Отвратительное происшествие обсуждал весь Петербург, а Константин даже получил прозвище Покровитель разврата. Кто-то из насильников отправился в Шлиссельбург, кто-то – в отставку. Константин некоторое время пробыл под домашним арестом. К тому же отныне за ним прочно укрепилась репутация злодея: три года спустя, когда при невыясненных обстоятельствах погиб любовник императрицы Елизаветы Алексеевны Охотников, именно Константину молва приписала организацию его убийства.

Благодаря этому скандалу впервые встал вопрос: имеет ли право такой человек занимать российский престол? Сам Константин Павлович был убежден, что, случись ему быть императором, его задушат так же, как его отца.

С тех пор он посвятил себя военной карьере: занимался формированием уланских полков, участвовал в войнах с Францией, причем за Аустерлиц был награжден орденом Святого Георгия 3-й степени. Во время Отечественной войны 1812 года снова проявил свой дурной нрав, перессорившись с главнокомандующим Барклаем-де-Толли. «Нерусская кровь течет в том, кто нами командует», – заявил он.

Помириться с женой ему не удалось, хотя великий князь специально ездил за этим в Кобург. Утешался он с актрисами: француженка Фредерикс родила ему сына Павла, крестным отцом которого стал император. В честь него младенец получил фамилию Александров.

Другая актриса, Клара-Анна де Лоран, родила ему сына Константина и дочь Констанцию. Они воспитывались в доме князя Ивана Александровича Голицына и считались его приемными детьми. Из-за этого у них изменились отчества на «Ивановичи», а фамилия напоминала о настоящем отце – Константиновы. Впоследствии Константин Иванович Константинов стал видным военным инженером, артиллеристом.

Так и текла жизнь великого князя Константина Павловича: он уже немолод, одинок, жена живет отдельно в Германии и требует развода; любовницы сменяют друг друга, дети воспитываются другими, сам он – не слишком желанный гость при дворе… Назначение наместником в Царство Польское напоминало почетную ссылку.

И вдруг произошло чудо! Он встретил ее – юную польскую пани Жанетту Грудзинскую. Тогда ей было двадцать лет, ему – тридцать шесть. Она была среднего роста, чуть курносая, голубоглазая, очень грациозная, изящная и элегантная. Жанетта не считалась красавицей, но была, по выражению Вяземского, «красивее всякой красавицы», так как от нее веяло необыкновенной «нравственной свежестью и чистотой». Константин влюбился. Но его репутация, национальность, вероисповедание, формальное положение женатого человека, даже титул великого князя – все было против него. А Жанетта Антоновна была девушкой строгих правил и, несмотря на стесненное материальное положение, не собиралась становиться содержанкой.

Пять лет добивался Константин ее взаимности. Он развелся с женой, подписал отречение от престола, выучил польский язык и стал даже «думать по-польски».

Наконец Жанетта дала согласие, и свадьба была сыграна. Венчались дважды: сначала – в костеле, затем – в православной церкви. Молодожены поселились в Варшаве, в Бельведере – так назывался дворец наместника. Жанетта получила титул княгини Лович.

Жаннетта Грудзинская. Неизвестный художник XIX в.

Десять лет прожили они вместе. Эти годы не были безоблачными: слишком тяжелым и непостоянным был нрав великого князя. Сложным было и положение Польши в Российской империи. Жанетту, искренне любившую свою родину, многие соотечественники считали изменницей. Известно, что она даже страдала нервным расстройством. Да и детей у них не было. Впрочем, все это не мешало окружающим считать их примером нежной супружеской любви. Современники писали, что она совершенно приручила жестокого, вспыльчивого великого князя и водила его словно дракона на веревочке.

«Княгиня имела на него благотворное влияние. Она часто сдерживала его горячность и всегда покоряла его своею кротостью. С каждым днем он все более к ней привязывался. Они жили душа в душу и не могли бы существовать друг без друга. Княгиня доказала это, так как не смогла его пережить. Когда здоровье ее не было расстроено, она бывала в прелестном настроении, добра, любезна, даже весела, и обладая неотразимым очарованием, могла быть уверена, что нравится. Но в последнее время, измученная болезнями, она сделалась раздражительна. Состояние ее нервов часто портило ей настроение и даже черты лица. Но привязанность Великого Князя никогда не изменялась. Он обожал ее и поклонялся ей. Он предпочел бы ее всем женщинам, он предпочел ее прекраснейшему на свете престолу».

Рассказала княгиня Надежда Голицына

С тех пор Константин почти безвыездно жил в Варшаве. Подписав документ об отречении, он словно снял с себя всю ответственность за империю. Он не приехал в Петербург даже в декабре 1825 года, когда на Сенатской площади собрались войска.

Явился Константин Павлович только на коронацию. Неизвестно, теплым ли был прием, но на публике он и Николай являли пример братской любви. Впрочем, семейное отношение к непутевому великому князю хорошо демонстрирует следующий анекдот:

«22 августа, в день коронования, стояла великолепная погода, но во время церемонии небо вдруг нахмурилось. Константин сказал Императору:

– Видно, быть грозе.

– Я не боюсь, – отвечал Император, – ведь рядом со мною громоотвод».

Крах

Получив знак отличия за тридцать лет службы, великий князь принес его Жанетте со словами: «Вот, любезный друг, отдаю тебе 30 лет моей службы». Княгиня вдруг залилась слезами, словно предчувствовала недоброе… Шел 1830 год.

Однажды княгиня прохаживалась по комнатам, по обыкновению одна. Вдруг она услыхала ружейные выстрелы, подбежала к окну, и в ту минуту, как она раздвигала шторы, пуля пробила стекло и, пролетев над ее головою, ударилась в стену напротив. Испугавшись, Жанетта побежала в столовую, потом в переднюю и тут, желая открыть потайную дверь на лестницу, ведущую в кабинет великого князя, столкнулась со своим камердинером, греком по имени Дмитраки, который резко остановил ее и сказал, что подниматься нельзя. Она настаивала, но тот не пускал ее, уверяя, что великого князя нет в его покоях и что княгиня подвергает себя опасности. Великого князя спас его камердинер Фриц, выведя по лестнице, ведущей к генералу Куруте. Великий князь, оказавшись во флигеле генерала, тотчас вышел во двор, вскочил в седло и возглавил три полка кавалерии, стоявших в Аазенках и по первой же тревоге сумевших прибыть в Бельведер. Сама же княгиня чуть не стала жертвой убийц. Дмитраки спрятал ее в комнате горничных, и тем самым спас ей жизнь. Князь Александр Голицын нашел ее там в состоянии, близком к обмороку. Увидев его, Жанетта сказала: «Стало быть, все кончено?» – и залилась слезами. С величайшим трудом Голицын убедил ее, что послан к ней великим князем. Жанетта подумала, что Константин убит!

Так начиналось польское восстание. Всем русским и Жанетте Лович пришлось спешно бежать из Варшавы. Многие не успели захватить даже личные вещи и отправились в путь без еды и теплой одежды. Княгиня взяла с собою лишь несколько червонцев, жемчужное ожерелье, подарок императора Александра, и молитвенник.

Она, полька, вынуждена была бежать от своих же соотечественников в окружении людей, имевших теперь все основания ненавидеть ее родину. Один за другим изменяли люди, которые считались самыми преданными и самыми надежными. Даже адъютант великого князя Турно вдруг признался, что «чувствует себя истинным поляком, что неотразимое очарование мятежной родины зовет его и что он просит того, кто так рассчитывал на его помощь, отпустить его». Константин отпустил его. Прощаясь с великим князем и княгинею, Турно снял султан с треуголки (так как польские офицеры революционных войск не носили оных) и отдал его великому князю, сказав при этом, «что он надеется вернуться за ним когда-нибудь». Впоследствии Турно был схвачен, предан суду и сослан в Пермскую губернию.

Подавление восстания возглавил генерал Дибич, но и Константин Павлович был тоже вынужден участвовать, что его вовсе не радовало. Между тем в Польше началась эпидемия холеры.

Доходили вести, что Константина с женой ждут в Петербурге, но он не спешил в столицу. В Варшаве он был независим – в Петербурге бы сделался зависим от многих. В Варшаве были люди, преданные его особе, даже среди поляков, но в Петербурге его не любили, и он платил взаимностью. Кроме того, ему бы, вполне вероятно, поставили в вину то, что он не сумел ни предвидеть варшавский мятеж, ни принять меры против оного. Смерть разрешила все трудности: холера, свирепствовавшая в Витебске, унесла его за 15 часов.

Смерть Константина явилась огромным ударом для княгини Лович. Сопровождая поезд с телом мужа, она приехала в Петербург. Знакомые едва узнавали прежнюю красавицу Жанетту в измученной бледной женщине, с трудом державшейся на ногах.

Княгиня вскоре умерла в Царском Селе, тело ее погребено в тамошней католической церкви.

«Великий князь Константин Павлович так высказывался о войне: “Я не люблю войны: она портит солдат, пачкает мундир и подрывает дисциплину”».

* * *

«Великая княгиня Анна (жена Константина Павловича) разрешилась мертвым младенцем и император, гневавшийся на своих старших сыновей, посадил их с этого времени под арест, объявив, что они выйдут лишь тогда, когда поправится великая княгиня. Императрица также была под домашним арестом и не выходила. Эти неудачные роды очень огорчили императора, он продолжал гневаться, он хотел внука!»

Из дневника Смирновой-Россет.

* * *

«При лейб-уланском полку, которым командовал великий князь Константин Павлович, состоял ветеринар по фамилии Тортус, прекрасно знавший свое дело, но редчайший пьяница.

Тортус разыгрывал в полку роль Диогена и своим ломаным русским языком говорил правду в лицо всем, великому князю, называя всех на “ты”. Константин Павлович очень любил Тортуса и никогда не сердился на его грубые ответы и выходки.

Однажды во время похода великий князь, приехав на бивуак, спросил Тортуса, хорошо ли ему при полку?

– В твоем полку нет толку! – отвечал старик и, махнув рукой, ушел без дальнейших объяснений.

Раз великий князь постращал за что-то Тортуса палками.

– Будешь бить коновала палками, так станешь ездить на палочке, – заметил хладнокровно Тортус.

В другой раз великий князь похвалил его за удачную операцию над хромою лошадью.

– Поменьше хвали, да получше корми, – угрюмо отвечал старик.

Великий князь рассмеялся, велел Тортусу прийти к себе, накормил его досыта и сам напоил допьяна».

Рассказал Фаддей Булгарин

Николай I

Личная жизнь «жандарма Европы»

В декабре 1825 года в течение двух недель Константин считался императором, несмотря на подписанный им ранее акт отречения от престола. Он не приехал в столицу, чтобы подтвердить свое отречение, предоставив Николаю самому разбираться с восставшими войсками, а положение было серьезным. Николай даже распорядился заготовить экипажи для членов царской семьи с намерением «выпроводить» их под прикрытием кавалергардов в Царское Село. «Самое удивительное в этой истории – это то, что нас с тобой тогда не пристрелили», – сказал он впоследствии своему брату Михаилу.

Больше всего Николай боялся того, что волнения могли охватить и чернь. А опасность эта была реальной: к площади подтягивалось все больше и больше зевак. Они толпились в окрестных переулках и усеяли крыши домов. «Как мы вон там около мунаминта-то[15] проходили, московцы баили, будто хотят обидеть Государя, кому намеднись мы присягнули; корону, значит, Богом данную, отнять у него. Вот они и кричат “ура” Константину Павловичу: допущать его до обиды-то им нежелательно», – так пересказывали разговоры зевак на улицах.

«Цесаревич сам отказался; письмо с курьером Сенату прислал прошлой ночью», – попытался убедить его приятель какого-то старика, стоявшего на углу с молодым парнем и девушкой, – наверное, его родственниками. «Так-то так, милый господин! – ответил тот, – и сам батюшка митрополит им то же самое говорил, и генерал-губернатор наш, граф Милорадович; да поди-тка, не верят!

И высокопреосвященнейшего напугали, едва успел уйти к собору А бедного Милорадовича-то так-таки уложили. Я сам видел, как он с лошади-то упал». «Да баили еще, – вмешался тут молодец, искоса нас оглядывая, – что Государь-то Константин Павлович с аршавской своей-то с гвардией сюда идет расправу творить, что уж он у Пулкова». «И супруга ихняя тоже с ним», – прибавила робко молодая женщина». «Да-с! точно-с и супруга Государева», уже оживленнее сказал молодой парень; «вот, почему солдатики те и кричат, кто Константин, а кто и Конституция!»

Рассказал Юрий Карлович Арнольд

К солдатам выезжали и пробовали говорить с ними полковник Стюрлер, великий князь Михаил Павлович и митрополит Новгородский и Петербургский Серафим.

Герой Отечественной войны 1812 года генерал-губернатор Санкт-Петербурга Михаил Милорадович, человек умный и авторитетный, тоже пытался уговорить солдат вернуться в казармы. К тому же он считался сторонником Константина, и была надежда, что войска ему поверят. И действительно, солдаты прислушались к его речам. Тогда декабрист Оболенский, выйдя из рядов восставших, ранил его штыком в бок. В то же время Каховский выстрелил в Милорадовича. Через несколько часов Милорадович скончался.

Рассмотрев извлеченную врачом пулю, генерал произнес: «О, слава богу, эта пуля не солдатская. Теперь я совершенно счастлив…»

После этого были предприняты две атаки конногвардейцев под предводительством Алексея Орлова, но они были отбиты.

Известно, что первоначально Николай Павлович был крайне растерян. Он еще не успел почувствовать себя монархом. Ведь только что сам Милорадович убеждал его отказаться от престола в пользу Константина. И почти убедил.

К тому же войска еще не успели принести ему присягу. Более того, две недели назад они присягнули Константину.

Но со смертью Милорадовича все изменилось. Николай сам выехал к колеблющимся солдатам, остававшимся в казармах.

«Я не совершал ничего необыкновенного; я сказал солдатам: “Встать в строй”, а когда делал смотр полку, крикнул: “На колени!” Все повиновались. Минутою раньше я примирился со смертью, и это придало мне силы. Я преисполнен благодарности за свой успех, но не горжусь им, ибо здесь нет никакой моей заслуги», – вспоминал он впоследствии.

Приняв присягу, Николай повел солдат на площадь. Их было вчетверо больше, чем у восставших.

Первые залпы были холостыми, они должны были разогнать зевак. Толпа кинулась бежать, и в давке погибло очень много народа. Следующие были даны картечью.

«В промежутках выстрелов можно было слышать, как кровь струилась по мостовой, растопляя снег, потом сама, алея, замерзала», – писал позже декабрист Николай Бестужев. К ночи все было кончено.

Эти события совершенно расшатали хрупкое здоровье императрицы. Вернувшись к супруге, Николай увидал, как у нее трясется голова, рассказывал Астольф де Кюстин, от этой нервной болезни ей так и не удалось до конца излечиться. Дрожь эта была еле заметна; она даже проходила совсем, когда императрица была спокойна; но стоило ей разнервничаться, как недуг вновь обострялся. Можно только догадываться, чего стоил бедной женщине целый день ожидания. Увидев Николая, она, ни слова не говоря, обняла его. Император же, в свой черед, ощутил слабость, став на миг просто человеком, он бросился в объятия одного из самых верных своих слуг, что присутствовал при этой сцене, и воскликнул: «Какое ужасное начало царствования!»

На характере Николая эти события тоже сказались не лучшим образом, он разучился улыбаться и стал жестким, даже жестоким. До самой смерти он отказывался помиловать декабристов, несмотря на заступничество жены. «Они хотели убить твоих детей!» – напоминал он ей всякий раз, когда она просила за кого-то из осужденных.

«Моя птичка»

Супруга императора Николая I Александра Федоровна, урожденная Фредерика-Луиза-Шарлотта-Вильгельмина Прусская, была третьим ребенком в семье и происходила из знаменитой династии Гогенцоллернов.

Ее детство пришлось на период наполеоновских войн. Шарлоте было всего лишь восемь лет, когда она вместе с тяжело больной матерью бежала зимой по продуваемой всеми ветрами Куршской косе от приближающегося Бонапарта. В двенадцать лет девочка осталась сиротой.

Александра Федоровна с дочерью Марией у Черного моря. Петр Соколов. 1829 г.

Мать Шарлотты – Прусская королева Луиза была женщиной необычайной красоты и силы воли. Ей были присущи великолепный вкус и обаяние. До сих пор жители Калининградской области вспоминают эту женщину с уважением: она многое сделала для развития этих земель и ввела в моду янтарь. Самый светлый оттенок этого камня так и называют – «королевским».

К несчастью, войны и вызванные ими тяжелейшие лишения подточили ее здоровье, и прекрасная королева умерла в возрасте 34 лет.

После победы над Наполеоном Александр вместе с младшим братом совершил путешествие по Европе. Именно тогда Николай и познакомился с Шарлоттой – и это была любовь с первого взгляда. И это неудивительно, девушка была необыкновенно хороша собой: белокурая, румяная, очень стройная. Год спустя было официально объявлено об их помолвке.

В 1817 году они обвенчались. Принцесса Шарлотта Прусская стала именоваться великой княгиней Александрой Федоровной. От этого брака родилось семеро детей, в том числе – будущий император Александр II.

Большим умом Александра-Шарлотта не отличалась, и знала это. По-русски она говорила с ошибками, хотя могла читать на этом языке, любила русские песни и стихи. Зато простая и безыскусная Шарлотта стала прекрасной матерью и нежной женой. Воспитание своих детей она поручила В. А. Жуковскому, с которым очень дружила.

Я музу юную, бывало,

Встречал в подлунной стороне,

И Вдохновение летало

С небес, незваное, ко мне…

Цветы мечты уединенной

И жизни лучшие цветы,

Кладу на твой алтарь священный,

О, Гений чистой красоты! —

– эти стихи посвятил он ей. Да-да! Знаменитая строчка о «гении чистой красоты» была придумана им, а не Александром Сергеевичем.

Даже потеряв с возрастом свою красоту, Александра Федоровна сохранила великолепную грацию и изящество. Она чудесно танцевала и очень любила балы, хоть они и вредили ее слабому здоровью.

Из-за чувствительности жены Николай установил жесткую и довольно нелепую цензуру: газетчикам запрещалось писать о несчастных случаях или других происшествиях, которые могли бы расстроить его августейшую супругу. Даже когда во время шторма на Финском заливе перевернулись две лодки, полные людей, газеты упомянули об этом лишь короткой строчкой, присовокупив: «Жертв нет».

Александра Федоровна жила в тепличной, искусственной атмосфере. При дворе ее называли Лалла-Рук в честь героини романтической поэмы Томаса Мура или Белой розой – по названию ее любимого цветка. Супруг же звал ее «моя птичка» и безумно ревновал: он даже просматривал ее бальные книжки, следя за тем, чтобы она не слишком часто танцевала с одними и теми же кавалерами.

Александра Федоровна много занималась благотворительностью, ее именем был назван Александринский театр в Санкт-Петербурге. Известно, что она хорошо рисовала и даже писала портреты, занималась резьбой по камню.

Увы, в личной жизни не все было так гладко. После седьмых по счету родов врачи категорически запретили императрице иметь детей. Что фактически означало прекращение ее интимных отношений с мужем.

И вот тут-то Николай, ощутив себя свободным, пустился во все тяжкие. Ходили слухи, что он «осчастливил» всех более или менее хорошеньких дам и девиц во дворце. Маркиз де Кюстин привел слова одной придворной дамы, которая призналась, что если б она отказала царю, то первым бы осудил ее за это собственный муж…

До поры до времени Александра не ревновала. Пока Николай вдруг не увлекся всерьез. Его избранницей стала Варвара Нелидова – племянница знаменитой фаворитки Павла I.

«Варенька Нелидова, – записала в своем дневнике дочь императора Ольга Николаевна, – была похожа на итальянку, со своими чудными темными глазами и бровями». Княжна не находила в чертах фрейлины императрицы какой-то особенной внешней красоты, но отметила, что Нелидова «была веселой, она умела во всем видеть смешное, легко болтала и была достаточно умна, чтобы не утомлять». И еще: «Она не отличалась благородством, но была прекрасна душой, услужлива и полна сердечной доброты.»

Графиня Нессельроде писала своему сыну: «Государь с каждым днем все больше занят Нелидовой. Ходит к ней по нескольку раз в день; он и на балу старается все время быть близ нее. Бедная императрица все это видит и переносит с достоинством, но как она должна страдать».

Впрочем, Варвара была очень скромна и никогда не пользовалась своим положением. Николай, в свою очередь, тоже стремился ничем не обижать свою супругу. Говорят, что законная жена и любовница даже сумели подружиться.

А. Ф. Тютчева вспоминала о Нелидовой: «Ее красота, несколько зрелая, тем не менее еще была в полном своем расцвете. Ей, вероятно, в то время было около 38 лет. Известно, какое положение приписывала ей общественная молва, чему, однако, казалось, противоречила ее манера держать себя, скромная и почти суровая по сравнению с другими придворными, она тщательно скрывала милость, которую обыкновенно выставляют напоказ женщины, пользующиеся положением, подобным ее».

О смерти Николая I ходило много слухов. Он был крайне удручен военными поражениями России и утратил интерес к жизни. То, что он запретил врачам вскрывать свое тело и бальзамировать его, вызвало сплетни о том, что Николай принял яд. Но скорее всего, он простудился, принимая на сильном морозе и ветру парад войск в одной легкой шинели.

У постели умирающего неотлучно сидела Александра Федоровна. «Сашка, в дурном порядке сдаю тебе команду!» – будто бы сказал Николай сыну на смертном одре.

После смерти их общего возлюбленного Александра Федоровна не стала мстить бывшей сопернице. Нелидова сама отказалась от светской жизни, и некоторое время ее даже считали умершей, хотя прожила она еще очень долго – до 1897 года, пережив Александру на 37 лет, а своего возлюбленного – более чем на сорок лет.

Во время Крымской войны государь, возмущенный всюду обнаруживавшимися хищениями, в разговоре с наследником выразился так: «Мне кажется, что во всей России только ты да я не воруем».

* * *

Административная машина того времени была так отлично налажена, что управляющему краем было чрезвычайно легко. Петербург поважнее Казани, да и то в старые годы градоправители его не находили никаких затруднений в исполнении своих многосложных обязанностей.

– Это кто ко мне пишет? – спросит, бывало, петербургский губернатор Эссен, когда правитель канцелярии подаст ему бумагу.

– Это вы пишете.

– А, это я пишу. О чем?

Узнав, о чем он пишет, государственный муж подписывает бумагу.

Бывали администраторы более беспокойные, как, например, эриванский губернатор князь Андроников. Этот все сомневался, не обманывает ли его правитель канцелярии, и придумал способ, посредством которого удостоверялся, что его не обманывают.

– Скажи правду, это верно? – спрашивал он правителя канцелярии, подносившего ему бумаги к подписанию.

– Верно, Ваше Превосходительство.

– Взгляни на образ, побожись!

Тот взглянет на образ, побожится; князь Андроников перекрестится и подпишет.

* * *

Государь Николай I вышел к полку. По недосмотру одна пуговица на обшлаге оказалась незастегнутой, о чем адъютант доложил, намереваясь помочь. Государь сказал голосом, который был слышан всему полку: «Я одет по форме. Это полк одет не по форме». И тотчас полк расстегнул одну пуговицу на обшлаге.

* * *

Шел как-то Николай ночью по столице – любил проверять посты. Навстречу прапорщик (в то время низший офицерский чин) одной из инженерных частей. Увидел царя и вытянулся во фронт. «Откуда ты?» – спрашивает император. «Из депа, Ваше величество». – «Дурак! разве “депо” склоняется?» – «Все склоняется перед Вашим Величеством». Николай любил, когда перед ним склонялись, и прапорщик проснулся капитаном.

* * *

Младшему брату императора Николая I великому князю Михаилу Павловичу представили отставного гвардейского унтер-офицера с целым бантом боевых наград. Михаил стал расспрашивать старика о его службе, походах, ранениях и начальниках.

– Начальники все были хорошие, – отвечал старик, – отцы-командиры! – И, ответив так, улыбнулся.

– А где ж твои зубы, старик? – спросил великий князь, заметив, что во рту у ветерана нет ни одного зуба.

– Начальство повыбило, – добродушно ответил кавалер и ветеран.

Справедливости ради следует пояснить, что по правилам, введенным после Отечественной войны, наличие медалей (особенно Георгиевского креста) спасало солдата и от рукоприкладства, и от телесных наказаний. Тем более, если у солдата наград было несколько.

Александр II

Второй шанс Екатерины Долгорукой

Апрельским днем 1866 года Александр II направлялся от ворот Летнего сада к своей карете. Он был почти без охраны. Внезапно к нему быстрым шагом подошел молодой человек и поднял руку – в ней был зажат пистолет. Выстрел Каракозова стал первым в череде кровавых покушений, которые окончатся взрывом на набережной Екатерининского канала.

«Что они имеют против меня? Что они травят меня, как зверя?» – не мог понять император. И действительно, это было трудно объяснить. Сын Николая Павловича Александр стал одним из наиболее просвещенных и гибких правителей в истории. Его воспитанием занимался поэт Жуковский, который приложил все усилия, чтобы его ученик стал просвещенным и добродетельным человеком: он владел пятью языками, знал историю, географию, статистику, математику, естествознание, логику и философию. Кроме того, Александр получил хорошую военную подготовку.

В 1855 году Александр вступил на престол. Он завершил Крымскую войну, проигранную Россией; объявил амнистию декабристам, петрашевцам и участникам польского восстания. В 1856 году создал секретную комиссию для решения «крестьянского вопроса», которая за пять лет разработала проект реформы по освобождению крестьян.

Однако, несмотря на все, его и в самом деле травили, словно зверя. Да и не только его!

В январе 1878 года красивая русоволосая девушка пыталась убить несколькими выстрелами из пистолета петербургского градоначальника Трепова. Покушение удалось лишь частично: Трепов был тяжело ранен.

Террористка была арестована, предана суду присяжных и… оправдана. Приговор встретили овациями. Несостоявшуюся убийцу вынесли из зала на руках.

В августе того же года террорист Кравчинский нанес смертельный удар в бок Мезенцову – начальнику «Третьего отделения».

В апреле 1879 года Александр Соловьев, учитель по образованию, сделал пять выстрелов в императора Александра Второго. Все пять пуль прошли мимо цели. Причины и мотивы покушения террорист назвать отказался.

17 февраля 1880 года взрыв бомбы, подложенной террористом Халтуриным, разрушил столовую Зимнего дворца. Пострадало 67 человек: их засыпало обломками, 11 из них погибли.

Через несколько месяцев было совершено еще одно покушение – на министра Лорис-Меликова. Пули застряли в густом мехе его шубы. Он не растерялся, кинулся на убийцу и скрутил ему руки. Террорист Молодецкий был схвачен и затем повешен.

По подсчетам барона Палена, на 620 мужчин, привлеченных в 37 губерниях по политическим делам, приходилось 158 женщин. Среди них были Вера Засулич, Вера Фигнер, Софья Бардина, Мария Кутитонская, сестры Любатович, Мария Субботина. По выражению публициста Амфитеатрова, для всех этих женщин жизнь делилась на тюрьму и революционную деятельность. «Их фанатизм к работе свободы страшен в своей несокрушимой гибкости, как клинок толедской стали, – сказал он на лекции в Женеве. – Где женщина революции, там всегда вооруженное сопротивление».

Они мечтали бороться за идею и умирать красиво. Народоволка Софья Лешерн даже рыдала и билась в истерике, когда узнала, что смертную казнь ей заменили бессрочной каторгой.

«Когда 2 апреля раздался неудачный выстрел Соловьева, первой моей мыслью было: надо продолжать, – решила Вера Фигнер.

И они продолжили, всего лишь через три года добившись своей цели: 1 марта 1881 года Александра Освободителя не стало. А 2 апреля 1881 года на Семеновском плацу состоялась казнь: повесили пять человек и среди них – молодую хорошенькую женщину. Это была Софья Перовская – революционерка, бомбистка, террористка… Народоволец Аркадий Тырков писал, что ни в ком не замечал такой ненависти, как в ней. Эта ненависть вела ее по жизни, она поддерживала ее до самой смерти. Один из жандармов рассказывал, что она, не дожидаясь палача, сама вытолкнула из-под своих ног скамейку, затянув петлю. «Ах, что за женщина!» – простодушно восхитился он.

Погребальная процессия медленно двигалась по Адмиралтейской набережной. Ее сопровождали отряд конной гвардии, вереница церемониймейстеров, несших ордена и царские регалии. Корона, украшенная алмазами, была так тяжела, что старый граф Суворов с трудом удерживал ее на бархатной подушке. Траурную колесницу сопровождали 30 пажей.

Великий князь Александр Николаевич. Франц Крюгер. 1832 г.

Гроб с изуродованным телом, укрытым пышной алой мантией, внесли в собор. Церемония отпевания длилась долго. Императорская семья в трауре стояла рядом с гробом. Когда они по очереди простились с усопшим, подошла очередь послов, но их попросили немного подождать.

В глубине церкви появился министр двора, поддерживая под руку хрупкую молодую женщину под длинной креповой вуалью. Неверными шагами она поднялась по ступенькам катафалка. Опустившись на колени, она погрузилась в молитву, припав головой к телу покойного. Это длилось несколько минут. Затем женщина с трудом поднялась и, опираясь на руку графа Адлеберга, медленно покинула церковь. Это была Екатерина Михайловна Долгорукая, светлейшая княгиня Юрьевская, – морганатическая супруга российского самодержца. Ею никто не восхищался, наоборот – ее осуждали, презирали, даже ненавидели, хоть ее по жизни вела не ненависть – любовь. Ведь она была разлучницей.

Мария Александровна. Кристина Робертсон. 1949 г.

Скандальная связь Екатерины Долгорукой с императором, помазанником Божиим, длилась пятнадцать лет и компрометировала их обоих. Родственники отказались от нее, знакомые передавали друг другу сплетни, наследник престола ее возненавидел, а императрица, которую она оскорбила сильнее всего, – молчала.

Можно только догадываться, какую боль причиняла Марии Александровне измена супруга: ведь она сама была незаконнорожденным ребенком.

Ее мать, Вильгельмина Баденская, уйдя от мужа, много лет жила со своим камергером, бароном фон Сенарклен де Гранси. Она родила ему четверых детей, двое из которых умерли в раннем детстве, а двое другие – Мария и ее брат Александр – были в конце концов признаны супругом Вильгельмины – Людвигом Вторым Гессенским. Однако, несмотря на это, дети продолжали жить и воспитываться отдельно от своих единоутробных брата и сестры, рожденных в законном браке. Их происхождение ни для кого не было секретом, поэтому, когда цесаревич Александр, путешествуя по Западной Европе, влюбился в юную Максимилиану-Вильгельмину-Августу-Софию-Марию – так она звалась тогда, – его родственники были не в восторге. Увы, сильно спорить они не решились: молодой Александр отправился в это путешествие, залечивая душевные раны после расставания с Ольгой Калиновской – польской дворянкой, не слишком знатной и к тому же – католичкой. Выбирая из двух зол, Романовы предпочли меньшее – четырнадцатилетнюю (!) Дармштадскую принцессу, пусть и не совсем законную. Наследник случайно увидел ее в театре и обратил на девушку внимание – хоть она и скрывалась в глубине ложи, за спинами старших сестер на выданье.

Летом 1840 года принцесса прибыла в Россию; 16 апреля 1841 года состоялось бракосочетание. Тогда они любили друг друга и были счастливы. Ни в чем Александр Николаевич не мог пожаловаться на свою супругу: она родила ему восемь детей, была прекрасной заботливой матерью, внимательной и нежной женой, занималась общественной деятельностью и благотворительностью.

Но вмешалась судьба – императрица заболела чахоткой. Долгие годы она страдала от этой болезни, постепенно угасая. Смерть дочери и сына – тоже от болезни легких – окончательно подкосили ее. Мария Александровна стала очень религиозной. По выражению Тютчева, ее душа принадлежала монастырю.

А Александру хотелось жить. Он был здоров, полон сил, его жизнь изобиловала опасностями: террористы организовывали на него одно покушение за другим. Все это подстегивало его темперамент. Его многочисленные, хоть и кратковременные, измены расстраивали императрицу; по мнению фрейлин, она принимала их слишком близко к сердцу. «Это ничего не значит. Он любит только вас!» – утешали ее, и императрица верила.

Во время очередного обострения болезни Мария Александровна попросила мужа вместо нее нанести визит в Смольный институт. Она даже и представить не могла, к чему это приведет!

Теофиль Готье, посетивший Россию в 1865 году, так описывал внешность Александра Второго: «Волосы государя коротко острижены и открывают большой и хорошо очерченный лоб. Черты лица безупречно правильны и кажутся созданными для бронзовой медали. Голубизна его глаз особенно выигрывает от коричневого тона лица, более темного, чем лоб, от долгих путешествий и занятий на открытом воздухе. Очертание его рта так определенно, что кажется выточенным из кости – в нем есть что-то от греческой скульптуры».

Моложавого сорокасемилетнего императора окружила толпа юных смолянок. Среди них была шестнадцатилетняя Катя Долгорукая, в которой он не сразу – но все же узнал симпатичную девочку, случайно встреченную им шесть лет назад, когда во время военных учений он гостил у князя Долгорукого в его имении близ Полтавы. С тех пор Катя выросла, расцвела и дивно похорошела, хотя осталась такой же скромной и застенчивой. Она смущенно пряталась за спинами товарок, как некогда гессенская принцесса – за спинами сестер. Катя призналась, что скучает в Смольном, что ей здесь одиноко, что ее не привлекают светские развлечения, она любит уединение и серьезное чтение. Император был растроган, очарован и на следующий день прислал девочке первый подарок – конфеты. С тех пор он делал это часто и даже навещал Катю, когда она болела, а болела она часто.

Екатерина Долгорукова. 1866 г.

О своем выпуске Катя вспоминала так: «Наконец, мое заточение кончилось и я вышла из Института… имея всего 16 с половиною лет. Совсем еще ребенок, я совершенно потеряла предмет своей привязанности, и лишь год спустя, по счастливой случайности, встретила императора 24 декабря 1865 года в Летнем саду. Он сначала не узнал меня. Этот день стал памятен для нас, ибо, ничего не говоря друг другу и, может быть, не понимая еще того, наши встречи определили нашу жизнь».

Впрочем, у Катиных родителей были совсем иные взгляды на будущее дочери.

Отец Кати – Михаил Михайлович – праправнук печально известного Алексея Григорьевича Долгорукого, сосланного Анной Иоанновной в Березов, – промотал свое состояние. Теперь родители изо всех сил старались выдать дочь замуж, приданого у нее не было, зато была красота. Ее брак был необходим семье – но романтичная барышня этого не понимала. «Мысль о браке неважно с кем, без любви, казалась мне отвратительна», – признавалась она.

Считается, что ее следующую встречу с императором организовала придворная сводня, которая и раньше устраивала «интрижки» государя. Она знала свое дело: уединенное место в каком-нибудь саду, уютный павильон, дама, готовая на все услуги… Но в этот раз все вышло по-другому.

Почти год их роман развивался платонически. Немолодой, уставший от дел самодержец словно мальчишка бегал на свидания в Летний сад, писал своей возлюбленной письма, читал стихи. Именно после свидания с Катенькой император чудом не попал под пули террориста Каракозова. В тот раз царя спасла случайность: крестьянин Осип Комиссаров случайно толкнул убийцу под руку. Каракозов был арестован и казнен, а Комиссарову пожаловано дворянство.

«В тот день я была в Летнем саду, император говорил со мной, как обычно, спросил, когда я собираюсь навестить сестру в Смольном, и когда я сказала, что отправлюсь туда сегодня же вечером, что она меня ждет, он заметил, что приедет туда только чтобы меня увидеть. Он сделал ко мне несколько шагов, дразня меня моим детским видом, что меня рассердило, я же считала себя взрослой. До свидания, до вечера, – сказал он мне, и направился к решетчатым воротам, а я вышла через маленькую калитку возле канала.

По выходе я узнала, что в императора стреляли при выходе из сада. Эта новость потрясла меня настолько, что я заболела, я столько плакала, мысль, что такой ангел доброты имеет врагов, желающих его смерти, мучила меня. Этот день еще сильнее привязал меня к нему; я думала лишь о нем и хотела выразить ему свою радость и благодарность Богу, что он спасся от подобной смерти. Я была уверена, что он испытывает такую же потребность меня увидеть. Несмотря на волнения и дела, которыми он был занят днем, он вскоре после меня приехал в институт. Эта встреча стала лучшим доказательством, что мы любим друг друга».

Из воспоминаний Екатерины Долгорукой

Именно тогда Катя приняла решение отказаться от замужества с другим, в случае необходимости пожертвовать репутацией, но остаться верной своей любви: «Я объявила ему, что отказываюсь от всего, чтобы посвятить себя любви к нему, и что не могу больше бороться с этим чувством. Бог свидетель невинности нашей встречи, которая стала истинным отдохновением для нас, забывших целый свет ради чувств, внушенных Богом. Как чиста была беседа в те часы, что мы провели вместе. А я, еще не знавшая жизни, невинная душой, не понимала, что другой мужчина в подобных обстоятельствах мог бы воспользоваться моей невинностью, но он вел себя со мной с честностью и благородством человека, любящего и уважающего женщину, обращался со мной как со священным предметом, без всякого иного чувства – это так благородно и прекрасно! С того дня мы каждый день встречались, сумасшедшие от счастья любить и понимать друг друга всецело».

Вскоре император признался Кате, что его единственная мечта – жениться на ней. Он поклялся перед образом, что, если когда-нибудь станет свободным, обязательно сделает это.

Увы, во многом права была бедная императрица Мария Александровна, когда говорила, что муж только и ждет ее смерти. Но какое дело было влюбленным до переживаний одинокой больной женщины?

Родители Кати также очень беспокоились из-за репутации дочери. Они считали, что ее юношеская страсть в разлуке непременно угаснет, – и решили увезти дочь за границу. Она была в отчаянии. Александр, понимал сложность ситуации, советовал Катеньке ехать. Она послушалась, но перед отъездом, по ее собственному выражению, «отдала ему с радостью единственную связь, которой нам еще недоставало, которая при таком обожании была счастьем».

Разлука длилась пять месяцев. Влюбленные писали друг другу грустные письма и надеялись воспользоваться Парижской выставкой 1867 года, чтобы встретиться. И вот, наконец, счастливый день настал!

И снова террор ворвался в их жизнь: по карете с Александром и Наполеоном Третьим стрелял польский эмигрант Антон Березовский. После этого происшествия Александру пришлось сократить свой визит во Францию. Позднее он признался возлюбленной, что даже планировал бросить все, уехать в Америку и не возвращаться более в Россию. От тоски оба побледнели и похудели. «Как страшно изменился государь физически: впалые щеки, согнутый стан, неверные движения, тяжелая одышка – вот до какого состояния она его довела», – ворчали фрейлины Марии Александровны.

Запертая в ненавистном Париже, Катя не переставала кашлять, совершенно ослабла и слегла. Врачи послали ее на курс лечения, от которого стало только хуже. Оба жили лишь надеждой встретиться в сентябре в Петербурге…

И тут девушку ждал жестокий удар: ее родители объявили, что решили не возвращаться более в Россию. Она немедленно отправила Александру телеграмму и получила ответ: возвращаться одной, а он позаботится обо всем. Она тут же поспешила к родителям и заявила, что уезжает завтра же, что она лучше умрет, чем будет вести это бродячее существование.

Долгорукие поняли все и более не спорили с дочерью. В Петербург они вернулись все вместе. Влюбленные, наконец, смогли воссоединиться.

Вскоре после возвращения Екатерина забеременела. Почувствовав приближение родов, она наняла извозчика и приехала в Зимний, пробравшись в те комнаты, где происходили ее встречи с Александром. Услышав ее стоны, часовой, стоявший на дверях, доложил императору. Тот вызвал врача… Через несколько часов Катя родила сына Георгия.

Это вызвало новый виток сплетен. Первым общество осудило императора: он старше, он ответствен. Но, вместо того чтобы «усовеститься», Александр бросил обществу вызов, поселив свою любовницу во дворце. С этих пор Екатерина Долгорукая стала парией. Она даже не могла появляться в обществе. Был случай, когда при ее появлении на балу наследник престола Александр Александрович кинулся к оркестру и, к всеобщему изумлению, прервал веселье: он не мог вынести мысли, что эта женщина может тут танцевать вместе с порядочными людьми.

«Я ее сокрушу, эту девчонку!» – неосторожно высказался граф Шувалов – и через несколько дней был отправлен подальше от Петербурга, послом в Лондон.

«Ангел души моей!» – так называл Александр свою юную подругу. Во время отлучек, даже кратковременных, они постоянно писали друг другу. В их архиве насчитывается более шести тысяч писем!

«Здравствуй, дорогой Ангел моей души», «Я люблю тебя, добрый Ангел, и нежно обнимаю», «Доброе утро, дорогой Ангел моей души, я спал хорошо и переполнен любовью и нежностью к тебе, моя обожаемая маленькая женушка», – такими фразами переполнены письма Александра Екатерине; «…твое письмо… для меня как солнце. Да, я чувствую себя любимым, как никогда не осмеливался мечтать, и отвечаю тебе тем же из глубины души, чувствуя себя счастливым и гордым тем, что Ангел, как ты, владеет мною и что я принадлежу тебе навсегда. Надиктованное дорогим пупусей порадовало меня, как обычно, привязанность, которую он нам выказывает с самого рождения, поистине трогательна. Храни Господь для нас его и Олю, чтобы оба продолжали быть нашей радостью».

Катя утепляла его мундиры, следила за его лекарствами. Самодержец Всероссийский мелким бытовым вниманием не был избалован. Екатерина вообще считала, что «всякий житейский комфорт был ему незнаком до тех дней, когда Бог послал нам эту любовь, изменившую нашу жизнь. Не было никого, ни в его семье, ни среди окружения, кто бы заботился о нем; все было лишь фальшь, комедия и корысть». Впрочем, она лишь платила взаимной неприязнью семье своего царственного любовника.

Александр с Екатериной и их детьми. 1870 гг.

А еще она умела слушать. Княжна Долгорукая сумела вникнуть в суть многих дел, которые волновали государя, выслушивала его, задавала вопросы, высказывала свое мнение. «Он всегда все рассказывал мне и испытывал некоторое облегчение от того, что есть существо, которое его понимает во всем и интересуется его мыслями», – вспоминала она.

Предсказание, которое не сбылось

В феврале 1880 года столовая Зимнего дворца оказалась разрушена взрывом бомбы, подложенной террористом Халтуриным. Александр не пострадал – погибли 11 часовых – героев Плевны, переведенных в императорский дворец за боевые заслуги. Через месяц после взрыва скончалась императрица Мария. «Я прощаю все оскорбления, наносимые императрице, но не могу простить обиды, которые наносят женщине!» – вырвалось у нее однажды. А несколько лет спустя ее сын Александр III, когда в одном разговоре упомянули о канонизации в России, воскликнул, что если кто-то достоин причисления к лику святых, так это его мать!

Спустя полтора месяца после ее смерти император обвенчался с Екатериной Долгорукой в военной часовне Царскосельского дворца. Он спешно оформил указы о своем браке с Юрьевской и выделении капитала для детей. Иногда Александр говорил о том, что мечтает, передав трон наследнику, уехать в Ниццу и жить там как частное лицо…

Рассказывают, что гадалка предсказала Александру Второму, что он переживет семь покушений – а от восьмого погибнет. В феврале 1881 года премьер-министр Лорис-Меликов доложил, что, по сведениям полиции, террористы готовят на него очередное покушение. Утром 1 марта он настоятельно просил императора никуда не ездить. Царь не послушал: ведь пока случилось только шесть покушений, еще одно в запасе осталось.

«Дело сделано, я только что подписал манифест, – написал он в тот день княгине Юрьевской, имея в виду “Проект извещения о созыве депутатов от губерний”, – он будет обнародован в понедельник утром в газетах. Надеюсь, что он произведет хорошее впечатление. Во всяком случае, Россия увидит, что я дал все, что возможно, и узнает, что я это сделал благодаря тебе».

«Ходят ужасные слухи. Надо подождать», – ответила Катя.

Она ждала его с военного развода в Михайловском манеже, чтобы вместе пойти гулять в детьми в Летний сад. Она не знала, что в это же самое время Софья Перовская быстрым почерком набрасывает на разорванном конверте указания убийцам – кому где стоять. Что гениальный изобретатель Кибальчич, отложив в сторону проект летательного аппарата, уже изготовил невиданной силы бомбы, а талантливый организатор Желябов уже подготовил остальное.

Взрыв, оборвавший жизнь императора, означал для Екатерины Михайловны потерю всего.

На обратном пути, когда экипаж с эскортом следовал по набережной Невы, народоволец Рысаков бросил бомбу под бронированную карету царя. Взрыв произошел под задними колесами, поднялось довольно густое облако дыма, а карету очень сильно тряхнуло, даже подбросило. Задняя стенка экипажа разбилась, лошади следующего экипажа – полковника Дворжицкого – оказались ранены. В промерзлой земле образовалась огромная воронка. Весь царский поезд сразу остановился.

Из Дневника событий, изданного Комаровым по свидетельствам очевидцев в следующем, 1882 году:

«Крик ужаса раздался по набережной. В этот момент место злодейства представляло такую картину: один из казаков, упомянутых выше, Малеичев, лежал мертвый несколько позади кареты, близ тротуара набережной. Другой казак, сидевший на козлах возле кучера, Мачнев, склонился в изнеможении, судорожно ухватываясь за козлы. На самом тротуаре, шагах в тридцати позади, бился на земле и стонал Захаров… он был ранен осколком смертоносного снаряда. В нескольких шагах от него стоял, отвалившись на перила канавы, изнемогая, офицер, также раненый. Впереди падал на землю городовой».

Александр II не пострадал, кучер убеждал царя не выходить из кареты, он клялся, что и в поврежденном экипаже довезет императора до дворца. И все же Александр не послушался.

Тем временем террорист Рысаков, бросивший бомбу под карету, был схвачен. В него вцепилось сразу несколько человек. Царь, пошатываясь, подошел к нему, посмотрел на него с минуту и охрипшим голосом спросил:

– Ты бросил бомбу?

– Да, я.

– Кто такой?

– Мещанин Глазов.

Александр II помолчал и после паузы проговорил:

– Хорош, – и добавил: – Что тебе нужно от меня, безбожник?

Не дождавшись ответа, он уже повернулся к карете, когда человек, до того осторожно пробиравшийся вдоль ограды, кинул вторую бомбу. Это был террорист Гриневицкий, он был убит тем же взрывом, который смертельно ранил царя.

Из дневника событий:

«Государь опустился на землю таким образом, что скорее присел, чем упал, откинувшись корпусом назад и инстинктивно стараясь только опереться руками о землю. От шинели Государя остался воротник и не более полуаршина верха ее; вся остальная часть шинели была разметана взрывом, который был так силен, что на газовом фонаре все стекла исчезли и самый остов фонаря искривило. С головы Государя фуражка упала; разорванная в клочья шинель свалилась с плеч; размозженные ноги были голы, из них лилась кровь струями; на бледном лице следы крови и подтеки».

Кто-то предложил внести монарха в первый же дом. Александр на мгновение открыл глаза и прошептал:

– Во дворец… Там умереть…

Одежда его была сожжена или сорвана взрывом, правая нога его была оторвана, левая раздроблена и почти отделилась от туловища. Лицо и голова же были изранены, ротмистр Колюбакин поддерживал царя в крошечных санях. По дороге Александр открыл глаза и спросил: «Ты ранен, Колюбакин?»

Народоволец Фроленко вспоминал: «Царя подхватили и стали тащить на сани. Тогда третий метальщик, забыв, что у него под мышкой бомба в виде портфеля, бросился помогать усаживать царя в сани. Не перевязав раны, Александра II повезли во дворец, а когда привезли, он, оказалось, уже умер. Доктора потом утверждали, что если бы ему перевязали раны вовремя и не дали бы истечь кровью, то он остался бы жив».

Из саней его на руках внесли во дворец, все окружавшие его люди были в крови. Кровь пятнала золоченую мебель и мраморные полы дворца. Кто-то пытался привести его в чувство, смачивая лоб водой. Фельдшер Коган прижал артерию на левом бедре царя, пытаясь остановить кровотечение. Прибыл лейб-медик Боткин, но все было поздно.

Император Александр II лежал на диване у стола. Он был в бессознательном состоянии. «Три доктора были около него, но было очевидно, что Государя нельзя было спасти. Ему оставалось несколько минут жизни. Вид его быль ужасен: его правая нога была оторвана, левая разбита, бесчисленные раны покрывали лицо и голову. Один глаз был закрыт, другой – смотрел перед собой без всякого выражения.

Каждую минуту входили один за другим члены Императорской Фамилии. Комната была переполнена. Я схватил руку Никки, который стоял близко от меня, смертельно бледный, в своем синем матросском костюмчике», – вспоминал великий князь Александр Михайлович.

Поведение Екатерины Юрьевской описывают по-разному. Михаил Александрович пишет, что она вбежала в комнату полуодетая, преодолев сопротивление какого-то не в меру ретивого стража, и упала навзничь на тело царя, покрывая его руки поцелуями и крича: «Саша! Саша!»

Французский посол Морис Палеолог, не бывший непосредственным свидетелем произошедшего, говорит совсем иное. По его словам, никаких истерик Катя не устраивала и одета она была не в пеньюар, а в платье для прогулки – так как договорилась с мужем поехать в Летний сад. Она не плакала, а мужественно помогала врачам делать перевязки и останавливать кровотечения, пытаясь спасти жизнь супруга.

Когда Боткин объявил, что государь-император скончался, Екатерина Михайловна потеряла сознание. На флагштоке над Зимним дворцом медленно спускали флаг… В Петербурге начались облавы, аресты – вскоре почти все «народовольцы» были арестованы, преданы суду и пятеро из них казнены через повешение. Проект конституции, уже подписанный Александром Вторым, остался нереализованным.

После смерти мужа Екатерина больше не могла оставаться в России: дети Александра от первого брака ненавидели ее. Рассказывают, что, чтобы выжить ее из дворца, Александр III даже распорядился не отапливать ее комнаты. Княгиня Юрьевская с детьми вынуждена была эмигрировать в Ниццу, где прожила еще долгие годы. Представители императорской фамилии ее так и не простили. Возможно, именно этим и объясняется то, что она не уничтожила их переписку, не стала делать секрета из своей скандальной любви, а, напротив, издала книгу воспоминаний.

Она родила Александру пятерых детей, двое из которых умерли в младенчестве. Все дети были узаконены и получили титул светлейших князей Юрьевских. Средняя дочь Екатерины и Александра Ольга вышла замуж за Георга-Николая, сына Натальи Пушкиной. Удивительное совпадение, но Екатерина Долгорукая – полная тезка невесты мальчика-императора Петра II. Вот так судьба дала второй шанс девушке с этим именем стать женой российского императора.

Ближайшим сподвижником императора-освободителя был Михаил Тариелович Лорис-Меликов. С его именем связана так называемая «бархатная диктатура», или «диктатура сердца» – т. е. деятельность Верховной распорядительной комиссии, направленная на подавление революционного террора. Временное затишье было принято за успех, и в конце 1880 года комиссия была распущена.

Именно Лорис-Меликов подготовил «Проект извещения о созыве депутатов от губерний», названный даже «Конституцией Лорис-Меликова».

Он был ближайшим другой Екатерины Михайловны, но при дворе популярностью не пользовался. За глаза его даже называли «армянским шарлатаном».

После гибели императора он был вынужден подать в отставку и эмигрировать в Ниццу.

Александр II, прогуливаясь по фешенебельному чешскому курорту Карлсбад, познакомился с немцем – местным жителем. Царь был в статском платье и гулял один.

– Чем вы занимаетесь и как вообще вам живется? – спросил немца Александр.

– Я имею сапожную мастерскую, и положение мое прекрасно, – ответил немец и спросил, в свою очередь:

– А вы кто такой и чем занимаетесь?

– Я русский император, – ответил Александр. Да, это тоже хорошее положение, – флегматично заметил немец.

* * *

Генерал Михаил Дмитриевич Скобелев отличался необыкновенным хладнокровием и большой храбростью. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 годов Скобелев как-то писал приказ, сидя на открытом воздухе, вблизи неприятельских позиций. Он уже дописал приказ и хотел было наклониться, чтобы, по старому обычаю, засыпать чернила песком, как вдруг совсем рядом взорвался турецкий снаряд и бумагу засыпало песком.

Что-то нынче турки особенно внимательны ко мне. На каждом шагу стараются оказать мне какую-нибудь услугу, – проговорил Скобелев весело.

* * *

Во время предсмертной болезни Тютчева посетил Александр II, никогда до того у поэта не бывавший. Когда это случилось, Тютчев сказал:

– Это приводит меня в большое смущение, ибо будет крайне неделикатно не умереть на другой же день после царского посещения.

* * *

Император Александр II по вечерам, в офицерской шинели, подняв воротник, иногда бродил вдоль Сенатской площади. Однажды встречается ему интересная дама. Он знакомится с ней, рекомендуется офицером, она вдова полковника. Ну, того… она разрешает прийти к ней, но с черного хода. Царь доволен, что удалось сохранить инкогнито, что его не узнали, ночью идет по адресу, со двора. Заднюю лестницу моет прислуга. Он – как пройти к полковнице? А та: «Что ты, что ты, батюшка. Уходи скорее, сюда скоро сам царь пожалует!» Пришлось царю удирать.

Великий князь Павел Александрович

Принц и интриганка

Именно этим словом характеризовали княгиню Ольгу Валериановну Палей, урожденную Карнович, ставшую второй женой великого князя Павла Александровича.

Павел был моложе своего венценосного брата на пятнадцать лет. На момент смерти матери и скандальной женитьбы отца ему исполнилось всего лишь двадцать. В 29 его женили на греческой принцессе Александре Георгиевне, которая через два года умерла, родив ему двоих детей. А спустя несколько лет великий князь познакомился с генеральшей Ольгой Пистолькорс.

Этой даме уже исполнилось тридцать лет, и она успела родить своему муж у четырех детей – но все эти обстоятельства не помешали их бурному роману. Возможно, Ольга впервые по-настоящему влюбилась, возможно, ею двигало честолюбие, но ухаживала за великим князем она весьма активно. Сохранились нежные письма и записочки, которые она ему писала, и даже стихи:

Я не могу забыть то чудное мгновенье!

Теперь ты для меня и радость и покой!

В тебе мои мечты, надежды, вдохновенье

Отныне жизнь моя, наполнена Тобой…

Ну кто у стоит перед такой страстью? Вот и Павел Александрович не смог устоять. Ольга ушла от мужа, и они стали жить вместе. Она была очаровательна и талантлива: прекрасно пела, играла на фортепьяно, была в курсе всех литературных новинок. Влюбленный Павел задаривал ее драгоценностями, и что особенно шокировало окружающих – это были драгоценности его матери, императрицы Марии Александровны.

Очень скоро у Ольги и Павла родился сын Владимир, затем – две дочери: Ирина и Наталия. Дети Павла от первой жены, греческой царевны, умершей в двадцатилетнем возрасте при вторых родах, уехали в Москву к тете, с тех пор они так и не виделись с отцом. Но влюбленного Павла Александровича это мало волновало: он уехал с любовницей в Ливорно и там в 1902 году обвенчался с нею. Это вызвало скандал: титулованный вдовец, бросив детей, живет с разведенной дамой, также бросившей своих четверых детей… Негодованию Николая II не было предела. Но еще более непримиримой была императрица Александра Федоровна. Она добилась того, что Павлу и Ольге было запрещено возвращаться в Россию. Великого князя лишили всех титулов и должностей. Впоследствии Николай смягчился и был готов разрешить Павлу время от времени появляться в России для свиданий с детьми – но тот отказывался приезжать без жены.

Молодожены поселились в Париже. Ольга устраивала приемы, заводила нужные знакомства, стараясь вернуть расположение императорской семьи. В 1904 году баварский принц-регент Леопольд даровал ей и ее детям титул графов фон Гогенфельзен. Николай упорствовал еще четыре года, но потом был вынужден разрешить Ольге вернуться в Россию. Однако при дворе она все еще не имела права появляться.

Ольга продолжала бороться: вела активную светскую жизнь, занималась благотворительностью, собирала деньги для вдов и сирот, перевела на французский язык энциклопедию историка Елчанинова «Государь Император Николай II и великие князья». Все это служило одной цели – стать полноправным членом императорской семьи.

Она даже решилась просить помощи у Распутина. Старец Григорий Ефимович лез к ней с поцелуями, взял у нее взаймы 200 рублей – но ничего не сделал. Узнав об этом, Павел Александрович был весьма недоволен и устроил супруге бурную сцену.

Лишь во время Первой мировой войны Ольге, много помогавшей фронтовым госпиталям, наконец удалось смягчить сердце Александры Федоровны. Она удостоилась аудиенции, а в 1915-м Николай пожаловал ей княжеский титул под фамилией Палей.

Ольга была счастлива. В тот момент все ее мечты осуществились: красота ее, несмотря на возраст, не увядала. Ее дочери обещали вырасти красавицами, сын Владимир делал успехи на поэтическом поприще, ее стихи заслужили одобрение публики и, что особенно важно, известного литератора, скрывавшегося под псевдонимом К. Р. – Константина Романова. Ей была так хорошо и комфортно, что она даже не обратила внимания на волнения в столице в 1917 году и не догадалась уехать в Париж. Ей казалось: поволнуется – утрясется. Тем более что в Царском Селе, где они жили, было относительно спокойно…

И лишь после ареста мужа и сына Ольга заметалась. Ей удалось пробиться к самому Урицкому – но это ничего не дало.

Владимира вместе с остальными великими князьями сбросили в шахту в Алапаевске, а Павла расстреляли в Петропавловской крепости. В тюрьме он тяжело заболел, и к месту казни его пришлось вынести на носилках. Ольга узнала обо всех этих подробностях год спустя.

Ольге с дочерьми удалось бежать в Финляндию, к этому времени она была совершенно больна, вскоре у нее обнаружили рак. Операция продлила ей жизнь, но это была уже не та красавица Ольга Палей, какой ее помнили близкие.

«Она вышла на свет, – писала о ней ее падчерица, великая княгиня Мария Павловна. – Смертельно бледное, прозрачное лицо, невероятно постаревшее, в морщинах. Она как-то стала меньше ростом, вся ссохлась… Несчастья поселили в ней ужас, сокрушили ее.»

Моисей Урицкий с марта 1918-го стал председателем Петроградской ЧК и стал одним из первых организаторов «красного террора». Был убит эсером Л. А. Каннегисером. Смерть Урицкого послужила основанием для усиления «красного террора».

Примечательным фактом его биографии является то, что в 1917 году Урицкий поклялся не мыться до «победы мировой революции». По слухам, в переулках, прилегающих к Дворцовой площади, иногда видят его призрак, который опознают по характерному запаху.

Матильда Кшесинская

«Дорогая пани» и ее великие князья

На бенефис прима-балерины Императорского Мариинского театра Матильды Кшесинской императрица Александра скрупулезно выбирала подарок и в конце концов остановилась на усыпанной бриллиантами змее, обвившейся вокруг сапфира-кабошона. Это дорого – мещаночке понравится: она же привыкла обвешиваться бриллиантами, и не сможет, мерзавка, не понять, что на самом деле о ней думает она – государыня, супруга Помазанника Божьего.

Великий князь Сергей Михайлович смущенно передал приме драгоценность.

– Какая прелесть! – с улыбкой воскликнула балерина. – Передайте от меня Ее Величеству благодарность, ведь змея – это символ мудрости.

А Мале Кшесинской волей-неволей приходилось быть мудрой. И не только мудрой – а и умной, хитрой, практичной, дипломатичной. Недаром в театре за ней прочно закрепилась репутация жестокой, расчетливой стервы, готовой пройти по головам. Театральные интриги были ей знакомы с детства: ведь Матильда родилась в семье балетных артистов. Отец – знаменитый исполнитель мазурки – любил рассказывать ей легенду, что на самом деле она происходит из знатного польского рода дворян Красинских. Но документы были утрачены, когда их предка ограбили в лесу разбойники.

Впрочем, даже завистникам приходилось признать: госпожа Кшесинская действительно отлично танцует. Она первой из русских балерин прокрутила знаменитые 32 фуэте в «Лебедином озере» Чайковского и, мало того, – переждав овации публики, повторила их на «бис». «Дочь фараона», «Эсмеральда», «Баядерка», «Спящая красавица» – она блистала во всех этих постановках, заставляя считаться с собой даже дирекцию театров. Газеты наперебой расхваливали ее выступления. Маля была яркой, выразительной, очень техничной. Она отличалась необыкновенной работоспособностью. Утром она приезжала в репетиционный зал и подолгу занималась. Вечером – спектакль, затем окруженная поклонниками Маля уезжала кутить, почти до утра, а на следующее утро снова появлялась в репетиционном зале, свежая и полная сил.

Кшесинская умела нравиться, хотя совсем не была красавицей: небольшого роста, коренастая и широкобедрая, с сильными атлетическими ногами. Она пленяла своей энергией, веселостью, артистичностью. Неистощимая на выдумки, она обожала ставить домашние спектакли и устраивать пантомимы. Не то чтобы Маля никогда не грустила, но когда ей было плохо, не подавала вида и улыбалась, демонстрируя свои великолепные зубы. Никто не мог устоять перед ее чарами!

Влюбилась она в день выпускного экзамена в Театральном училище, когда туда приехал государь император Александр с супругой и наследником престола. В тот день Маля блистала: император напророчил ей славу звезды и украшения русского балета и усадил рядом с наследником, попросив «не флиртовать слишком!». Но как же могла Кшесинская не флиртовать?! Она, чьим призванием было очаровывать и приковывать к себе взгляды и на сцене, и в жизни. «Малютка Кшесинская мне положительно нравится», – написал наследник в своем дневнике в тот вечер.

Их роман продолжился в Красном Селе, местечке близ Петербурга, где были расквартированы войска. Там был выстроен деревянный театр, где спектакли давали два раза в неделю. На них присутствовали великие князья и наследник Николай Александрович.

«Я влюбилась в Наследника с первой нашей встречи. Последнего сезона, когда я могла встретиться и говорить с ним, мое чувство заполнило всю мою душу, и я только о нем могла думать. Мне казалось, что хоть он и не влюблен, но все же чувствует ко мне влечение, и я невольно отдавалась мечтам», – вспоминала балерина.

Первое их настоящее свидание было очень забавным. Дело в том, что Маля простудилась и у нее ячмень на глазу и нарыв на ноге. Она сидела дома с повязкой, как вдруг горничная доложила, что к ней в гости пришел знакомый гусар. Маля спустилась в гостиную и увидела не гусара, а наследника. Боже! К ней впервые пожаловал ее возлюбленный, а она – кривая и хромая. Другая бы растерялась – но не Маля. Она повела себя как ни в чем не бывало, и они мило проболтали несколько часов, а на следующий день Ники прислал записку: «Надеюсь, что глазик и ножка поправляются… До сих пор хожу, как в чаду. Постараюсь возможно быстрее приехать».

В театре Матильде Кшесинской поручали все более ответственные роли, газеты писали о ней как о восходящей звезде. Ее репертуар быстро расширялся. Она танцевала Фею Драже в «Щелкунчике», партию Лизы в «Тщетной предосторожности», Терезу в «Привале кавалерии», заглавную роль в «Пахите». Матильда выходила на сцену, увешанная настоящими драгоценностями: бриллиантами, жемчугами, сапфирами, подаренными ей очарованными великими князьями и самим Николаем. При этом роль, в которой она выступала, не имела никакого значения: даже нищенку Пахиту Маля танцевала в жемчужном ожерелье и бриллиантовых серьгах. В ответ на придирки критиков она говорила, что публика приходит в театр смотреть на красивый танец ведущей балерины, а вовсе не на нищие лохмотья. Кроме того, не носить подарки своих высоких покровителей значило проявить неуважение…

Ники, как называли наследника, купил для Мали Кшесинской прелестный особняк на Английском проспекте. Этот дом построил великий князь Константин Николаевич для балерины Кузнецовой.

Малю навещали великие князья, бывал граф Андрей Шувалов с Верой Легат – балетной артисткой, на которой он впоследствии женился. Они пили шампанское, музицировали, играли в баккара. Ники тогда подарил ей свою фотографию с подписью «Моей дорогой пани» – так он часто звал Кшесинскую.

Поверив в то, что никто в театре не смеет ей отказать, молодая честолюбивая артистка подошла к великому балетмейстеру Мариусу Петипа и призналась, что мечтает о роли Эсмеральды в его знаменитом балете.

– А ты любил? – спросил Петипа на ломаном русском.

Девушка восторженно ответила, что влюблена и любит.

Тогда он задал второй вопрос:

– А ты страдал?

– Нет, – немного удивилась Матильда – и не получила роли.

Мариус Иванович объяснил, что, только испытав страдания любви, можно по-настоящему понять и исполнить роль Эсмеральды. Впоследствии прославленная балерина, звезда русской сцены, не раз с горечью вспоминала его слова. Через несколько лет, когда она потеряла свою любовь, Эсмеральда стала одной из ее лучших ролей. Маля писала, что выстрадала свое право танцевать эту партию.

«В один из вечеров, когда Наследник засиделся у меня почти что до утра, он мне сказал, что уезжает за границу для свидания с принцессой Алисой Гессенской, с которой его хотят сватать. Впоследствии мы не раз говорили о неизбежности его брака и о неизбежности нашей разлуки. Часто Наследник привозил с собой свои дневники, которые он вел изо дня в день, и читал мне те места, где он писал о своих переживаниях, о своих чувствах ко мне, о тех, которые он питает к принцессе Алисе. Мною он был очень увлечен, ему нравилась обстановка наших встреч, и меня он безусловно горячо любил. Вначале он относился к принцессе как-то безразлично, к помолвке и к браку – как к неизбежной необходимости. Но он от меня не скрыл затем, что из всех тех, кого ему прочили в невесты, он ее считал наиболее подходящей и что к ней его влекло все больше и больше, что она будет его избранницей, если на то последует родительское разрешение», – вспоминала она.

Разрыв произошел вскоре после кончины Александра III. В день восшествия на престол императора Николая II его невеста, принцесса Алиса, приняла православную веру и была объявлена великой княжной Александрой Федоровной. Через неделю после похорон отца в Зимнем дворце состоялась свадьба государя, для чего траур, наложенный при дворе на один год, был снят.

«Что я испытывала в день свадьбы Государя, могут понять лишь те, кто способен действительно любить всею душою и всем своим сердцем и кто искренне верит, что настоящая, чистая любовь существует. Я пережила невероятные душевные муки, следя час за часом мысленно, как протекает этот день. Я сознавала, что после разлуки мне надо готовиться быть сильной, и я старалась заглушить в себе гнетущее чувство ревности и смотреть на ту, которая отняла у меня моего дорогого Ники, раз она стала его женой, уже как на Императрицу. Я старалась взять себя в руки и не падать духом под гнетом горя и идти смело и храбро навстречу той жизни, которая меня ожидала впереди… Я заперлась дома. Единственным моим развлечением было кататься по городу в моих санях и встречать знакомых, которые катались, как и я».

Чтобы отвлечься от тягостных воспоминаний, Кшесинская предпочла уехать на гастроли за границу, но быстро поняла, что дирекция театра не намерена проявлять к отставной фаворитке прежнего уважения: ей не дали роли в парадном спектакле, затем выставили штраф за изменения в костюме. Соперницы по сцене пользовались моментом, пытаясь выбить у нее почву из-под ног. Но Маля так просто не сдавалась!

В этот момент в ее жизни появился человек, который станет ее верным другом на долгие годы. Это был великий князь Сергей Михайлович. Благодаря его помощи, а также помощи великого князя Владимира Александровича она получила роль, хотя к тому времени все партии были уже распределены и срепетированы. По распоряжению свыше композитору Дриго пришлось сочинять дополнительную музыку, а Петипа поставить для Кшесинской па-де-де Желтой жемчужины (в балете уже были Белая, Черная и Розовая). Положение Кшесинской было восстановлено.

Великий князь Сергей Михайлович.

Особняк на Английском проспекте она продала и заказала архитектору фон Гогену новый дом на Большой Дворянской – очаровательный, словно игрушка, изящный домик с зимним садом.

Сергей Михайлович часто бывал у нее. Он был очень одинок, не женат, не устроен в быту. Маля старалась окружить его теплом и заботой. Любила ли она его? Трудно сказать. Как ни назови это чувство – но оно связывало их долгие годы, до самой гибели Сергея Михайловича.

А вскоре к Мале пришла и новая страсть: великий князь Андрей Владимирович, который был на шесть лет моложе Кшесинской, стал добиваться ее расположения. Он был так робок и неловок, что при первой встрече случайно опрокинул на ее платье бокал красного вина. Отбеливателей тогда еще не изобрели – костюм был непоправимо испорчен. Но Маля не рассердилась, наоборот – посчитала это залогом будущего счастья.

Великий князь Андрей Владимирович.

И счастье пришло. «С того дня в мое сердце сразу закралось чувство, которого я давно не испытывала; это был уже не пустой флирт…»

Связь нужно было скрывать, чтобы не спровоцировать скандал. Мать Андрея, великая княгиня Мария Павловна, была крайне недовольна «интрижкой» сына. Но шила в мешке не утаишь: вскоре выяснилось, что Маля беременна. Роды были трудными: врачи опасались и за жизнь матери, и за жизнь младенца – но спасли обоих.

Жизнь продолжалась. К Матильде приходили новые роли, новые успехи, новые увлечения. Великий князь Андрей Владимирович даже стрелялся из-за нее на дуэли с балетным танцовщиком Петром Николаевичем Владимировым, изуродовав тому лицо.

Старый покровитель Сергей Михайлович продолжал бывать у Кшесинской. Владимир Александрович, отец Андрея, часто навещал ее и внука. Андрей души в ней не чаял. Зато все великие княгини ненавидели выскочку-танцорку.

Ненависть эта была настолько сильна, что даже по прошествии десяти лет, когда уцелевшие Романовы спешно вынуждены были покидать Россию, ее с сыном не пустили в привилегированный вагон, и она была вынуждена ехать в общем вагоне третьего класса.

Матильда. 1902 г.

Поезд тронулся, Матильда высунулась из окна – стоявший на перроне Сергей Михайлович помахал ей рукой. Он решил остаться в России. Он полагал, что своим отъездом может поставить под удар Николая и его семью. Кроме того, он искренне надеялся отсудить у большевиков дом Матильды, о чем писал ей несколько раз.

А потом она получила известие о его смерти. Великие князья Романовы были сброшены в шахту в Алапаевске.

Сергей был единственным, кто оказал сопротивление и его убили выстрелом в голову, остальных сбросили в шахту живыми, затем забросав гранатами. Чуть ранее в Екатеринбурге в доме Ипатьева был расстрелян ее Ники, ее Государь, ее первая любовь. Николай Соколов, расследовавший оба эти преступления, передал Мале медальон с ее фотографией, который был зажат в руке мертвого Сергея.

В 1920 году мать Андрея, Мария Павловна, скончалась, не перенеся бедствий. В следующем, 1921 году Матильда Кшесинская вышла замуж за великого князя Андрея Владимировича, венчание произошло в Каннах в Архангело-Михайловской церкви. Вскоре после свадьбы великий князь Кирилл Владимирович как глава императорского дома присвоил ей титул светлейшей княгини Романовской-Красинской, вспомнив семейное предание об ограбленном в лесу польском шляхтиче.

Впереди у Матильды Феликсовны было еще полвека жизни. Она открыла балетную студию, занималась педагогикой, зарабатывала, содержала всю семью. До 63 лет эпизодически выступала на сцене. В сороковые годы, увлекшись рулеткой, разорилась – а затем снова восстановила материальное благополучие. Она пережила оккупацию Франции, арест сына, освобождение… Она была счастлива – потому что умела быть счастливой.

Однажды за воскресным обедом в палатке главнокомандующий Маньчжурской армией генерал Куропаткин обратился к капитану А. А. Игнатьеву:

– Игнатьев! Познакомили бы вы меня с песнями, что распевали вчера под гитару!.. Вы не смущайтесь, я рад, когда молодежь веселится. Это мне работать не мешает. Один немецкий профессор сказал: «Назови того дураком, кто сможет писать, когда над его головой играют на рояле». А мне – хоть поставь под окном шеренгу барабанщиков, – я все равно буду работать.

Воцарилось гробовое молчание, но сидевший против Куропаткина протоиерей Голубев не выдержал и подобострастно заметил:

– Ваше высокопревосходительство, ошибался немецкий профессор!

* * *

После окончания Русско-японской войны была выпущена медаль для ее ветеранов. На реверсе выбит немного странный текст: «Да вознесет вас Господь в свое время». История появления этой фразы такова: когда Николаю подали на утверждение образец, он наложил резолюцию: «В свое время доложить о готовности». Но ретивые помощники почему-то решили, что тексту надо добавить слова «в свое время», находившиеся на одном уровне с изначальным текстом.

* * *

Бедная француженка приехала в Москву и поступила в гувернантки. За ней начал волочиться некий молодой человек. Барышня объяснила, что путь к ее сердцу лежит лишь через законный брак. Повеса повел ее в церковь и заказал молебен во здравие царя. Француженка сочла себя обвенчанной. Пролетел медовый месяц, и она узнала, что обманута. Во время прогулки Николая II она бросилась ему в ноги и рассказала свою историю. В нарушение церковного устава царь распорядился считать молебен венчанием.

Ленин и Крупская

Старик и Селедка – пламенные революционеры

Императорская семья была расстреляна. Зимний дворец заняли новые люди.

Вот, что увидела балерина Кшесинская, когда ей удалось проникнуть в свой дом, занятый большевиками: «…чудный ковер, специально мною заказанный в Париже, весь был залит чернилами, вся мебель была вынесена в нижний этаж, из чудного шкапа была вырвана с петлями дверь, все полки вынуты, и там стояли ружья, я поспешила выйти, слишком тяжело было смотреть на это варварство. В моей уборной ванна-бассейн была наполнена окурками. Внизу, в зале, картина была не менее отвратительна: рояль Бехштейна красного дерева был почему-то втиснут в зимний сад, между двумя колоннами, которые, конечно, были сильно этим повреждены. Тут я узнала печальную весть о судьбе моего белого ручного голубя. Мой старший дворник мне рассказал, что в тот вечер, когда я покинула свой дом, мой дорогой белый голубь вдруг выпорхнул в окно и больше не вернулся».

Лев Троцкий вспоминал как-то раз о своей беседе с Лениным в только что занятом Кремле: «Чуть ли не в первый день моего приезда из Питера мы разговаривали с Лениным, стоя среди карельской березы. Амур с Психеей прервал нас певучим серебряным звоном. Мы взглянули друг на друга, как бы поймав себя на одном и том же чувстве: из угла нас подслушивало притаившееся прошлое».

Часы на Спасской башне перенастроили: теперь вместо «Боже, царя храни» они вызванивали Интернационал. Над въездом в Кремль сохранялась старая икона с разбитым стеклом. В столовой подавали жидкие щи и гречневую кашу с шелухой в придворных тарелках с орлами, а старик-лакей следил, чтобы при сервировке стола двуглавый орел располагался строго посередине перед гостем. Ленин произносил речь с балкона особняка бывшей императорской любовницы, солдаты рвали ее покрывала на бинты и били об умывальник флаконы с духами, а комиссарши Лариса Рейснер и Александра Коллонтай щеголяли в реквизированных платьях.

«Проезжая как-то мимо своего дома, я увидела Коллонтай, разгуливающей в моем саду в моем горностаевом пальто. Как мне говорили, она воспользовалась и другими моими вещами, но не знаю, насколько это верно», – вспоминала Матильда Кшесинская.

Какими же они были – люди, перевернувшие страну?

Написано о них невероятно много! Их представляют то злодеями, то героями, до демонами во плоти, то святыми. Каждый вправе выбрать образ по своему вкусу.

Троцкий о революции:

«Внешне это выглядело совсем непатетично: люди ходили усталые, голодные, немытые, с воспаленными глазами и небритой щетиной на щеках. И каждый из них мог очень немногое рассказать впоследствии о наиболее критических днях и часах».

* * *

Воры, дочиста обчистив ювелирный магазин, оставили записку: «Ленин умер, но дело его живет».

Вопросы крови – самые сложные в мире

Некогда одна из книг Мариэтты Шагинян была запрещена советской цензурой всего лишь из-за того, что в ней утверждалось, что среди предков Ленина были калмыки: ведь вождь мирового пролетариата имел право быть исключительно русским. Однако на самом деле русским Владимир Ильич был лишь на четверть. Поэтому биографии коротко сообщали, что вождь мирового пролетариата родился в городе Симбирске и что отец его был инспектором народных училищ.

Они умалчивали, что мать Владимира – Мария Александровна была помещицей: ей вместе с сестрами принадлежало имение ее отца – Александра Бланка. Это имя дед Ленина получил при православном крещении, а до этого звался Израилем Моисеевичем Бланком. Вся семья Бланков: Мойша Ицхович и двое его сыновей, Абель и Израиль, перешли в греческую веру в 1820–1840-е годы, чтобы не быть связанными с установленной еще Екатериной «чертой оседлости».

Израиль-Александр пошел по медицинской части, тридцать лет проработал в государственных больницах, за беспорочную службу получил потомственное дворянство и составил неплохой капитал. Женился он на немке, урожденной фон Эссен, после первого брака носившей фамилию Гроссшопф. У них родилось пять дочерей, Мария – была четвертой. В конце жизни Александр Бланк купил имение Кокушкино, доходы от которого его дочери делили поровну.

Илья Николаевич Ульянов.

Отец Ленина – Ульянов Илья Николаевич, был сыном Астраханской калмычки – купеческой дочери и русского крестьянина, выкупившегося из крепостной зависимости. Илья Николаевич был талантливейшим педагогом, демократом, очень много сделавшим для развития и просвещения края. За годы службы им было открыто более четырехсот школ!

Он занимался научной работой, увлекался метеорологией. В 1882 был награжден орденом св. Владимира 3-й степени, что давало право на потомственное дворянство.

Перепутанное отчество

Владимир Ульянов был отчислен из Казанского университета по его собственному заявлению и спустя несколько лет сдавал экзамены экстерном – так гласит официальная биография. Но в выданном в 1892 году дипломе значится другое имя – Владимир Иванов Ульянов. Перепутано отчество. Вместо того чтобы подать заявление о замеченной ошибке, Ленин сам исправил имя – от руки, тем самым сделав документ недействительным.

Владимир Ильич Ульянов.

Из-за этого разночтения возникла еще одна сплетня – о том, что, якобы, никакой ошибки не было, а дело в том, что Мария Александровна была неверна мужу и действительным отцом Владимира является некий Иван Покровский – домашний доктор Ульяновых. Впрочем, оснований этому верить нет никаких. Достаточно сличить фотографии Ильи Николаевича и Владимира Ильича, чтобы убедиться в их несомненном сходстве.

На какие доходы делалась революция?

В 1894 году Ленин признался, что за год, если не считать обязательных выступлений в суде, он не заработал даже столько, сколько стоит помощнику присяжного поверенного выборка документов.

На какие же доходы жил пламенный революционер? Все просто: родители помогали. Известно, что и Мария Александровна, и мать Надежды Константиновны обе получали пенсию за своих мужей – и это несмотря на то, что оба покойных чиновника отличались демократическими убеждениями. Кроме того, Мария Александровна получала доход с доставшегося ей от отца имения Кокушкино.

Был еще и третий источник доходов: хутор близ деревни Алакаевка в Самарской губернии, занимавший более 80 десятин. Его, продав дом в Симбирске, купила Мария Александровна при посредстве Марка Елизарова – тогда еще жениха Анны Ильиничны. Мать Ленина планировала, что ее дети будут вести хозяйство, но Владимир Ульянов посчитал, что это ставит его в «ненормальные отношения» с крестьянами. А надо добавить, что в Алакаевке крестьяне жили очень бедно: на 34 двора приходилось лишь 65 десятин земли, причем 5 семей вообще никакой земли не имели.

Так, может быть, Владимир Ильич осуществил на практике лозунг большевиков – «Земля – крестьянам»? Ничуть не бывало! Он сдал хутор в аренду некоему предпринимателю Крушвицу и в течение семи лет получал с него арендную плату, ну а сам… Сам он принялся за написание своей первой работы: «Новые хозяйственные движения в крестьянской жизни».

Лет через десять Ульяновы продали хутор за ту же сумму, что и приобрели.

Частная жизнь и «коммунистическое отношение к труду»

«Знания нужны в жизни, как винтовка в бою», – уверенно заявляла Надежда Константиновна в 1920-е годы, обращаясь к юным ленинцам. А вот несколько цитат из семейных писем, адресованным четой Ульяновых к Маняше – младшей сестре Владимира Ильича – двадцатью пятью годами раньше.

«С твоим взглядом на гимназию и занятия – я согласиться не могу… Мне кажется, теперь дело может идти самое большее о том, чтобы кончить. А для этого вовсе не резон усиленно работать… Что за беда, если будешь получать тройки, а в виде исключения и двойки?.. Иначе расхвораешься к лету не на шутку. Если ты не можешь учить спустя рукава, – тогда лучше бросить и ехать за границу. Гимназию всегда можно будет кончить, – а поездка теперь освежит тебя, встряхнет, чтобы ты не кисла очень уж дома. Там можно поосмотреться и остаться учиться чему-нибудь более интересному, чем история Иловайского или катехизис Филарета», – поучал сестру старший брат в 1895 году.

Крупская писала ей аналогичные вещи:

«Ты совсем в других условиях живешь. “Хлебное занятие”, не знаю, стоит ли к нему готовиться, думаю, не стоит, а если понадобятся деньги, поступи на какую-нибудь железную дорогу, по крайней мере отзвонил положенные часы и заботушки нет никакой, вольный казак, а то всякие педагогики, медицины и т. п. захватывают человека больше, чем следует. На специальную подготовку время жаль затрачивать…» (3 сентября 1899 года).

Наука и революция. Философский пароход

В 1922 году Ленин потребовал от чекистов собирать систематические сведения обо всех профессорах и писателях. «Все эти явные контрреволюционеры – пособники Антанты, организация ее слуг и шпионов и растлителей учащейся молодежи; почти все – законнейшие кандидаты на высылку за границу. Их надо излавливать постоянно и систематически высылать». За десять дней до инсульта он отправил в Дзержинскому инструкцию «О высылке за границу писателей и профессоров, помогающих контрреволюции».

Первая группа изгнанных получила в истории название «философский пароход», но на самом деле таких пароходов и поездов было несколько. На человека дозволялось взять одно зимнее и одно летнее пальто, один костюм, две рубахи, одну простыню. Никаких драгоценностей, даже нательных крестов, ни одной книги.

Маркса только-только пустили в рай, а до этого он где-то блуждал в просторах. За ним уцепился и Ленин. На вратах стоп – не пускают.

– Да я его ученик!

Нет, нельзя, обожди.

Тогда один из сторожей «из наших» додумался.

– Лезь, говорит, в мешок.

Ленин полез. Тогда тот подал мешок через ворота:

– Там прошел Маркс – так это его барахло. Передайте!

* * *

Особой любовью со стороны рассказчиков анекдотов пользовался слух о том, что во время спешного возведения первого здания Мавзолея была повреждена канализационная труба и помещение, в котором находился саркофаг, заполнилось нечистотами. Существует легенда, что патриарх Тихон якобы сказал по этому поводу: «По мощам и елей». В народе же шутили:

Николай почил – в Бозе,

А наш Ленин – в навозе.

* * *

– Кого из знаменитых актеров провожали в последний путь наибольшим освистанием?

– Ленина (по всему СССР звучали свистки и гудки).

* * *

Ленин прислал с того света телеграмму Рыкову: «Прошу переименовать Ленинград обратно в Петербург или Петроград. А то столкнулся тут с Петром и его дубинкой – понимаете, чего мне стоила ваша придумка.! Смилуйтесь, пожалуйста!»

* * *

Приставили к Ленину красноармейца. Новенького. Ленин ему и говорит: вот что, брат, разбуди меня завтра ровно в семь часов. – Слушаюсь-с… ваше… Пришло утро. Идет красноармеец к двери. Без четверти семь. Как его назовешь? Шепчет: Ваше сиятельство… господин Ленин… Нет, не сиятельство… Ваше благородие… Нет, тьфу ты. Какое благородие, когда он пролетарий. Товарищ? Нет, какой он мне товарищ! Ваше… Батюшки! Семь часов! – Как угорелый летит красноармеец к двери, но все еще не знает, как же его назвать. Благим матом кричит: – Вставай, проклятьем заклейменный! Вставай!

* * *

По поводу переименования Петербурга в Ленинград острили, что будет выпущен декрет, по которому полное собрание сочинений Пушкина будет переименовано в полное собрание сочинений Ленина.

* * *

Из воспоминаний Надежды Константиновны Крупской (для детей).

– Дорогие дети! Всем известна великая доброта Ленина. Вот я вам расскажу такой случай. Однажды Владимир Ильич решил побриться, а рядом маленький мальчик стоял. Ленин бритвочку точит, а сам на мальчика поглядывает. Вот Ленин побрился, кисточку вымыл и опять бритвочку точит, на мальчика поглядывает.

Потом бритвочку вытер и… положил ее в футлярчик. А ведь мог бы и полоснуть!

* * *

Троцкий, находясь в изгнании в Турции, ловил рыбу. Мальчик, продававший газеты, решил над ним подшутить:

– Сенсация! Сталин умер!

Но Троцкий и бровью не повел:

– Молодой человек, – сказал он разносчику, – это не может быть правдой. Если бы Сталин умер, я уже был бы в Москве.

На следующий день мальчик снова решил попробовать. На этот раз он закричал:

– Сенсация! Ленин жив!

Но Троцкий опять не попался на эту уловку.

– Если бы Ленин был жив, он бы сейчас был бы здесь, рядом со мной.

* * *

Революция победила, повел Троцкий своего отца, Давида Бронштейна, Кремль смотреть.

– А это что такое? – спрашивает тот.

– Кремль.

– А, кремул («магазин» по-еврейски) – это хорошо.

Заходят во дворец, смотрят портреты.

– Ну, это ты – хорошо. А это кто? – и показывает на Ленина.

– Да гой один…

– Как же сюда гой попал?

– Да патент на торговлю взят на его имя!

* * *

– Все работаете, Владимир Ильич. Отдохнули бы, поехали бы за город. С девочками.

– Вот именно, батенька мой, с де-воч-ка-ми! А не с этой политической проституткой Тгоцким!

Любовный треугольник

Надежда Крупская родилась в Санкт-Петербурге в дворянской семье. Отец ее был начальником уезда в польском Гроеце, увлекался народничеством. Умер он, когда Наде было 14 лет, его семье была назначена пенсия.

Училась Надя в частной гимназии княгини Оболенской, которую окончила с золотой медалью. В то время она считалась «толстовкой». Затем девушка поступила на престижные Бестужевские курсы. То есть до поры до времени ее жизнь складывалась вполне благопристойно и успешно. Но внезапно все поменялось: осенью 1890 года Надя бросила курсы и принялась штудировать Маркса и Энгельса. Даже специально для этого выучила немецкий язык.

Тогда же она подружилась с Апполинарией Якубовой. Друзья прозвали подруг «Василисой Прекрасной и Василисой Премудрой».

Надя Крупская.

В 1894 году девушки познакомились с приехавшим из провинции Владимиром Ульяновым, братом казненного террориста, который тут же начал ухаживать за обеими. Через некоторое время он посватался к хорошенькой Якубовой, но получил отказ. Нимало не огорченный, он переключился на Крупскую. Уже находясь в заключении, он предложил Надежде стать его женой. «Что ж, женой так женой», – просто ответила она.

Обвенчались они в селе Шушенском – по полному православному обряду. Владимир пригласил на свадьбу Кржижановского, Старкова, других друзей из ссыльных. На свадьбе веселились и пели так громко, что хозяева избы заходили попросить утихомириться…

Мать Нади была счастлива, родные Владимира – не слишком. Они находили, что у невесты слишком «селедочный» вид: ее портили большие глаза навыкате – следствие базедовой болезни, из-за которой ей потом пришлось сделать операцию. Даже партийные клички у нее были соответствующие: Рыба или Минога.

Помимо неказистой внешности у Нади был еще один недостаток: она оказалась отвратительной хозяйкой. Пока была жива ее мама – готовила молодым она, а после ее смерти пришлось вождю мирового пролетариата питаться в дешевых столовках.

К тому же Надя не могла иметь детей. Ульянов в письмах упоминает какую-то ее «женскую болезнь», которую долго лечили – да так и не вылечили.

Инесса Арманд

Свобода любви

Горящий костер революции» – назвал эту женщину кто-то из современников. Большевичка, агитатор, журналистка, и просто красавица, которая чуть-чуть не отбила у его верной супруги вождя мирового пролетариата. Какой же она была? Насколько легенда соответствует реальности?

Инесса родилась 8 мая 1874 года в Париже в семье оперного певца Теодора Стеффена и актрисы Натали Вильд. После смерти мужа Натали отправила двух своих старших детей к тетке в Москву. Эта женщина служила гувернанткой в семье богатого владельца ткацкой фабрики «Евгений Арманд и сыновья». Под ее влиянием обе сиротки – Инесса и Рене – научились свободно говорить по-русски, по-французски, по-английски и играли на фортепиано. Несмотря на разницу в социальном положении, они с детства общались с сыновьями фабриканта Арманда и по достижении зрелости вышли за них замуж: Инесса – за Александра, а Рене – за Николая.

Первые годы все казалось безоблачным. За девять лет Инесса родила мужу четырех детей. Роды не испортили ее фигуры, не лишили энергии, и она по-прежнему оставалась красавицей.

Но вдруг все изменилось: сначала многодетная мать увлеклась революцией, стала участвовать в собраниях, митингах, а потом вдруг ушла от мужа к его брату Владимиру, чахоточному семнадцатилетнему юноше. От него она родила пятого ребенка – сына Андрея.

Инесса много читала и носила в дом нелегальную литературу. Особенно ей нравились статьи некого Ильина – но тогда она еще не знала, кто скрывается за этим псевдонимом. Вскоре и сама Инесса стала писать статьи в нелегальные газеты. Ни к чему хорошему это не привело: в ее квартире полиция устроила обыск, а ее саму арестовали. Инесса провела некоторое время в тюрьме, а потом оказалась в ссылке – в местечке Мезень Архангельской области. Владимир, несмотря на болезнь, последовал за ней. Ссыльных на вокзале провожали Александр и Евгений Арманды.

В холодном климате Владимир вконец разболелся и вынужден был покинуть любовницу, перебравшись в Швейцарию. Но было поздно: холодная зима и вечная мерзлота привели к тому, что его чахотка перешла в острую стадию. Узнав о том, что возлюбленному стало хуже, Инесса сбежала с места ссылки, спрятавшись в санях, на которых уезжали отбывшие свой срок. С помощью бывшего мужа она сумела перебраться в Швейцарию, но, увы – всего лишь за две недели до смерти Владимира.

Чтобы пережить горе, Инесса с головой ушла в работу – т. е. в революцию: участвовала в собраниях, выступала, писала статьи. В 1909 году в Брюсселе она впервые встретилась с таинственным Ильиным, человеком, чье настоящее имя был Владимир Ильич Ульянов.

Ему было 39, ей – 35. Она уже родила пятерых детей, но все еще была стройна и привлекательна: яркая, зеленоглазая, пышноволосая, с правильными чертами лица. Рядом с ней больная базедовой болезнью Крупская казалась еще более невзрачной и некрасивой.

Историки сломали много копий, доказывая и опровергая, были ли любовные отношения между Ильичом и Инессой. Обработав все дневники, письма и воспоминания, можно с уверенностью сказать: да, были. Это был классический любовный треугольник, Ленин разрывался между двумя женщинами: доброй, понимающей, надежной Надеждой Крупской и чувственной и страстной Инессой Арманд. Зная обо всем, Крупская не только не мешала их связи, она даже сумела поддерживать с Инессой дружеские отношения. Ленин, Крупская и Инесса перешли на «ты» – большая редкость для Ленина, который всем говорил «вы».

Крупская так описывала пребывания Инессы в Кракове в 1913 году: «Ужасно рады были мы, все краковцы, ее приезду… Осенью мы все очень сблизились с Инессой. В ней много было какой-то жизнерадостности и горячности. Вся наша жизнь была заполнена партийными заботами и делами, больше походила на студенческую, чем на семейную жизнь, и мы были рады Инессе. Она много рассказывала мне о своих детях, показывала их письма, и каким-то теплом веяло от ее рассказов. Мы с Ильичом и Инессой много ходили гулять. Инесса была хорошая музыкантша, сагитировала сходить всех на концерты Бетховена, сама очень хорошо играла многие вещи Бетховена. Ильич постоянно просил ее играть.»

А вот впечатления Арманд: «Тебя я в то время боялась пуще огня. Хочется увидеть тебя, но лучше, кажется, умереть бы на месте, чем войти к тебе, а когда ты почему-либо заходил в комнату Н. К. (Надежды Константиновны), я сразу терялась и глупела. Всегда удивлялась и завидовала смелости других, которые прямо заходили к тебе, говорили с тобой. Только в Лонжимо и затем следующую осень в связи с переводами и прочим я немного привыкла к тебе. Я так любила не только слушать, но и смотреть на тебя, когда ты говорил. Во-первых, твое лицо так оживляется, и во-вторых, удобно было смотреть, потому что ты в это время этого не замечал».

Инесса с детьми. 1909 г.

Надежда прекрасно понимала, что дело даже не во внешней красоте. Всей душой любя мужа, Крупская сознавала, что сама она – холодная и даже фригидная – никогда не сможет дать Ленину то, что дарит ему пылкая Инесса. Во время их свиданий Надежда Константиновна просто уходила «погулять» и старалась не возвращаться подольше. Есть сведения, что она даже предложила мужу развестись и сама помогала Инессе искать квартиру, где новая семья смогла бы свить уютное гнездышко. Всем казалось, что отношения Инессы и Ильича вот-вот закончатся свадьбой, как вдруг, никому ничего не объясняя, Арманд спешно покинула Краков. Впоследствии она называла много причин этого поспешного отъезда, но правда заключалась в том, что вождь мирового пролетариата сделал свой выбор: он остался с некрасивой, но верной и любящей супругой.

Из письма Арманд Ленину:

«Расстались, расстались мы, дорогой, с тобой! И это так больно. Я знаю, я чувствую, никогда ты сюда не приедешь! Глядя на хорошо знакомые места, я ясно сознавала, как никогда раньше, какое большое место ты еще здесь, в Париже, занимал в моей жизни, что почти вся деятельность здесь, в Париже, была тысячью нитей связана с мыслью о тебе. Я тогда совсем не была влюблена в тебя, но и тогда я тебя очень любила. Я бы и сейчас обошлась без поцелуев, только бы видеть тебя, иногда говорить с тобой было бы радостью – и это никому бы не могло причинить боль. Зачем меня было этого лишать? Ты спрашиваешь, сержусь ли я за то, что ты провел расставание. Нет, я думаю, ты это сделал не ради себя… Крепко тебя целую. Твоя Инесса».

После расставания она возненавидела брак и стала горячей приверженкой свободной любви. «Даже мимолетная связь и страсть поэтичнее, чем поцелуи без любви пошлых и пошленьких супругов», – писала она в 1915 году, писала она, прекрасно зная о том, что редактировать ее статьи будет Владимир Ульянов. А что же он?

Нет, не спешил вождь мирового пролетариата поддаваться на провокации! «Требование “свободы любви” советую вовсе выкинуть, – отвечал он Инессе. – Поцелуи без любви у пошлых супругов грязны. Согласен. Им надо противопоставить… что?.. Казалось бы, поцелуи с любовью? А Вы противопоставляете “мимолетную” (почему мимолетную) “страсть” (почему не любовь?). Выходит, по логике, будто поцелуи без любви (мимолетные) противопоставляются поцелуям без любви супружеским.

Странно. Не лучше ли противопоставить мещански-интеллигентски-крестьянский брак без любви пролетарскому браку с любовью».

Потом они еще встречались и даже жили вместе в Швейцарии. В Россию Ленин, Крупская и Арманд возвратились в одном купе пломбированного вагона знаменитого поезда. Затем расстались: Ленин и Крупская поселились в Петрограде, а Инесса обосновалась в Москве. Сына она оставила родным, а сама снова занялась революционной работой.

Но что-то в ней сломалось. Возможно, революционные реалии слишком не походили на вымечтанный ею образ. Любовь кончилась, а жить чем-то иным она не привыкла. Не привыкла заниматься делами, не привыкла заботиться о детях, не привыкла работать – ведь ее всю жизнь содержал богатый муж.

«Теперь я ко всем равнодушна. А главное – почти со всеми скучаю. Горячее чувство осталось только к детям и к В. И. Во всех других отношениях сердце как будто бы вымерло. Как будто бы, отдав все свои силы, всю свою страсть В. И. и делу работы, в нем истощились все источники любви, сочувствия к людям, которыми оно раньше было так богато.

Я живой труп, и это ужасно».

Инесса впала в депрессию, стала часто болеть. Владимир Ильич, беспокоясь за ее здоровье, отправил Инессу Арманд вместе с ее болевшим туберкулезом сыном подлечиться и отдохнуть на Кавказ. Но под южным солнцем было тревожно. Рядом с санаторием, где отдыхала Инесса, произошел инцидент со стрельбой, и Ленин принял решение ее эвакуировать. По дороге домой Инесса заразилась холерой и 24 сентября 1920 года умерла в Нальчике. Свинцовый гроб с телом Инессы Арманд поездом был доставлен в Москву. Среди возложенных на могилу венков один был из живых белых цветов с надписью на траурной ленте: «Товарищу Инессе от В. И. Ленина».

Секретарь Третьего Интернационала Анжелика Балабанова:

«Не только лицо Ленина, весь его облик выражал такую печаль, что никто не осмеливался даже кивнуть ему. Было ясно, что он хотел побыть наедине со своим горем. Он казался меньше ростом, лицо его было прикрыто кепкой, глаза, казалось, исчезли в болезненно сдерживаемых слезах…»

По воспоминаниям Александры Коллонтай, «Ленина невозможно было узнать, он шел с закрытыми глазами, и казалось – вот-вот упадет». «Он не мог пережить Инессу Арманд. Смерть Инессы ускорила его болезнь, ставшую роковой…»

Владимир Ильич Ленин пережил Инессу Арманд всего на три года. Заботу о детях Инессы Арманд взяла на себя Крупская.

Существует расхожая сплетня, что у Арманд был сын от Владимира Ильича. На эту тему было много сенсационных публикаций: литовские газетчики даже сообщили его имя – Андрей, и заявили, что он похоронен в городе Мариямполе. Смотритель кладбища до сих пор водит туристов на могилку «отпрыска вождя революции». Однако, скорее всего, здесь ошибка и речь идет об Андрее Владимировиче Арманде.

Крупская пережила Арманд на 18 лет, а мужа – на пятнадцать. Она издала несколько книг воспоминаний о нем, которые дали повод острой на язык Фаине Раневской сказать: «Шатров[16] – это Крупская сегодня».

Умерла Крупская вскоре после своего семидесятилетия: ее слабый кишечник не смог переварить бисквитный торт, присланный Сталиным. Никакого яда в нем, скорее всего, не было: торт ели все. Но то, что Крупской не сделали операции, которая могла бы ее спасти, – факт. Промучавшись три дня, она умерла. Сталин лично нес урну с прахом Крупской.

Мемориальная доска:

«В этом доме Владимир Ильич скрывался с Инессой Федоровной Арманд от преследований со стороны Надежды Константиновны Крупской».

* * *

Когда Ленин сидел в тюрьме, из хлеба он сделал чернильницу, из молока – чернила, а из соседа по камере – Надежду Крупскую.

Теория и практика свободной любви

В одном из фильмов о Революции отрицательный персонаж убеждает несчастную забитую фабричную работницу, что теперь семья и брак отменяются. Все женщины будут обобществлены. Что детей у нее отберут, а к ней самой выстроится шеренга из пылающих вожделением кавалеров: «А какая красивая, вроде вас, так щас же – очередь и хвост». Этот диалог не есть вымысел сценаристов. По сути, этот персонаж излагал модную в послереволюционные годы теорию “стакана воды” или, как ее еще называли – «пчелиного улья». Мол, половая потребность является чем-то вроде жажды или голода и удовлетворять ее нужно так же просто, как выпить стакан воды. Ее теоретиками и практиками были Инесса Арманд, Александра Коллонтай и Лариса Рейснер.

Сохранился Декрет Саратовского Губернского Совета Народных Комиссаров «Об отмене частного владения женщинами», изданный в 1919 году то ли анархистами, то ли большевиками. Преамбула его гласила: «Законный брак… являлся продуктом того социального неравенства, которое должно быть с корнем вырвано в Советской Республике. Все лучшие экземпляры прекрасного пола были собственностью буржуев империалистов и такою собственностью не могло не быть нарушено правильное продолжение человеческого рода».

Далее шли параграфы, из которых следовало, что все женщины с 17 и до 30 лет объявляются «народным достоянием». Исключение делалось лишь для многодетных. «Граждане мужчины» имели право «пользоваться женщиной не чаще четырех раз за неделю и не более 3-х часов» при отчислении 2 % своего заработка в фонд народного поколения.

Из-за этого декрета разразился скандал, в городе начались погромы. С тех пор от злосчастного документа старательно открещиваются обе стороны, называя его провокацией, подстроенный неким Михаилом Уваровым – владельцем Саратовской чайной, убитым во время беспорядков в городе.

Впрочем, сексуальная свобода продолжалась недолго: уже в 1924 году Яков Свердлов и Аарон Залкинд издали брошюру совсем иного содержания. Озаглавлена она была цветисто и традиционно: «Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата». Они несли явные черты строго иудейского воспитания, полученного их авторами, и пытались регламентировать не только сексуальные отношения но и еще более интимную сферу – человеческие чувства.

Приведем их все:

1. Не должно быть слишком раннего развития половой жизни в среде пролетариата.

2. Необходимо половое воздержания до брака, а брак лишь в состоянии полной социальной и биологической зрелости (20–25 лет).

3. Половая связь – лишь как конечное завершение глубокой всесторонней симпатии и привязанности к объекту половой любви.

4. Половой акт должен быть конечным звеном в цепи глубоких и сложных переживаний, связывающих в данный момент любящих.

5. Половой акт не должен часто повторяться.

6. Не надо часто менять половой объект. Поменьше полового разнообразия.

7. Любовь должна быть моногамной, моноандрической (одна жена, один муж).

8. При всяком половом акте всегда надо помнить о возможности зарождения ребенка – вообще помнить о потомстве.

9. Половой подбор должен строиться по линии классовой революционно-пролетарской целесообразности. В любовные отношения не должны вноситься элементы флирта, ухаживания, кокетства и прочие методы специально-полового завоевания.

10. Не должно быть ревности.

11. Не должно быть половых извращений.

12. Класс, в целях революционной целесообразности, имеет право вмешаться в половую жизнь своих сочленов: половое должно во всем подчиняться классовому, ничем последнему не мешая, а во всем его поддерживая.

Иными словами, секса в СССР более не стало.

Лариса Рейснер

Паллада революции

«Лариса Рейснер… занимала крупное место в 5-й армии, как и во всей революции. Ослепив многих, эта прекрасная молодая женщина пронеслась горячим метеором на фоне революции. С внешностью олимпийской богини она сочетала тонкий иронический ум и мужество воина. После захвата белыми Казани она, под видом крестьянки, отправилась во вражеский стан на разведку. Но слишком необычна была ее внешность. Ее арестовали. Японский офицер-разведчик допрашивал ее. В перерыве она проскользнула через плохо охранявшуюся дверь и скрылась. С того времени она работала в разведке. Позже она плавала на военных кораблях и принимала участие в сражениях. Она посвятила гражданской войне очерки, которые останутся в литературе. С такой же яркостью она писала об уральской промышленности и о восстании рабочих в Руре. Она все хотела видеть и знать, во всем участвовать. В несколько коротких лет она выросла в первоклассную писательницу. Пройдя невредимой через огонь и воду, эта Паллада революции внезапно сгорела от тифа в спокойной обстановке Москвы, не достигнув тридцати лет», – так писал Троцкий об этой женщине, бывшей одно время его любовницей. Впрочем, кроме него, у нее в любовниках бывали Николай Гумилев, революционный матрос Федор Раскольников, журналист Карл Радек…

Родилась Лариса в Польше, в городе Люблин в 1895 году в семье профессора права. По матери она происходила из старинного рода Хитрово и приходилась родственницей М. И. Кутузову. Когда девочке было 10 лет, ее семья переехала в Петербург. Несмотря на сочувствие левым идеям, жили Рейснеры богато и ни в чем детям не отказывали.

Гимназию Лариса окончила с золотой медалью и поступила в Психоневрологический институт, увлеклась поэзией и писала стихи в декадентском духе.

В 1916 году она познакомилась с поэтом Николаем Гумилевым и стала его любовницей. Он звал ее – Лейри, она его в глаза Гафизом, за глаза – «уродом и мерзавцем». После того как поэт расстался с Ахматовой, он предложил Рейснер выйти за него замуж – но получил отказ. Любовники расстались. Через пять лет Гумилев был расстрелян – Лариса находилась в Афганистане и узнала о его аресте, когда уже все было кончено. Впрочем, кто знает – вспомнила бы она о былой любви, об «уроде и мерзавце»? Ведь недостатка в поклонниках Рейснер не испытывала никогда.

«Она была красива тяжелой и эффектной германской красотой», – признавала жена поэта Надежда Мандельштам.

Вадим Леонидович Андреев восхищался: «Когда она проходила по улицам, казалось, что она несет свою красоту, как факел… Не было ни одного мужчины, который прошел бы мимо, не заметив ее, и каждый третий – статистика, точно мной установленная, – врывался в землю столбом и смотрел вслед, пока мы не исчезали в толпе.»

«Стройная, высокая, в скромном сером костюме английского покроя, в светлой блузке с галстуком, повязанным по-мужски, – описывал ее поэт Всеволод Рождественский. – Плотные темноволосые косы тугим венчиком лежали вокруг ее головы. В правильных, словно точеных, чертах ее лица было что-то нерусское и надменно-холодноватое, а в глазах острое и чуть насмешливое». Именно она стала прототипом главной героини его «Оптимистической трагедии».

Однако, при столь блистательной внешности, душевной красотой Лариса похвастать не могла. Моральными правилами она не была отягощена. Надежда Мандельштам рассказывала, что однажды Лариса устроила у себя вечеринку исключительно дабы облегчить чекистам арест тех, кого она пригласила в гости. Некоторое время она жила в Зимнем. Сплетничали, что она принимала любовников в постели последней императрицы и обчистила дворцовый гардероб. В отличие от Льва Давидовича Рейснер не испытывала благоговения перед историей: «Там, где жили цари последние пятьдесят лет, очень тяжело и неприятно оставаться. Какие-то безвкусные акварели, Бог знает кем и как написанные, мебель модного стиля “модерн”… Какие буфеты, письменные столы, гардеробы! Боже мой! Вкус биржевого маклера “из пяти приличных комнат” с мягкой мебелью и альбомом родительских карточек.

Очень хочется собрать весь этот пошлый человеческий хлам, засунуть его в царственный камин и пожечь все вместе во славу красоты и искусства добрым старым флорентийским канделябром».

Какое счастье, что ей не удалось этого сделать!

Всеволод Рождественский вспоминал, что Лариса Рейснер занимала квартиру бывшего морского министра Григоровича. Придя к ней, поэт был поражен обилием предметов и утвари – ковров, картин, экзотических тканей, бронзовых будд, майоликовых блюд, английских книг, флакончиков с французскими духами. И сама хозяйка была облачена в халат, прошитый тяжелыми золотыми нитками. «Мы строим новое государство. Мы нужны людям, – откровенно декларировала она. – Наша деятельность созидательная, а потому было бы лицемерием отказывать себе в том, что всегда достается людям, стоящим у власти».

В Москве был голод, но Лариса, как и большинство наркомов, далеко не бедствовала. У нее в доме всегда были роскошный стол и изысканная сервировка. В конце концов, это ее и сгубило: поданные к ужину эклеры содержали возбудитель брюшного тифа. В три дня ее не стало.

Помимо Гумилева, среди самых известных ее любовников был

Лев Давидович Троцкий – в 1917 году он считался равновеликой с Лениным фигурой в революционном движении. Его настоящее имя – Лейба Бронштейн, а Троцкий – это фамилия тюремного надзирателя – первая, что пришла ему на ум, когда он вписывал имя в фальшивый паспорт.

Именно Лев Троцкий был автором термина «народные комиссары». Он вообще хорошо умел придумывать броские заголовки и названия. Недаром Бернард Шоу назвал его «королем памфлетистов». Тогда был популярен лозунг: «А ты что обещал Троцкому?» Радек писал в «Правде»: «Если т. Ленина можно назвать разумом революции, господствующим через трансмиссию воли, то т. Троцкого можно охарактеризовать, как стальную волю, обузданную разумом. Как голос колокола, призывающего к работе, звучала речь Троцкого». Во время гражданской войны вместе с Ларисой он ездил на паровозе вдоль линии фронта и даже попадал под обстрелы. «Он доиграется до того, что попадет в плен!» – неосторожно заметил один из его подчиненных и тут же был переведен на более низкую должность. С 1923 г. Троцкий стал лидером левого крыла оппозиции. В 1927–м снят со всех постов, отправлен в ссылку. В 1929-м выслан за пределы СССР. За границей он создал Четвертый Интернационал, написал несколько работ по истории революционного движения в России, переезжал из страны в страну, но в конце концов был убит агентом НКВД Рамоном Меркадером в Мексике.

Из автобиографии Троцкого: «В издающемся в Берлине “Архиве русской революции” автор-белогвардеец рассказывает следующий красочный эпизод: «Заехавший к нам повидаться казак, кем-то умышленно уязвленный тем, что ныне служит и идет на бой под командой жида – Троцкого, горячо и убежденно возразил: “Ничего подобного!.. Троцкий не жид. Троцкий боевой!.. Наш… Русский… А вот Ленин – тот коммунист… ж ид, а Троцкий наш… боевой… Русский… Наш!”»

Другим любовником Рейснер был Федор Федорович Раскольников (настоящая фамилия Ильин) – заместитель наркома по морским делам, эсер. Командовал Волжско-Каспийской военной флотилией, затем Балтийским флотом. С 1921 по 1938 год был полномочным представителем в Афганистане, в Эстонии, Дании, Болгарии. В 1938 был отозван, но в Россию не вернулся, а переехал во Францию, направив Сталину письмо с обвинением в массовых репрессиях. Заочно объявлен «врагом народа» и вскоре погиб, выпав из окна госпиталя в Марселе.

Настоящая фамилия Карла Бернгардовича Радека была Собельсон, а псевдоним он взял в честь популярного персонажа австрийских юморесок.

Родился в 1885 году в семье учителя во Львове, окончил краковский университет. В 1903 – вступил в РСДРП, был знаком с Розой Люксембург, но потом поссорился с ней. Был профессиональным журналистом, за нелегальную деятельность несколько раз арестовывался. В 1917 году в Петрограде стал заведующим отделом внешних сношений ВЦИК. Сотрудничал в центральных советских газетах – «Правде», «Известиях».

Считался троцкистом, в 1927 был исключен из ВКП(б) и приговорен к 4 годам ссылки. В 1930 заявил об «идейном и организационном разрыве с троцкизмом» и был восстановлен в партии. Через шесть лет – исключен вновь и арестован, на следствии дал согласие выступить с разоблачениями и показаниями против кого угодно. Был приговорен к 10 годам тюрьмы. В последнем слове заявил: «Я борюсь не за свою честь, я ее потерял, я борюсь за признание правдой тех показаний, которые я дал». После суда был отправлен в Верхнеуральский политизолятор, где его вскоре убили.

Александра Коллонтай

Посол Советского Союза

Александра Михайловна Коллонтай происходила из старинного дворянского рода и была дочерью генерала Домонтовича. Она приходилась сводной сестрой певице Мравиной и троюродной сестрой поэту Игорю Северянину.

Она была очень красива и пользовалась огромным успехом у мужчин. Александра была еще совсем молода, а из-за нее уже двое поклонников покончили с собой – что совсем не огорчило эгоистичную красавицу, напротив, дало повод считать себя человеком особого, высшего сорта. Такие как она не должны подчиняться общим правилам – этот вывод Шурочка Домонтович сделала очень рано. Именно поэтому она отказалась от предложенной родителями партии, которой позавидовали бы многие – брака с императорским адъютантом. В пику всем Шура вышла замуж за бедного офицера Владимира Коллонтай. По любви? Кто знает: не прошло четырех лет, как она бросила и мужа, и ребенка, чтобы посвятить себя революционному движению. В то время по убеждениям она была близка к меньшевизму и искренне восхищалась Плехановым.

Александра Коллонтай.

В 1905 Александра познакомилась с Лениным и стала часто выполнять его поручения. Сплетничали, что она даже пыталась завоевать его как женщина, но потерпела неудачу.

После революции 1917 года Коллонтай вошла в состав нового, уже советского правительства в качестве наркома государственного призрения. Она начала с того, что арестовала всех старых сотрудников этого министерства, которые не пускали ее на рабочее место. Затем она позаботилась об инвалидах войны, прибегнув к помощи революционных матросов, со многими из которых, по слухам, состояла в интимной связи. Чтобы найти помещения для Дома инвалидов, Коллонтай приказала взять штурмом Александро-Невскую лавру. Ее встретили звоном колоколов, прихожане пытались не пустить матросов – но тщетно. Лавру захватили. На следующий день во всех церквах Александру Коллонтай предали анафеме. Узнав об этом, она расхохоталась и предложила отметить это дружеской попойкой. А вот ее друг детства, Михаил Буковский, при таком известии пустил себе пулю в висок.

Именно Коллонтай внесла проект декрета о гражданском браке, заменявшем брак церковный. Этот декрет устанавливал равенство супругов и равенство внебрачных детей с детьми, рожденными в браке. «Ребенок принадлежит обществу, в котором родился, а не своим родителям», – заявляла она.

Второй ее проект – декрет о разводе, согласно которому брак можно было расторгнуть по первому же – даже немотивированному – заявлению любого супруга. Ох, страшно далека от народа была Александра Михайловна: воспользовавшись новыми возможностями, некоторые крестьяне стали жениться на время полевых работ, чтобы иметь бесплатную рабочую силу, а поздней осенью – разводились, чтобы сэкономить на пропитании супруги.

Один из первых гражданских браков заключила сама Коллонтай – с матросом Павлом Ефимовичем Дыбенко, который был ее моложе на 17 лет. По крайней мере, так сообщали газеты – хотя на самом деле их сожительство не было оформлено никак.

Они любили друг друга страстно – несколько лет. При этом изменяли друг другу направо и налево. В Кремле даже шутили, что наибольшим наказанием для этой четы стало бы обязательство в течение года соблюдать супружескую верность.

И действительно, в любви Коллонтай отличалась крайней свободой. Рассказывали, что как-то, когда расходились после очередного собрания, кто-то из партийных товарищей спросил ее:

– А куда вас проводить, Александра Михайловна?

Коллонтай, игриво на него взглянув, просто ответила:

– Как куда? К себе.

Свои взгляды она выражала в статьях и повестях. В книге «Любовь пчел трудовых» она объявила любовь, семью, супружескую верность – устаревшими буржуазными предрассудками. Человеческое общество уподоблялось огромному пчелиному улью, в котором размножение происходит стихийно, неуправляемо, по случайному хотению.

Об этом же говорилось и в повестях «Большая любовь», «Василиса Малыгина» и «Любовь трех поколений».

В статье «Отношения между полами и классовая мораль» она писала: «Для рабочего класса большая „текучесть», меньшая закрепленность общения полов вполне совпадает и даже непосредственно вытекает из основных задач данного класса».

Именно Коллонтай считали основным автором теории «стакана воды». Ленин (хоть и вождь мирового пролетариата, но очень скромный в личной жизни человек) был шокирован: «Вы, конечно, знаете знаменитую теорию Коллонтай о том, что будто бы в коммунистическом обществе удовлетворить половые стремления и любовную потребность так же просто и незначительно, как выпить стакан воды… Наша молодежь от той теории «стакана воды» взбесилась».

Борис Ефимов вспоминал, что о ней распевали вот такие куплеты:

Постановила Шура Коллонтай:

Пусть рожают также и мужчины.

Хочешь, не хочешь – лопни, а рожай!

Или уважительные предъяви причины!

В конце концов, супруги Дыбенко – Коллонтай расстались. Инициатором развода стала Александра. Расстроенный Павел Ефимович попробовал застрелиться, но – неудачно: по легенде, пуля попала в Орден Красного Знамени – и отклонилась от цели. Постепенно революционный матрос оправился от ранения и сердечной травмы и… женился на другой. С ней он прожил несколько лет, но в 1938 году был арестован, подвергнут пыткам и расстрелян.

Деятельность Коллонтай закончилась тем, что за феминистские теории ее творчество подвергли критике как буржуазное и порнографическое. В моду вошли скромность и аскетизм, Яков Свердлов и Арон Залкинд издали «Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата», а Коллонтай отправили в почетную ссылку – послом в Норвегию. Но и там она не угомонилась. Так, например, в честь очередного юбилея Советской власти она устроила грандиозный прием. Шампанское лилось рекой. Икру ели ложками прямо из бочонков. А завершил вечер танец обнаженной девушки с виноградными гроздьями в руках.

«Прием прошел с большим успехом и еще выше поднял авторитет Советского Союза. Посольство царской России никогда не устраивало ничего подобного» – написала Коллонтай в отчете. Но у Сталина ее роскошества не вызвали одобрения. Напротив: ее обвинили в непомерных тратах, в том, что она за полгода одних только платьев купила себе 50 штук. Ну а ее роман с французом Марселем Боди вообще привел к тому, что ее отозвали из Норвегии и отправили послом в Мексику. Тамошний жаркий климат ей не подходил, и Коллонтай запросилась обратно в Норвегию. Просьбу ее уважили. Она проработала там до 73 лет, когда ее отправили на пенсию. Доживала она свои дни в Ленинграде очень одиноко: ведь Сталинские репрессии унесли жизни всех ее друзей и знакомых.

Иосиф Сталин

Повар, готовивший острые блюда

По словам Льва Троцкого, именно так охарактеризовал Сталина В. И. Ленин. Лев Давидович вообще увлекался сбором всевозможных колкостей, отпущенных тем или иным деятелем в адрес тов. Джугашвили. Вот некоторые из них: «Сталин – это наиболее выдающаяся посредственность нашей партии», «Сталин груб, нелоялен и склонен злоупотреблять властью, которую ему доставляет партийный аппарат», – будто бы говорил Ленин, Бухарин вторил: «Первое качество Сталина – леность, второе качество – непримиримая зависть к тем, которые знают или умеют больше, чем он».

Хитрый, грубый, морально неразборчивый, с узким политическим кругозором… Однако и в окружении этого нехорошего человека находились женщины, которые его любили и которых любил он.

Первой женой Иосифа Джугашвили стала Екатерина (Кето) Сванидзе, сестра друга-подпольщика Алеши Сванидзе (впоследствии репрессированного). Ей было 16, ему – 24. Судя по фотографиям, девушка была необыкновенно хороша собой, но совершенно необразованна и воспитана крайне патриархально. Единственная вещь, на которой она настояла: они венчались. Во всем остальном Кето никогда не противоречила мужу. Рассказывают, что она была столь стеснительна, что при появлении его друзей пряталась под стол.

Умерла она очень рано, от тифа, успев родить сына – Якова, который до 1921 года жил у родственников в Грузии. Отношения юноши с отцом складывались очень тяжело, в восемнадцать лет он даже пытался покончить с собой, выстрелив себе в голову – но выжил. Женат он был трижды и оставил сына и дочь. В 1941 году ушел на фронт, через месяц попал в плен и в 1943 году погиб в концлагере.

Через год после смерти Кето Джугашвили был сослан. Историки потратили массу сил и времени, чтобы установить имена женщин, с которыми у Сталина были мимолетные связи.

В 1911 году в Сольвычегодске он соблазнил Матрену Кузакову, дочь дьякона. Эта женщина будто бы родила ему сына, который затем работал в отделе пропаганды ЦК и вместе с матерью жил в Москве. Однажды Константин Кузаков был обвинен Берией в причастности к «атомному шпионажу», но одна лишь реплика Сталина отменила все репрессии.

В ссылке в Туруханском крае его обвиняли в растлении 14-летней крестьянки Лиды Перепрыгиной. Родившийся у нее младенец был записан как Александр Джугашвили. Коба якобы дал слово жениться, но слова своего не сдержал. Александра усыновил и дал свою фамилию крестьянин Яков Давыдов. Выйдя за него, Лида произвела на свет еще восьмерых детей. Несколько раз она писала Сталину – но он не ответил на письма.

Александр Давыдов окончил техникум связи в Красноярске и завершил свои дни прорабом.

К этому же времени относится и его сожительство или брак с некой Анной Рубинштейн, от которой у него была дочь Регина. Впоследствии обе эти женщины были вполне обеспечены и жили на Васильевском острове в престижном доме, но никогда не участвовали ни политике, ни в интригах.

Второй официальной женой Сталина была Надежда Аллилуева.

Их брак был заключен в 1919 году, и прожили они вместе 12 лет. Счастливыми их отношения не были. Близкая подруга Ирина Гогуа рассказывала: «Надя в присутствии Иосифа напоминала факира, который в цирке выступает босиком на битом стекле с улыбкой для публики и со страшным напряжением в глазах. Она никогда не знала, что будет дальше, какой взрыв. Хам он был совершенно законченный».

В 1932 году Надежда покончила с собой. Существует сплетня, что в свое время мать Надежды бакинка Ольга была любовницей Сталина и что Надежду доконал намек мужа на кровосмесительство.

Надежда родила Сталину сына Василия и дочь Светлану. Светлану Иосиф Виссарионович любил очень, а вот к сыну Васе относился плохо. Рассказывали, что он специально дразнил жену, наливая за столом вино годовалому мальчику. Вырос Василий алкоголиком. Несмотря на это, до 1953 года карьера его была успешна, войну он закончил командиром истребительной авиации. После смерти Сталина Хрущев дал указание об аресте Василия. Его приговорили к 8 годам лишения свободы «за незаконное расходование, хищение и присвоение государственного имущества», а также «враждебные высказывания». Умер он в 1962 году в Казани – от «отравления алкоголем».

Дочь Сталина – Светлана, сменив несколько мужей, эмигрировала из СССР.

«Ведь не скажешь «нет»

Именно так с печальным вздохом ответила одна из советских кинозвезд на докучливые расспросы журналистки о ее романе с «вождем». «Хозяину», отцу народов, крестьянки в качестве любовниц не подходили. Для этого имелись примы Большого театра. Сталину приписывали любовную связь с Мариной Семеновой и Ольгой Лепешинской, Валерией Барсовой, Наталией Шпиллер. Однако чаще всего упоминалась Вера Давыдова.

Вера Александровна Давыдова – певица (меццо-сопрано) и педагог. Народная артистка России и Грузии, трижды лауреат Сталинской премии.

Родилась в Нижнем Новгороде в семье землемера и учительницы; ей было два года, когда мать, устав от пьянства и измен мужа, уехала на Дальний Восток. Там девочка получила первое музыкальное образование – в кружке певца Ахматова. Ее талант заметили, и в 1924 году она отправилась в Петроград и поступила в Ленинградскую консерваторию.

Карьера была стремительной: в 1929 году ее пригласили в Мариинский театр, а затем – в Большой. Вера Александровна перепела практически весь меццо-сопрановый репертуар: Амнерис, Любава («Садко»), Любовь («Мазепа»), Любаша («Царская невеста»), Марфа, Марина Мнишек («Борис Годунов», Кармен, Аксинья («Тихий Дон» Дзержинского, первая исполнительница) и другие. Она гастролировала и за рубежом, особенный успех имела в Осло, в Норвегии, где послом была Александра Коллонтай. Сталин не пропускал ни одного ее спектакля и даже как-то заметил певице, что, слушая оперу «Кармен», ревнует ее к Хозе.

Вера Давыдова.

На основе ее воспоминаний Леонард Гендлин создал книгу «Исповедь любовницы Сталина», где подробно описал ее роман с вождем, длившийся 19 лет. Все началось с того, что однажды Вера Александровна нашла после спектакля у себя в кармане шубы записку: «Около Манежа Вас будет ожидать машина. Шофер доставит Вас на место. Записку сохраните».

Давыдова была замужем, мужа любила и отлично понимала, что произойдет. Она боялась, понимала, что не может отказаться, и в то же время сознавала открывающиеся перед ней возможности. Певицу отвезли на дачу Сталина, где уже все было готово к ее приезду.

«После крепкого горячего кофе, вкуснейшего грога стало совсем хорошо. Боязнь и растерянность улетучились». С удивлением певица обнаружила, что «отец народов» ростом ниже ее. Он проводил ее в комнату, где стояла большая низкая кушетка, и попросил разрешения снять френч. «На плечи он накинул восточный халат, сел рядом, спросил: «Можно потушить свет? В темноте легче разговаривать». Не дождавшись ответа, он погасил свет. И. В. меня обнял, умело расстегнул кофточку. Сердце мое затрепетало. «Товарищ Сталин! Иосиф Виссарионович, родненький, не надо, я боюсь! Пустите меня домой!..» На мой жалкий лепет он не обратил никакого внимания, только в темноте загорелись ярким пламенем его звериные глаза. Я еще раз попыталась вырваться… но все было напрасно».

Родные певицы объявили книгу фальшивкой.

После смерти Сталина, в 1956 году Давыдова ушла со сцены, поселилась в Тбилиси и занялась педагогикой.

Марина Тимофеевна Семенова родилась в 1908 году в Петербурге, в простой семье. Отец умер рано, отчим был простым рабочим на одном и петроградских заводов. Мать была вынуждена воспитывать шестерых детей. Ей помогала подруга Екатерина Георгиевна Карина, которая вела танцевальный кружок. Она обучила Марину азам танца, а после, по ее совету, Марина взялась поступать в хореографическое училище. Девочка была грациозной, но слишком худой и бледной, поэтому знаменитая Ваганова ее отвергла, а вот В. А. Семенов, один из ведущих танцовщиков, – поддержал однофамилицу. Благодаря его вмешательству Марину все же приняли в училище, а вскоре определили в интернат при нем (позже этот человек стал ее мужем, хоть и был ее в два раза старше). И через несколько лет она все же попала в класс Агриппины Вагановой.

Мария Семенова.

«У меня на уроке появилась блондиночка, очень миниатюрная с маленьким личиком, ничем не выдающаяся своим наружным видом. Даже можно сказать, скорее, невзрачная. Я продолжала задавать различные движения и все время наблюдая, что за экземпляр добавили в мой класс».

Вскоре Марина Семенова стала первой ученицей. С тринадцати лет она уже выступала на сцене. Это балеты «Тщетная предосторожность», «Волшебная флейта», «Дон Кихот»…

В Мариинском театре она миновала ступень кордебалета, так как уровень ее танцевальной техники был очень высок. Там она танцевала 4 года, это были партии Одетты-Одиллии, Авроры, Раймонды, Аспиччии, Флорины. Затем ее «забрали в Москву».

«При близком рассмотрении она являла собой довольно пышнотелую, с маленькой, складно посаженной головкой, сильным торсом женщину времен крепостного театра Параши Жемчуговой», – такой запомнила Марину Семенову Майя Плисецкая.

«Приезжая из Москвы, Семенова забегала на урок Вагановой к нам в класс, – вспоминала балерина Вера Красовская. – Сверкая бриллиантовыми серьгами, она небрежно бросала роскошное меховое боа на полку и делала урок, приводивший Ваганову то в восторг, то в отчаяние».

Кем были подарены роскошные бриллианты, ни у кого не вызывало сомнений.

Ольга Владимировна Лепешинская была дочерью инженера-путейца и детские годы провела в Харбине. С началом Первой мировой войны ее семья вернулась в европейскую Россию. В балетную студию удалось поступить не сразу, некоторое время девочка занималась индивидуально с Ольгой Некрасовой. Вскоре в студии освободилось место – и Лепешинскую взяли.

В 1933 году она пришла в филиал Большого театра. Танцевала она главную партию в балете «Тщетная предосторожность», на премьере балета «Три толстяка» произвела сенсацию.

Одновременно Ольга активно занималась комсомольской работой и была пламенной советской патриоткой. В 1939 году ее избрали депутатом Московского совета. А 1941 – 1945-е годы она провела, давая концерты на фронте. Возвращалась только когда все пуанты превращались в розовые атласные тряпочки. Но иногда и это не останавливало – танцевала в обычных туфлях. «Я – абсолютно продукт советской власти, – говорила о себе балерина. – Обо мне писали, что Лепешинская танцевала во всех кремлевских концертах. И действительно, Сталин ко мне хорошо относился. Стол артистов стоял ближе всего к тому коридору, через который проходил на концерт Сталин. Он всегда шел один, а за ним шло все политбюро. Очень удобную строили сцену – танцевалось там очень легко – в конце Георгиевского зала. Параллельно сцене стоял стол, за которым сидело политбюро, а в центре всегда сидел Сталин. А все остальные столы стояли перпендикулярно «главному» – до самого конца Георгиевского зала. С великолепной едой! Это имело огромное значение в те довольно голодные годы».

Сталина она знала достаточно близко и, по собственному ее признанию, была в него влюблена. Он даже давал ей советы – как лучше танцевать: «Я танцевала не в пачке, потому что как-то Сталин сказал: «Зачем пачка? Пачка – это что-то официальное. Лучше платьице». И я танцевала в хитоне. И даже есть снимки, где я в хитоне танцую в «Дон Кихоте». Это, казалось бы, святотатство. Но раз Сталин сказал – я танцевала в хитоне».

«Я расскажу вам, как получила первую свою Сталинскую премию: когда Сталин прочитал имена кандидатов на премию – Файер, Уланова и третий человек, – он зачеркнул одну из фамилий, не будем говорить какую, и синим карандашом написал мою. Так я оказалась среди первых лауреатов Сталинской премии».

Ольга Владимировна пережила двоих своих мужей и умерла совсем недавно, последние годы жизни она активно занималась благотворительностью.

Также молва записывала в любовницы к вождю Валерию Владимировну Барсову – замечательную певицу, колоратурное сопрано. Родилась она в Астрахани, настоящая ее фамилия была Владимирова. К поступлению в Московскую консерваторию ее подготовила сестра, камерная певица и педагог Мария Владимирова.

Впервые Валерия вышла на оперную сцену в 1917 году в частном театре Зимина. Прославилась не только исполнением оперных партий, но и романсов. Сохранились записи, на которых Барсова поет знаменитую «Сулико» – любимую Сталиным. Лауреат Сталинской премии…

Подобные слухи ходили и о певице Большого театра Наталии Дмитриевне Шпиллер – народной артистке и трижды лауреате Сталинской премии.

Любви все возрасты покорны…

Оперные дивы, прима-балерины. А последней любовью Иосифа Джугашвили стала простая официантка, выпускница медучилища Валентина Истомина.

Начался их роман с того, что Валю послали отнести чай больному Сталину. Он был сильно простужен, но от таблеток отказывался. Валя то ли уговорила его принять лекарство, то ли заварила ему собранные в лугах лечебные травки, но простуда прошла.

С тех пор он принимал таблетки только из ее рук. Охранники замечали, что она часто выходила из спальни шестидесятивосьмилетнего вождя в четыре, а то и в пять часов утра и шла к себе, в дом для прислуги. «Хозяин ее обожал, – вспоминал офицер Георгий Пушкарев. – Он любил, чтобы вечером только она подавала ему чай, а иногда просил: “Позови Валентину, пусть расстелет постель”. Ему нравилось, когда это делала именно она». «Надо сказать, что в Валентину была поголовно влюблена вся охрана, – продолжал Пушкарев. – Она была очень хороша собой – красивое лицо, большие глаза, огромные ресницы, плотная фигура с хорошими формами. Каждый из нас считал своим долгом в какой-то мелочи помочь ей или просто лишний раз попасться на глаза».

Сталин страдал бессонницей и часто засиживался за работой до трех часов утра. Не спала и Валентина. Только ей дозволялось беспрепятственно заходить в «главную спальню» страны.

Светлана Аллилуева вспоминала:

«Летом 1946 года он уехал на юг – впервые после 1937 года. Поехал он на машине. Огромная процессия потянулась по плохим тогда еще дорогам – после этого и начали строить автомагистраль на Симферополь. Останавливались в городах, ночевали у секретарей обкомов, райкомов. Отцу хотелось посмотреть своими глазами, как живут люди, – а кругом была послевоенная разруха. Валентина Васильевна, всегда сопровождавшая отца во всех поездках, рассказывала мне позже, как он нервничал, видя, что люди живут еще в землянках, что кругом одни развалины… Рассказывала она и о том, как приехали к нему на юг тогда некоторые, высокопоставленные теперь, товарищи с докладом, как обстоит с сельским хозяйством на Украине. Навезли эти товарищи арбузов и дынь не в обхват, овощей и фруктов, и золотых снопов пшеницы – вот какая богатая у нас Украина! А шофер одного из этих товарищей рассказывал «обслуге», что на Украине голод, в деревнях нет ничего, и крестьянки пашут на коровах. «Как им не стыдно, – кричит Валечка и плачет, – как им не стыдно было его обманывать! А теперь все, все на него же и валят!»

По общему мнению, Валентина была милой, опрятной, стройной, обаятельной, тактичной и аккуратной. «Из-за секретности положения мало кто из военнослужащих знал, какую на самом деле должность занимала пригожуня, – вспоминал офицер охраны Сергей Красиков. – Дежурные постов нередко пытались заигрывать с красавицей, задерживая ее на постах разговорами, с желанием выудить номерок телефона для знакомства более обстоятельного. Люди эти были разными, корректными и развязными. Отбиваться от перезрелых ухажеров приходилось нелегко. Однако Валентина Васильевна с честью выходила из положения, охлаждая потоки изъявлений влюбленных точно найденным тихим и твердым словом. Никто из предполагаемых ухажеров взысканий не получал, как не получал и ожидаемых свиданий».

Кончилось все нехорошо: один из отвергнутых ухажеров вышел из себя и взял женщину силой. Это был генерал МГБ Власик. Узнав о случившемся, Сталин вышел из себя, избил Валю и велел ее арестовать. Арестован был и Власик – ему дали 10 лет лагерей. Отсидел он пять.

Валю же, продержав несколько дней в одиночке, отправили на Колыму, в Магадан.

После этого у Сталина случился удар. Придя в себя, он дал приказ: вернуть Валентину.

За Истоминой немедленно выслали самолет – она только-только успела доехать до места ссылки. Рассказывают, что, увидев свою Валю, «отец народов» не мог сдержать слез, разрыдалась и она.

Больше они не расставались – до самой смерти вождя, последовавшей менее чем через год. В первых числах марта 1953 года произошел второй удар, 5 марта в 21 час 50 минут сердце Сталина перестало биться. Вскрытие показало обширнейший инсульт головного мозга.

«Валечка… грохнулась на колени возле дивана, упала головой на грудь покойнику и заплакала в голос, как в деревне. Долго она не могла остановиться, и никто не мешал ей», – вспоминала Светлана Аллилуева.

Валентина Истомина сама обмыла тело вождя и приготовила его к погребению. Никто из пришедших к власти новых людей не посмел ее тронуть, Истоминой была выделена персональная пенсия, и остаток жизни она прожила, воспитывая сына погибшего на войне брата. Контактов с журналистами избегала и ничего никому не рассказывала.

Любимым историческим персонажем Сталина был Иван Грозный – то есть тот русский царь, с которого начинается эта книга. Возможно, Сталин даже сам себя в какой-то степени отождествлял с этим героем и поэтому внимательно следил за ходом экранизации русской истории – съемками фильма «Иван Грозный» Сергея Эйзенштейна. Первая часть привела «вождя народов» в восторг, вторая вызвала резкую критику и была отправлена «на полку», съемки третьей – запрещены. Режиссера обвинили в том, что в фильме слишком много внимания уделяется религиозным обрядам, а это «дает налет мистики», что опричники в черных клобуках выглядят словно ку-клукс-клановцы, а в сцене пляски похожи на каннибалов и напоминают каких-то финикийцев и каких-то вавилонцев. Ну а что касается самого Ивана, то по мнению Генералиссимуса, он выглядел нерешительным, нервным и слишком часто задирал голову, демонстрируя острую длинную бороду. Эйзенштейн в ответ пообещал бороду царю укоротить.

Сталин писал о фильме «Иван Грозный» в частности и об истории вообще: «Иван Грозный был очень жестоким. Показывать, что он был жестоким, можно, но нужно показать, почему необходимо быть жестоким.

Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств. Если он эти пять боярских семейств уничтожил бы, то вообще не было бы Смутного времени. А Иван Грозный кого-нибудь казнил и потом долго каялся и молился. Бог ему в этом деле мешал… Нужно было быть еще решительнее».

«Иван Грозный был более национальным царем, более предусмотрительным, он не впускал иностранное влияние в Россию, а вот Петр – открыл ворота в Европу и напустил слишком много иностранцев».

«Мудрость Ивана Грозного состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения иностранного влияния. В показе Ивана Грозного в таком направлении были допущены отклонения и неправильности. Петр I – тоже великий государь, но он слишком либерально относился к иностранцам, слишком раскрыл ворота и допустил иностранное влияние в страну, допустив онемечивание России. Еще больше допустила его Екатерина. И дальше. Разве двор Александра I был русским двором? Разве двор Николая I был русским двором? Нет. Это были немецкие дворы».

Вместо заключения

Антиквары установили срок в сто лет для книг и мелких предметов, для мебели – пятьдесят лет. Пережившие этот период предметы считаются старинными: они уже прошли проверку временем.

А каков же срок для слухов и сплетен?

Очень трудно определить грань, где кончается история и начинается современность. За ней анекдоты теряют свое изящество, ну а досужие россказни могут послужить поводом для судебного иска. То, что касательно века восемнадцатого, будет считаться художественным вымыслом, применительно к двадцатому может быть сочтено клеветой.

К тому же сейчас еще живы люди, которые с удовольствием расскажут анекдоты и о Никите Сергеевиче Хрущеве, и о «неустанном борце за мир» Леониде Ильиче Брежневе, просмакуют перипетии их личной жизни, вспомнят элегантные костюмы Екатерины Третьей – Фурцевой и страстную любовь к опере Галины Брежневой. Живой рассказ будет куда интереснее наукообразного исторического повествования. Поэтому очень важно вовремя поставить точку. Пусть в этой книге точкой станет 1953 год.

Примечания

1

То же самое, что и восклицание «айда!».

2

Ныне это место в черте Москвы, там действует станция метро Преображенская.

3

Кокуй – это ныне исчезнувший ручей, впадавший в Яузу.

4

Село Степановское Раменского района под Москвой. Эта церковь сохранилась, хотя здание сильно обветшало.

5

Ханты-Мансийский АО.

6

Современный Зимний выстроен при Елизавете Петровне, а вот Летний «дворец», а вернее дом Петра – сохранился в Летнем саду.

7

Эту фамилию можно писать обоими способами.

8

Элоквенция – красноречие (лат. eloquentia).

9

Свердловская область.

10

Придурковат.

11

Герой русско-турецкой войны, участник штурма Очакова.

12

Примерно 160 см.

13

Т. е. хирург.

14

Невестка, свояченица.

15

Монумента, то есть Медного Всадника.

16

Шатров – автор многочисленных пьес о Ленине.

Content

Матвей Гречко
Русская история в легендах и мифах

От автора

Иван Грозный Человек, который преступил границы

Петр I Человек играющий

Марта Скавронская Крестьянка во главе государства

Петр II Мальчик в поисках невесты

Анна Иоанновна Оболганная императрица

Анна Лопольдовна Блондинка на троне

Елисавет Дщерь Петрова

Екатерина II Реальность и идеал

Павел Он не любил маму

Александр I Царственный отшельник

Великий князь Константин Павлович Дракон и принцесса

Николай I Личная жизнь «жандарма Европы»

Александр II Второй шанс Екатерины Долгорукой

Великий князь Павел Александрович Принц и интриганка

Матильда Кшесинская «Дорогая пани» и ее великие князья

Ленин и Крупская Старик и Селедка – пламенные революционеры

Инесса Арманд Свобода любви

Лариса Рейснер Паллада революции

Александра Коллонтай Посол Советского Союза

Иосиф Сталин Повар, готовивший острые блюда

Вместо заключения

Примечания